Свет сначала был незаметен, и я не уверен, что вообще понимал, что это был свет, пока он не стал ярче и не затопил всю комнату. Была середина ночи, и я спал в своей постели. По крайней мере, мне так казалось. Боясь, что если открою глаза, то это перестанет быть сном и окажется реальностью, я держал глаза закрытыми. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было неразумно, но в тот момент казалось логичным.

Изголовье кровати было у самой стены, поэтому, услышав мужской голос позади, я не мог понять, откуда он доносится. Поначалу я даже забеспокоился, но голос был такой нежный, что напомнил мне любящего отца, утешающего испуганного ребенка, и его речь сопровождалась легким дуновением, словно нежное прикосновение ко лбу.

— Все будет хорошо, — сказал он.

В комнате было так тихо, что я замедлил дыхание, чтобы его звук не прервал оставшуюся часть разговора, но других слов не прозвучало. И так же быстро, как появился свет, звук исчез в темноте ночи, а я погрузился в глубокий сон.

Проснувшись утром, я был удивлен, что сон остался в памяти таким же четким, как тогда, когда приснился. Большинство моих снов исчезают после пробуждения. Сделав паузу, чтобы поискать в сознании какой-нибудь глубокий духовный смысл, я никак не смог этого сделать, и мое мысленное бормотание вскоре сменилось реальностью быстрого приготовления завтрака перед тем, как поспешить в класс.

Студенты-медики в ночном клубе всегда выделяются в толпе: темные круги от недосыпа не появляются у них к утру — они присутствуют перманентно.

Я был студентом-медиком шестого курса, жил в Лиме, Перу. На моей родине медицинский факультет фактически существует уже восемь лет, объединяя бакалавриат с медицинской школой. Шестой курс предполагал лекции днем и домашние задания вечером. Я стал опытным студентом, но мне предстояло узнать гораздо больше, чем я когда-либо считал возможным. Это была очень утомительная неделя с долгими бессонными ночами. Наступила пятница, и я с нетерпением ждал возможности провести один выходной вечер с однокурсниками.

После последней лекции я отправился домой переодеться, а затем мы вчетвером встретились в местном ночном клубе. Должно быть, мы представляли жалкое зрелище: все с темными кругами под глазами от недосыпа, но полные решимости не отставать от остальной толпы в клубе. После полуночи мы уже не могли оставаться такими бодрыми и решили уехать. Моего друга Мануэля назначили водителем, не знаю почему, ведь он выпил столько же пива, сколько и все. Когда мы вышли из прокуренной комнаты на прохладный ночной воздух, у всех открылось второе дыхание.

На обратном пути мы опустили стекла в машине, и наш неистовый смех эхом отражался от зданий улицы. Подъехав к мосту, проходящему над перекрестным шоссе, Мануэль тоже проникся нашим веселым настроением и начал выкручивать руль вправо-влево. Сначала это было весело, но я занервничал, сидя на переднем пассажирском сиденье, и потянулся, чтобы пристегнуть ремень безопасности. Мануэль посмотрел прямо на меня и сказал: «Тебе не нужно пристегиваться». Это было на него не похоже — говорить что-то подобное и таким властным тоном, так что я немедленно отпустил ремень.

Это были последние слова Мануэля.

В конце моста был крутой поворот, и к тому времени, как я понял, что мы едем слишком быстро, машина уже достигла этого злополучного места. Шины пронзительно взвизгнули, когда мы съехали на обочину, а затем понеслись дальше. Водительская дверь распахнулась, и друг, уже потерявший сознание, вылетел из машины. (Он впал в кому и пробыл в ней пять дней до самой своей смерти в больнице.) Мы все закричали, когда автомобиль резко затормозил, перевернувшись вверх тормашками на шоссе. Меня швырнуло на водительское сиденье за искореженный руль. Когда я посмотрел туда, где только что сидел, то почувствовал внезапный озноб. Крыша была продавлена и буквально раздавила пассажирское сиденье.

Если бы я был пристегнут, то умер бы на месте.

Я выполз из окна и побежал к ближайшей пожарной станции за помощью. Задыхаясь, я рассказал нашу трагическую историю спасателям, которые посадили меня в машину «скорой помощи» и направились на место происшествия.

Когда мы приехали туда, все, что я смог сделать, — это просто сесть на тротуар с вытянутыми руками, чтобы поддержать свое тело, которое дрожало от адреналина. Мой мозг наконец-то понял всю серьезность ситуации. Один из санитаров подошел ко мне, чтобы осмотреть травмы. Я был весь покрыт осколками разбитого лобового стекла, но у меня не было ни рваных ран, ни переломов, ни чего-то серьезного. На самом деле я был совершенно невредим!

Внезапно в сознании всплыли слова предыдущей ночи: «Все будет хорошо». Теперь я понял. Духовное существо произнесло это пророческое утверждение и вдохновило Мануэля спасти мне жизнь своими властными последними словами.

Я приехал домой и, продолжая дрожать в тишине спальни, произнес смиренную молитву: «Дорогой отец, спасибо за то, что ты дал мне второй шанс и защитил от беды. Аминь».

Из окна я наблюдал, как мелькающий оранжевый шар поднялся над восточным горизонтом, замерцал над озером и отбросил на север длинную тень от горы. Птицы оживали и начинали поедать кукурузу и сорго[9] с фермерских полей, пестревших вдалеке. Вдоль участков, разделявших поля, росли дикие эвкалипты, источавшие резкий аромат. Здесь я был частью экологии Африки, жил своей мечтой — помогать, облегчать страдания беднейшим людям в Южной Эфиопии. Но я был совершенно измотан.

Утром, перед тем как приступить к работе, я всегда просил помощи у Бога в выполнении его работы. Но сегодня мне впервые пришлось отклониться от своей традиционной смиренной молитвы.

— Отче небесный, — молился я, — все эти семь месяцев я был твоим верным слугой и надеюсь, что исполнил твою волю, но, Отче, я не могу продолжать. Мне нужен опытный, квалифицированный хирург, способный занять мое место и дать мне передышку. Если ты не сможешь послать кого-нибудь мне на помощь сегодня, я больше не выдержу. Пожалуйста, пожалуйста, пришли мне помощь. Аминь.

На другой стороне улицы стояла моя больница, построенная из глиняных и соломенных блоков, побеленных для придания санитарного вида. В больнице имелось 115 коек, но я был единственным врачом на тысячи людей со всей страны, которые приходили ко мне с последними стадиями ужасных болезней, какие только можно себе представить. Многие из пациентов были на грани смерти и не смогли бы выжить без экстренного лечения или хирургического вмешательства.

В больнице было две операционные, но только одна оборудована электричеством, а в другой я полагался лишь на солнечный свет, идущий снаружи, который освещал пространство для проведения операции.

Последние семь месяцев в обеих комнатах шесть дней в неделю царила суета, а по воскресеньям часто случались чрезвычайные ситуации.

Неудивительно, что я страдал от умственного и физического истощения и был готов сдаться.

