Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© С.В. Степашин, 2022.

© Фонд «Президентский Центр Б.Н. Ельцина», 2022.

© Издательство «Синдбад», 2022.

Фотографии предоставлены Фондом «Президентский Центр Б. Н. Ельцина» и С. Степашиным

Меня много раз спрашивали, почему я не пишу мемуары. Не писал, потому что события были слишком свежи в памяти, а я, признаюсь, человек довольно эмоциональный. Нужно было выдохнуть, спокойно поразмышлять над тем, что происходило со мной и страной в последние тридцать лет. Это не тот случай, когда стоило писать по горячим следам – слишком спрессованным и нервным было время, в котором переплелись надежда и боль, удачи и поражения, верность и предательство. Сейчас, наверное, пора. С одной стороны, еще нет склероза и все хорошо помнишь, с другой – можешь писать о недавнем прошлом без лишних эмоций. И внучка подрастает. Хочется, чтобы она узнала о том, что я сделал и чего не сумел, от меня самого.

Так сложилось, что в моей биографии было много тяжких страниц, перелистывать которые радости мало. Октябрь 93-го, война в Чечне, захват заложников в Будённовске… Не я один, почти все участники тех событий не любят о них вспоминать. В результате под видом свидетельств появилось много разнообразного вранья. Не хочу, чтобы нашу недавнюю историю изучали по этой макулатуре. И это стало еще одним аргументом, который заставил меня сесть за воспоминания.

Труднее всего было писать об участниках событий. Все время ловил себя на желании о чем-то умолчать, что-то сгладить – зачем, думаю, обижать людей. Но как только начинал обходить острые углы – вылезала фальшь. Не стал этого делать. Надеюсь, имею на это право, хотя бы потому, что и себя старался не жалеть.

Когда работал над рукописью, понял: многие события оцениваю сейчас иначе, чем 20 или 30 лет назад. Поэтому решил написать к некоторым главам что-то вроде постскриптума. Выбирал только те эпизоды, которые ставили меня перед альтернативой. Столько лет прошло, а мысленно я все еще возвращаюсь к ним. Так ли поступил? Или следовало поступить иначе? Так или иначе? Если бы я сказал, что нашел окончательные ответы на все вопросы, – соврал бы.

Надеюсь, что объяснил, почему я все-таки взялся за мемуары.

Вечером 4 августа 1999 года у меня проходила встреча с президентом Грузии Эдуардом Шеварднадзе и президентом Абхазии Владиславом Ардзинбой. О многом удалось договориться, практически вышли на договор о конфедеративном устройстве Грузии. А значит – появился шанс решить «абхазский вопрос». Если бы мне дали еще недели две поработать премьер-министром – может, и не было бы российско-грузинской войны в 2008 году. Переговоры закончились, посидели, выпили по рюмке, Эдуард Амвросиевич говорит: «Первый раз выпиваем с Владиславом, спасибо Сергею». Гости ушли, а я еще задержался в кабинете. Мой рабочий день стандартно начинался часов в семь утра, а заканчивался ближе к часу ночи. Поздно вечером мне позвонил шеф президентского протокола Владимир Шевченко: «Ты когда с Ельциным разговаривал?» Отвечаю: «Позавчера». – «Позвони ему». – «А что случилось?» – «Позвони – там что-то происходит…» Утром звоню: «Борис Николаевич, отлично прошла встреча с Шеварднадзе и Ардзинбой. Хорошие перспективы». А Ельцин громкую связь не выключил и, слышу, кого-то ругает: «Вы что, ничего не сказали Степашину?» Потом раз – кнопку нажал. Ну я понял, готовит какой-то сюрприз.

Приезжаю, в приемной глава администрации президента Александр Волошин, директор ФСБ Владимир Путин, еще кто-то. Захожу вместе с Волошиным. Ельцин говорит: «Надо написать заявление об отставке». И добавляет как-то отрешенно: «Предлагаю вам пойти на ФСБ». Волошин аж вздрогнул: «Не в ФСБ, в Совет безопасности».

Говорю: «Борис Николаевич, а что случилось, какие претензии к моей работе? Мы с вами с 90-го года вместе работаем. Скажите мне прямо, какие есть замечания?» Он что-то невнятно буркнул. Тогда я прошу: «Борис Николаевич, давайте поговорим вдвоем. Ну, что тут этот сидит…» Помню, что в раздражении не назвал Волошина по имени. Ельцин кивнул ему: «Выйдите». Мы остались вдвоем, начали говорить спокойно.

Президент сказал, что недоволен моей позицией по «Газпрому». «Почему вы по „Газпрому” такие решения приняли? Не дали приватизировать?» Объясняю: «Газпром», слава богу, эффективно работающая компания, а у нас их не так уж много. Зачем все ломать? Мы с Черномырдиным посоветовались, он тоже так считает». Вдруг Ельцин говорит: «Черномырдин – наш враг». У меня глаза на лоб: как это, Черномырдин враг? Борис Николаевич как-то замял этот разговор, но слово «враг» у него вырвалось. Еще поговорили, и мне показалось, что я его в своей правоте убедил. Тогда он мне припомнил мэра Москвы Юрия Лужкова: «Почему вы Лужкова не посадили?» Говорю: «А почему я его должен сажать? Никаких оснований у меня для этого нет». – «Он рвется к власти». – «Подождите, за это не сажают». Поговорили и про Лужкова – вроде тоже друг друга поняли.

Разговор получился хороший, как в прежние времена. До моего премьерства мы были в очень близких отношениях. Я всегда знал, что могу с ним говорить откровенно и рассчитывать на его поддержку. Хотя никакого панибратства себе не позволял, всегда понимал, что нас связывает что-то большее, чем формальности. Однажды, когда мы с премьер-министром Евгением Примаковым были у Ельцина в Кремле, он попросил нас задержаться и выпить по рюмке. Неожиданно сказал: «Поклянитесь, что будете преданы мне до конца». Видимо, было не так много людей, кому он доверял.

И на этот раз он меня внимательно слушал, не обрывал, не раздражался. Потом встал и, ни слова не говоря, вышел. И я минут сорок сидел один в кабинете президента. Даже думал: сейчас пойду и напоследок сяду в президентское кресло. Появилась вдруг такая совершенно детская мысль – бывает же… Ну, естественно, не стал этого делать. Встал, походил, посмотрел книжки, картины. Возвращается: «Я указ отменяю». И порвал. «Чего они только про вас не наговорили. Работайте, Сергей Вадимович. Я вам доверяю». Я говорю: «Борис Николаевич, у меня поездка сейчас планируется – мы проводим первое заседание военно-промышленной комиссии по авиации в Самаре. Полечу?» Он не возражал: «Да-да, пожалуйста, давайте». То есть работа вроде бы входила в нормальное русло.

Возвращаюсь в Белый дом и сразу – на заседание правительства, на полчаса опоздал, чего со мной никогда не бывало. И по лицам вижу: все ждут сообщения об отставке. Слухи быстро разлетаются. Говорю: «Меня срочно вызывал Борис Николаевич, обсуждали проблему долгов. Президент пожелал удачи правительству. Давайте по повестке дня». Все выдохнули.

И я полетел в Самару. Помимо военно-промышленной комиссии, было еще одно дело – поговорить с президентом Татарстана Минтимером Шаймиевым, самарским губернатором Борисом Титовым и ульяновским – Юрием Горячевым о том, чтобы они перестали заигрывать с Лужковым. Важные дела. Но, наверное, все равно не стоило мне лететь. Надо было потолкаться в кабинетах, прийти еще раз к Ельцину, посидеть, поговорить. Что называется, держать ситуацию под контролем. Но я как-то посчитал, что, если президент уже сказал «работайте», можно спокойно работать. Ошибся.

Провожу заседание военно-промышленной комиссии в Самаре. Звонит мне председатель Госсовета Дагестана Магомедали Магомедов: «Сергей Вадимович, беда! Бандиты заходят в Дагестан». Немедленно связываюсь с начальником Генерального штаба Анатолием Квашниным. Он мне говорит: «Сергей Вадимович, что вы слушаете этого паникера? Все нормально, ситуация контролируется. Никого там нет…» Закончил дела в Самаре, перелетел в Казань. Снова звонит Магомедов: «Вошли!» Как вошли? Я опять к Квашнину – тот бормочет что-то невнятное. Связываюсь с Ельциным. «Борис Николаевич, я лечу в Дагестан. Ситуация чрезвычайно тяжелая, прошу полномочий». Он говорит: «Они у вас есть – летите».

Вызвал в Дагестан всех силовиков и сам полетел. Собрались на месте – все, кроме директора ФСБ. Я понял, что Путина задержали в Кремле – иначе бы он был. Но вдаваться в причины этого – некогда. Начали действовать. Дал команду военным лупануть по бандитам – а уже было известно, что это боевики Шамиля Басаева и Хаттаба. Мне Квашнин говорит: «Кто будет отвечать за боевые действия?» – «Я буду отвечать, премьер-министр Степашин. У меня есть полномочия от Ельцина». Ну и ударили по Ботлиху. Сразу же позвонил президенту Чечни Масхадову: «Аслан, ты должен выступить и сказать, что бандиты вошли к братскому дагестанскому народу. И еще, что это негодяи, к которым президент и правительство Чечни не имеют никакого отношения. Больше от тебя ничего не требуется, дальше мы сами с этими уродами разберемся». И разобрались. Но Масхадов ответил: «Я не могу». Это было предательство, которого я от него не ожидал.

До сих пор не понимаю, как бандиты прошли через то место в горах, которое мы называли «Ослиные уши». Там же стратегическое ущелье, где всегда были наши военные. Почему отсюда ушла десантно-штурмовая бригада? Почему бандиты без проблем добрались до сел – Чабанмахи и Карамахи? Почему им дали эту возможность? Почему Квашнин не располагал информацией об их продвижении? Вертолеты же все время летали – ничего не стоило засечь колонну. Где спецслужбы? Не исключаю, что был план специально затащить боевиков на территорию Дагестана и там им врезать. Но если и так, это было неоправданным риском.

9 августа я вернулся в Москву. Было часа три ночи, в аэропорту меня встретил председатель РАО ЕЭС Анатолий Чубайс. Отвел в сторонку: «Все, Сергей, я возвращаюсь руководителем администрации, ты идешь на президента. В 8 утра нас ждет Ельцин». Я приехал, побрился, принял душ. Сел в машину, отъехал уже, и вдруг звонок Волошина: «Сергей, Борис Николаевич приглашает в Горки». Звонок Волошина означал, что ситуация изменилась. Зашел к Ельцину, там уже сидели Путин, Волошин и мой первый заместитель Аксёненко. Ельцин протягивает мне указ и говорит: «Надо написать заявление об уходе». Отвечаю: «Писать ничего не буду. Ваше право – увольняйте». – «Ну завизируйте хотя бы назначение Путина первым вице-премьером». Там же такая процедура, что до утверждения нового премьера Думой его обязанности должен исполнять первый зам. «По Путину завизирую, нет вопросов». На прощание Ельцин вдруг говорит: «Сергей Вадимович, мы с вами остаемся в одной команде». Я ему ответил: «Ни в какой другой команде я не состою. А с вами остаюсь – это факт». Я видел, что решение это далось ему нелегко. Он вообще тяжело отправлял людей в отставку и старался как-то смягчить удар.

Я пробыл председателем правительства России меньше трех месяцев. И все это время опровергал слухи о том, что Борис Ельцин видит во мне своего преемника. Был прав: его преемником стал другой человек. Почему не я? Думаю, что знаю ответ на этот вопрос.

У большинства людей есть какие-то детские воспоминания, которые они проносят через всю жизнь. И не всегда понятно, почему одни события и люди стираются из памяти, а другие остаются в ней навсегда. Когда я начинал работать над этой книгой, я понял, что невозможно объяснить свою жизнь без каких-то эпизодов из детства и юности. Многое в моем характере, а значит, и в жизни было предопределено тогда. Оттуда – главные ценности, представления о добре и зле, и я бы даже сказал – правила жизни. Это то, на что ты потом, во взрослой жизни, опираешься, когда принимаешь какие-то важные решения. Не размышляешь каждый раз над тем, что хорошо и что плохо, не выстраиваешь границу допустимого или приемлемого, а просто делаешь, что должно.

Именно поэтому мне хочется вернуться в свое детство и юность, чтобы не объяснять на каждой странице, почему я поступал так, а не иначе. И, конечно, главное здесь не обстоятельства, а люди, которые были рядом со мной. И прежде всего моя семья.

Спасибо сестре отца Раисе Дмитриевне Степашиной – благодаря ей я знаю своих предков со времен Смутного времени. Трудно представить, сколько времени она провела в церковных архивах, чтобы по крупицам восстановить нашу семейную историю. Благо эти архивы хорошо сохранились, по крайней мере, те из них, что не оказались во время Великой Отечественной войны на оккупированных территориях. Оказывается, еще до Смутного времени один из моих предков Михаил Тумаков жил в Москве, а уехал из нее после грандиозного пожара. Решил перебраться во Владимир, но до него не доехал, а обосновался в Варламовом починке, так тогда назывался Юрьевец, где, спустя сотни лет, в начале XX века и родился мой дед – Дмитрий Иванович Степашин. Мои предки были когда-то синодальными крестьянами, то есть при крепостном праве принадлежали церкви. С того времени в нашем роду и появилась фамилия Степашины. Со временем Степашины перебрались в поселок при текстильной фабрике – Собинка, той же Владимирской губернии.

Удивительно, в семейных историях я нашел какие-то пересечения со своей собственной судьбой. Вот я сейчас возглавляю Императорское православное палестинское общество, а мои предки были, как я уже упоминал, синодальными крестьянами. Или еще любопытнее. Дед мой, Дмитрий Иванович Степашин, служил в пожарной охране НКВД, потом, в 1933 году, неизвестно по какой причине уволился и пошел работать инкассатором. А я после Лубянки, хотя и не сразу, оказался в Счетной палате, закончил Финансовую академию. Деда я не знал. Он погиб в 42-м в Калмыкии, когда шло наступление немцев на Сталинград. Десятки тысяч наших солдат так и остались под песком – до сих пор не откопали. Даже братской могилы нет – только стела одна на всех. Отец просил найти могилу деда. Я поехал, искал… Нет могилы. Уведомление о смерти бабушка получила в 1953 году, до этого даже пенсию за мужа не получала.

Бабушка моя по отцовской линии, Вера Семёновна, всю жизнь прожила в Собинке, там же на своем огороде и умерла в 1972 году. Воспитала четверых детей – сына и трех дочек. Все с высшим образованием. А у самой – три класса. Когда я учился в школе, мы с ней переписывались, и я, конечно, замечал, что пишет она не слишком грамотно. Но читала поразительно много. Дома у нее была прекрасная библиотека. Свою первую серьезную книгу на историческую тему я прочитал после пятого класса на летних каникулах у бабушки. Это был «Пётр Первый» Алексея Толстого.

По маминой линии предки были из шведов – Борги появились в России еще в допетровские времена. Шведская кровь постепенно смешалась с русской – род Боргов продолжили Филипповы, Соловьёвы, Новиковы. Новикова – девичья фамилия моей мамы, Людмилы Сергеевны.

Но все эти подробности я узнал уже взрослым человеком. А в детстве история семьи для меня начиналась и заканчивалась моими бабушками.

Особенно важным человеком для меня была моя петербургская бабушка, мамина мама – Мария Петровна Соловьёва. Я ее звал «Петровна».

Она всю жизнь проработала костюмером – сначала в Мариинском театре, потом в Александринке. Она 1895 года рождения, так что начинала работать еще при царе. И жизнь у нее при «проклятом царском режиме» складывалась совсем не плохо, о чем она мне много рассказывала. Говорила, что одевала Шаляпина и многих других известных актеров. Шила она замечательно, и сама всегда одевалась со вкусом. Бабушка прекрасно знала театр, музыку, литературу. Великолепно пела романсы, играла на семиструнной гитаре. Первый раз замуж вышла, когда ей было шестнадцать. Муж был унтер-офицер и погиб на Первой мировой. Сохранилась его фотография в форме. Второй муж, мой дед, – Сергей Новиков, в честь него меня и назвали. Он заведовал костюмерными мастерскими в Мариинском театре. У него, как и у бабушки, был прекрасный голос и слух. Человек он был незаурядный, с характером. Есть у нас такая семейная история. Как-то сидел дед в директорской ложе на опере «Князь Игорь», и в какой-то момент ему показалось, что исполнитель арии князя Игоря «не тянет». Ну он встал и сам запел «О дайте, дайте мне свободу». Его чуть из партии за это не исключили. Чудом обошлось. Видимо, спасло то, что он был редким профессионалом. Умер он довольно молодым от инфаркта – еще до войны. Маме было всего пять лет. Больше бабушка замуж не вышла.

Всю войну мама с бабушкой прожили в блокадном Ленинграде. Три года – на грани жизни и смерти. Зимой 42-го за буханку хлеба бабушка отдала единственную ценность в семье – старинные серьги с изумрудом и рубинами, доставшиеся ей по наследству. Маме было тогда 13 лет, она проснулась ночью и увидела, как бабушка потихоньку ест хлеб. Голод был такой, что она не смогла удержаться.

После войны бабушка еще долго работала в театре. Жила она в коммуналке у Пяти углов – так называют одно из самых красивых мест в центре Питера, хотя официально такой площади в городе нет. В этой квартире бабушка с мамой и пережили блокаду.

Папа, закончив школу в Собинке, поступил в военно-морское училище в Выборге. Когда заканчивал его, познакомился с мамой – она училась в медицинском училище. Встретились они в госпитале, где отец проходил медосмотр перед отъездом к месту службы после выпуска. Через несколько недель поженились. Расписали их очень быстро – отец должен был уезжать в Порт-Артур. Там с 1945 года по договоренности с Китаем находилась совместная военно-морская база двух стран. Моя матушка поехала к нему только через год – в 1950-м началась корейская война, пришлось ей задержаться в Ленинграде. Она рассказывала, что боялась не узнать отца и всю дорогу от Ленинграда до Владивостока смотрела на его фотографию. В это трудно поверить, но с другой стороны, встречались они совсем не долго, а не виделись больше года. Мама приехала к отцу в августе, Владивосток заливало, папа встречал маму под страшным ливнем, взял на руки, спрятал под черную офицерскую плащ-накидку, донес до машины. На следующее утро они уехали в Порт-Артур. Мама пошла работать в военно-морской госпиталь, где в марте 1952-го я и родился.

Пока отец оставался на флоте, мы мотались по Дальнему Востоку. После Порт-Артура был Владивосток, потом Хабаровск – отец служил на сторожевом корабле «Пингвин».

Из того времени, что мы жили в Китае, я мало что помню. Так, отдельные картинки. Например, фанзу, традиционный китайский дом в Порт-Артуре. Когда я уже работал в Счетной палате, меня пригласили в Люйшунь (бывший Порт-Артур), район города Далянь. Отвезли в военно-морской госпиталь и познакомили с двумя китаянками, которые принимали у мамы роды. Невероятно, но у них сохранились фотографии. Только один эпизод из нашей китайской жизни отпечатался в памяти очень подробно. Мне три с половиной года, мы с отцом купаемся в Желтом море, я сижу у него на спине, а он неожиданно ныряет, и я начинаю барахтаться, чтобы удержаться на поверхности. Страха не помню, видимо, его не было, моря я никогда не боялся.

А Владивосток сохранился в памяти в деталях. Из разных мелочей хорошо вырисовывается обычная для советской офицерской семьи жизнь со всеми ее радостями и проблемами. Помню, как ездили с мамой в магазин за арбузом и разбили его по дороге. Видимо, нас это очень расстроило, раз на всю жизнь запомнилось. Помню, как мне купили трехколесный велосипед, и я осуществил свой первый и последний бизнес-проект: отдавал его в аренду за конфеты и сушки, которыми тут же угощал своих друзей во дворе. Помню, как встречали отца из похода, как бежал ему навстречу, залезал на руки, а однажды от избытка чувств с мясом вырвал пуговицу на его форменном кителе.

В нашем бараке жили в основном семьи морских офицеров, так что, когда корабль возвращался из похода, собирали там же, в бараке, общий стол, шумно и весело это событие отмечали. Я, конечно, не знал тогда, что место, где мы живем, называется барак, – считал, нормальный дом. А на самом деле, конечно, барак с длинным коридором и общим туалетом. Район, в котором мы жили, и сейчас называется Вторая речка. Я этот барак нашел, когда в 2000-х работал уже в Счетной палате и приехал во Владивосток в командировку. Там все еще жили люди, нашлась даже соседка, которая, как и китаянки, сохранила старую фотографию нашей семьи – мама и папа на ней совсем молодые. Я тогда же дожал Сергея Дарькина, который был губернатором, и барак этот снесли, людям наконец дали нормальные квартиры. Потом выяснилось, что рядом стоит барак, в котором вырос будущий председатель Госдумы Борис Грызлов. У него, как и у меня, отец был морским офицером. Когда Борис узнал, что я свой барак снес, а его стоит, он тоже «наехал» на Дарькина: как не стыдно, один снесли, другой оставили. В результате снесли в этом месте все бараки, а людей переселили.

В конце пятидесятых Хрущёв затеял масштабное сокращение армии, и в 1958 году отца демобилизовали. Свою нелюбовь к Хрущёву он сохранил до конца жизни и передал мне. После демобилизации отца мы вернулись в Ленинград. Это была идея бабушки. Она приехала к нам в гости, а уезжая, сказала: «Перебирайтесь ко мне в Ленинград. А то умру, комната пропадет». Умерла бабушка только в 1973 году, когда я уже заканчивал военное училище. Но тогда – спасибо ей – мы оказались в Ленинграде, и этот город очень многое определил в моей жизни.

Когда мы переезжали, нас было уже четверо – родилась моя сестра Таня. Родители в Ленинграде устроились на новую работу. Мама – старшей медсестрой в поликлинике, отец пошел служить в МВД. Занимался он сложным делом – организацией производства в колониях. И в какой-то момент понял, что его образования не хватает. Ему было уже под тридцать, когда он поступил на вечернее отделение факультета организации промышленности в Финансово-экономический институт (позже ему присвоили имя Вознесенского). Хороший институт – его же через много лет окончил мой сын.

Жили впятером в двадцатиметровой комнате. Мы с бабушкой спали за одной ширмой, сестра – за другой, а мама с папой на большой пружинной кровати. Один туалет на несколько семей, вода – только холодная. Я вставал часов в пять утра, чтобы не стоять в очереди, умывался и ложился досыпать. Но воспринималось все это совершенно нормально, наверное, потому, что так жили многие. Телевизор я ходил смотреть к своему однокласснику, у него была отдельная квартира, и я считал, что его родители очень богатые люди. А у нас телевизора не было, слушали радио, которое висело на стене. Район наш был замечательный, самый центр. Парк рядом, каток, кинотеатр «Правда», на утренние сеансы билет стоил 10 копеек, и я не пропускал ни одного фильма, но особенно любил исторические – Кутузов, Суворов, Ушаков были моими героями с детства. Первый раз увидел в «Правде» и рязановскую «Гусарскую балладу», которую полюбил на всю жизнь.

Пока родители были на работе, почти все время после уроков проводил с бабушкой. Мы друг друга очень любили. Бабушка показывала мне город. Водила меня по театрам. От наших Пяти углов до легендарного Большого драматического театра – БДТ рукой подать. Любовь к БДТ осталась на долгие годы. Когда повзрослел, научился улавливать подтекст товстоноговских спектаклей – это было как глоток свежего воздуха. Ну и, конечно, пересмотрел все спектакли в бабушкиной Александринке. На новогодние праздники бабушка подбирала мне настоящие театральные костюмы. Любимый – костюм гусара. Все в классе, конечно, лопались от зависти, таких костюмов ни у кого не было. Только у меня настоящие ментик, кивер и даже сапоги. Мы с Петровной никогда не ссорились, ни разу в жизни она не повысила на меня голос. Как, впрочем, и вторая моя бабушка – Вера Семёновна. У нее в Собинке я всегда проводил школьные каникулы. Очень это любил. Маленький городок вокруг текстильной фабрики, речка Клязьма, и главное – свобода. Никто тобой не руководит. Проснулся как проснулся, пришел домой, когда захотел, поел не поел… На столе у бабушки обычно стояли картошка, яйца, молоко – проголодался, бери. Она жила в двухэтажном доме, который после войны построили пленные немцы. У нее была отдельная однокомнатная квартира, но все удобства – на улице. Был свой сарай, где хранились запасы на зиму, плюс огород, куры, сеновал, где мы часто ночевали. Я для себя давно сформулировал: бабушки-дедушки должны давать внукам свободу и никогда не должны повышать на них голос. Пусть строгость проявляют родители. Мои бабушки вели себя очень правильно. Теперь, став дедом, сам стараюсь придерживаться этого правила.

Петровна была настоящей петербурженкой. Многие из ее подруг, с которыми она успела меня познакомить, вышли из дворян, с прекрасным образованием и невероятными биографиями. Я был еще совсем мальчишкой, когда услышал от них совсем другую историю России, не ту, которой нас потом учили в школе. Так что школьные учебники я невольно сопоставлял с их рассказами. Они не то чтобы специально мне что-то объясняли, просто разговаривали между собой о прошлом и настоящем, особо себя не сдерживая. Помню, одна из них была юристом, работала еще при царе, потом при Керенском чуть ли не начальником его юридической службы. Жила она рядом с Казанским собором, в великолепной квартире, которую почему-то не отобрали. От нее я впервые услышал и про революцию 1905 года, и про 1917-й, и про то, как была устроена жизнь в царской России. Бабушка и ее подруги всегда отмечали Рождество, Старый Новый год и Пасху. С моим участием, разумеется. Тогда у нас в стране это было не принято. Мне очень нравились эти старые праздники – необычно, красиво и очень вкусно.

В моем ленинградском детстве было вообще какое-то очень питерское окружение – кругом живая история. Соседкой по нашей коммунальной квартире была Софья Антоновна Букис-Буковская, ровесница моей бабушки, но и в этом возрасте – потрясающая красавица. Ее мужа, капитана второго ранга, арестовали и расстреляли в Кронштадте в феврале 1917 года. Потом и ее посадили, но быстро выпустили, потому что посадили, как тогда часто бывало, ни за что. Она вернулась в свою же квартиру – к тому времени ее превратили в коммуналку, и Софье Антоновне досталась одна комната. Она была дворянка, окончила до революции Смольный институт благородных девиц. Я впитывал в себя эти рассказы о дореволюционной жизни, которой не знал, как губка, – так только в детстве бывает.

В семье моих родителей никаких сложных исторических, а тем более политических вопросов при мне не обсуждали. Хотя о многом, наверное, отец с мамой догадывались, а кое-что и знали. Но тогда при детях старались лишнего не говорить. Мои родители не были диссидентами, их судьба складывалась вполне обычно для большинства советских людей, которые во многое, о чем писали в газетах и говорили с высоких трибун, искренне верили, кое в чем сомневались, но не представляли себе, что страна может радикально измениться при их жизни.

По каким-то реакциям родителей я мог догадываться, что не все, происходящее в нашей стране или с ее участием, вызывает у них одобрение. Когда в 1968 году ввели войска в Чехословакию, мама с отцом отнеслись к этому однозначно. Помню, как они сидели у телевизора, и отец сказал: «Ну, идиоты! Что они делают? Зачем?» Со мной это не обсуждалось, но я и так все понял. Мне было шестнадцать, и мы с одноклассниками между собой обо всем этом, конечно, говорили.

Уже позже я узнал, что папины сестры, мои тетушки, которые всю жизнь прожили в Собинке, после пражских событий просто перестали друг с другом разговаривать. Одна из них, тетя Юля, была школьным завучем и вышла из партии по принципиальным соображениям, когда советские танки вошли в Прагу. С должности завуча ее, конечно, сняли, работала она потом до пенсии рядовым учителем математики. Но взглядов своих не поменяла, к коммунистам относилась без почтения и часто говорила: «Это все безродные коммуняки», хотя сама была совсем не дворянских кровей. А сестра ее, тетя Рая, была убежденной коммунисткой, секретарем парторганизации, делегатом съезда комсомола, во всем поддерживала партию и правительство. И тетя Юля, и тетя Рая умерли, когда я был уже председателем Счетной палаты. Интересно, что к моей политической карьере обе относились уважительно. Тетя Юля переживала, что меня когда-нибудь подставят, говорила: «Ты слишком откровенно языком болтаешь». Я обычно отвечал: «Не болтаю, а говорю то, что думаю. Как и ты». Тетя Рая тоже переживала, но по-своему. Я, конечно, поддерживал отношения и с той и с другой. Тетю Юлю уважал за критическое отношение к тому, что происходит, – это было мне близко. А тетю Раю – за то, что она была гуманитарием, как и я. Много читала и даже писала стихи. Дружила с замечательным русским писателем Владимиром Солоухиным. Мне с ней всегда было интересно.

Отдельную квартиру папе дали как сотруднику МВД в 1965 году, когда мне было уже тринадцать, и я учился в пятом классе. Трехкомнатная хрущёвка, 41 квадратный метр – две смежные комнаты, одна маленькая отдельная плюс кухня 4 метра. Я жил в проходной комнате, мы ее называли «зала». Горячая вода, ванна, свой туалет и целых три комнаты вместо одной. Это было, конечно, счастьем.

Я перешел в новую – 99-ю – школу. Переживал, потому что свою прежнюю, 308-ю, очень любил. У нас преподавали в том числе студенты старших курсов. Моя первая учительница, Нина Николаевна, как раз оканчивала пединститут – она была добрая и очень красивая, это даже мы, первоклассники, понимали. Педагог от Бога. Я вообще считаю, что хороший учитель – всегда от Бога. Если он злой, дерганый, ему в школу и соваться не стоит.

Переживал я по поводу смены школы недолго. Оказалось, что и 99-я – замечательная. Это была не блатная, а обычная районная школа с самыми разными детьми. Я быстро в ней обжился. Несмотря на то что я с детства мечтал о карьере морского офицера, у меня была явная склонность к гуманитарным наукам. Запоем читал. Для нашего классного руководителя учительницы русского и литературы Ирины Вильевны Розенберг я сразу стал «своим» учеником. Ее предметы были любимыми. С 99-й школой, которую я окончил, мне повезло во всех смыслах. Там были прекрасные учителя, свободная, очень ленинградская, атмосфера, театральные студии… Мы с моими одноклассниками до сих пор не потерялись. А в один из самых тяжелых для меня моментов, после отставки с поста премьер-министра, они решили поучаствовать в организации моей предвыборной кампании в Думу. 12 человек из нашего класса вошли в мой штаб. И мы с ними победили.

В комсомол я вступил очень поздно, уже в десятом классе – в шестнадцать лет, а принимали с четырнадцати. Как-то не хотелось терять свободу и «вливаться в ряды». Подал заявление, когда пора было думать о поступлении в училище.

Учился всегда хорошо, так что особых проблем у родителей со мной не было. Наши отношения были скорее дружескими, мне кажется, что ни отцу, ни маме и в голову не приходило, что надо с детьми держать какую-то дистанцию. Так же я пытался выстроить отношения и со своим сыном. У нас в семье не было принято кричать на детей, не говорю уж о том, чтобы поднимать на них руку. Хотя в подростковом возрасте со мной не всегда было просто. И покуривали в 10-м классе, и портвейн пили, и школу прогуливали, но не больше, чем другие подростки конца шестидесятых.

Характер тоже проявлял. Математику у нас в десятом классе преподавала Ирина Карловна Шур, между нами «Шурик». Как-то я решал у доски уравнение и выбрал не самый удачный длинный путь. И получил: Ирина Карловна сказала, что такое решение идиотское… Ну я собрал портфель и сказал, что больше ноги моей в школе не будет. И десять дней сидел дома. Одноклассники разделились на два лагеря. Кто-то говорил: ты прав. Другие считали, что надо плюнуть и дотерпеть до аттестата зрелости. Я уперся. Родителям сказал, что хочу перевестись в другую школу. Отец уговаривал: «Какая другая школа, тебе всего ничего осталось учиться». Я возражал: «Тебе бы понравилось, если бы твое решение назвали идиотским?» Потом матушка пошла в школу, поговорила с Ириной Вильевной, та – с Ириной Карловной. В результате этой дипломатии Ирина Карловна передо мной извинилась. Она в принципе была неплохим человеком и, конечно, понимала, что нельзя так разговаривать с подростком, тем более на виду у всего класса. Сказала честно: «Прости, вырвалось. Была неправа». Когда сын стал подростком, я часто вспоминал себя в его годы. Он тоже был упрямым и довольно самостоятельным. Бывало, что я пытался его поддавливать – то мне не нравилось что-то по учебе, то хотелось, чтобы он занимался легкой атлетикой, как я. Он уже не знал, как от меня отбиться, говорил, что у него от бега печень болит. «Где у тебя печень?» – спрашиваю. Он показывает на левый бок. Посмеялись. Слава богу, я вовремя понял, что давить на него, как и на меня, бессмысленно. И отношения у нас остались дружескими.

После школы я подал документы в военно-морское училище. Никакого другого будущего для себя не представлял. Но медицинская комиссия обнаружила близорукость, и мне отказали. Я был очень расстроен и не понимал, что делать дальше. Отцу хотелось, чтобы я поступил в гражданский вуз. Но пока то да сё, на вступительные экзамены я опоздал. Решил поступать в военно-политическое училище МВД, это было первое такое высшее учебное заведение в системе министерства внутренних дел, которое совсем недавно открылось. Отец не был в восторге. МВД, политработа, – были у него сомнения. Но договорились, что через год-два попробую поступить в гражданский институт.

5 декабря 1969 года мы принимали присягу на Пулковских высотах. Приехали все мои – папа с мамой и, конечно, Петровна. Стоим в строю, в руках автоматы, и вдруг вижу, бабушка прямиком через площадь идет ко мне. Понимаю, что сейчас ее прогонят, ужас… А командир батальона, подполковник Николаев, фронтовик, вдруг дал команду «Смирно!». И бабушка все-таки обняла меня. На всю жизнь я это запомнил. Бабушка очень хотела прийти на мой выпуск из училища – не дожила нескольких месяцев.

А из училища я решил не уходить. Учиться было несложно, я быстро втянулся, и учеба давалась легко. Появились новые друзья, многих из которых я сохранил на всю жизнь. Занимался бегом на средние дистанции, по 3–4 месяца проводил на сборах, а не в казарме. Тренировал меня один из лучших марафонцев страны, серебряный призер Олимпиады Юрий Иннокентьевич Попов. Он как-то почувствовал, что средний спринт – моя дистанция. Так и оказалось. Добегался до кандидата в мастера спорта. Это по тем временам было большое достижение. Атмосфера в училище оказалась нормальной, никакой дедовщины. Так что все складывалось, и планы о переходе в гражданский вуз сами собой отпали.

Начиналась взрослая жизнь. Тогда я не очень понимал, что именно из детских впечатлений окажет на нее существенное влияние. Много позже я осознал, что многое. И среди этого «многого» особое место занимает вера.

Когда мне был год, началось какое-то обострение на корейской войне, и нас с мамой из Порт-Артура отправили на время в Ленинград. Бабушка предложила меня крестить, родители не возражали. Обоих в детстве крестили, но религиозными людьми они не были – как и большинство их ровесников в Советском Союзе. Собственное крещение я, конечно, не помню. Но бабушка рассказывала, что священник мне как-то сразу не понравился, я раскричался, потом схватил его за бороду, и мою руку никак не могли разжать. Все растерялись, не знали, что делать… В общем, проявил характер. Может быть, из-за этого эпизода одной из первых книжек, которую прочитал мне отец, была пушкинская «Сказка о попе и работнике его Балде». Мне очень понравилось, и я быстро выучил ее наизусть.

Бабушка часто брала меня с собой в церковь. Я, конечно, мало что понимал, но в церкви мне нравилось, там было всегда светло и празднично. Помню, что над моей кроватью всегда висел крестик.

Но потом церковь из моей жизни надолго ушла. Школа, пионеры, комсомол, военное училище, партия… Вера оставалась, но на уровне чувств, осознанной она не была. Осознание пришло намного позже – во время войны в Чечне. Когда ты видишь кровь, когда ты сам постоянно находишься на грани жизни и смерти, без веры невозможно. Многие солдаты тогда крестились, хотя до этого в церковь не ходили.

А всерьез я пришел к вере благодаря патриарху Алексию II. Мы познакомились еще в Ленинграде. Более близко – когда я работал в ленинградском управлении КГБ. Благодаря одному из моих замов Александру Григорьеву, который в советское время работал в РПЦ. Григорьев был человеком искренне верующим и никакого вреда ни церкви, ни ее служителям не принес, наоборот, помогал. Очень тепло относился к Алексию. Через три дня после смерти патриарха Саша тоже ушел из жизни – очень тяжело переживал эту потерю.

В 1993 году мы с Алексием познакомились ближе, это было во время жесткого противостояния между президентом и депутатами, когда при участии патриарха шли переговоры между конфликтующими сторонами. Я в них тоже участвовал. Постепенно между нами установились очень важные для меня отношения. Я мог довольно свободно приезжать к нему в Переделкино – тогда там еще не было большой резиденции, патриарх жил в маленьком зеленом домике. Достаточно было позвонить за день-два, чтобы уточнить время. Он сам собирал белые грибы и великолепно их засаливал. Эти грибы с картошечкой, салом и рюмкой ледяной водки были лучшим угощением. Сидели по 3–4 часа, разговаривали.

Он хорошо понимал светскую жизнь. С ним можно было не только молиться, но и обсуждать абсолютно все, что волнует. Мы не вели разговоры на религиозные темы, беседовали о разном, но он умел так выстроить разговор, так тебя раскрыть, что получалась почти исповедь. Он не был оратором, не умел, а скорее не любил говорить велеречиво. Но он брал душой, обаянием, интеллектом. Настоящий пастырь. Я тогда понял, какое это огромное облегчение, когда ты можешь не держать сомнения и страхи в себе, когда есть с кем поделиться. Мне кажется, что многие и умирают от того, что им негде выговориться. У меня такая возможность была. Я знал, что езжу в Переделкино, чтобы отдохнуть душой.

Вот такая важная цепочка протянулась через мою жизнь – от бабушки, которая меня крестила, к патриарху Алексию, который помог мне многое понять в себе и окружающем мире. Два очень разных, но очень дорогих для меня человека.

Примерно до середины восьмидесятых жизнь моя была абсолютно предсказуемой. Успешно окончил училище. Курсантом вступил в партию. Написал диплом «Работа Г. В. Плеханова „К вопросу о развитии монистического взгляда на историю”». Защиту помню до сих пор в подробностях – преподаватели были в некотором замешательстве, никто из них Плеханова не читал. Получил отличную характеристику, в которой, кроме всяких шаблонных слов, было и нестандартное: «Сергей Вадимович Степашин – самостоятельный курсант». Женился.

С Тамарой, моей будущей женой, мы познакомились на танцах в Доме культуры имени Первой пятилетки. Сейчас его снесли – там теперь новое здание Мариинки. Тамара окончила Финансово-экономический институт в Казани. Отец ее – Владимир Митрофанович Игнатьев – был военным, так что пришлось помотаться по стране. Он был замечательным человеком. Войну прошел от рядового до командира взвода саперов-разведчиков. Уходил из Донбасса – освобождал Киев. 19 ранений. Герой Советского Союза. Мы с Тамарой и сына назвали в честь него. Володя уже после смерти деда издал воспоминания Владимира Митрофановича. Вернувшись с войны, тесть окончил педагогический институт, защитился, был кандидатом экономических наук, преподавал в Вольском военном училище. Полковника так и не получил, его отправили в отставку в 52 года за то, что был честен до неудобства. Он действительно был человек прямой и языкастый. Советский строй называл «кособочием общественного бытия». Это я на всю жизнь запомнил и потом использовал в предвыборной кампании. После отставки он еще успел попреподавать политэкономию в политехническом институте. А в шестьдесят семь умер – дали знать о себе старые раны. И с ним, и с Тамариной мамой – Марией Васильевной у нас сразу сложились очень теплые отношения. В 1975-м у нас с Тамарой родился сын.

Первый год службы я провел в основном в казарме. А как иначе, если ты замполит роты. Получил повышение, стал помощником по комсомолу начальника политотдела бригады. Дали комнату в двухкомнатной коммуналке, кроме нас, еще одна молодая пара. Потом перевели помощником по комсомолу начальника политотдела спецвойск в Москву. Эти войска занимались охраной особо важных государственных объектов. Подполковничья должность, а я еще старший лейтенант. Все складывалось по советским меркам отлично. Получил двухкомнатную хрущёвку в Москве на 9-й Парковой – тесновато, но район прекрасный, Измайлово. Стал членом ЦК комсомола, делегатом XVIII съезда ВЛКСМ. Звание капитана министр внутренних дел Николай Щёлоков присвоил мне досрочно прямо на съезде. Как-то в гости заехал отец, посмотрел на все это, поговорил со мной и прямо сказал: «Испортит тебя этот комсомол. Тебе преподавать надо». На меня этот разговор подействовал, и я сделал все, чтобы вернуться в училище. И вернулся. Жить было негде, училище квартир не давало. Поэтому Тамара с сыном остались в Москве, а я первые два года жил с родителями.

А потом в училище приехал начальник внутренних войск МВД СССР генерал армии Иван Кириллович Яковлев. Он, как выяснилось, запомнил мое выступление в качестве делегата съезда комсомола на расширенной коллегии МВД – я, в отличие от других, говорил без бумажки. Увидел меня на обходе и говорит начальнику училища генерал-майору Борису Смыслову: «Лучшего воспитанника внутренних войск вам отдал». Тот в ответ: «Спасибо, товарищ генерал армии. Только вот у него проблема с квартирой. Разрешите обмен с Москвой». Обычно московский главк свои квартиры не отдавал, но тут Яковлев лично распорядился. Так я поменял московскую квартиру на Ленинград. Тоже две комнаты, но побольше, с нормальной кухней, на Заневской площади, за мостом Александра Невского. Я был очень рад тому, что Тамара с Володей наконец смогли вернуться в Ленинград.

В 1977 году поступил в Военно-политическую академию имени Ленина – учился заочно. Теперь я понимаю, что это было куда лучше, чем получать образование на дневном. Легко себе представить, сколько соблазнов в Москве для молодого офицера, столица же, есть где разгуляться. А тут приезжаешь на три месяца в году в подмосковную Кубинку, живешь в казарме, с утра до ночи слушаешь лекции и сидишь на семинарах.

Годы учебы в академии были очень важными для меня. Застой, Брежнев у власти больше 10 лет, но многие из нас начинали всерьез задумываться о необходимости перемен. У меня преподавал глубокий историк и очень порядочный человек Дмитрий Антонович Волкогонов, и он с нами, конечно, говорил не только о том, что было в учебниках. Прошло 13 лет, и мы с ним создали в Верховном Совете РСФСР фракцию «Левый центр». А начальником кафедры истории культуры и искусства был полковник Борис Михайлович Сапунов, который не боялся в аудитории говорить, что престарелое политбюро доведет страну до кризиса, и крайне критически оценивал войну в Афганистане. Политэкономию читал профессор Королёв, который был увлечен идеей конвергенции. Можно сказать, у нас была диссидентская академия. Она была чем-то похожа на Царскосельский лицей, несмотря на определение «военно-политическая» и имя Ленина. Ее начальник, генерал армии Евдоким Егорович Мальцев, потрясающий человек, был близким другом Брежнева еще по войне, поэтому его никто не смел тронуть.

Академию я окончил с отличием, но медаль мне не дали. Была такая история. Идет партсобрание факультета, подводятся итоги обучения. В президиуме – начальник факультета полковник Баранов, ну я и влупил: «В столовой академии воруют продукты. Кормят дрянью. Стыдно слушать, как это обсуждают наши иностранные товарищи. Это же позорит страну. А начальник факультета берет взятки гарнитурами из Чехословакии. И это называется – коммунист?» Сорвал аплодисменты. Потом начальник курса полковник Голышев меня вызвал и говорит: «Ну что, ленинградец, не мог потерпеть? Сначала медаль бы получил, а потом выступал!» Да черт с ней, с медалью, зато правду сказал. Вообще не переживал по этому поводу.

В 1979-м после окончания академии вернулся в свое училище – заместителем командира батальона курсантов. Начал преподавать историю КПСС. До перестройки оставалось еще шесть лет, но я и тогда старался преподавать неформально. Это было непросто – предмет-то идеологический. Делал упор на историю, старался рассказывать о том, что интересовало меня самого.

В 1986 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Партийное руководство противопожарными формированиями Ленинграда в годы Великой Отечественной войны». Не мог тогда представить, что через каких-нибудь несколько лет мне придется оправдываться из-за ее названия, когда мои политические оппоненты прилепят мне ярлык «пожарник». Идиоты – нашли чем упрекать. Мне стыдиться нечего. Ленинградские пожарные действительно спасли город в годы войны. Но кого это интересовало, почему-то считалось, что тема моей диссертации меня как-то компрометирует. Когда мой Володя учился в Финансово-экономическом институте, политологию им читал бывший преподаватель научного коммунизма. И вот на лекции в огромной аудитории он заявил: «Посмотрите, какая кадровая политика у Ельцина. Какой-то пожарник возглавляет Федеральную службу контрразведки». Володя встал и крикнул с места: «Это ложь. Я сын Степашина, он никогда не был пожарником. Мой отец в советское время прошел все горячие точки». И ушел из аудитории. В общем, скандал. Ректор хотел этого лектора уволить. Пришлось мне ему позвонить: «Да оставь ты в покое этого м…ка пусть работает».

Историей ленинградских пожарных я начал заниматься по счастливому стечению обстоятельств. Уволившись с флота, отец пошел работать в управление пожарной охраны по Ленинграду. Его руководителем оказался Борис Иванович Кончаев – в годы войны первый заместитель начальника Управления пожарной охраны Ленинграда. Когда случилось «ленинградское дело», и были репрессированы многие партийные и хозяйственные руководители города, Борис Иванович большую часть архивов управления пожарной охраны спрятал. Я, конечно, ничего об этом тогда не знал, хотя о самом Борисе Ивановиче от отца слышал. И вдруг он мне говорит: «Борис Иванович хочет с тобой встретиться». Встретились, поговорили, и он мне все эти архивы отдал – мы их систематизировали и потом передали в партийный архив. Это же потрясающие документы! Я практически за полгода написал кандидатскую диссертацию и монографию.

Книгу я посвятил маме – она подростком скидывала с крыш немецкие зажигательные снаряды. В 14 лет была награждена медалью «За оборону Ленинграда». Вообще-то матушка никогда не любила и не любит вспоминать блокаду – это для нее слишком больно. Когда накануне 75-летия со дня снятия блокады заговорили о параде на Дворцовой, она сказала мне с горечью: «Какой парад – людей надо помянуть в такой день».

С середины восьмидесятых я много времени проводил в архивах. Доступ получил, когда начал преподавать историю КПСС. Часами просиживал и в Ленинградским партийном архиве, и в Центральном государственном архиве. Многое из того, что я узнавал, было для меня открытием. Я раньше и представить себе не мог масштаб сталинских репрессий, всю абсурдность обвинений в адрес старых большевиков, реальные потери в войне… Теперь я все это изучил по первоисточникам, так что публикации в перестроечном «Огоньке» для меня уже не были откровением – я к тому времени знал о нашей трагической истории куда больше, чем писалось в прессе.

Самым большим потрясением для меня было то, что я узнал о ленинградской блокаде. Первый раз эти документы мне показал мой научный руководитель Дмитрий Ганкевич. Оказывалось, можно было вывезти людей, спасти тысячи жизней, избежать тяжелых потерь… Просто в голове не укладывалось, что одни ленинградцы умирали от голода, а многие начальники в то же самое время жили совсем по-другому. Но так было. Когда эти факты попали в «Блокадную книгу» Даниила Гранина и Алеся Адамовича, начались разговоры: зачем вспоминать этот ужас… Надо вспоминать. Потому что делать вид, что этого не было, – значит предавать память блокадников, тех, кто погиб, и тех, кто выжил. Тех, кто до последнего верил в то, что город врагу не отдадут.

Что поделаешь – в нашей давней и недавней истории много фактов, о которых тяжело вспоминать. Но прятаться от них нельзя. Как минимум потому, что из прошлого надо извлекать уроки. И сегодня меня очень тревожат призывы «не ворошить прошлое». Больше того, серьезным историкам все чаще предъявляют публичные обвинения в непатриотичности и даже фальсификациях. И посмотрите, кто считает себя вправе это делать? Как правило, малообразованные люди, которые просто не знают фактов. Вместо аргументов у них – только знакомая нам по советским временам демагогия.

Я всегда старался рассказывать курсантам то, что узнавал сам. Тогда это все еще было довольно опасно, и «старшие товарищи» намекали мне, что надо быть осмотрительнее. А я любил, чтобы курсанты и слушатели на моих семинарах не сидели послушно кивая, а участвовали в дискуссии. Например, ставил им вопрос: «Что было бы, если бы в споре Ленина с Плехановым победил Плеханов?» Фигура Плеханова меня по-прежнему занимала. Узнав про мое увлечение Плехановым, начальник кафедры полковник Ходанович сделал мне выговор: «Не надо эту тему трогать, Сергей Вадимович. Все это очень интересно, но Плеханов же – враг». Я говорю: «Почему он враг? Он настоящий социал-демократ». Нашел что ответить! В Советском Союзе слово «социал-демократ» значило примерно то же, что диссидент.

Не нравилось и то, что я рассказывал о Бухарине, Троцком и прочих «врагах народа». Мне говорили: «Ты не понимаешь, время было такое, они подрывали единство партии». Но я-то читал в архивах, что говорили эти люди, что писали, и понимал, что все обвинения в их адрес были чушью.

Когда сын подрос, я и ему старался объяснить, что историю стоит изучать не только по школьным учебникам, сам рассказывал то, что открывал для себя. Как-то прихожу с работы, вижу, Володя расстроен. В чем дело? Оказывается, получил двойку по истории. За что? «За то, что ты мне рассказывал». Пошел я первый и последний раз в его школу. Надел форму, вижу, учительница истории – совсем девчушка, только что окончила институт. Говорю ей, что тоже преподаю историю, кандидат наук, спрашиваю, за что двойку поставила. Говорит: «Он такие вещи рассказывает про нашу историю, так же нельзя». И я понимаю, что она сама толком ничего не знает, хотя уже перестройка началась, появились публикации. Начинаю ей объяснять, а она: «Разве можно такое на уроках говорить?» Посмеялся: «Теперь все можно».

Многое действительно стало можно, и я не только преподавал так, как считал нужным, но и несколько раз получал звание лучшего преподавателя училища – за меня голосовали курсанты и слушатели, причем голосование было тайным, сейчас это не принято. Тогда, в конце 80-х, начали появляться приметы перемен везде, даже в армии. Мне казалось, что это перемены к лучшему.

Если говорить о том, что именно повлияло на формирование моих политических взглядов, то, конечно, надо вспомнить о горячих точках, в которых мне пришлось побывать в конце 1980-х – начале 1990-х. Сумгаит, Фергана, Баку, Сухуми… Я, как и большинство советских людей, до этого даже не подозревал, что в стране есть какие-то серьезные межнациональные проблемы. Сам с ними никогда не сталкивался. Ни в школе, ни в училище никто не обращал внимания на национальность, не помню ни одного пусть и бытового, но межнационального конфликта. Поэтому увиденное во время командировок в горячие точки буквально перевернуло мои представления о жизни в Советском Союзе. Оказалось, что во многих регионах страны есть застарелые – межнациональные и связанные с ними территориальные – проблемы, которые на протяжении долгого времени загонялись внутрь. Мы наивно верили в «пролетарский интернационализм», а оказалось, что это только лозунг, за которым скрывались серьезные межэтнические противоречия, многие из которых были заложены еще на этапе создания Советского Союза. Я имею в виду сам принцип национально-территориального устройства СССР с правом народов на самоопределение вплоть до отделения.

Моя первая горячая точка – Сумгаит, город-спутник Баку, где примерно десятую часть жителей составляли армяне. Социально-экономическая обстановка в городе в конце 80-х была непростая. Здесь работали многочисленные предприятия химической промышленности, которые притягивали людей из сельской местности. Средний возраст жителей – 25 лет, образование – чаще среднее, зарплаты – чаще низкие.

Подобрать фотографии к этой книге оказалось непросто. Никогда не хватало времени заняться архивом всерьез. Спасибо маме, самые старые фотографии она бережно сохранила. А вот выбрать снимки последних 30 лет было куда сложнее: слишком много событий вместили эти годы. И каких событий! Фотографий море, а найти хотелось такие, которые не просто иллюстрируют факты, но и передают их драматизм, а иногда и трагизм. Не знаю, удалось ли мне это сделать. Надеюсь, что да.

На фото, сделанном в Санкт-Петербурге в 1906 году, семья Соловьёвых (это девичья фамилия моей мамы). Мои прадедушка и прабабушка с бабушкой Марией Петровной – Петровной, как я ее называл

По-настоящему семейная жизнь моих родителей началась в Порт-Артуре. Расписались они в Ленинграде, но очень скоро отца отправили служить в Китай

Мое первое фотосвидетельство о рождении. Мне полгода. Порт-Артур, 1952 год

Здесь я уже вдвое старше. 2 марта 1953 года. И тоже Порт-Артур

Позирую. Порт-Артур. 1953 год

Теперь мы с мамой позируем вдвоем. Там же тогда же

С младшей сестрой Таней. Мы уже переехали в Ленинград. 1959 год

На рыбалке. 1965 год

С женой Тамарой и сыном Володей в Ленинграде. 1979 год

Курсант Степашин. Ленинград. 1969 год

Честно говоря, я толком не знал всю непростую предысторию взаимоотношений азербайджанцев и армян. Конечно, изучая историю в училище и академии, читал про геноцид 1915 года, но для меня это была трагедия, связанная с Турцией, а никак не с Азербайджаном. Я очень поверхностно представлял проблему Нагорного Карабаха, об истинной остроте которой до событий 1988 года даже не догадывался. Говорю про себя, но на самом деле мои сослуживцы знали не больше моего. Иногда – меньше. О курсантах и слушателях и говорить нечего. Впрочем, подозреваю, что тогда даже генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв плохо представлял себе всю остроту межнациональных противоречий в разных регионах СССР.

В феврале 88-го из разных регионов Закавказья стали приходить тревожные новости. В столице Нагорного Карабаха (Нагорно-Карабахской автономной области – НКАО) Степанакерте не прекращались многолюдные митинги. 20 февраля там состоялась внеочередная сессия Нагорно-Карабахского областного совета народных депутатов, на которой было принято решение «О ходатайстве перед Верховными Советами Азербайджанской ССР и Армянской ССР о передаче НКАО из состава Азербайджанской ССР в состав Армянской ССР». Реакция Баку была резкой. Одновременно начались конфликты в зоне компактного проживания азербайджанцев в Армении. В результате – в Баку и Сумгаите появились беженцы. Информация, поступавшая из Закавказья, была отрывочной, каждая из сторон настаивала на своей правоте, официальная пресса по команде ЦК старалась «не нагнетать», но скрывать происходящее в условиях гласности было уже невозможно. Руководство МВД, конечно, по своим каналам получало более полную информацию. Видимо, поэтому приказом начальника училища нас, офицеров, в конце феврале перевели на полуказарменное положение – «тревожные» чемоданы у каждого были наготове. В этот момент я уже не только преподавал, но и был заместителем начальника кафедры в звании подполковника.

Подняли ночью по тревоге. Построились на плацу, начальник училища поставил задачи. Через 40 минут уже ехали в аэропорт. Летели военно-транспортным самолетом, который был не очень приспособлен для переброски людей. Так, вместо кресел стояли какие-то скамейки… Но об удобствах мы не думали. Во время полета нас проинструктировали: в Сумгаите массовые беспорядки, идут столкновения между азербайджанцами и армянами, есть жертвы, надо предотвратить повторение погромов, снять напряженность. Мы, конечно, понимали, что командировка будет непростой, но даже представить не могли – насколько.

Приземлились в Баку, оттуда отправились в Сумгаит. К моменту нашего прибытия погромы уже закончились. Но первое впечатление от города было настоящим шоком. Что мы тогда знали о массовых беспорядках? Ну ожидали увидеть драки, разбитые витрины, разгоряченных людей, а увидели трупы и кровь на асфальте. Растерзанные люди лежали прямо во дворах – родственникам не давали возможности их забрать и похоронить. В наши дни, в нашей стране… Невозможно было поверить. Убивали не врагов на поле боя, а соседей, с которыми еще вчера ели шашлык и пили коньяк. Да еще и с невероятной жестокостью – неважно, кто попадает под руку – женщина или ребенок. У меня в голове не укладывалось, как мог произойти такой переворот в сознании. Даже если представить, что твоих соотечественников кто-то обидел в Армении, причем тут вот эти, конкретные, люди, твои соседи и еще вчера друзья? Национальность не может быть составом преступления. Оказывается, что для кого-то может. Для меня это было тяжелым открытием.

Армяне составляли меньшинство, так что силы были неравными. По официальным данным, погибли 27 армян и 8 азербайджанцев. Но тогда всем казалось, что намного больше. Скорее всего, от испытанного потрясения. Местные милиционеры, да и просто люди приносили нам фотографии убитых и раненых – это был просто ужас. Вырезали целые семьи, зверствовали… Я в те дни выслушал десятки историй, от которых волосы становились дыбом, но деталей память не сохранила. Наверное, потому, что психика отказывалась это воспринимать. Все увиденное и услышанное – как одно кровавое пятно.

Власть была абсолютно деморализована. Местные начальники, а среди них были и армяне, и азербайджанцы, не нашли в себе силы оказаться «над схваткой», по факту, втянулись в противостояние – кто-то прохлопал разрастание конфликта, кто-то сознательно попустительствовал своим. Принадлежность к одной или другой национальности оказалась важнее служебного долга. Именно поэтому в Сумгаит, а потом и в другие зоны межнациональных конфликтов отправляли в основном русских, которые в этих конфликтах были нейтральной стороной. Это было оправданно.

Основное, чем мы занимались, – патрулировали улицы. И я, и мои курсанты впервые в жизни выходили на дежурство с боевым оружием. В Ленинграде мы обычно ходили в патруль во время праздников, но из оружия у нас были только штык-ножи. Да и ими пользоваться не приходилось. Дежурства проходили абсолютно мирно, вообще без происшествий. А тут обстановка, приближенная к боевой. Кроме патрулирования, в наши задачи входила охрана мест, где укрывались армяне, – в свои квартиры и дома возвращаться они боялись. Жили в клубах, в школьных спортзалах. Офицеры еще и вели прием местного населения. Приходили в основном мужчины-армяне – просили помочь похоронить близких, уехать из города. Женщины обращались с просьбами реже – только если мужья погибли.