Я всегда чувствовал, что мое призвание — стать врачом-миссионером. Это был мой способ воздать должное за те благословения, которые мне были даны. На тот момент мне было 32 года, я окончил медицинский факультет Пенсильванского университета, а также ординатуру в американском госпитале в зоне Панамского канала и два года посвятил хирургической практике в Мемориальном госпитале Кэннон-Джуниор в Северной Каролине. Такое обучение нельзя назвать типичным общехирургическим образованием, хотя оно включало курсы и практику в области ортопедии, акушерства, торакальной хирургии[10] и нейрохирургии, чтобы помочь подготовиться к любой мыслимой проблеме в стране третьего мира, где я буду единственным хирургом в больнице. Двое моих детей, шести и восьми лет, наслаждались приключениями, путешествуя по миру, и учились дома с моей терпеливой женой. Контракт с религиозным спонсором нашей больницы и четырьмя другими больницами в Эфиопии требовал, чтобы я собрал большую часть средств из личных сбережений, от друзей и от благотворительных организаций. Перед отъездом мне удалось собрать деньги с членов семьи и других людей, которые щедро пожертвовали сумму, чтобы покрыть расходы на первые пять лет.

По прибытии в Африку я сразу присоединился к любимому хирургу, который к тому моменту уже прожил в Эфиопии 20 лет. Меня восхищали его целеустремленность и настойчивость. Удивительно, но мы так сильно походили друг на друга, что давние пациенты принимали меня за его сына. Это во многом способствовало доверию пациентов ко мне. Он согласился наставлять меня в течение пяти лет, пока я изучал язык и культуру, но через восемь недель его перевели в другую частную больницу, спонсируемую церковью, и я остался один и был вынужден надеяться только на себя. С того момента мне в одиночку пришлось заменять и медицинскую, и хирургическую команды, и администратора больницы, и педагога! И даже вводить и контролировать анестезию во время операции. Не знаю, как мне удавалось держать себя в руках в самом начале, но меня поддерживала замечательная медсестра и несколько эфиопских стажеров.

Я всегда чувствовал, что мое призвание — быть врачом-миссионером.

Обычный рабочий день начинался на рассвете с семи или восьми операций, а остаток дня проходил в клинике. Иногда мы принимали до сотни пациентов в день. Чрезвычайные ситуации так часто нарушали расписание, что почти перестали казаться чем-то исключительным. По ночам прибывал постоянный поток людей, начавших свое пешее путешествие ранним утром. Такая свита обычно состояла из больного человека на носилках и 10–15 членов его семьи, которые по очереди несли носилки по грунтовым дорогам, через реки и ручьи, на которых часто даже не было мостов.

Типичной неотложной хирургической ситуацией в ночное время было кесарево сечение женщины, не способной родить самостоятельно из-за разрыва матки. Пациентки часто теряли сознание от шока и потери крови, и, поскольку наш банк крови состоял из добровольных доноров (наш «ходячий банк крови»), им требовалось три или четыре литра внутривенной жидкости, прежде чем я мог даже думать об операции. Это были долгие изнурительные часы, которые повторялись снова и снова семь дней в неделю.

По прошествии семи лет, находясь на пределе своих возможностей, я вознес отчаянную молитву о помощнике. Я был откровенно удивлен смелостью собственной просьбы и чувствовал себя виноватым, но знал, что если не получу помощи, то это будет мой последний день. Понурив голову, я со слезами на глазах перешел улицу, чтобы сделать обход пациентов, а затем приступил к первому хирургическому случаю — пациенту с массивным зобом на шее (увеличенной щитовидной железой), который простирался вниз к грудине и к верхушке правого легкого. Я был знаком с хирургией грудной клетки, но это не было моей специальностью, и хотелось бы иметь торакального хирурга, способного помочь.

Как только я приступил к делу, ход моих мыслей был прерван настойчивым стуком в дверь операционной. Ассистентка со скрипом открыла ее и впустила мою жену. Она никогда не навещала меня здесь, потому что падала в обморок при виде крови, но сегодня смело вошла.

Позади нее стоял мужчина с поразительно черными волосами, такими же неопрятными, как и его одежда. Он поприветствовал меня широкой заразительной улыбкой. Когда наши глаза встретились, у меня подкосились колени. Ощущение божественного вмешательства наполнило операционную. Я сразу понял, что этот человек был прислан Богом в ответ на отчаянную молитву, произнесенную всего несколько часов назад.

— Гарольд, — взволнованно сказала моя жена, — я хочу познакомить тебя с доктором Иваном Московицем из Бруклина, штат Нью-Йорк. Гарольд, он пришел сменить тебя!

Переполненный эмоциями, я стоял молча несколько секунд, прежде чем смог снова заговорить. Хотелось сказать что-то глубокое, чтобы выразить осознание того, что меня только что коснулась «Божественная рука». Но все, что я мог сказать, было: «Очень рад познакомиться. Если вы не возражаете подождать, я закончу и покажу вам окрестности».

После этой встречи все было как в тумане, но я вспомнил наш разговор, когда спросил о его специальности.

— Торакальная и сердечно-сосудистая хирургия, — ответил он. — Кроме того, я видел, как вы оперируете щитовидную железу, а я только что опубликовал статью о лечении зоба, который распространяется в грудной клетке.

Как раз утром прошла операция такого пациента! Я начинал понимать истинную глубину разворачивающегося передо мной чуда.

— Как случилось, что вы пришли меня сменить? — спросил я.

— Это всего лишь череда совпадений, — ответил он. — Я всегда хотел применить свои знания на практике, чтобы помогать нуждающимся, и однажды, приближаясь к двухлетнему рубежу хирургической практики в Нью-Йорке, я проснулся и понял, что время настало. Не зная, в какую страну третьего мира отправиться, — сказал он с улыбкой, — я применил научный метод! Я расстелил на столе карту мира, закрыл глаза, трижды перевернул ее и опустил палец. Вы и сами уже догадались! Эфиопия! Я снял телефонную трубку и договорился о месячном творческом отпуске в любой больнице страны. Через несколько недель я уже летел в столицу — Аддис-Абебу. Там сделал то, что и любой торакальный хирург с хорошо организованным маршрутом, — заглянул в телефонную книгу. Мой взгляд упал на небольшую запись, где был указан ваш штаб, и я набрал номер. Директор, который отвечал на телефонные звонки, был очень рад получить помощь для одной из своих пяти больниц, и он случайно назначил меня работать с вами. Я сел на первый же отремонтированный DC‑10[11], и вот я здесь!

Позже я узнал, что наш руководитель не знал о моем отчаянном положении, ведь мы не так уж и близко общались. Поэтому его решение послать ко мне доктора Московица было действительно «совпадением». Однако этот «случайный доктор» продолжал лечить не только моего пациента с зобом, о котором я беспокоился в то утро, но и сотни других коренных эфиопов.

Доктор Московиц подменил меня, когда я отправился в месячный отпуск на один из озерных курортов Африки, где смог восстановить силы. Это позволило мне продолжить жить мечтой и последующие 42 года. После такого опыта я решил брать отпуск на 30 дней каждые пять месяцев работы.

Несколько лет спустя, во время одной из поездок в Соединенные Штаты для сбора денег, я посетил доктора Московица в его нью-йоркской больнице. Система метро в городе сбивала с толку переселенного африканца, привыкшего ориентироваться в джунглях по солнцу и звездам. Мы с женой и двумя детьми совершенно растерялись, когда к нам подошел необычайно высокий молодой человек — такой высокий, что, казалось, он мог бы играть за профессиональную баскетбольную команду.

— Вам подсказать дорогу? — спросил он добрым, заботливым голосом.

Мы ответили, что заблудились, и сказали ему, куда направляемся.

— Если пойдете за мной, — сказал он, — я отведу вас.

Не знаю, почему незнакомец так заинтересовался нашей дилеммой, но он стал нашим проводником по подземному лабиринту, переходя из поезда в поезд, пока мы не добрались до конечной станции, где все вышли. Стоя у длинной лестницы, ведущей на улицу, проводник велел пройти два квартала прямо, а затем два квартала налево. С облегчением я побежал вверх по лестнице, пока не вспомнил, что не поблагодарил его. Я обернулся, чтобы помахать ему рукой и сказать спасибо, но он уже ушел! Лестница вела либо на улицу, либо обратно в метро, но за этот короткий промежуток времени не прошло ни одного поезда. Я склонил голову в знак благодарности за слугу Божьего, который указал нам путь.

Опыт общения с доктором Московицем был особенным периодом моей жизни. Теперь я знаю, что, когда больше всего страдал, я был ближе всего к Создателю. Когда я чувствовал, что не могу сделать больше ни одного шага по изнурительной эфиопской тропе или найти дорогу в оживленном нью-йоркском метро, он был там и помогал мне продолжать путь. Теперь, когда я стал старше и больше не могу вести деятельность в Африке, я знаю, что Создатель продолжает направлять меня. И когда я наконец завершу свое путешествие, он будет там, чтобы проводить меня домой.

— Повсюду кровь из раны на руке. Она все еще кровоточит, — доложили по рации медики, находившиеся в доме пациента. — Он не реагирует и находится в состоянии шока, мы уже в десяти минутах езды.

Кливленд Мэннинг был добрым и трудолюбивым человеком, который жил со своей женой в скромном доме в пригороде Чикаго. Его дети выросли, уже уехали из родительского дома, и теперь он был любимым дедушкой. Небольшая операция, проведенная два дня назад на его левой руке, заключалась в соединении двух кровеносных сосудов. Обычно это довольно рутинная процедура, но в случае Кливленда шов разошелся, и артерия начала кровоточить так быстро, что он потерял сознание в течение нескольких минут. Когда жена обнаружила его без сознания на полу гостиной, сразу побежала звонить в «скорую».

Парамедики прибыли на место происшествия через несколько минут и передали информацию о его состоянии по рации в наше отделение неотложной помощи. Я была дежурным врачом в тот день, и, когда услышала сообщение, надеялась, что они смогут доставить пациента в больницу до того, как он умрет. Я также надеялась, что смогу стабилизировать состояние тех, кто находился в больнице, до того, как все будет отложено из-за нового больного.

В отделении неотложной помощи не всегда все справедливо. Первый прибывший может быть последним осмотренным пациентом в зависимости от срочности проблемы.

А Кливленд наверняка превзошел бы всех остальных, ожидавших нашего внимания в тот вечер.

Ему понадобится несколько единиц крови, которые обычно подбираются для каждого индивидуально, но в абсолютных чрезвычайных ситуациях мы используем «универсального донора», кровь первой группы с отрицательным резус-фактором. Это был один из таких случаев. Я позвонила нашей старшей медсестре Синди Конте, чтобы она послала кого-нибудь в банк крови забрать две единицы и убедиться, что есть еще по крайней мере столько же про запас. А затем поспешила обратно к двум ожидавшим пациентам, чтобы сделать все возможное за оставшиеся восемь минут.

К моменту эффектного появления Кливленда через двойные двери отделения «скорой помощи» я почти ничего не успела сделать. Эта сцена навсегда останется в моей памяти. Он лежал навзничь на койке, а парамедик буквально оседлал его тело, активно делая искусственное дыхание и одновременно пытаясь восстановить самостоятельную сердечную деятельность, сдавливая грудную клетку. Другой фельдшер держал пациента за запястье, пытаясь свести кровотечение к минимуму, хотя и не так успешно, как я ожидала, поскольку тот лежал в луже крови. Лицо у него было как у привидения. Не было ни пульса, ни давления, и он не реагировал ни на что. По сути, он был мертв.

Я вспомнила похожую ситуацию во время обучения, когда мы смогли помочь пациенту выжить благодаря нескольким переливаниям крови, но Кливленд скончался по меньшей мере двадцать минут назад. Глядя на него, я не была настроена оптимистично, но какой-то ворчливый голос в голове советовал попробовать.

— Давайте начнем, — сказала я команде «скорой помощи».

Одна медсестра взяла на себя обязанность поддерживать дыхание пациента, другая старалась зажать рану на руке, а команда, которая отвечала за капельницы, уже поставила вторую. Я открыла контейнер и достала оттуда две единицы крови отрицательного резус-фактора. Она поставляется в пластиковых пакетах, к которым мы подвели трубки капельницы Кливленда и которые сжали так сильно, как только могли, чтобы заставить кровь поступать в его тело как можно быстрее. Доктор Франклин, наш дежурный сосудистый хирург, тоже ждал в приемной «скорой помощи». Он быстро осмотрел рану и решил, что операция будет единственным способом восстановить порванные кровеносные сосуды, но сомневался, что Кливленд доживет до операционной. Наложив еще повязку, которая временно остановила кровотечение, врач ушел на обход.

Кливленд по-прежнему не реагировал, у него не было ни пульса, ни артериального давления. После первых двух единиц крови мы влили еще столько же. Затем я потянулась к его сонной артерии, чтобы проверить, могу ли что-нибудь почувствовать.

Пульс! Я прощупывала пульс, хотя он был очень слабым. Прошло еще два часа, прежде чем мы поняли, что самое страшное позади. Пациент получил больше единиц крови, чем я когда-либо использовала, литры физиологического раствора и множество лекарств для контроля сердечного ритма и артериального давления.

Наконец его веки дрогнули, и Кливленд открыл глаза. Он был ошеломлен и поначалу не мог сказать ни слова, но со временем я заметила, что к нему возвращаются силы. Я была в восторге, когда он заговорил.

— У вас тут действительно прекрасная музыка, ребята, — это были его первые слова. — Я хочу услышать ее еще раз. Не могли бы вы вернуть меня в ту комнату, где играют музыку? Там было так спокойно.

— Мистер Мэннинг, — сказала я, улыбнувшись, — в отделении «скорой помощи» не звучит музыка!

Кливленд начал описывать красивое белое помещение с тихими звуками незнакомых ему инструментов. Он сел, чтобы осмотреть палату, и был расстроен, что мы не сможем вернуть его обратно в ту комнату.

У меня и медсестры Синди мурашки побежали по коже, когда обе поняли, что только что произошло.

Кливленду вскоре стало намного лучше, и он смог отправиться на операцию, где его разорванные артерии были успешно восстановлены. Через несколько дней он покинул больницу, но я увидела его через девять месяцев также в отделении «скорой помощи», но уже по другой, не связанной с той историей болезнью. На этот раз цвет его лица был намного лучше. Я поговорила с его женой. Оказалось, она думала, что он умер в тот раз, но затем вернулся к жизни. Кливленд все еще спорил с ней о том, куда его привезли после потери сознания.