Под моим началом были курсанты 3-го и 4-го курсов. Младшие курсы в горячие точки не брали. И правильно – тут и люди постарше психологически справлялись с трудом. Но должен сказать, что курсанты испытание выдержали. Вели себя совершенно по-взрослому. У нас не было ни одного происшествия, ни один не сорвал задание, не ныл, не жаловался на условия, даже не напился. Я как командир их чувствовал и понимал. Мы же хорошо знали друг друга по учебе и давно нашли общий язык. Хотя никакого панибратства в наших отношениях не было – все по уставу.

Я потом размышлял, почему в Сумгаит, а позже и в другие горячие точки направляли курсантов и слушателей политического училища МВД? Вроде бы разбираться с беспорядками в стране должны подразделения внутренних войск. Но эта ситуация была особой. Там не с автоматом надо было бегать, а прежде всего разговаривать с людьми – выслушивать, успокаивать, снимать стресс. Курсанты и слушатели политического училища для такой работы были, конечно, лучше подготовлены, чем срочники. Ну а офицеры с их преподавательским опытом вообще в этой ситуации оказались незаменимы. Общий уровень образования, профессиональные педагогические навыки – все это облегчало контакты с местным населением.

Мы пробыли в Сумгаите около трех недель. Новой волны погромов удалось избежать. Это было очень непросто. И хотя в прямых столкновениях мы не участвовали, и оружие никто из нас в Сумгаите ни разу не применил, ощущение пороховой бочки не покидало ни на минуту. Когда есть убитые и раненые с обеих сторон, не только исторические счеты, но и месть постоянно подогревает конфликт. Когда улетали, мне уже было ясно: это не последняя командировка в зону межнационального конфликта. Этого или другого. Так и оказалось.

Через полгода произошли события в Фергане. На этот раз столкновения начались между узбеками и турками-месхетинцами, которых в 1944 году депортировали сюда из Грузии. Сначала власть объявила погромы просто бытовой дракой. Хорошо помню, как Рафик Нишанов, в то время председатель Совета национальностей Верховного Совета СССР, рассказывал с высокой трибуны о ссоре из-за тарелки клубники на рынке. Но нам-то после Сумгаита все было ясно. В стране вспыхнул еще один межнациональный конфликт. И еще одна уходящая корнями в прошлое проблема – депортированные при Сталине народы. Я уже почти наверняка знал, что меня ждет очередная командировка. И нас к ней уже готовили – мы более или менее успели изучить предысторию конфликта. И тем не менее вылет в Фергану тоже был достаточно неожиданным. Снова ночная тревога, снова быстрая погрузка в самолет. Только теперь я хорошо представлял, что нас ждет на месте событий. Я был не единственный преподаватель, кто прошел через Сумгаит, – теперь у нас был опыт, которого так не хватало в первую командировку. И какой-то психологический запас прочности. Этого опыта и этого запаса прочности не было у курсантов. С нами летели те батальоны, которые не прошли Сумгаит. Думаю, что такое решение было правильным. Нельзя было гонять курсантов из одной горячей точки в другую, не каждый бы выдержал такие эмоциональные перегрузки. Надо было дать им возможность нормально доучиться, защитить диплом и выйти из стен училища со здоровой психикой.

23 мая конфликт перерос в кровавые столкновения, которые постепенно охватили всю Ферганскую область и длились до середины июня. Мы дислоцировались в самой Фергане. Наши задачи были примерно теми же, что в Сумгаите, – развести участников конфликта, предотвратить новую волну погромов. Уже было понятно, что лучший выход в этой ситуации – эвакуация турок-месхетинцев. Их дома были разрушены и разграблены, более ста человек погибли – две трети из них были турками, остальные – узбеки, многие были ранены и покалечены. Мы уже не только патрулировали улицы и охраняли пострадавших, но и помогали их эвакуировать из зоны конфликта. Вывезти удалось около 16 тысяч человек. Собирали в лагеря для беженцев, сажали в военные самолеты и отправляли в российские регионы. Для турок это было и спасением, и трагедией. Ехали на новое место, практически все нажитое приходилось бросать… А что делать – никакого другого выхода просто не было.

В Фергане нам, слава богу, тоже ни разу не пришлось применять оружие. Тогда еще срабатывало само появление людей в погонах – никому не приходило в голову идти на конфликт с военными.

После Сумгаита, думал, что меня уже трудно чем-то удивить. Но ферганские события оказались едва ли не более жестокими, к тому же они охватили целую область и длились не одну неделю. Именно в Фергане мой сослуживец и товарищ по училищу Николай Колошинский начал снимать свой документальный фильм о горячих точках, который мы потом назвали «Огонь на себя» и показали, когда я баллотировался в народные депутаты РСФСР. Кадры, снятые в Фергане и ее окрестностях, невозможно смотреть спокойно. Камера фиксировала все – растерзанные тела людей, сожженные дома, отчаяние мирных людей, которые никак не ожидали, что окажутся беззащитными. Эти кадры и сегодня шокируют – представьте себе, как они воспринимались тогда, когда еще не было печально известных событий ни в Чечне, ни в Югославии, ни в Сирии.

Несмотря на всю напряженность ситуации, в Фергане мы попытались восстановить учебный процесс. Конечно, он не был полноценным, но понемногу мы с курсантами занимались.

Вернулся из Узбекистана, а через месяц – новая командировка, на этот раз в Очамчирский район Абхазии – это недалеко от Сухуми. Мне еще повезло – я успел хотя бы на короткое время вернуться домой. А самолет Николая Колошинского вместе с его курсантами развернули на обратном пути из Ферганы. Вместо Ленинграда приземлились в Сухуми.

Летом 89-го начались довольно жесткие столкновения между грузинами и абхазцами. И снова у каждого была своя правда и свои ссылки на прецеденты в истории. Обе стороны вели себя агрессивно. Даже трудно сказать – кто в большей степени. Обычно считается, что абхазцы были в этом конфликте ближе России. Это, пожалуй, справедливо, если говорить о событиях 1992 года, когда президент Грузии Эдуард Шеварднадзе попытался военным путем решить абхазский вопрос. Тогда абхазцы действительно оказались в роли страдающей стороны. Но в 1989-м все было иначе. Когда наши курсанты добирались из аэропорта к месту дислокации, их автобусы забросали камнями. Не грузины – абхазцы.

Кто прав, кто виноват в конфликте, определить было невозможно. Как чаще всего и бывает, страдали мирные люди и той и другой национальности. И снова – патрулирование, общение с населением, попытки предотвратить кровопролитие. В общем, многое удалось, и особой крови и жестокости тогда не было. Но именно там, в Абхазии, у нас случились первые потери. Погибли курсант Владимир Акопов и старший лейтенант Виктор Новиков, он был у меня в училище слушателем. Одному не было и 19-ти, второму исполнился 31 год.

Обстоятельства были такими. Наши изымали у бандитов оружие. Бойцы ехали в рафике, за ним – автобус с 18 курсантами под командованием старшего лейтенанта Виктора Новикова. У селения Андроу остановили «жигули» с вооруженными охотничьими ружьями людьми. Кто-то из них попытался скрыться в лесу. Старший лейтенант Новиков и курсант Акопов бросились за ними. Стреляли предупредительно, вверх. В ответ – прицельные выстрелы. Подоспевший наряд обнаружил, что Новиков погиб на месте, а Акопов тяжело ранен. Он умер по дороге в больницу. Погибших наградили орденами Красной Звезды. Мои курсанты написали о них песню, которая вошла в фильм «Огонь на себя». Кровати погибших ребят в казарме никто не занимал – на подушки положили их фуражки, поставили фотографии.

Сейчас в Очамчирском районе есть памятник курсанту Акопову и старшему лейтенанту Новикову – гранитная стела с датами рождения и смерти. А тогда слушатели второго факультета, где учился Новиков, решили ежемесячно собирать по рублю и отсылать его жене до совершеннолетия детей. У него остались две маленькие дочки. Получалось примерно по 500 рублей в месяц – большие по тем временам деньги, пенсия, которую назначили жене Новикова, была 135 рублей. Но дело даже не в деньгах, а в памяти и в отношении к семье погибшего товарища. Не знаю, сколько лет это продолжалось, но до распада СССР точно.

После возвращения из Абхазии удалось провести несколько месяцев дома. Но зная, что происходит в Закавказье, ждал новой командировки со дня на день. После событий в Сумгаите обстановка в Азербайджане и Армении только накалялась. Споры вокруг Нагорного Карабаха привели к вооруженным столкновениям, число беженцев и с той и другой стороны оценивалось в десятки тысяч. Им надо было искать новое жилье, работу, и это еще больше обостряло ситуацию. В Баку, который был самым интернациональным городом в Советском Союзе, начались антиармянские митинги под руководством Народного фронта Азербайджана, которые продолжались несколько месяцев. Армян выгоняли с работы, выкидывали из квартир, избивали. Дело шло к масштабным погромам. Из-за обострения ситуации сюда были переброшены подразделения внутренних войск. Мы с курсантами оказались в Баку в ноябре 89-го. У меня за плечами был опыт Сумгаита, Ферганы, Абхазии, и, видимо, поэтому уже через четыре дня я был назначен комендантом Ленинского района Баку. По сути, стал главой местной власти. Такие же коменданты из числа офицеров МВД и Советской армии были назначены во все районы города. Это было необходимо, чтобы предотвратить прямые столкновения азербайджанцев с армянами и как-то защитить армян. К тому времени их открыто выдавливали с работы, не принимали в больницы… Жизнь их в Баку становилась просто невыносимой. В Ленинском районе было довольно много армян, и мы старались обеспечить их безопасность. Ситуацию в общем удавалось держать под контролем. В районе находились два довольно крупных завода – кажется, машиностроительный и приборостроительный, – и особых усилий стоило следить за тем, чтобы армян не вынуждали увольняться. Глядя на то, что происходит, я понимал, что нормальной жизни у них в Баку в обозримом будущем не будет. Ну и что в этой ситуации делать? По-хорошему надо сказать: уезжайте. А как скажешь? У людей здесь все – дом, работа, могилы близких. Они должны были сами принимать эти решения и принимали. Мы помогали выезжать, доставали транспорт, обеспечивали безопасность. Это тоже было нашей обязанностью.

Обычные местные люди, независимо от национальности, относились к нам спокойно, без напряжения. Приходилось общаться и с азербайджанцами, и с армянами. Я ходил в форме, говорил по-русски – и никогда не чувствовал на себе косых взглядов. С местными чиновниками тоже находил общий язык. В хозяйственные и бытовые дела старался не лезть, но, честно говоря, заниматься приходилось всем. Пришла, например, как-то на прием женщина, жалуется, что в роддом берут только за взятку, а у нее денег нет. Азербайджанка, между прочим, никакой национальной подоплеки. Ну что мне ее, отправить к местным властям разбираться? Неудобно как-то беременную женщину по кабинетам гонять. Позвонил главврачу, дал по мозгам.

Бытовые условия были тяжелые. Антисанитария в городе страшная, вода отвратительная, проблемы с канализацией. Когда вернулся в Москву, выяснилось, что перенес гепатит. И даже не заметил. Когда работаешь без выходных, спишь по 3–4 часа в сутки плюс нервное напряжение, к себе не прислушиваешься. Ну что-то заболело, где-то кольнуло – не до того.

Жили в Доме культуры имени Кирова. Курсанты спали на полу – матрасы для них побросали в кинозале. У офицеров был отдельный закуток с раскладушками. И один туалет на всех. Баня для курсантов – раз в десять дней, чаще не получалось. Договорились с местной властью, закрывали на 3–4 часа городскую баню, чтобы ребята могли помыться. Офицеры ходили в баню местной психиатрической больницы, она находилась в поселке Маштаги. Кстати, отличная была баня.

В Баку мы с курсантами пробыли три месяца – с ноября по январь. Разгар учебного года. Надо было как-то выкручиваться и по мере возможностей выстраивать учебный процесс. Проводил лекции, семинары, даже зачеты и экзамены принимал. Вот только двоек и троек не ставил. Это было бы как-то совсем не по-людски. Обычно собирались по вечерам в том же Доме культуры, где жили. Обстановка была неформальной – да и какой она могла быть в условиях, близких к боевым? Я уже довольно много времени провел в архивах, которые начали открываться, и, не думая о возможных последствиях, пересказывал курсантам то, что узнал о нашем недавнем прошлом. По меркам того времени это называлось антисоветчиной. Говорили об истории, но все время перескакивали на то, что происходит вокруг нас. Меня спрашивали, почему власть ничего не делала, чтобы предупредить конфликт, почему местные партийные начальники так беспомощны… Я не морочил им голову, а говорил то, что думаю. Мы вообще уже себя не сдерживали в разговорах. В той же бане за рюмкой говорили с товарищами и о том, что видели, и о том, о чем могли только догадываться. В выражениях не стеснялись. Время было уже такое, что никаких доносов никто не боялся. Хотя в любую горячую точку с нами командировали офицера особого отдела училища. Мы над ним посмеивались: что, много агентов завербовал? Вот бы мне тогда кто-нибудь сказал, что всего через два года я сам стану чекистом, а потом и директором ФСБ.

Не скажу, что к Новому году нам удалось радикально улучшить ситуацию, но она точно не ухудшалась. Обострение началось в январе 1990 года. На площади перед зданием ЦК республики шел непрекращающийся митинг, страсти накалялись день ото дня, пошли разговоры об объявлении чрезвычайного положения и вводе войск, и это еще больше обостряло ситуацию. Ближе к середине января в Баку прилетел председатель Совета Союза Верховного Совета СССР Евгений Примаков – человек из ближайшего окружения Горбачёва. Город встретил его, мягко говоря, без энтузиазма. Но Евгений Максимович был человеком нетрусливым и решил выйти к митингующим. Начал говорить. Его резко оборвали. Толпа двинулась на него – чудом удалось увести его с площади. Это был для меня урок: пытаться договориться с толпой – бессмысленно и опасно. Не надо и пробовать. Понимание этого мне потом очень пригодилось в Чечне.

На этой же площади и я впервые оказался среди воинственно настроенных людей. Такого опыта у меня еще не было. Но планировалась операция по выдавливанию протестующих с площади, и мы, офицеры МВД, должны были попытаться уговорить людей уйти добровольно. На площади, которая была окружена нашими курсантами, уже были разбиты палатки, приходилось заходить внутрь, разговаривать, убеждать. Люди вели себя недружелюбно, но особой агрессии не проявляли. Надо сказать, что здесь я никогда с оружием не ходил. В форме – да, с оружием – нет. В такой ситуации люди должны видеть, что ты пришел разговаривать, а не убивать. Это первое. Второе – если оружие в руках, то это всегда непредсказуемость. Если ты вытащил пистолет, надо стрелять, это правило военного человека. А если ты ошибочно оценил ситуацию? Поэтому я с оружием и в Чечне не ходил. И это все знали. Хотя стрелял я неплохо, причем из разных видов оружия – даже из гранатомета. В Баку меня обычно сопровождал солдатик с автоматом, и это в каком-то смысле было страховкой, хотя скорее психологической, чем реальной. Оружие он ни разу в ход не пустил.

Уговорить людей уйти с площади нам не удалось. Пришлось аккуратно выдавливать. И выдавили. Спокойно, профессионально, без водометов и слезоточивого газа. Включили прожекторы, использовали громкоговорители, образовали коридор… Любопытная деталь: вместе с людьми с площади уходили десятки баранов, митингующие уже обросли бытом. Я и сегодня уверен, что, если бы тогда сделали ставку на внутренние войска, все бы постепенно успокоилось. Но в Москве решили иначе. И 15 января было принято решение о вводе в Баку армии. На мой взгляд, это было большой ошибкой.

Армейские части были укомплектованы в значительной мере резервистами. Горбачёв – не знаю, по чьему совету – принял решение об их внеочередном призыве. Собрали по всей стране взрослых мужиков, которые когда-то отслужили срочную, кое-как обучили за три месяца – и вперед. Мы их называли «партизанами» – лохматые, полупьяные, раздраженные тем, что их оторвали от работы и дома. Никакой пользы от них не было – одни проблемы. Бывало, открывали стрельбу просто по окнам. В результате гибли мирные люди, что вызывало только новую волну возмущений. Войска вошли в ночь на 20 января. Тогда же в Баку было объявлено чрезвычайное положение.

В общем, тяжелые были командировки. Хорошо, что жена относилась к этому с пониманием. Все-таки дочь офицера. Она, кстати, в Фергане родилась, ее отец служил там в летном училище. Конечно, я ее берег и никаких подробностей не рассказывал. Зачем? У военных вообще как-то не принято обсуждать службу дома. «Все нормально?» – «Все нормально». Этого достаточно. Даже сын привык не задавать лишних вопросов. Иногда я звонил домой. Но не часто, мобильных же еще не было. А однажды отправил Тамаре из Баку огромный букет бордовых гвоздик – они там были потрясающие. Выращивали их в поселке Маштаги, который входил в мой Ленинский район. У нее день рождения 25 января, в Ленинграде обычно цветов было не найти, дефицит. А тут кто-то из моих ребят возвращался домой и согласился передать цветы.

Вернулся я в Ленинград в конце января. За почти два года, которые я провел в горячих точках, многое пришлось переосмыслить. Теперь я понимал, что страна действительно находится на грани распада. Власть не может или не хочет решать накопившиеся проблемы. Экономические и социальные трудности стали детонатором межнациональных конфликтов. Когда в стране все плохо, начинаются поиски виноватых, и они в этой ситуации легко находятся, а скорее – назначаются. Люди другой национальности, другой веры, просто – другие. Существовали ли те политические силы, которые сознательно играли на обострение? Определенного ответа на этот вопрос я не находил, но было ощущение, что далеко не все происходит стихийно. И главное чувство – у действующей власти нет воли противостоять разрушительным процессам.

Чтобы было понятно мое настроение, приведу короткий отрывок из моего выступления на предвыборном митинге зимой 1990 года. Он вошел в фильм «Огонь на себя», поэтому цитирую дословно. «Фергана, Нагорный Карабах, Тбилиси, Сухуми… Беснующиеся толпы доведенных до истерики людей, разграбленные дома – все это я и мои товарищи пережили на пятом году перестройки. У меня всегда остается один и тот же вопрос: кому и зачем это нужно? Это нужно людям, которым жалко потерять наворованные миллионы. Это нужно людям, которые в угоду своим маниакальным политическим амбициям рвутся к власти». Для понимания: это говорил не оппозиционер, а подполковник, член КПСС, преподаватель военного училища. Потом это мое выступление показали по ленинградскому телевидению, потом по всем каналам центрального. Такое это было время.

13 марта 1988 года в органе ЦК КПСС газете «Советская Россия», «Совраске», как все ее тогда называли, появилась статья Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами». Уже позже я узнал, что автором публикации был муж Андреевой, профессор Клушин, преподававший марксизм-ленинизм в Технологическом институте. Но это в принципе не важно. Важна изложенная в статье позиция. Если говорить коротко – это было сталинистское, антигорбачёвское выступление, которое сразу вызвало шумное одобрение противников перестройки. Многие восприняли ее как знак: Горбачёв готов сменить курс.

Меня всё написанное Андреевой просто возмутило. Мы по горячим следам обменялись мнениями на нашей кафедре. Резко против выступил только я, все остальные – осторожненько-осторожненько. Говорю: «Вы с ума сошли? Не видите, что происходит?» Ну и написал свой ответ Нине Андреевой. С историческими примерами и довольно жесткими оценками. Текст отправил в газету «Ленинградский рабочий» – неожиданно для меня его опубликовали буквально через день. А официальной реакции на статью Андреевой не было довольно долго. По инициативе Горбачёва ее обсудили на заседании политбюро только через 10 дней, а резкий ответ ближайшего соратника Горбачёва Александра Николаевича Яковлева появился в «Правде» 5 апреля. То есть пауза длилась почти месяц. И в это время по всей стране шли партсобрания с одобрением позиции Нины Андреевой.

Состоялось расширенное партсобрание и у нас в училище. Все выступления – как под копирку, «одобряем и поддерживаем». Я брать слова не стал – какой смысл, если это спущенный сверху сценарий? Бессмысленное дело. Это все равно, что пытаться переубедить толпу. Я знал, что почти все в душе против статьи Андреевой, но – страх, пот по позвоночнику течет, потому и молчат, что тут скажешь… Моя позиция после публикации в «Ленинградском рабочем» уже была известна. Многие за рюмкой меня поддерживали, но было немало и тех, кто говорил: «Куда ты лезешь? Довыступаешься…» Начальство, правда, не вызывало, обошлось.

К этому времени политические вопросы волновали практически всех. Неважно, в погонах ты или в штатском. Если раньше политика была где-то далеко от нас, то в конце 80-х она просто стала частью жизни. 1988–1989 годы были, пожалуй, переломными. Вывод войск из Афганистана ускорил политизацию армии. Многим стало окончательно ясно, что война, которая унесла тысячи жизней наших солдат и сотни тысяч афганцев, была авантюрой. Престиж армии падал. Мы, конечно, все это уже открыто обсуждали. Боязни не было. Появилась уверенность, что теперь можно открыто говорить правду. Что бы сегодня ни говорили про Горбачёва, но я всегда буду ему благодарен за это чувство внутреннего освобождения.

Правда, меня, как выражались у нас в МВД, пытался «профилактировать» секретарь обкома партии по идеологии Александр Якимович Дегтярёв. Но это уже было совсем не так, как в прежние годы, – мягко, интеллигентно, без давления. В обкоме у него была репутация демократа. Он понимал, что с протестной волной бороться бесполезно, и пытался возглавить процесс, поддержал идею создания в городе «Народного фронта», даже стал его членом. Думаю, что он вел со мной разговоры, надеясь просто наладить контакт. И, кстати, у него получилось. Думаю, что хорошее отношение ко мне первого секретаря Ленинградского обкома Бориса Гидаспова объяснялось оценками Дегтярёва. К моменту моей предвыборной кампании Александр Якимович уже работал в отделе пропаганды ЦК КПСС в Москве.

Конец восьмидесятых был заполнен политикой. XIX партийная конференция, на которой Горбачёв объявил о политической реформе. Потом выборы народных депутатов СССР – первые в советской истории, в которых был не один человек на одно место, а конкурирующие кандидаты. И наконец, сам I Съезд народных депутатов СССР, который буквально взорвал общество. С его трибуны зазвучали слова, которые раньше произносились только на кухнях. Народные депутаты требовали отмены 6-й статьи Конституции, которая утверждала «руководящую и направляющую» роль коммунистической партии, настаивали на независимом расследовании событий в горячих точках, заявляли о необходимости открыть архивы и сказать правду о сталинских репрессиях. Заседания съезда показывали по главным телевизионным каналам, и это была просто революция в прямом эфире.

Когда я вернулся из Баку, началась новая избирательная кампания – на этот раз в народные депутаты РСФСР. Как-то после занятий ко мне подошли курсанты с предложением поучаствовать в выборах: «Подполковник Сычёв из училища ПВО стал народным депутатом СССР, чем вы хуже? Мы вас поддержим». Сначала не отнесся серьезно, потом подумал – почему нет?

Посоветовался с женой. Она у меня человек разумный и одновременно решительный. Позже Тамара и ее коллеги первыми в стране акционировали банк, в котором работали, – ленинградский Промстройбанк. Помню, было очень непривычно, что она стала получать значительно больше меня. Мы тогда с Тамарой все обсудили и решили, что и мне стоит рискнуть. Она меня очень поддержала.

И тут вызывает меня начальник училища Юрий Павлович Пряников и говорит: «Будем тебя двигать». Я, честно говоря, сильно засомневался, что это всерьез. Но сказал: «Готов». Сначала на общем собрании выдвинули меня и Пряникова. А потом Пряников взял слово и сказал: «У нас есть преподаватель Сергей Вадимович Степашин. Он прошел с вами все горячие точки. Каждый год вы называете его одним из лучших преподавателей училища. Я знаю, что есть инициатива курсантов из двух батальонов выдвинуть его в народные депутаты России. Я эту инициативу поддерживаю». И снял свою кандидатуру в мою пользу.

В нашем, Красносельском, округе баллотировались 13 человек. Моим главным соперником был начальник управления КГБ по Ленинградской области Анатолий Алексеевич Курков. Человек яркой биографии – разведчик-нелегал в прошлом. Понятно, что вся отлаженная чекистская машина работала на него. Начальником штаба у Куркова был его подчиненный – Виктор Черкесов. Всего через год с небольшим я стал начальником обоих, причем Куркова попросил стать моим советником.

Команда у меня была замечательная, а денег – ноль. Все работали бесплатно. Руководил штабом Александр Волох, давний товарищ и коллега по училищу. Основной груз взяли на свои плечи курсанты. Среди них и те, кто был со мной в горячих точках. Они работали круглые сутки. Ходили по квартирам, пили с бабушками чай на кухнях, рассказывали им, какой хороший у них преподаватель – подполковник Степашин. Им верили, потому что сразу было видно: они не отбывают номер по приказу сверху, а искренне хотят перемен к лучшему.

В воинских частях я получил серьезную поддержку, тоже в основном благодаря работе моих курсантов. Помогла и публикация в газете «На страже Родины» – был такой «рупор» Ленинградского военного округа. Интересно, что за меня проголосовали и танковая дивизия, и полк связи КГБ, а против – бригада, где я когда-то служил. Там против меня велась особенно активная работа.

Развернутой программы у меня не было. Откуда ей взяться, если я только в конце января вернулся из Баку, а 4 марта уже состоялся первый тур выборов. Сформулировал для себя несколько тезисов, на которые опирался в выступлениях и беседах с избирателями. Надо признать, что я, как и другие демократические кандидаты, «играл» на теме самостоятельности России. Конечно, я был сторонником сохранения СССР, но считал, что Российская Федерация ущемлена в правах, кормит слабые республики, не имеет сильных органов власти. Эта позиция была тогда очень популярной. Другой важной темой были межнациональные конфликты, которые власть оказалась не в состоянии погасить. Третьим пунктом шла коррупция. Все-таки я работал в системе МВД и хорошо представлял, какого размаха она достигла в последние годы советской власти.

Встречи с избирателями мне давались довольно легко – все-таки я был опытным преподавателем, хотя с гражданской аудиторией имел дело впервые. Ходил в основном в форме. И это, кажется, добавляло мне симпатий. Вроде бы молодой, критикует власть, но все же человек с понятной всем биографией, офицер, не маргинал. Выступал без шпаргалок, старался говорить о том, что людей волнует, не врал, не уходил от вопросов – в общем, вел себя так, как будто я на семинаре. Разговор всегда был острый. На первые встречи приходили по два-три десятка человек, а в конце кампании мы собирали полные залы.

Режим был напряженнейший – 3–4 встречи в день. Не все из них проходили гладко. Против меня, конечно, серьезно работали. В одной из газет вышел материал о том, что погоны старшего лейтенанта мне вручал зять Брежнева милицейский генерал Юрий Чурбанов, который позже получил срок за коррупцию и в тот момент все еще сидел в колонии. Это было чистой правдой. Но ведь вопрос, как ее преподать.

Показательными в этом смысле были дебаты с Курковым. Помню, что они проходили на его «территории» – в полку связи КГБ. И вот вскакивает какой-то чекист с одухотворенным лицом и говорит: «Скажите, пожалуйста, почему вор Чурбанов вручал вам погоны старшего лейтенанта? Да еще досрочно». Очень хотелось его послать, но сдержался: «Звание я получил за то, что был замполитом отличной роты. Чурбанов был начальник политуправления, поэтому и вручал погоны. А звание мне досрочно присвоил министр Щёлоков. Даже дважды – старшего лейтенанта и капитана». А потом перешел на «ты» и говорю: «Тебе такое, наверное, и не снилось». Зал зааплодировал. А после Курков собрал свой штаб, пригласил меня и сказал своим: «Не трогайте Степашина. Кто победит, тот победит».

Доставалось мне и слева, и справа. Коммунисты на встречах с избирателями кричали, что я предатель, а демократы, что мент, который все будет решать дубинкой. Местные власти тоже мешали, как могли. Нам отказывали в помещениях, ГАИ задерживала наш микроавтобус и проверяла его по несколько часов, чтобы сорвать очередную встречу с избирателями. Однажды в Доме культуры, где я должен был выступать, просто вырубили электричество.

Были и явно организованные провокации. Наиболее очевидная – прямо за день до выборов в мой день рождения 2 марта. У меня как раз была большая финальная встреча с избирателями в моем родном Красном Селе. Все прошло отлично. Выхожу на улицу – мне навстречу два мордоворота. Присматриваюсь – чекисты в гражданском, я их уже раньше замечал на своих встречах. С ними бывший глава Красносельского района Анатолий Гуськов, здоровый мужик, в прошлом боксер. Явно пытаются спровоцировать драку: «Сопляк, куда лезешь, нарываешься…» Ну хорошо, думаю, хотите так – давайте. Но нас увидел Волох – а он здоровый, под два метра, в форме. Встал между нами, тут и мои курсанты подошли. Оттеснили меня, а Волох говорит: «Остынь. Представляешь, какие фотографии будут в завтрашних газетах?». Ну да, был прав, хотя, честно говоря, это тот случай, когда очень хотелось врезать как следует.

Настоящим испытанием были теледебаты. Перед первыми мы с Тамарой проводили тренировки на нашей кухне. Жили мы тогда в той самой квартире, которую удалось выменять на нашу московскую. Дом с лифтом, мусоропроводом и тараканами. Хорошая была по тем временам квартира. Две комнаты и просторная кухня, где и проходила большая часть нашей жизни. Здесь мы с Тамарой и тренировались.

Один из самых деликатных вопросов был такой: «Как изменилось ваше отношение к Ельцину после его поездки в Америку?» Тогда, напомню, по всем каналам прошел репортаж о поездке Ельцина в Штаты. Во время своего выступления в университете Хопкинса он явно был не в форме – реакции неадекватные, слова теряет… И я тогда придумал такую полушутливую формулу: «Мне близки политические позиции Ельцина, но, к сожалению, случилась американская трагедия». Так я на дебатах и ответил. И это добавило мне голосов. Большая часть кандидатов мочила Ельцина, двое его сторонников, яростные демократы, кричали, что он – единственная надежда всего прогрессивного человечества. В общем, мой ответ, видимо, выделялся на этом фоне – и не пафосный, и не антиельцинский. Курков в теледебатах не участвовал. «Тяжеловесы» тогда отказывались от прямой дискуссии. Потом это ненадолго изменилось. А теперь снова – в порядке вещей.

Кампания моя проходила, видимо, слишком успешно. Настолько, что в какой-то момент меня вызвали к первому секретарю обкома партии Гидаспову. Борис Вениаминович был партийным работником горбачёвского призыва, серьезный ученый, член-корреспондент Академии наук СССР. Но я понимал, что разговор вряд ли будет приятным. Так поначалу и оказалось. Гидаспов сказал, что я «не соответствую требованиям партии», что мне всерьез могут предложить «положить партбилет на стол», если я не снимусь с выборов и буду мешаться под ногами у Куркова. Но я к тому времени уже почувствовал поддержку людей и уперся: «С какой стати? Чем я хуже?» Гидаспов меня выслушал и неожиданно сказал: «Ну что ж, избирайся». Потом была вторая встреча, на которой я показал ему наш фильм «Огонь на себя». Чтобы была возможность работать над фильмом, мы с Николаем Колошинским представили его начальству как учебный материал. Прошло. Колошинский спокойно смог фильм смонтировать. О широком показе мы, понятно, даже не мечтали. Через какое-то время Гидаспов пригласил меня на бюро обкома. Надо ли говорить, что ничего хорошего я от этого не ждал. Сижу вместе со всем бюро в Смольном и думаю: чем все это кончится? А Гидаспов неожиданно говорит: «Я хочу, чтобы ваш фильм посмотрели все». И дал команду показать его по ленинградскому телевидению в лучшее вечернее время. Это, конечно, очень помогло победить на выборах.

Первый тур состоялся 4 марта 1990 года.

Курков пришел к финишу третьим. Конечно, он не пустил в ход все свои возможности. Пользуясь должностью начальника управления КГБ, он мог бы меня закопать живьем – не стал. Достойно принял поражение. Позже я спросил, почему он не стал сопротивляться в полную силу. «Ты мне понравился. Смелый, честный, настоящий, как я в молодости», – сказал он мне. Я ему поверил. Не потому, что страдаю завышенной самооценкой, а потому что ему не было никакого смысла врать.

Во втором туре моим соперником был некто Басов – не помню, как его звали. Басова выдвигал «Народный фронт». Выиграть у него было несложно. У меня за плечами все-таки академия, я изучал психологию, логику, умел общаться с аудиторией. Все пригодилось. А мой соперник не очень хорошо говорил, терялся. Временами мне его становилось жалко. Помню, на теледебатах мне подсунули записку: «Задай вопрос, почему он платит маленькие алименты?» Я не стал: зачем в такое дерьмо вмазываться. Выиграл, не опускаясь до всяких низостей.

Но избирком снова сопротивлялся. Регистрировать меня не спешил. Пошли разные жалобы, начались проверки. Выясняли, почему курсанты во время отпуска занимались агитацией за Степашина. Курсанты, их было человек десять-двенадцать, действительно не поехали в отпуск. Пришлось им писать официальные бумаги, что это был их добровольный выбор.

Дальше – хуже, обнаружили испорченные бюллетени в моем родном училище. Начальник особого отдела в звании подполковника лично протер до дыр семь заполненных бланков. Мне про эту историю рассказали в избирательной комиссии, когда вручали мандат. А потом ее подтвердил и сам подполковник. Пришел ко мне с рапортом об увольнении, когда я стал начальником Управления КГБ. Я ему тогда сказал: «Знаю, что это сделали вы, но знаю, что не сами – вам приказали. У меня к вам особых претензий нет. Забирайте рапорт и идите работайте». Ушел, но через месяц все-таки уволился – думаю, что совесть загрызла, стыдно было под моим началом служить. Так я понимаю – хотя, возможно, ошибаюсь, и совесть тут вообще ни при чем. Так или иначе из-за него 5000 бюллетеней нашего училища были аннулированы.

Потом начались приключения с избирательными комиссиями. Окружная избирательная комиссия разделилась пополам. Шестеро – за снятие, шестеро – против. Председатель комиссии секретарь Красносельского райкома хорошо меня знала и переживала за меня. Она вспомнила, что есть еще тринадцатый член комиссии – художник, который редко появляется на заседаниях, живет едва ли не на улице и точно не симпатизирует кандидатам от власти. Мои ребята с трудом, но нашли его, приволокли на заседание, а тем временем еще один член комиссии перешел на нашу сторону. Результат восемь против пяти в мою пользу. Председателю комиссии, конечно, потом досталось, но дело было сделано.

Позже и Центральная избирательная комиссия никак не могла принять решение. Я получил мандат последним из ленинградцев. Мне потом Дегтярёв рассказывал: «Сначала было принято решение мандат тебе не давать, но выступили несколько человек и тебя поддержали». От него же я узнал, что за меня высказался начальник Политуправления внутренних войск Александр Гриенко. Это был очень весомый голос. Гриенко действительно меня давно знал и сказал какие-то хорошие слова. Потом он пригласил меня возглавить отдел агитации и пропаганды политуправления, но я уже был депутатом и отказался, мне это было неинтересно.

Через полтора года судьба опять столкнула нас с Гриенко. Я был тогда уже председателем Комитета по обороне и безопасности Верховного Совета России. Гриенко по своим источникам узнал, что Александр Руцкой, он был тогда вице-президентом, решил упразднить внутренние войска и заменить их национальной гвардией. Хотел подчинить нацгвардию себе и потом использовать в политических целях. Гриенко – ко мне: «Серёга, помогай! Это же твои войска». Я пригласил Сергея Шахрая, он тогда пользовался большим авторитетом у Ельцина, и мы пошли к президенту. Поломали Руцкому комбинацию, а по сути, спасли внутренние войска. На двадцать с лишним лет, пока опять не вернулись к идее нацгвардии.

В мае 90-го, за две недели до открытия съезда, я получил наконец депутатский мандат. А за месяц до этого – звание полковника. Так что на съезд я уже ехал в новом звании. Думаю, в предвыборной кампании мне удалось победить в силу нескольких обстоятельств. Первое – всем надоели номенклатурные рожи, а тут появилась свежая молодая физиономия. Второе – мы точно выстроили кампанию, курсанты пошли по домам, буквально от двери к двери, и просто разговаривали с людьми, это было совсем не привычно и подкупало. Третье – поддержка прессы. Особенно близко мы подружились с Бэллой Курковой, она была главным редактором очень популярной программы «Пятое колесо», которая выходила на ленинградском телевидении, и Виктором Югиным, главным редактором ленинградской молодежной газеты «Смена». Ну и четвертое – милиции тогда доверяли: среди ленинградских депутатов, а их было 24, оказалось шестеро ментов.

С Борисом Ельциным мы познакомились еще до открытия съезда. Он прилетел в Ленинград и решил встретиться с нашей делегацией, потому что она была самая демократичная, и я бы даже сказал – отвязанная. Встречались в небольшом пансионате в районе Зеленогорска под Ленинградом. Бэлла Куркова меня просто замучила: «Слушай, надень форму!» Я не хотел, Бэлла не отставала. В общем, сдался. Потом выяснилось – правильно сделал. Ельцин прилетел, и тут все наши на него набросились. Чего мы терпим? Надо немедленно отбирать власть у Горбачёва. Я смотрю – Борис Николаевич растерялся, он явно не был готов к революции. И вдруг увидел меня в форме. Вроде как свой. Заулыбался. Когда все закончилось, он меня подозвал, я представился, поговорили. В следующий раз мы увиделись уже в Москве накануне съезда, когда я организовал его встречу с депутатами – сотрудниками милиции, нас было немало – 56 человек со всей страны. А потом, когда заработал съезд, мы стали встречаться регулярно по всяким текущим делам. Так что к моменту избрания Ельцина председателем Верховного Совета РСФСР мы уже были довольно хорошо знакомы.

Когда я уезжал в Москву, поговорил с отцом, он у меня был мудрым человеком: «Батя, ты бы за кого проголосовал?» Он говорит: «Понимаю, что там все сложно, но слушай, старье это надоело. Я бы проголосовал за Ельцина». Мнение отца было для меня серьезной моральной поддержкой. А потом я увидел, кто противостоит Ельцину на выборах – все эти серые партработники, просто ужас… Трудно было представить, что нормальные люди могут за всю эту партхозноменклатуру проголосовать.

Образовалась довольно многочисленная группа депутатов, которая должна была консолидировать всех сторонников Ельцина на съезде и обеспечить ему избрание председателем Верховного Совета РСФСР.

Сопротивление было сильное. Депутаты от только что появившейся Коммунистической партии РСФСР сплотились вокруг своего лидера Ивана Полозкова. Одновременно Горбачёв делал все возможное, чтобы помешать избранию Ельцина. Ему доложили, что среди народных депутатов РСФСР 87 процентов коммунистов, так что есть возможность «врезать» по демократам. Накануне второго голосования по выборам председателя Верховного Совета (а всего голосований было три) Горбачёв собрал всех членов партии из числа российских депутатов. Я пошел из любопытства, хотя уже один раз проголосовал за Ельцина, и свою позицию менять не собирался. Горбачёв принимал нас в 14-м корпусе Кремля. Вместе с ним его ближайший соратник по политбюро Александр Николаевич Яковлев. Крыл Михаил Сергеевич Ельцина, не выбирая выражений. Несколько депутатов сразу отозвались: «Дайте команду, мы сейчас эту пьянь скрутим!» А я подумал: ты же президент СССР, зачем опускаться до такого уровня. Как потом выяснилось, многие из участников встречи думали так же или примерно так же. Да и что за компромат – выпивает. А кто у нас не выпивает? В общем, когда мы выходили из Кремля, перекинулись парой слов и стало ясно: Горбачёв только добавил голосов Ельцину.

Сторонники Ельцина договорились между собой провести работу среди коммунистов, точнее – коммунисток. Десятка два депутаток я точно сагитировал. Довольно приятная была агитработа. Брал цветы, коробку конфет, приходил на чай, разговаривал… Ничего сверх того – все в рамках. И срабатывало: «Серёга, если ты считаешь, что надо за Ельцина, проголосуем за Ельцина».

Ну и как раз накануне третьего, решающего, голосования депутатам устроили коллективный просмотр фильма Станислава Говорухина «Так жить нельзя». Он всех потряс, а многих просто перевернул. Из кинозала все расходились с убеждением, что так действительно жить нельзя. А перемены четко ассоциировались с именем Ельцина. Мы рассчитывали на 320 голосов максимум, а Ельцин набрал 535.

Меня на этом же съезде избрали в Верховный Совет. Это было совсем неожиданно. Ленинградская делегация никак не могла определиться со своими кандидатами, наши депутаты были слишком активными, мы понимали, что съезд нас не любит. То есть шансов набрать необходимое количество голосов практически ни у кого не было. Но остаться без своего представительства в Верховном Совете мы, ленинградцы, тоже не могли. И в какой-то момент Бэлла Куркова сказала: «Степашин – единственный, кого съезд поддержит. Полковник, прошел горячие точки, член КПСС». И угадала: съезд действительно поддержал мою кандидатуру. Сам себя я считал левоцентристом, думаю, поэтому удалось получить голоса и слева, и справа. Хотя в нашей, ленинградской делегации было много ярких людей. Та же Бэлла Куркова, Олег Басилашвили, Марина Салье, Пётр Филиппов. Сидел я на съезде между Курковой и Басилашвили. Мы очень сдружились – вместе проводили вечера, вместе ездили в Ленинград. Дружим до сих пор. Всегда стараюсь повидаться с ними, когда приезжаю в Питер. Особенно мы с Тамарой любим встречаться с Олегом Валерьяновичем. Сидим, выпиваем по рюмке, а потом он начинает читать стихи. Это потрясающе! На глазах становится совсем молодым. Время приводило в политику очень много приличных людей. Неприличных, конечно, тоже. И те и другие были заметны. Сейчас все по-другому. Приличные предпочитают оставаться в тени. Меня это расстраивает.

Сначала предполагалось, что Верховный Совет России будет работать, как в прошлые времена: одну неделю в месяц депутаты исполняют свои обязанности – остальное время трудятся на своих рабочих местах. 200 рублей зарплата, продуктовые наборы, пыжиковая шапка, ратиновое пальто, костюм и ботинки из 200-й спецсекции ГУМа, спецателье, и – какое надо голосование. А мы всю эту систему поломали. Это придумал Сергей Шахрай со своей командой. Верховный Совет РСФСР стал органом власти, работающим на постоянной основе.

Я переехал в Москву, Тамара с Володей остались в Ленинграде. А куда деваться? Жил я, как и большая часть российских депутатов, в гостинице «Россия», которая была в двух шагах от Кремля. Быт был так себе. В гостинице, кроме проституток, бандитов и тараканов, ничего не было. Даже поесть толком негде.

Возглавил подкомитет по делам инвалидов, ветеранов войны и труда. Мы занимались подготовкой социальных законопроектов, которые, правда, сработали только после победы над Государственным комитетом по чрезвычайному положению (ГКЧП) в августе 1991 года. Другое направление нашей работы – подготовка вывода войск из Германии, Польши, Венгрии и других стран так называемого социалистического лагеря. Приходилось часто ездить в наши военные части, которые были расквартированы за рубежом, параллельно – искать места, куда их можно передислоцировать в России.

Помню, в январе 91-го мы поехали в очередную командировку. Как раз в эти дни в Вильнюсе случился штурм телебашни военными, были жертвы среди мирных людей, Ельцин выступил с очень резким заявлением в адрес Горбачёва и союзной власти. А я нахожусь в Группе советских войск в Германии. Сидим вечером с офицерами, выпиваем, обсуждаем события в Вильнюсе. И вдруг к нам вваливается начальник политуправления генерал-лейтенант. Пьяный, рожа красная, и с порога: «Ну что ваш Ельцин? Повесим его на столбе. И тебя там же…» Я ему говорю: «Пошел отсюда на х…». Он, конечно, обалдел: какой-то полковник черт знает что себе позволяет. Но заткнулся. А тут и другие офицеры меня поддержали, они уже все понимали. Ушел. И никаких последствий ни для кого не было.

При этом отношения с командованием Советской армии у нас были вполне нормальные, рабочие. Мы несколько раз встречались с министром обороны СССР Дмитрием Язовым. Дмитрий Тимофеевич был человек образованный, театрал, прекрасно знал литературу, пописывал стихи. Он только с виду казался каким-то Собакевичем. И биография была очень достойная. Начинал Великую Отечественную лейтенантом, прошел все ступени армейской службы, занимался кадрами – а это уже серьезный опыт работы с людьми. Разговаривать с ним было несложно, он умел слушать и голос на тех, кто ниже по званию, не повышал. Помню, когда мы обсуждали вывод войск из Германии, я ему сказал: «Давайте оставим хотя бы флажковую бригаду в Берлине до тех пор, пока оттуда не уйдет последний американский солдат». Он не ответил – только тяжело на меня посмотрел. Когда произошел путч, и он оказался среди членов ГКЧП, я был очень удивлен. Странно было его видеть в этой компании. И совсем не случайно он так и не отдал приказ на применение силы. А потом говорил про себя: «Старый дурак, зачем я в это ввязался…»

…У нас была традиция – Новый год мы отмечали у Коли Колошинского и его жены Люси, потому что они одновременно отмечали и годовщину свадьбы. Это всегда было весело. 1 января 1991 года мы собрались, как обычно, у Колошинских и разыграли фанты – каждый выбирал свое будущее. Мне выпал фант «большая политическая карьера». В феврале 1991 года я стал председателем Комитета Верховного Совета по обороне и безопасности. В ноябре 1991-го – начальником управления КГБ по Ленинградской области, в том же году переименованном в управление Агентства федеральной безопасности (АФБ).

В феврале 1991 года был создан Государственный комитет по обороне и безопасности РСФСР. Сразу же после этого было решено создать такой же комитет в Верховном Совете. На должность председателя избрали меня. В комитете работали 15 человек – и гражданские, и военные. В том числе трое чекистов – Борис Большаков, Николай Кузнецов, Игорь Никулин. Работы было много. Предстояло подготовить и принять целый ряд законов и документов, в том числе разработать стратегию безопасности России. Кроме того, надо было заниматься созданием республиканских структур – в РСФСР же, напомню, в отличие от других союзных республик, ничего своего не было – ни компартии и соответственно ее Центрального комитета, ни КГБ, ни Министерства обороны…

Идею создания российского КГБ мы начали обсуждать еще осенью. В том числе с будущим председателем российского КГБ Виктором Иваненко, когда он еще не занимал эту должность. Нас поддержал и Ельцин. Но процесс сильно затянулся. Переговоры с председателем КГБ СССР Крючковым шли сложно. Особые разногласия вызывали два пункта. Кому будет подчиняться московское управление КГБ (в марте 1991 года секретным распоряжением Крючкова его подчинили напрямую председателю КГБ) и кто станет во главе республиканского комитета. Мы, конечно, настаивали на подчинении московского управления российской власти и предлагали свои кандидатуры на пост председателя. Ельцин тогда выдвинул на эту должность начальника управления «З» КГБ Валерия Воротникова – он при первом секретаре обкома партии Ельцине был вторым секретарем обкома комсомола. Но, помню, против этой идеи резко выступили Сергей Ковалёв и Галина Старовойтова. Управление «З» по защите конституционного строя до перестройки называлось 5-ым управлением по борьбе с идеологическими диверсиями и занималось всеми политическими делами, в том числе преследовало диссидентов. Наш депутатский комитет предлагал Николая Шама, начальника 6-го управления союзного КГБ – оно занималось экономической безопасностью. Шам был ярким человеком, даже внешне – высокий, видный. Ельцину он сразу понравился. Но против него выступил Крючков. В результате согласовали кандидатуру Виктора Иваненко. Иваненко был генерал-майором, заместителем начальника Инспекторского управления КГБ СССР, а значит, хорошо знал территориальные органы, что, безусловно, было большим плюсом. В чем я на практике убедился в дни августовских событий.

К маю 1991 года мы с Виктором Иваненко, а также будущий госсекретарь РФ Геннадий Бурбулис, председатель Госкомитета по обороне и безопасности Константин Кобец, председатель комитета по законодательству Верховного Совета РСФСР Сергей Шахрай подготовили документы о разграничении полномочий между КГБ СССР и КГБ РСФСР. Со стороны КГБ СССР документы согласовывали первый заместитель председателя Гений Агеев, заместитель председателя по кадрам Виталий Пономарёв, начальник аналитического управления Николай Леонов, начальник Инспекторского управления Игорь Межаков и помощник председателя Сергей Дьяков.

Затем состоялась встреча Ельцина и председателя КГБ СССР Крючкова, а 6 мая они подписали протокол об образовании КГБ РСФСР.

Протокол подписывали в Белом доме. Сначала штат республиканского КГБ был 13 человек, потом его увеличили до 20-ти.

Позже стало ясно, что создание российского КГБ спасло от разгона всю спецслужбу после событий августа 1991 года. Региональные органы, подчиненные российской власти, по сути, бойкотировали распоряжения председателя союзного КГБ. И это был мощный козырь, чтобы радикально не разгонять эту спецслужбу.

Создание республиканского КГБ проходило на фоне нарастающих противоречий между союзным центром и республиками. Стало ясно, что Советский Союз вступил в зону потрясений, и его будущее – под угрозой. В марте 1991 года по инициативе Горбачёва был проведен первый и последний в стране референдум о судьбе СССР. Большинство высказалось за сохранение Союза, что было предсказуемо при той формулировке вопроса, которая была одобрена Кремлем. Но несколько республик – Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, Армения и Грузия – участвовать в референдуме отказались.

12 июня 1991 года в России состоялись первые президентские выборы. У меня колебаний не было: я проголосовал за Ельцина, к команде которого я себя к тому времени уже причислял. Я даже пытался сосватать будущего председателя КГБ Вадима Бакатина вице-президентом. Помню, разговор на эту тему у нас с Ельциным был в Кремле. Борис Николаевич довольно резко, хотя и не оскорбительно, меня «отшил», сказав, что занимаюсь не своим делом. Ельцин на президентских выборах победил с 57 процентами голосов уже в первом туре. Это был огромный успех – стало ясно, что Борис Николаевич пользуется серьезной поддержкой по всей стране. Летом продолжились тяжелые переговоры по новому союзному договору между Горбачёвым и лидерами республик. Все с напряжением следили за этим процессом, но, казалось, участники переговоров продвигаются к компромиссу.

В начале июля Верховный Совет ушел на каникулы, и я собирался поехать на недельку в Ленинград. Тамара как раз взяла путевку в санаторий в Зеленогорск. За пару дней до отъезда решил немножко размяться на стадионе, побегать. Резкий старт снизу – и сухожилие разлетелось вдрызг. Попал в совминовскую больницу. Операция, искусственный ахилл, гипс. Передвигаюсь только на костылях. 17 августа меня должны были выписать. А 16-го – неожиданный звонок: ко мне собирается приехать лично начальник московского управления КГБ генерал-полковник Виталий Прилуков. Тогда я, конечно, не знал, что еще 19 марта 1991 года Крючков подписал секретное распоряжение о переподчинении московского управления напрямую КГБ СССР.

У меня с московскими чекистами были непростые отношения. Прилуков ко мне приставил в качестве помощника на общественных началах Бориса Прозорова, который одновременно служил его собственным помощником. Как ни странно, у меня с Борисом сложились хорошие отношения. Пару раз мы даже встречались в неформальной обстановке. И вот теперь этот звонок. На календаре 16 августа. То есть ГКЧП, как я сейчас понимаю, уже вовсю готовится к перевороту. Видимо, Прилуков хотел через меня выйти на Ельцина. После провала ГКЧП ходили упорные слухи, что путчисты долго не могли определиться, на кого сделать ставку – на Горбачёва или на Ельцина. Многие комитетчики в те годы очень симпатизировали российскому президенту, видели в нем сильную личность. Есть данные, что 90 процентов московских чекистов проголосовали в 1989 году за кандидата в народные депутаты СССР Ельцина. В мае 91-го будущий первый президент России выступал на коллегии КГБ СССР и произвел очень хорошее впечатление. Подкупил чекистов тем же, чем нас всех, – энергичный, решительный, резко выступающий против партхозноменклатуры, которая к тому времени достала всех, в том числе и профессионалов из спецслужб. О том, какое впечатление произвел на чекистов Ельцин, мне рассказывали сами участники той встречи.

Но тогда, 16 августа 1991 года, я даже не представлял, зачем понадобился Прилукову. Но, конечно, насторожился. У Прилукова, надо сказать, репутация даже в своей профессиональной среде была так себе – его называли «всадник без головы». В тот день главный московский чекист до меня так и не доехал. Видимо, Крючков не разрешил. Мне потом рассказывали, что я был в списке тех, кого собирались арестовать сразу после объявления в стране чрезвычайного положения.

17 августа я выписался, вернулся в гостиницу «Россия». Как раз Тамара приехала из Ленинграда. 19 августа около трех часов ночи в номере раздался звонок, жена взяла трубку – никто не ответил. Потом выяснилось, что чекисты таким образом проверяли всех, кого должны были арестовать, – на месте «клиент» или нет. Тогда, естественно, я не придал этому звонку никакого значения. Ну, ошибся кто-то номером, бывает. Рано утром мы должны были выезжать на вокзал. Встали около шести, Тамара сварила кипятильником в банке сосиски – кто ездил по командировкам в советские годы, знает, что это было обычным делом. За завтраком включили телевизор, а там обращение ГКЧП об отстранении Горбачёва от обязанностей президента СССР «по состоянию здоровья» и введении чрезвычайного положения. Я вскочил из-за стола, сгоряча забыв про загипсованную ногу, и грохнулся во весь рост на пол. Говорю Тамаре: «Это переворот». Она мне не поверила: «Ерунда! Какой может быть переворот?» Для меня же было все очевидно. Последние недели обстановка в стране была очень нервной и казалось, что в любой момент что-то может произойти. Мы не раз обсуждали это с Сергеем Филатовым, который был тогда секретарем президиума Верховного Совета РСФСР. В начале августа я позвонил ему по телефону, и он буквально накинулся на меня: «Ты куда пропал? Не понимаешь, что происходит в стране?» Пришлось объяснять, что лежу на больничной койке в гипсе. В общем, события не застали меня врасплох, и в панику я не впал.

Решил, что поеду на рабочее место в Белый дом – там разберусь, как действовать дальше. Никому из знакомых депутатов звонить не стал, не хотелось терять время. Вызвал машину. За мной была закреплена черная «Волга» с водителем. У машины была серия «ММЖ», что тогда заменяло «мигалку», с такими номерами легко пролетаешь везде. Плюс телефон со спецсвязью, по тем временам большая редкость. Мой водитель оказался дома, сразу взял трубку и пообещал приехать. Странно, в стране переворот, а с машиной никаких проблем, помню, подумал я.

Тамару решил отправить к друзьям. Был у меня товарищ Сергей Авилов, служил в политуправлении Минобороны – мы вместе учились в Академии имени Ленина. Тамара дружила с его женой, сама позвонила ей, договорилась. Она у них, на 13-й Парковой в Измайлове, все три дня и провела. За это время мне даже в голову не пришло позвонить ей или сыну, который был в Ленинграде, или родителям. Мне казалось, что они в безопасности, и этого было достаточно.

Я едва ли не впервые надел свою полковничью форму, которая год провисела в шкафу, и поехал на Краснопресненскую набережную. Добрался до Белого дома рано, кажется, еще не было восьми. В кабинетах и коридорах пусто. Народ стал собираться позже. Я обзвонил членов своего комитета. Приехали все, кто был в Москве, провели совещание, прикинули, как действовать. Потом появился председатель Верховного Совета РСФСР Руслан Хасбулатов, собрал президиум. В 10 часов началось экстренное заседание Верховного Совета. Постановление было жесткое: это антиконституционные действия, попытка государственного переворота. Надо отдать должное Хасбулатову: при всех своих недостатках он вел себя в те дни смело.

Примерно в это же время в Белый дом приехали Борис Ельцин, вице-президент Александр Руцкой, будущий вице-премьер Егор Гайдар, Сергей Шахрай, Геннадий Бурбулис и другие. В том числе председатель правительства РСФСР Иван Степанович Силаев, который, в отличие от других, быстро исчез из Белого дома. На площади стали собираться москвичи – все понимали, что ГКЧП первым делом постарается нейтрализовать российскую власть. Помню, я вышел на балкончик, солнце светит, прекрасное летнее утро… А мне снизу кричат: «Степашин, ты чего там стоишь? Переворот же! Сейчас вас всех пересажают». Отвечаю: «Все нормально. Справимся».

Ближе к полудню Ельцин выступил с брони танка перед защитниками Белого дома, их к тому времени уже собралось несколько тысяч. А мы начали готовить оборону. Тогда еще все были в одной команде – и Ельцин, и Хасбулатов, и Руцкой, и будущий мэр Москвы Лужков…

В кабинете Геннадия Бурбулиса образовалось что-то вроде штаба. Бурбулис, Шахрай и я находились там практически все время. Все, кому надо было что-то обсудить, приходили к нам. Несколько раз заглядывал будущий лидер «Яблока» Григорий Явлинский, пешком пришел экс-министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе – там мы с ним и познакомились. У нас с тех пор сложились очень хорошие отношения. Он мне потом время от времени присылал отличное грузинское вино – это стало такой традицией. И Мстислава Ростроповича я впервые увидел у Бурбулиса. У меня даже была фотография, где мы с ним вместе, – жаль, где-то затерялась.

Первые два дня я вообще не спал. Прилег часа на 3–4 в своем кабинете на полу только утром 21-го, когда стало ясно, что все заканчивается. Даже присесть было особенно некогда, хотя нога разболелась страшно. Горячей еды, ясное дело, не было, да и не до нее. Жевали какие-то бутерброды, запивали чаем. Спиртного не пили. Вообще не видел тогда в Белом доме ни одного человека со стаканом, даже не пахло ни от кого, в отличие от 1993 года, когда запах перегара буквально висел в коридорах Белого дома. Все понимали, что ситуация очень серьезная и требует максимальной собранности. При этом никакой паники, нервных срывов, проявлений трусости не было.

То, что Ельцин якобы выпивал в дни путча, – абсолютная чушь. Я видел его не один раз. Он был в хорошей форме, собранный, четкий, было ясно, что он готов стоять до конца. Потом уже я узнал, что ему предлагали укрыться в американском посольстве. Но он, конечно, послал всех подальше. Так что слухи о том, что он всерьез рассматривал такой план, – ерунда. Если бы он согласился, то это был бы не Ельцин, а мы бы проиграли путчистам. По его характеру, как я его понимаю, он скорее взялся бы за оружие.

Поделили между собой обязанности. Шахрай писал обращения и указы для Ельцина. Организацией внутренней обороны Белого дома занимался Руцкой, и делал это отлично – смело, профессионально, с пониманием ситуации. Начали раздавать оружие – оказалось, что в Белом доме есть немаленькие запасы. Контактами с армейским командованием занимался Константин Кобец. Мы с Иваненко пытались выяснить, что происходит с «конторой» – структурами КГБ на местах.

В какой-то момент, чтобы прояснить ситуацию, я решил позвонить заместителю Крючкова начальнику 1-го Главного управления КГБ СССР генералу Леониду Шебаршину. У меня с ним были дружеские отношения, и я высоко ценил его профессионализм и человеческие качества. Дозвонился, как ни странно, легко. АТС-1 – так называлась система правительственной связи – отключена не была. Видимо, членам ГКЧП нужна была с нами связь, думаю, они до определенного момента рассчитывали с Ельциным как-то договариваться. Потому и не арестовали российского президента 18 августа на правительственном аэродроме, куда он прилетел из Казахстана, а 19-го дали спокойно уехать из окруженного «Альфой» Архангельского, где он жил на даче. В общем, контакты с нами не рвали. Трубку АТС-1 по номенклатурным правилам обычно секретарь или помощник не брал. И на этот раз ответил сам Шебаршин. Он говорил со мной сдержанно, понимая, что нас слушают, но сказал, что происходящее «дикая глупость». Я попросил его еще раз переговорить с Крючковым. Он обещал. Позже из его мемуаров я узнал, что он действительно связался с Крючковым, хотя было это непросто. Связался и высказал ему свое мнение: надо договариваться, чтобы остановить происходящее. В ответ Крючков только спросил номер телефона Бурбулиса и бросил трубку…

Шебаршин был сильной фигурой. Думаю, что, если бы КГБ возглавлял он, а не Крючков, никакого путча бы не было. Он был образованный человек, я бы сказал – интеллектуал, для своей среды – почти диссидент. Его в «конторе» не очень любили, но уважали. Он был даже по внешнему виду западным человеком, хотя работал резидентом на Востоке – в Индии и Иране.

Поговорив с Шебаршиным, я понял, что твердой поддержки в КГБ у Крючкова нет, и это вселяло надежду. Сразу доложил об этом Ельцину. Иваненко, в свою очередь, обзванивал своих ребят в центральном аппарате и на местах. По итогам мы обменялись впечатлениями и решили, что надо отправить телеграмму в региональные КГБ с приказом выполнять только распоряжения Ельцина, указав, что действия ГКЧП нелегитимны. Интересно, что чекисты на местах в большинстве заняли такую позицию – ни мира, ни войны, то есть никто открыто ГКЧП не поддержал, но и в защиту Ельцина не выступил. Отчасти эта позиция «ни вашим – ни нашим» стала еще одним аргументом в пользу сохранения спецслужбы после провала путча. Там сидели неглупые ребята, отлично понимающие настроения людей, – какой там «карающий меч революции»…

Решение о создании ГКЧП большинство чекистов не поддержали, это был выбор Крючкова. И в основе был его страх. Как и у других членов ГКЧП. Теперь уже известно, что спусковым крючком послужил разговор между Ельциным, Горбачёвым и президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым, который прослушивался КГБ. Лидеры договорились о том, что следующим шагом после подписания нового Союзного договора, которое было назначено на 20 августа, станет отставка премьер-министра Валентина Павлова (это место предназначалось Назарбаеву) и вместе с ним всех силовиков – председателя КГБ Крючкова, министра обороны Язова, министра внутренних дел Пуго. Никто из них расставаться с должностями, понятное дело, не хотел.

После того как я доложил Ельцину о своем разговоре с Шебаршиным, я поехал навстречу Кантемировской дивизии – стало известно, что она двигается по Горьковскому шоссе на Москву. Это была мощная танковая дивизия. До Москвы она не дошла, остановилась километрах в пятнадцати. Язов, слава богу, не дал добро на ввод в город дополнительных армейских частей. Когда я подъехал, танки уже стояли на приколе, были разбиты палатки. Сейчас думаю, а что бы я мог сделать, если бы дивизия не остановилась? Ну, арестовали бы меня, дурака, и все. Но тогда времени размышлять не было. Я зашел в палатку к командиру дивизии. Переговорили. Он мне сказал: «Уезжайте. Никто никуда не двигается. У нас команда – стоять». И матом: «Пошли вы…» Ну понятно же, в армии тогда было тяжелейшее положение, проблем полно, а тут гонят воевать с собственным народом. С тем и вернулся в Белый дом.

На Краснопресненской набережной уже строились баррикады, защитники Белого дома начали самоорганизовываться для обороны, но меня знали в лицо, так что пропустили без проблем. Я вернулся в свой рабочий кабинет на первом этаже. Ельцин с охраной находился в подвале.

А вечером была пресс-конференция ГКЧП, и я увидел эти лица и эти трясущиеся руки. Стало ясно, что путчисты не опасные противники, а какие-то трусохвосты.

20 августа Ельцин взял на себя полномочия главнокомандующего Вооруженными силами на территории России и создал Министерство обороны РСФСР. Министром обороны РСФСР был назначен Константин Кобец.

К вечеру 20-го поползли слухи о том, что готовится штурм Белого дома. Подозреваю, что утечки были намеренными от тех, кто имел отношение к планированию штурма, – во всех силовых структурах уже были люди, которые не симпатизировали ГКЧП. Как военный человек, я понимал: перед той же «Альфой» мы бессильны. Тогда в распоряжении командира «Альфы» были две спецбригады, сформированные на базе воздушно-десантных войск, они дислоцировались в Теплом Стане. Эти бригады были переданы в распоряжении КГБ по инициативе Крючкова в 1990 году. Никаких иллюзий у меня не было. Хорошо представлял себе, что произойдет в случае штурма. Сначала войсковая операция – в два счета сметут всю толпу у Белого дома вместе с самодельными баррикадами. Потом пару раз ударят по окнам боевыми – не болванками, как это было в 93-м. Где именно в здании находились мы, было хорошо известно. И после такой подготовки войдут внутрь. Ну и две сотни трупов – вряд ли было бы меньше. Я оценивал ситуацию трезво: случись штурм, мы из Белого дома, скорее всего, живыми не выйдем. А если выйдем – то трибунал и тюрьма, без вариантов. Для себя я все решил, под трибунал не пойду, поэтому пистолет Макарова держал заряженным.

Потом, когда мы расследовали деятельность КГБ, командир «Альфы» Виктор Карпухин сказал мне, что действительно он и его бойцы всерьез готовились к штурму. Он был не трусливый человек, Герой Советского Союза, Афган прошел, брал дворец Амина. Переодевшись в гражданское, ходил вокруг Белого дома, чтобы оценить обстановку. И оценил: «Разметали бы, конечно, вас быстро, никакие баррикады бы не спасли». Но, изучая ситуацию, Карпухин понял и другое: без большой крови не обойтись. Было ясно, что мы не сдадимся. Так и доложил первому заместителю председателя КГБ Агееву. Тот – Крючкову. В результате приказа на штурм так и не последовало. Ответственность за большую кровь никто на себя брать не захотел. Даже Крючков. Он же был из партийных назначенцев, никогда не производил впечатления фанатика. Одно дело бумажки подписывать – другое отдать приказ открыть огонь по людям.

Позже, через несколько месяцев после путча, рассказал про свой разговор с Карпухиным мэру Ленинграда Анатолию Собчаку, тот загорелся: «Слушай, парень-то какой настоящий. Позвони, хочу назначить его вице-мэром по безопасности». Но Карпухин отказался. Потом он год работал у Нурсултана Назарбаева. Ушел из жизни в 56 лет.

21 августа стало ясно, что путч провалился. Я приехал в гостиницу, впервые за три дня принял душ, позвонил Тамаре и родителям. В тот же день приехал в гости Иваненко с дыней. Вслед за ним – Куркова и Югин. У всех была потребность перевести дух. Бэлла и Виктор вдруг стали уговаривать меня пойти начальником ленинградского КГБ. Это было странно, и я, честно говоря, не придал этому особого значения.

На следующий день Руцкой, Силаев, члены Совета безопасности СССР Примаков и Бакатин, а также группа депутатов полетели в Форос за Горбачёвым. Я остался в Москве – какой Форос, если я все еще передвигался на костылях.

А 23 августа Горбачёва привезли в Белый дом на заседание Верховного Совета РСФСР. Все помнят эту сцену, когда Ельцин буквально потребовал, чтобы президент СССР подписал указ о запрете КПСС. Я сидел очень близко, во втором ряду, и видел лицо Горбачёва. Для него это было, конечно, унижением. Смотреть на это было тяжко. Я до сих пор думаю, что лучше бы он в тот день подал в отставку.

На том же заседании кто-то из депутатов предложил создать парламентскую комиссию по расследованию деятельности КГБ в организации путча. Председателем комиссии решили назначить меня, что было логично с учетом моей должности. Позднее было решено изменить статус этой комиссии – ее сделали государственной. Указ о ее создании был подписан двумя президентами – Ельциным и Горбачёвым. И я отчитывался о работе – и перед тем и перед другим.

Я не верил и не верю, что Горбачёв был в каком-то сговоре с членами ГКЧП. Это полная ерунда. Думаю, историческое значение того, что сделал Горбачёв, и масштаб его личности до сих пор недооценены. И очень рад, что у меня с ним сложились добрые отношения. У нас обоих день рождения 2 марта, и мы всегда поздравляем друг друга. В последние годы я стараюсь обязательно в этот день заехать к нему. Сидим, разговариваем, обсуждаем прошлое и сегодняшнее. Для меня эти разговоры очень важны.

Любопытно, что и с членами ГКЧП жизнь меня сталкивала. С Язовым мы встречались в клубе военачальников и на театральных премьерах. С Павловым близко познакомились в Вольном экономическом обществе, которое создал известный экономист и мэр Москвы в 1991–1992 годах Гавриил Харитонович Попов. Разговаривали о разном, но о тех днях в августе никогда. Они молчали, а я не хотел ставить их в неудобное положение.

А с Янаевым вышла такая история. На саммите «Большой восьмерки» в 1999 году, куда я приехал как премьер-министр, ко мне подошли канцлер Германии Герхард Шрёдер и Массимо д’Алема, премьер-министр Италии. Шрёдер говорит: «Сергей, а как там Геннадий?» – «Какой Геннадий?» – «Янаев». – «А тебе он зачем?» – «Да хороший мужик». Оказывается, и Шрёдер, и д’Алема дружили когда-то с Янаевым, вместе водку пили, когда он руководил комитетом молодежных организаций – КМО. Я говорю: «Какой хороший мужик? Ты знаешь, что он ГКЧП у нас возглавлял?» – «Да ладно тебе, узнай, как он сейчас», – попросил Шрёдер. Вернулся в Москву, стал выяснять. Оказывается, Янаев сидит без пенсии, в полной нищете. Я позвонил Ельцину: «Борис Николаевич, тут Шрёдер Янаевым интересовался. Я выяснил, он бедствует». – «Так ему и надо!» – «Борис Николаевич, давайте назначим ему пенсию, бог с ним. Вообще ему надо дать Героя за такую организацию ГКЧП…» Посмеялись. И Ельцин согласовал ему пенсию. Спасибо Шрёдеру и д’Альме, которые не забыли «комсомольское братство».

С сентября по конец октября 91-го мой служебный кабинет переместился на Лубянку. Именно там работала Комиссия по расследованию деятельности КГБ.

В комиссию вошли народные депутаты СССР Сергей Станкевич, Юрий Рыжов, Константин Лубенченко, а также народные депутаты России Александр Котенков, Игорь Безруков, Николай Рябов, Николай Кузнецов. Кроме депутатов – руководитель российского КГБ Виктор Иваненко и генерал-лейтенант, начальник 2-го главка КГБ СССР генерал-лейтенант Геннадий Титов. Он хоть и служил в ранге заместителя председателя КГБ, но в событиях не участвовал – находился в отпуске. Надо сказать, что Титов и Иваненко были моими главными консультантами все то время, пока мы занимались расследованием. Они хорошо представляли себе, как функционировала «контора», и помогали мне правильно выстроить работу. С нами также работала группа экспертов, среди которых было много известных людей. Например, журналист «Московских новостей» Евгения Альбац, которая много писала о деятельности КГБ.

Наши полномочия были довольно строго очерчены в соответствующем документе. Главной задачей было установить роль КГБ в организации августовских событий. Но я уже тогда понимал, что в голове придется держать и план реформирования службы, причем в ближайшем будущем. Настроения в отношении КГБ были в тот момент самые разные. Диапазон: от «разогнать немедленно» до «сохранить профессионалов». Причем мысль о ликвидации КГБ высказывали не только политики, но и юристы. Председатель Комитета конституционного надзора Сергей Сергеевич Алексеев, например, предлагал упразднить КГБ и вместо него создать новые спецслужбы – управление по разведке и управление по охране правительственных учреждений. Политики были еще более радикальны.

Я никогда не был сторонником разгона КГБ. Хотя примерно в это время вышло мое интервью в «Московском комсомольце» под заголовком «КГБ СССР должен быть ликвидирован». Скандал был большой. Но речь шла, конечно, не о ликвидации, а о реорганизации самой главной спецслужбы страны. С одной стороны, я был уверен, что жестко реформировать «контору» необходимо, разделив на несколько структур, с другой – не сомневался, что надо сохранить профессионалов, дать им возможность работать.

Когда мы готовились к созданию российского КГБ и работали над соответствующими законопроектами, я, как председатель комитета по обороне и безопасности, вместе с Ельциным часто бывал на ведомственных совещаниях. Слушал выступления руководителей КГБ СССР. И вот что показательно, многие из них отлично понимали, что страна катится в пропасть, трезво оценивали экономическую и политическую ситуацию. Доклады, которые я слышал на этих совещаниях, были очень жесткими. Иногда мне даже казалось, что выступающие специально подыгрывают Ельцину, стараясь заручиться его поддержкой.

Конечно, на верхушке КГБ лежала большая ответственность за то, что произошло в августе, и никто их выгораживать не собирался. Собственно, все высшие чины Лубянки и были отправлены в отставку. Среди них и глава московского КГБ генерал-полковник Прилуков. Ему инкриминировалось активное участие в путче. В материалах служебного расследования указывалось, что Крючков ознакомил его 17 августа «с основным замыслом заговора и, начиная с 18 августа, осуществлял практические меры по участию в его реализации с использованием сил и средств УКГБ СССР, принимал личное участие во всех совещаниях у руководства КГБ СССР и в МО СССР, где разрабатывались конкретные мероприятия по использованию войск, спецназа и оперативного состава в г. Москве, отдавал указания по их исполнению своим заместителям». Примерно тогда же были уволены 40 руководителей территориальных органов. Многие ушли по собственному желанию. И, кстати, вскоре очень преуспели в коммерческой деятельности, причем не только в легальной, моментально забыв все коммунистические идеалы.

При этом с рядовыми исполнителями, оперативным составом можно и нужно было работать. Это же обычные люди, которые не имели никакого отношения к идеологии «чекизма», просто профессионально занимались оперативно-разыскной деятельностью, которую ведут все спецслужбы миры от ФБР до «Моссада».

Если бы комиссию возглавлял не я, а человек с другой биографией – пострадавший от КГБ, отсидевший, – возможно, он вел бы себя более радикально. Но я с «конторой» никогда до этого не сталкивался. Если не считать нашего особого отдела. Сам был военным, понимал, что такое приказ и команда старшего по званию. Надо сказать, что мои коллеги по комиссии в целом разделяли мою позицию. А для меня их оценки были очень важны. Со мной же работали люди со своими твердыми убеждениями, принципиальные и независимые, их невозможно было «построить». Тот же Юрий Рыжов, академик, специалист по гидродинамике, интеллектуал, в будущем посол России во Франции. Или Константин Лубенченко – юрист очень высокого класса, один из самых ярких народных депутатов СССР. Практически каждый день после работы мы собирались, сидели и долго разговаривали. Это были своего рода мозговые штурмы. Лубенченко обязательно рисовал что-то, иногда наши физиономии. Обстановка неформальная. Но проблемы, которые мы обсуждали, были очень серьезными и не сиюминутными. Эти мозговые штурмы очень помогли мне не потонуть в текущих делах, а думать о перспективе. То есть о таких принципиально важных для будущего страны вещах, как роль спецслужб в демократическом государстве, законодательная регламентация их работы, парламентский контроль.

На Лубянке мне выделили кабинет первого заместителя Крючкова – генерала Агеева. Кабинет был большой, с комнатой отдыха, которая оказалась очень кстати, ведь я почти две недели прямо там и жил, только на перевязки в больницу выбирался. Стояла осень, погода была скверная, и мне с моей покалеченной ногой добираться до гостиницы было нелегко, хотя она была совсем рядом. Зачем мучиться, если в комнате отдыха стоит нормальная кровать, можно принять душ, а помощницы всегда готовы принести чай или кофе с бутербродами? Когда через два года меня назначили первым заместителем министра безопасности, я вернулся в этот же кабинет, и девушки те же… Тогда же осенью 91-го года они кормили всех, кто входил в нашу комиссию. Мы обычно перекусывали прямо в моем рабочем кабинете. Девочки едва успевали менять чашки – команда была немаленькой.

Форму я не носил. Если выходил из здания, то возвращался через центральный подъезд, ковылял на костылях, поднимался в лифте, ловя на себе недоуменные взгляды чекистов, многие из которых меня в лицо не знали. В коридорах Лубянки царила растерянность. Прежний начальник в тюрьме, новый настроен жестко, партком распущен… Реакция на перемены – традиционная для нашей страны: рядовые сотрудники спасаются от тревожных мыслей водкой – каждый день из туалетов выгребали горы пустых бутылок.

Я сразу же попросил недавно назначенного председателем КГБ СССР Вадима Бакатина дать мне возможность встретиться со всем руководством комитета. Пригласил поучаствовать в этих встречах и Бакатина, но он прислал вместо себя своего нового заместителя Николая Столярова, в недавнем прошлом преподавателя Академии ВВС имени Юрия Гагарина.

Честно сказать, у меня отношения с Бакатиным складывались непросто. Сижу в своем кабинете на Лубянке, вдруг звонок по «вертушке» – АТС-1. Ельцин. С ходу спрашивает: «Что вы там творите?» Отвечаю: «Не понял, Борис Николаевич». – «Что вы не поняли? Бакатин звонил…» Теперь понял. Говорю: «Борис Николаевич, давайте так, я завтра к вам подъеду. Скажите, в какое время». – «Ну давайте к 10 утра». Я тут же позвонил Бакатину: «Вадим Викторович, что случилось? Вы президенту звонили…» – «Я не звонил». Понимаю, врет. «Как не звонили? Мне Ельцин сказал, что вы звонили». – «Да он все перепутал». В общем, неприятная история. Потом выяснилось, что он Ельцину дословно сказал: «Степашин – инициатор уничтожения спецслужб». На следующий день я поехал к Ельцину, взял все документы, доложил. И сразу выкатил все варианты реорганизации союзного КГБ – я же подготовился. Говорю: «У нас есть предложение – расчленить все это хозяйство, установить жесткий контроль со стороны парламента, вычистить всю верхушку, но оставить людей, которые профессионально работают». Часа три мы тогда проговорили. Ельцин понял, что Бакатин его дезинформировал.

Зачем Вадим Викторович это сделал? До сих пор не очень понимаю. Возможно, чувствовал мое к нему отношение. Я действительно не был к нему особенно расположен. Меня очень задела история с Шебаршиным. Как я уже говорил, Шебаршин был высокий профессионал, все понимал, с ним можно было работать. А Бакатин послал его. В самом прямом смысле. Шебаршин тут же подал рапорт об увольнении. Вадим Викторович внешне интеллигентный человек, картины писал, на фортепиано играл, но мат у него был в ходу, в отличие от Ельцина, который никогда не матерился. Да еще и мат был какой-то изощренный, чтобы человека особенно унизить. В общем, с Бакатиным доверительных отношений у меня не было.

Начав работу в комиссии, я сразу решил, что буду действовать максимально открыто. Пригласил к себе всех начальников управлений, чтобы ни у кого не было сомнений в моей позиции. Сказал прямо: наша цель понять, кто виноват в истории с ГКЧП, при этом я уверен, что в любом случае стране нужна сильная спецслужба. Конечно, перелом в отношении ко мне произошел не сразу. Но уже на этой встрече очевидную враждебность, как мне казалось, удалось снять.

Ну а потом началась ежедневная, не всегда приятная и связанная с постоянным внутренним напряжением работа: встречи с людьми, сбор документов, проверка и перепроверка фактов. Как человек военный, я понимал: у меня в руках информация, которая не должна «утекать» в публичное пространство. Поэтому сразу же попросил коллег по комиссии подписать бумаги о неразглашении – всех без исключения.

У нас было три направления в работе. Первое – разговоры с людьми: список тех, с кем мы должны были переговорить, был длинным. Второе направление – изучение документов. И третье направление – сбор дополнительной информации, которую мы искали по своим источникам. Это было необходимо, потому что данные, которые мы получали от наших собеседников, не всегда были достоверными. Мы никому на слово не верили, и все перепроверяли. Были такие возможности: мы же работали в тесном сотрудничестве с недавно созданным КГБ РСФСР, у которого имелись свои каналы информации.

Вызывали на беседы как рядовых, так и начальников. Каждый день, с утра и примерно до четырех. Заместители председателя, начальники управлений, все прошли через мой кабинет. Не встречались только с Крючковым, он уже был в Матросской Тишине. По статусу комиссии мы не могли вести допросы, это были беседы. Но с участием нескольких членов комиссии и обязательно под стенограмму. Вопросы составили заранее – они были одинаковыми для всех. Я старался работать максимально спокойно, не давая волю эмоциям, о том же просил своих товарищей по комиссии, многие из которых относились к КГБ крайне негативно.

На меня разговоры с высокопоставленными чекистами произвели тяжелое впечатление. Большинство этих людей при генеральских погонах повели себя просто позорно. Валили всю вину на Крючкова, пытались снять с себя всякую ответственность. Ни один человек слова доброго о своем недавнем начальнике не сказал. «Крючков лично решил. Крючков настоял». А начальники рангом пониже дружно заявляли: «Мы вообще с 19 по 21 августа ничего не делали». Что, надо сказать, было похоже на правду. Сидели – выжидали. Некоторые буквально тряслись от страха, потом они стали бизнесменами…

Помню, как Константин Кобец 22 августа на вопрос журналистов, что российская власть сделает с теми, кто поддержал ГКЧП, ответил: «Мы их всех расстреляем». И конечно, многие на Лубянке всерьез думали, что расстреляют.

При этом было видно, что события в стране для высокопоставленных чекистов полная неожиданность, никто из них не прогнозировал тех процессов, которые развернулись после путча. Они даже представить себе не могли, что КПСС развалится за 2–3 дня, КГБ окажется на грани ликвидации, а Советский Союз стремительно распадется на части. Я видел полную растерянность и дезориентацию. Даже интересно, что своим начальникам докладывали чекистские аналитики? Мы же жили в убеждении, что КГБ – это такой всемогущий монстр, который контролирует в стране всё и вся.

Что было – так это страх за себя. Никто ни разу даже не попытался элементарно послать нас с нашими расспросами куда подальше. Ну представьте, какие-то странные люди во главе с полковником на костылях оккупировали кабинет первого заместителя председателя КГБ, вызывают едва ли не на допрос генералов, а те даже не пытаются сопротивляться. Никто не сказал: «Я не приду! Пошел он, этот полковник! Кто он такой?» Ничего подобного. Все сразу внутренне признали, что ситуация изменилась в корне, мандат народного депутата был очень весомым.

С рядовыми сотрудниками разговаривать было проще – обычные люди, выполняющие свои обязанности за зарплату. Рисковать жизнью ради начальников, затеявших государственный переворот, они не рвались. Я слушал их и думал о том, что никто из этих людей даже не попытался защитить Лубянку. Пару раз даже не выдержал и сказал: «Что-то никто из вас не побежал спасать Дзержинского, когда его стаскивали с постамента! Только из окон смотрели и водку пили…»

Особняком стоит моя встреча с командиром «Альфы» Виктором Карпухиным. Я, конечно, к разговору готовился, но от его взгляда даже мне стало не по себе – страшнее глаз, мне тогда показалось, я в жизни не видел. Но мы как-то с ним быстро нашли общий язык. Сначала разговаривали, как и положено, всей комиссией. Потом он попросил, чтобы мы остались один на один. Он, собственно, как я понял, был готов к аресту. Спросил у меня: «Что дальше?» Я ответил: «К вам вопросов нет». А какие могли у меня быть вопросы к человеку, который предотвратил кровопролитие? Хотя один вопрос я все же задал: «Почему все-таки не штурманули?» Карпухин не стал изображать из себя героя и честно сказал: «Во-первых, приказа не было, во-вторых, не было желания: Афган нас много чему научил».

Работа с документами не была для меня приоритетом – я понимал, что многие распоряжения вообще не оформлялись в бумажном виде. Тем не менее ряд документов мы получили, и они внимательно изучались специально приглашенными для этого экспертами. Надо признать, наше изучение документов носило достаточно фрагментарный характер. Мы же не представляли себе, какие именно бумаги, имеющие отношение к путчу, существуют. Поэтому просто запрашивали все, что связано с ГКЧП: кто готовил, что готовил, кого привлекали к исполнению задач. Нас интересовало строго то, что имело отношение к ГКЧП. Все остальное – в том числе списки агентуры, архивы сталинского времени – было вне нашей компетенции. Хотя, конечно, нам стало известно, что агентурные документы активно уничтожались, видимо, начиная с 20 августа 1991 года. Я относился к этому с пониманием. Агенты, с которыми ты работаешь, для профессионала самое ценное, сдавать их нельзя ни при каких обстоятельствах – мало ли по каким причинам и под каким давлением люди шли на сотрудничество. Конечно, были те, кто пытался добраться до этой информации. Помню, что этим занимался наш депутат, правозащитник Лев Пономарев. Он был убежден, что имена агентов должны быть преданы огласке. Другой депутат, Глеб Якунин, которого РПЦ лишила сана, сто раз подходил ко мне: «Дай списки завербованных попов». В какой-то момент мне надоело с ним объясняться, и я сказал: «Дам, только ты там первый». Пошутил, конечно, но Якунин больше с этим не подходил.

После первой же недели нашей работы стало очевидно: КГБ в истории с путчем – фигурант номер один. Главным инициатором и организатором путча был председатель КГБ Крючков. Стало ясно и другое: реформу этой структуры надо проводить немедленно.

Ельцин, в отличие от Горбачёва, постоянно интересовался работой комиссии. В первый раз мы обсуждали нашу работу еще на старте. Потом, после звонка Бакатина, были и другие встречи. Особый интерес у него вызвали документы, связанные с прослушкой его телефонов. Я ему предоставил все, что обнаружилось на Лубянке. Ельцинской прослушки было много. И было видно, что ее тщательно изучали. Даже ремарки Михаила Сергеевича нашлись в расшифровках. Стало понятно, что расшифровки регулярно посылали ему напрямую. Что, в общем, понятно. Думаю, и Ельцину было бы интересно, если бы ему положили на стол прослушки Горбачёва. Выяснилось, что президента СССР тоже просушивали, как и Александра Яковлева, и Эдуарда Шеварднадзе, и Анатолия Лукьянова, и Александра Руцкого, и Руслана Хасбулатова… Наверное, список был куда более обширным, но мы ограничились изучением первой папки, где хранились расшифровки разговоров высших должностных лиц страны. Это были бумажные стенограммы, пленки с записями расшифровывали в специальном подразделении КГБ, что-то хранили, что-то уничтожали. На Лубянке скопился огромный массив материала, который, конечно, был востребован выборочно. Сводки, в которых затрагивались интересы первого лица, сразу шли первому лицу. Хотя, честно говоря, я не понимаю, что нового можно было почерпнуть в расшифровках Ельцина. По сути, он про Горбачёва говорил то же, что на октябрьском пленуме ЦК КПСС в 1987 году или на XIX партконференции.

Когда комиссия закончила работу, мы подготовили отчет. Там была небольшая резюмирующая открытая часть и развернутая с грифом «совершенно секретно». Она и сегодня не опубликована – гриф с нее не снят. Мой доклад на сессии Верховного Совета тоже решили сделать закрытым. Это была инициатива Ельцина, и Хасбулатов, уже избранный председателем Верховного Совета РСФСР, ее поддержал.

Почему большая часть подготовленного нами отчета оказалась засекречена? Прежде всего, закрытая часть содержала много документов – шифровок, спецдонесений, и на каждом документе был еще до нас поставлен гриф «совсекретно». По закону мы не имели права снять режим секретности своей волей. Было и другое обстоятельство. К тому моменту, когда отчет был готов, мы уже начали реформу КГБ, и афишировать какие-то вещи было бы неразумно.

23 октября 1991 года я доложил итоги работы комиссии и Ельцину, и Горбачёву. С Горбачёвым в его кремлевском кабинете тогда впервые пообщался лично.

Приведу открытую часть нашего заключения и мое письмо Ельцину полностью.

Готовя книгу к публикации, я вновь перечитал эти документы. И понял, что хочу их опубликовать максимально полно. Они дают очень точное ощущение времени и опровергают расхожую версию, что «демократы» все развалили, не понимая, что творят. Демагогия и глупости. Мы понимали, от чего именно хотим избавиться и что хотим построить. Конечно, не представляли всей этой работы в деталях, тем более не догадывались о цене, которую придется заплатить за реформы.

По результатам работы комиссии было принято решение о ликвидации КГБ СССР. Вместо КГБ СССР была создана Межреспубликанская служба безопасности. Служба внешней разведки – отдельно. Пограничные войска – отдельно. В России КГБ был реорганизован в Агентство федеральной безопасности.

Виктор Югин и Бэлла Куркова время от времени опять заговаривали со мной о ленинградском КГБ. Я неизменно отмахивался: «Зачем мне это нужно? Это совсем не мое». Никакого желания идти работать в КГБ у меня действительно не было. Я же служил в системе МВД, а отношения между этими ведомствами всегда оставались напряженными. Карьерных соображений тоже никаких – время было такое, что само понятие «карьера» казалось из другой жизни. Я занимал очень существенный в той ситуации пост председателя комитета по обороне и безопасности Верховного Совета России и только что указом Горбачёва получил звание генерала. Тогда это было нерядовое событие.

Но потом ко мне с той же идеей приехал Анатолий Собчак: «Савостьянова ставят на московское управление КГБ, а я, Сергей Вадимович, хочу вас». Но я-то совсем не хочу. Где я, а где КГБ?! Правда, Евгений Савостьянов, горный инженер-физик, был от спецслужб еще дальше, чем я. Но меня этот пример не убеждал. Говорю: «Анатолий Александрович, дайте я подумаю пару-тройку дней, а потом позвоню». На том и договорились. Повисла долгая пауза – я не звонил, а тем временем до меня доходили слухи, что рассматривались другие кандидатуры. Тогда Собчак сделал еще один, более хитрый, заход, позвонил со своей идеей Ельцину. И теперь уже мне звонит президент и говорит: «Сергей Вадимович, Собчак тут меня достал, звонит и звонит, звонит и звонит. Хочет вас на управление КГБ». Я признаюсь честно: «Борис Николаевич, как-то душа у меня к этому не лежит». В ответ слышу: «Поддержите Собчака в непростое время в вашем родном городе. Я приказывать вам не хочу, но это моя к вам такая просьба, Сергей Вадимович». Вот этой «просьбой» он меня просто убил – как тут откажешь… Но моим принципиальным условием было сохранение поста председателя парламентского комитета. Ельцин не возражал. Так неожиданно я стал чекистом. Для меня было важно, что я мог сохранить за собой пост председателя комитета. Это очень помогло мне – думаю, иначе меня бы просто, как чужака, съели. Но в результате у меня оказалось три должности – начальник управления Агентства федеральной безопасности России (АФБ) по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, заместитель директора АФБ страны и председатель комитета по обороне и безопасности Верховного Совета России.

Представлял меня коллективу Виктор Иваненко, который недавно стал директором АФБ России. В Ленинграде к нему присоединился Собчак. Не могу сказать, что Анатолий Александрович своим появлением в «большом доме» (так в Питере называли и называют здание на Литейном, 4, где и сейчас расположена ФСБ) мне помог. Ничего лучшего не придумал, как сказать: «Вот Сергей Вадимович Степашин, настоящий демократ, возглавлял комиссию по расследованию деятельности КГБ». Ну, думаю, приехали, теперь точно меня тут встретят с распростертыми объятиями. Конечно, у меня не было никаких иллюзий, для чекистов я и без представления Собчака был чужой. Мало того что из внутренних войск, так еще из демократов. Рекомендации Анатолия Александровича, которого силовики недолюбливали, могли только добавить мне сложностей. Понимая все это, я заранее прикинул, какие шаги имеет смысл сделать, чтобы не провалиться в новой должности.

Прежде всего, на первой же встрече с будущими сослуживцами заявил, что ничего ломать не намерен. Было ясно, что на слово не поверят, поэтому назначил замов из числа сотрудников управления – Александра Григорьева, Эдуарда Ермолаева, Бориса Вязового, Александра Короткова. Формально назначение шло через центральный аппарат, но представление на должности делал, конечно, я. Никого из Москвы с собой не привез. В управлении работал знакомый мне по выборам Виктор Черкесов, который, напомню, возглавлял выборный штаб моего соперника Анатолия Куркова. Так что он, конечно, напрягся, когда меня назначили. Я его сразу вызвал и сказал, что счеты сводить не намерен – наша борьба была честной. У нас быстро сложились хорошие отношения, и впоследствии он занял мое место, хотя в управлении к нему почему-то относились неоднозначно.

Сделал я и еще один рискованный, с точки зрения многих, кадровый ход. Назначил своим советником самого Куркова, того самого, который был моим соперником на выборах. Он мне, особенно на первых порах, очень помог. Я ему прямо сказал: «Мне нужна ваша поддержка, Анатолий Алексеевич. Вы же понимаете, как меня здесь приняли. Введите в курс дела. Я не прошу передать свою агентуру, это ваше дело, но поддержите, чем можете». Сам факт возвращения Куркова на службу был воспринят в управлении очень хорошо. К тому же он мне многое рассказал – и про то, как работало управление при нем, и про людей, и про проблемы в городе. Курков был честный и сильный человек. Руководить управлением КГБ стал уже в горбачёвские времена, поэтому ни в каком политическом сыске не участвовал. После событий 91-го оказался не в лучшем материальном положении – всех льгот лишили, с госдачи выгнали. Да что там была за дача – маленький домишко и такой же участок в Сестрорецке. Я сразу попросил Собчака разрешить ему этот домик приватизировать. Собчак не стал возражать.

К первой коллегии я готовился очень тщательно. Всю ночь писал доклад – от руки, никаких компьютеров еще не было, а печатать на машинке я не умел. Постарался найти человеческие слова, чтобы объяснить, как собираюсь выстроить работу. Говорил, конечно, не по бумажке – написанный текст нужен был для того, чтобы продумать весь ход разговора. Сказал примерно следующее: «Я пришел не уничтожать вас, нам нужна сильная служба. Давайте смотреть, что творится в стране – развал полный, сейчас все всё потащат в разные стороны, начнется воровство, попробуем это остановить».

Я не заигрывал со своими новыми подчиненными, отношения были рабочими, все, что я позволил себе неформально, – это субботний поход в бассейн с замами. Бассейн был неподалеку, в 7-й школе КГБ, где при советской власти готовили так называемых топтунов. После бассейна пили чай – обсуждали текущие дела. Практически не выпивали – ритм жизни был такой, что алкоголь в горло не лез.

Надо сказать, что со мной работали многие из тех, кто потом занял высокие должности, – Николай Патрушев, Сергей Нарышкин, Александр Бортников, Евгений Муров, Виктор Черкесов, Александр Григорьев, Сергей Смирнов… Не стану врать, что уже тогда по достоинству оценил их потенциал. Но вот Николая Платоновича Патрушева как-то сразу заметил – назначил начальником департамента экономической безопасности. Позже, когда возглавил ФСБ, пригласил его на должность руководителя службы собственной безопасности. И не пожалел.

Как мне кажется, переломным в моих отношениях с ленинградскими чекистами стал конец 91-го. Тут сошлось многое.

20 декабря в СССР всегда праздновали День чекиста. Понимая, что происходит в стране, мои сослуживцы сделали вид, что забыли о своем профессиональном празднике. А я подумал: традиция есть традиция, зачем ее ломать? Говорю: «Чего мнетесь? Давайте отмечать, как положено». Собрал всех служивших когда-то в ленинградском управлении, в том числе тех, кто был уволен или сам уволился, позвал начальника управления с 18-летним стажем генерал-полковника Даниила Павловича Носырева, других генералов в отставке…

А через полтора месяца Носырев умер. Я позвонил министру, им к тому времени стал Виктор Баранников: «Умер Носырев, надо похоронить достойно». Он – мне: «Ну, вы там поаккуратнее, Носырев все-таки атавизм…» Думаю, кому атавизм, а кому – целая эпоха. Звоню Собчаку, он сразу со мной согласился: «Давайте похороним по-человечески». И похоронили. Анатолий Александрович сам выступил на похоронах. Я пригласил бывших секретарей обкома партии, все приехали – Гидаспов, Соловьёв, Толстиков, даже Романов. Было огромное количество людей, город пришлось перекрывать.

…А тогда, в День чекиста, Носырев пришел в управление в парадном мундире. Обнял меня и сказал: «Сынок, мы тут знаем, ты не из трусливых…». Выпили, пакеты с продуктами я всем вручил, потому что уже есть в Ленинграде было нечего. Все как-то немного выдохнули, решив, что никто никого разгонять не собирается.

А 21 декабря совершенно неожиданно мы узнали о подписанном 19 декабря Указе президента о создании Министерства безопасности и внутренних дел РСФСР (МБВД) – ведомства-монстра с огромными полномочиями. Руководить новым министерством президент поручил Виктору Баранникову. Иваненко был отправлен в отставку. Моя оценка была однозначной. Создание этой структуры никак не вписывалось в наши представления о демократическом устройстве власти. Кроме того, такая реорганизация наверняка привела бы к обострению конфликта между чекистами и милицией. Ну и общественную реакцию было предугадать нетрудно – любое усиление спецслужб тогда воспринималось негативно.

Приведу текст этого исторического Указа – исторического, потому что он, кажется, был единственным, который президент сначала инициировал, а потом сам же и отменил.

Чуть ли не на следующий день после обнародования указа я собрал всех сотрудников управления и публично заявил, что категорически не согласен с решением президента. Объяснил, что считаю этот указ неконституционным и прямо сейчас еду в Верховный Совет, чтобы постараться изменить ситуацию.

Приехал в Москву – Баранников уже оказался в курсе моих оценок. Вызвал к себе. Мы с ним познакомились еще в Баку, давно были на «ты». Пошли в баню, попарились, выпили по рюмке. Он говорит: «Серёга, кончай сопротивляться. Борис Николаевич меня просил с тобой поговорить. Я тебя назначу первым заместителем, сразу станешь генерал-полковником…» Мне этот разговор не понравился: «Ты сам-то понимаешь, что делаешь? Во-первых, зачем в принципе этот монстр? Во-вторых, тебя там сожрут, ты же чужой для чекистов». В общем, не договорились.

Срочно собрались два комитета Верховного Совета – мой и комитет по законодательству Михаила Митюкова. Было решено направить обращение в Конституционный суд, который как раз возглавил Валерий Зорькин, кстати, в недавнем прошлом милицейский полковник.

Для того чтобы обращение приняли, надо было заплатить немаленькую по тем временам пошлину – тысячу рублей, больше, чем две мои зарплаты. Решили скинуться, но на сбор денег времени не было, так что я дал свои. Смешно вспоминать, но про идею «скинуться» потом как-то все забыли. Нестрашно, не разорился, зато время терять не стали. Позвонил Зорькину, чтобы объяснить нашу позицию, – он тогда был смелый до отважности. Ну и Конституционный суд принял решение не в пользу президента.

Решение приняли единогласно. В соответствии с ним президент отменил свой указ. Созданное вместо МБВД Министерство безопасности возглавил тот же Виктор Баранников. Министром внутренних дел Ельцин назначил Виктора Ерина.

Несмотря на мою роль в этой истории, я спокойно продолжал работать – только теперь мое управление называлось управление безопасности. Никто меня не тронул. Сегодня трудно себе представить подобное поведение должностного лица при погонах. А тогда ни я сам, ни коллеги не воспринимали мою позицию как нечто особенное. Мы все очень остро чувствовали свою личную ответственность за то, что происходит в стране, страха перед начальниками не было. Взять под козырек значило бы в той ситуации отказаться от своих убеждений и поставить крест на всех тех усилиях, которые мы предпринимали для реформирования КГБ. Для меня это было исключено.

Ельцин, конечно, знал о моей позиции. Но только один раз я услышал в его словах нотки недовольства. Было это уже летом 1992 года. Меня командировали в Таджикистан, чтобы поддержать Эмомали Рахмонова в его борьбе за кресло председателя Верховного Совета Таджикистана. Встречался не только с Рахмоновым и его сторонниками, но и с их оппонентами. В том числе – с одним из самых влиятельных полевых командиров, человеком номер один в «Народном фронте» Таджикистана Сангаком Сафаровым. Ситуация складывалась непросто, но Рахмонов в результате общих усилий победил. Став председателем Верховного Совета Таджикистана, он приехал в Москву на встречу с Ельциным. Эмомали начал в глаза расхваливать меня: «Степашин сыграл выдающуюся роль в урегулировании нашей ситуации… Мы сразу поняли, Борис Николаевич, что он ваш человек…» Ельцин насупился и сказал: «Сергей Вадимович, конечно, наш, но не совсем наш». Тогда с Ельциным мы разговаривали безо всяких церемоний, и я в лоб спросил: «Что вы имеете в виду, Борис Николаевич?» В ответ услышал: «Вы знаете». Я думаю, он вспомнил историю с МБВД. Все-таки он бывший первый секретарь обкома партии, и в его голове плохо укладывалось, что какой-то подчиненный может ему публично сказать: «Вы не правы». При этом он меня не наказал, не уволил, не понизил в должности. Просто напомнил о своем недовольстве.

К весне 92-го года отношения внутри управления стали спокойными, никто от меня уже не ждал подвоха. Во всяком случае, мне так казалось. Но появился второй фронт. Мои друзья по демократическому лагерю по-прежнему были настроены в отношении чекистов крайне жестко и подталкивали меня к радикальным шагам. С трибуны Ленсовета едва ли не каждый день звучало: «Все эти спецслужбы надо разогнать на хрен».

Я считал правильным в той ситуации действовать максимально открыто. Публично разъяснял свою позицию. Говорил о необходимости создать на месте КГБ сильную спецслужбу. Одновременно я старался снять напряжение между нами и новыми органами власти. Я считал первостепенной задачей сформировать новый облик спецслужбы – ради этого много общался с журналистами, часто бывал на телевидении, выступал в Ленсовете, вел себя абсолютно публично. Не боялся участвовать в самых острых дискуссиях. С позиций сегодняшнего дня это выглядит почти невероятно. Но так было. «Старшие товарищи» из Москвы пару раз старались меня одернуть, но мне было что ответить: «Хотите, чтобы спецслужбы добили? А их добьют, если не будем нормально работать с людьми».

Конечно, получал и от своих друзей-демократов: «Серёга, тебе это надо?» В какой-то момент депутаты Ленсовета даже попытались найти на меня компромат – обвинили в незаконном получении квартиры. Смешно вспомнить. Мы обменяли нашу двухкомнатную квартиру в «сталинском» доме на двухкомнатную на улице Маяковского – поближе к Литейному, где располагалось управление. Обычный дом с детским садом на первом этаже. Ну да, «злоупотребил» – 42 квадратных метра, кухня 5, совмещенный санузел и последствия позднесоветского капитального ремонта. Плюс подъезд, в котором стояла такая вонь, что страшно было войти. Но пришлось публично объясняться. Надо сказать, что никакого резонанса эти обвинения не имели.

Через много лет, когда мы по какому-то поводу собрались с бывшими коллегами по службе в «конторе», Владимир Путин, который тогда возглавлял контрольное управление президента, сказал: «Ребята, вы за Серёгу выпейте, потому что он прикрыл вас всех своей демократической репутацией, дал вам возможность работать».

График у меня был напряженный. В воскресенье вечером я уезжал в Москву, чтобы в понедельник поработать в Верховном Совете, а вечером снова садился в «Красную стрелу» и возвращался в Ленинград. Ездил обычно в СВ, часто с совершенно случайными людьми. Это было в порядке вещей. Иногда мне везло – как-то мы попали в одно купе с Олегом Басилашвили, в другой раз – с не менее знаменитым актером Кириллом Лавровым.

В то время бывшему КГБ приходилось заниматься не столько специфическими проблемами, сколько теми, которые стояли перед всеми структурами власти. Главная беда 1991–1992 годов – это проблема продовольствия. Должны спецслужбы в нормальных обстоятельствах заниматься колбасой? Конечно нет. Но тогда, в условиях полного развала, мне в голову не приходило сказать: это не наши проблемы.

В конце 1991 года Ельцин поручил проводить экономические реформы команде молодых экономистов под руководством Егора Гайдара. Президент сам возглавил правительство, а Гайдара назначил вице-премьером. У реформ было два ключевых момента – либерализация цен и приватизация государственной собственности. И то и другое, как ни странно, напрямую коснулось моей работы в новой должности. Теоретически я предполагал, что реформы не могут быть легкими, но они оказались куда более болезненными для страны, чем можно было представить. Все делалось с колес, а потому издержки были очень высокими. Я и тогда, и сейчас считаю, что Гайдар не заслужил того шквала критики, который на него обрушился. Он в той тяжелой ситуации делал все, что мог. Вообще Егор был смелым и порядочным человеком. Не все понимали, что он очень глубоко переживает происходящее в стране. Так было в начале 90-х, так было и после его отставки и ухода из Думы, когда он наблюдал за событиями уже немного со стороны. Я сохранил с ним теплые отношения до его неожиданно ранней смерти.

Когда были отпущены на свободу цены, инфляция зашкаливала. Продукты довольно быстро заполнили пустые полки, но купить их было не на что. Люди буквально голодали. Главной задачей было доставить в город дешевую еду – как угодно и за счет чего угодно. И конечно, не дать криминалу на этом наживаться.

Я находился в постоянном контакте с директорами крупнейших ленинградских предприятий. Нам удалось их поддержать, хотя уже тогда многие из моих друзей-демократов призывали к войне с «красными директорами». Но я-то видел, как эти «красные директора» всеми своими силами и возможностями поддерживали город – сохраняли рабочие места, не останавливали производство, кормили людей. Там было много знаменитых фамилий – и Хижа, и Турчак, и Клебанов, и Семененко. Если бы мы их в тот момент лишились, это было бы ударом по городу. К счастью, этого не произошло. И я рад, что мы с Собчаком здесь оказались единомышленниками.

О том, как и чем накормить людей, приходилось думать всем – власти, директорам предприятий, ректорам вузов, главным врачам… И мне, как начальнику управления безопасности, тоже. К этому времени у «конторы» не было никаких привилегий. Только очень скромные зарплаты, которых хватало максимум на неделю. Как прокормить семьи? Договаривался с пригородными совхозами, чтобы они напрямую продавали нам продовольствие.

Конечно, были у нас и свои, специфические задачи. Оборонным предприятиям, а их в Ленинграде было много, пришлось помогать в организации безопасности. Все старые инструкции рухнули – зато появились толпы людей, готовых за три копейки продать государственные секреты, покупателей тоже хватало. Так что контрразведка занималась своим прямым делом. В Ленинграде мы не позволили иностранным спецслужбам залезть туда, куда не положено, а работали они тогда просто внаглую.

В ситуации кризиса, а честнее сказать, просто обвала активизировался криминал. Начался захват собственности бандитскими кланами.

В Ленинграде было на что положить глаз. То же Балтийское пароходство, предприятия оборонного комплекса – Балтийский и Кировский заводы, «Ленинец», и это, конечно, не весь список. В книге питерского журналиста Андрея Константинова «Бандитский Петербург» это все достаточно точно и подробно описано.

Особо надо сказать о том, как складывались в этот период мои отношения с Анатолием Собчаком. Обычно мы проводили совместные совещания раз в неделю. Но стало очевидно, что этого недостаточно. Мне казалось, что Анатолий Александрович не слишком вникает в мои докладные записки. Кроме того, были проблемы, о которых не стоило говорить при большом скоплении людей. И тогда мы договорились с Собчаком о субботних прогулках вдоль залива. Собчак надевал кепку, темные очки, чтобы его не узнавали. Это было, конечно, смешно, первый мэр Ленинграда был так популярен, что никакой маскарад не помогал. Но мы ходили по немноголюдным местам и довольно спокойно обсуждали все, что требовалось. Мне было важно, чтобы у Анатолия Александровича была самая полная информация о том, что происходит в городе.

В какой-то момент Собчак познакомил меня с вице-мэром Владимиром Путиным. Подробностей нашей первой встречи не помню – ну познакомил и познакомил. Потом фамилия Путина всплыла в связи с так называемым докладом Салье. Марина Евгеньевна Салье была не только народным депутатом России, но и одним из самых ярких депутатов Ленсовета, лидером радикальных демократов. В докладе, который подготовила комиссия под ее руководством, депутаты обвиняли вице-мэра Путина в том, что он, организуя импорт продуктов по бартеру, опирался на фирмы, у которых не было необходимых лицензий. При этом ресурсы из госрезерва, которые фигурировали в бартерных сделках, были якобы значительно дороже продуктов. У меня были хорошие отношения с Салье, она написала мне письмо с просьбой проверить через своих сотрудников факты, изложенные в докладе. Я поручил это Николаю Патрушеву – он к тому времени уже возглавлял департамент экономической безопасности. Я, конечно, знал, что когда-то вице-мэр служил в ленинградском КГБ, но конфликта интересов тут быть не могло. Скорее наоборот. Путин по сути выбрал другую сторону, став вице-мэром при демократическом мэре города. Надо сказать, что никто на меня не давил – Собчак вообще отнесся к обвинениям Салье довольно легкомысленно, он чувствовал себя властителем дум, а тут какие-то мелочные придирки. Патрушев внимательно изучил все материалы и подготовил справку – подробностей не помню, но было очевидно, что никакой корысти, тем более коррупции нет, есть понятная неразбериха и мелкие нарушения, неизбежные в ситуации хаоса. Я позвонил Салье, пригласил ее к себе и познакомил с нашими выводами. Надо сказать, что Марина Евгеньевна восприняла это совершенно спокойно, и мы больше к этому никогда не возвращались. Думаю, что этот доклад был следствием политической борьбы, которую депутаты Ленсовета вели с Собчаком и которая в конце концов оказалась разрушительной для городской власти. Официально доклад Салье проверяла и прокуратура, и ее выводы совпали с нашими.

В 91-м я познакомился и с Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым. Он мне позвонил и попросил показать его дело, которое хранилось в архиве КГБ. Почему нет? Вызываю начальника архива, полковника, фамилию не помню, он говорит: «Сергей Вадимович, только под роспись и только чтобы товарищ работал на месте». То есть я должен усадить академика в подвале, где находился архив?! Сказал: «Вы что, с ума сошли? Выдайте Дмитрию Сергеевичу его архив и пусть спокойно читает, где ему удобно». Дмитрий Сергеевич его месяца два изучал. Потом я сам к нему за ним поехал. Вхожу – кабинетик маленький, завален книгами. У него как раз был в гостях Даниил Александрович Гранин. Лихачёв протягивает папки: «Зря вы их мне дали». Оказалось, что доносы на него писали люди, которых он считал друзьями. Почти никого уже не было в живых. Это было для него страшным ударом. Посидели, поговорили, я еды привез, коньячку. Декабрь же 1991-го – практически голод. Удивительная получилась встреча, начало нашей дружбы и с Лихачёвым, и с Граниным – людьми, которые в моей жизни с тех пор занимали совершенно особое место.

В должности начальника управления АФБ, а позже ФСБ я проработал 9 месяцев, которые вместили в себя огромное количество важных для всех нас событий. Важнейшее из них – поставленная в истории Советского Союза точка. 8 декабря 1991 года Президент России Борис Ельцин, президент Украины Леонид Кравчук и председатель Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич подписали Беловежские соглашения, которые констатировали смерть СССР и объявляли о рождении Содружества Независимых Государств – СНГ. Я узнал об этом рано утром, еще до официальных сообщений. Мне позвонил Иваненко и рассказал о том, что произошло в Беловежской Пуще. Задачу поставил не особенно конкретную: «Отслеживайте ситуацию». Честно сказать, в тот момент я не очень понял, насколько серьезное событие произошло. 12 декабря Беловежские соглашения ратифицировал Верховный Совет РСФСР. Я приехать на это заседание не смог, но отдал свою карточку для голосования человеку, которому абсолютно доверял, – священнику Алексию Злобину. Он проголосовал за, как и подавляющее большинство депутатов, против оказалось только 7 человек.

25 декабря Михаил Горбачёв заявил о сложении полномочий президента Советского Союза. В тот же день в Кремле был спущен красный флаг и поднят российский триколор. На фоне этих событий российские власти должны были брать на себя все большую ответственность за происходящее.

В силовых структурах России после «смерти» СССР все складывалось непросто. Отношения с Виктором Баранниковым после упразднения МБВД у меня по понятным причинам заметно осложнились. Весной 1992 года он заслал ко мне в питерское управление большую проверку. Я понял, что началась кампания по выдавливанию меня с должности. Решил прямо поговорить с Баранниковым. Встретились. Он, конечно, все отрицал. Но нормально работать мне все равно не давали. Особого смысла барахтаться не было. Я знал, что будет дальше: начали бы дергать людей, делать намеки через прессу, запускать идиотские слухи, вроде того, что мой помощник Владимир Шульц чуть ли не немецкий агент, посыпались бы мелкие провокации… Мне было все понятно, – не мальчик.

В мае еще раз встретился с Баранниковым, и он сказал: «Сергей, ты нам нужен в Верховном Совете, сконцентрируйся на работе в комитете. Тем более у Ельцина с Хасбулатовым отношения разладились…». Летом я принял решение об уходе из управления. Скажу откровенно, мне было важно сохранить лицо. Зачем дожидаться отставки? Договорился, что Верховный Совет официально обратится к Баранникову и Собчаку, чтобы они согласовали мое возвращение на постоянную работу в комитет по обороне и безопасности. Обращение было поставлено на голосование, и депутаты его поддержали. Против проголосовал только Виктор Югин, который, по-моему, просто не понял, что происходит, и решил так меня поддержать.

Объявлять о моем уходе из ленинградского управления приехал Собчак, который был очень расстроен моим решением. Сказал добрые слова. Все встали и зааплодировали.

Я возвращался в Москву с легким сердцем. До сих пор считаю, что уход из управления был очень правильным шагом, не сделал бы я его, так и застрял бы в этой должности. А так через полтора года вернулся в «контору» уже директором службы.

Я хотел оставить вместо себя Александра Григорьева – считал, что он лучший кандидат на мое место. Но помешала его служба в РПЦ, о которой я уже упоминал. Тогда я предложил Виктора Черкесова. Несмотря на то что его тоже недолюбливали правозащитники, Черкесов был сильным юристом и очень организованным человеком. Что касается его внутреннего мира, мне казалось, что он постоянно находился на грани нервного слома. Это смущало. Он был очень закрытым. Видимо, сказывалась служебная биография. Он долгое время занимал должность начальника следственного управления КГБ, работал по линии «пятого управления» – то есть занимался диссидентами и прочими политическими делами.

Я не пожалел о своей рекомендации и сохранил с Виктором добрые отношения, хотя его служебная биография оказалась непростой. В 2007 году, занимая должность главы Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков, он опубликовал статью в «Коммерсанте», где сформулировал тезис о «чекистском крюке», за который, по его мнению, зацепилось постсоветское общество, чтобы не «упасть в бездну». И вот теперь этот «чекистский крюк» якобы перестал быть надежным. Объясняя свою позицию, Черкесов, в частности, писал: «Уже сейчас эксперты и журналисты говорят о «войне групп» внутри спецслужб. В этой войне не может быть победителей. Такая война «всех против всех» закончится полным распадом корпорации. Крюк истлеет, окончательно разрушится от внутренней ржавчины. Начнет распадаться вся общественная конструкция. Кто-то скажет: «Мы спасли страну от чекизма!» На самом деле страну не спасут, а погубят». Эта статья, которую, похоже, ему помогала писать его жена, известная журналистка Наталья Чаплина, стоила ему карьеры. На мой взгляд, Черкесов искренне надеялся быть услышанным. Но его поступок был воспринят как предательство «корпорации».

Мы с Виктором разговаривали уже после публикации. Я его спросил: «Ты бы лучше поехал к Путину и все ему сказал в лоб». Он говорит: «Я пытался – не получилось!» На этом его карьера закончилась.

Когда я вернулся на постоянную работу в Верховный Совет, он оказался уже другим. В Президиуме Верховного Совета были только три открытых сторонника Ельцина – я, Сергей Ковалёв и Александр Починок, все остальные ушли в администрацию президента во главе с Сергеем Филатовым, он стал ее руководителем. Я Сергею тогда сказал: «Вы сделали огромную ошибку, просто вымели метлой из Верховного Совета всех, с кем можно было работать…» Ну и Хасбулатов, конечно, воспользовался этим.

Работы в Верховном Совете было много. Мы подготовили огромное количество законов. Тогда депутаты действительно занимались законотворческой деятельностью – это сейчас большую часть законопроектов готовит правительство или администрация президента, а Дума только вдохновенно одобряет, в лучшем случае внося косметическую правку. У нас было совсем по-другому. За очень короткий срок мы подготовили и приняли законы «Об обороне», «О безопасности», «О внешней разведке», «Об оперативно-разыскной деятельности». Тогда же разработали военную доктрину, которая носила принципиально оборонительный характер. Пытались объяснить миру, что наша страна больше никому не угрожает. Были уверены, что конфронтация между Россией и Западом навсегда ушла в прошлое. Помню, как мы с Дмитрием Волкогоновым ездили на парламентскую ассамблею НАТО. На встрече с генсеком альянса Манфредом Вёрнером я прямо сказал: «Россия готова вступить в НАТО». Так и было – мы действительно надеялись на равных войти в круг развитых демократических государств. Это потом стало ясно, что все очень непросто, что не все видят в нас партнеров. Но тогда мы жили надеждой на скорые и радикальные перемены к лучшему в мире, который становится многополярным.