— Конечно, я привезла тебя в больницу, — с вызовом отвечала жена. — А куда еще, по-твоему?

Но он все еще не был полностью убежден. Мне пришлось согласиться с Кливлендом.

Эти три часа он провел не в больнице, а в таком прекрасном и спокойном пространстве, куда ему так хотелось вернуться.

Это было место чистоты и успокаивающей музыки, куда мы все надеемся когда-нибудь попасть, место под названием «рай».

Мы притормозили на автомагистрали, чтобы поближе рассмотреть десятки мигалок полицейских и пожарных машин. Они окружали сгоревший автобус, припаркованный у заблокированного съезда.

«В нем же ехала Люси!» — закричала моя жена, глядя на останки машины, которые все еще изрыгали огромные клубы черного дыма. Кровь отлила от моего лица, когда я понял, что она права. Этот памятный день начался, как и большинство других, когда наш школьный концертный хор участвовал в конкурсе за пределами штата. Бурная деятельность по утрам: укладка волос, проверка костюмов, сбор косметики, закусок и, самое главное, наушников. В 14:45, как и было запланировано, я высадил Люси возле школы, где ее уже ждали тридцать девять болтливых девчонок. Там они сели в злополучный роскошный автобус, направлявшийся в Оналяску, штат Висконсин, на берег Миссисипи. Моя жена Джоан и я последовали за дочерью с разницей в час. GPS-навигатор предвещал нам пятичасовое путешествие.

Поездка не сулила никаких происшествий, пока хор не оказался примерно в часе езды от Оналяски. Тогда Люси и некоторые девочки услышали хлопающий звук рядом с правой задней шиной. Шум был не очень громким, и, так как сразу ничего не произошло, они вернулись к своим делам: разговаривали, дремали, слушали музыку. Примерно в восемь вечера шум стал громче, и водитель автобуса решил съехать с автомагистрали, чтобы проверить, что случилось. Он обнаружил спущенную шину, и жар, исходящий от нее, вызвал у него беспокойство, и он поспешил за огнетушителем. Тем временем девочки ждали в автобусе, пока водитель решит проблему. Попутные машины, которые следовали за ними, тоже остановились. Члены второй группы наблюдали за происходящим и заметили что-то настолько тревожное, что схватили телефоны и начали писать срочные сообщения тем, кто был в сломанном автобусе.

«Пожар! Спасайтесь!»

Спущенная шина вызвала трение, которое спровоцировало возгорание — теперь пламя охватило бок автобуса. Увидев огонь и почувствовав запах дыма, девочки начали кричать: «На выход! На выход!» Все вскочили на ноги и бросились к единственной двери. Огонь быстро распространялся, и вскоре все кругом заволокло такими плотными клубами дыма, что девочки не видели даже своих ног. Те, кто был без обуви, почувствовали жар от пола, когда пламя пронеслось снизу. Люси и ее друзья, которые сидели сзади, рыдали, ожидая своей очереди спастись из пожара. Увидят ли они когда-нибудь свои семьи?

Пламя постепенно поглощало все вокруг, словно смертельное одеяло. А девочки все еще не могли покинуть автобус, который вскоре мог стать их гигантским горящим гробом.

Затем произошло нечто удивительное. Как будто чья-то большая рука тихо двигалась над автобусом, ослабляя пламя настолько, чтобы позволить каждой из сорока девочек выбраться целыми и невредимыми. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок! Ошеломленные ученики из второй группы наблюдали, как последняя девочка отпрыгнула на безопасное расстояние, и ревущая стена пламени тут же поглотила весь автобус, весь — кроме детей!

Люси, которая теперь была в переполненном автобусе номер два, позвонила нам по мобильному телефону. «Я в порядке, я в порядке», — повторяла она снова и снова, а затем замолчала, словно пытаясь заглушить рыдания. «Произошел небольшой пожар, — сказала она, преуменьшая масштаб реальной ситуации, чтобы не беспокоить нас, — но я в порядке, и у всех все хорошо. Я больше не могу говорить, нужно идти», — сказала она и повесила трубку.

Потрясенные, но вздохнувшие с облегчением, что никто не пострадал, мы продолжили путь. Через час наконец прибыв на место происшествия, мы были потрясены, увидев реальные масштабы катастрофы и то, что осталось от автобуса. Мы пытались остановиться, но полиция не позволила нам выйти из машины, поэтому мы поехали встречать дочь в отеле в Оналяске. Наконец, в час ночи девочки прибыли. Люси была слишком вымотана, чтобы говорить о том, что произошло, и сразу пошла спать. Обрадовавшись, что наша маленькая девочка жива и невредима, мы отпустили ее без лишних расспросов.

Тем не менее мы волновались из-за конкурса. Все изготовленные на заказ костюмы, обувь, косметика и нижнее белье были полностью уничтожены. Будут ли девочки по-прежнему участвовать в конкурсе? И если да, то будут ли они петь в своей смятой, вчерашней одежде, в которой еще и спали?

В тот день, около двух часов ночи, мы отдыхали в холле гостиницы с другими родителями, когда услышали объявление.

— Мы собираемся участвовать в конкурсе сегодня утром! Мы не позволим случившемуся остановить нас, — сказала Келси Николс, молодой директор нашего хора.

Моя жена Джоан, которая отвечала за комитет по костюмам, была так же удивлена, как и я. У нас не было одежды, обуви, косметики и нижнего белья. И даже если бы у нас они были, как мы могли подогнать их по размеру всего за девять часов до выступления?

Но заявление директора Николс вызвало бурную активность. Пока девочки спали, родители и выпускники концертного хора, которые слышали о бедствии, принесли одежду в дом Майка Мухейбера, одного из родителей и президента организации. Затем Диана, его жена, родители и ученики совершила набег на старшую школу в 3 часа ночи. К счастью, их сопровождал директор школы Дейв Клэйпул, чья дочь по совпадению тоже состояла в хоре и у которого были ключи.

Они рылись в пыльных чуланах, пока не нашли двадцать пять старых костюмов с блестками, которые сразу же загрузили в машины для поездки в Висконсин.

Но их все равно не хватало для группы из сорока девочек.

Чудесным образом, когда в восемь утра мы с Джоан приехали в раздевалку, ученица принимающей школы «Оналяска Хай» нашла еще двадцать пять костюмов с блестками, которые хранились в кладовке. Теперь у нас было пятьдесят костюмов для сорока участниц. Но как можно подшить всю эту одежду, чтобы она была впору каждой?

В это же время остальные родители поехали в местный Walmart[12], чтобы купить косметику, белье, клейкую ленту, скотч и закуски. В классной комнате мамы и девочки примеряли костюмы. Моя жена контролировала этот процесс, ловко управляясь с серебряной клейкой лентой и английскими булавками. Она кроила, шила, сшивала. Когда она вышла на улицу подышать воздухом, я увидел, что она вся мокрая от пота.

Девочки из всех двенадцати школ, участвующих в конкурсе, их директора и родители регулярно заходили, чтобы предложить помощь.