Проводить последовательную политику в ситуации кризиса было крайне сложно. Нас все время отбрасывали назад внутренние сложности, прежде всего, отсутствие единства во власти. Очень тяжелым оказался VII съезд народных депутатов, на котором жесточайшей критике подверглась команда Гайдара. Ельцин попытался провести Егора на должность премьер-министра – не вышло. Компромиссной фигурой стал Виктор Степанович Черномырдин, человек, который сыграл впоследствии очень важную роль в российской политике. Меня с ним связывали годы теплых отношений, несмотря на то, что разногласия между нами случались очень серьезные.

Уже с начала 93-го года стало очевидно, что большинство депутатов занимает не законотворческая деятельность, а война с командой президента. Причем война, в которой все методы хороши. Возглавлял эту «партию войны» вчерашний единомышленник Ельцина Руслан Хасбулатов.

Когда я вернулся в Верховный Совет, мои отношения с Хасбулатовым были вполне приличные. Он даже рекомендовал меня Ельцину на пост министра безопасности в противовес Баранникову. Мы были знакомы со времен I Съезда народных депутатов РСФСР, я с интересом читал его статьи на экономические темы в «Комсомолке» и других газетах. Человек он хорошо образованный и до определенного момента вел себя вполне достойно. Но к концу 1992 года многое в его поведении изменилось. Он явно взял курс на конфронтацию с президентом и пытался соответствующим образом выстроить работу Верховного Совета. Иногда его заносило так, что было стыдно слушать. Как в том известном случае, когда, говоря о президенте, он выразительно щелкнул себя по горлу. Профессор, доктор наук, ну как так можно… Поскольку у нас были доверительные отношения, я несколько раз пытался с ним поговорить. Безрезультатно.

Последнюю неформальную, я бы даже сказал – дружескую, попытку достучаться до Хасбулатова я сделал в марте, когда мы вместе летали в Норвегию на парламентское мероприятие. Это совпало с моим днем рождения. Он меня поздравил, сделал подарок. Я в ответ вручил ему похожего на него тролля – купил его в Норвегии для своей коллекции. Посмеялись. Во время этой поездки мы много разговаривали, и я для себя понял, что он перестал слышать другое мнение, считая себя непогрешимым.

В это время шла очень интенсивная подготовка к VIII съезду народных депутатов, всерьез рассматривалась перспектива импичмента президенту. Ельцин предложил для преодоления кризиса провести референдум, это вызвало новый виток борьбы. В результате ожесточенных споров были сформулированы четыре вопроса – об одобрении политики президента, о доверии президенту, о необходимости досрочных президентских выборов и досрочных парламентских выборов. 25 апреля референдум состоялся, избиратели поддержали курс президента и высказались против его досрочных выборов. Это было очень важно, и казалось, острый период противостояния позади, но передышка оказалась короткой. Хасбулатов и Руцкой от своей политической линии не отказались.

Я понимал, к чему идет дело, и, как мог, старался найти выход из ситуации. Пришла в голову мысль подготовить некий примиряющий стороны документ – аналог пакта Монклоа. Готовили мы его с Александром Пискуновым, моим замом по комитету. Напомню, что пакт Монклоа был заключен после смерти генерала Франко в Испании в 1977 году, когда страна переходила к демократии и уже прошли первые с 1936 года многопартийные парламентские выборы. Основные политические силы тогда подписали документ, который предусматривал согласованный план на переходный период от диктатуры к демократии. Очень конкретный и не вызывающий споров. В частности, пакт утверждал парламентский контроль над средствами массовой информации, реорганизацию сил правопорядка, либерализацию законодательства о митингах и собраниях, проведение налоговой реформы и многое другое. Пакт Монклоа до сих пор считается образцом компромисса. Именно компромисс был нужен и нам в 93-м. Мы назвали свой документ «Декларация о согласии во имя безопасности России». Вот ее текст.

В начале мая проект декларации подписали члены моего комитета плюс Игорь Клочков от профсоюзов и Аркадий Вольский – от Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП). Я показал текст главе президентской администрации Сергею Филатову, он нас полностью поддержал. Не знаю точно, говорил ли он с Ельциным о нашей инициативе, но думаю, что говорил.

Текст мы, как было положено по регламенту, передали Хасбулатову, чтобы он официально внес его в повестку дня Верховного Совета. Он этого не сделал, а потом провел пресс-конференцию – и представил нашу инициативу как свою собственную. И в таком качестве вынес на пленарное заседание, чтобы продемонстрировать, какой он миротворец. Но сторонники президента к тому моменту воспринимали в штыки все, что исходит от Хасбулатова. Документ не набрал нужного числа голосов.

Считаю, что он мог бы стать началом нормального переговорного процесса, который удержал бы ситуацию. И не было бы октября 1993-го. Но обстоятельства складывались по-другому.

Конфронтация нарастала. Летом Хасбулатов запретил всем депутатам уезжать в отпуск. Я послал его куда подальше и улетел в санаторий имени Дзержинского в Сочи. Сижу у себя в номере, смотрю телевизор. Выступает Хасбулатов и говорит: «Степашина будем снимать с должности председателя комитета». Но, конечно, не сняли, оснований не было. Никто против меня не проголосовал. Но я понял, что мы окончательно оказались по разные стороны баррикад.

Хасбулатов был далеко не дурак, и его расчет опирался на общественные настроения. Он видел, что реформы идут очень тяжело, популярность Ельцина падает, ситуация в политике и экономике плохая. Самооценка у него всегда была завышенной, а тут со всех сторон стали подпевать: «Вы сила, Руслан Имранович! Мы с вами горы свернем…» Хасбулатов выдвинул лозунг, который совсем недавно был очень популярен, «Вся власть – Советам!». Именно этот лозунг – по замыслу – должен был объединить все антипрезидентские политические силы и обеспечить им поддержку снизу. Советы на том этапе еще ассоциировались с демократией.

В сентябре терпению Ельцина пришел конец. Двадцатого сентября мне позвонил Филатов: «Ельцин решил подписать указ о разгоне Съезда и Верховного Совета». Сергей сказал, что у него уже был довольно нервный разговор с президентом о том, что не стоит этого делать. И, по мнению Филатова, шанс переубедить Ельцина еще сохранялся. В Белом доме как раз шла сессия Верховного Совета. Бросил все, поехал к Филатову в администрацию. Там уже был Сергей Ковалёв. Позвонили первому помощнику президента Виктору Илюшину. Начали его убеждать: не нужны резкие шаги, дожмем ситуацию в Верховном Совете, люди уже понимают, что с Хасбулатовым дела лучше не иметь… Илюшин выслушал все это и говорит: «Идите к Ельцину сами». Мы – в приемную, а президент уже уехал на дачу и нас не принял.

Вечером 21 сентября фельдъегерь привез пакет с указом Хасбулатову, и буквально через несколько минут после этого началась трансляция телеобращения президента. Ельцин был настроен решительно и выступал эмоционально: «Весь прошедший год Верховный Совет во главе с Хасбулатовым мешал реформам, мешал президенту и правительству осуществлять финансовую стабилизацию, наладить рыночные реформы, буквально выкручивал руки, чтобы реформу для народа превратить в реформу для номенклатуры, чтобы вместо свободной демократической России установить новый, хуже прежнего, номенклатурный беспредел».

Он коротко изложил основные положения указа 1400, который был опубликован на следующий день. Сам документ тоже был написан довольно жестко и в преамбуле содержал прямые политические и эмоциональные оценки, что вообще-то редко встречается в подобных официальных документах. Но Указ 1400 был во всех смыслах беспрецедентным.

Так я выглядел, когда возглавлял Ленинградское управление Агентства федеральной безопасности. На лацкане значок народного депутата РСФСР, ведь я продолжал работать и в Верховном Совете России, занимая пост председателя комитета по вопросам обороны и безопасности. Сентябрь 1992 года

Мы с помощником президента по безопасности Юрием Батуриным в кремлевских коридорах. Я в тот момент – первый заместитель директора Федеральной службы контрразведки. 1994 год

Борис Николаевич Ельцин пригласил меня на презентацию своей второй книги – «Записки президента». Презентация проходила в апреле 1994 года в Доме приемов на Воробьевых горах

Эти фотографии свидетельствуют о том, о чем я пишу в своих воспоминаниях: наши спецслужбы в те годы тесно сотрудничали с западными. На верхнем снимке: в июне 1994 года встречаемся с директором ФБР Луисом Фри. На нижнем – наши переговоры в августе того же года с государственным министром ФРГ, комиссаром разведывательных служб Берндом Шмидбауэром. Обе встречи проходили в Москве

26 мая 1994 года президент Ельцин встречался с руководящим составом Федеральной службы контрразведки

Своих ближайших соратников Борис Ельцин объединил в Президентский клуб. Как правило, мы встречались раз в неделю в неформальной обстановке. Никакого разгула на этих встречах не было – просто общение без церемоний.

Это коллективное фото с президентом сделано в День России 12 июня 1994 года. Его вручили с подписью первого президента страны всем членам клуба

В октябре 1994 года королева Елизавета II приехала в Россию. Это был ее единственный визит в нашу страну. Президент давал в ее честь прием в Кремле. Все мужчины надели по этому случаю смокинги, и только военные были в парадных мундирах

Нетрудно представить, с каким чувством читал этот указ Хасбулатов вечером 21 сентября. Через полчаса после выступления Ельцина начали обзванивать народных депутатов – по распоряжению Хасбулатова их приглашали на внеочередное заседание Верховного Совета. Началось заседание президиума. Ни Ковалёв, ни Починок в Белый дом уже не приехали, так что я отбивался в одиночку. Мог бы, конечно, тоже проигнорировать это заседание, но мне казалось, что это неправильно. Не хотелось выглядеть в глазах депутатов трусом. Сразу сцепился с Хасбулатовым. Он говорит: «Ну что вы теперь, Степашин, скажете?» Пришлось напомнить ему, как он провоцировал президента, щелкая себя по горлу: «Зачем вы оскорбляли президента? Ответственность за то, что происходит, в первую очередь на вас. Запомните мои слова». Потом, когда мы через много лет встретились с ним за пельменями в его московской квартире, он согласился, что я был прав. Ну а тогда был в кураже и, казалось, готов идти до конца.

В 21 час Валерий Зорькин объявил, что Конституционный суд незамедлительно рассмотрит законность указа. А примерно в половине десятого Хасбулатов уже заявил депутатам: «Борис Ельцин нарушил Конституцию, изменил клятве на верность народу и должен быть немедленно отрешен от должности». Тогда же Руцкой принял на себя обязанности президента России – через несколько часов его полномочия подтвердил Верховный Совет.

В полночь началось заседание Верховного Совета, который тут же принял постановление «О прекращении исполнения обязанностей президента Б. Н. Ельциным». Против голосовали шестеро, в их числе я. Параллельно с этим Конституционный суд принял решение о неконституционности указа 1400. Роль Зорькина в октябрьских событиях оценивают по-разному. Но мне кажется, что он искренне старался быть верным букве закона. Он относился к Хасбулатову трезво, знал, чего тот стоит. Но как юрист, считал, что указ действительно неконституционный. С этой позицией было трудно спорить. Думаю, что это понимал и Ельцин, поэтому не пытался затоптать Зорькина. Когда его в разгар событий лишили государственной дачи, якобы обнаружив там синегнойную палочку, я был уверен, что Ельцин не имеет к этому отношения. Думаю, это челядь, которая хотела услужить, она всегда крутится возле начальника и старается уловить его настроения. Ельцин бы не стал до этого опускаться.

Уже вечером 21 сентября охране начали выдавать автоматы и бронежилеты. Оружия в подвалах Белого дома всегда хватало, а осенью 93-го его еще и прибавилось: сюда съезжались вооруженные «партизаны» из Приднестровья, Абхазии, других горячих точек. Я наблюдал, как их становилось в коридорах все больше и больше. Бродили заросшие, со стойким запахом перегара, с такими «одухотворенными» лицами.

Я сразу понимал, что мне в этой компании делать нечего, но решил выступить перед депутатами – сессия к тому моменту плавно переросла во внеочередной съезд. Слово мне, как ни странно, дали, хотя моя позиция ни для кого не была секретом. Сказал, что намерен уйти из Белого дома, что считаю «товарища Хасбулатова» виновным в сложившейся ситуации. И подчеркнул, что втравливать силовые структуры в эту историю – противозаконно и очень опасно. Обратился к генералам и офицерам: «Подумайте, что вы делаете». Мои слова были услышаны, к сожалению, не всеми. Среди депутатов оказалась группа генералов и офицеров еще Советской армии, которые к Ельцину относились крайне негативно. Практически все они поддержали Хасбулатова. В их числе и такие сильные фигуры, как Владислав Ачалов – его Руцкой в тот же день назначил своим министром обороны. Министром безопасности у него стал Виктор Баранников. Министром внутренних дел – Андрей Дунаев. Я заявил, что не могу в этой ситуации оставаться председателем комитета по обороне и безопасности. 2–3 человека что-то выкрикнули в мой адрес, остальные молчали, все-таки мы много месяцев работали вместе. Тут же Иван Рыбкин, который был тогда еще пламенным коммунистом, предложил лишить меня депутатского мандата. Никто не возразил.

Я пошел собирать документы, которые не мог оставить в рабочем кабинете, понимая, к чему идет дело. Набил два портфеля, это были в основном документы «особой важности». Пока возился с бумагами, вдруг включилась АТС-1. Думаю: ни фига себе, имело бы смысл связь отключить… Звонил Михаил Барсуков, он тогда был комендантом Кремля и одновременно возглавлял Главное управление охраны РФ: «Ты что там болтаешься?» – «Я не болтаюсь, мне надо своих людей вывести и забрать документы». – «Борис Николаевич просил тебе передать, что ты – первый заместитель министра безопасности, иди на Лубянку».

Собрал свой комитет и сказал: «Я получил новое назначение и ухожу. Давайте, кто со мной, тот со мной». Меня поддержали практически все. В Белом доме остались трое – один адмирал, один генерал-лейтенант и капитан первого ранга Евгений Алаев, которого Руцкой назначил главой таможенного комитета. Потом мне пришлось заниматься их судьбой, Алаева – даже вызволять из тюрьмы. Ничего страшного они не сделали, но под каток попали.

А тогда, 24 сентября, я ушел из Белого дома. Какие-то вещи пришлось оставить в сейфе, его потом, кстати, разворовали… С двумя портфелями по Новому Арбату и Охотному Ряду пешком добрался до Лубянки. И провел там все эти дни, пока шло вооруженное противостояние, там же и ночевал. Меня опять разместили в кабинете Агеева, где я работал, когда возглавлял Комиссию по расследованию КГБ. И те же самые барышни, совсем уже не понимающие, что происходит вокруг, приносили мне чай. И очень мне сочувствовали, понимая, что человек несколько дней не может добраться до дома и сменить рубашку. Честно говоря, было перед ними неловко, а куда деваться…

* * *

Николай Голушко, который с 18 сентября избавился от приставки и. о., став полноправным министром безопасности, создал оперативный штаб, куда сразу включил меня. В состав штаба входили вице-премьер Олег Сосковец, председатель Госкомитета по делам федерации и национальностей, председатель Госкомитета по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу, председатель Госкомитета по делам федерации и национальностей Сергей Шахрай, кто-то из замов Министерства обороны… Штаб заседал каждый день, решали текущие вопросы. Иногда собирались неформально, чтобы сообща обсудить происходящее. На одной такой встрече – она была глубокой ночью – встал вопрос о позиции генерального прокурора Валентина Степанкова. В ситуации, когда председатель Конституционного суда оказался не на стороне президента, очень важно было заручиться его поддержкой. Валентин какое-то время колебался. У меня с ним сложились очень хорошие отношения, и я был рад, когда он выступил публично, заявив, что действия и Хасбулатова, и Руцкого противозаконны. Мне потом депутаты, которые остались в Белом доме, говорили, что это на них очень подействовало: поняли, что дело серьезное и отвечать придется по полной программе. Коржаков потом все же добился отставки Степанкова – очень он его недолюбливал.

Черномырдин держал регионы, Лужков – Москву. Он как мэр хорошо справлялся, и призыв Гайдара к москвичам выходить на улицу был скорее эмоциональным решением – такой поступок Гавроша… Ярко, но особого смысла в этом не было.

Очень тревожной была позиция военных. Министр обороны Павел Грачёв в преддверии октябрьских событий потребовал письменный приказ на применение силы, а несколько его заместителей просто пропали из поля зрения. Их сомнения можно понять. Ни один военный не хочет применять оружие против собственного народа.

Каждый день я ходил в Белый дом, пользуясь своим депутатским мандатом, который у меня никто не отобрал. Мне важно было понимать, какая там обстановка, ну и старался вывести оттуда максимум людей. Ходил, конечно, без оружия. Хасбулатов, как мне рассказывали, говорил, что надо меня задержать. Ну и что – не отстреливаться же от своих вчерашних коллег… Как в меня не шмальнули, я даже не знаю, оружия, повторю, было очень много, в том числе в руках совершенно случайных людей. Встречался с Руцким. Почему-то он был в белых носках. Говорю: «Вы что, с ума сошли, Саня?» Он мне: «Дурак, ничего не понимаешь. Мы тут всех задавим». Я – ему: «Ко мне на Лубянку стекается вся информация по регионам. Я тебе откровенно говорю, никто вас ни хрена не поддерживает». Что было чистой правдой. Содержательного разговора с Руцким не вышло. Дыша перегаром, он только матерился.

Это был печальный финал его звездной политической карьеры. Конечно, он потом еще поработал губернатором Курской области, но до высот начала 90-х никогда не поднимался. Хотя в вице-президенты попал достаточно случайно, Ельцин выбирал между Шахраем, Бурбулисом, еще кем-то. Очень хотел занять эту должность Хасбулатов. Екатерина Лахова, по-моему, сыграла решающую роль, она несколько раз ходила к Борису Николаевичу и говорила: «Смотрите, какой красивый, с усами, герой! Женщины за него проголосуют». Выступать Руцкой действительно умел. Вообще не бесталанный человек, мало кто знает, что он прекрасно рисует. Думаю, это война в Афганистане и плен его сильно подломили. Психика была неустойчивая.

С Руцким мы после этих событий долго не виделись. Встретились, когда он уже стал губернатором, а я – председателем Счетной палаты. Потом пересеклись на юбилее у кинорежиссера Никиты Михалкова. Он со своей молодой женой приехал, но всем почему-то говорил: «моя дочка». Я сначала действительно думал, что дочка, пока Тамара меня не одернула – это жена. Ну, Руцкой есть Руцкой. Он такой… Счеты мы с ним не сводили, отношений не выясняли, спокойно общались, не вспоминая прошлого.

А тогда, осенью 93-го, разговор с ним не сложился. В отличие от разговора с Виктором Баранниковым. Летом 1993 года Ельцин отправил Баранникова в отставку, заподозрив в коррупции. Но официальной причиной был инцидент на таджикско-афганской границе, где погибли 25 наших пограничников. Баранников чувствовал себя обиженным, чем воспользовались Хасбулатов с Руцким. Мне казалось, что Баранников попал в эту компанию скорее случайно и его можно перетащить на нашу сторону. Позвонил Черномырдину. Говорю: «Виктор Степанович, давайте я Баранникова вывезу из Белого дома». Черномырдин засомневался: «Не получится». Я все же решил попробовать. Приехал на своем маленьком «вольво» – была у меня, как у первого заместителя министра безопасности, такая служебная машина. Милиционеры, которые охраняли Верховный Совет, не только без лишних слов пропустили, но еще и честь отдали. Как сейчас помню, посидели у Баранникова, чайку попили. Это был бывший кабинет Шахрая, я в нем в августе 91-го много времени провел. Говорю: «Витя, поехали». – «Куда?» – «К Черномырдину». Приехали к Виктору Степановичу на Старую площадь, он Баранникова обнял по-мужски: «Витька, мудила, что ты там связался с этим говном?» И пошел такой хороший русский мат. Баранников расслабился: «Можно позвонить Борису Николаевичу?» – «Да пожалуйста». Телефон прямой, Ельцин сразу ответил. Баранников ему: «Борис Николаевич, извините, ради бога! Это Виктор Баранников. Я с вами. Это ошибка». А дальше он говорит мне: «Сергей, давай я съезжу и заберу Дунаева». Я говорю: «Не стоит». Обращаюсь к Виктору Степановичу: «Не надо ему никуда. Давайте его сейчас в коттеджик отправим, пускай отоспится, отдохнет». Черномырдин меня не поддержал: «Пускай едет». И Баранников поехал. А там уже Дунаев прихватил его, повел к Хасбулатову, и они его морально сломали. И через три дня смотрю – его под ручки ведут в Лефортово.

По-другому бы судьба могла сложиться. Но силы воли не хватило. Человек неплохой был. И умер в 54 года. Сердце. Не удивительно, такое пережить. Ты министр безопасности, генерал армии, а тебя отправляют в СИЗО. И все это видят. С ума сойти можно. Мы с ним встретились потом, когда я уже был директором ФСБ. Жил на служебной даче, на лодочке с собакой плавал по Москве-реке. Охранник говорит: «Вон Баранников идет». Причалили. Вышел на берег, мы с ним обнялись – как дела, как дела… Он говорит: «Борису Николаевичу привет передай». А через месяц его не стало.

Дунаев похитрее был, и все как-то легче пережил. Занимался серьезным бизнесом, завел банк, скупил собственность в Ульяновской области, небедный человек. 9 ноября, когда мы перед Днем милиции собираемся у нынешнего министра внутренних дел Владимира Колокольцева, он приходит как министр внутренних дел. И ничего, совесть не мучает.

В самом конце сентября – начале октября была предпринята еще одна попытка остановить развитие событий по силовому сценарию. Инициативу взял на себя Алексий II. Со стороны президента участвовали Сергей Филатов, Юрий Лужков и Олег Сосковец. Со стороны Хасбулатова с Руцким – Вениамин Соколов и Рамазан Абдулатипов. Казалось, что решение найдено, президент может согласиться на так называемый нулевой вариант – одновременные досрочные выборы президента и парламента. Но тут первый заместитель Хасбулатова Юрий Воронин дезавуировал договоренности о сдаче оружия. На Хасбулатова давили свои: «Ты что, струсил, Руслан?» Все эти люди, которые подталкивали Хасбулатова к конфронтации, тоже несут ответственность за пролившуюся в Москве кровь. 2–3 октября они сорвали все предварительные договоренности. Спровоцировали штурм московской мэрии и телецентра «Останкино». А потом писали в своих мемуарах, что «эта скотина Ельцин» расстреливал парламент. Вранья об этих событиях до сих пор очень много.

А вот зачем было бить из танков по Белому дому, я, хоть убей, до сих пор не понимаю. Наши оппоненты крупно подставились, развязав бои на улицах Москвы. Они перешли грань, и ничто не мешало с ними разбираться по всей строгости, но без танков в центре Москвы. Я помню, мы собрались на совещание у Сосковца ночью после штурма «Останкино». Говорю: «Всё, они пролили кровь. Это уже банда, и мы с ними должны работать как с организованной преступной группировкой, без всяких вопросов».

Для меня, как и для Голушко, пальба из танков была полной неожиданностью. Сижу на Лубянке, мне докладывают: «Танки приехали». Включаю CNN – ужас! Не знаю, как принималось это решение, но думаю, что к нему приложил руку начальник Службы безопасности президента Александр Коржаков. Павлу Грачёву это точно было не надо. Кстати, не все знают, что в танках не было солдат – только офицеры и генералы.

Потом началось следствие, споры вокруг количества погибших, «чистка» рядов. Для меня ситуация 1993 года была не такой однозначной, как события августа 91-го. Мне было жалко моих коллег по Верховному Совету, многие из которых просто запутались в политических хитросплетениях и наделали ошибок. Поэтому я, как мог, старался вывести их из-под удара. Писал справки, в которых указывал, что такой-то находился в Белом доме по моему поручению. В какой-то момент Филатов не выдержал и наорал на меня: «Серёга, ты с ума сошел? Получается, что там все были по твоему поручению». Многих из них пытались выселить из служебных квартир – тоже делал все, чтобы этого не допустить.

* * *

После октябрьского кризиса ситуация достаточно быстро стабилизировалась. В декабре прошли выборы в Думу, всенародным голосованием была принята новая Конституция. Политическая жизнь входила в более-менее спокойное русло, даже несмотря на то, что «Выбор России», партия, на которую опирался Ельцин, на выборах в Государственную думу выступила довольно слабо, а Жириновский, наоборот, набрал неожиданно много голосов. Сказывались тяжелые последствия реформ.

Я входил в курс дел на новом месте. В декабре мы в Карелии проводили учения по освобождению заложников из захваченного самолета. В Чечне было уже тогда неспокойно, и захваты заложников случались все чаще и чаще. Возвращаюсь из командировки, звонит Голушко: «Ты где? Давай заезжай ко мне, нас Ельцин вызывает». Сели в машину, спрашиваю: «Понятно, зачем?» Он говорит: «Наверное, тебя будут назначать на мое место. Я понимаю, что меня уже списывают». Тут я вспомнил, что Юрий Батурин, он тогда был помощником президента по безопасности, предупреждал меня, что готовится указ о ликвидации Министерства безопасности.

Заходим в кабинет к Ельцину, нам вслед из-за двери смотрит довольный Коржаков. Ельцин показывает текст Указа с этой его знаменитой фразой: «Система органов ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-КГБ-МБ оказалась нереформируемой». И далее: «С целью создания надежной системы государственной безопасности Российской Федерации постановляю: упразднить Министерство безопасности Российской Федерации».

Указ написан от руки. Голушко растерялся, молчит. А я говорю: «Борис Николаевич, а кто будет заниматься контрразведкой? Кто будет заниматься охраной границы?» Задумался. Тут Батурин заходит, он сидел в приемной, мы успели с ним переговорить до этого. Включается в разговор: «Степашин с Голушко предлагают создать на базе Министерства безопасности Федеральную службу контрразведки». Благодаря поддержке Батурина указ был скорректирован, директором ФСК стал Голушко, и мы начали очередную реформу.

Думаю, что идея ликвидировать министерство принадлежала Коржакову, который возглавлял Службу безопасности президента. С Коржаковым у меня никогда не было близких отношений, но и конфликтов тоже не было. Против меня лично он не интриговал, но «контору», считал, надо заменить его службой. Уверен, что указ он сочинил вместе со своим заместителем генералом Рогозиным, который прославился тем, что гадал по звездам. Было в службе Коржакова и такое. Кто-то эти предсказания даже слушал… Однажды году в 95-м Рогозин увидел меня в Кремле в синем костюме и галстуке и сказал: «Будешь президентом». Ошибся.

Голушко очень достойный человек – порядочный, профессиональный и совестливый. Мы до сих пор сохранили с ним товарищеские отношения. Когда Дума в феврале 1994-го объявила амнистию «героям» августа 91-го и октября 93-го, он попал в сложную ситуацию. Всех их содержали в нашем СИЗО «Лефортово». Дело было в субботу – формально выходной день. Голушко знал, что Ельцин против амнистии. Он позвонил мне, мы оба были на работе: «Что будем делать?» Я говорю: «Николай Михайлович, сегодня суббота, поедем на дачу, посидим до понедельника, а там видно будет». – «Я так не могу». И распорядился выпустить всех на свободу. Кстати, я считал и считаю, что амнистия была очень разумным шагом: нечего было из этой компании делать мучеников. Но у Ельцина была другая позиция, он был поступком Голушко буквально взбешен. Я как раз был у него в кабинете, когда он звонил Николаю Михайловичу. Голос дрожал от ярости: «Вы не выполнили приказ». Голушко пытался объясниться: «Я действовал по закону». Но Ельцин слушать не стал – бросил трубку. Голушко тут же подал рапорт об отставке, а Ельцин подписал соответствующий указ. Меня назначили исполняющим обязанности, а в мой день рождения 2 марта 1994 года был подписан указ о моем назначении директором ФСК. Насколько я знаю, Ельцин сомневался, но мою кандидатуру очень поддерживал Сергей Филатов. Он и убедил Ельцина. Мне президент даже не позвонил. Об указе я узнал от Илюшина: «Ты директор. Приезжай в Кремль». Как раз Ельцин проводил заседание Совета безопасности, и меня представили как директора ФСК. И еще месяца два-три у нас с президентом были отношения с прохладцей. Предполагаю, там были люди, которые ему подкидывали вопросы, нужен ли нам такой человек, как Степашин, нужна ли эта служба вообще… Примерно до апреля 1994 года у нас была очень неопределенная ситуация. Спасибо Батурину и Илюшину, с их помощью мы подготовили коллегию ФСК, куда пригласили Ельцина. Я выступил, и Борис Николаевич неожиданно отреагировал очень тепло: «Я вижу, как меняется служба под руководством Сергея Вадимовича. Это было очень удачное назначение. Я рассчитываю на вас». Потом мы в перерыве зашли в заднюю комнатку, посидели, выпили по рюмке, поговорили, и после этого у нас снова восстановились нормальные отношения. Мы встречались очень часто, еще чаще – перезванивались.

Я, конечно, мог бы опустить эти детали, но выпить по рюмке в рабочее время было довольно обычным делом. Не более чем традиция. Тогда, кстати, на Лубянке после пары стопок Ельцин сказал: «Хватит, у вас коллегия, Сергей Вадимович, мы тоже поедем работать». Коржаков начал еще наливать, но Ельцин его резко остановил. При всех разговорах о слабости Ельцина к алкоголю, я ни разу не видел его пьяным, хотя сидел с ним за столом многократно. В том числе в Президентском клубе, который он организовал. В клуб приглашали не по должности, это был личный выбор Ельцина. Ну, конечно, кто-то и втирался – вроде Березовского. Но в основном членами клуба были те, кому Ельцин доверял, – Коржаков, Барсуков, Сосковец, Немцов, Грачёв, два или три директора крупных предприятий, которых он знал по работе. Человек пятнадцать, не больше. Собирались неформально по вечерам раз в неделю, иногда раз в две недели в особняке на улице Косыгина. Ужинали. Ельцин был всегда в форме, правда, выпив, любил петь. Пел очень хорошо. Ту же «Рябинушку».

* * *

Опыт работы в питерском управлении КГБ мне, конечно, пригодился. Круг проблем, с которым пришлось столкнуться, в целом был мне знаком. В стране полным ходом шла приватизация, и мне пришлось заниматься теми предприятиями оборонки, которые попали в сложное положение.

Среди них – северодвинская «Звездочка», которая производила атомные подводные лодки. Ситуация была сложнейшая. Предприятие остановлено, готовится банкротство, долги по зарплатам огромные. И все это на фоне слухов о скорой приватизации. Люди – на грани срыва. Я полетел в Северодвинск по поручению Ельцина. Встретился с начальниками, потом собрал коллектив. Спасибо моим подчиненным, они хорошо подготовили эту поездку, у меня сложилось полное понимание ситуации. Несмотря на это, разговор с людьми получился очень трудным – думал, они меня убьют. Такой накат пошел, чего я только не услышал… В конце совещания набрался наглости и говорю: «Я только что звонил Ельцину. Борис Николаевич принял решение – никакой приватизации». Все, конечно, полное вранье. Но – овации! Сейчас бы ни за что на такое не решился. Приезжаю – уже доложили Ельцину. Он с порога: «Что вы там себе позволили?» Говорю: «Борис Николаевич, надо было вытаскивать ситуацию». Разложил ему все по полочкам. Он подумал-подумал и согласился: «Очень правильно решили».

Работа эта не была системной. Мы реагировали на конкретные ситуации, в том числе и с гражданскими предприятиями. Так получилось, например, с «Ростсельмашем», который выпускал большую часть советской техники для села. Комбайны были, конечно, так себе, не поспоришь, но ведь 25 тысяч работающих! А если посчитать с семьями? Директор завода Юрий Песков, Герой Социалистического Труда, в прошлом член ЦК КПСС, чуть не плакал. Мы с ним вместе пробились к Ельцину. Сначала он зашел, потом я. Президент внимательно выслушал обоих. Стал какие-то кнопки нажимать, как я понял, звонил Анатолию Чубайсу, который тогда возглавлял Комитет по управлению госимуществом. Дозвонился. Шуметь он умел, правда без мата. Но это производило впечатления, я иногда думал, лучше бы уж матерился. В результате – «Ростсельмаш» отстояли.

Мы вообще тогда практиковали работу внутри предприятий, которые готовили к приватизации. Иногда с помощью еще советской агентуры, на которую можно было опереться. И с телеканалом «Останкино» так работали. Уже тогда к телевидению присматривался Борис Березовский, и мы старались этому противостоять. Было же очевидно, что он захочет использовать этот ресурс как политический инструмент в собственных целях. Телевидение и сейчас влияет на общественные настроения, а тогда, до интернета, оно было просто бронебойным оружием. У меня подходы Бориса Абрамовича вызывали сильное беспокойство. Написал записку президенту. Она до сих пор под грифом «совсекретно». Ельцин на меня «наехал»: «Вы что мне там понаписали?» Говорю: «Борис Николаевич, вы забыли, какую роль сыграли СМИ, когда вы приходили к власти?» Это его задело: «Да, надо подумать». И в тот момент не дал ход приватизации телеканала – всё произошло позже.

А потом 1 марта 1995 года убили генерального директора ОРТ известного журналиста Владислава Листьева. Мы этим делом занимались, и пришли к выводу, что заказчиком был как раз Березовский. Должны были его арестовать. Но информация утекла, и он, видимо, предпринял какие-то шаги и сумел нас переиграть. В результате дело замяли.

Работали, как и в Питере, по агентам иностранных спецслужб. И довольно успешно. Правда, договорились об этом не свистеть. Дело делаем – и хорошо. Брали израильтян, немцев, англичан, очень много брали турок, особенно когда началась чеченская война. При этом мы не хотели конфронтации с нашими иностранными коллегами. Напротив, выстраивали систему взаимоуважительных отношений. Я, как директор ФСК, подписал соглашения о взаимодействии с семью или восемью разведками ведущих западных стран, в том числе с США, Францией, Англией, Германией, Турцией… Представители ФСК были официально назначены во все крупные европейские государства. Мы работали вместе с соответствующими службами, делились информацией, и надо сказать, добились достаточно доверительных отношений. Обменивались визитами. Помню, приезжал директор ФБР Луис Фри. Интересный человек – очень религиозный, отец шестерых сыновей, предельно сдержанный, если не сказать зажатый. Я его в кабинет Андропова сводил, потом – в подвал, где хранились мундир и челюсть Гитлера… В театр вместе сходили. Вроде бы оттаял. Казалось бы, все это мелочи, но все же живые люди, с которыми надо выстраивать отношения. То, что у нас свои интересы, а у них свои, сотрудничеству не мешало.

Самой громкой была совместная операция, связанная с ядерными боеприпасами, якобы утекающими из нашей страны. Это была провокация ЦРУ, которое пыталось доказать, что Россия не контролирует ядерное оружие. Но мы вместе с немецкой BND сумели ее пресечь. Распоряжение своим спецслужбам отдавал лично канцлер Коль. Мы взаимодействовали с координатором секретных служб Германии Берндом Шмидбауэром. Он прилетел сюда, потом я летал в Германию. Собрали общими усилиями сильнейшую спецгруппу. И доказали, что никакой утечки ядерного оружия из России нет.

Моя служба в ФСК закончилась вместе с существованием этого ведомства в апреле 1995-го. Потом еще два месяца я проработал в должности руководителя новой структуры – Федеральной службы безопасности (ФСБ).

И снова, как в случае с моей работой в Ленинградском управлении, у меня было полное ощущение, что служба на Лубянке – временная. Хотя жизнь вроде вошла в стабильное русло, даже Тамара поверила, что это надолго, и наконец переехала в Москву.

Проблемы с Чечней начались сразу после победы над ГКЧП. 19 августа 1991 года коммунистическое руководство Чечено-Ингушетии поддержало путчистов, и это стало детонатором дальнейших событий. Ситуацию обострили и другие политические процессы, происходившие в стране. Это, прежде всего, ослабление центральной власти, что в любой империи приводит к нестабильности на ее окраинах. Надо иметь в виду и исторический контекст. Не будем забираться в далекое прошлое, но сталинская депортация чеченцев 1944 года была слишком памятна в республике. Все эти факторы сошлись в одной точке, и в результате Чечня объявила о независимости и избрала своим президентом советского генерала Джохара Дудаева, человека яркого, харизматичного, очень амбициозного, с путаными взглядами.

Дудаев, как известно, до 1991 года командовал тяжелой бомбардировочной дивизией дальней авиации в эстонском городе Тарту. В июне 1991 года Общенациональный конгресс чеченского народа (ОКЧН) избрал его на должность председателя исполкома. Практически сразу ОКЧН начал формировать альтернативные органы власти. Когда 19 августа партийно-советские руководители Чечено-Ингушской республики поддержали ГКЧП, Конгресс выступил против и 19 августа организовал митинг в поддержку российского президента. После путча именно ОКЧН во главе с Дудаевым перехватил власть в республике. Сторонники Дудаева разогнали Верховный Совет – и разогнали жестоко. Во время этих событий погиб мэр Грозного Виталий Куценко – его просто выбросили из окна. Взяли под контроль местное радио и телевидение. Центральной власти, на которую после августовского путча обрушилась лавина проблем, было не до Чечни. 27 октября в республике прошли президентские выборы, на них победил Джохар Дудаев.

Российское руководство эти выборы признавать отказалось. С этого момента отношения между Москвой и Грозным стали обостряться день ото дня.

И без того взрывоопасная ситуация усугублялась тем, что республика была буквально нашпигована оружием. Нельзя сказать, чтобы Москва спокойно смотрела на то, что армия, в тот момент еще советская, спешно покидает территорию республики, оставляя на разграбление боевую технику, склады со стрелковым оружием и боеприпасами. В Москве это видели, но остановить не могли. Союзный центр уже настолько ослаб, что был не в состоянии влиять на ситуацию, а российская власть была еще слишком слаба и не могла перехватить инициативу. В какой-то момент министр внутренних дел СССР Виктор Баранников направил в Грозный людей, чтобы они навели порядок с оружием, но их арестовали прямо в аэропорту и вынудили вернуться в Москву. Сейчас возникает много конспирологических версий относительно того, как и зачем было брошено оружие в Чечне. Это все полная ерунда. После ГКЧП в стране был просто бардак, никто ничего не контролировал. Воинские подразделения самовольно уходили из мест дислокации, и никто за это не нес никакой ответственности. Хорошо помню, как Шали спешно покинула танковая бригада. Военные, в адрес которых сыпались угрозы, просто забрали семьи и ушли, вот и все. И я бы не стал их за это осуждать – они рисковали жизнями своих близких.

Осенью 91-го, когда стало понятно, куда это катится, Руцкой уговорил Ельцина на жесткие меры – введение чрезвычайного положения.

…7 ноября 1991 года, праздничный день по советскому календарю, мы с семьей в Питере. Звонит заместитель председателя Верховного Совета РСФСР Юрий Яров: немедленно возвращайся в Москву. Сел на ночной поезд и утром был на заседании президиума Верховного Совета. На рассмотрение был вынесен указ Ельцина о чрезвычайном положении в Чечне. Ситуация была довольно странной. Горбачёв еще оставался в ранге президента СССР, но он к этому решению отношения не имел, при этом все союзные силовые структуры подчинялись ему. Ельцин на президиум почему-то не приехал. Руцкой нес что-то невнятное. Меня, как председателя комитета по обороне и безопасности, попросили сформулировать свою позицию. Говорю: «Согласен, ситуация в республике сложная, власти нет, разгул бандитизма, но прежде чем вводить чрезвычайное положение, надо просчитать, какими силами оно будет реализовано. Я сам несколько раз участвовал в разных режимах чрезвычайного положения и знаю, что это такое». Руцкой меня оборвал: «Да иди ты… Пожарник!» В общем, поговорили. В результате, как я и предполагал, ничего не получилось. Баранников никаких приказов российского руководства выполнять не стал, внутренние войска, которые были в союзном подчинении, в Чечню не пошли.

А через два дня этот указ Верховный Совет РСФСР отменил. Ельцин, кстати, не возражал. Вот такой была первая попытка навести в Чечне порядок.

Конечно, бессилие, которое продемонстрировала Москва, очень вдохновило дудаевцев. Власть полностью перешла в их руки.

С Дудаевым я – уже позже – дважды встречался по поручению Ельцина. Первый раз в Грозном в декабре 1994-го. Я примерно представлял себе, с кем придется иметь дело. Все-таки Дудаев был советский офицер, воевал в Афганистане, по оценкам того же Грачёва, который его давно знал, был человеком смелым и решительным. Но когда мы встретились, я понял, что это уже совсем не тот советский офицер, которого знал Грачёв. Потом оказалось, что в сейфе у него лежит шкатулка, а в ней партийный и комсомольский билеты вместе с портретом Сталина – мы все это нашли, когда в январе взяли президентский дворец. И это при том, что Джохар родился 15 февраля 1944 года – за неделю до сталинской депортации чеченцев. Такая вот каша была в голове. Никакой патологической ненависти к русским у него, конечно, не было. Жена у него Алла – русская, очень его любила, это было видно. Впоследствии мы ей вернули награды Дудаева.

Начиная с осени 91-го, Дудаев стал отстраивать свое государство – и прежде всего армию. Как военный человек, он делал это грамотно. И к осени 1994 года под его командованием находились, по приблизительным оценкам, вооруженные отряды численностью около 15 тысяч человек, десятки самолетов разных типов, более сотни танков, артиллерийские системы, противотанковые средства, даже средства ПВО. Если же говорить об обстановке в республике, то это был просто разгул бандитизма. Русских начали вытеснять, потоки беженцев потянулись в центральные области России. Люди спасались от произвола, никто не хотел жить в страхе.

К лету 94-го едва ли не каждый четверг бандиты захватывали заложников – то автобус, то самолет, то машину. Вооруженные набеги на Ставропольский край стали обычным делом. Сколько это можно было терпеть?

В июле 94-го захватили автобус недалеко от аэропорта Минеральных Вод. Потребовали, чтобы водитель ехал в аэропорт. Выдвинули требования: два вертолета и 15 миллионов долларов. Я как раз был в санатории в Кисловодске. Сразу же выехал в Минводы. Часа через полтора прилетел Анатолий Куликов, тогда заместитель министра внутренних дел. Объявил: «Я назначен старшим». Операция по освобождению была не очень удачной. Тогда от взорванной террористом гранаты погибли четыре женщины-заложницы.

Надо сказать, что довольно быстро в Чечне начала формироваться оппозиция Дудаеву. Это был объективный процесс, к которому федеральная власть на первых порах вообще не имела никакого отношения. Базой оппозиции стали равнинные районы Чечни, довольно плотно заселенные русскими, и настроения тут были принципиально иные, чем в горных районах. Во главе оппозиции встал руководитель администрации Надтеречного района бывший сотрудник милиции Умар Автурханов. В декабре 1993 года в Надтеречном районе был создан Временный совет Чеченской республики, который тут же направил в Москву своих представителей, и в их числе Автурханова. С определенного момента мы стали с ним довольно тесно работать.

Летом 1994 года обстановка в Чечне резко обострилась. Центром сопротивления режиму Дудаеву стал Надтеречный район. В августе 1994 года я полетел в Моздок. Оттуда вместе с Александром Котенковым, тогда представителем президента в Чечне, и Евгением Савостьяновым, которому я, как своему заму, поручил заниматься Чечней, поехали налаживать отношения с чеченской оппозицией. Психологически это был несложно – мы хорошо понимали друг друга. Что неудивительно – чеченские оппозиционеры были обычными советскими людьми, которых совсем не радовала перспектива жить в независимой Ичкерии при Дудаеве-президенте. К тому моменту оппозиция целиком контролировала Надтеречный район, у нее уже были свои вооруженные отряды. Мы решили сделать ставку на них. Помогли им с оружием. И в сентябре отряды оппозиции зашли в Грозный и практически его взяли. Но удержать не смогли – довольно быстро их оттуда вышибли. Это была заслуга Масхадова, который как отличный военный специалист умел грамотно планировать операции и командовать ими. Получше многих наших генералов, довольно трусливых, как потом оказалось. Если бы не Масхадов, Автурханов разбил бы этих шакалов еще в сентябре 1994 года. Но в военном отношении Масхадов был куда более профессиональным, и оппозиции пришлось отступить в Надтеречный район.

20 ноября на совместном заседании правительства, парламента, совета старейшин и глав администраций районов Дудаеву было рекомендовано созвать Государственный комитет обороны (ГКО) и начать формировать воинские подразделения «для отражения российской агрессии». А уже 22 ноября ГКО стал использовать в своих документах словосочетание «оккупированные чеченские территории», заявив, что российские войска оккупировали часть Надтеречного района.

В этой ситуации мы вместе с чеченской оппозицией предприняли вторую попытку взять Грозный. Это была операция, которая планировалась ФСБ. Президента я проинформировал. Позвонил ему и сказал, что готовим штурм. В детали не посвящал, я вообще в детали никого не посвящал, кроме Грачёва. По мнению Грачёва, оппозиции было «некем и нечем воевать». Так, у Автурханова оказались танки – полное дерьмо. Большая часть машин не на ходу. В танки надо было сажать специалистов, которых у Автурханова тоже не было. Родилась идея привлечь наших, предварительно уволив их из армии. Это были водители-механики, в основном из Кантемировской дивизии. Потом многие меня обвиняли, что якобы в танки посадил необученных мальчишек. Это, конечно, полная ерунда. Были не только рядовые, но и сержанты, и старшины, среди тех, кто согласился сесть в танки, были и чеченцы, которые когда-то отслужили в армии по специальности «водитель-механик». У меня вербовкой занимался начальник управления по борьбе с терроризмом Семёнов. Никто никого не обманывал, наши военные прекрасно понимали, куда именно их отправляют.

Я в принципе всегда был категорически против использования танков для штурма города. Но тут складывалась другая ситуация. Входила не армия, а отряды ополчения под чеченскими знаменами, для которых танки были просто поддержкой. Ставку на них никто не делал.

25 ноября противники Дудаева практически блокировали Грозный. Вечером того же дня оппозиция при участии наших танкистов начала штурм. На Грозный двинулись бронетанковые колонны. 26 ноября утром они вошли в город.

В этот день президент проводил большое совещание по экономической реформе в 14-м корпусе Кремля – раньше там проходили пленумы ЦК. В перерыве пошли попить чая – Ельцин, Грачёв, Коржаков и я. Докладываю: оппозиция вошла в Грозный, под контролем президентский дворец, бывшее здание КГБ, здание правительства и другие объекты. Борис Николаевич обрадовался: «Молодцы!» И тут ко мне подходит Барсуков: «Слушай, там что-то пошло не так». Бросаю все – еду на Лубянку. Начинаю получать полную информацию – да, действительно, все плохо. Отряды Автурханова легко вошли в город и тут же начали этот успех отмечать. Масхадов по ним и ударил, еще раз показав свой профессионализм. Все бойцы оппозиции дружно разбежались, а наши военные оказались в плену. В общем – беда. Надо было докладывать Ельцину – куда деваться. Доложил. Он сказал: «Занимайтесь и готовьте свои предложения». Несмотря на то что я и вся моя служба тогда получили от прессы по полной программе, Ельцин обошелся без административных разбирательств. Он вообще этим тогда не увлекался. Важнее было извлечь уроки и выработать программу действий.

Но самым главным для меня был, конечно, не вопрос, как отчитаться перед президентом. Важнее всего было вытащить наших ребят из плена. Решение надо было принимать оперативно. Ясно же, что их жизни под угрозой. Я понимал, что самый надежный путь – обмен. Но для обмена нужна была серьезная фигура – пленных много. Такая фигура у нас была. В сентябре бойцы Автурханова при нашем участии захватили генерального прокурора Чечни и по совместительству главного финансиста Дудаева Усмана Имаева. Захватили прямо в помещении прокуратуры и вывезли из Грозного. Теперь можно было торговаться за то, чтобы нам отдали пленных.

Тут же Масхадов пошел на переговоры, чуть позже к ним подключился и Дудаев. Я поставил одно условие – немедленно отпустить всех наших. Обмен состоялся довольно быстро: мы отпустили Имаева, они – наших танкистов.

Министерство обороны после штурма от наших ребят отказалось. Тогда я зачислил всех погибших задним числом в Федеральную службу контрразведки, выпустил такой приказ. Это, конечно, было нарушением всех норм. Но я взял на себя, ни с кем не стал согласовывать. Теперь каждый, кто пострадал, мог рассчитывать на пожизненную пенсию. Семьи погибших получили компенсацию. Я, конечно, понимал, что никакие деньги не компенсируют гибель близкого человека, но чем мог… Для меня это было делом чести.

После этих событий стало ясно: чтобы навести в республике порядок, придется вступать в активную фазу силовых действий. Оставалось решить, как именно надо действовать в сложившихся условиях.

29 ноября Ельцин направил участникам конфликта в Чечне обращение, в котором потребовал в течение 48 часов прекратить огонь, сложить оружие, распустить вооруженные формирования, освободить всех захваченных и насильственно удерживаемых граждан. Если до 6 часов утра 1 декабря эти требования не будут исполнены, президент использует «все имеющиеся в распоряжении государства силы и средства для прекращения кровопролития, защиты жизни, прав и свобод граждан России, восстановления в Чеченской республике конституционной законности, правопорядка и мира».

В тот же день президент собирался подписать новый указ о введении чрезвычайного положения в Чечне. Министр обороны Павел Грачёв, министр по делам национальностей и региональной политике Николай Егоров и я предварительно согласовали текст. Предполагалось, что в Чечню будут введены внутренние войска, чтобы поддержать силы Временного совета. Днем Сергей Филатов принес Ельцину указ на подпись. Но министр внутренних дел Виктор Ерин не поддержал идею использования внутренних войск и, видимо, сумел убедить президента подождать еще несколько дней, чтобы прояснить обстановку. С точки зрения интересов МВД Ерин был прав, берег своих подчиненных. Но по закону именно внутренние войска должны наводить порядок на территории страны. Ведомственные интересы взяли верх. В тот день президент указ не подписал.

Ближе к вечеру Ельцин созвал заседание Совета безопасности. На нем была создана Группа руководства действиями по разоружению и ликвидации вооруженных формирований в Чечне. Руководителем группы стал Грачёв. Материалы этого заседания до сих пор находятся под грифом «секретно», что дает возможность каждому из участников вспоминать о нем по-своему. Не стану вдаваться в детали, но одно могу подтвердить: все силовые министры были против широкомасштабных военных действий.

Я гнул свою линию, предлагая и дальше работать с оппозицией. Да, не получилось, да, это наши ошибки, поменяем начальника управления, который этим занимался, но шансы еще есть. Потом свою позицию доложил Грачёв. Он прямо сказал, что армия к силовому решению не готова, и просил дать ему несколько месяцев на подготовку операции. В ответ премьер-министр Черномырдин обвинил его в трусости. Грачёв вспылил. Ельцину пришлось прервать заседание. Однозначно за военную операцию выступал Николай Егоров, который заявил, что 70 процентов чеченцев встретят армию с радостью и «будут посыпать ей дорогу мукой», остальные 30 процентов будут держать нейтралитет. Верилось с трудом.

На этом заседании решение о масштабном применении силы в Чечне принято не было. Более того, было подтверждено, что остается шанс на переговоры. У большинства членов Совета безопасности силовой вариант по-прежнему энтузиазма не вызывал, хотя никто не решился твердо сказать «нет».

Обращение Ельцина не дало результата, ситуация оставалась крайне тяжелой. 1 декабря истек срок ультиматума. В тот же день появился Указ президента «О некоторых мерах по укреплению правопорядка на Северном Кавказе». В нем гарантировалось освобождение от уголовной ответственности боевиков, не причастных к тяжким преступлениям против мирных граждан и сложивших оружие до 15 декабря.

5 декабря Грачёв, Ерин, я и руководитель Временного информационного центра Сергей Грызунов вылетели в Моздок.

Обосновались. Грачев с Ериным жили в «пьяном поезде», как его тут называли, – это, конечно, был не поезд, а штабной вагон. Когда Ерин понял, что его здоровья на жизнь в этом вагоне не хватит, ему пригнали отдельный вагон. Мы с Егоровым, который прилетел раньше, жили в бараке – делили одну комнату на двоих. Здесь говорили – «на плотине», такой у нас был позывной. Собака маленькая к нам прибилась. По ночам Николай страшно кашлял, почти задыхался, у него, как потом оказалось, был рак легких.

В начале декабря мы все еще были настроены на переговоры. Но процесс шел трудно. С представителями Дудаева не удавалось даже согласовать место встречи. Попытки договориться не прекращались, но параллельно уже планировалась войсковая операция.

6 декабря Грачёву все же удалось встретиться с Дудаевым. Однако никакого прорыва в переговорах не произошло. Грачёв прямо сказал, что Москва готова к применению войск. Дудаев ответил: «Значит, война».

7 декабря мы вернулись в Москву, чтобы доложить обстановку президенту. В тот же день состоялось еще одно заседание Совета безопасности. Николай Егоров был назначен «главным по Чечне» – полномочным представителем президента по республике в ранге вице-премьера. Егоров был родом с Северного Кавказа, и считалось, что он хорошо понимает местные особенности. Человек он был смелый и жесткий. С момента его назначения Грачёв, Ерин и я находились «под Егоровым».

В промежутке между заседаниями 29 ноября и 7 декабря Ельцин разговаривал с каждым из нас по отдельности. Мне тоже позвонил, я говорю: «Борис Николаевич, да мы не боимся, просто надо подготовиться». Еще Грачёва пытался защитить: «Паша не трус. Но понимаете, это не Афганистан, это же наша страна, наши люди». По разговору я понял, что Ельцину тоже очень не хочется идти на силовой вариант. Ну, не был он главным инициатором, хоть убей. Но он, как и все мы, понимал, что проблему Чечни надо решать.

И вот 7 декабря все проголосовали за ввод войск, кроме министра юстиции Калмыкова. Правда, он сделал это молча, и руку, когда голосовал против, поднял так, что никто не заметил. Ельцин попросил нас всех поставить под решением Совбеза свои подписи. Поставили. После заседания мы сразу же вернулись в Моздок.

Думаю, что даже в этом решении Совета безопасности еще не было трагедии. Если бы мы просто ввели войска и не пошли бы на поспешный штурм Грозного, все могло обойтись, мы бы дожали Дудаева без большой крови. Но события обернулись иначе.

11 декабря президент подписал указ «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской республики». Тогда же он обратился к гражданам России: «Сегодня, 11 декабря, на территорию Чеченской республики введены подразделения Министерства внутренних дел и Министерства обороны Российской Федерации. Действия правительства вызваны угрозой целостности России, безопасности ее граждан, как в Чечне, так и за ее пределами, возможностью дестабилизации политической и экономической ситуации. Наша цель состоит в том, чтобы найти политическое решение проблемы одного из субъектов Российской Федерации – Чеченской республики, защитить ее граждан от вооруженного экстремизма. Но сейчас мирным переговорам, свободному волеизъявлению чеченского народа препятствует нависшая опасность полномасштабной гражданской войны в Чеченской республике».

11 декабря войска с трех сторон – со стороны Владикавказа, Назрани и Дагестана – вошли в Чечню и двинулись к Грозному. В первые сутки операции все было достаточно спокойно, потерь почти не было, хотя продвижение шло не так быстро, как предполагалось. На территории Ингушетии дорогу нашим военным перекрыли мирные люди. Вообще надо сказать, что президент Ингушетии Руслан Аушев сделал все, чтобы войска не прошли по территории этой республики. Позже такие же ситуации повторились и в Дагестане, и в самой Чечне. Каждый раз это ставило военных в тяжелую ситуацию. Никто толком не знал, что в таких случаях делать. Не давить же мирных людей, не стрелять же? Но ведь и останавливаться нельзя. Задача из нерешаемых. Войска продвигались очень медленно.

Тем временем Дудаев готовился к обороне чеченской столицы – подтягивал вооруженные формирования, перебрасывал технику, минировал промышленные объекты.

Предполагалось, что войска должны окружить Грозный. Взяв город в блокаду, мы бы открыли коридор для мирных горожан и постепенно дожали боевиков. А по горным районам ударили бы авиацией. Такой был план.

27 декабря Ельцин вызвал нас – Грачёва, Ерина, директора пограничной службы Николаева и меня – в Центральную клиническую больницу (ЦКБ), у него была плановая операция на носовой перегородке. Обсуждали, что в сложившейся ситуации делать. Я Борису Николаевичу говорю: «Мы подошли к Грозному, потерь практически нет, вся территория Надтеречного района контролируется нашими силами и Автурхановым. Надо замыкать кольцо, перекрывать трассу Ростов – Баку. Ну и готовиться к великому стоянию на реке Угре». Поумничать решил, дурак, блеснуть знаниями. Ельцин шутку не понял или не принял: «Географию не знаете, там не Угра, там Терек». Потом врезал Николаеву: «А вы чем занимаетесь? Почему не закрыли границу?» Он говорит: «Борис Николаевич, какую границу? Чечня – это территория России». В общем, было заметно, что Ельцин раздражен и нервничает. Очень давил Запад, о чем все время напоминал министр иностранных дел Козырев: надо как можно скорее заканчивать военные действия, иначе мировым лидерам будет трудно нас поддерживать.

Там же в ЦКБ прошло очередное заседание Совета безопасности. По итогам заседания Ельцин поручил нам с Егоровым пригласить Дудаева в Моздок, чтобы выработать порядок сдачи оружия.

Но у Дудаева были другие планы. Он отправил Ельцину телеграмму с предложением организовать в Грозном встречу с Виктором Черномырдиным. Вслед за этим пришла вторая телеграмма, где Дудаев подтверждал готовность к переговорам и обещал прекратить боевые действия. О разоружении речи не было.

Ельцин ответил сразу на обе телеграммы Дудаева: «Вашу телеграмму о согласии вступить в переговоры без каких-либо предварительных условий получил. Предлагаю, без промедления, Вам встретиться с моим полномочным представителем заместителем Председателя Правительства Егоровым Н. Д. и членом Совета безопасности РФ, директором Федеральной службы контрразведки Степашиным С. В., находящимися в г. Моздоке. Если сегодня будет подписан с Вашим личным участием соответствующий документ о прекращении огня и сдаче оружия, буду расценивать это как доказательство серьезных намерений нормализовать обстановку, восстановить мир и спокойствие в Чеченской республике на благо всех народов России».

Дудаев в очередной телеграмме повторил сказанное им ранее: готов принять вашего представителя. И опять ни слова о сдаче оружия. Одновременно дал интервью в прямом эфире Радио Свобода, где заявил, что не собирается встречаться с Ельциным, «и к Черномырдину не собираюсь ехать. Эта встреча должна быть хорошо подготовлена и решить многие ключевые вопросы».

Стало ясно, что Дудаев просто тянет время.

Все последующие дни военное противостояние усиливалось. Сторонники Дудаева не собирались отступать. Стало ясно, что армия не справляется со своими задачами. Грачёв решил сменить командующего объединенной группировкой Алексея Митюхина. Было объявлено о его болезни. Но возникла серьезная кадровая проблема. Несколько генералов отказались занять эту должность. Заместитель министра обороны Борис Громов, командующий сухопутными войсками Владимир Семёнов, его заместитель Эдуард Воробьев. При этом только Воробьев сразу же подал рапорт об отставке. Остальные продолжали служить. Тогда всплыла кандидатура генерала Анатолия Квашнина, которому и была поручена операция. Квашнин был решительный, в отличие от других, сразу сказал: да! Он был из двухгодичников – офицеров, которые призывались на два года после обучения на военных кафедрах гражданских вузов. Помню нашу первую встречу. Квашнин приехал в Чечню еще в советской генеральской красной фуражке и сразу стал энергично всеми руководить. Я еще подумал: господи, я вроде военный человек, но временами вообще не понимаю, о чем он говорит… Идея штурмовать Грозный с помощью танков не встретила у него возражений. Я ему говорю: «Толя, ты что, спятил? Мы же в Будапешт в 1956 году входили на танках, знаешь, чем кончилось?» Я, хотя и заканчивал военно-политическую академию, все-таки военное дело знал. У нас шутили: в академии три года учат воевать, а один год – думать. А если всерьез, то именно думать и учили. Кстати, в 99-м году эту ошибку с танками Квашнин не повторил. Грозный сначала отутюжила авиация. Правду сказать, от города вообще ничего не оставили – руины. Тоже решение так себе. Но идеальным оно, наверное, и быть не может, когда ведешь боевые операции против граждан своей страны на своей территории.

А тогда ситуация складывалась скверная. Блокады Грозного не получилось. Ельцин нас торопил. Международное сообщество, которое сначала отнеслось к действиям России вроде бы с пониманием, начало нас, как и предсказывал Козырев, поддавливать: скорее заканчивайте военные действия.

29 декабря Дудаев прислал Ельцину очередную телеграмму. «Еще раз заявляю и подтверждаю готовность лично возглавить переговоры с российской стороной на уровне Черномырдина. Для ведения переговоров на любом другом уровне подготовлены правительственные делегации. Готовы приступить к переговорам».

По поручению Ельцина в Грозный поехал я. Это была моя первая встреча с Дудаевым, выше я о ней уже писал. Дудаев производил впечатление одержимого человека. Он считал себя мессией, ну и вел себя соответственно. Разговаривать с ним было очень трудно. На все аргументы отвечал одно: «С нами Аллах». Мне показалось, что он был не вполне адекватен. На мои аргументы не реагировал, на контакт не шел, было вообще не очень понятно, зачем он предлагал переговоры. Результат был нулевой.

30 декабря я все еще был в Моздоке. Ерин с Грачёвым, зная, что я против штурма, решили меня отодвинуть от операции – может быть, к лучшему, на моей совести этого безумного штурма нет. Сказали мне: «Нас срочно вызывает Ельцин в Москву». Мы с Егоровым их проводили, руки пожали, самолет вроде начали отгонять на взлетную полосу, а мы вернулись на нашу базу – «на плотину». Звонит Ельцин: «Где Грачёв?» – «Борис Николаевич, у вас на совещании, вы же его и Ерина вызвали». – «Вы, Сергей Вадимович, не владеете обстановкой», – и кинул трубку. Я звоню, вызываю своего начальника военной контрразведки, он тесно работал с Грачёвым, спрашиваю: «Где Грачёв?» Мнется. Говорю: «Я сейчас звоню Ельцину, и вы будете уволены немедленно, если не доложите мне, где Грачёв». – «Сергей Вадимович, меня Грачёв просил…» Я обрываю: «Вы кому подчиняетесь?» Ну признался: так и так, никто никуда не улетел, отъехали и сидят в вагоне. Оттуда «из вагона» и был отдан приказ штурмовать Грозный. Если бы не влезли тогда на танках, все было бы по-другому: и город был бы цел, и крови бы не было, и мы бы Дудаева дожали. Масхадов потом в разговоре со мной это подтвердил: все было на грани. Танками города не берут. Как Грачёв, профессиональный военный, одобрил это – загадка. Но когда мы с ним разговаривали накануне штурма, он был уверен, что возьмет город, и уже готовился стать маршалом. Просто какое-то общее помешательство.

31 декабря утром начался штурм. Вечером я поздравлял личный состав с Новым годом. Уже всем было ясно, что в Грозном мы обосрались. Всем, кроме, кажется, Квашнина. Толя мне заявил: «Мы тут все задачи выполнили, где «Альфа», где спецназ?» Я говорю: «Какой спецназ? Ты с ума сошел? Это же войсковая операция». Альфовцы, кстати, к нам прилетали, я их отправил назад, они в войсковой операции, которую уже спланировали, были абсолютно не нужны.

1 и 2 января 1995 года были страшными. Наши войска, штурмовавшие Грозный, несли огромные потери. Майкопская бригада, отрезанная от своих, была фактически уничтожена боевиками. То же с Самарским полком. Сводки из района боевых действий не оставляли надежды. Выпускник ленинградской артиллерийской академии Аслан Масхадов делал все так, как его учили, – окружил танковые соединения и расстрелял их из артиллерии.

1 января к нам прилетел первый вице-премьер Олег Сосковец, спрашивает: «Где Паша?» Я говорю: «Не ходи к нему». Это был день рождения Грачёва, и он был в совершенно невменяемом состоянии после того, что произошло в Грозном. Я никому об этом не докладывал.

На следующий день я плюнул на все и вместе с начальником разведки Павлом Поповских, которого потом обвиняли в убийстве журналиста МК Дмитрия Холодова, сел на броню и уехал в Грозный. От стыда. Это, конечно, была опасная авантюра. Там шли бои. Я приехал на командный пункт генерала Льва Рохлина, который находился на консервном заводе. Он меня встретил словами: «Товарищ министр…» Я говорю: «Какой я тебе министр?» – «Вы для нас теперь министр, потому что других министров мы здесь не видим и не знаем, где они все». И мат-перемат. Я потом, кстати, вместо отсутствующего министра, вручал первые ордена Мужества на том же консервном заводе в Грозном. Никакого героизма с моей стороны не было. Я просто поступил как замполит роты – пошел туда, где надо было поддержать людей. Об опасности не думал, хотя в тот день меня просто Бог уберег. Пошел к своим ребятам, которые под руководством бывшего заместителя командира еще советской «Альфы» Дмитрия Герасимова ставили «маячки». Работали по определенным персонам индивидуально. Обычное для спецслужб дело. Вдруг мне Герасимов говорит: «Сергей Вадимович, ну-ка, отойдем-ка мы в стороночку…». Мы отошли, а через три минуты туда, где мы стояли, минами шуранули. До сих пор помню эту воронку. Кто-то из «своих» навел.

Кольцо вокруг центра Грозного замкнуть не удалось. Дудаев и его соратники оставались в президентском дворце, к которому спокойно подвозили и вооружение, и продовольствие. Свой путь блестяще прошел генерал Рохлин, а другой генерал – Бабичев, дал слабину и остановился на полпути. Если бы Бабичев вышел на Сунжу, мы бы Дудаева с Масхадовым накрыли прямо во дворце – мне потом об этом сам Масхадов говорил. А тогда они держали оборону, а потом ночью ушли из города по Сунже. Мы накануне этого с заместителем начальника ГРУ Валентином Корабельниковым (он тогда под чужим именем работал в Чечне) на военном ЗИЛе поехали к Бабичеву, он остановился в районе стадиона «Динамо». Пытались заставить его выполнить приказ и замкнуть кольцо. Обнаружили его в растерянности. Говорит: «Впереди площадь, потери будут большими…» Потом он все же прошел свою часть пути – но было поздно, во дворце уже никого не оказалось.

3 января Ельцин вызвал Грачёва и Ерина на Совет безопасности в Москву. Звонит Илюшин: «Сергей, ты где?». Оказывается, Ельцин спросил у Грачёва с Ериным, почему меня с ними нет. Отвечают: «Не знаем». Тогда Борис Николаевич говорит: «Степашина надо уволить». Хорошо, что Илюшин успел со мной переговорить: «Как уволить? Он в Грозном». Реакция Ельцина была однозначной: «Почему Степашин в Грозном, Павел Сергеевич, а вы в Москве?» Но Грачёв отделался легким испугом. Ельцин к нему был очень привязан еще с августа 91-го, когда тот отказался выполнять приказы ГКЧП.

Мы с Павлом через такое вместе прошли, что даже удивительно, как сохранили хорошие отношения. О Чечне никогда не вспоминали. До самой его смерти. Павел тяжело переживал отставку. Он был привязан к Ельцину, да и Ельцин к нему тоже. Павел это знал и часто вел себя по отношению к президенту панибратски. Мог подшофе прийти, мог расстегнутым ходить. Он был высокий, крупный, решительный, Борис Николаевич таких любил. После отставки, правда, вообще перестал с ним общаться. Павел чувствовал себя потерянным. Его пристроили в Росвооружение, а потом и оттуда уволили. Выкинули – и все. Он был в плохом состоянии.

Я к нему приезжал пару раз. Он готовился к 65-летию, но тут какая-то болезнь, сгорел буквально за три недели. Грачёв был бы хорошим первым замом министра обороны, как и Рохлин, а министр обороны из него не получился. Хотя Ельцин и называл его «лучшим министром обороны всех времен и народов». Все-таки министром обороны должен быть политик. А Павел был воякой.

Практически весь январь я оставался в Моздоке, выезжая оттуда в Грозный. До 14 января мы выбирались на передовую с Николаем Егоровым. К нам присоединялся Саламбек Хаджиев, он тогда возглавил правительство национального возрождения Чечни, которое находилось в оппозиции Дудаеву. Пешком, в резиновых сапогах ходил с нами по городу. Помню, как пошел посмотреть на разрушенное здание своего Института нефти и газа, он был его директором. В этих условиях он уже начал заниматься налаживанием работы правительства.

Часто заезжал на командный пункт Рохлина. Лёва Рохлин лучше всех воевал. Там же, у Рохлина, мы встретились с Куликовым. Рохлин в полевой форме, а Анатолий Сергеевич – как теперь говорят, в костюме космонавта. Я ему даже постучал по шлему: «Ты чего как чучело оделся?» Посмеялись. Я тогда носил теплую куртку, которую подарили танкисты, и обязательно генеральскую фуражку. Масхадов мне потом говорил, что это у них вызывало уважение: «Вы не прятались за солдатскую шапку». Надо сказать, что многие генералы тогда носили солдатские шапки без кокард.

В конце января Куликов был назначен на место командующего объединенной группировкой вместо Квашнина. К операции подключились внутренние войска. Постепенно ситуация стала улучшаться, но бои в районе Грозного продолжались до конца февраля.

Самое страшное, что я видел в Грозном, – это русские люди, которые вышли нам навстречу с белыми флагами. Стыд же какой… Они не помощи от нас ждали, а шли сдаваться в плен. Никогда не смогу этого забыть.

В эти первые два месяца войны было много необъяснимого. Почему военные так и не смогли взять Грозный в кольцо? Почему российская авиация успешно уничтожала спальные районы Грозного, где жили преимущественно русские, а поселок Катаяма, где находился дом Дудаева, стоял целехонький? Почему наши бомбы не попадали по президентскому дворцу? Был момент, когда мы с помощью расставленных там «маячков» засекли совещание в бункере Дудаева, передали информацию военным. И что? Они сбросили глубинную бомбу и промазали. Я даже не выдержал и сказал командующему ВВС Петру Дейнекину: «Ваши летчики что, сочувствуют чеченским коллегам?» Пришлось тогда прямо доложить об этом президенту. Вопросов было слишком много – а ответов на них нет до сих пор.

С небольшими перерывами на поездки в Москву я пробыл в Моздоке дольше всех. Грачёв с Ериным уехали в начале января. Старый Новый год мы отмечали с Егоровым. Он к тому времени чувствовал себя совсем плохо, задыхался. Диагностировали пневмонию. Утром я позвонил Борису Николаевичу: «Надо Егорова отозвать. Он умрет тут». Я оставался «на плотине» до 21 января.

А 14 января я проводил в Москву Егорова и поехал на встречу с местными жителями в станицу Шелковскую. Сели в поезд. На подъезде к станице люди перекрыли дорогу. В поезд заскочил глава администрации, я впервые увидел рыжего чеченца. Несмотря на всю сложность ситуации, не удержался сказал: «Надо же, рыжий чеченец». – «Рыжие и есть настоящие чеченцы», – ответил он мне. Такой вот странный разговор, когда жизнь, возможно, висела на волоске. «Уезжайте немедленно, вам туда нельзя», – сказал мне этот человек. Но как? Уехать значило струсить. «Почему это нельзя? Я на своей земле. Никуда не поеду». Он буквально ошалел, не ожидал, видимо, от меня этого. Выхожу – вижу, толпа. И эта толпа тут же начинает вокруг меня сжиматься. Боялся, что меня разорвут на части. И даже успел подумать: значит, будут хоронить в закрытом гробу… Чего только в голову не лезет, когда понимаешь, что смерть – вот она, совсем рядом. Начинаю разговаривать. Чтобы меня лучше слышали, забираюсь на пригорок. Вообще мишень! Толпа требует: «Скажи про Ельцина». Отвечаю: «Про Ельцина говорить не будем, а вот про восстановление мирной жизни готов. Сколько у вас убитых, раненых, сколько домов разрушено? Я приехал, чтобы с вами поговорить и доложить руководству страны». Потом спустился вниз, и толпа начала меня окружать. Спас меня старик – как сейчас помню, в папахе с белой ленточкой. Сказал мне на ухо: «Сынок, уходи, только не торопись, спокойно. Ты никого не боишься, идешь медленно». И я пошел. И ушел. Страха не было, было какое-то чувство, не знаю, как назвать… Так бывает, когда очень устаешь. Я понимаю, как люди ощущали себя во время войны – в какой-то момент исчезали все чувства, и становилось все равно.

В 1994 году я не раз выезжал в Чечню и понимал, что урегулировать ситуацию в этой республике будет очень сложно. И тем не менее верил, что войны избежать удастся. Ошибся. Это фото сделано 22 декабря 1994 года в Моздоке. Боевые действия шли вторую неделю

Не все знают, но именно силовики, включая руководителей министерств обороны и внутренних дел, были против военных действий на территории Чечни. Мы, как никто другой, понимали, что ни армия, ни другие силовые структуры к этому готовы не были. Ожесточенные споры о том, что делать с Грозным, шли на всех этажах власти. Это фотографии осени 1994 года. На верхнем фото – мы с министром обороны Павлом Грачёвым (в центре) и его первым заместителем Михаилом Колесниковым на заседании Государственной думы. На нижнем (справа налево) – премьер-министр Виктор Черномырдин, я в должности директора Федеральной службы контрразведки, мой зам – Евгений Савостьянов, помощник президента по безопасности Юрий Батурин, еще один мой зам Николай Ковалев. Автор снимков – фотокорреспондент газеты «Московские новости» Алексей Сазонов. В этой книге будут и другие его снимки. Спасибо Алексею, он успел подобрать свои фотографии специально для моих мемуаров. А вот выхода книги не дождался, тяжело и безнадежно болел… Он был отличным фотографом, который проработал в боевых условиях всю первую чеченскую войну

29 ноября 1994 года. Члены Совета безопасности обсуждают ситуацию в Чечне после неудачной попытки штурма Грозного противниками Дудаева. Вместе с ними в штурме участвовали и наши танкисты-контрактники. Многие погибли, другие попали в плен. Это было очень тяжелый разговор… На снимке (справа налево) – премьер-министр Виктор Черномырдин, председатель Совета Федерации Владимир Шумейко, министр обороны Павел Грачёв, министр внутренних дел Виктор Ерин, я, директор Службы внешней разведки Евгений Примаков

22 декабря 1994 года, уже в разгар военных действий, мы встречались в Моздоке с общественностью Северной Осетии. Говорили, конечно, о ситуации в соседней Чечне. На фото – мы с заместителем председателя правительства Николаем Егоровым (в камуфляже) и глава администрации Моздокского района Вячеслав Паринов

Будни войны. Фото военного корреспондента Алексея Сазонова

Будни войны. Фото военного корреспондента Сергея Шахиджаняна

Трагический январь 95-го. Моздок. Готовимся к вылету в Грозный

В мае 1995 года мы отмечали 50-летие Победы в Великой Отечественной. В Москву приехали главы десятков государств. В том числе президент США Билл Клинтон, президент Франции Франсуа Миттеран, канцлер ФРГ Гельмут Коль, премьер-министр Великобритании Джон Мейджор. Все мы испытывали в эти дни особую гордость за свою страну, за свой народ. Президент России давал прием в Кремле. Это был тот редкий случай, когда я должен был надеть военную форму.

Перед возложением цветов к Могиле Неизвестного Солдата у Кремлевской стены. Слева направо: начальник Главного управления охраны России Михаил Барсуков, министр внутренних дел Виктор Ерин, руководитель Службы безопасности президента Александр Коржаков, я и первый помощник президента Виктор Илюшин

Хотя я руководил Федеральной службой контрразведки, позже переименованной в Федеральную службу безопасности, звание у меня было воинское – генерал-лейтенант. 1995 год

Прошло чуть больше месяца со дня торжеств в честь 50-летия Победы, и на страну обрушилась трагедия – захват заложников в Будённовске. Мы с министром МВД Виктором Ериным в тот же день, 14 июня 1995 года, вылетели на место событий. До сих пор не могу спокойно смотреть на фотографии тех дней. Столько в них ужаса, боли и нашего бессилия… После этих событий я не мог оставаться на посту министра безопасности и подал в отставку.

Наши солдаты помогали измученным людям, у всех силы были на исходе

С заместителем председателя правительства России Николаем Егоровым в штабе. Наверное, самые тяжелые дни в моей жизни

В какой-то момент врачам удалось вывести из захваченной больницы нескольких детей

Басаев держал в заложниках больше тысячи человек. Самое страшное – среди заложников были десятки рожениц с новорожденными детьми

В мае 1996 года я как начальник административного департамента правительства опять полетел в Чечню и застрял там до августа. Важным пунктом предвыборной программы Бориса Ельцина был мир в Чечне. Над этим мы с министром по делам национальностей Вячеславом Михайловым и работали в комиссии по урегулированию в Чечне. В июне 1996 года провели тяжелейшие переговоры в Назрани, которые вполне могли закончиться миром на достойных условиях и для Москвы, и для Грозного. В те дни, в июне 96-го мы очень на это рассчитывали. К сожалению, не сложилось. На снимке: мы с Вячеславом Михайловым на одном из избирательных участков в Грозном

26 июня 1996 года прилетели в Грозный. На снимке (слева направо): я в ранге заместителя председателя Госкомиссии по урегулированию в Чечне, председатель правительства Чеченской республики Николай Кошман, глава Чеченской республики Доку Завгаев, командующий группировкой войск Министерства обороны в Чеченской республике Владимир Шаманов

А 28 июня 1996 года мы провожали 245-й мотострелковый полк. Он покидал Чечню и возвращался в Нижегородскую область. На трибуне члены нашей комиссии (слева направо): первый заместитель руководителя Территориального управления органов исполнительной власти в Чечне Владимир Зорин, я, министр по делам национальностей Вячеслав Михайлов, командующий объединенной группировкой войск в Чеченской республике Вячеслав Тихомиров, командующий группировкой войск Министерства обороны в Чечне Владимир Шаманов и председатель правительства Чечни Николай Кошман

Перемирия в Чечне удалось добиться ценой тяжелейших для России Хасавюртовских соглашений. Наступила некоторая передышка. 3 октября 1996 года лидер самопровозглашенной республики Ичкерия Зелимхан Яндарбиев и председатель правительства России Виктор Черномырдин провели переговоры в Москве. В составе российской делегации, кроме Виктора Степановича, были: секретарь Совета безопасности РФ, полномочный представитель Президента в Чечне Александр Лебедь, Вячеслав Михайлов, Николай Кошман, я, другие официальные лица

С министром внутренних дел Анатолием Куликовым, которого я в 1998 году сменил на этом посту. 1995 год

19 января президентский дворец удалось взять. Помню, мне позвонил Черномырдин, мы как раз взяли дворец – у меня даже фотография есть на его фоне. Черномырдин говорит: «Президентский дворец возьмите, наконец». – «Да ради бога, сейчас возьмем, флаг повесим». Тут же поставил флаг и потом послал фотографию Черномырдину.

В конце января я вернулся в Москву, на следующий день встретился с Илюшиным. Он говорит: «Все хреново. Видимо, вас всех будут снимать. Президент недоволен». Чувствовал я себя паршиво, перед отъездом, как и Егоров, заработал двустороннюю пневмонию. Меня еле-еле поставил на ноги полковник из Федерального агентства правительственной связи и информации (ФАПСИ). Отвел меня в солдатскую баню, обмазал медвежьим жиром, я в предбаннике и заснул. Утром просыпаюсь, меряю температуру – 35. Но слабость, конечно, еще ощущал долго. Позвонил Ельцину, он тут же меня принял. Доложил. Вижу, ему все это уже неинтересно. Наверное, думал о том, как из этой ситуации выходить. Тогда я предложил сделать ставку на тех, кто теоретически может нас поддержать, поработать со всеми возможными партнерами. В первую очередь с Турцией, которая в тот момент сотрудничала с Дудаевым – там лечились и переводили дух боевики. Ельцин предложил мне срочно лететь в Турцию. Что я и сделал.

Посол посоветовал мне обращаться к президенту Турции Демирелю – «бабак», значит отец. Он был 1928 года рождения и годился мне в отцы. Поговорили очень тепло, и Демирель действительно пошел нам навстречу. Мы подписали соглашение с турецкой контрразведкой об обмене информацией, и это осложнило отношения Стамбула и Грозного.

В общем, в отставку Ельцин меня тогда не отправил. Отношения были рабочими, правда, иногда до меня долетали слухи, что он все еще подумывает, чтобы заменить меня на посту директора ФСК. Но это были слухи… Мне удалось убедить его, что необходимо укрепить ФСК, восстановив в ней спецподразделения. Плюс надо было вернуть службе следствие и следственный изолятор «Лефортово», чтобы наши подследственные не пересекались с остальными. Тогда, должен сказать, мы не хватали всех подряд, обвиняя в шпионаже, но люди, действительно работавшие на иностранные разведки, были, и их надо было содержать в особых условиях – не с ворами и грабителями. Мы подготовили законопроект, внесли в Думу. Сам пошел на обсуждение, пешком, от Лубянки, чтобы представить проект депутатам. Перед заседанием ко мне зашли Егор Гайдар, Борис Немцов и Григорий Явлинский. Говорят: «Серёга, мы тебя уважаем, но шансов нет». Я в ответ: «Все равно попробую, иначе нам с терроризмом не справиться». Начались выступления: все против. Берет слово Жириновский: «А вы, Степашин, вообще агент ЦРУ и «Моссада». Отлично, говорю, теперь встретимся в суде. И в зале – аплодисменты. Спасибо Владимиру Вольфовичу, закон был принят. Весной 1995 года в соответствии с новым законом Федеральная служба контрразведки была переименована в Федеральную службу безопасности – ФСБ. А я стал ее первым директором.

К марту встал вопрос о восстановлении Грозного, хотя он, конечно, не был так разрушен, как во время второй чеченской войны. В 1999 году город просто смели. Он выглядел, как Сталинград. А в 95-м ситуация была другой. Довольно быстро появились приметы мирной жизни, заработали магазины, рынки, кафе, даже рестораны – тогда еще в Грозном выпивали. Но город после боев производил тем не менее тяжелое впечатление. Восстановление экономики было поручено первому заместителю премьер-министра Олегу Сосковцу. Мы с ним несколько раз выезжали в Грозный, чтобы оценить ситуацию. Потом он докладывал обстановку на заседании правительства. Начал ставить задачи – министры завыли, нет средств, нет людей, невозможно… Тогда он поступил просто. Собрал всех ключевых министров, привез их в Грозный и сказал: «Будете жить здесь, в вагончиках, пока не согласуете постановление о начале восстановительных работ и пока не пойдут деньги». Сработало. К маю главное предприятие города, нефтеперерабатывающий завод, было восстановлено.

Ельцин по-прежнему считал, что дела идут слишком медленно. В какой-то момент он, честно говоря, буквально достал меня своей критикой. Сначала он мне говорил: «Что вы здесь сидите, надо находиться в Чечне». Потом наоборот: «Зачем вы все время туда летаете? Надо сидеть и думать. Думайте!» В общем я понимал, что президент мной недоволен, но не очень понимал из-за чего. И 2 мая опять рванул в Грозный, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит. Пришел на городской вокзал, его только что восстановили: «Электрички ходят?» – «Ходят». – «Куда?» – «В Гудермес». Отлично, значит, поехали в Гудермес. Со мной – трое альфовцев и два моих сотрудника. Ну и Алу Алханов, который тогда возглавлял чеченскую милицию. Мне доложили, что в Гудермесе все спокойно. Потом выяснилось, что до спокойствия далеко, там еще Салман Радуев со своей бандой сидел. Выходим на платформу. Стоит какой-то народ. Я по гражданке, в белом плаще, при галстуке. Слышу – переговариваются: «Степашин, Степашин…» Встретил какой-то местный чиновник. Я решил собрать народ в клубе, пообщаться. Набился полный зал. Вижу, в первых рядах нормальные люди, а за ними – похоже, бандиты. Тут женщина поднимается: «У нас крышу разрушило снарядом. Что делать?» Местные говорят: у нас денег нет. Отвечаю: «Сейчас выйду, позвоню, все выясню». Надо как-то выкручиваться. Предлагаю своим: «Давайте так, у кого сколько есть – скидываемся». Сам вывернул карманы, набрали приличную сумму. Возвращаюсь: «Решили вопрос. Я созвонился с Москвой, вот деньги – передаю на ремонт дома». Люди поверили, разговор завязался, а боевики как-то незаметно рассосались. Радуев сам потом вспоминал, как мы без боя взяли Гудермес. Любопытные, конечно, были истории.

И думаю, что тогда, к весне 95-го, опять появился реальный шанс закончить войну. Но захват заложников в Будённовске все изменил.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ?

Столько лет прошло – а я до сих пор думаю о том, можно ли было в тех условиях избежать кровопролития или нет. Тогда, в конце 94-го, я не сомневался в том, что все мирные возможности исчерпаны. Неудавшийся штурм стал детонатором силового решения. Вопрос стоял только в одной плоскости, какими силами проводить операцию и готова ли к этому армия.

Сейчас думаю о том, что не все было сделано для того, чтобы избежать силового решения. Да, ошиблись с операцией в ноябре 94-го, да, случилась трагедия, потеряли наших людей. Надо было кого-то наказать? Наказали бы меня как директора ФСК, я был готов. Но надо было дожимать Дудаева без ввода войск. Продолжать работу с оппозицией, активно действовать внутри окружения Дудаева – у нас уже появилась своя агентура. А главное, использовать настроения мирного населения, которое устало от бандитов. И только наши военные действия подтолкнули их к Дудаеву. В Грозном, кстати, тогда еще проживали десятки тысяч русских.

Думаю, развилка была. И если бы масштабная война не началась, многое в новейшей истории сложилось бы не так – а иначе.

К весне 1995 года ситуация в Чечне складывалась в нашу пользу. Во многом благодаря Анатолию Куликову. Федеральные войска уже взяли Ведено – а это километрах в 70-ти от Грозного. Казалось, что конец войны уже близко. Но случился теракт в Будённовске.

Дней за пять-шесть до этого мне поступала информация о готовящемся теракте – без подробностей. Но информация была надежной. У нас была агентура в Чечне еще с советских времен. Все списки агентов сохранились. Конечно, часть из них отпала, но многие продолжали с нами сотрудничать. Моим замом по Чечне после Савостьянова стал Игорь Межаков, который возглавлял КГБ Чечено-Ингушетии. Получив тревожную информацию, я написал записку Ельцину. Потом после теракта на заседании Совета безопасности напомнил про это: «Мы предупреждали о возможности прорыва, хотя с нас это ответственности не снимает». Про то, что террористы прошли благодаря милиции, тогда говорить не стал. Но так было. Теперь это общеизвестный факт.

Бандиты прорвались в Ставропольский край только потому, что сумели подкупить милицию. Они въезжали на территорию края на милицейских машинах и с милицейским сопровождением. Посты их пропускали. Первоначальной целью был военный аэродром в Кавказских Минеральных Водах, где они собирались захватить самолет и лететь бомбить Кремль. Во всяком случае, именно так говорил о своих намерениях позже сам Басаев, который руководил операцией.

Их путь лежал через Будённовск, который они благополучно проехали, но километрах в тридцати-сорока от него наткнулись на пост милиции, который не удалось коррумпировать. Милиционеры начали проверять грузовики, боевики окрыли стрельбу, появились первые погибшие… Бандиты были вынуждены вернуться в Будённовск, залетели в городской отдел милиции, началась перестрелка, погибли несколько местных милиционеров и боевиков. После этого бандиты захватили больницу с родильным отделением. У них в заложниках оказались около тысячи человек, и в их числе роженицы с детьми.

Местные чекисты тут же доложили мне о произошедшем. Я был на Лубянке. Позвонил Ерину. Он говорит: «Да ладно, наши местные ребята справятся, ничего». Мне так не казалось, о чем я ему сразу прямо и сказал: «Нет, Витя, не справятся, по-моему, там совсем херовенько». Сразу же позвонил Грачёву, потом Ельцину. Он в этот день должен был улетать в Канаду. Сегодня многие удивляются, как президент мог улететь из страны в такой ситуации. Но скажу честно, в первый день все было непонятно, никто не мог оценить ситуацию адекватно. Я доложил президенту, что считаю необходимым вылететь на место. Сели с Егоровым в самолет – и в Минводы. Ерин немного опередил нас.

Распределили обязанности. Егоров взял на себя руководство операцией в целом. Ерин занимался заложниками – мы все еще работали без своих спецподразделений. Я должен был собирать информацию, контактировать с врачами, которым удалось вырваться из больницы, с населением, депутатами, журналистами. Буквально за несколько часов в город слетелась масса людей – от депутата и правозащитника Сергея Ковалёва до экстрасенса Анатолия Кашпировского.

Егоров, как и все последние месяцы, очень плохо себя чувствовал. Но первый день продержался, сидел с нами в кабинете начальника милиции. Мы с Ериным провели там безвылазно трое суток. А Егорова на второй день отправили в гостиницу, ему стало совсем нехорошо.

С помощью врачей и местных жителей, которые привозили в больницу воду, нам удалось установить «маячки», так что переговоры бандитов мы слышали. Пытались найти какое-то решение. Силовой вариант вызывал большие сомнения – очень много заложников, женщины, дети, мы не могли ими рисковать. С другой стороны, почти сразу Басаев, чтобы подтолкнуть нас к уступкам, начал расстреливать людей в больнице. Плюс адская жара, из-за которой заложники начинали умирать. Хорошего решения в принципе не было.

В какой-то момент пришла идея притащить младшего брата Басаева – Ширвани. Его нашел Куликов, он его знал. Ширвани тоже воевал против нас, но, в отличие от Шамиля, бандитом не был. Он вообще не был похож на своего брата – ни внешне, ни внутренне. Мы с ним поговорили, и Ширвани дважды ходил в больницу, пытался уговорить брата отпустить заложников. Когда вернулся после второго захода, сказал: «Нет, Сергей Вадимович, я больше не пойду. Он меня убьет». Я говорю: «А что ты предлагаешь?» – «Арестуйте в Ведено всю нашу семью, привезите сюда, поставьте нас всех перед больницей, расстреляйте пять-шесть человек, и он выйдет». Я такого даже представить себе не мог: «Мы что, звери?» – «Тогда у вас ничего не получится».

Врачей Басаев отпускал специально. Рассчитывал, что их свидетельства сделают нас сговорчивее. Главврач ко мне приходил, медсестры, несколько больных, которых тоже выпустили. И все они действительно говорили: «Соглашайтесь на все условия. Мы больше не выдержим. 40 градусов жары, люди умирают. И уже больше доверяют бандитам, чем вам». При этом врачи вели себя очень выдержанно, ни одного нервного срыва. Но настроение в городе постепенно менялось. Местные жители винили нас в том, что мы не способны освободить людей, чувствовалось, что еще день – и они нас просто разорвут. И я их понимал. Когда у тебя жена и только что родившийся ребенок в руках бандитов, как ты себя поведешь? Разговаривать с людьми было все тяжелее, но это было на мне, деваться некуда. Надо было снимать напряжение, ну, слава богу, опыт горячих точек имелся.

Потом случилась еще одна беда – убили журналистку Наталью Алякину, которая работала на немецкий «Фокус». Какой-то очумелый от жары солдат выстрелил из БТРа по ее машине. Она умерла на руках своего мужа, немецкого журналиста Гисберта Мрозека. Я видел его, когда он, сам весь в крови, привез Наталью. Извинился, как мог…

На второй день, когда Ельцина уже не было в стране, попытку договориться с Басаевым предпринял премьер-министр Виктор Черномырдин. Кто-то дал ему такой совет.

Тогда все телеканалы дали этот разговор: «Алло, Шамиль Басаев, говорите громче…» Тогда, помню, Ерин выругался матом и сказал: «Все, он нас вырубил. Теперь с нами переговоры вести никто не будет». Такая вот эмоциональная ошибка Виктора Степановича. Это же азбука: нельзя поднимать планку на переговорах с террористами, когда не испробованы другие варианты. А так с ними говорит второе лицо государства, и что после этого могут какие-то Степашин, Ерин, Егоров? Бандиты нюхом чуяли: началась паника. Ельцин бы никогда не стал разговаривать с Басаевым, я в этом уверен.

Встал вопрос о штурме. Группа «Альфа» входила тогда в структуру Главного управления охраны (ГУО), которым руководил Михаил Барсуков. Мы собрались в штабе – я, Ерин, Егоров, заместитель генерального прокурора Олег Гайданов. Пригласили командира «Альфы». Альфовцы сходили к больнице, чтобы оценить ситуацию. Заместитель командира мне говорит: «Сергей Вадимович, нельзя штурмом. Наваляем трупов – и все». Я говорю: «Да понимаю я все, а какие варианты? Еще один день – люди разнесут нас к хренам собачьим».

Это в четыре утра произошло, мы сидим в кабинете, и – вдруг взрыв. Я говорю: «Все, беда…» И перекрестился. Начали. Думаю, не дай бог, сейчас бандиты рванут больницу – тогда пуля в лоб, без вариантов. Но штурм был прерван. Бойцы «Альфы» зашли на первый этаж и остановились. Как мы и предполагали, все было заминировано, и жертв могло быть очень много. Как в Беслане в 2004 году, один в один. Там погибли 333 человека, у нас – 129. Тоже огромная цифра, но чуть ли не в три раза меньше и включает погибших за все три дня с момента вторжения в Будённовск. Это не оправдание. Среди погибших были роженицы и больные, которых бандиты заставили встать на подоконники. И нам с этим жить.

Потом я читал мемуары бойцов «Альфы», они нас там теплыми словами не вспоминают. Погибли четверо бойцов. У бандитов потери тоже были.

Смысл в этом несостоявшемся штурме был – после него Басаев пошел на переговоры. Боевики тут же забыли о своих требованиях – закончить войну, вывести из Чечни войска… Единственное, о чем просили, – дать им уйти. Но потребовали заложников, боялись, трусы, за свои жизни, такие вот шахиды… Мы подогнали автобусы, чтобы они забрали бандитов. Мне потом говорили: «А что же вы не оборудовали автобусы спецтехникой?» Ну уж точно не потому, что мы идиоты. Было ясно, что у басаевцев есть кому проверить автобусы. Там были хорошо обученные люди.

Террористы потребовали, чтобы с ними ехали заложники. Вызвались депутаты и несколько журналистов. Гайданов взял с каждого расписку, что они добровольно едут на автобусах и при этом будут сотрудничать с террористами. Звонит Черномырдин, мне Ерин говорит: «Иди поговори. Я не буду». Я зашел в штабной вагончик докладывать по закрытой связи: «Виктор Степанович, сажаем бандитов в автобусы. С ними – заложники. Есть задумка все-таки попытаться лупануть по автобусам. Возможны потери среди заложников. Но тогда замочим всех бандитов. Летчики готовы поднять вертолеты». Черномырдин говорит: «Сергей, только не на территории Ставрополья. Как зайдут в Чечню, что хотите, то и делайте». Я – ему: «Виктор Степанович, граница-то весьма условная, поди пойми, где она». На этом разговор закончился.

Я никогда не встречался с Басаевым лично, но хорошо представлял, что это за человек. После Будённовска для меня никакие контакты с ним в принципе были невозможны. Одно дело воевать, и совсем другое – захватывать в заложники женщин с детьми и использовать их как живой щит. Я потом Масхадову говорил: «Слушай, как ты с этим животным работаешь? Аслан, мы же с тобой по одним улицам ходили в Ленинграде, не понимаю…» Масхадов только глаза отводил. Позже мне несколько раз предлагали участвовать в переговорах с Басаевым, но я говорил «нет».

Когда Черномырдин был уже послом в Украине, я пытался с ним поговорить о тех событиях. Он мне сказал: «Вот ты бы на моем месте побывал…» Я ему ответил: «А ты – на моем». В общем, разговор не получился. У нас, как я уже писал, были очень теплые отношения, и я решил их не портить, больше к этому не возвращался. Что было, то было. Я прекрасно понимаю, что Черномырдин хотел спасти заложников, но есть правила борьбы с терроризмом, и он их нарушил. Ну и, наверное, к тому времени он уже задумывался о перспективах президентства. Ельцин все чаще болел, выборы приближались… Роль миротворца для избирательной кампании была бы очень выигрышна. В реальности она потом досталась генералу Лебедю.

…Когда бандиты уехали, мы с Виктором Ериным первый раз приехали в гостиницу. Состояние было под стать настроению – хреновое. Кусок в горло все эти дни не лез. Я килограммов на двенадцать похудел за три дня. Потом сам себя на фотографии не узнал. Помылись, прилегли, в три ночи звонит вице-премьер Олег Сосковец: что там у вас, как. Если опустить сильные выражения, то я ответил: «Ну, как… Вы-то там сидите, в Москве… Почему не замочили их в Чечне?» Сосковец – мне: «Ну, ладно, ладно, Сергей… Как там Виктор Фёдорович?» Я говорю: «Виктор Фёдорович спит. И правильно делает». Утром встали, включили телевизор, а там идет повтор передачи, Жириновский и Немцов поливают друг друга апельсиновым соком. Тут такая трагедия, люди погибли, нашли что показывать… Пошел в город. Зачем – не знаю. Не мог не пойти. Бывает такое в жизни, когда ты делаешь что-то, не отдавая себе отчета – зачем. Люди меня узнавали, подходили, я ко всему был готов, но никто слова дурного не сказал. Мне надо было найти какие-то слова, объяснить, извиниться. Сказал: «Извините, такая беда… Ушли негодяи». Все говорили одно: «Надо было их добить!» Потом, через десять лет, я еще раз приезжал туда, когда отдыхал в Кисловодске. Сел за руль и поехал в эту больницу. Многие врачи там еще работали, узнали меня, поговорили…

В тот же день мы с Ериным улетели в Москву. У каждого в кармане лежало заявление об отставке. Сразу поехали к Ельцину, доложили. Поговорили очень коротко. Он сказал: «Ну, пока работайте». Потом собрал заседание Совета безопасности. Я выступил с основным докладом, в архивах он есть, но до сих пор на нем гриф «совершенно секретно». Рассказал, как все было на самом деле, проанализировал ошибки. Ельцин говорит: «Вы, знаю, заявление написали». – «Да, Борис Николаевич, за это надо отвечать». Ерин говорит: «Я тоже». Николай Егоров тоже заявление написал. Ну и, собственно, всё, потом состоялся указ об отставке. С Ериным ушли почти все его заместители, кроме одного, Куликова, – он стал новым министром.

Когда Совет безопасности голосовал за наши отставки, мой уход не поддержали. Потом и Госдума не проголосовала за мою отставку. Но я прекрасно понимал, что как директор ФСБ обязан нести ответственность. С этим грузом тяжело было бы работать.

Я позвонил Ельцину после указа: «Борис Николаевич, сейчас съезжу на Лубянку, попрощаюсь с коллективом, если не возражаете». Он спрашивает: «Ну, а дальше-то что?» Я говорю: «Давайте я пойду на Академию ФСБ. Я доктор наук, преподавал, дело это люблю». – «Хорошо». Приехал на Лубянку, собрал весь личный состав, сказал им примерно то же, что и членам Совета безопасности. Попрощался и ушел. Ну, а в академию меня так и не пустили. Барсуков, которого назначили на мое место, сказал: «Мне тяжело будет, если бывший директор ФСБ станет руководить академией. Нам будет тесно».

Почти полгода был без работы. Чувствовал себя отвратительно. В 43 года оказался без дела. Предложения были. Но какие-то совсем не мои. Звали заняться бизнесом. Предприниматель Виталий Мащицкий предложил мне пойти к нему вице-президентом компании. Я отказался, какой из меня бизнесмен… Хотя был благодарен ему за предложение.

Без работы я оставался довольно долго. Сидел на нашей маленькой даче, скучал. Как-то ко мне приехали Олег Сосковец и Николай Егоров. С Олегом мы были очень дружны. Когда делили между собой госдачу, даже дверь прорубили между нашими половинами. По воскресеньям Тамара собирала нас на пельмени. Такая была традиция. Ну и тут, как обычно, застолье, общий разговор, и вдруг Тамара наехала на Сосковца: «Ну, какой ты друг? Вот Сергей уже три месяца сидит без дела, а вы, друзья, даже не пытаетесь помочь…» А я действительно чуть с ума не сошел от безделья. Нестарый здоровый мужик, и вроде никому не нужен. Олег провел разведку и выяснил, что в правительстве какая-то проблема с начальником административного департамента – человек явно слабенький, не справляется с задачами. Поговорил с Черномырдиным, тому идея понравилась. Он позвонил мне: «Сергей, ты где?» Говорю: «Как где? На даче сижу». – «Заезжай». Приезжаю, у него сидит руководитель аппарата правительства Владимир Бабичев. Виктор Степанович в своей манере говорит: «Олег заходил – предлагал тебя на департамент. Я ему сказал: да неужели Серёга после директора ФСБ пойдет на такую должность?» Я – ему: «Виктор Степанович, ну, работать-то надо. Что я буду сидеть без дела?» Так меня назначили начальником административного департамента правительства.

Мы его довольно быстро подняли на очень высокий уровень – ко мне даже министры приезжали на встречи. Бабичев был умный человек и не одергивал меня, хотя я часто обходил его и шел напрямую к Черномырдину. Заместители Бабичева, да, ревновали, не могли с этим смириться. Не скажу, что я был счастлив, получив это предложение, но работать надо, и в общем работа – по моему профилю. Я курировал не только гражданские, но и все силовые структуры с точки зрения материально-технического и финансового обеспечения их работы. В том числе и ФСБ.

Мне было проще, чем другим руководителям департаментов. Все-таки опыт работы и с президентом, и с правительством, и с парламентом. Со всеми министрами был на «ты». Черномырдин мне сразу поставил прямой телефон, что было не принято, ни у кого из начальников департаментов такой связи с председателем правительства не было. Я два раза в неделю встречался с Виктором Степановичем, был с ним постоянно на связи. Всем было ясно, что у меня особый статус.

Примерно полгода я спокойно работал, занимаясь рутинными делами. Но в начале 96-го политическая обстановка резко изменилась. Это было связано с решением Ельцина участвовать в президентской гонке. Главным соперником был Зюганов. Одних болезненных экономических реформ было бы достаточно, чтобы коммунисты набрали популярность. А тут еще военные действия в Чечне, которые никак не удавалось закончить. Антивоенные настроения в тот момент были очень мощными.

На этом фоне в начале 96-го президент поручил Черномырдину активно взяться за урегулирование в Чечне. Нужно было заканчивать силовое противостояние и как-то договариваться. Под руководством Черномырдина была создана Комиссия по урегулированию ситуации в Чечне. Черномырдин включил в комиссию меня: «Ты Чечню знаешь, занимайся». Меня назначили ответственным секретарем комиссии, и с того момента я чаще бывал на Кавказе, чем в Москве, хотя сначала это были в основном короткие поездки. В комиссии работали хорошие специалисты. Среди них особое место занимал министр по делам национальностей Вячеслав Михайлов. Мы с ним очень дружили. Думаю, что комиссия эта создавалась уже под выборы. Было ясно, что ситуация с Чечней окажется в центре внимания в ходе избирательной кампании. Было ясно и другое: отдавать эту проблему на откуп силовикам нельзя, опять началась бы стрельба, а в обществе были сильные антивоенные настроения. Думаю, первоначально к нашей комиссии никто всерьез не относился. Задача была почти неразрешимая. Но формально можно демонстрировать: вот создали специальную структуру. Однако неожиданно этой комиссии удалось сделать очень многое.

На финишной прямой президентской гонки, в мае 1996 года, пришлось уехать в Чечню надолго. Это было неожиданно. Я провожал Черномырдина в очередную командировку, и вдруг он как бы между делом говорит: «Поезжай-ка в Чечню». Спрашиваю: «На сколько? На пару-тройку дней?» – «Да нет, до выборов». И на два месяца нас туда отправили. Спешно, буквально через пару часов после разговора, я даже не успел вещи собрать, жена потом переправила с оказией. По факту мы там пробыли даже дольше двух месяцев с короткими перерывами на поездки в Москву. Я, Вячеслав Михайлов и заместитель полпреда президента по Чечне Владимир Страшко постоянно находились в Чечне до августа 96-го.

Наша задача была наладить диалог с чеченской стороной и прийти к конкретным договоренностям. К тому времени Дудаев был ликвидирован. Главой пророссийской чеченской администрации стал Доку Завгаев, а премьер-министром – Николай Кошман. С обоими я был знаком давно, отношения сложились, во всем было взаимопонимание. Мы сделали ставку на Аслана Масхадова как на наиболее адекватного человека в окружении Дудаева.

Много ездили по Чечне, хотели своими глазами увидеть, что происходит в республике, встречались с людьми, разговаривали. Я уже много чего повидал и был готов к любому повороту событий. Но неприятных ситуаций было много. Как-то у нас в переговорах выдалась пауза и мы с Михайловым, Кошманом и командующим группировкой Квашниным решили побывать в селах вокруг Грозного. Поехали в Шатой. Ну как поехали… Дорога оказалась такая, что последние несколько километров пришлось идти пешком. Так часто бывало. На подходе к Шатою поднимаемся на мост. Михайлов говорит: «Надо же, солнечные зайчики». Невоенный человек – что с него возьмешь. Какие к черту зайчики? Это же снайперы. Чудом обошлось. Добрались до Шатоя, встретились с жителями, на обратном пути снайперов уже не было. Думаю, прежде всего потому, что встреча с людьми прошла хорошо, мы старались слушать и слышать, а чеченцы всегда ценили разговор на равных. Не зря они с таким уважением относились к Вячеславу Михайлову, он никогда не унижал и не обижал собеседников, какой бы сложной ситуация ни была. Поэтому на его счету так много успешных переговоров.

Во время той же поездки мы заехали в лесничество – там раньше были охотничьи угодья для высоких партийных начальников. Встретились с лесничим, я пошутил: «Как охота?» А ему, видимо, было не до шуток: «Нет охоты. Все кабаны поумирали, сердце не выдержало». Оказалось, что кабаны не выносят звука разрывающихся снарядов.

Самой напряженной была наша встреча со старейшинами Ведено, Элистанжи и Киров-Юрта. Переговоры, по настоянию чеченской стороны, были запланированы не в самих населенных пунктах, а в лесном массиве, который контролировали боевики. Масхадов, как наш главный партнер по переговорам, выдвинул жесткие условия. Мы с Завгаевым должны были ехать на одном автомобиле в сопровождении 2–3 человек, и никакой охраны. С нами вызвался поехать генерал Владимир Шаманов, который был тогда командующим группировкой войск Минобороны в Чечне, он взял с собой еще двоих солдат, один из них был радистом, плюс водитель. Мы с Завгаевым сели в кабину «Урала», Шаманов со своими ребятами – в кузов. Кузов был открытым – это еще одно условие чеченской стороны. Ситуация складывалась непростая, уверенности, что это не ловушка, не было, и мы заранее договорились, что в случае провокации артиллерия ударит градом по тому месту, где должна быть встреча, координаты мы оставили. Лучше смерть, чем плен, – это нам всем было ясно. Путь был нервным – бездорожье, леса, ехали долго. Когда мы, по нашим расчетам, уже приближались к назначенному месту, нас остановил человек и сказал, что надо проехать еще три километра, но движение можно начать только через 15 минут. Нам это очень не понравилось. Это означало, что никто не будет знать, где мы находимся. Подозрения относительно того, что нам приготовили ловушку, казалось, оправдывались. Но через три километра нас действительно ждали люди. Мы с Завгаевым пошли им навстречу, а Шаманов с ребятами остались рядом с «Уралом». В кузове лежало несколько автоматов и пистолетов плюс ящик гранат. Если бы нам устроили засаду, это бы, конечно, не спасло. Но Масхадов сдержал слово – все прошло мирно. Позже из перехваченных переговоров боевиков мы узнали, что ситуация была на грани, полевые командиры настаивали на нашем уничтожении, и Масхадов, чтобы не рисковать, в последний момент перенес встречу. Встреча со старейшинами оказалась совершенно формальной. Думаю, что она планировалась как прикрытие боевой операции, но Масхадов этот замысел поломал. Надо сказать, что я недолго оставался его должником. Через какое-то время ко мне попали агентурные данные о том, что Басаев готовит на него покушение. Я тут же позвонил Аслану и предупредил его об опасности. В общем, хотя мы и были по разные стороны фронта, наши отношения до определенного момента были достаточно доверительными.

В июле 1997-го я получил новое, неожиданное для меня, назначение – стал министром юстиции. Только-только приступил к масштабной реформе этого ведомства, меньше чем через год – опять перемены. 30 марта 1998 года президент подписал указ о моем назначении министром внутренних дел. Фото того времени в основном официальные. Как говорят журналисты, «паркетная съёмка». Но мне кажется, что и в этой фотохронике можно увидеть напряжение тех дней и почувствовать темп, выдержать который было нелегко

Представлял меня коллегии министерства юстиции Виктор Степанович Черномырдин 7 июля 1997 года. Сразу сказал: роль ведомства надо менять. Это полностью совпадало с моим видением ситуации

Президент сначала удивился моим масштабным планам, но, вникнув в них, меня поддержал. Встречались мы в то время довольно часто. На снимке – одна из таких встреч. Кремль. 1997 год

На заседании ВЧК, такая вот пугающая многих аббревиатура. Но пугаться не надо, речь всего лишь о Временной чрезвычайной комиссии при президенте по укреплению налоговой и бюджетной дисциплины в феврале 1998-го. По левую руку от меня – директор ФСБ Николай Ковалёв и секретарь Совета безопасности Иван Рыбкин

Октябрь 1998 года. Здесь я уже министр внутренних дел. Разговариваем с Павлом Крашенинниковым, которого я, уходя, рекомендовал на пост министра юстиции. И не ошибся: отличный был министр

Концерт в честь 75-летия спортивного общества «Динамо». Тоже 1998 год. Зачитываю приветственное письмо президента России. Теперь и мне полагалось болеть за этот клуб

Еще один снимок из официальной хроники. Встречаюсь с президентом уже в ранге министра внутренних дел. Май 1998 года

Июнь 1998 года. Мы с Борисом Немцовым, который тогда занимал должность заместителя председателя правительства, вручаем жилищный сертификат полковнику Галине Горячевой из УВД Ивановской области

Встретился с представителями столичного раввината после акций вандализма на еврейском кладбище в подмосковной Малаховке. Сказать, что я был глубоко возмущен тем, что произошло, – ничего не сказать. Пообещал сделать все возможное, чтобы найти преступников. И мы их нашли. Июнь 1998 года

Это одна из моих рядовых поездок, как говорится, на места. Мы в Ленинском отделе внутренних дел Екатеринбурга. Июль 1998 года

8 октября 1998 года. Церемония представления президенту офицеров, назначенных на высшие воинские должности. На нижнем снимке – с министром обороны Игорем Сергеевым и главой администрации президента Николаем Бордюжей

13 ноября 1998 года. Особенный день. Вернулся из чеченского плена полномочный представитель президента Валентин Власов. Мы с женой Валентина встречали его в аэропорту

В конце 1998 года проходила встреча председателя правительства Евгения Примакова с семьями погибших милиционеров и ветеранов МВД. Я был благодарен Евгению Максимовичу за теплые неформальные слова

Веду очередной прием граждан в приемной правительства на Краснопресненской набережной

Мы в МВД всерьез занимались наведением порядка на алкогольном рынке. Была создана правительственная комиссия по реализации государственной монополии на производство и торговлю алкоголем. 6 января 1999 года прошло очередное заседание. У всех выходные, а у нас уже работа

С генеральным прокурором Юрием Скуратовым на заседании Президиума академии наук в январе 1999 года. Трудно представить, что через три месяца Юрий Ильич при скандальных обстоятельствах лишится своей должности

Фотография на память с курсантами образовательных учреждений МВД. Октябрь 1998 года

На футболе. По правую руку от меня министр обороны Игорь Сергеев, по левую – легендарный тренер Константин Бесков

В марте 1999 года я приехал в командировку в станицу Курскую, которая соседствует с Чечней и … оказался на митинге. Местные жители просили защитить их от ворья и бандитов. Пообещал им сформировать милицейский полк из местных

А в конце апреля я поехал в Курскую уже на смотр милицейского полка, сформированного по моему распоряжению из местных жителей. До сих пор считаю это свое решение правильным

7 мая 1999 года проходила церемония освящения памятного камня в основании храма-часовни Казанской Божьей матери на территории комплекса МВД. Приехали президент Борис Ельцин, Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II, глава администрации президента Александр Волошин, министр обороны Игорь Сергеев. Момент был и торжественный, и трогающий сердце…

Мы с Тамарой в Сестрорецке

На какой бы должности я не работал, всегда выкраивал время, чтобы приехать к своим в Петербург. С родителями мне было всегда легко и тепло

Мы довольно регулярно общались с Масхадовым и его окружением, и к концу мая вышли на договоренности о прекращении огня. Возникла идея прилета чеченской делегации в Москву. Именно тогда мне в первый раз за время работы в аппарате правительства позвонил Ельцин. Потом коллеги рассказывали, как весь Белый дом на ушах стоял: президент хочет напрямую переговорить с начальником департамента. Паника, как так, никогда такого не было, беспрецедентный случай… Ельцину идея переговоров в Москве понравилась: «Мне доложил Батурин, чем вы занимаетесь. Сильно. Сможете организовать?» Я сказал, что сможем и сделаем. Он, прощаясь, сказал: «Очень на вас надеюсь».

* * *

27 мая я встречал делегацию во главе с и. о. президента самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия Зелимханом Яндарбиевым. Они летели нашим спецбортом. А каким еще? Рейсовые самолеты не летали, своих у руководителей Ичкерии не было.

Внуково-2. Самолет приземлился. Никто не выходит. Понимаю, боятся. Подозревают, что это ловушка. Иду в самолет. Запах давно не мывшихся людей и гашиша страшный. С Яндарбиевым поздоровался за руку, говорю: «Поехали, Борис Николаевич вас ждет». Сели с ним в одну машину – и в Кремль. Я к встрече готовился, мне про Яндарбиева много рассказывал народный депутат СССР Анатолий Денисов. Денисов учился с Яндарбиевым в Литературном институте имени Горького, и хорошо понимал его психологию. Говорю: «Вам привет от Анатолия Денисова. Давно в Москве, наверное, не были?» Завязался разговор. Смотрю, немножко оттаял.

Приехали в Кремль. По замыслу, Ельцин должен был сидеть в торце длинного стола, слева от него – чеченская делегация, справа – Черномырдин, Доку Завгаев, Лобов, он тогда был секретарем Совбеза, и другие представители Москвы. Чеченскую делегацию перед входом в зал очень тщательно проверяли, едва ли карманы не выворачивали. В составе делегации, кроме Яндарбиева, его политический советник Хож-Ахмед Яриханов и полевой командир Ахмед Закаев. Когда они увидели план рассадки, возник конфликт. Яндарбиев настаивал на том, что он должен сидеть напротив Ельцина. Грозил, что делегация покинет зал заседаний. К тому моменту, когда вошли президент и Черномырдин, перебранка с помощниками не закончилась. Президент с ходу ее прервал: «Закрыть двери, никого не выпускать».

Ельцин сказал, что война закончилась, есть избранный глава Чечни Завгаев, надо начинать с ним переговоры. Позиция Яндарбиева была жесткой: «Мы с Завгаевым дела иметь не будем, только с вами, Борис Николаевич». Ельцин не стал настаивать: «Ну, давайте так. Сейчас важен мир». Выслушал Яндарбиева, потом других членов делегации. Разговор был довольно уважительный и по делу. Начали обсуждать документ, подготовленный для подписания. Во время перерыва Ельцин попросил федеральную делегацию выйти. Меня задержали чеченцы, которые хотели со мной посоветоваться, что им делать. Я на ходу сказал: «Конечно, подписывать». Чеченцы еще раз попросили перерыв, и мы вышли на подписание документа.

Президент сказал: «Мне кажется, что достаточно нам проливать кровь в Чеченской республике чеченцев, русских и людей других национальностей. Вы отвоевались тоже достаточно. Мы предлагаем вам подписать такую договоренность».