— Вот как, наверное, выглядит рай! — заявила одна из матерей, ставшая свидетельницей такой доброты.

У нас оставалась еще одна проблема — нехватка обуви. Девочки не могли выступать босиком. Но, прежде чем мы успели запаниковать, принимающая школа нашла шкаф с десятками коричневых туфель на высоком каблуке для наших девочек. Кроме того, участники из конкурирующих школ, узнав о «школе горящего автобуса», готовы были отдать буквально свою обувь. Это был акт щедрости и доброты, который довел мою жену до слез.

В 10:30, во время короткой разминки в примерочной, несколько девочек потеряли свои топы. Поэтому моей жене пришлось закрепить полоски ткани с помощью клейкой ленты, чтобы заменить верхнюю часть костюмов, и молиться, чтобы они держались во время выступления.

В 11:00, через двенадцать часов после пожара, девочки вышли на сцену. Половина из них была одета в фиолетовые костюмы с блестками, другая — в контрастные серебряные костюмы, но все были в туфлях. Ведущий конкурса объявил, что всего несколько часов назад этот хоровой ансамбль находился в горящем автобусе и вся их одежда была уничтожена, но с решимостью и героическими усилиями они преодолели все препятствия и были готовы к выступлению. Из зала послышались спонтанные возгласы одобрения.

Когда девочки начали петь волнующий припев песни группы Jimmy Eat World под названием The middle: «Little girl, you’re in the middle of the ride, everything, everything will be just fine, everything, everything will be all right»[13], в зале воцарилась тишина.

Песня о преодолении невзгод и о стойкости была выбрана для выступления несколько месяцев назад, и теперь было понятно почему. Она отлично вписывалась в череду совпадений, которыми была отмечена та роковая поездка. Девочки выступали с такой красотой и пылом, что почти все зрители плакали.

В конце дня состоялась церемония награждения. В конкурсе участвовали выдающиеся школы со всего Среднего Запада[14]. Второе место заняла одна из них, а затем и первое место.

Хотя наши девочки не победили, их заверили, что они сделали все возможное, учитывая сложившиеся обстоятельства. Но это был еще не конец.

— Теперь перейдем к великим чемпионам, — объявил ведущий церемонии награждения, и на подмостки подняли трофей, почти такой же высоты, как некоторые из выступающих девочек.

— Победителем объявляется хор «Уитон-Уорренвилл Саут Эсприт»! Преодолев пожар, вы сделали невозможное! Поздравляем!

За этими словами последовали бурные аплодисменты и полились слезы. Так все выражали свою радость за девочек, их родителей и директора хора, которые отказались сдаваться и благодаря серии чудесных событий смогли пройти незабываемый путь.

Мы вернулись в классную комнату, слова были не нужны. Я просто обнял Люси.

Моя жена Джоан рожала нашего пятого ребенка. С ней были ее врач, две медсестры и я. Мы находились в тихом родильном помещении, когда спокойная скромная акушерка Иоганна О'Хэнлон вошла и, не сказав ни слова, спасла ей жизнь.

Чтобы понять значение этого чуда, вам нужно знать немного больше о происхождении этой исключительной акушерки. Иоганна О'Хэнлон была бабушкой Джоан. В молодости ее и двух братьев вместе с их отцом Майклом отправили в безопасное место в Соединенные Штаты из Ирландии. Майкл регулярно вступал в перепалки с английскими солдатами, в полночь нелегально ездил верхом и прятал католических священников в потайных комнатах своего дома. Это было время больших опасностей, и Майкл переживал за жизнь своей семьи. Особенно он волновался за свою необычную дочь Иоганну, которая проявляла удивительное милосердие ко всем мятежникам, переступавшим порог их дома в темноте ночи.

Эмигрировав в Соединенные Штаты, она жила с дядьями на ферме в Стерлинге, штат Иллинойс, пока ее два брата и жених не возвели новый дом. Когда строительство было завершено, она вышла замуж и переехала в шумную ирландскую общину в Чикаго. Затем она родила первого ребенка, сына, который прожил всего полгода и умер от осложненной пневмонии. Некоторое время она занималась стиркой белья, пока не родилась ее вторая дочь Мари. Когда девочке исполнилось два года, бабушка О'Хэнлон стала акушеркой и оставалась с новоиспеченными родителями до шести недель после рождения ребенка. Она брала Мари с собой и учила ее, когда они были далеко от дома. Девочка стала красивой молодой леди и нашла любовь всей своей жизни, вышла замуж и переехала в собственный дом в пригороде Чикаго.

Бабушка О'Хэнлон продолжала работать акушеркой, но когда ее муж умер в возрасте шестидесяти лет, семья уговорила ее переехать к Мари, у которой теперь был свой ребенок — Джоан (моя будущая жена).

Там любовь, которая соединяла бабушку О'Хэнлон и Джоан, в конечном счете связала их таким образом, что преодолела границы времени и пространства.

Джоан часто говорила, что после ссор с мамой она всегда приходила к бабушке — там она чувствовала себя в безопасности.

Бабушка О'Хэнлон продолжала работать акушеркой, но в то время в Чикаго существовало значительное предубеждение относительно ирландского населения, поэтому она в основном принимала роды в ирландской общине на юге Чикаго. Если ее услуги были необходимы, но семья не могла их оплатить, она с радостью работала бесплатно. Я помню одну благодарную семью, у которой было очень мало денег, но которая включила бабушку О'Хэнлон в свое посмертное завещание. Участок в Чикаго рядом с автострадой Дэна Райана, который она унаследовала после смерти этих людей, оказался очень ценным.

В город бабушка всегда приезжала на поезде и сходила около Мэдисон-авеню. В те дни на улицах было много бездомных, и у нее всегда находилось что-нибудь для них. Ее друзья считали, что глупо подавать милостыню бездомным, потому что на эти деньги они часто покупают алкоголь, но бабушка всегда говорила, что она делает так, как этого хочет Бог. А что эти люди делают с деньгами, уже зависит только от них. Она стала духовным образцом для всей семьи.

Пятая беременность Джоан протекала без особых осложнений, и когда УЗИ показало, что будет еще один мальчик, мы решили назвать его Майклом, в честь отца бабушки О'Хэнлон. Ей бы это понравилось.

Схватки начались 14 марта, а на следующий день, в Мартовские иды[15], мы отправились в больницу. Я позвонил своему коллеге доктору Майклу Хасси и попросил его принять роды. Когда схватки участились, Джоан перевели в родильное отделение. Там кипела бурная деятельность, и все старались сделать так, чтобы их самый занятой акушер (я) не был разочарован собственной командой. Я старался сохранить роль мужа и отца и не быть акушером своей жены. Все прошло хорошо, и Джоан родила здорового ребенка без наркоза и обезболивающих препаратов. В те времена после родов было принято проводить ручное обследование полости матки, чтобы убедиться, что в ней не осталось плаценты. Во время этой процедуры Джоан начала испытывать сильную боль.