Вечером 27 мая Черномырдин и Яндарбиев подписали соглашение о полном прекращении боевых действий с нуля часов 1 июня. В течение двух недель должны были отпустить всех пленных с обеих сторон.

Чеченскую делегацию отправили отдыхать на дачу ФСО. Разместили отлично, кормили, поили – от алкоголя тогда никто из чеченцев не отказывался.

А в это время мы с Батуриным, Лобовым и Завгаевым полетели в Чечню готовить поездку Ельцина. Решили лететь сразу в Грозный, а не в Моздок, чтобы сэкономить время. Подготовка визита президента началась сразу же – ночью. А Яндарбиев остался в Москве в каком-то смысле как заложник. О поездке Ельцина в Грозный он узнал на следующее утро из выпуска телевизионных новостей.

Ельцин прилетел президентским бортом в Моздок, там пересел на вертолет. В дальнейших перелетах его сопровождали несколько таких же военных вертолетов, чтобы невозможно было понять, в каком именно летит президент. Первая остановка была в Бено-Юрте, там Ельцин встретился с местными жителями. Встреча прошла вполне доброжелательно. Следующий пункт – Грозный. Президент коротко выступил перед военнослужащими 205-й мотострелковой бригады. Там же он вручил «Золотую Звезду» Героя России ветеранам Великой Отечественной. Один из них, Канти Абдурахманов, получил ее сам, за двоих других, уже умерших, получили их родственники. И наконец, в тот же день, прямо на броне БТР, президент подписал одно распоряжение и два указа. Распоряжение касалось выделения средств для выплат пенсий и пособий жителям Чечни. Один из указов предписывал провести до 30 июня широкое обсуждение Договора о разграничении полномочий между Москвой и Грозным – в проекте договора предусматривалось, что Чечня получает особый статус в составе России. Второй указ был «народным» – он объявлял демобилизацию всех срочников, кто участвовал в боевых действиях не менее шести месяцев, и всех, кто получил ранение. Подписывая его, Ельцин сказал: «Войне конец!» И это показали все телеканалы страны. Уверен, что многие в этот момент решили голосовать за Ельцина, как человека, который положил конец войне.

Президент улетел, я следом за ним. Уже в Москве сказал мне «спасибо». Я поблагодарил его в ответ и сказал, что могу остаться в Чечне до выборов – переговорный процесс надо было продолжать. Предстояло решить массу конкретных задач.

В преддверии первого тура президентских выборов проходили переговоры в Назрани. Это было 4 –11 июня. Очень важный этап в нашей работе. Только после него слова президента «войне конец!» могли превратиться в реальность. Федеральную сторону представляли мы с Вячеславом Михайловым, командующий Объединенной группировкой войск в Чеченской республике Вячеслав Тихомиров и заместитель полномочного представителя президента в Чечне Владимир Страшко. С чеченской стороны – Масхадов. От ОБСЕ – голландец Тим Гульдиман, которого позже мне пришлось вытаскивать, когда он попал к чеченцам в заложники. А тогда, в Назрани, он искренне считал, что боевики – это такие современные робин гуды. Басаев в переговорах не участвовал. Я был убежден, что с ним после Будённовска невозможны переговоры в принципе.

Разговор с Масхадовым сразу пошел конструктивно. Мы с ним говорили откровенно, он со мной на «вы», я с ним на «ты». Незадолго до начала переговоров в плен к боевикам попали трое наших офицеров. Я Аслану сказал: «Давай так. Прежде чем мы сядем за переговоры, привези этих ребят сюда». Он согласился и все сделал, как обещал.

Потом начались переговоры. Сидели по 5–6 часов каждый день. Продвигались очень медленно. Обеим сторонам мешало недоверие. И основания для него были. В один из дней чеченскую делегацию обстреляли по дороге на ночлег после переговоров. Мне пришлось звонить в Москву. Любая провокация могла поставить крест на переговорах. Главным переговорщиком от нас был Вячеслав Михайлов. Он вел переговоры потрясающе. Терпеливо, уважительно, зная все особенности местных обычаев, но ни на минуту не забывая о главных задачах. Чеченцы его не просто зауважали, а, я бы сказал, полюбили. Уверен, что успех переговоров во многом заслуга Михайлова. А генерал Тихомиров приветствовал масхадовцев словами: «Здравствуйте, товарищи бандиты!» Правда, те не обиделись, даже заулыбались.

В результате переговоров были подписаны очень важные документы. Среди них – протокол о прекращении огня, боевых действий и мерах по урегулированию вооруженного конфликта на территории Чеченской республики. Этот протокол был подписан Масхадовым и Михайловым и заканчивался словами: «Участники переговоров будут воздерживаться от любых действий или заявлений, препятствующих или могущих препятствовать выполнению договоренности от 27 мая 1996 г., протокола от 28 мая 1996 г., настоящего протокола и всех последующих решений участников переговоров».

Должен сказать, что мирные переговоры вызывали раздражение у всех, кто наживался на войне. По данным из довольно надежных источников, была предпринята попытка заминировать здание, где мы встречались с чеченцами. И эту попытку предприняли совсем не боевики. Не могу сказать больше, потому что стопроцентных доказательств у меня нет.

К сожалению, из-за того, что назранские соглашения слишком многих не устраивали, ни та ни другая сторона не торопилась их выполнять. Потом состоялся второй тур выборов. Победа. Не в последнюю очередь обеспеченная позицией кандидата в президенты генерала Лебедя, который по итогам первого тура занял третье место. Через шесть дней он был назначен на пост секретаря Совета безопасности с особыми полномочиями, и ситуация в Чечне стала его зоной ответственности. Трудно сказать, как он относился к назранским соглашениям, но воли для того, чтобы их реализовать, не проявлял. С другой стороны, и Масхадов не вполне контролировал ситуацию. Басаев и многие полевые командиры фактически вышли из-под его влияния. В результате вместо последовательного урегулирования мы получили малопредсказуемую перспективу.

А тогда во второй половине июня – начале июля все, конечно, были озабочены выборами. В первом туре Ельцину победить не удалось. Предстоял второй тур. И тут случилось несчастье – инфаркт… И тем не менее во втором туре Ельцин Зюганова обошел, стал президентом России во второй раз.

В начале августа большая часть высоких чиновников, работавших в Чечне, улетела на инаугурацию Ельцина в Москву, она была запланирована на 9 августа. В Чечне остались командующий объединенной группировкой Константин Пуликовский, Вячеслав Михайлов и я. 6 августа, когда боевики предприняли очередную попытку штурма Грозного, я был в городе.

В этот день у меня было запланировано несколько встреч. Я сидел у Завгаева, обсуждал какие-то текущие вопросы. Собирался заночевать прямо в Доме правительства. Это в самом центре Грозного, напротив Управления ФСБ, которое я год назад создал. В перерыве между разговорами ко мне подошел кто-то из чеченцев и говорит: «Уезжайте отсюда. Сейчас в город войдут боевики». Как боевики? В городе около 15 тысяч наших военных плюс несколько тысяч подконтрольных администрации Завгаева милиционеров. Поверить в это было трудно. Но за эти годы я привык доверять своей интуиции, а она подсказывала, что оставаться в Доме правительства опасно. Мы с Завгаевым вышли через черный ход, сели в «жигули» и уехали на Ханкалу, где стояли наши части.

А боевики под руководством Масхадова действительно ночью вошли в Грозный как нож в масло. Очевидно, что за этим стояло предательство. Как и в Будённовске. Кто-то же пропустил их. Это очень странная история, не расследованная до сих пор. Огромная группировка, все, казалось бы, под контролем, военный опыт уже есть, и вдруг такой позор. Серьезное сопротивление оказали только чекисты, которые отстреливались всерьез и смогли уйти из города практически без потерь.

6 августа во время штурма с трудом связались с Ельциным, попытались ему объяснить, что происходит. Стало ясно, что о штурме ему никто до нас не доложил. Вообще было ощущение полной утраты управления ситуацией. Москва не понимала, что происходит. Идет подготовка к инаугурации, а вы тут опять со своей Чечней…

Улетали мы едва ли не последними из федералов – 12 августа. Боевики вот-вот могли захватить Северный. Бежим к Яку, видим двух девушек из ФАПСИ: «Что случилось? Что вы тут делаете? Мне доложили, что никого наших нет!» Мы их, конечно, посадили в наш самолет. Прилетели ночью – и сразу к Черномырдину. К этому времени ситуация несколько стабилизировалась. Подходы к Грозному были заминированы, боевики оказались фактически в ловушке. Пуликовский выдвинул им ультиматум: либо сдаетесь, либо мы разнесем город. Ресурсов для решительных действий у него хватало, воли – тоже. Имелся и личный счет: в декабре 1995 года в Чечне погиб его сын – капитан Алексей Пуликовский. Но Москва так и не дала добро на ответный удар. Вместо этого в Грозный прилетел Александр Лебедь и объявил о перемирии.

Нас с Михайловым на этот раз Лебедь фактически отстранил от переговоров.

Послал своих ребят, и они начали переговоры с чистого листа. Началась подготовка соглашений, которые потом назвали Хасавюртовскими. Министр внутренних дел Анатолий Куликов, как и большая часть военных, были против тех уступок, на которые согласился Лебедь. Ведь к тому моменту большая часть территории контролировалась федеральными войсками. Но Александр Иванович считал, что не сегодня завтра Ельцин оставит президентский пост по состоянию здоровья, и готовился к президентским выборам. Мир в Чечне мог стать сильной стартовой позицией.

Началась новая глава чеченской истории, я этим уже не занимался.

Я познакомился с Лебедем в 1994 году в Приднестровье, когда он командовал армией. Я тогда был директором ФСК. Потом несколько раз пересекались. Он был неплохим генералом – нетрусливым и неглупым. Но у каждого своя планка. Его предел – заместитель министра обороны. А тут ему внушили, что он не сегодня завтра президент России. Я хоть и сам из военных, но считаю, что каждый должен заниматься своим делом.

Когда он стал секретарем Совбеза, помню, встретились у Черномырдина. Лебедь вел себя в кабинете премьер-министра как у себя дома. Сел, подвинул к себе пепельницу, закурил… Виктор Степанович так на него посмотрел, что я подумал: сейчас запустит чем-нибудь тяжелым. Но он сдержался, сказал сквозь зубы: «Здесь не курят». Лебедя это ничуть не смутило, он продолжал себя вести более чем свободно. У него действительно были очень большие полномочия. Получив должность секретаря Совета безопасности, он тут же отправил в отставку Грачёва – человека, к которому, как я уже писал, президент был очень привязан. По его предложению министром обороны был назначен генерал Родионов. Все шло по плану, придуманному Березовским, – Лебедь был его первым крупным политическим проектом.

Но проект оказался не вполне удачным.

В следующий раз мы пересеклись с Александром Ивановичем, когда он стал губернатором Красноярского края, а я – министром внутренних дел. У него были большие проблемы с местными бандитами, он просил поддержки, и мы ему помогли. Мое отношение к Хасавюрту он прекрасно понимал, хотя в разговорах мы к этому не возвращались.

* * *

После штурма Грозного я надолго отошел от чеченской проблемы. Занимался в основном рутинной работой. Исключением была только моя миссия в Афганистане. Поручение заняться этим направлением было для меня достаточно неожиданным. До сих пор все, что тогда происходило с нашим участием в этой стране, находится под грифом «секретно», так что могу рассказать об этом только в самых общих чертах.

К этому времени в Афганистане образовался Объединенный исламский фронт спасения – Северный альянс, как его называли. Это было объединение полевых командиров. Именно Северный альянс противостоял талибану, который в 1996 году захватил Кабул. В Северный альянс вошли силы Ахмад Шаха Масуда, Раббани и генерала Дустума. Россия решила их поддержать. Я связался с тогдашним директором ФСБ Николаем Ковалёвым и рассказал ему, что у меня были контакты с Дустумом, когда я руководил ФСК. Ковалёв прекрасно знал Афганистан, служил там, ориентировался в обстановке. Он понял, что мой опыт надо использовать, и поговорил об этом с Черномырдиным. Черномырдин не возражал, вызвал меня к себе: «Ты снова вляпался. На этот раз не Чечня, а Афганистан».

Мне было поручено срочно вылететь в Афганистан самолетом МЧС, без документов. И если бы, не дай бог, что-то случилось – Российская Федерация тут ни при чем. Прилетел какой-то человек, непонятно в какой должности и с какими полномочиями. Приземлились в Мазари-Шарифе, оттуда поехали в Саланг, вотчину Масуда. Ехали по горам, и передо мной вставала вся история нашей афганской войны, до сих пор встречалась ржавеющая советская техника. Было не то чтобы страшно, но напряженно. Со мной трое сотрудников «конторы», охрана местная, какие уж тут гарантии безопасности… Встретил меня генерал Дустум со своей охраной. Масуд приехал позже, видимо, проверял, все ли в порядке. Собрались представители трех основных группировок Альянса. Это была важная часть моей миссии – собрать всех в одной точке. Разговор получился.

Мы договорились об оказании серьезной военной помощи Альянсу. Вернувшись в Москву, доложил о результатах Черномырдину, Ельцину написал докладную записку. В общем, все признали итоги моей работы успешными. Действительно, потом еще несколько лет наши отношения с Северным альянсом развивались в правильном направлении. До тех пор, пока в 2001 году не погиб Масуд. Его убили террористы, которые под видом журналистов пришли к нему якобы на интервью, взрывчатка была в камере.

Но тогда, в 96-м, Северный альянс при поддержке России добился многого, став серьезным противовесом талибану. Масуду и его союзникам удалось взять под контроль почти четверть территории Афганистана. И эта территория граничила с Таджикистаном.

Через некоторое время после командировки в Афганистан мне предложили новую должность.

В конце июня 1997 года позвонил Владимир Путин – как ленинградцев, нас связывали не близкие, но вполне товарищеские отношения. Он тогда был начальником контрольного управления президента. Спрашивает: «Ты где?» Отвечаю: «В Белом доме». – «Выйди, прогуляться надо». Вышел, прогуливаемся. «Слушай, а если тебя министром юстиции?». Говорю: «Неожиданно. Хотя, с другой стороны, я доктор юридических наук…» – «Хватит тебе бумажки перебирать». Спрашиваю: «Черномырдин в курсе?» – «Он тебе завтра сам скажет». Действительно, на следующий день с этим же предложением мне позвонил уже Виктор Степанович. Министр юстиции Валентин Ковалёв попал тогда в сомнительную историю. Его отправили в отставку, возбудили уголовное дело за хищение средств общественного фонда при Минюсте.

Я согласился сразу, хотя понимал, что Министерство юстиции у нас совсем не ключевая позиция. Наоборот. Не зря же должность министра отдали коммунисту Ковалёву. Тогда от этого ведомства ничего не зависело. 2 июля 1997 года вышел на работу. Все оказалось ожидаемо: какая-то юридическая контора не очень высокого уровня, даже визуально – везде пыль и грязь.

Как только я вступил в должность, пригласил на разговор Ковалёва. Успокоил его, сказал, что не собираюсь публично оценивать его работу. И ни одного плохого слова о нем не сказал, хотя журналисты пытались меня раскрутить на критику. Напрасно. Зачем говорить резкости в адрес человека, у которого и без того проблем хватает. Никогда не понимал этой манеры бить лежачего.

Реформировать министерство мне никто не мешал. Не исключаю, что просто никому в голову не приходило, что внутри малозначащего в российской системе управления министерства может происходить что-то существенное. Ну сел Степашин в кабинет министра, перебирает бумажки, ради бога. А когда увидели, как изменился статус и характер работы Минюста, вмешиваться в процесс было поздно, система сложилась. Мне очень помогали Юрий Батурин и Михаил Краснов, которые работали тогда помощниками президента.

Когда мы начинали реформы, на ключевых позициях были люди Ковалёва. Я сразу понял, что надо собирать новый состав. Прежним сотрудникам сказал честно: «Извините, ребята, но я с вами работать не буду». Они все поняли и написали заявления об уходе. Все прошло спокойно. Ну разве что во время моей первой коллегии был звонок: в министерстве якобы заложена бомба. Я понял, коллеги решили «козу показать». Участники коллегии задергались, собрались на выход, я им говорю: «Продолжаем работать. Пускай приходят те, кому положено, приводят собачек, проверяют помещения, а мы остаемся на рабочих местах». Поддался бы панике – нас бы еще много раз гоняли. А так больше с угрозами не звонили. Поняли – нет смысла.

Занялся перестройкой работы министерства. Прежде всего надо было сформировать команду. Для этого – провести консультации. Пригласил всех бывших министров юстиции, к которым относился с уважением. Прежде всего двух еще советских министров – Владимира Ивановича Теребилова, он с 1989-го работал на юрфаке МГУ, и Вениамина Фёдоровича Яковлева, к тому моменту председателя Высшего арбитражного суда РФ. Оба – прекрасные юристы. Мне было важно выслушать их мнение не только о людях, но и о месте Министерства юстиции в системе управления. Потом с этой же целью собрал своего рода клуб бывших российских министров юстиции. Постепенно складывалась и команда, и концепция работы.

Набирал тех, кого хорошо знал лично. Мои заместители были первоклассными юристами, почти со всеми я был знаком еще по работе в Верховном Совете. Предложил, например, перейти ко мне заместителю председателя Госкомитета по антимонопольной политике Павлу Крашенинникову. Он стал моим первым замом, а после моего ухода занял пост министра. Павел согласился на переход не сразу. У него были хорошие шансы возглавить антимонопольное ведомство. Но мне был нужен его опыт – он работал в Минюсте при Юрии Калмыкове и хорошо знал кухню. В том, что он не только отличный профессионал, но и порядочный человек, я мог не раз убедиться, пересекаясь с ним в Верховном Совете. Но пришлось поуговаривать. Сломался он, кажется, когда я дал почитать мою записку с планом реформ. Но окончательного «да» не сказал, уехал в отпуск на Валдай. Через пару дней я ему позвонил, спросил, как отдыхается, и сказал, что через три дня жду его на работе. Он уже не сопротивлялся. Я не ошибся, мы оказались единомышленниками, а это не так часто встречается в высоких кабинетах.

Перетащил из ГУВД Москвы и еще одного коллегу по Верховному Совету – Бориса Кондрашова, он возглавил Службу судебных приставов. Геннадий Батанов перешел в министерство из Счетной палаты. Эдуард Ренов – из Росконтракта. Так сложилась команда моих заместителей, на которых я мог опираться.

Все сразу включались в работу, и концепция реформирования министерства сложилась буквально за один-два месяца. Работали не глядя на часы, часто по выходным. Никто не возражал. Мы с Батуриным и Красновым сошлись на том, что за образец надо брать американскую модель, которая предполагает чрезвычайно серьезный политический вес Министерства юстиции. Исходя из этой концепции, готовили закон о передаче надзорных функций над законодательством от прокуратуры Минюсту. Ельцин тогда, конечно, был сильно удивлен размаху наших предложений, но ему это понравилось.

Так получилось, что в должности министра юстиции я проработал всего 9 месяцев, но за это время удалось сделать многое. И речь идет об очень серьезных реформах. Конечно, некоторые из перемен требовали корректировки законов. Но мы решили оперативно реформировать то, что регламентировалось указами президента, постановлениями правительства, другими нормативными документами, которые не требовали долгих многоступенчатых согласований. Сегодня это трудно представить – как можно было все реализовать в такие короткие сроки. Можно. Тогда система власти еще не утонула в бюрократии. Все было проще. И Ельцин, и Черномырдин поддержали наши реформы. Правда, сначала мне казалось, что оба не очень понимали, зачем этот Минюст в принципе нужен, но, когда я объяснил суть наших предложений, Виктор Степанович сказал: «Давай, Серёга, поддержу».

Так, мы создали очень сильную экспертизу законопроектов – теперь они поступали в Государственную думу только после нашей оценки. В какой-то момент начальник правового управления президентской администрации Руслан Орехов даже напрягся от того, что мы залезли в законотворчество. Но надо сказать, быстро понял, что мы действуем аккуратно и профессионально. Довольно быстро удалось создать Службу судебных приставов – ее раньше в принципе не было. Взяли на себя регистрацию недвижимости. Перевели под контроль Министерства юстиции Государственное управление исполнения наказаний – ГУИН.

Это вообще была революция. Несмотря на то что по всем мировым стандартам и в соответствии с конвенцией, которую мы подписали, ГУИН не мог находиться в системе Министерства внутренних дел, у этой реформы была масса высокопоставленных противников. И первый среди них – вице-премьер по силовым структурам министр внутренних дел Анатолий Куликов.

Он считал, что я совершаю непростительную ошибку, даже глупость. «Ты же систему разрушаешь, бунты начнутся. А сколько денег тебе потребуется, представляешь?» – говорил он мне. Никаких больших бюджетов на реформу не понадобилось. Зато мы смогли обеспечить независимый контроль за работой ГУИН. Кроме того, МВД, как правило, серьезно подрезало бюджет ГУИНа. Это тоже было недопустимо, не хватало нам еще голодных заключенных. И надеялись сделать работу системы более гуманной – у меня не было иллюзий относительно ситуации, которая там сложилась. Решение о переподчинении ГУИН пришлось пробивать долго. Меня пугали сопротивлением снизу, массовыми увольнениями, развалом работы. Заканчивал я эту реформу уже «по другую сторону баррикад». Передавал ГУИН в структуру Министерства юстиции, когда сам стал министром МВД. Все прошло абсолютно гладко. Уволились единицы. Система быстро заработала и работает до сих пор.

Мы добились изменения статуса министерства – теперь мы были ведомством «со звездочкой». Звездочка означала: Минюст подчиняется президенту. В нашем случае была ситуация двойного подчинения – и Черномырдину, и Ельцину.

А потом из МВД ушел Куликов, и мне позвонил руководитель президентской администрации Валентин Юмашев: «Кого ты видишь в должности министра?» Говорю: «Владимира Васильева. Он профессионал». Через неделю перезванивает: «Нет, он под Лужковым ходит – не годится». Я попытался его разубедить: «С чего ты взял? Он никакого отношения к Лужкову не имеет». Реакция Юмашева была неожиданной: «Президент решил, что министром будешь ты».

Честно говоря, менять работу мне не хотелось. Реформа Минюста в самом разгаре, работать интересно, все получалось, перспективы были отличные. Но я, конечно, понимал, что назначение в МВД – это серьезное повышение, да и дело это было мое.

18 марта 1997 года состоялась формальная встреча с Ельциным, и я начал работать в МВД. Любопытно, что в этот же день семь лет назад я стал народным депутатом России, с чего, собственно, и началась моя политическая биография. Вот такое совпадение.

Работу в МВД я вспоминаю с удовольствием. Было ощущение – будто домой вернулся. Занимался своим делом, которое знал, собрал команду отличных профессионалов и всего за год многое успел сделать. Мне повезло – я пользовался полной политической и человеческой поддержкой президента. Каждую неделю я приезжал к нему с докладом. Иногда он неожиданно вызывал к себе: «Вы где? Заезжайте». Это значило, что есть какой-то оперативный повод для разговора. Очень часто звонил по телефону рано утром, чтобы обсудить текущие дела. Бывало, что будил меня часов в шесть и даже в пять (Ельцин всю жизнь вставал очень рано). Но я-то возвращался домой поздно, засыпал около часа, так что мне этот ритм давался непросто. Как-то, помню, отмечали мой день рождения, посидели с друзьями, выпили, разошлись очень поздно, только задремал – звонок. Ельцин. Кажется, я даже толком не проснулся. Утром обнаружил, что вообще не помню, о чем говорил с президентом. Позвонил Татьяне, его дочке. Говорю: «Не заботитесь вы о Борисе Николаевиче, он вообще у вас не спит». Слово за слово, выяснил, что от меня хотел президент. Оказывается, он был недоволен тем, что я завизировал проект его указа о создании народных дружин. Тут я уже вспомнил его слова: «Зачем нам эти дружинники, они же потом с нами начнут воевать».

У нас сложились по-настоящему доверительные отношения. Всех заместителей, которых я предлагал, президент влёт назначал своими указами. Если я представлял кого-то к награде или званию, тоже вопросов не возникало. А начальников УВД, академии, других высших учебных заведений я вообще утверждал собственными приказами. То есть у меня были огромные полномочия. Традиционно близкими оставались отношения с Виктором Черномырдиным, в правительстве которого примерно в это время появились два новых первых заместителя – Борис Немцов и Анатолий Чубайс, их тогда называли «младореформаторами». В марте 1998-го совершенно неожиданно для меня президент отправил Виктора Черномырдина в отставку с поста премьера. Меня это очень расстроило, хотя я по должности подчинялся напрямую президенту, а не премьеру. Назначение на место Черномырдина совсем молодого и по аппаратным меркам совсем не опытного Сергея Кириенко тоже вызывало удивление. У меня, возможно, в меньшей степени, чем у других. Меня когда-то с Кириенко познакомил Немцов, и он произвел на меня очень хорошее впечатление – грамотный, энергичный, хладнокровный, умеющий просчитывать варианты и принимать рациональное решение. Все эти качества Кириенко сполна и проявил на посту председателя правительства. Ему просто не повезло – после дефолта, в котором он точно не был виноват, президент отправил его в отставку.

Позже я получил такую же безоговорочную поддержку от Евгения Примакова, который в сентябре 1998-го занял пост премьер-министра. И это тоже очень мне помогало в работе.

А вот с моим предшественником на посту министра у меня оставались непростые отношения. Но подчеркну, это были не личные, а, как и раньше, чисто профессиональные разногласия. Мы с Анатолием Куликовым неодинаково оценивали роль и место МВД в системе власти, да и сам характер милицейской работы, что в очередной раз проявилось, когда я начал формировать новую команду.

Куликов всегда был тесно связан с войсками, и все ключевые позиции при нем занимали «войсковики» – те, с кем он прежде служил. Меня, исходя из моего опыта, тоже можно было назвать «войсковиком», но я всегда исходил из того, что задачи милиции – достаточно сложные, и был уверен, что для их решения нужны люди с особыми профессиональными навыками. Тут главное не бегать в бронежилете по плацу, демонстрируя боевые приемы. Милиция – это прежде всего умная оперативная работа и контакт с людьми.

Исходя из этого, я и подбирал людей в министерство. Пригласил самых сильных людей из милицейских – Владимира Васильева, Владимира Страшко, Петра Латышева, Владимира Рушайло, Владимира Колесникова, Валерия Фёдорова… Договорился с каждым из них буквально в течение недели.

Очень помогло, что на посту директора ФСК и ФСБ я тесно работал с милицией. И между руководителями, и в целом между ведомствами при мне практически не было трений, которые традиционно наблюдались в отношениях этих служб. Мы с Виктором Ериным доверяли друг другу и работали в одной связке. Я прекрасно знал всех его замов. Со многими из них прошел первую чеченскую войну. Близко наблюдал их работу, понимал ее особенности. Не в последнюю очередь поэтому адаптировался в МВД достаточно быстро.

Практически все заместители у меня оказались новыми, и мой предшественник воспринял это с обидой. Особое недовольство Куликова вызвало назначение Рушайло, которого он лично из МВД убрал. История была такая. Сначала я планировал взять на позицию заместителя, курирующего борьбу с организованной преступностью, Михаила Егорова. Он был сильный профессионал и жесткий человек, еще в начале 90-х создавал отряды быстрого реагирования (СОБР) и отряды милиции особого назначения (ОМОН). Но с Егоровым не сложилось. Против, ссылаясь на президента, оказался Валентин Юмашев, который к тому времени стал главой администрации Ельцина: «Серёга, да он весь бизнес пересажает. Поищи кого-нибудь другого». И тут мне звонит Егор Строев, тогда председатель Совета Федерации: «Слушай, у меня есть помощник – Володя Рушайло, блестящий профессионал, а сидит с бумажками, скучает». Я, конечно, про Рушайло не раз слышал – говорили про него разное. Гуляли слухи, что действовал не вполне законно, якобы слишком близко работал с бандитами, перенимал их методы. Но подтверждения всем этим разговорам не было. Зато все сходились в одном: это специалист высокого класса. Я тоже много чего повидал и понимал, что, работая против оргпреступности, часто приходится действовать на грани допустимого. У меня был друг Николай Горбачевский, мы с ним вместе депутатствовали, так он орден Красной Звезды получил за то, что два года работал в банде, стал там своим. Можно было это сделать, оставаясь в белых перчатках? Что-то сомневаюсь. После разговора со Строевым навел справки в «конторе» – никаких сомнительных дел за Рушайло не было. Пригласил его к себе, поговорил, понял, как он будет выстраивать работу, и принял решение.

Куликов приехал ко мне в министерство, разговор был долгий и тяжелый. Кончилось тем, что я сказал: «Это мое решение. Я за него отвечаю». Тут же пошла волна публикаций, что Рушайло якобы в МВД протолкнул Березовский. Видимо, не только Анатолий Сергеевич был против. Даже не знаю, кто эту чушь придумал и запустил в СМИ. Не исключаю, что сам Борис Абрамович, который любил надувать щеки. На самом деле рекомендации Березовского могли только помешать назначению Рушайло. Я к Борису Абрамовичу относился крайне негативно и никогда этого не скрывал. Так что, если бы он вдруг пришел ко мне со своими рекомендациями, я бы его просто послал – и его, и его протеже.

Надо сказать, что я ни разу не пожалел о назначении Рушайло. Он курировал борьбу с оргпреступностью и Кавказ. С его помощью мы провели десятки спецопераций, вытащили многих людей из плена. Рушайло, говоря милицейским языком, прекрасный «агентурист». У него была очень широкая сеть, которую он создал, берег и тонко использовал. Я, как министр, дал ему возможность делать то, что он умеет, и внутри команды это вызывало полное понимание.

Кстати, примерно так же, как и Рушайло, Куликов не любил Юрия Калинина. И тоже, на мой взгляд, без каких бы то ни было оснований, связанных с его профессионализмом. Когда ГУИН переподчинили Минюсту, уже новый министр юстиции Павел Крашенинников назначил его начальником этого ведомства. И работал Калинин отлично.

Я не создавал, как некоторые руководители, систему «сдержек и противовесов» среди своих замов – когда людьми управляют, намеренно создавая конфликты между подчиненными. Мои замы между собой не интриговали и не подсиживали друг друга – все были заняты общим делом. Если хочешь добиться результата, набирай в команду разных людей, с разным опытом и, как руководитель, контролируй их. Всегда старался следовать этому правилу.

Не менее важно для меня, чтобы рядом со мной работали порядочные люди. Для себя я формулировал просто: чтобы в спину не толкнули и ножку не подставили. Как работать, если ты не доверяешь? Либо меняй команду, либо сам уходи.

Только двое из тех, кто пришел со мной на Житную, раньше были моими подчиненными. Оба – в ФСБ. Это Александр Макарычев, который возглавил управление собственной безопасности, и Александр Михайлов, он стал руководителем пресс-службы. Я принципиально не брал на работу людей, которые были моими близкими друзьями или родственниками друзей. Мне кажется, даже не надо объяснять почему.

Команда следователей у нас была тоже очень профессиональная. Большая часть из них начинала еще в СССР. В советские времена была прекрасная Высшая школа в Волгограде, где готовили следаков, многие мои подчиненные ее окончили. Ну и опыт у них был серьезный.

Сразу же поставил себе задачу – выяснить, что происходит в регионах. Мотался по стране, побывал во всех областных управлениях внутренних дел, встречался с людьми. Это было тяжело. К милиции накопилась масса претензий – и разгул преступности, и крышевание бандитов, и коррупция. Приходилось все это выслушивать и как-то отвечать. Валить на предшественников я не привык. Собрал личный состав и сказал: «Наша задача сделать так, чтобы милицию не боялись. Если нас будут бояться, то преступность мы никогда не победим». Сказал всерьез, не для красного словца и старался, чтобы так оно и было. Наверное, сегодня что-то покажется наивным, но тогда было важно обозначить эту позицию. Я, к примеру, наградил Сергея Михалкова почетным знаком МВД за образ участкового «дяди Стёпы». Потом наградил актеров, сыгравших главные роли в сериале «Улицы разбитых фонарей». Это были такие знаки обществу: настоящие менты они такие, а не те коррумпированные подонки, которые запугивают людей и крышуют бандитов.

Одновременно я дал понять и подчиненным, что на меня, как на руководителя, можно положиться. Договорился с прокурорскими, что они не будут налево и направо хватать наших людей за применение оружия против явных преступников. Понимаю, что тут грань тонкая, но невозможно бороться с бандитами, если ты перед ними беззащитен. А тогда мы теряли в перестрелках очень много наших товарищей просто потому, что они боялись применять для самозащиты оружие. Мне удалось эту ситуацию изменить.

Для любого нормального человека важно, чтобы его честная профессиональная работа ценилась. Я это понимал. Но возможности же были очень ограниченными – экономическая ситуация легче не становилась. Так что поддерживал людей, чем мог. Учредил ведомственную награду – почетный сотрудник МВД.

Мне казалось важным при любых должностях оставаться нормальным человеком, не терять чувства юмора и самоиронии, не надуваться от важности. Может быть, поэтому, где бы ни работал, всегда могу вспомнить забавные эпизоды. Пришел ко мне как-то наш знаменитый певец Иосиф Кобзон с нашим не менее знаменитым хоккеистом Павлом Буре. Рассказывают: какая-то американская газета обвинила Буре в связях с русской мафией. Надо бы как-то это опровергнуть. Нет проблем – беру официальный бланк и пишу: «МВД России подтверждает, что гражданин РФ Буре Павел с мафией не связан». Печать, подпись. Думал, пошутил, а Буре потом рассказывал, что эта бумага ему очень помогла.

В командировки приходилось ездить много, особенно в те регионы, которые можно было смело называть горячими точками, хотя формально они в зоне конфликтов не находились. Хорошо помню, как я приехал в станицу Курскую на границу Ставрополья и Чечни. Было это сразу после очередных переговоров с Масхадовым. Меня встретил стихийный митинг. Люди были крайне раздражены бесконечными набегами бандитов, которые грабили их дома, угоняли скот, а иногда и захватывали заложников. Я, честно говоря, не ожидал, что придется выступать на митинге. И вполне мог бы без этого обойтись – в мои обязанности это точно не входило. Но прятаться от людей я не умел. Никаких заготовок, написанных помощниками, у меня не было. Да я никогда по бумажке на встречах с людьми и не выступал. Сказал, как всегда, то, что думал. Выступление записали на камеру, поэтому могу точно его процитировать:

«Мы будем полностью менять систему деятельности наших внутренних войск на границе с Чеченской республикой, особенно здесь, в наиболее тревожном Курском районе. Задача одна: каждый населенный пункт должен быть защищен. Для этого сегодня мы с начальником Генштаба приняли решение о том, что большая часть подразделений, как правило милицейских оперативных, будут комплектоваться по двум принципам. Первое: за счет местного мужского населения – по контракту, чтобы люди с оружием в руках могли защищать свои дома, своих родных и близких. Думаю, они в состоянии это сделать. При этом они будут получать зарплату из федерального центра и носить погоны. Второй принцип – призывники из Курского района и других приграничных районов будут призываться только в эти подразделения. В ближайшее время на Совете безопасности будут рассмотрены вопросы экономической политики в вашем регионе, потому что именно отсутствие рабочих мест во многом предопределяет основную массу преступлений. Толкает людей на кражи.

Хочу откровенно сказать вам, что воруют не только со стороны Чечни, к сожалению, воруют и местные. Мы знаем несколько бандформирований, которые находят обеспеченные семьи, выводят на них бандитов с чеченской стороны и вместе крадут людей. Понятно, что без вас мы с этой бедой не справимся, поэтому давайте работать вместе.

Сегодня в станице Галюгаевской я встречался с одним из руководителей Чеченской республики – его прислал ко мне Аслан Масхадов. Мы договорились о совместной борьбе с бандитами, похищающими людей, так как это уже настоящий криминальный промысел.

Вы просите о том, чтобы в Курском районе был установлен специальный режим прописки и регистрации. Понимаете, чисто юридически мы не можем объявить Курской район пограничным. И все же я, как член Совета безопасности, поставлю вопрос о том, чтобы особый режим тут, на границе с Чечней, – по прописке, проживанию, миграции и проезду – был установлен. Иначе мы с преступностью и похищениями людей не справимся».

Это было в марте, а уже в апреле меня встречал здесь подвижный полк внутренних войск, сформированный по тем самым принципам, о которых я говорил на митинге. Ругали меня за это и тогда, и потом. А я уверен, что обстановку на границе Ставрополья и Чечни мы с помощью казаков всерьез улучшили. И факты это подтверждают.

Очевидно, что Кавказ требовал особого внимания и нестандартных решений.

Именно поэтому я дал добро и на формирование дагестанской милиции из числа жителей республики. В результате 5 тысяч милиционеров стали опорой для наведения порядка в этом регионе. И снова мне «прилетело»: зачем вооружаешь бандитов? Каких еще бандитов?! Именно эти люди через год приняли на себя бой с боевиками Басаева, которые вошли в Дагестан.

В те годы было очень трудно не выходить за рамки своих формальных обязанностей. По-другому было нельзя. Так, мне, министру внутренних дел, пришлось заняться больницей в дагестанском селе Карамахи. Казалось бы, при чем тут я? Да ни при чем, но никто другой эту проблему даже не пытался решить, а ситуация была аховая. Взял решение на себя, привлек финансы и специалистов МВД, и в результате – отличная получилась больница. Местные жители в благодарность даже называли ее моим именем. Не то чтобы это льстило моему самолюбию, но, скрывать не буду, было приятно, что дело сделал, и люди это оценили. К сожалению, больницу разрушили наши же военные, когда в августе 1999 года вели бои с бандой Басаева.

Должность министра внутренних дел и сама по себе ключевая, но в момент, когда в стране идут тяжелейшие реформы, она становится принципиально важной не только для правоохранительной, но и для политической системы в целом. Само ведомство при этом в политику втягивать было нельзя, хотя желающих это сделать хватало.

Должен сказать, что этой же точки зрения придерживался мой предшественник. Позиция Анатолия Куликова, напомню, стала решающей, когда в 1996 году Коржаков и компания уговаривали Ельцина перенести президентские выборы. Что было, конечно, абсолютно незаконно. Тогда министр внутренних дел заявил, что не гарантирует сохранения порядка в стране – и это был смелый поступок. У меня тоже бывали ситуации, когда приходилось говорить «нет» высоким чиновникам и даже президенту. Как-то первый вице-премьер Борис Немцов на заседании правительства попросил меня разогнать бастующих шахтеров, которые перекрыли железную дорогу в Кемерове. Я ему тогда прямо сказал: «Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Чтобы местные милиционеры разгоняли своих друзей, соседей и родственников? Да и дорогу перекрыли не преступники, а отчаявшиеся работяги. Нельзя этого делать». И не сделал. Сам поехал в Кемерово разбираться. Встречался с местными начальниками, с шахтерами, с политиками. Уговаривал. Объяснял, что в поездах обычные, ни в чем не виноватые люди, часто с маленькими детьми. Правильно ли, что они страдают? Параллельно правительство искало возможность погасить задолженность перед шахтерами, именно в этом была причина протестов. В конце концов, решили просто допечатать деньги. Председатель Центробанка Геращенко поддержал. Не лучшее решение? Согласен, но зато никто дубинками не махал.

Другой эпизод. Я – в Лондоне, подписываю с британским министром внутренних дел Джеком Стро соглашение о сотрудничестве в борьбе с коррупцией. Рано утром прибегает мой помощник: «Сергей Вадимович, Ельцин звонит». Беру трубку. «Вы где находитесь?» – «Борис Николаевич, я в Лондоне, вы же знаете». О каждой поездке за рубеж я, естественно, письменно уведомлял президента. «Вылетайте. Сейчас самолет за вами вышлю». Говорю: «Не надо, у меня через два часа рейс». Поговорил с руководителем президентской администрации Валентином Юмашевым. Оказалось, президент решил вынести Ленина из Мавзолея. Господи, это еще зачем? Ситуация и так непростая, мы на грани дефолта. «Он понимает, что мы взорвем ситуацию? Нам что, делать больше нечего?» Юмашев отвечает: «Вот сам иди и разговаривай с ним». Еду к Ельцину и говорю ему то же, что Юмашеву: «Борис Николаевич, мы взорвем ситуацию. И потом, при чем здесь МВД? Мы что, могилу Ленину будем копать?» Надо сказать, что он меня понял. Поскрипел-поскрипел и согласился, что идея несвоевременная.

Вообще мнение министра тогда значило многое. Все, начиная с президента, не требовали от меня, чтобы я по любому поводу брал под козырек. Но это предполагало и особую ответственность. На первой же коллегии я сказал своим подчиненным: «Политикой у нас будет заниматься один человек – министр. Вы решаете профессиональные задачи».

Но если говорить честно, был в моей милицейской биографии случай, когда меня втянули в политику и я об этом пожалел. Весной 1999 года Юмашев попросил меня выступить в Госдуме по поводу генерального прокурора Юрия Скуратова.

Напомню, что в марте 1999 года телеканал РТР показал документальный фильм «Трое в постели», где, как тогда острили, человек, похожий на генерального прокурора Юрия Скуратова, занимался любовью с двумя проститутками. Скуратов заявил, что это фальшивка, но президент временно отстранил его от должности на период расследования уголовного дела по статье «злоупотребление должностными полномочиями».

МВД к этой истории никакого отношения не имело. Но Валентин Юмашев – не знаю почему – попросил именно меня выступить в Думе. Надо было упереться и отказаться. Но я согласился. Не помню в подробностях, что именно я говорил депутатам, но суть была примерно такая: если история стала публичной, Скуратову надо спасать честь генеральной прокуратуры и уходить в отставку. То есть попытался найти слова, чтобы не идти против совести, и, казалось, нашел. Но, с другой стороны, мне же было ясно, что Скуратова подставили. Он слишком активно занимался разными взрывоопасными делами. Установил контакт со швейцарским прокурором Карлой Дель Понте, которую очень интересовали связи российских коррупционеров со швейцарскими банками.

Кроме того, у меня со Скуратовым были добрые отношения. Когда руководитель администрации президента Николай Бордюжа, который сменил на этом посту Юмашева, показал Юрию Ильичу эту пленку, он приехал ко мне, просил совета. Мы с ним обсудили несколько вариантов, как из этой истории выбраться. Я переговорил с Ельциным, потом с Путиным, он тогда уже возглавлял ФСБ. В результате Скуратову предложили выбор – либо послом в Финляндию, либо судьей Конституционного суда, либо директором Института прокуратуры. Я ему прямо сказал: «Юра, Ельцин тебя назначал генпрокурором, не согласен с ним – уходи. Давай послом в Финляндию, на фиг тебе все это нужно…» Он вроде согласился, лег в больницу, но потом неожиданно передумал.

Как я понимаю, когда Скуратов лежал в больнице, к нему приезжали разные люди, в том числе и Юрий Лужков, говорили: «Ты не сдавайся, мы на Совете Федерации тебя поддержим…» Время было нестабильное, последефолтное. Каждый играл в свою игру. Но мне как человеку, который в общем относился к Скуратову с уважением, не надо было выступать в Думе. Мне это и тогда далось нелегко, и сейчас не слишком приятно об этом вспоминать.

В министерстве скандалов не было. Никаких полковников-подполковников с миллиардами не ловили. Вот это точно не только моя заслуга. Еще при Ерине началась чистка кадров. Виктор сам был человек абсолютно чистоплотный. Когда возглавил министерство, конечно, столкнулся с полным развалом. Начало 90-х, только что распался Советский Союз. Правоохранительная система рухнула. Люди в погонах выживали, как могли. Коррупция стала для многих образом жизни, считалась не преступлением, а нормой. Если ты ничего не украл, значит, ты идиот. Зарплата-то мизерная. Кто-то кого-то крышевал, кто-то приторговывал информацией… Вот та точка отсчета, с которой начинал Ерин. Уходя, он оставил Куликову уже совершенно другую милицию. Но надо отдать должное и Куликову, он тоже щепетильно относился к этой проблеме. Ну и я руку приложил. На Управление собственной безопасности взял чекиста. Рискованный шаг – с учетом исторически непростых отношений между ведомствами. Но я собрал своих и прямо сказал: «Не обижайтесь, пожалуйста, тут нужен человек не из нашей системы. Лучше профилактика, чем тюрьма. Вы что, хотите в красную зону попасть? Надо вам это?» И за полтора года моей работы в МВД ни одного коррупционного скандала с участием моих людей не было.

Правда, от двоих сотрудников аппарата я сам освободился, причем один из них был моим заместителем. Узнал, что подходы к этим людям со стороны заинтересованных персонажей были – значит, давали повод. Прямых доказательств их коррумпированности у меня не было, но косвенных хватало. Вызвал к себе по очереди и каждому сказал: «Пиши заявление по болезни…» Ушли без шума.

Конечно, было бы самоуверенно сказать, что мы все проблемы решили. Коррупция – это же не внутренняя проблема милиции-полиции.

Я могу очень просто объяснить, как можно победить это зло. Должна быть такая система законов и нормативных документов, чтобы взятку давать не было смысла. Когда ты входишь в метро, ты просто платишь и проходишь, варианта «договориться» с контролером нет. Вот примерно такой порядок и надо выстраивать в системе государственной службы. А вот как это сделать – вопрос. Для его решения нужны годы, а может, десятилетия, но двигаться в эту сторону нужно. А мы куда двигаемся сегодня? Напридумывали кучу противоречивых законов и подзаконных актов, которые дают чиновникам неоправданно широкие полномочия и возможности торговать своими решениями. Как если бы на входе в то же метро стояли контролеры, которым дали бы право самим решать, пропускать людей по билету или нет. А у нас такие «контролеры» есть и в налоговой системе, и в строительстве, и в госзакупках – везде, где система оценок дает простор для произвола. В горячей политической ситуации 90-х выстраивать антикоррупционное законодательство было сложно, а вот в эпоху стабильности – самое время.

В 90-е вообще было трудно работать системно – проблемы, которые надо было решать не откладывая, практически не давали возможности для работы на долгосрочную перспективу. Хотя мы все, конечно, о ней думали.

Одна из самых больших проблем, с которой мы столкнулись, это криминализация самых разных областей жизни. Не думаю, что кто-либо из политиков в начале 90-х мог предвидеть размеры этой беды. Преодолеть ее только силами милиции было даже теоретически невозможно. Но тем не менее мы на своем уровне старались с этим бороться, и ко второй половине 90-х ситуация стала полегче. При этом все понимали, что криминал проник и в экономику, и в органы власти, и легко свои позиции не сдаст. Ну и что? Сидеть сложа руки, пока страна не переживет переходный период со всеми его издержками? В этой ситуации мы были вынуждены работать точечно. И такая работа требовала не только профессионализма, но и политической воли.

Одно из самых громких наших расследований – это «дело Быкова». Тогда ко мне приехал губернатор Красноярского края Александр Лебедь, занимавший этот пост с 1998 года, просил помощи: край буквально подмял под себя, как тогда говорили, «авторитетный предприниматель» Анатолий Быков, председатель совета директоров Красноярского алюминиевого завода и владелец крупного пакета акций предприятия. Быков был выходцем из местного криминала, который успешно поучаствовал в приватизации и в тот момент фактически диктовал краю свои условия. Лебедю он объявил войну. Было очевидно, что терпеть эту ситуацию невозможно. Я понимал, что местными силами с Быковым не справиться. Собрал сильную группу наших специалистов во главе со своим первым заместителем Владимиром Колесниковым, который несколько лет работал начальником Главного управления уголовного розыска МВД, и направил их в Красноярский край. В апреле 1999 года против Быкова было возбуждено четыре уголовных дела. Его обвиняли в причастности к убийству, легализации незаконно полученных денежных средств, незаконном хранении оружия и незаконных валютных операциях. Позже его арестовали в Венгрии по запросу российских властей. Но только через несколько лет после моей отставки был вынесен приговор, да и тот – условный. Правда, в 2020-м Быкова опять арестовали, а в 2021-м осудили на 13 лет. Надо сказать, что при мне в деле Быкова никто на следствие не давил. Команда Колесникова могла работать спокойно, не опасаясь политического вмешательства.

Еще одно серьезное дело, которым я занялся на посту министра внутренних дел, было связано с водкой. Для тех, кто не знает: в СССР торговля спиртным и табаком давала огромный доход бюджету. А вот в 1998-м налоги от производства винно-водочной продукции сократились до одного процента от общих поступлений. И дело, конечно, не только в отмене госмонополии. Просто в 90-е вся отрасль ушла в серую зону. Спирт нелегально таскали из Грузии, в каждой области были водочные заводы, работали по четыре смены, две из них – нелегально, налоги соответственно не платили… В какой-то момент футбольный клуб «Алания», который спонсировался водочными королями, стал чемпионом страны по футболу: возможности покупать игроков были неограниченными.

Наводить порядок в этой сфере взялся Евгений Примаков. Начали обсуждать разные идеи. Со всех сторон посыпалось: давайте усилим контроль, расставим посты милиции… Я говорю: «Бесполезно! Чем больше ментов – тем больше взяток. Толку не будет». Примаков со мной согласился. Пошли другим путем. Евгений Максимович собрал правительство и, как мы с ним договорились, под камеры заявил: «Я поручил Степашину разобраться в проблеме. Или наведем порядок, или введем государственную монополию на водку». Припугнул всерьез. Мы тем временем создали комиссию под руководством моего заместителя Владимира Васильева. Выбрали несколько десятков крупнейших производителей водки, проверили, посмотрели, что и как, Васильев с командой поработал отлично. И когда все цифры были у меня на столе, я собрал этих водочных королей у нас в министерстве. Дал слово Васильеву, потом Колесникову – он попугать публику умел. А сам сказал: «Ну что, доигрались? Решение принято, вводим госмонополию». Паника, конечно. Обещали, что сами наведут порядок. И навели. Ну а нелегальные поставки спирта из Грузии через Верхний Ларс мы своими силами перекрыли.

К концу года «водочный» вклад в бюджет составил уже 8 процентов. Когда я стал председателем Счетной палаты, вернулся к этой теме и предложил ввести монополию на спирт. Президент дважды писал на документе с моими предложениями: «Поддерживаю». Но увы…

Если дело Быкова и водочная история были связаны с криминализованной экономикой, то «дагестанское дело» – это уже про чиновничество. Речь идет о скандале вокруг управляющего Пенсионным фондом Дагестана Шарапутдина Мусаева, при котором бесследно исчезли десятки миллионов рублей, предназначенных на пенсии и детские пособия. Там было разворовано все, что можно. Этот скромный чиновник по кличке Кинг-Конг купался в роскоши, у него даже был собственный зоопарк. И это при чудовищной нищете в республике! «Дело Кинг-Конга» тоже расследовал Владимир Колесников.

Вопросы, связанные с Кавказом, занимали огромную часть времени. В те годы отношения с Чечней оставались по-прежнему напряженными. Бесконечные захваты заложников продолжались. Среди них были и известные люди. Похищали с единственной целью – получить выкуп. И были такие персонажи и с чеченской, и с российской стороны, которые в этом бизнесе активно участвовали. Кто-то на этом зарабатывал, кто-то получал политические дивиденды. Как, например, Березовский, который активно посредничал в подобных делах. МВД никогда и ни за кого денег не платило. Мы понимали, что кеш только подпитывает этот бизнес. Пока есть покупатели – будут и те, кто поставляет товар, захватывая заложников. Обменом, да, занимались. Думаю, что было с десяток случаев, когда мы вытаскивали осужденных по мелким статьям чеченцев из тюрьмы и обменивали их на заложников. Иногда и прихватывали кое-кого специально на обмен. Помню, что об обмене у меня был прямой разговор с Казбеком Махашевым, он был министром внутренних дел в правительстве Ичкерии и очень близким к Масхадову человеком. Когда-то закончил рязанское училище ГУИН, был советским подполковником. Мы с ним и налаживали контакт через его товарищей по училищу. Пригласили в Рязань, кормили-поили и немножко к себе подтянули. Не хочу сказать, что завербовали, нет, но контакт у нас был. Он нам помогал в обмене.

Работали и с правозащитниками, с такими людьми, как Вячеслав Измайлов из «Новой газеты». Измайлову, на счету которого десятки вытащенных из плена солдат, я всегда старался помогать. Мы много лет не виделись, встретились в 2019 году в Ельцин Центре на конференции, посвященной 25-летию со дня начала первой чеченской войны. Для меня было важно, что, выступая публично, Измайлов очень хорошо отозвался о том, как наша команда работала, вытаскивая заложников и пленных. Ну и у меня появилась возможность еще раз сказать ему хорошие слова.

Количество заложников измерялось сотнями. Были среди них и самые обычные мирные люди, и военнослужащие, и священники, и высокие чиновники, в том числе иностранные.

Представитель Верховного комиссара ООН по делам беженцев Винсент Коштель работал в Чечне с 1996 года. 30 января 1998 года он был похищен прямо из квартиры, которую снимал. На месте преступления осталась записка с требованием 5 миллионов долларов. Потом мы узнали, что его держали в подвалах и ямах, не кормили и издевались над ним. Естественно, за его судьбой с тревогой следил весь мир. Со специальным заявлением с требованием освободить Коштеля выступил президент России, потом президент Франции, Верховный комиссар по делам беженцев ООН… Все было бесполезно. Мы пытались организовать переговоры – тоже безрезультатно. Раз в неделю Ельцину звонил Жак Ширак, и дважды в неделю Борис Николаевич звонил мне. И произносил только одну фразу: «Сергей Вадимович, Коштель!» В конце концов пришлось пойти на силовую операцию. Она проходила под руководством Владимира Рушайло, и 12 декабря – через 317 дней после похищения – Винсент Коштель оказался на свободе. В своем первом интервью, которое он дал в аэропорту, Коштель сказал:

Французы выпустили специальное коммюнике, в котором говорилось:

Меня тогда за эту операцию французы наградили орденом Почетного легиона степени Командора.

Один из участников похищения Сергей Чочиев был позже задержан и осужден на 15 лет уже в 2003 году. Но я тогда уже в МВД не работал.

1 мая 1998 года захватили полномочного представителя президента России в Ичкерии Валентина Власова. Он ехал из Грозного в Назрань, чтобы улететь в Москву. В полдень на трассе Ростов – Баку около станицы Ассиновская его остановили два БМВ с боевиками. Похищение произошло за считаные минуты. Власова удалось освободить без выкупа, но на это ушло полгода трудной оперативной работы и тяжелых переговоров с самыми разными людьми. Операцией руководил Владимир Рушайло.

К переговорам подключились многие известные чеченцы, но каждый раз всплывал вопрос о выкупе. Моя позиция была твердой: платить не будем. В какой-то момент свои услуги предложил даже известный полевой командир Салман Радуев. Говорили, что он предлагает обменять Власова на Завгаева и Гантамирова. Это вообще был какой-то бред. Посредникам сказал: «Пусть Радуев на это даже не надеется».

В общем, операция была очень сложной. Решающую роль сыграл депутат Госдумы Михаил Гуцериев. До своего депутатства он занимался бизнесом, у него были тесные связи с разными людьми, имеющими влияние на Кавказе. Я не знаю, на каких условиях он договаривался. Не думаю, что платил наличными, скорее использовал свои отношения и обязательства некоторых людей перед ним, в том числе – финансовые. Так или иначе, но именно его роль в освобождении Валентина Власова была решающей.

13 ноября Владимир Рушайло привез Власова в Москву. Вместе с его женой мы встречали Валентина у трапа. Выглядел он ужасно. Слабый, сильно похудевший, почти слепой на один глаз – в плену заработал тяжелейший нарыв. Потом рассказывал, что держали его, как и Коштеля, в основном в подвалах, кормили объедками. Пришлось сразу же отправить его на обследование в больницу. Но уже через несколько дней он немного пришел в себя, и мы с ним поехали на традиционный концерт в честь Дня милиции в киноконцертный зал «Россия». Я пригласил его на сцену – зал буквально взорвался аплодисментами. Позже президент наградил Власова орденом «За заслуги перед Отечеством». Ну а Михаилу Гуцериеву я вручил именное оружие – в МВД еще от Щёлокова осталась коллекция раритетных пистолетов.

5 марта 1999 года – новое громкое похищение. С борта рейсового ТУ-134 в Грозном был похищен Геннадий Шпигун, полномочный представитель МВД в Чечне. Это был прямой вызов российской власти в целом и милиции в частности.

Предыстория была такая. После захвата Грозного боевиками в августе 1996 года МВД отозвало своего представителя из Чечни. Оставаться там было слишком рискованно. Когда я пришел в МВД, у меня состоялся разговор с Масхадовым. К тому времени он стал президентом Ичкерии, и Россия признала его легитимность. Он меня попросил вернуть представительство, и я согласился. До сих пор считаю это своей ошибкой. Но дела не поправишь… Представителем МВД был назначен генерал-майор Шпигун.

Мы познакомились еще во время чеченской войны, когда Геннадий работал заместителем министра внутренних дел Дагестана. Потом он служил в Чечне. Известно, что в свое время Дудаев издал указ «Об ответственности федеральных чиновников за чеченскую трагедию». В списке врагов, помимо Степашина, Грачёва, Куликова, Сосковца, была и фамилия Шпигун. Радуев после захвата Шпигуна заявил, что он выполнил этот указ и даже наградил участников операции «орденами генерала Дудаева».

Представительство МВД в Грозном серьезно охранялось, я хорошо понимал степень риска, которым подвергались работающие там люди. Но всего не предусмотришь. До сих пор не могу понять, как такой опытный человек, как Шпигун, мог повести себя настолько необдуманно. Это было за три дня до 8 Марта. Геннадий недавно второй раз женился и решил порадовать супругу – она очень просила его прилететь в Москву на праздник. В то время действовал подписанный мной приказ, по которому высшие руководители МВД могли летать в Чечню только с войсковым сопровождением и спецбортом. А Шпигун взял билет на обычный рейсовый самолет чеченской компании «Асхаб», что было прямым нарушением приказа. За 15 минут до посадки пассажиров его привезли из зала официальных делегаций к трапу, и он первым зашел в самолет. Потом запустили остальных пассажиров. Боевики каким-то образом проникли в багажное отделение. Когда самолет выруливал на взлетную полосу, они ворвались в кабину пилотов и приказали командиру корабля остановить движение, заставили бортпроводницу открыть дверь и вытолкнули из самолета Шпигуна. Сами выпрыгнули вслед за ним.

Информация ко мне поступила через несколько минут после того, как об инциденте стало известно. Я тут же доложил Ельцину, он тогда находился в ЦКБ. Когда набросал текст своего выступления, еще раз позвонил президенту посоветоваться. Обсуждали с ним буквально каждую фразу, часа полтора проговорили по телефону. Он считал это выступление очень важным и хотел, чтобы все акценты были расставлены точно.