Чтобы снять ее, доктор Хасси предложил ей дать «Трилен» — стандартный препарат для того времени, который вводился при помощи маски и погружал пациента в состояние глубокого сна. Джоан не решалась принять его, потому что не хотела терять сознание, но в конце концов согласилась. Когда медсестра уже собиралась надеть маску на ее лицо, моя жена подняла глаза и увидела бабушку О'Хэнлон, которая только что вошла в комнату и стояла в ногах у кровати. Ее родственница была одета в обычное синее платье в мелкий белый горошек и серый вязаный свитер-жилет. Седые волосы были собраны в пучок на макушке. Она не произнесла ни слова, но стояла с выражением неудовольствия на лице, покачивая головой и упирая руку в бедро.

Джоан сразу же поняла, что ее любимая бабушка не хочет, чтобы она принимала обезболивающее, поэтому отодвинула маску.

Никто не помнил, что моя жена много съела перед тем, как у нее начались схватки, и через две минуты после отказа от анестезии, которая должна была погрузить ее в глубокий сон, Джоан внезапно вырвало. Если бы маска была на лице, она бы легко могла задохнуться и умереть.

Бабушка О'Хэнлон, не говоря ни слова, выскользнула из родильного отделения так же быстро, как и появилась, ее миссия была завершена, и никто больше не заметил ее присутствия. Джоан снова оказалась в безопасности, их безусловная любовь переступила все земные границы, ведь бабушка О'Хэнлон умерла двадцать два года назад.

Она была мертва, никаких сомнений. Глаза закрыты, ни пульса, ни дыхания, ни движения, она не реагирует. Я не знаю, как это случилось. Это была обычная операция на лодыжке. Мэри дали общую анестезию, но, когда ей ввели антибиотик внутривенно, у нее остановилось сердце. Монитор показал ровную линию, и я немедленно нажал кнопку «Код синий»[16].

Операционная внезапно наполнилась людьми. Наша медсестра-стажер начала делать наружный массаж сердца, но Мэри весила больше 136 килограммов, а медсестра была недостаточно высокой, чтобы правильно сделать компрессию. Один из операционных санитаров с поразительно рыжими волосами ворвался в комнату и занял ее место. У неопытного рыжеволосого юноши тоже не очень хорошо получалось делать компрессии, чтобы вернуть пациентку к жизни, поэтому я попросил его отойти в сторону. Он даже не пошевелился. Я повторил свою просьбу, и снова никакого ответа.

Я все еще не чувствовал ее пульса. В пылу момента вежливости иногда не остается места, поэтому мягко, но твердо я оттолкнул санитара локтем. Он отшатнулся, и я взял инициативу на себя. Мне пришлось сильно надавить, чтобы вызвать пульс, и при этом я почувствовал, как треснула ее грудина и, возможно, одно ребро. Через несколько длительных минут и после внутривенного введения препаратов сердцебиение восстановилось, и Мэри смогла дышать самостоятельно. Пациентка проснулась только после того, как ее перевели в отделение интенсивной терапии. За дело взялись кардиологи, были проведены многочисленные анализы, в том числе коронарная ангиография, но ничто не выявило причину остановки сердца. Мы предположили, что это была реакция на антибиотик.

Мэри несколько дней пребывала в полубессознательном состоянии, но в конце концов пришла в себя и уже через неделю была готова к выписке. Я зашел к ней в последний день, чтобы дать последние инструкции по уходу за лодыжкой.

Мэри всегда была человеком с плохим характером, и я ожидал, что она обвинит меня в том, что с ней произошло, но ее настроение удивило меня. Она была мила, приятна и очень благодарна.

— Спасибо, что спасли мне жизнь, — почти шепотом сказала она.

Теперь мне пришлось сесть. Это был не тот человек, которого я оперировал. Я поблагодарил ее за доброту, но сказал, что это была командная работа.

— Нет, — ответила она. — Я знаю, что это были вы! Я наблюдала за вами сверху, там, в операционной. Когда сердце остановилось, я почувствовала, что парю над телом, и стала наблюдать за всем происходящим. Я видела, как молодой санитар с ярко-рыжими волосами зашел в операционную и сделал мне искусственное дыхание и массаж сердца, а потом увидела, как вы оттолкнули его локтем, потому что он не отошел, когда вы попросили. Вы же видели, как он, спотыкаясь, ушел, да?

От ее заявления у меня мурашки побежали по коже. Она никак не могла этого знать, если только действительно не наблюдала за всем этим сама.

— Потом я увидела, что вы вызвали моего лечащего врача и снова и снова смотрели на дверь, ожидая его появления, но он все не шел. Моя бабушка, которая умерла много лет назад, пришла ко мне и сказала, что если бы я была доброй и любящей, то для меня было бы особое место на небесах, но мое время еще не пришло. И я вернулась в свое тело, когда вы начали меня реанимировать.

Я не знал, что сказать. Она описала мельчайшие подробности остановки сердца, о которых никто не знал.

Мой мозг лихорадочно пытался найти логическое научное объяснение тому, что она говорила, но не мог. Пациентка не приходила в сознание, глаза были закрыты, и у нее не было никакого логического способа узнать, что произошло тогда.

Я несколько раз видел Мэри в клинике после той госпитализации, и каждый раз она была самым любящим и внимательным человеком, которого я только мог себе представить. Она была похожа на Эбенезера Скруджа из «Рождественской песни»[17]. Ее предсмертный опыт и разговор с покойной бабушкой подарили ей новый взгляд на жизнь. Она стала радостью для своего овдовевшего отца и для всех, кого встречала. Мэри прожила всего несколько лет из-за своих многочисленных медицинских проблем, но я знаю, что за это время она заставила свою бабушку гордиться собой и теперь находится в особом месте, которое та ей обещала.

— Патрик, не думаю, что была тебе хорошей матерью. Кажется, я подвела тебя.

Я уже второй год работал ординатором по внутренним болезням в Баттервортской больнице в Гранд-Рапидсе, штат Мичиган, когда получил звонок от мамы с этими словами. Любой, кто знал мою мать, понял бы, насколько это было необычно. Во время ординатуры я разговаривал с ней по крайней мере раз в две недели, но она никогда мне не звонила. В то время у нас не было сотовых телефонов, и она знала, что дозвониться до меня по домашнему практически невозможно, потому что я всегда был очень занят, а когда я не был в больнице, то, вероятно, спал.

Однако самое необычное в этом звонке было именно поведение матери. Она никогда ни на что не жаловалась. Когда я вырос и переехал из родного дома, понял, как тяжела была ее жизнь, но она всегда на все смотрела с оптимизмом. Поэтому заявление по телефону настолько потрясло меня, что я понял: наши роли поменялись, и теперь настала моя очередь утешать ее. Я не уверен, что был готов к такой ответственности!

Мама только недавно перенесла серьезную операцию на желчном пузыре, во время которой пришлось сделать очень большой разрез в брюшной стенке. Восстановление было долгим и болезненным. Она провела в больнице пять дней и позвонила мне в субботу, через сутки после выписки. Я почувствовал себя виноватым, когда она позвонила, потому что собирался послать ей цветы, но почему-то так и не удосужился это сделать. Даже можно было взять отгул, чтобы навестить ее во Флориде, где она жила, но я был так занят, что выбить такой выходной стоило бы героических усилий. И я надеялся, что она поймет меня.