На следующий день я выступил по телевидению.

Чуть позже, давая интервью НТВ, я сказал: «Даю слово офицера, что Геннадий Шпигун будет освобожден». Мне потом не раз припоминали эту фразу. Как будто я мог ее забыть. Но да, слова не сдержал.

9 марта Примаков провел совещание с силовиками. Накануне из Грозного в Москву вылетел последний самолет с представителями федеральных властей. Одновременно было прекращено авиационное и железнодорожное сообщение, ужесточен пропускной режим на автодорогах.

Мы проделали огромную работу, чтобы найти нашего товарища. К работе были привлечены сотни людей, в том числе чеченские бизнесмены и общественные деятели. В результате сложнейших переговоров и оперативной работы была достигнута договоренность, что 12 июня, в День России, Шпигун будет у меня в кабинете. Я уже был премьер-министром, и пресса настойчиво обсуждала мои президентские перспективы. Думаю, именно поэтому все и сорвалось. Кому-то очень не хотелось, чтобы мои позиции укрепились. В результате операция была сорвана. Шпигуна просто-напросто перекупили. Кто? Могу только предполагать, потому что прямых доказательств у меня не было и нет. Но были надежные свидетельства того, что в ситуацию вмешался Березовский. У него были свои политические планы, и я в них не вписывался.

Тело Геннадия нашли только в 2000 году. Тогда писали, что он якобы бежал из плена и замерз в лесу, но на самом деле его убили, а тело выкинули в лес. Я до сих пор наверняка не знаю, что именно стояло за этим похищением – месть, желание заработать или что-то другое. Похищение Шпигуна на сто процентов было невыгодно Масхадову, это был удар по нему и всей его политической линии. После 12 июня мы встретились с ним в Магасе, я не выбирал выражений: «Сволочь, ты же мне обещал вытащить Шпигуна!» Было видно, что для него это тоже было ударом.

Масхадов явно переставал контролировать ситуацию в Чечне, Басаев вел свою игру, полевые командиры – свою. «Первым звонком» стало назначение Басаева премьер-министром. История со Шпигуном не оставляла никаких иллюзий: Масхадов оказался слабым президентом, полагаться на него было нельзя. Оставалось только сожалеть, что я долгое время считал его сильным лидером. И даже в должности министра внутренних дел помогал ему формировать чеченскую милицию, организовал набор чеченцев в Высшую школу МВД. Простить гибель Шпигуна я Масхадову не смог до конца. Для меня это было и остается очень тяжелой потерей.

Весной 99-го я поехал в командировку в Швейцарию. Встречался в том числе с Карлой Дель Понте. По горячим следам разговаривал с ней о деле Скуратова. С его подачи в прессе появилась информация о том, что у Ельцина якобы были огромные счета в швейцарских банках и карточки этих банков, которыми пользовалась его семья. Скуратов ссылался на сведения швейцарской прокуратуры. Шума тогда было много – правда, с доказательствами оказалось хуже. Я прямо спросил Дель Понте: «Есть у вас доказательства? Давайте. Готов прямо сейчас выйти с вами к прессе». И что? Ничего… Предъявить оказалось нечего.

Собственно, я в этом и не сомневался. Ельцин был не такой человек. Тогда вообще большинство находящихся во власти людей были идейно мотивированными, как бы пафосно это ни звучало. Ну какое там личное обогащение или тяга к роскоши? Квартиры у всех были довольно скромные, жили на госдачах, где тоже никаких особых излишеств не было. Да и не обращали на это внимания – работали с утра до глубокой ночи.

Вот у меня Тамара хорошо зарабатывала в банке, только поэтому мы смогли построить свою дачу. Там и жили. На служебную переехали тогда, когда жена затеяла ремонт. Это было как раз во время моей работы в МВД. Переселились на бывшую дачу Щёлокова в Серебряном Бору. Все там было по-казенному, ничего с советских времен не изменилось. Даже люди те же работали. Пару месяцев там прожили. Место хорошее, рядом пляж. Правда, потом выяснилось, что его облюбовали нудисты. Какая-то газета даже обвинила меня в том, что я их разогнал. Вранье, конечно. Когда мне объяснили, что к чему, просто перестал туда ходить.

Вообще быт и должностные привилегии меня всегда мало занимали. Охраны у меня, как у министра, поначалу в принципе не было. До тех пор, пока меня чуть не задержал гаишник. Дело было так. Глубокая ночь, я прилетел из Дагестана, меня встретил водитель, поехали домой. У моей машины были те же номера, что когда-то у автомобиля Щёлокова. С этими номерами ездил и Ерин, и Куликов, и я – такая традиция… Все гаишники это знали, никогда никаких проблем не было. И вдруг нас при обгоне какого-то грузовика тормозят. Водитель походит к постовому: «У меня в машине министр». Тот как будто не слышит, стучит палкой по автомобилю. Водитель – за пистолет. В общем, скандал. Пришлось самому вмешиваться. Утром вызвал начальника ГАИ Владимира Фёдорова: «Что у тебя творится?» Тот под козырек: «Разберемся, Сергей Вадимович». На следующий день узнаю, что гаишника уволили. Вызвал его к себе, поговорили, стало ясно, что человека просто переклинило от усталости – бывает. Восстановил его на работе. Через несколько лет случайно узнал, что он дослужился до подполковника. Ну и слава богу, не испортил человеку карьеру. А у меня после этого появился прикомандированный офицер МВД.

Как я уже говорил, Борис Николаевич часто вызывал меня к себе. Однажды я к нему заехал, обсудили текущие вопросы, вдруг он замолчал, выдержал паузу, а потом спрашивает: «Вы как насчет президента, Сергей Вадимович?» Говорю: «Борис Николаевич, о чем речь? Вы президент». Он потом еще несколько раз возвращался к этому разговору. А во время командировки в Швейцарию ко мне приехал президент Альфа-банка Пётр Авен и заговорил о том же: «Сергей, тебя рассматривают на пост президента. Что думаешь?» Я только пожал плечами. Всерьез я эту перспективу для себя не рассматривал.

27 апреля меня назначили первым заместителем председателя правительства. Ну а через несколько дней состоялось знаменитое совещание оргкомитета по встрече третьего тысячелетия под телевизионные камеры, когда Ельцин вдруг сказал: «Не так сели. Степашин – первый зам. Исправить». И указал на место рядом с Примаковым. Там, кстати, сидел секретарь оргкомитета Андрей Логинов со сломанной ногой, который на костылях должен был ковылять на мое место. Про этот эпизод тогда написали все СМИ, ну и конечно, прокомментировали: ожидается отставка Примакова.

Несмотря на эту историю, я и сегодня думаю, что даже в тот момент президент не планировал мое назначение на пост премьера. Как минимум, у него не было окончательного решения. Кандидатом номер один был министр путей сообщения Николай Аксёненко. А я был нужен для подстраховки, если Дума его провалит. Если не провалит – тоже все складывалось. В правительстве остается министр внутренних дел в ранге первого вице-премьера, который курирует регионы. Вполне достойное место при любом председателе правительства. Мне эта модель очень нравилась. Казалось, она логичная и эффективная. В любом случае премьером я себя не видел. Не лукавлю. Я скорее думал о Путине как о реальной альтернативе Аксёненко. В разговорах со мной дочь Ельцина Татьяна, она тогда работала советником президента, пару раз спрашивала: «Как ты к Володе относишься? Что о нем думаешь?» А я помнил, что примерно так же Валентин Юмашев прощупывал мое мнение перед назначением Путина директором ФСБ. Тогда Николай Ковалев, который был креатурой Лебедя, ушел в отставку, и Валентин позвонил мне: «Сергей, ты как относишься к тому, чтобы Володю поставить директором ФСБ?» Я говорю: «Согласится? Насколько я знаю, он не очень хочет возвращаться в места обетованные». Мы с Путиным тогда достаточно близко общались, часто встречались, он даже на похороны сестры моей жены в Петербург летал. И я точно знал, что возвращаться в ФСБ он не хочет. Поэтому сказал Валентину: «Если согласится, то справится». Потом я позвонил Путину, он приехал ко мне на Житную, мы с ним пообедали, и я его прямо спросил: «Ты в курсе?» – «Мне никто еще не говорил, ты первый». А через два дня произошло назначение. То есть у меня были основания полагать, что на пост премьера рассматривается не только Аксёненко, но и Путин.

Но Аксёненко вроде бы перевешивал. Хотя я не очень понимал почему. У Николая Емельяновича к тому моменту – никакой политической биографии. Кроме того, у него было не все чисто с точки зрения финансов. Мои сотрудники вели по нему работу, так как выяснилось, что большая часть доходов от РЖД утекает в некий фонд, который лично Аксёненко контролирует. Из пяти железных дорог три вообще не платили в бюджет. Такие факты тянули на уголовное дело. Примаков попросил меня вмешаться: «Посмотри, мужика, по-моему, решили упаковать». Я пригласил Аксёненко к себе на Житную и говорю: «Коля, перестань баловаться с этим фондом – сядешь». Он вроде бы после этого притормозил. Как выяснилось потом, временно.

До сих пор не знаю, рассматривали ли Аксёненко исключительно как временного премьера или уже как преемника? Кем его видел Ельцин – Фуксом на три месяца или серьезным кандидатом в президенты на досрочных выборах? В любом случае даже премьерский пост для Аксёненко, на мой взгляд, был бы неоднозначным решением. Особенно если учитывать перспективы его утверждения Думой. В те годы, напомню, парламент достаточно часто оппонировал президенту и не поддерживал его предложения.

Но в какой-то момент для всех стало очевидно: премьером будет именно Аксёненко. Не верил в это, кажется, один Примаков. За двое суток до внесения кандидатуры в Думу об этом уже знали я, министр обороны Сергеев и директор ФСБ Путин. Как сейчас помню, я тогда сказал Сергееву: «Вы что, с ума все посходили, какой еще Аксёненко? Его же Дума ни при каких обстоятельствах не утвердит!» Ну и в ночь перед отставкой Примакова Чубайс поехал к преемнику Бордюжи на посту главы президентской администрации Александру Волошину и сказал: Аксёненко неизбираем в Думе, это новый политический кризис, это разгон Госдумы, это черт-те что может быть… И тогда всплыла моя кандидатура. Я в узкий круг не входил и узнал об этом решении постфактум.

…Утром провожу большое совещание с начальниками управлений внутренних дел. Звонит Волошин: «Серёга, подъезжай срочно в Кремль». Реагирую резко: «У меня совещание, люди со всей страны приехали». – «Борис Николаевич тебя ждет». Спрашиваю: «Что случилось?» – «Приедешь – узнаешь». Что делать – извинился перед коллегами, поехал.

Вхожу в приемную. Навстречу Примаков. Я говорю: «Максимыч…», – а он молча мимо проходит. Потом поворачивается, и я слышу: «Ты премьер-министр, я ухожу. Ельцину сказал, что ты лучшая кандидатура». Захожу к Ельцину, ошарашенный, говорю: «Борис Николаевич, зачем? У меня много своей работы, она мне интересна». Он меня оборвал: «Ну да, вы хорошо работаете… Но я вас прошу, очень надо. В этой истории очень надо. Вы понимаете, что может случиться». Ну я и согласился. Мог бы не согласиться, кстати. Сейчас бы, наверное, не согласился.

Ельцин, мне кажется, переживал, когда приходилось кого-то отправлять в отставку. Вот и в случае с Примаковым старался смягчить удар. Через какое-то время попросил меня поговорить с Примаковым насчет ордена Андрея Первозванного. Хотел его наградить, но боялся, что Максимыч публично откажется. Он мог – очень был обижен. Я поговорил, он, конечно, сказал «нет».

Примаков на меня зла не держал. Через пару дней после его отставки я приехал к нему на дачу. Посидели, поговорили. Мы и потом довольно часто общались. Дружили и после моего ухода из правительства. Он даже успел написать предисловие к книге обо мне, которая вышла в ЖЗЛ, много добрых слов наговорил. Ну а сразу после того, как к приступил к обязанностям председателя правительства, я и Примакова, и всех бывших премьеров пригласил к себе. Даже председателя Совета министров СССР Николая Ивановича Рыжкова.

Буквально через пару дней после внесения моей кандидатуры на утверждение в Думу раздался любопытный звонок Ельцина: «Сергей Вадимович, а давайте вы будете, как Столыпин, совмещать должности премьера и министра внутренних дел». Я тогда еще посмеялся: «Я не против, только Конституцию придется переписать».

Мои домашние высокому назначению не обрадовались. Сын прямо сказал: «Зачем тебе это надо? Ты совершаешь ошибку». Мы с ним практически не разговаривали все три месяца, пока я работал премьером.

Когда меня назначили, я встретился с Юмашевым. Он мне не стал врать: «Сергей, ты знаешь, основная кандидатура была Аксёненко, но в последний момент возникла идея назначить тебя. Чубайс убедил Бориса Николаевича, что ты лучший премьер. В качестве преемника ты не рассматриваешься». Я сказал, что не рвусь. Тогда он продолжил: «Но имей в виду, у тебя есть шанс. Борис Николаевич уйдет в отставку досрочно – скорее всего, в феврале, чтобы преемник мог показать себя. Давай Таня к вам съездит – поговорите». Татьяна действительно приехала к нам в гости, посидела, посмотрела фотографии, Тамара ей про нашу жизнь рассказывала. Прямо о моих перспективах Татьяна не говорила, но намекала. Сказала Тамаре: «Может так сложиться, что тебе придется из банка уйти». Но прямого разговора о будущем не было.

Знаю, что не все в администрации президента верили, что я легко преодолею сопротивление Думы. Даже график президента готовили, не планируя со мной встречу в день утверждения. Честно говоря, и я был готов к жесткой дискуссии. Но выступление перед Думой прошло хорошо. Подготовкой моей речи занимались Джохан Поллыева, Владислав Сурков и Андрей Шторх. Ну и сам я активно в этом участвовал. По пунктам сформулировал, что именно хочу сказать. Мне важно было заявить свои позиции, но и правительство Примакова оценить по достоинству – все-таки Евгению Максимовичу многое удалось сделать. В частности, сказал:

– Предыдущее правительство Евгения Максимовича Примакова не позволило стране скатиться в пропасть. Но мы пока не сумели коренным образом переломить ситуацию ни в экономике, ни в социальной сфере.

Разумеется, крайне важно сохранить тот положительный опыт, что удалось накопить за восемь месяцев работы предыдущего кабинета. Сохранить его костяк. Однако сегодня необходим новый, более решительный, энергичный подход. Теперь, когда перед страной стоит задача возродиться и достойно войти в новое тысячелетие, одной преемственности курса на политическую, экономическую стабилизацию уже недостаточно. В самой тактике проведения этого курса назрели перемены. В ней больше нет места полумерам и компромиссам.

Время требует от нас смелых и одновременно тщательно выверенных шагов. Мы будем не только развивать рынок, стоять на страже собственности и инициативы. В целях защиты этих принципов готовы применять самые решительные меры государственного воздействия и жесткого финансового регулирования. Я не сторонник нагнетания страстей, однако надо смотреть правде в глаза. Значительная часть населения нашей страны живет за чертой бедности, показатели уровня жизни, резко упавшие после прошлогоднего кризиса, остаются крайне низкими, люди устали ждать и бесконечно надеяться на лучшее…

Хотел бы напомнить, что правительство не карманный орган, по Конституции именно правительство осуществляет исполнительную власть в России, и никакое давление на него со стороны разнообразных групп влияния, и уж тем более полумафиозных структур, недопустимо. Эту линию намерен проводить без малейших отклонений и без колебаний.

Теперь, уважаемые коллеги, позвольте сформулировать два главных постулата, которые, на мой взгляд, должны лежать в основе деятельности любого правительства. Первое. Стабильность в экономике – это стабильность в обществе. Второе. Государства существуют для людей, а не люди для государств.

Я не намерен прибегать ни к какой чрезвычайщине. Некоторые уже успели создать подобный ореол вокруг моего назначения. Мол, пришел генерал, сильная рука, Россия в преддверии диктатуры, даже сравнивают с Пиночетом. Нет, я не генерал Пиночет, моя фамилия – Степашин. Я убежден, путь силовых и неэкономических решений неприемлем для страны. Россия – великая держава, располагающая богатейшими природными ресурсами, производственной базой, огромным интеллектуальным потенциалом…

Я хотел бы обозначить базовые, стратегические направления, по которым должна вестись работа правительством.

Первое, наиглавнейшее направление – социальная политика. Предыдущее правительство постаралось рассчитаться с частью долгов по зарплате, пенсиям, пособиям и денежному довольствию. Мы принимаем на себя все обязательства. Я еще раз хочу подчеркнуть – все обязательства наших предшественников по погашению этой задолженности. Но наша задача – не допустить ее появления вновь. Более того, по мере реализации комплекса экономических мер считаю необходимым обеспечить рост реальных доходов населения, о чем говорили все депутатские группы. Я с ними полностью согласен. В том числе за счет индексации выплат бюджетникам и пенсионерам, причем уже в ближайшее время. Государство не имеет права равнодушно взирать на проблемы тех, кто не сумел приспособиться к новым условиям жизни, кто не выиграл от реформ, а только пострадал от них. Я сам сторонник реформ, но все эти реформы нужны не ради реформ, они нужны ради людей. На достижение этой цели в первую очередь направлен пакет законопроектов, недавно внесенных в Думу прежним правительством. Без скорейшего принятия этих законов невозможно облегчить бремя внешнего долга России.

Второе направление – это оживление отечественной промышленности. Некоторые улучшения ситуации в производственном секторе в последнее время налицо. Но этим обойтись мы уже не можем. Давайте говорить откровенно: сегодня нужен уже и реальный подъем, а не подъем, который получился после резкого падения курса промышленного производства после дефолта. Для этого надо окончательно решить проблемы долгов предприятий между собой и перед государством, ослабить налоговый пресс, пересмотреть пени и штрафы, обеспечить справедливые цены, я еще раз хочу подчеркнуть, справедливые цены на энергоносители. Правительство будет уделять приоритетное внимание ключевым отраслям промышленности, прежде всего наукоемким производствам и высоким технологиям. Они основа военно-промышленного комплекса. И видимо, стоит – а я хотел бы здесь с вами посоветоваться – подумать и о создании специального государственного комитета по проблемам военно-промышленного комплекса, в котором будут сосредоточены рычаги руководства отраслью. Кстати, то, что сегодня происходит в Югославии, давайте говорить откровенно, – это ведь удар не только, а может быть, и не столько по Югославии, а удар по России. И из этого нужно делать выводы.

Третье. Правительство обязано и будет защищать и поддерживать отечественных товаропроизводителей и отечественный рынок. Это особенно важно в сфере производства продовольствия, где острее всего ощущается давление импортной продукции. Ввоз из-за рубежа продуктов питания подавляет, если уже не подавил наше отечественное сельское хозяйство, которое веками прославляло нашу страну, загоняет нас в кабальную внешнюю зависимость и, как следствие, подрывает безопасность России…

Четвертое направление – декриминализация экономики. Теневой сектор является чуть ли не более эффективным и динамичным, чем легальный. В его орбиту вовлечены миллионы людей. Отсутствие достаточно эффективных действий правоохранительных органов и их координации приводит к разрастанию преступности и коррупции, которая разлагает государство изнутри. Опыт службы в правоохранительных органах позволяет со всей ответственностью утверждать: именно в этом, я еще раз хочу подчеркнуть, именно в этом главный узел проблем, парализующих, по сути дела, все сферы жизнедеятельности современной России…

Еще одна задача, очень важная, которая стоит сегодня перед нашим правительством, это вернуть из-за рубежа миллиарды долларов, которые были незаконно вывезены в последние годы различными дельцами. Механизм возврата капиталов есть, хотя пока толком, честно вам скажу, и не работает. В первую очередь речь идет о создании стабильных экономических и политических условий, надлежащих механизмов защиты прав инвесторов, в том числе и зарубежных. Правоохранительные структуры также готовы взяться за дело всерьез, но им остро не хватает вашей законодательной поддержки. Мы с вами обязаны помнить: каждый день промедления – это сотни тысяч долларов, утекающих за рубеж и работающих на западную, а не на российскую экономику.

Шестое направление – продолжение переговорного процесса с международными финансовыми институтами. Необходимо также исправить положение, когда с трудом привлеченные средства расходуются неэффективно, а зачастую откровенно разворовываются. Вот почему с первого дня работы в качестве исполняющего обязанности премьера я поставил задачу подготовить развернутый анализ проблемы использования внешних займов. Межведомственная комиссия, возглавляемая председателем правительства, будет создана уже в конце недели.

Седьмое – реанимация банковской системы. Она по-прежнему находится в плачевном состоянии. Многие крупнейшие банки, по существу, являются банкротами. Нужно определиться с их дальнейшей судьбой так, чтобы они выполняли свою главную функцию – расчетов и кредитования граждан и реального сектора экономики.

И наконец, последнее – безусловная исполнительская дисциплина. Большинство из тех верных решений, которые были приняты за последнее время, так и остались на бумаге. Их заболтали, заволокитили, спустили на тормозах. Нужна жесткая, я еще раз хочу подчеркнуть, уважаемые коллеги, жесткая административная воля, и она будет…

Уверен, что при поддержке Федерального собрания правительство в силах оправдать эти ожидания. Ведь ничего более важного нет для людей, облеченных властью, чем забота об интересах граждан, забота о родине. Верю, что для каждого из нас эта простая истина – закон жизни.

Забавно, что самым цитируемым фрагментом стала фраза про Пиночета: «Я не генерал Пиночет, моя фамилия – Степашин». Ее дали практически все СМИ. Признаюсь, ее придумал не я, а Андрей Шторх. Говорит, вы же генерал-полковник, надо это обыграть. Я от этой идеи был не в восторге: «Слушай, я на Пиночета вообще не похож, совершенно не обязательно это говорить». Он настоял: изюминка должна быть. Боюсь, что эта «изюминка» только отвлекла прессу от существенных моментов моего выступления – а это была программа действий, которую я надеялся выполнить.

Дума меня утвердила – 301 голос «за», всего на 16 голосов меньше, чем у Примакова в сентябре 1998 года.

Началась катавасия с формированием правительства. Я подготовил свои кандидатуры, ни с кем предварительно не беседуя. Было очевидно, что многих надо менять. У Примакова по понятным причинам был очень компромиссный состав кабинета, включающий коммунистов – первого зама председателя правительства Юрия Маслюкова, министра сельского хозяйства Геннадия Кулика… Пришлось со многими расстаться. Но прежде чем подписать документы об отставке, я поговорил с каждым, кто не попал в мое правительство. С Николаем Бордюжей, он у Примакова был председателем таможенного комитета, с Георгием Боосом, он руководил Налоговой службой. Ну и, конечно, с первым заместителем Примакова Юрием Маслюковым. Это оказалось самым тяжелым. Я как раз выходил из дома, чтобы поехать к нему, вдруг звонок: «Сын Маслюкова разбился насмерть». Он был профессиональным гонщиком и попал в аварию на соревнованиях под Питером. Захожу к нему в кабинет и понимаю, Юрий Дмитриевич еще ничего не знает. Пришлось взять на себя. Удар для него, конечно, был страшный. О работе в этот день, конечно, не говорили, потом все решили.

За пять дней подобрал своих кандидатов и полетел в Сочи к Ельцину. Перед отлетом неформально встретился с Чубайсом, он тогда уже возглавлял РАО ЕЭС. Несмотря на разницу в наших взглядах, я всегда с интересом относился к его оценкам. Обсудили с ним структуру правительства, и вдруг он мне говорит: «Раз тебе всунули первым замом Аксёненко…» Как это всунули? Это со мной даже не обсуждалось! Но Чубайс в назначении Аксёненко был уверен и считал, что надо настаивать на втором первом заме. А что оставалось в этой ситуации? Я с Толей согласился, Аксёненко нужен был противовес. Сразу подумал об Александре Жукове – он тогда работал председателем думского комитета по бюджету. Я его отлично знал и был в нем уверен. И с точки зрения квалификации, и с точки зрения человеческих качеств.

В мае 1999 года я сменил Евгения Максимовича Примакова на посту премьер-министра. Он сказал, что сам рекомендовал меня на эту должность

Тот самый момент, когда президент произнес свою знаменитую фразу «Не так сели», и в газетах появились прогнозы о моем скором назначении премьер-министром. Это произошло 5 мая 1999 года на первом заседании Российского организационного комитета по подготовке к встрече третьего тысячелетия и празднованию двухтысячелетия христианства

Еще до моего утверждения в должности премьер-министра начались консультации по составу правительства. По лицу президента видно, что шли они непросто

Никто не прогнозировал, что мое утверждение в должности премьера пройдет в Думе гладко. Но произошло неожиданное: меня утвердили с первого раза. Но, конечно, это заседание парламента не было благостным.

Выбрал фотографии, которые возвращают к этому дню – 19 мая 1999 года

Принимаю поздравления от президента Бориса Ельцина и главы его администрации Александра Волошина в день утверждения в новой должности

Перед первым заседанием правительства 20 мая. Надо было найти точные слова для разговора с министрами. Не самая простая задача

Перешли к назначению новых членов правительства, и сразу возникли проблемы. Многие из них были связаны с моим первым заместителем Николаем Аксёненко

Мои попытки утвердить у президента экономиста Михаила Задорнова на должность еще одного заместителя председателя правительства не увенчались успехом. То же самое произошло с другим экономистом – Александром Жуковым

Компромиссной стала фигура Виктора Христенко. Теперь у меня два первых заместителя – Николай Аксёненко и Виктор Христенко

Встречаем освобожденных из чеченского плена священников Петра Макарова (слева) и Сергея Потапова (второй слева). Поддержать их пришли патриарх Алексий II и министр внутренних дел Владимир Рушайло

С мэром Москвы Юрием Лужковым у нас были хорошие отношения. На этих снимках мы на праздновании 200-летия Александра Пушкина 6 июня 1999 года

Встреча в Кёльне с лидерами ведущих мировых держав 18–21 июня 1999 года прошла для России очень успешно. «Большая семерка» превратилась в «большую восьмерку». Я провел ряд двусторонних встреч, и все они были очень результативными.

Мой самолет только что приземлился в Кёльне. Предстояла серьезная работа

Интерес ко мне как к главе российской делегации на саммите был огромным

Неожиданный ракурс: участники саммита во время торжественного ужина

Встреча на саммите с президентом Франции Жаком Шираком

Переговоры с премьер-министром Великобритании Тони Блэром

В перерыве между официальными мероприятиями. С президентом Франции Жаком Шираком и канцлером ФРГ Герхаром Шрёдером

Прощальная фотография

Та самая первая полоса газеты «Московские новости», которую мне некоторые люди во власти не смогли простить

В гостях у вице-президента США Альберта Гора – у него только-только родился внук

Переговоры по Приднестровью в июле 99-го прошли очень успешно. Мы были близки к компромиссу. По правую руку от меня президент Украины Леонид Кучма и президент Молдовы Петр Лучинский, по левую руку – президент непризнанной Приднестровской республики Игорь Смирнов

Поездка в Татарстан за несколько дней до моей отставки. Рядом со мной – президент Татарстана Минтимер Шаймиев

С актером Михаилом Ульяновым в Пушкинских Горах

9 августа 1999 года. Я только что узнал от президента о своей отставке и приехал в Дом правительства, чтобы сообщить об этом коллегам по кабинету министров

Прилетаю в Сочи, захожу к Ельцину. В кабинете уже сидят Волошин и Аксёненко, который прилетел раньше меня. Красиво… Я сижу один, напротив – они трое. Ельцин смотрит на меня и говорит: «Ну вот, вы пока исполняйте обязанности…» Я его сразу перебиваю: «Борис Николаевич, извините ради бога, но я уже премьер-министр, за меня проголосовало конституционное большинство». Он недоуменно смотрит на Волошина, тот говорит: «Да, Борис Николаевич, вы же уже указ подписали, он премьер-министр». Пауза: «Ну, давайте по правительству». Начали обсуждать кандидатуры. Я предлагаю Жукова. Неожиданно Ельцин говорит: «Жуков – наш враг». Понимаю, что-то путает. Присматриваюсь и вижу, что Борис Николаевич явно плохо себя чувствует, ему трудно сосредоточиться. Быстро сориентировался и предлагаю: «Борис Николаевич, давайте вечерком обсудим. А я пока поговорю с Волошиным…»

Меня разместили в премьерском корпусе. Пришли Татьяна с Валентином, начали обсуждать состав кабинета. Я не удержался, сказал: «Вы что, охренели, что ли? Вы же видите, в каком состоянии Борис Николаевич? Дайте ему прийти в себя». Потом пошел на берег, вижу, Ельцин сидит в шезлонге один. Выглядит пободрее. Увидел меня, обрадовался. Сложилось впечатление, что он про нашу недавнюю встречу напрочь забыл. Вечером еще раз обсуждали правительство. По всем кандидатурам договорились. Кроме первого вице-премьера. Жуков так и не прошел, а других идей у меня в тот момент не было. Вернулся в Москву. И тут мне пришло в голову – «яблочник» Михаил Задорнов. Министр финансов в ранге первого вице-премьера! Решил сам переговорить с Ельциным. Поехал встречать его самолет из Сочи прямо с указом о назначении Задорнова в руках. Подыграл немного, взял грех на душу: «Борис Николаевич, по Жукову вы были правы, конечно, слаб… Вот есть другое предложение: Задорнов. Министр финансов и одновременно первый вице-премьер». Ельцину идея понравилась: «Сильное предложение». Не раздумывая, подписал указ.

На следующий день – финал Кубка России по футболу, «Динамо» с «Зенитом» играет. Я, как министр внутренних дел, возглавлял попечительский совет «Динамо», а «Зенит» – родной питерский… Приезжаю в «Лужники», полный стадион, объявляют мою фамилию – и те и другие болельщики аплодируют. Ну приятно же. Первый тайм – 1: 0. Вдруг звонок. Волошин. «Что случилось?» – «Срочно надо ехать к Борису Николаевичу в Барвиху». Выругался прямо в трубку: «Сволочи вы!» Но, куда деваться, поехал. Захожу к Ельцину, он – мне: «Сергей Вадимович, мы же договорились пока не публиковать указ о назначении Задорнова и прессе не сообщать. А ваш Задорнов уже интервью раздает». Я в недоумении: «Борис Николаевич, какие интервью Задорнов раздает? Где?» Он говорит: «Да вот по телевизору показывают». А я знаю, что уже полгода, как Татьяна убрала из гостиной телевизор, чтобы он не расстраивался. Спрашиваю: «По какому телевизору?» Он привычно махнул рукой в сторону, где стоял телевизор, а телевизора-то там нет. Разозлился. И порвал указ о назначении Задорнова. Стало ясно, что кто-то назначения Задорнова очень не хочет. С тем я и ушел.

Переварил все, посоветовался с Тамарой, думаю: надо подавать в отставку. Утром захожу к Волошину: «Что же ты делаешь? Не стыдно?» Молчит, слова сказать не может. Поговорил со Строевым.

Вечером пошел на прием в честь президента Кореи Ким Дэ Чжуна, которого я хорошо лично знал. Сидим за одним столом – я, Ельцин, супруга президента Наина Иосифовна, моя Тамара, Строев. Борис Николаевич куда-то отошел, а Наина Иосифовна мне говорит: «Сергей Вадимович, пожалуйста, не принимайте поспешных решений. Егор Семёнович сказал, что вы подаете в отставку. Не надо, прошу вас, все уладится». И Строев меня потом отозвал в сторонку: «Сергей, ты с ума сошел? Ты же понимаешь, что сейчас начнется». Вот так я и остался.

Состав правительства в результате меня вполне устроил. Даже «второго первого» заместителя в противовес Аксёненко я пробил. Им стал Виктор Христенко. Его я знал хорошо – спокойный, аккуратный, толковый. Очень радовался, что удалось вернуть на пост министра по делам национальностей Вячеслава Михайлова, он тогда ушел с должности заместителя секретаря Совбеза, хотя Путин его очень от этого шага отговаривал. Так и не простил потом: не взял в состав своего кабинета.

Не вышло с тремя позициями. Я предлагал на место министра внутренних дел либо Страшко, либо Васильева. Но после долгих дискуссий возникла кандидатура Рушайло, я не возражал, хотя на этом посту, по моему убеждению, лучше было бы иметь политическую фигуру.

Сложнее складывалось с министром финансов. После истории с Задорновым его кандидатура даже на пост министра не проходила. Всплыла фамилия Касьянова, который тогда занимался переговорами с МВФ. Звоню ему, чтобы объяснить, что у меня есть своя кандидатура. А он – мне: «Сергей Вадимович, извините, но это не ваше решение, это решение президента». Так у меня в правительстве появился министр финансов Михаил Касьянов. Зато через два дня я, не согласовывая с ним, своим решением назначил ему двух замов – Любовь Куделину и Татьяну Голикову. Касьянов ко мне прибежал, взлохмаченный, красный: «Сергей Вадимович, как так? Что это? Не согласовав со мной, мне замов назначаете?» Я говорю: «Миша, а как тебя назначили, забыл? Иди отсюда». А Задорнову мы придумали должность специального представителя правительства по связям с международными финансовыми организациями. Ну и третья не моя кандидатура – министр спорта – Борис Иванюженков. Я уговаривал нашего известного борца Александра Карелина. Он не согласился: «Еще поборюсь». Потом агитировал легендарного хоккейного вратаря Владислава Третьяка. Но у него был денежный контракт в Штатах.

Надо сказать, что Ельцин еще со времен Гайдара ценил самостоятельность кабинета министров. Я исходил из того, что так будет и со мной – совсем не случайно сказал об этом, выступая перед Думой. Для меня было очень важно, чтобы моих министров не считали марионетками, готовыми исполнять любое распоряжение, чтобы с их позицией считались. Так оно и было. Путин, когда стал премьером, практически не изменил состав кабинета. Сразу «интернировал» только двух людей – как я уже говорил, Вячеслава Михайлова и Павла Крашенинникова за то, что он отказался когда-то по распоряжению Ельцина запретить КПРФ.

Надо сказать, что со всеми министрами отношения у меня были ровными. Даже с теми, кого назначили через мою голову. С тем же Касьяновым. Помню, он, уже премьер-министр, приехал на мое пятидесятилетие, Тамару мою пригласил на танец и говорит: «Ну что, Сергей на меня обижается? Я же был ни при чем».

Только с одним человеком так и не сложилось – с Аксёненко. Он все время пытался вести свою игру. Без согласования со мной проводил совещания, вызывал министров… Но что самое неприятное – ездил по территориям в поисках союзников, раздавал деньги из своего фонда. Конфликтных ситуаций было много. Провожу, например, заседание президиума правительства, а его нет. Мне докладывают: уехал в Кремль, причем не к президенту. Приходит с опозданием. Я прерываю докладчика: «Николай Емельянович, где вы ходите? Почему опаздываете на заседание правительства?» Он так важно на меня смотрит: «Я был в Кремле». Я говорю: «Если вы в Кремле работаете, собирайте вещички и идите туда. Вы пока мой первый зам. Еще раз опоздаете, я вас не пущу». Он рот открыл, и все министры ошалели, – такого у нас никогда не было. Потом мне звонит Татьяна: «Зачем Аксёненко обидел? Он уже нажаловался». Я говорю: «Таня, давай так договоримся. Либо он мой первый зам, либо забирайте его к себе». А потом при случае и Борису Николаевичу сказал: «Борис Николаевич, все-таки я премьер-министр, и Аксёненко должен подчиняться мне». Ну и рассказал ему эту историю. Он засмеялся: «Правильно! Я бы тоже так поступил».

Но в определенном смысле от Аксёненко в правительстве была польза. Он был постоянный раздражитель, его все терпеть не могли и сплотились вокруг меня. Надо сказать, что, когда я уже был в отставке, он приехал ко мне извиниться: «Сергей, нас с тобой, конечно, развели, как пацанов, особенно меня. Ты уж меня извини, ради бога». Думаю, он всю эту историю с несостоявшимся президентством очень переживал. Может, поэтому и заболел белокровием, и умер рано.

Так получилось, что наши пути пересеклись еще раз. Я уже работал в Счетной палате, а Аксёненко – все еще министром путей сообщения. Тогда к нам поступили материалы, которые свидетельствовали: перекачка бюджетных денег в тот самый неконтролируемый фонд продолжается. Мы начали проверку. Обнаружили уход от налогов целого ряда компаний, связанных с РЖД. Мне тогда позвонил Путин: «Ты что, его догрызаешь?» Я говорю: «Да при чем здесь это? Я же его предупреждал, чтобы он с этой деятельностью завязывал, и даже вывел его тогда из-под удара. А тут выясняется, что схема по-прежнему работает». Материалы мы, как и положено, передали в прокуратуру. Там завели уголовное дело. Но до суда дело не дошло. Аксёненко заболел. Я узнал о болезни Николая Емельяновича от Чубайса. Он уговорил Путина отпустить Аксёненко на лечение за границу, хотя тот и был под следствием. Полгода лечился в Германии – не спасли. Уголовное дело, естественно, закрыли. Похоронили в Александро-Невской лавре, недалеко от Собчака.

* * *

Правительство заработало в полную силу очень быстро. За три месяца моего премьерства многое удалось сделать. Главное – мы не грохнули экономику, которая стала подниматься при Примакове. При мне хуже не стало, а этого тогда никто не ожидал. Мы решили проблему с МВФ о выдаче России кредита. Добились реструктуризации долга Парижскому и Лондонскому клубу кредиторов. Договорились с председателем Центробанка Геращенко и чуть-чуть включили печатный станок – сняли дикое напряжение с зарплатами. Была воссоздана военно-промышленная комиссия, начали восстанавливать оборонку.

У меня сложился очень сильный финансово-экономический блок. Но мне было важно ориентироваться в разных точках зрения. Поэтому каждую субботу я собирал неформальный клуб экспертов в области экономики, иногда приглашали и бизнесменов. Мне было не жаль посвящать этому выходные, честно говоря за те несколько месяцев, пока я оставался премьером, их у меня просто не было. Собирались безо всякого официоза, без галстуков, за чашкой чая. Формулировать повестку для таких заседаний мне помогал Александр Лившиц, спецпредставитель президента России в «Большой восьмерке» в ранге министра. Александр Яковлевич был высоким профессионалом и удивительно открытым и доброжелательным человеком. С потрясающим чувством юмора. Я абсолютно доверял его советам, понимая, что он всегда руководствуется интересами дела. Несмотря на то что у него самого были отчетливо либеральные взгляды на экономику, он посоветовал привлечь в наше экспертное сообщество людей с другой позицией – того же Андрея Клепача. Ну и, конечно, в этот «клуб» входили Егор Гайдар, Владимир Мау, Алексей Кудрин… Присутствие профессионалов с разными взглядами было очень полезно, давало мне возможность сопоставить аргументы и выработать взвешенную позицию. Часто на заседаниях клуба бывали и бизнесмены – Владимир Потанин, Андрей Костин, другие.

Экономика после дефолта все еще оставалась в тяжелом положении. Кризис особенно ударил по крупным предприятиям. Пришлось их буквально спасать. В числе таких был КамАЗ.

…Звонит как-то президент Татарстана Шаймиев, хочет срочно приехать. Время к полуночи, но я еще на работе, встретились. Просит вернуться к решению о банкротстве КамАЗа, который буквально парализован долгами. Шаймиев справедливо говорит – это же уничтожение предприятия, на нем тысячи людей работают… Все понимаю, но денег-то нет. Что делать? Принимаю решение под премьерские гарантии взять кредит у японцев. Вызываю министра экономики Андрея Шаповальянца, он хватается за голову: «Нужно столько согласований». Говорю: «К вечеру должно быть мое распоряжение и подготовлены все документы. Не сделаете вы, будут делать другие люди. Гуляйте». Все сделали, ни с кем не согласовывали, на президента ответственность не перекладывали. Сами справились. КамАЗ спасли.

Во внешней политике тоже все складывалось успешно. Я успел провести очень результативные переговоры с нашими западными партнерами. Худо-бедно мы с ними разрулили ситуацию по Югославии. Вплотную подошли к договоренностям по Ирану. Я прямо занимался этими вопросами, в том числе в рамках Совета безопасности России – в те годы это была очень важная структура в системе власти, с широкими полномочиями. Мне пришлось вести все заседания Совета безопасности вместо Ельцина – он мне делегировал это право. Прекрасные отношения установились со всеми постсоветскими странами, в том числе с Украиной, Грузией и Молдавией. Мы бы сняли проблему Приднестровья и проблему Абхазии, переговоры шли полным ходом – просто времени не хватило. С Александром Лукашенко мы выходили на единый банк и единую валюту. У меня со многими лидерами были по-настоящему доверительные отношения, это очень помогало.

Без неожиданностей, конечно, не обходилось. 12 июня в Кремле торжественный прием по случаю Дня России. Еще до начала приема в коридоре ко мне подходит министр иностранных дел Игорь Иванов: «Ты в курсе? Наши в Приштину заскочили». Отвечаю: «Мне никто не говорил». Подходит Сергеев, министр обороны: «Игорь Дмитриевич, ты знал?» Говорит: «Нет». Мы – к Ельцину. Борис Николаевич выходит нам навстречу довольный, улыбается: «Как мы им дали!» Мы с Сергеевым молчим, а Иванов прямо спрашивает: «Борис Николаевич, а что делать-то теперь будем?» – «Как что? Мы же вошли». И смотрит на меня. Я говорю: «Борис Николаевич, а куда вошли-то, вы знаете? Это же зона ответственности американцев и англичан. Войну с ними начнем?» Сергеев все молчит. Я говорю: «Игорь Дмитриевич, ты-то скажи. Что молчишь? Это же прямое соприкосновение между военными. Что будем делать? Как разводить?» Выяснилось, что решение принимал начальник Генерального штаба Анатолий Квашнин через голову своего министра, МИДа, премьер-министра. У них война была с Сергеевым. Квашнин его все время пытался подставить.

В общем, плохая была ситуация, хотя мне потом на переговорах «Большой восьмерки» она помогла. Это было примерно через неделю после марша на Приштину. Я должен был по поручению президента и вместо него провести большую часть переговоров в рамках саммита. Ельцин собирался прилететь только в заключительный день.

И вот еще до всех переговоров стоим мы с президентом США Клинтоном на службе в костеле. Переводчика нет. Приходится напрягаться, но, как всегда, в таких случаях английский как-то всплывает из памяти. А в это время министр обороны Сергеев как раз находится на переговорах в Хельсинки по Югославии. Клинтон спрашивает: «Как там в Хельсинки дела, не знаешь? Ну вы дали в Приштине, не ожидали от вас». В общем, как я понял, они там, на Западе, после Приштины решили, что мы совсем непредсказуемы и лучше с нами договариваться. Из-за этой авантюры мы получили на короткое время психологическое преимущество – как драчуны в дворовой драке.

* * *

Во время поездки на саммит в Кёльн стало ясно, что наши западные партнеры воспринимают меня как будущего президента России. Честно говоря, я не сам это заметил, а прочитал в комментариях СМИ. А они прямо писали: в Кёльне Степашина встретили как президента. А газета «Московские новости» вышла с фотографией, на которой мы с Тамарой крупным планом, и «шапка»: «В Кёльне состоялся дебют не только Сергея Степашина, но и мадам Степашиной – банкира, а в будущем, не исключено, первой леди России». Не могу сказать, что я радовался, ума хватало понимать, что это только осложнит мою жизнь и работу как председателя правительства, а в собственные президентские перспективы я по-прежнему не верил.

Я провел двусторонние встречи со всеми участниками саммита, результаты для нас были отличные. Мы подписали ряд важных соглашений, фактически договорились о списании нашего долга Германии – а это 32 миллиарда долларов. И самое главное: мировые лидеры признали Россию равным партнером и зафиксировали официально, что вместо формата G7+1 появился формат G8. В итоговом коммюнике было записано: «Мы – главы государств и правительств восьми самых великих демократий в мире…» Президент прилетел в последний день и мог убедиться во время встреч с партнерами, насколько успешной было наша работа. Но, как выяснилось, его это не очень обрадовало.

Шеф протокола Владимир Шевченко посоветовал мне встретить президента в аэропорту. Говорю: «Он меня не просил». Но Шевченко настаивал. Он хорошо знал политическую кухню, и его советами я никогда не пренебрегал. Поехали с Тамарой встречать. Бориса Николаевича окружили журналисты: «Вам понравилось, как провел «восьмерку» Степашин?». – «Мне понравилось наполовину». – «На какую половину?» На это Ельцин только махнул рукой и ничего не сказал. Потом повернулся ко мне: «Поехали на дачу». Я говорю: «У меня супруга здесь». Он к Тамаре всегда очень хорошо относился, предложил поехать всем вместе. Просидели на даче дотемна, немножко выпили. Вдруг Борис Николаевич говорит: «Как они вас хвалили, Сергей Вадимович. Особенно Клинтон». Ну все, думаю, Ельцин никогда мне не простит, что меня принимали как будущего президента.

То, что Борис Николаевич рассматривает меня как временного премьера, с каждым днем становилось очевиднее. Пресса буквально ловила каждое слово Ельцина, которое могло подтвердить эту версию, и бурно ее обсуждала. А президент, надо сказать, давал все новые поводы для этого. В начале июля он собрал человек двадцать губернаторов из числа политических тяжеловесов, в том числе Шаймиева, чтобы обсудить, какие блоки пойдут на парламентские выборы. Мы с Волошиным присутствовали на встрече. Минтимер Шарипович, который должен был возглавить кремлевский блок, говорит: «Борис Николаевич, вы решили по Сергею Вадимовичу, он будет дальше работать? Если так, мы готовы встраиваться в блок со Степашиным». И в глаза ему смотрит. Ельцин ничего не ответил. Потом, сообщая о своем отпуске, кивнув на меня, сказал: «Сергей Вадимович потом отдохнет – время определим». Ну, что, я дурак, что ли? Все понятно. Потом меня упрекали: ты, мол, по своей интеллигентности не смог надавить на губернаторов и сформировать блок… Ну да, это я оказался слишком мягким, а не президент прямо дал понять губернаторам, что я на грани отставки.

В общем, перед поездкой в Штаты в конце июля у меня были основания пошутить по поводу названия российско-американской комиссии по энергетическому и технологическому сотрудничеству, раньше она называлась «комиссия Гора – Черномырдина». Давая интервью перед отлетом, сказал: «Я доложил президенту о подготовке комиссии «Гор – председатель правительства России». Я не говорю «Гор – Степашин» – так как меняется все очень быстро».

Для меня эта была очень сложная и ответственная поездка. Я выстроил ее так, что по дороге в Штаты проехал через всю страну – получилось почти кругосветное путешествие. Сделал остановки в Екатеринбурге, Барнауле, Владивостоке. И только потом полетел в Сиэтл, а оттуда в Вашингтон. 27 июля были запланированы встречи с президентом Клинтоном и вице-президентом Гором.

Одной из самых серьезных целей моей поездки был поиск инвестиций. Вокруг этого строилась вся программа. Года не прошло после дефолта, и экономическая ситуация в стране оставалась напряженной. В соседнем с Сиэтлом городе Эверетте я выступил на заводе корпорации «Боинг». Поставил вопрос о размораживании кредитной линии в 1 миллиард долларов, предназначенной для российских авиастроителей. Ну и договорился о покупке четырех «Боингов-767». Во время поездки я побывал не только на «Боинге», но и в корпорации «Майкрософт», и в штаб-квартирах крупнейших производителей сельхозтехники – «Джон Дир» и «Кейз».

В Сиэтле встречался с представителями местной управленческой и предпринимательской элиты. Объяснил им, что мы успешно преодолеваем последствия дефолта, выходим из кризиса гораздо быстрее, чем можно было ожидать, и несколько раз подчеркнул, что иностранных инвесторов ожидают хорошие перспективы.

Но главной точкой моей программы был, конечно, Вашингтон. Для начала я встретился в российском посольстве с группой представителей эмиграции. На встречу приехали наши замечательные соотечественники. Среди них – актриса Наталья Андрейченко, художник Михаил Шемякин, скульптор Эрнст Неизвестный, издатель газеты «Новое русское слово» Валерий Вайнберг, президент Американо-Российской торговой палаты в Чикаго Елена Теплицкая, профессор Мэрилендского университета Роальд Сагдеев, глава нью-йоркского дворянского собрания князь Владимир Голицын, епископ Вашингтона, Нью-Йорка и штатов Западного побережья США Василий Родзянко и другие.

На следующий день мы завтракали с Альбертом Гором. Происходило это в Военно-морской обсерватории США, где находится официальная резиденция вице-президента. После обеда встреча возобновилась в рамках межправительственной комиссии и уже на российской территории – в «Блэр-хаусе», резиденции для почетных гостей, где я остановился. Ну а потом отправился в Белый дом, там мы встречались с Биллом Клинтоном. Переговоры были на удивление успешными. Удалось договориться обо всем из того, что планировалось. Мы получили кредиты Эксимбанка США для российской авиапромышленности, обещание снять ряд пошлин на наши товары, и, наконец, нам гарантировали кредиты МВФ на сумму 4,5 миллиарда долларов и кредиты Международного банка реконструкции и развития (МБРР) – около 1 миллиарда долларов до конца года. Плюс серьезно обсудили такую острую проблему, как международное сотрудничество с Ираном и Югославией. Все прошло настолько хорошо, что даже язвительная американская пресса была предельно доброжелательной, хотя я, наверное, допускал какие-то промахи с точки зрения дипломатического протокола. В этом смысле особого опыта у меня не было. Несмотря на это, в Америке я писал себе тезисы сам. То, что мне готовили спичрайтеры, мне совершенно не нравилось – какая-то унылая казенщина. Фактуру мне, конечно, подбрасывали специалисты. По финансам, к примеру, Лившиц. Но это был не собственно текст, а факты и цифры. Много позже я прочитал в воспоминаниях госсекретаря США Строуба Тэлботта, что Клинтон в кулуарах сказал: «Я очень надеюсь, что Ельцин этого парня оставит. Он хорош… Ну и не может же старина Борис менять правительство каждые 20 минут».

В Москву я возвращался в прекрасном, приподнятом настроении, несмотря на один неприятный разговор с Тэлботтом. Он встречал меня у трапа. По дороге из аэропорта я сел не в посольскую, а в его машину, Тэлботт – рядом со мной: «Мы знаем, что вам готовят замену. Может, нужна какая-то поддержка?» Я говорю: «Да какие проблемы? Это наши внутренние дела». Конечно, это было малоприятно, но размышлять тогда об этом было некогда, голова была занята переговорами.

Вернулся в Москву и через несколько дней по иранским делам встречался с премьер-министром Израиля Эхудом Бараком. Мы весь день вели переговоры, а потом он говорит: «Может, пойдем прогуляемся?» Я его сразу понял: у него есть какая-то инсайдерская информация. Вышли в коридорчик, и он мне сказал: «По нашей информации, вас скоро заменят Путиным». Говорю: «Я тоже слышал. Спасибо!»

* * *

Отставка для меня не была неожиданностью. Но должен сказать, что, несмотря на бесконечные слухи о моем шатком положении, я работал так, как считал нужным, не бил себя по рукам, чтобы кому-то понравиться. Я же не мальчик, понимал, что многие мои шаги вызовут раздражение в окружении президента. Понимал и то, что любая информация может быть при желании преподнесена ему так, чтобы подставить меня. Если бы я во все это вникал, то не работал бы, а интриговал. Но это не мое. Не люблю, да и не умею. Знаю, что было несколько историй, которые отразились на отношении ко мне президента.

В то время Волошин продвигал идею акционирования «Газпрома», мотивируя это тем, что структура собственности в компании – устаревшая. Для того чтобы реализовать этот план, ему надо было попасть в совет директоров, а я его не пропустил. Не из-за личных отношений, а потому, что был категорически против приватизации госпакета «Газпрома».

Еще один сюжет, который против меня использовали, – мои отношения с Юрием Лужковым. Его Ельцин на дух не переносил. А у меня была с ним такая история. Позвонил мне как-то Лужков и попросил срочно встретиться. Приехали вместе со своим заместителем Владимиром Ресиным поздно вечером. Разговаривали в моем рабочем кабинете, который, конечно, прослушивался. Я в этом не сомневался, хотя для приличия попросил установить какую-нибудь специальную аппаратуру, блокирующую прослушку. Принесли чемоданчик, поставили под столом. Потом я выяснил, что этот чемоданчик только улучшил качество записи.

Не знаю, в какой момент, но знаю, что стараниями Коржакова прослушка служебных кабинетов и телефонов стала обычным делом, как во времена КГБ. В те годы, когда я возглавлял ФСБ, такого близко не было. Любая прослушка – только по решению суда. А когда я работал начальником департамента в правительстве, уже существовал специальный отдел в структуре Федеральной службы охраны, руководил им человек Коржакова. Уже на службе в МВД я как-то запросил распечатку переговоров чеченских лидеров. Нет вопросов – принесли. Читаю. Стенограмма телефонных переговоров Степашина и Масхадова, Степашина и Завгаева, Степашина и Удугова…

То есть я понимаю, что с Лужковым и Ресиным мы говорим под запись, и на это плюю. Лужков со слезами на глазах рассказывает, что ФСБ собирается арестовать его жену Елену Батурину. Просит помочь. Я звоню Путину: «Володя, тут такая история. Я понимаю, кто такая Лена, какие за ней дела, но давай не станем грех на душу брать. Неужели баб будем по тюрьмам таскать?» Он со мной полностью согласился: «Даже не обсуждается. О чем ты говоришь, мне таких команд напрямую никто не давал». Я успокоил Лужкова, и они с Ресиным уехали. Думаю, это был мой второй прокол, если оценивать поступки с точки зрения президентских перспектив.

А третий прокол – это НТВ. Приезжает ко мне владелец компании Владимир Гусинский с Олегом Добродеевым, тогда еще генеральным директором НТВ. Ельцин подписал распоряжение выделить им 300 миллионов долларов через ВЭБ. А руководитель банка Андрей Костин денег не дает. Я позвонил Костину и говорю: «Есть решение президента, надо его выполнять». Правда, при этом сказал Гусинскому: «Ты видишь, я готов за вас повоевать, но что же вы, сволочи, делаете? Сам просишь деньги у Ельцина, и тут же его поливаешь… То он якобы пьяный, то ничего не соображает… Совесть есть?» Мое вмешательство, надо сказать, не помогло, Костин денег не дал. Но слух о том, что Степашин готовит себе НТВ в качестве информационного ресурса, пошел.

Ну вот все это копилось, а параллельно готовили общественное мнение, в СМИ запустили идею, что Степашин слишком мягкий, что им можно управлять, что в нем нет стержня.

Как развивались события дальше, я уже писал. За пять дней – две попытки отправить меня в отставку. Одна – успешная. 9 августа 1999 года я перестал работать председателем правительства Российской Федерации.

В тот день я вышел от Ельцина и сразу поехал в Белый дом прощаться с правительством. Ни с кем, естественно, это не согласовывал. Собрал людей, поблагодарил их, сказал, что поддерживаю назначение Путина, давно его знаю и уверен в нем. А потом устроил небольшой фуршет для узкого круга – людей, с которыми я особо тесно работал. Позвал и Путина. Никаких обид на него у меня не было. Хотя при первой попытке отправить меня в отставку он присутствовал – не в кабинете президента, в приемной, и меня это покоробило. Я тогда, помню, Чубайсу сказал: «Поговори при случае с Володей…» Чубайс передал мне потом слова Путина: «Сергей должен понимать – это не мое решение». Конечно, я это понимал. И тогда, и потом.

В день отставки мне позвонили два президента – Украины и Белоруссии. Леонид Кучма просто по-человечески поддержал, а Александр Лукашенко спросил, что за человек Путин. Сказал ему – нормальный, не переживай.

С журналистами решил не встречаться. Но один из них, Александр Гамов из «Комсомольской правды», каким-то хитрым образом до меня дозвонился. Помню, что пока разговаривал с ним, хлопнул пару рюмок водки. Ну и не стал себя особенно сдерживать. Получилось эмоционально. Сказал: «Я не стал обслуживать интересы группы, которая посчитала, что в этой ситуации я ненадежен». А в заголовок Гамов вынес цитату: «Меня убрали, потому что я не продаюсь».

Чубайс потом рассказывал, что накануне моей отставки ночью собрались главы президентской администрации разных лет, кроме него, Волошин с Юмашевым. Чубайс был за меня. Волошин настаивал на Путине. Сказал, что, если решение будет принято в пользу Степашина, уйдет в отставку, уступив место главы администрации Чубайсу. Это был реальный вариант, который Чубайса устраивал. На том и разошлись. Но потом ситуация почему-то изменилась. При этом никаких претензий у самого Ельцина ни ко мне, ни к правительству не было. Выступая по телевидению, он так и сказал: «Правительство Степашина работало хорошо. Спасибо! Я его отправляю в отставку».

Думаю, что главной причиной отставки стала моя позиция по отношению к Примакову и Лужкову. Тогда их объявили едва ли не врагами народа. Все страшно боялись, что Примаков выдвинется в президенты и победит на выборах. А такие планы у него действительно были. Березовский пустил в ход все свои возможности, чтобы его скомпрометировать. Стыдно вспоминать, как Сергей Доренко в программе «Время» на Первом канале демонстрировал рентгеновские снимки тазобедренного сустава Примакова. Я в кампании против Примакова и Лужкова не участвовал. Более того, не скрывал своих дружеских отношений с Евгением Максимовичем. А сейчас, спустя двадцать с лишним лет, могу сказать, что, если бы Ельцин мне сказал, что рассматривает меня на пост президента, я бы обошелся без всяких информационных войн и закулисных многоходовок. Мои отношения и с тем и другим позволяли действовать открыто, а договариваться я умел.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ?

Я пробыл на посту премьер-министра 82 дня. И с самого начала видел, что мое назначение на этот пост связано с какими-то сложными закулисными маневрами. До конца их смысла я не понимал, и из-за этого чувствовал себя на новом месте не очень комфортно. Было ясно, что моя позиция как премьера – слабая. Конечно, я мог бы попробовать переиграть своих оппонентов в аппаратных интригах. Но решил плюнуть на них и заняться делом – ситуация в стране была такая, что выяснять, кто какую игру затеял и выстраивать встречные интриги, было бы просто бессовестно.

Не буду врать, после отставки я много раз возвращался к этой ситуации. Правильно ли я поступил? Сначала казалось, что да, правильно. Все-таки многое удалось сделать. Сегодня я думаю иначе. Еще в тот момент, когда началась возня вокруг состава правительства, надо было уходить. Тем более надо было уходить, когда президент недвусмысленно намекнул, что мой статус временный. Я не сделал этого шага – что было ошибкой. Ушел бы сам – не пришлось бы потом выслушивать, что якобы не оправдал чьих-то надежд, не держал удар, показал себя недостаточно твердым. Все эти разговоры, конечно, были просто пиаровской завесой. По сути, меня использовали, чтобы потянуть время и в нужный момент представить стране реального преемника – Владимира Путина. Рассматривал ли я себя в качестве президента? Сначала – нет. Но после первых двух месяцев работы, после успешной поездки на «восьмерку», понял, что это возможно. Команда у меня была. Опыт работы тоже. И амбиций хватало. Я действительно считал, что Россия должна и может быть полноправным членом G8, развиваться как современная европейская страна, где рыночная экономика сочетается с демократией. Как бы пафосно это ни звучало, но это именно тот путь, ради которого мы начинали борьбу за новую Россию в 1990 году. Так или иначе – я постарался бы честно пройти свою часть этого пути.

Не скажу, что уход в отставку дался мне легко. Конечно нет. Крест на себе в 47 лет я ставить не собирался. Но я надеялся после отставки хотя бы немного отдохнуть, два года до этого без отпусков. У меня не получилось.

Начали поступать разные предложения. Буквально сразу после отставки Ельцин, напомню, заговорил о должности секретаря Совета безопасности. Тогда я не раздумывая отказался, но президент это предложение не снял, можно было еще к нему вернуться.

Приехал мой давний товарищ Николай Фёдоров, бывший министр юстиции, тогда президент Чувашии. Борща поели, погуляли, он говорит: «Меня к тебе Волошин послал». – «Чего хочет?» – «Генеральным прокурором тебя». Это было для меня неожиданное предложение. Оказался не готов и отказался. Никаких серьезных причин не было – скорее настроение сыграло свою роль.

Заявился Борис Березовский, хотя и знал мое к нему отношение. Приехал одним из первых после отставки и говорит: «Надо создавать предвыборный блок, идти вперед, губернаторов подтягивать». Вылупил бутылку самого лучшего коньяка. И уехал. У меня есть две версии, объясняющие его суетливость. Первая – он прощупывал ситуацию, вдруг у меня есть интересные планы и можно будет пристроиться. Прискакал на всякий случай. Всегда старался не упускать шанс. Он же одним из первых полетел во Францию к будущему президенту, когда услышал про Путина, а потом всем рассказывал, что Путин – его проект. Другая версия: хотел раскрутить меня на откровенность и потом стукануть – оказать услугу. Но я, конечно, ничем с ним не делился и никаких оценок не раздавал.

С кем я только в этот период не встречался. Но для себя решил, что в чиновники не пойду. Мое дело – политика. Возраст еще позволял. В процессе разговоров с разными людьми возникла, как мне казалось, перспективная идея – объединить в один предвыборный блок Сергея Кириенко и Бориса Немцова от Союза правых сил, Владимира Рыжкова от движения «Наш дом – Россия» и меня. Получился бы такой «Правый центр». Ну сильный же ход! Мы две недели это выстраивали, допили все резервы, которые у меня были. Потом обсудил это с Путиным. Он говорит: «Давай, делайте блок и на выборы. И может быть, если согласишься, станешь спикером Госдумы». Я говорю: «Почему бы и нет…» В тот период мы с Путиным встречались – в том числе у меня на даче. Помню, что еще до взрывов в Москве он пригласил трех бывших премьеров (Примакова, Кириенко и меня), чтобы обсудить ситуацию в Чечне. Говорил, правда, в основном я – все-таки у меня был самый большой опыт.

То, что Путин идею нового блока поддержал, для меня было важно. Я, собственно, другого и не предполагал: мы, по замыслу, могли стать реальным противовесом союзу Примакова – Лужкова. Но Черномырдин, как лидер партии стоявший за Рыжковым, уперся: с Немцовым и Кириенко не пойдем. Я пытался его уговорить – ни в какую. Он их на дух не выносил, особенно Бориса. В общем, ничего не получилось.

Дочь Ельцина Татьяна очень переживала, что я переметнусь к Лужкову. Приезжала специально к нам. Но разговор получился не очень. Тамара моя говорит, что думает – никакой дипломатии. Чубайс мне сразу позвонил: «Таня от вас приехала чуть ли не в слезах. Что вы там наговорили?» Я говорю: «Я ничего, а вот Тамара, да, может рубануть с плеча».

Потом Георгий Боос закинул удочку – ну как бы не очень всерьез. Предложил войти в блок Примакова – Лужкова шестым номером. Был послан: «Шестеркой никогда не был. Бегайте со своим блоком, все равно сожрут вас». И сожрали.

Дважды ко мне приезжал Григорий Явлинский. Мы с ним были знакомы с 1990-го, часто встречались, разговаривали, относились друг к другу с симпатией. Он предложил идти на выборы с ним. В первый раз сказал ему, что подумаю. Посоветовался с теми, кому доверял. Все сошлись в одном: если соглашаться, то идти первым номером. Тогда схема такая – Степашин плюс «Яблоко». А не Степашин вошел в список «Яблока». Ну собственно, моя позиция изначально такой и была. Идея – создать интеллектуальную социал-демократическую партию, я под это даже Вячеслава Михайлова, бывшего заведующего отделом ЦК КПСС, подписал, и он согласился войти в список. Ему тоже идея понравилась, хотя товарищи-коммунисты его отговаривали. Когда Явлинский приехал во второй раз, сказал ему об этом варианте. Он его не принял. Ну нет, так нет, решил я. Честно сказать, в какой-то момент мне все это надоело, и я решил: пойду по одномандатному округу.

Но тут по поручению Явлинского приехал мой друг Евгений Савостьянов и стал уговаривать все-таки пойти по «яблочному» списку. Поехали с ним в Питер, решения у меня все еще не было, заехал к родителям, ничего им не сказал. И вдруг звонит Путин: «Как дела? Как родители? Знаю, что ты в Питере…». Ничего конкретного не сказал, но я понял, что про мои переговоры с «Яблоком» он знает. В общем, еще раз все взвесил и сказал Грише «да». Договорились, что он идет первым номером, я вторым, но позиционируем наш союз как Степашин плюс «Яблоко». Вскоре после этого позвонил Черномырдин: «Ты что с этими…». Чубайс тоже меня не одобрил: «Ты совершаешь большую политическую ошибку».

Когда я решил идти с «Яблоком», мне позвонил начальник ФСО Крапивин: «Ельцин хочет поговорить». В коридоре столкнулись с Волошиным, не поздоровались. Сейчас я с Волошиным, конечно, здороваюсь, все нормально, не он же решение принимал.

Зашел в кабинет Ельцина, он был один, меня посадил в уголок, сказал: «Здесь я только с самыми близкими людьми разговариваю». Поговорили о жизни, я ему сказал, что не получилось с «Правым центром», наверное, пойду с «Яблоком». Он отреагировал очень спокойно: «С Явлинским можно. Он толковый». Потом он еще раз вернулся к старой теме: «Может быть, пойдете на Совет безопасности?». И тут я аргумент нашел, говорю: «Борис Николаевич, ну, вот представьте себе, вы бы на моем месте пошли бы на Совбез после отставки с поста премьера?» Он говорит: «Да, правильно, не надо вам туда. Все будет нормально и так». Потом встречались на разных днях рождения, на концертах, но с глазу на глаз нет. Конечно, он чувствовал себя неловко из-за того, что случилось. Даже в мемуарах об этом писал. Но я на него зла не держал. И ни разу слова плохого в его адрес не сказал и не скажу.

Формально я шел вторым, но мы с Явлинским договорились, что строим кампанию так, чтобы все понимали: у блока два равноправных лидера Явлинский и Степашин – с единой программой, едиными подходами, единой риторикой. Но Гриша быстро об этом забыл и стал действовать самостоятельно. В какой-то момент в Питере даже предвыборные плакаты поменяли. Вместо тех, где мы с Явлинским вместе, исключительно его личный портрет. Потом, когда бои в Дагестане вылились во вторую чеченскую войну, Григорий без консультаций со мной резко выступил против. А я был уверен, что другого выхода нет. В любом случае он обязан был поставить меня в известность о своих заявлениях. Был тяжелый разговор, настолько тяжелый, что я почти решил выйти из блока. Но тогда бы «Яблоко» вообще пролетело мимо Думы. Я так поступить не мог, это было бы непорядочно, и я на это не пошел. Единственное, что сказал Явлинскому: на президентских выборах буду поддерживать не тебя, а Путина. Предупредил по-честному.

Кампания была трудной. В моем, Выборгском, округе избирался председатель Государственной думы Геннадий Селезнёв. Он был сильным соперником. А я, честно говоря, отвык от публичной политической борьбы и поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Но у меня были такие доверенные лица, что я не мог их подвести. Среди них – бесконечно уважаемый мной Даниил Александрович Гранин. Согласился и Дмитрий Сергеевич Лихачёв, а 30 сентября 1999 года его не стало… Но то, что два таких человека поддержали меня, накладывало особую ответственность. Я это ощущал. Позже Селезнёв свою кандидатуру снял. А жаль, честный был человек. Да и мне бы лучше было бы баллотироваться по своему родному Красносельскому округу…

У меня была отличная команда. И снова мой предвыборный штаб возглавил старый товарищ по училищу МВД Александр Волох. Тогда он занимал пост начальника УФСИН по Москве, но на время кампании взял, как и положено, отпуск. Удивительно, но его не уволили. Спасибо тогдашнему начальнику ФСИН Юрию Калинину. Разговор на встречах с избирателями был жесткий. Припоминали все – и Чечню, и работу в ФСБ. Спрашивали и о том, почему Ельцин отправил меня в отставку. Обычно отделывался шуткой: «Борис Николаевич сам же объяснял: за то, что правительство работало хорошо». Про нового премьера, как это ни странно, не спрашивали. Возможно, потому, что тогда он еще не воспринимался как будущий президент. Я острых тем никогда не боялся, правду говорить легко, а врать я не люблю и не очень умею. Если о чем-то сказать не могу – лучше промолчу. Скованность первых дней довольно быстро прошла, и я даже стал получать удовольствие от этой новой возможности постоянно общаться с людьми напрямую. Однажды, помню, задержали вылет рейса. И я не смог приехать на встречу. Волох видит, что люди недовольны. Что делать? Тогда мы только-только осваивали сотовые телефоны. Он связался со мной и буквально из аэропорта вывел на громкую связь. Целый час отвечал на вопросы через мобильник Волоха. Сейчас это никого бы не удивило, а тогда казалось чем-то из ряда вон.

Были и провокации. Пару раз на мои встречи являлись братки, состоящие в каких-то националистических группировках. Но я же оставался охраняемой персоной, да и питерская милиция меня считала своим – прессанули их, больше не появлялись. Вообще-то милицию мне пришлось сдерживать – они меня окружали таким почетом, что было неудобно. Встречают, провожают, гаишные машины с мигалками… Говорят: «Вы наш министр». В общем, пришлось попросить их все это прекратить.

СМИ продолжали мочить блок Примакова – Лужкова, а нас скорее не замечали. Хотя питерские журналисты по старой памяти даже помогали, особенно Бэлла Куркова.

В итоге мы победили с отличным результатом. Кажется, я набрал голосов больше, чем кто-либо из питерских одномандатников. Ну и уверен, что принес голоса «Яблоку» – я же еще поездил по стране. В моем округе «Яблоко» набрало 18 процентов – больше, чем где бы то ни было. Но «спасибо» мне никто не сказал. Не умеют.

В Думе я формально работал в партийной фракции, при этом в партию не вступал. Голосовал, как хотел, никакой партийной дисциплины не соблюдал. Но быстро понял, что депутатская деятельность на этом этапе – уже не мое. Мы как-то, прямо в Думе, выпивали втроем с Черномырдиным и Примаковым, и Виктор Степанович говорит: «Как мы во все это вляпались?!» И еще несколько слов добавил – как только он умел. В общем, я очень быстро стал думать о смене работы.

В мае 2000 года предстояли выборы губернатора Санкт-Петербурга. В феврале умер Анатолий Собчак, главный соперник Владимира Яковлева на предыдущих выборах. Началось обсуждение возможных кандидатов на этот пост. Я взвесил свои шансы. Это мой родной город, я только что удачно баллотировался здесь в Думу – почему бы и нет?

У меня почти не было сомнений, что действующего губернатора Владимира Яковлева я сумею победить. Меня город знал, поддерживал, я здесь был свой. И с Яковлевым можно было расстаться безо всяких конфликтов – дать орден какой-нибудь и отправить полпредом. Как, собственно, на следующих выборах и было сделано – именно так расчистили путь Валентине Матвиенко. Словом, я был готов.

…Летим на похороны Собчака в самолете РАО ЕЭС – Чубайс, Немцов, Хакамада и я. Вместе сидим за столиком, Ирина, она же боец, говорит мне: «А почему бы тебе не пойти на питерские выборы?» Толя ее поддержал, Борис тоже. И я вспомнил, как буквально за три дня до смерти Анатолия Александровича мы и с ним разговаривали о том же. Он мне сказал тогда: «Иди на Питер, я тебя поддержу, поговорю об этом с Путиным». Не успел. У гроба Собчака я сказал: «Пора нашим ленинградцам, которые уехали в Москву, отдать долг любимому городу, и я к этому готов». Все СМИ тут же подхватили: Степашин собирается на Питер. В Кремле – молчание. Я поехал к Игорю Сечину, он заведовал секретариатом у Путина и тут же от руки написал президенту письмо о том, что готов побороться за губернаторский пост в Петербурге. Сечин письмо передал, Путин через какое-то время звонит: «Приезжай». Он собрал у себя целый курултай – Матвиенко, Чубайс, Сечин, все наши ленинградцы, не было почему-то только Патрушева. И Путин говорит: «Сергей собрался в Питер. Я, в принципе, не возражаю, но давайте и вы выскажитесь». Валя Матвиенко сразу сказала: «Сергей, конечно, замечательный, но выборы не выиграет». Странно, думаю, сама мне неделю назад говорила: «Только ты можешь выиграть в Питере». Ну, бог с ней, может, настроение поменялось, бывает… Но вдруг Толя Чубайс вслед за ней: «Согласен, Сергей не выиграет». Меня это просто убило. Я потом, не выбирая выражений, сказал ему все, что думаю. Он в ответ только покраснел. Единственный, кто меня поддержал был Игорь Сечин. Вот такой расклад. Путин развел руками: «Ну значит, Валентина Ивановна пойдет». И ко мне: «Сергей, ты как?» Я говорю: «Ну, если это коллективное решение, возражать не буду». Второго марта, в день своего рождения, поехал в Питер и заявил: Валентина Ивановна приняла решение баллотироваться, готов ее поддержать. Все, конечно, ошалели. Тем более питерские журналисты, с которыми у меня были по-прежнему товарищеские отношения. Кто-то из них прямо сказал: «Вы трус?» Не трус, но точно знал, что, пойди я против воли Кремля, работать бы мне не дали – перекрыли бы городу кислород, держали бы на сухом пайке. Я бы Питеру только навредил. А этого я ни при каких обстоятельствах не хотел.

А чем я не устроил Кремль – могу только догадываться. У меня есть две версии. Первая – та, которую мне изложил Путин. Ему было бы тяжело, если бы такой «близкий» человек, как я, проиграл бы. Вторая версия – не нужно возвращать Степашина в большую политику. Вон Михаил Сергеевич Горбачёв не отправил в свое время Бориса Николаевича Ельцина послом в «банановую республику», и чем дело кончилось? Какая из этих двух версий более точная – не знаю.

А потом приехала Валентина Матвиенко со своим штабом, вступила в кампанию и через две недели… снялась. И Яковлев выиграл выборы по сути без соперников.

Вскоре после этих событий ко мне в Думе подошли Задорнов с Жуковым и говорят: «А не пойти ли тебе на Счетную палату? Ты же в правительстве все ступени прошел, лучше тебя кандидата не найти».

Подумал и понял, что это работа как раз для меня. Поговорил со спикером Геннадием Селезнёвым, тот в восторг не пришел, но особо и не противился. Позвонил Путину, тогда это было просто, подъехал к нему на дачу, в Барвиху-3, чая попили. Я говорю: «Есть такой вариант». Спрашивает: «Тебе самому-то интересно?» Сказал, что готов. «Ну давай». Так я стал председателем Счетной палаты.

Если говорить откровенно, я даже не думал о Счетной палате как о своем месте работы. Но когда подумал, решил: почему бы и нет. Возможности у Счетной палаты колоссальные и при этом совершенно не реализованные. Особенно очевидно это стало, когда я разобрался, как работают подобные институты в других странах. Примерно так же я когда-то начинал работу в Министерстве юстиции, которое при мне превратилось из малозначительного бюрократического ведомства в полноценную структуру с очень весомыми полномочиями. В общем, решил повторить свой собственный опыт.

Накануне моего избрания один яркий телеведущий тех лет в программе «Время» заявил, что моя жена «приватизировала принадлежавший ФСБ Дом культуры». И надо разобраться, кого собираются назначить председателем Счетной палаты. Утром прихожу в Думу – чувствую, в зале все какие-то очень возбужденные. Выхожу на трибуну, выступаю. А потом берет слово представитель фракции КПРФ: «Как можно назначать Степашина, когда про его жену по телевизору такое говорят? Вот вчера была передача на ОРТ». Отвечаю: «Давайте сейчас сходим в Дом культуры имени Дзержинского и посмотрим, имеет к нему отношение моя жена или нет». А потом прямо обратился к Зюганову: «Геннадий Андреевич, вы же знаете, кому принадлежит ОРТ? Березовскому! Вы, коммунисты, кого слушаете?» А в это время Березовскому, который был тогда депутатом, позвонил кто-то по мобильному, и он быстро засеменил к выходу. А все подумали – из-за того, что я назвал его фамилию. Гогот был сумасшедший. Спасибо Борису Абрамовичу, за меня проголосовали почти 90 процентов депутатов. Так я стал председателем Счетной палаты в первый раз. Потом меня избирали еще дважды – и оба раза единогласно.

А Тамара, конечно, никакого отношения к Дому культуры ФСБ не имела. Она, занимая высокую должность в Промстройбанке, в 90-е выкупила полуразрушенное строение, когда-то принадлежавшее КГБ. С обязательством провести его реставрацию, которая оказалась настолько сложной и дорогой, что растянулась на многие годы. А заказ телеведущему, я потом выяснил, подбросил, конечно, Березовский. Не очень мы с ним друг друга любили.

Мне было 48 лет, когда я занялся новой для себя работой. И занялся в полную силу: уж точно не относился к этому месту, как к почетной пенсии. Мне казалось, что потенциал Счетной палаты далеко не раскрыт, а накопленный опыт и политический капитал позволял надеяться, что я сумею превратить этот орган в серьезный институт, с которым будут считаться на всех уровнях власти.

Работа Счетной палаты устроена довольно сложно, но абсолютно прозрачно, за исключением тех случаев, когда речь идет о государственной тайне. Здесь все строго регламентировано, и поэтому использовать ее как инструмент в политической борьбе, тем более для сведения личных счетов, практически невозможно. Конечно, я понимал, что все это не исключает попыток давления на аудиторов и даже их коррумпирования. Но за 13 лет моей работы таких случаев были считаные единицы.

Главная задача Палаты – контролировать, как расходуются бюджетные средства. Работа идет по плану. Все крупные компании и организации, которые живут на деньги бюджета, должны регулярно проходить через проверки Счетной палаты. Если в ходе проверок обнаруживаются злоупотребления, Палата имеет право передавать материалы в Генеральную прокуратуру и Следственный комитет. В этом случае могут возбуждаться уголовные дела. Масштабы работы колоссальные. При этом штат довольно скромный – около тысячи человек.

На первых порах пришлось внимательно присмотреться к тем людям, которые работали в Счетной палате. Тут все было довольно непросто. Аудиторы тогда назначались от каждой фракции, которая заседала в Думе, плюс от Совета Федерации (потом мы этот порядок изменили). В этом смысле меня ставили перед фактом. Никаких рычагов воздействия на выбор аудиторов у меня не было. Среди них, конечно, встречались высококвалифицированные люди, но попадались и другие – малокомпетентные или просто отрабатывающие «партийное поручение». А вот аппарат мне достался действительно качественный. Я его почти не тронул. В основном трудяги, многие с опытом работы в Министерстве финансов, в налоговой службе. Собственно, на них и ложилась основная тяжесть проверок. Аудиторы подключались на финишной прямой. Получалась такая плановая многоступенчатая работа. Принципиально важно, что Счетная палата не работала неожиданными набегами, стараясь застать кого-то врасплох. Тут все было предсказуемо. О будущей проверке сообщалось за год – готовьтесь, пожалуйста, решайте заранее свои проблемы и ликвидируйте недостатки. Сначала работал ревизор. Итоги его работы направлялись в ту организацию, которую мы проверяли. У нее было право согласиться с нашими выводами или нет, разумеется, аргументировав свое несогласие документами. Затем материалы поступали к аудитору. Он их анализировал и выносил вопрос на коллегию. Здесь тоже были представлены обе стороны – и Счетная палата, и проверяемая организация. И только после коллегии аудитор ставил подпись и с этого момента нес всю полноту юридической ответственности за материалы проверки.

Свои планы по проверкам мы составляли самостоятельно, никаких разнарядок сверху я не получал. Могу вспомнить лишь два-три случая, когда президент попросил меня обратить внимание на какую-то определенную организацию. И несколько раз – председатель Госдумы Геннадий Селезнёв.

Путин в текущую в работу Палаты не вмешивался. Тем более не было случая, чтобы он попытался вывести кого-то из-под удара. Иногда, правда, просил быть поаккуратнее с публичностью. Но это было связано с возможными экономическими потерями. Например, в случае с «Алросой». К компании были серьезные вопросы по результатам проверки. Путин при встрече попросил быть посдержаннее: «Давайте, чтобы поменьше шума было, а то мы из рынка вылетим». Я с ним согласился – поставили на материалах гриф «Для служебного пользования». Все-таки наши проверки не должны были бить по экономике.

С президентом в те годы мы встречались довольно часто. Инициатива, как правило, исходила от меня. Когда заканчивалась какая-то интересная проверка, я звонил главе администрации и говорил: есть тема для обсуждения с президентом. Чаще всего речь шла о проверках, связанных с оборонкой. Иногда звонил напрямую – у нас был телефон специальной связи. Договаривались о встрече. Говорили с глазу на глаз, не под камеры.

Бывали редкие ситуации, когда Путин звонил сам и интересовался какой-то проверкой. Иногда это было связано с внешними партнерами – с Украиной, Абхазией, Белоруссией. Я, конечно, проверял не партнеров, а наши бюджетные финансовые потоки, которые поступали в эти страны. Случались и конфликтные ситуации. Так, мы проверяли наши финансовые отношения с Абхазией, по результатам встретился с абхазскими депутатами, сказал, что думал: деньги на ряд объектов вы, дорогие мои, взяли, а ничего не построили. Представители руководства республикой – сразу в Москву жаловаться: «Что это Степашин себе позволяет? Это наши суверенные дела». Ну да, дела ваши – а деньги наши. Президент звонит мне: «Что у тебя там с Абхазией? Какие у тебя проблемы?» Отвечаю: «Не у меня – у них. Воруют». На том, собственно, разговор и закончился, Путин, прощаясь, сказал: «Давай все же поделикатнее».

А через какое-то время предложил мне сменить работу: «Тебе не надоело в Счетной палате? Может, возьмешь на себя взаимоотношения с Грузией, Абхазией и Украиной?» Речь шла, собственно, о том, чем занимался Владислав Сурков, то есть о работе в ранге помощника президента. Я отказался. Не хотелось бросать начатое в Счетной палате. Мы как раз только-только раскрутились.

До президентства Путина и моего назначения председателем Счетная палата особым весом не обладала – так, писали доклады, к которым никто не прислушивался. После того как Путин публично обозначил свою позицию по отношению к этому институту и во главе палаты появился человек с политическим весом, ситуация изменилась. Достаточно почитать мои интервью этого периода, чтобы понять: все проверки Счетной палаты были в центре общественного внимания. Я постоянно общался с журналистами не потому, что любил торговать лицом. Вообще-то это было довольно обременительно. Прикормленных журналистов у меня не было, пресса тогда вела себя независимо, и для меня взаимодействие со СМИ было довольно тяжелой работой. Но они были мне нужны для того, чтобы работа Счетной палаты была действительно прозрачной. Тогда можно было надеяться, что люди будут нам доверять.

Довольно часто по нашим материалам прокуратура и Следственный комитет возбуждали уголовные дела. Но специально к этому я не стремился. Есть основания – возбуждайте. Нет – прекрасно, значит, все можно поправить другими методами. Я специально не раз публично говорил, что мы не прокуратура, не ФСБ, не МВД, мы не правоохранительные органы. Если можно – сами предотвратите преступление, если можно – исправьте, если можно – подскажите. Всех не пересажаешь. Поэтому я этой гонкой не занимался, хотя многие этому удивлялись. Это же так звучно, смачно, вкусно – отчитываться посадками. Никогда этого не понимал. И не хотел, чтобы было, как у президента Белоруссии Александра Лукашенко, у которого Комитет государственного контроля сажает людей налево и направо. Я и в ФСБ, и в МВД не был сторонником бессмысленных репрессий – тем более сопротивлялся такому подходу в Счетной палате.

Меня больше интересовал возврат средств в бюджет. А здесь счет шел на десятки миллиардов рублей, которые мы сохранили. Это и предотвращенные хищения, и неэффективность тех или иных программ и проектов. Во всем мире Счетные палаты работают прежде всего в этом направлении. При мне мы вошли во все ведущие органы, объединяющие подобные учреждения. Три года я возглавлял Европейскую организацию высших органов финансового контроля (ЕВРОСАИ). В нее входят 49 национальных высших органов финансового контроля и Европейская счетная палата. Мы вошли в совет Международной организации высших органов аудита (ИНТОСАИ) в странах ООН. Работали в рамках Азиатской организации высших органов финансового контроля (АЗОСАИ). И российская Счетная палата везде оценивалась как одна из самых продвинутых среди подобных организаций. Полноценная, эффективно работающая европейская модель.

В первые же дни работы я позвонил Путину, договорились о встрече. Он меня поздравил. А потом в разговоре предложил: «Слушай, а посмотри приватизацию, что там было на самом деле». Поручение письменное не оформлялось, это был просто разговор. Я воспринял его как пожелание. Изучение итогов приватизации могло стать специальным направлением в нашей работе. И стало.

Мы создали большую группу, привлекли высококлассных экономистов, в 2001 году пригласили в качестве консультанта нобелевского лауреата по экономике Джозефа Стиглица, который прекрасно знал историю приватизации во всех странах Восточной Европы, и начали работать. Стиглиц, кстати, считал, что самая мошенническая приватизация из всех приватизаций в постсоветских странах была проведена в России.

Работа была очень сложной и продолжалась несколько лет. В результате появился итоговый документ, на основе которого в 2005 году мы выпустили книгу «Итоги приватизации 1993–2003 года». Это, конечно, не полный отчет о работе – скорее выжимка. Мы изучили историю приватизации 250 крупных предприятий, многие из них были оборонными, так что половина материалов сразу получила гриф «Секретно». Когда начали работать, среди людей, причастных к приватизации, буквально началась паника. Кто только ко мне не приходил с разговорами – и Чубайс, и Потанин, и Ходорковский… Их можно было понять, вся процедура приватизации в России действительно выглядела очень спорной. И не потому, что в правительстве в 90-е сидели злодеи, которые хотели грохнуть всю экономику и украсть миллиарды. Просто речь шла о коренной ломке всей экономической системы. И никто не знал, как это сделать, чтобы хозяйство поднялось из руин и заработало эффективно.

Пожалуй, разговоры с Михаилом Ходорковским были особенно показательны. Мы с ним знакомы давно – с 93-го. Умный, энергичный, как и многие комсомольцы последнего призыва, которые еще в должности секретарей комсомольских комитетов занялись коммерцией. Все они были довольно циничны и привыкли действовать «на грани». Ходорковский выстроил отличный бизнес, высокотехнологичный, прибыльный. И решил, что ему по силам и политические задачи. Так, как он их тогда понимал. Я же помню все эти разговоры – парламент куплю, коммунистам заплачу, проголосуют, как надо… Наверное, у него были основания на это рассчитывать, но надо было понимать, что ты при этом получаешь противников, не менее энергичных и не менее циничных. Я ему тогда сказал: «Ты доиграешься». Но он, конечно, плевать хотел на мои советы. При этом уже к концу 90-х Ходорковский понимал, что нефтяное счастье свалилось на него по стечению обстоятельств. Он умел считать и признавал, что пришло время делиться и жить по-новому. Когда мы с ним общались в Счетной палате, он прямо говорил о компенсациях со стороны крупного бизнеса. Но Ходорковский с конца 90-х пошел в политику. Кремлю это не понравилось, его пытались поставить на место. Он уперся. Один раз публично наехал на президента, второй раз. Ну и тут же попал под раздачу. Найти компромат на каждого из тех, кто выстроил в те годы бизнес-империю, было делом техники. Другой вопрос, что искали не у всех.

Считал и считаю, что если ты идешь в большую политику, то должен быть убежден, что у тебя «хвостов» нет. Как их не было, например, у Леха Валенсы или Вацлава Гавела. А если есть, то рано или поздно найдется тот, кто захочет покопаться в твоем прошлом.

Ну а та цена, которую заплатил Ходорковский, в отличие от других олигархов 90-х, оказалась очень высокой – почти 10 лет тюрьмы. По-человечески я, конечно, ему сочувствовал – именно потому, что он трезво смотрел на происхождение своих миллионов. Когда он уже был под следствием, ко мне пришел один из его замов и положил на стол бумажку с цифрой. Это была сумма, которую владелец ЮКОСа был готов перевести в бюджет в обмен на свободу и выезд за границу. Я пошел с этим предложением к Путину. Он даже не стал обсуждать, только сказал: «Не надо в это лезть». Видимо, ситуация в тот момент была уже необратимой. Но корни ее, конечно, еще в 90-х.

Очень волновался по поводу нашей проверки итогов приватизации Анатолий Чубайс. Он же все-таки был ее идеологом. Не раз приезжал ко мне. Прямо говорил: если произойдет деприватизация, это крест на всем, что было сделано за 10 лет. Но я ему сразу сказал, что об отмене итогов приватизации речи нет, закон обратной силы не имеет. Я действительно был уверен в том, что Путин на это не пойдет.

В общем, проверка итогов приватизации вызвала нервное отношение у многих. Все же подозревали, что у меня какая-то секретная миссия. Я, конечно, размышлял, почему Путин выбрал именно эту тему, которая очевидно была взрывоопасной. Думаю, причин было несколько. Президент хотел положить конец разговорам о пересмотре итогов приватизации. Это – во-первых. Во-вторых, он считал необходимым знать, как все было на самом деле. И наконец, он получал хороший рычаг для управления олигархами: ребята, я про вас все знаю, Степашин на каждого из вас накопал, так что или строем в светлое будущее, или в тюрьму. Расчет, как показало время, был правильный. Олигархи 90-х быстро потеряли силу.

Я держал Путина в курсе нашей работы. Это был тот исключительный случай, когда он вникал в ход наших проверок. Обычно порядок был такой. Я ему направлял бумаги, он их внимательно читал. Это была выжимка из наших выводов – страницы три-четыре. Потом обсуждали. Чаще по моей инициативе, реже – по его. Тему приватизации он знал изнутри – все-таки работал в начале 90-х вице-мэром Петербурга.

Ставя задачу перед своими сотрудниками, я сразу объяснял, что мы должны понимать политический и экономический контекст приватизации. В начале 90-х практически не было законов, которые бы регулировали новые экономические отношения. Рыночные институты существовали только в замыслах. Экономика просто пикировала. Стихийный процесс приватизации начался еще в СССР. Мало кто знает, что к 1991 году уже было приватизировано примерно 3000 крупных промышленных предприятий. Нередко это была приватизация с участием криминала. В такой ситуации планомерный переход к массовой приватизации, основанной на формальных процедурах, был попыткой предотвратить спонтанный захват предприятий. Другое дело, как это было реализовано.

Отставка с поста премьер-министра не стала финалом моей политической биографии. Впереди были и работа в парламенте, и 13 лет в должности председателя Счетной палаты. Это снимок 2007 года, к концу подходил второй срок моей службы в Счетной палате

В Думе я формально я входил во фракцию «Яблока», но голосовал так, как считал нужным. На фото – мы с Григорием Явлинским и Сергеем Иваненко

Два бывших министра внутренних дел получили на выборах в Думу депутатские мандаты. В марте 2000 года мы с Анатолием Куликовым вошли в парламентскую комиссию по борьбе с коррупцией

С олигархом и политиканом, ставшим депутатом, Борисом Березовским на заседании Государственной Думы

С экс-директором ФСБ и тоже депутатом Николаем Ковалёвым

После назначения на должность председателя Счетной палаты подробно обсудил с президентом Владимиром Путиным свои планы. Я был уверен, что Счетную палату надо реформировать. Он эту идею поддержал

Приходилось тесно сотрудничать со всеми силовыми ведомствами. На снимке – на расширенном заседании Генеральной прокуратуры

В рабочем кабинете

Мы с первым вице-премьером Дмитрием Медведевым на съезде Ассоциации юристов России в Колонном зале Дома Союзов в январе 2008 года. А на нижнем фото – через несколько месяцев уже с президентом РФ Дмитрием Медведевым

На одной из пресс-конференций в Санкт-Петербурге

Выездное заседание Счетной палаты в Грозном. На фото слева от меня – глава Чеченской республики Рамзан Кадыров

20 сентября 2013 года я ушел с поста председателя Счетной палаты. Это не было моим решением. В тот день я последний раз отчитывался перед Думой

После юбилейного вечера Никиты Михалкова. 2015 год

Уйдя с госслужбы, неожиданно для себя стал заниматься общественной деятельностью в тех областях, которые меня давно интересовали. Стал президентом Книжного союза России

С Даниилом Граниным на книжной ярмарке в Петербурге

В 2010 году был избран членом исполкома Российского футбольного союза

Стараюсь поддерживать спортивную форму

В поездке по Курганской области с Патриархом Кириллом и министром культуры Владимиром Мединским. Август 2017 года

Вручаю высшую награду Российского книжного Союза Екатерине Толстой, директору музея-усадьбы Льва Николаевича Толстого «Ясная Поляна». 2021 год – замечательному музею исполнилось сто лет

В родном городе. С Тамарой и нашими мамами – Марией Васильевной Игнатьевой и Людмилой Сергеевной Степашиной

Внучка Аня

Три поколения Степашиных

И вот уже 20 лет как я президент… Российского книжного союза

Работая с десятками экспертов, я понял, что ваучерная приватизация в принципе была для нашей страны ошибкой. Но какой бы ни была наша оценка, мы обязаны были разобраться в одном главном вопросе: проводилась ли приватизация в каждом конкретном случае по действующему тогда закону или с его нарушением. Это мы и выясняли. Для понимания я бы использовал такой образ. Счетная палата делала «пациенту» рентген и описывала результаты, а ставить диагноз и назначать лечение должны были президент, парламент и правительство.

Вот в кратком изложении выводы, к которым пришла Счетная палата, анализируя приватизацию.

Прежде всего, мы подтвердили, что приватизация стала фактом, в результате у нас сформировался масштабный негосударственный сектор экономики и рыночные институты. При этом стране удалось избежать значительных социальных конфликтов.

К сожалению, не все цели, которые провозглашались, были достигнуты. Главное – не удалось сформировать значительный слой эффективных собственников. Отсюда – медленное восстановление экономики, проблемы с инвестициями, вывоз капиталов за рубеж. Стало ясно, что смена собственника еще не гарантирует эффективности.

Законодательная база постоянно отставала от реальных процессов в экономике. Из-за этого серьезного государственного контроля над приватизационными сделками не было. Но это не является основанием для пересмотра, а тем более отмены итогов приватизации. Законов было мало, и их качество вызывало вопросы, но те сделки, которые совершались по этим законам, были – нравится это кому-то или нет – легитимными.

Другое дело – сделки, проведенные с нарушением действующих тогда законов. Если это доказано в суде, то права государства как собственника могут и должны быть восстановлены. Ни о какой амнистии автоматом для всех не может быть и речи.

Мы предложили пересмотреть итоги приватизации по целому ряду крупных предприятий. Например, НПО «Геофизика», ОАО «Мурманское морское пароходство», ОАО «Авиастар», ОАО «Трансаммиак». И в результате существенные деньги вернулись в бюджет.

В наших выводах содержался перечень необходимых законов, которых явно не хватало, чтобы защитить права государства как собственника. Среди них был назван Закон о национализации, Закон об имуществе, которое может находиться исключительно в государственной и муниципальной собственности, Закон об иммунитете государства и его собственности.

В докладе описывались наиболее частые нарушения, которые были допущены в процессе приватизации. Это превышение полномочий органов исполнительной власти или, наоборот, неисполнение ими своих обязанностей, занижение цены на активы, бесконтрольность, притворность большого количества конкурсов, коррупция и участие криминала в приватизации. Никаких органов финансового контроля до 1994 года в стране не было, а значит, вне контроля были проданы три четверти предприятий.

Наверное, кто-то ждал от нас политических выводов, но это были напрасные ожидания. Счетная палата приводила факты – остальное прерогатива публичной власти. Что касается фактуры, то она была полностью представлена в аналитической записке, которая называлась «Анализ процессов приватизации государственной собственности в Российской Федерации за период 1993–2003 годы». Ну а точка была поставлена, когда приняли новый закон о приватизации.

Доклад я направил президенту, в Государственную думу и Совет Федерации. Сначала мы встретились с Путиным, и я доложил ему об итогах работы. Сразу – волна возмущения в Думе. Почему Степашин докладывает президенту, а в парламенте не выступил? Я не возражал против отчета в Думе, больше того – считал, что это необходимо. Договорились с председателем Госдумы Борисом Грызловым. Возражений у него не было. Включили в повестку дня, а потом – неожиданно сняли. Что случилось? Чье решение? Грызлов произносил что-то невнятное. Вроде как пришли к выводу, что доклад может взорвать ситуацию в стране. С чего вдруг? Об итогах нашей работы было известно. Книга уже готовилась к публикации. Доклад в Думе так и не состоялся.

* * *

Исследование итогов приватизации было долгосрочной работой. Параллельно шли текущие плановые проверки. И все они были довольно сложные.

Помню, например, первую проверку по Чечне, которая проходила при мне. Это 2001–2002 годы, президент Чечни – Ахмат-Хаджи Кадыров. Полностью разрушенная после второй чеченской войны инфраструктура, промышленность в руинах, Грозный, можно считать, уничтожен. Тогда была подготовлена программа восстановления Чеченской республики. Она шла через тяжелые согласования, Герман Греф был министром экономики, и он занимал очень жесткую позицию, все тормозил. Мы тогда в первый раз работали не как контролеры, а как оценщики национального проекта. Формально программа восстановления так не называлась. Но по сути была именно такой. Мои эксперты все высчитали, учли все риски, и я подготовил для Путина записку по этому вопросу. Именно с этого началось масштабное восстановление Чечни. Сейчас часто говорят, что в Чечню были вкачаны сумасшедшие деньги. Согласен, немаленькие. Но считал и считаю, что в этом была не только политическая целесообразность, но и наш долг перед чеченским народом. Обычные люди в чем виноваты? Они хотели нормально жить, работать, растить детей, а кругом – послевоенная разруха и нищета.

В Москву тогда приехал Ахмат-Хаджи Кадыров. Он ко мне относился с уважением. Наверное, потому, что чеченцы меня, несмотря на все старания, во время войны так и не убили. Зашел ко мне поговорить. Спрашиваю: «Ты меня из списков на ликвидацию вычеркнул?» Я у него в девяностые в этом списке был пятым после Ельцина, Грачёва, Ерина и Егорова. Он в ответ ухмыльнулся: «Война же была…» Он был очень сильный человек. И единственный из чеченских лидеров, кто при разговоре смотрел глаза в глаза – они у него были редкого цвета, сине-зеленые, я на всю жизнь запомнил. Мы с ним были ровесники, одного года рождения. Договорились перейти на «ты». Когда решался вопрос о его избрании президентом Чечни, Путин меня попросил: «Слетай в Чечню, пообщайся с Ахмат-Хаджи. Мне твоя позиция важна, ты же Чечню хорошо знаешь». А у меня как раз в Грозном должна проходить коллегия. Помню, назад мы летели с Кадыровым на самолете МЧС, нашли маленький отсек, сели там, чтобы никто не мешал, и я его спрашиваю: «Что мне передать Путину? Я уже вляпался один раз с вашими орлами…» Он догадался: «С Масхадовым?» – «Да, с Масхадовым. Поставил на человека, а он меня предал». Кадыров говорит: «Передайте Путину, что я не предатель. Я понимаю, какая трагедия могла бы случиться с моим народом, хуже, чем при Сталине. Тогда хоть выслали, а здесь могли бы просто в войне положить всех…» Он слово сдержал. В самый тяжелый период взял на себя всю ответственность. Погиб как воин.

Потом мы еще не раз занимались Чечней, и это было всегда непросто. Когда наши люди туда выезжали, они всегда жили в специальном месте, мы прикрепляли к ним сотрудников ФСБ. Но провокаций не было. И у меня проблем с руководством республики не возникало, даже когда Кадырова-старшего не стало.

* * *

Целый ряд наших проверок был связан с уникальными объектами или с особыми программами. Так, мы проверяли строительство стадиона «Зенит» в Питере, с которым была масса скандалов. Нам удалось выявить серьезное количество нарушений, по итогам проверки была проведена огромная работа, и стадион все-таки был достроен.

Еще одна проверка была связана с островом Русский, который готовили для приема саммита АТЭС в 2012 году. Это был совершенно особенный опыт для Счетной палаты – работали мы на Русском два с половиной года, выявили за это время огромное количество всяких нарушений, которые потянули на 15 миллиардов рублей. По нашим материалам возбуждали уголовные дела и даже давали сроки.

Условия, в которых реализовали этот проект, были исключительными. Президент своим распоряжением вывел его из-под действия закона о контрактной системе. Это было вынужденное решение – если бы соблюдались все процедуры, к саммиту не успели бы. Но раз уж пошли на такое решение, то и контроль должен быть нерядовым. Уже первые месяцы показали, что воруют на Русском с размахом. Директор ФСБ представил Путину соответствующие материалы. Он вызвал меня: «Можешь сделать так, чтобы воровали поменьше и при этом достроили? Но приоритет – чтобы достроили. Понял?» – «Понял». Послал на Русский свою команду, мои люди там просидели все два с половиной года. Сам туда летал каждые три месяца. Дело было не только в воровстве, но и в недострое, в халтуре, в нарушении санитарных норм. Например, начудили с опреснением морской воды. Чуть меня на тот свет не отправили. Приехали мы туда с Аразом Агаларовым, его компания была генподрядчиком по строительству университета. Он демонстрирует мне резервуар с водой: «Чистая вода, можно пить». Я маханул стаканчик, а потом ночью чуть не помер. Траванулся этой «чистой» водой. На самом деле как техническая она годилась. Но не более.

Кстати, университет там изначально вообще не планировался. Предполагалось, что Русский станет игорной зоной и будет себя за счет этого кормить. Тот проект, который был реализован как университет, задумывался как казино. Но потом к президенту пришли какие-то умники: «Это же остров Русский, гордость России, какое казино???» Университет, может быть, получился и неплохой, но игорная зона дала бы процентов тридцать бюджета всего Приморья, не только острова, и сильно бы поправила экономическую ситуацию на Дальнем Востоке. Решили по-другому. На мой взгляд, напрасно. Ничего не поделаешь, экономические решения очень часто диктуются политикой. И далеко не всегда экономика от этого выигрывает.

Вот, к примеру, история с внутренними офшорами. У нас таких зон было три – Чукотка, Калмыкия, Мордовия. Кто был в выигрыше? На Чукотке – Абрамович, в Мордовии – Ходорковский. Хорошо помню три комнатки на первом этаже обычного дома, где была зарегистрирована Сибнефть. Небольшие деньги перепадали регионам, но огромная часть дохода прямиком уходила на зарубежные счета, не оседая в российском бюджете. После нашей проверки и по нашему настоянию все три офшора были закрыты в 2004 году. Проверку проводил наш аудитор Сергей Рябухин, материалы я представил Путину, и законодательство в результате было пересмотрено. Очень правильное решение, а то Абрамович вместо того, чтобы пополнять российский бюджет, купил «Челси». Я как раз «Динамо» занимался, и, когда узнал об этой покупке, просто цензурных слов не находил.

Среди наших проверок, безусловно, особое место заняла история с Оборонсервисом. Началось все с плановой проверки Министерства обороны, которая проводилась каждый год.

Проверку с октября 2010 года по февраль 2012 года курировали аудиторы Александр Пискунов и Валерий Богомолов. Доложили мне. Решили более пристально посмотреть на эту структуру – начали анализировать, насколько эффективно Оборонсервис использует федеральную собственность. Оказалось, очень эффективно – но только для того, чтобы перекачивать деньги в свой карман. Было очевидно, что посредник просто паразитирует на государственном имуществе. В результате – коррупция и многомиллионные убытки. Пригласил министра обороны Анатолия Сердюкова к себе в Счетную палату. Он приехал. Разговаривали без церемоний, мы были давно знакомы, еще с тех пор, как он возглавлял питерскую налоговую службу. Сказал ему прямо: «У тебя под боком сидит компания, которая ворует миллионы. Тебя подставляют под статью. Не исправишь ситуацию – сядешь». Пообещал, что разберется. Но, судя по всему, просто для галочки. Все осталось как было.

Результаты я доложил президенту. Я сказал, что хочу передать материалы в прокуратуру. В ответ услышал: «Действуй». После обсуждения на коллегии мы так и сделали. Я понимал, что тут не обойтись без возбуждения уголовного дела, хотя мы в своих обращениях в правоохранительные органы никогда этого не требовали – не наша компетенция. Одновременно документы ушли под грифом «секретно» и в Думу. Так началось громкое «дело Оборонсервиса».

В ходе следствия многие обнаруженные нами факты подтвердились. Следователями Главного военно-следственного управления Следственного комитета было возбуждено пять уголовных дел по мошенничеству при реализации недвижимости, земельных участков и акций, принадлежащих ОАО «Оборонсервис». Позже эта цифра выросла до двадцати пяти.

Схема, которой пользовались в Оборонсервисе, была довольно примитивной. Посреднику передавали перспективные куски федеральной собственности – здания, землю, акции. Затем вкачивали в эти активы огромные бюджетные средства, после чего продавали их по бросовым ценам доверенным коммерческим структурам. Сумма ущерба составляла свыше 6 миллиардов рублей. В наших документах, а потом и в материалах следствия фигурировали, к примеру, земельный участок в Темрюкском районе Краснодарского края площадью более трех гектаров, где за счет средств Минобороны был построен загородный комплекс более чем за 300 миллионов рублей. Строили с размахом, ни в чем себе не отказывали, а потом перепродали кому надо всего за 92 миллиона. В материалах фигурировали еще семь объектов недвижимости. Среди них – государственный проектный институт, а это целый комплекс зданий в самом центре Москвы, который был продан по цене на 282 миллиона рублей ниже рыночной стоимости, и гостиница «Союз» с земельным участком на Университетском проспекте, проданная за 600 миллионов рублей, что в 1,5 раза дешевле рынка.

6 ноября 2012 года на волне коррупционного скандала, о котором я когда-то предупреждал Сердюкова, Путин отправил его в отставку. В это время он был уже под следствием. Против него возбудили уголовное дело по халатности. От приговора его спасла только амнистия.

* * *

Аудиторы палаты работали в основном профессионально и качественно. За все время моей работы нашлись только несколько человек, от кого мне пришлось избавиться. Поскольку уволить я их не мог – договаривался, чтобы они писали заявления об уходе по собственному желанию. Так было с аудиторами Счетной палаты – бывшим министром финансов Владимиром Пансковым и бывшим секретарем ЦК КПРФ Михаилом Сурковым. Летом 2007 года ФСБ провела спецоперацию, в результате которой были арестованы главный бухгалтер Ассоциации российско-армянского делового сотрудничества Игорь Арушанов и помощник аудитора Счетной палаты Армен Оганесян. Был также задержан сенатор от Калмыкии Левон Чахмахчян. Генпрокуратура обвинила Арушанова и Оганесяна в получении взятки в размере 300 тысяч долларов от руководства компании «Трансаэро», которую как раз проверяла Счетная палата. За это Оганесян обещал не включать в доклад Счетной палаты сведения о задолженности компании перед таможней. Речь шла о докладе аудитора Панскова. Оганесян же работал в прямом подчинении Михаила Суркова.

Против самих Панскова и Суркова никаких уголовных обвинений не выдвигалось. Но я полагал, что оставлять их в должности значит компрометировать Счетную палату. Без доверия тут работать невозможно. Поэтому я предложил обоим написать заявление об уходе. Пансков на меня до сих пор обижен. Но этого требовали интересы дела.

Были и менее очевидные ситуации, которые вызывали у меня беспокойство. Например, плановая проверка Норникеля была поручена аудитору от коммунистов Вениамину Соколову. Он, к изумлению товарищей по партии, целиком встал на сторону Потанина. Селезнёв, тогда еще спикер Думы, ко мне: как так? Я говорю: «Геннадий, это же твой товарищ по партии. Не мой. Я вообще беспартийный». А через какое-то время аудитор Соколов перешел на работу в Норникель.

После всех этих историй я решил создать Службу внутренней безопасности. В ее состав вошли сотрудники ФСБ. Собирал эту команду мой товарищ по ленинградскому КГБ. Я ему доверял и не ошибся. Служба не то чтобы ловила за руку взяточников, ее задача была предотвратить коррупцию. Механизм работал хорошо, но не без сбоев. Мне пришлось трижды менять руководителей Службы безопасности. Делал это в тот момент, когда товарищи чекисты начинали вербовать моих сотрудников. Не этого я от них ждал. Помню, даже сказал об этом Николаю Патрушеву, который был тогда директором ФСБ. Но в целом Служба безопасности была полезной. По ее сигналам я в итоге без шума и скандалов уволил человек пятнадцать. С какого-то момента я стал довольно часто проводить ротацию кадров, чтобы не засиживались на одном направлении и не обрастали связями. Это не всем понравилось. Начались разговоры, какое право имеет Степашин вмешиваться в деятельность аудиторов. Ну ничего, повозмущались и привыкли. Позже мы подписали соглашение со всеми силовиками, и в острых случаях проводили совместные мероприятия – либо с МВД, либо с ФСБ, либо с прокуратурой. Это тоже был способ борьбы с внутренней коррупцией.

Очень болезненная для меня история случилась с бывшим премьером Чечни Сергеем Абрамовым. До премьерства он в 2003–2004 годах работал у меня советником. Я ему доверял. В 2004 году Кадыров-старший предложил ему пост председателя правительства. Этот пост ему обошелся дорого – на него было совершено покушение, Сергей чудом выжил. В июле 2006 года он был назначен аудитором Счетной палаты от фракции КПРФ, чему я был очень рад. Занимался контролем приватизации и управления госсобственностью. А в 2007 году трое его сотрудников были задержаны за взятки. Это было довольно громкое дело НПО «Энергомаш». Громкое – по двум причинам. Во-первых, мы раскрыли очень масштабные нарушения в одной из самых заметных компаний страны, а во-вторых, на наших сотрудников по разным каналам оказывалось огромное давление – не сказать, что их пугали, но провоцировали. В результате были скомпрометированы трое подчиненных Абрамова, которых поймали на попытке получить взятку, были открыты уголовные дела против начальников инспекции Юрия Гайдукова и Сергея Климантова, а также заместителя директора департамента по контролю за федеральной собственностью Василия Корягина. После этого члены нашей коллегии сочли, что по этическим соображениям Абрамов должен уйти в отставку. Ему выразили недоверие и направили материалы в Думу для его отзыва. Я поговорил с ним и предложил не доводить дело до скандала, уйти по собственному желанию. Он не стал спорить.

* * *

Помню, была у меня такая история с министром природопользования Юрием Трутневым. Было это при подготовке к Олимпиаде. Бились мы из-за двух свалок. С одной как-то справились, а вторую, недалеко от Дагомыса у детского санатория имени Семашко, никак ликвидировать не хотели. Поскольку Олимпиада была на контроле у Путина, я дважды писал ему о необходимости принять меры. Он давал поручения – а свалка оставалась на месте. Как-то мне звонит Дмитрий Козак, он тогда в ранге вице-премьера отвечал за подготовку Олимпиады: «Там у вас какой-то аудитор Пискунов проявляет повышенную активность – хочет убрать свалку подальше от вашего санатория». Спрашиваю: «Какой такой наш санаторий?» – «Ну вы там останавливались». Да, действительно, есть там такой санаторий. Называется «Белые ночи». Принадлежит питерскому Кировскому заводу. А останавливался я там дважды на сутки во время командировок, потому что он хоть и обшарпанный, но зато недорогой и море там чистое. «Так кто сказал, что это наш санаторий?» Трутнев! Тут же звоню Трутневу по закрытой связи. Думаю, он ни разу не слышал таких слов, которые я употребил в этом разговоре. Третий раз написал Путину и добился-таки, что свалку ликвидировали.

* * *

Чем больше я работал, тем очевиднее становилось, что закон о Счетной палате нуждается в серьезной доработке. Требовались законодательное повышение статуса Счетной палаты и изменения в процедуре назначения аудиторов. Переломить ситуацию удалось только в феврале 2013 года. Тогда в третьем чтении были наконец приняты поправки к закону, а по сути новый закон о Счетной палате, который значительно повысил ее статус и расширил полномочия. Его можно было смело назвать лучшим законом такого рода в Европе.

По рекомендации Генеральной Ассамблеи ООН мы включили в него все международные стандарты независимого финансового контроля. Счетная палата становилась высшим контрольным органом. В закон было включено понятие «конституционный стратегический аудит» – не просто ревизия, а оценка экономической и финансовой политики властей. Кроме того, предполагалось более тесное взаимодействие с правоохранительными органами. Если раньше мы могли только направлять материалы, теперь получали право и требовать с той же Генпрокуратуры и Следственного комитета отчета по работе с нашими «сигналами».

Изменился и порядок назначения председателя Счетной палаты, его заместителя и аудиторов. Теперь это прежде всего выбор президента. Это позволило поднять политический вес руководителя Палаты и усилить позиции аудиторов. Теперь в законе записано:

«1. Председатель Счетной палаты назначается на должность Государственной Думой сроком на шесть лет по представлению Президента Российской Федерации. Одно и то же лицо не может занимать должность Председателя Счетной палаты более двух сроков подряд.

2. Кандидатуры для назначения на должность Председателя Счетной палаты вносятся Президенту Российской Федерации Советом Государственной Думы по предложениям фракций в Государственной Думе. Президенту Российской Федерации вносятся не менее трех кандидатур на должность Председателя Счетной палаты. Президент Российской Федерации выбирает из выдвинутых кандидатур одну и вносит ее в Государственную Думу для назначения на должность Председателя Счетной палаты. В случае, если ни одна из внесенных кандидатур не будет поддержана Президентом Российской Федерации, он вправе выдвинуть иную кандидатуру и представить ее в Государственную Думу для назначения на должность Председателя Счетной палаты.

3. Постановление о назначении на должность Председателя Счетной палаты принимается Государственной Думой большинством голосов от общего числа депутатов Государственной Думы».

Новый закон также обязал правоохранительные органы отчитываться перед Счетной палатой за проверки, которые проводятся по ее материалам.

Это были очень важные изменения, и наш законопроект был предметом моей профессиональной гордости. Но сам я по новому закону практически не поработал. Мы записали в него норму: председатель Счетной палаты не может избираться на этот пост более, чем два срока подряд. И вроде бы закон обратной силы не имеет, а мне еще оставалось работать три года. Но при обсуждении была внесена поправка, по которой я должен был уйти с должности. Видимо, кому-то очень хотелось освободить место. Его заняла Татьяна Голикова, которая в тот момент была помощником президента.

После отставки, а это было незадолго до Майдана, меня позвал к себе Путин: «Поедешь послом в Киев?» Задача была поддержать тогдашнего президента Украины Виктора Януковича и помочь ему удержаться у власти. Я отказался. У меня было много знакомых в Украине, причем с разных сторон. Мы дружили со вторым президентом Украины Леонидом Кучмой, общались с академиком Борисом Патоном, с председателем Счетной палаты Украины Валентином Симоненко, бывшим руководителем СБУ Евгением Марчуком, и я прекрасно понимал, что ставка на Януковича – это ошибка. Никакими деньгами его у власти не удержать. Поэтому и отказался.

С тех пор мы с Путиным с глазу на глаз не встречались. Только на приемах и официальных мероприятиях.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ?

Я не жалею, что не принял тогда предложение Владимира Владимировича Путина стать послом на Украине. Дальнейшее развитие событий показало, что я в своих оценках и прогнозах был прав. А после Майдана хорошего решения у этой проблемы просто не оказалось. Хотя уверенности в том, что поступил правильно, до конца нет. А вдруг бы сумел не допустить того, что произошло между нашими странами. Украину я любил и люблю. Но что сделано, то сделано.

Скрывать не стану, досрочная отставка с поста председателя Счетной палаты была для меня неприятной неожиданностью. Мне нравилась эта работа, и я рассчитывал, что смогу доделать начатое. Но оказалось, что закон может иметь обратную силу – в том случае, если это кому-то нужно.

Но я без дела не сижу. С удовольствием занимаюсь Императорским Православным Палестинским Обществом (ИППО), которое создал еще Александр III. Одновременно – председательствую в Фонде содействия реформированию ЖКХ, возглавляю Ассоциацию юристов России и являюсь президентом Российского книжного союза. К своей общественной деятельности отношусь серьезно, мне все это нравится, и, надеюсь, кое-что полезное я еще сделаю.

Чем бы занимался сейчас, если бы 31 декабря 1999 года Борис Ельцин назвал бы преемником меня и мне удалось бы стать президентом России? Думаю, примерно тем же самым, чем занимаюсь.

Так или иначе – на судьбу мне обижаться нечего, а событий в ней хватило бы на несколько политических биографий. Есть такая точная строчка у Андрея Дементьева: «Никогда ни о чем не жалейте вдогонку».