В ночь перед этим звонком я спал всего три часа, но в субботу у меня как раз был выходной. Стоял прекрасный весенний день, но я так устал, что у меня хватило сил только на то, чтобы посмотреть по телевизору спортивные соревнования.

В то время я подумал, что это случайное совпадение: звонок как раз в тот единственный день за два месяца, когда я был дома, не спал и когда мог говорить с ней дольше пятнадцати минут.

— Что случилось, мама? — спросил я.

— Патрик, — сказала она, — у меня был плохой день. Возникло ужасное чувство, что я была плохой матерью и не смогла дать тебе то, что могла бы.

— Ты была самой лучшей мамой, которая только могла быть, — ответил я.

В старших классах и в колледже я играл в баскетбол и футбол, и мама приходила на каждую мою игру. Каждую. Никогда не забуду свой первый пас в студенческой лиге. Я был принимающим игроком, и тренер дал мне длинный пас. После захвата мяча чистый адреналин помогал бежать. Красивый спиральный пас был запущен в воздух, и я вытянул руки, хватая мяч кончиками пальцев. Затем пробежал в общей сложности шестьдесят три ярда и приземлился. Болельщики вскочили на ноги, дико крича, но я их совсем не слышал, потому что смотрел туда, где на трибунах стояла мама. Я всегда знал, где она находится. Мы мгновенно встретились взглядами, и я запомним это безмолвное общение на всю оставшуюся жизнь. Я действительно горжусь тобой, сынок. Это выражение радости и истинной любви всегда мотивировало двигаться дальше.

— Ты помнишь эту игру? — спросил я, имея в виду тот памятный день.

Она сразу поняла, о чем речь.

— Никогда этого не забуду, — сказала она. — Я так гордилась тобой в тот день. И знала, как усердно ты работал, чтобы заниматься спортом и продолжать хорошо учиться. То сияние на твоем лице после удачного паса помогло мне поверить, что все мои скромные усилия поддержать тебя были не зря.

Я знал, что она плакала, когда впервые мне позвонила. Однако мысль о том первом пасе в колледже, должно быть, оживила теплые воспоминания, которые подняли ей настроение.

Я был самым младшим из троих детей. У меня был брат, который жил всего в пяти минутах езды от мамы во Флориде. Старшая сестра тоже жила отдельно, в Нью-Йорке. Но я думаю, что больше всего мама беспокоилась за меня. Она не говорила мне об этом прямо и никогда бы не призналась, но я был самым младшим ребенком в семье и в три года получил серьезную травму глаза. И из-за нее у меня была возможность проводить с мамой больше времени, чем брат и сестра, и мы очень дорожили этими совместными минутами. Я мог поделиться с ней своими детскими проблемами, и она всегда поддерживала меня и заставляла чувствовать себя лучше. Но она никогда не делилась со мной своими самыми сокровенными чувствами. Все всегда было просто замечательно. Однако теперь я видел и другую сторону.

Она была обычным человеком, с живыми эмоциями, болью, неуверенностью и сожалениями. И когда я рос, это было от меня сокрыто.

Теперь она нуждалась во мне. Я был единственным, кто слушал ее. Я никогда не говорил ей, как сильно люблю ее и по-настоящему ценю все, что она сделала для меня в детстве. Она всегда подбадривала меня, наставляла на правильный путь. Благодаря ей я хорошо учился в школе и смог поступить в престижный колледж, а затем и в медицинскую школу. Она показала мне, как быть решительным и настойчивым. Благодаря ей я понял, что значит любовь и семья. Мама открыла мне, что есть нечто больше нас, и научила правильно применять таланты. Она была моим примером и героем, и я знал, что сейчас самое подходящее время поделиться этими мыслями. Как только я сказал это, эмоции взяли верх, и по щеке потекла слеза.

— Ты была самой замечательной мамой на свете, — снова выпалил я.

В трубке повисло долгое молчание. Я думаю, что услышанное заставило ее снова заплакать. Мы никогда раньше так не разговаривали. И во время беседы я понимал, что в тот момент она была в мире и со мной, и с собой.

— Патрик, — призналась она, — я так рада, что мы смогли вот так поговорить друг с другом. Никогда не осознавала, что ты так ценишь и любишь меня. — Было слышно, как ее голос дрожит от эмоций. — Большое спасибо за то, что выслушал. Теперь мне намного лучше. Ты заставил почувствовать, что моя жизнь была для тебя важна.

— Да, мама. Я люблю тебя больше, чем ты думаешь.

— Я тоже тебя люблю, Патрик. Я устала и думаю, что мне пора ложиться. До свидания, Патрик.

— До свидания, мама. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, сын.

Я не мог просто повесить трубку. После этого разговора я ощущал столько любви и умиротворения в душе, что не был готов сразу вернуться в реальный мир. Я наслаждался чистыми эмоциями, которыми мы делились с мамой, пока через два часа мои мысли не прервал телефонный звонок.

— Привет, — сказал я.

— Патрик, речь идет о маме. Что-то произошло! — раздался голос моей сестры Шерри.

— Нет, мама в порядке. Я только что говорил с ней, — ответил я.

— Нет, Патрик. Мама умерла!

— Нет, я только что говорил с ней, Шерри, она в порядке.

— Нет, не в порядке. Что-то случилось. Она умерла, Патрик. Мамы больше нет! После разговора с тобой она повесила трубку, вошла в спальню и упала. Папа вызвал «скорую», ее привезли в отделение неотложной помощи, но не смогли спасти.

Это было невозможно. Мы только что сблизились с мамой так, как никогда раньше, и теперь ее нет. Я только что потерял лучшего друга.

Несмотря на то что с момента нашего разговора прошло двадцать лет, я все еще волнуюсь, рассказывая эту историю. Но я знаю, что последний звонок был для меня подарком, возможностью высказать все свои чувства в последний раз. Думаю, она понимала, что у нее осталось мало времени. Она всегда была рядом, чтобы помочь мне из ребенка превратиться во взрослого. Теперь была моя очередь дать маме покой после ее перехода от смертности к вечности.

Гас был одним из моих любимых пациентов. Знаю, что у врачей не должно быть любимчиков, но у всех нас он есть. Я наблюдал Гаса тридцать лет и всегда мог предугадать его приход из-за характерной хромоты в результате травмы, полученной во время Второй мировой войны. Я видел, как он воспитывает трех замечательных детишек, успешно заканчивает бухгалтерскую карьеру, а затем уходит на пенсию. Я знал его преданную жену Люси, которая после того, как Гасу поставили диагноз «болезнь Альцгеймера», взяла на себя роль опоры семьи.

Однако об истинном героизме пациента я узнал только тогда, когда болезнь уже приковала его к постели.

В тот день я навещал его дома и попросил Люси поведать мне историю его травмы. Она села в кресло и с нескрываемой гордостью рассказала эту удивительную историю.

Гас был обычным армейским капралом, шаг за шагом пробиравшимся через Францию в Германию. Когда американские войска пересекли границу, начались ожесточенные бои. Артиллерийские снаряды пролетали над лесом в течение всего дня, и туманный воздух был наполнен едким запахом горящих боеприпасов, растительности и разлагающейся плоти. В сумерках наступила зловещая тишина, и Гас прилег отдохнуть и поговорить со своим другом Робертом Барнсом, в то время как остальные члены взвода стояли кружком и курили. Внезапный свист одинокого снаряда нарушил тишину, разорвавшись там, где и стояли солдаты. Его осколки пробили их лица и тела — все были убиты мгновенно. В живых остались только Гас и Роберт, так как они находились не в эпицентре взрыва.

Гас был ранен в обе ноги: металлические осколки разорвали его форму и раздробили кости в нескольких местах. Он лежал среди мертвых, в луже крови, не в силах встать, надеясь на помощь, прежде чем его постигнет участь остальных членов взвода. Когда наступила ночь, мучительные стоны Роберта отвлекли Гаса от собственной боли. Он не мог говорить, а его друга взрывная волна откинула слишком далеко, чтобы товарищ мог утешить его своим прикосновением. Рано утром, еще до восхода солнца, Роберт затих, и Гас понял, что теперь тот тоже мертв.

Ослабев от потери крови и сильной боли в переломанных ногах, Гас держался до тех пор, пока несколько часов спустя на место происшествия не прибыло подкрепление. Медики в полевых условиях стабилизировали его состояние, а затем быстро доставили в хирургическую палатку, где его осмотрел один из врачей. Его ноги были так искалечены, что он сразу понял, что нужно делать.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но придется ампутировать вам обе ноги.

Гас был совершенно опустошен.

В те дни потеря конечностей приговорила бы его к пожизненной инвалидности. Он считал, что без ног не сможет прокормить семью. На глаза навернулись слезы.

— Пожалуйста, спасите мои ноги, — снова и снова умолял он. — Пожалуйста, найдите кого-нибудь, кто знает, как восстановить поврежденные конечности. Я обещаю, что не буду препятствовать никаким операциям и терапии, только оставьте мне ноги!

Хирурги, тронутые его искренней мольбой, решили поговорить со своим командиром. Тот знал одного опытного хирурга-ортопеда из больницы Фицсимонс близ Денвера, штат Колорадо, который мог бы выполнить просьбу солдата. Они организовали эвакуацию в Англию, где ему сделали переливание крови и стабилизировали состояние. После двух месяцев лечения его перевезли обратно в Соединенные Штаты, в операционную доктора Майкла Стэнтона, молодого хирурга-ортопеда, который занимался трансплантацией и восстановлением костей на передовой. За два года в Фицсимонсе Гас перенес семнадцать операций, интенсивную физиотерапию, благодаря чему смог на своих ногах выйти из больницы. Он остался с хромотой и болью на всю жизнь, но мог ходить!

Однажды утром, в перерыве между операциями и реабилитацией в Фицсимонсе, он забрел на кухню в поисках стакана томатного сока. Там его ждала хорошенькая молодая медсестра по имени Люси, и так стакан томатного сока привел к браку, который продлился более шестидесяти лет.

Я спросила Люси, сожалел ли Гас когда-нибудь о своей судьбе, но она сказала, что все было с точностью до наоборот. Почти каждый день он выражал искреннюю благодарность за свою жизнь и спасенные ноги. Я верю, что он действительно был одним из Великого поколения[18].

Когда Гас стал прикован к постели из-за болезни Альцгеймера, Люси стала его сиделкой, соблюдая свою клятву «и в горе, и радости». Она стала его защитником в администрации ветеранов и обеспечила лучшую регулируемую кровать и другое оборудование, необходимое для предотвращения пролежней и лечения его рецидивирующих аспирационных пневмоний[19]. Она нанимала сиделок, готовила ему пюре и просила меня навещать его дома всякий раз, когда происходили какие-либо изменения в состоянии.

Но даже несмотря на исключительную заботу, Гас угасал. В День Святого Валентина ему исполнилось девяносто лет (Люси родилась в тот же день, но годом позже). Его травмы, полученные во время Второй мировой войны, снова начали причинять боль, и я знал, что будет сложно проводить терапию и практически невозможно вылечить их.

В обычное пятничное утро я совершал обход в больнице, и, как только осмотрел своего последнего пациента, пришло сообщение от Люси. К моему огорчению, Гас скончался. После окончания разговора по случайному совпадению я увидел своего коллегу, доктора Джона Борна, выходящего со стоянки. Мы остановились в комнате отдыха врачей и обменялись новостями о пациентах.

— Люси звонила сегодня утром. Гас только что умер, — сказал я доктору Борну.

Его лицо побледнело, как будто он только что увидел привидение. Несколько секунд он не мог вымолвить ни слова.

— Что случилось? — встревоженно спросил я.

— Это так странно, — он сел за компьютер, чтобы собраться с мыслями. — Я ехал в больницу, и меня охватило непреодолимое желание выключить радио. Обычно я никогда так не делаю, но мной завладело чувство, будто меня вызывают для очень важного дела, и все мысли немедленно обратились к Гасу. Я все время вспоминал то, что ты рассказывал о его военной карьере и жизни, как будто он прощался со мной.

Мы проверили время сообщения. Ровно семь часов — минута, когда доктор Борн выключил радио!

С тех пор мы неоднократно размышляли о событиях того утра и в конце концов пришли к выводу, что каким-то образом мы были почетными получателями последнего прощания Гаса. Не знаю, почему он выбрал именно нас, хотя это было бы не так уж и не похоже на него — сказать спасибо людям, которые были его докторами уже тридцать лет.

Поэтому и я отвечаю Гасу: «Спасибо за последнюю дань уважения, мой старый друг».

Я знал, что замерзаю до смерти, потому что читал о стадиях обморожения в медицинской школе. Сначала тело начинает ощущать холод. Потом вы начинаете дрожать. Организм так пытается генерировать тепло. Когда наступает гипотермия (температура падает ниже нормы), дрожь прекращается и вы впадаете в замешательство и чувствуете себя очень усталым. Говорят, что это не такое уж неприятное чувство, когда ты проваливаешься в сон, затем в кому, а потом наступает смерть.

Я путешествовал со скаутами[20] по хребту Скалистых гор[21], вершины которых достигали тринадцати тысяч футов[22]. Стоял прекрасный осенний день, и поход был восхитительным. По мере того как мы поднимались все выше и выше в разреженный воздух, скауты с нетерпением ждали возможности разбить лагерь на склоне горы. Я даже не осознавал, как высоко мы уже забрались, пока у меня не перехватило дыхание. Когда отстал от группы и начал хрипеть, я понял, что у меня, должно быть, горная болезнь с отеком легких.

Я знал, что нужно было спуститься ниже и получить медицинскую помощь, но мы были слишком далеко в дикой местности, чтобы кто-то мог быстро прийти к нам. Нам придется спускаться пешком.

По крайней мере, таков был план, пока нас внезапно не настигла горная метель. Теперь идти пешком было для меня чем-то невозможным.

В промежутках между вздохами я поговорил с другими лидерами группы, и мы решили, что для безопасности скаутов нужно спуститься с горы, а я останусь здесь со своим спальным мешком, чтобы прийти в себя. Затем они пришлют спасательную команду, чтобы вытащить меня.

Они ушли, и я был рад возможности отдохнуть. По крайней мере, можно было отдышаться, не двигаясь. Я нашел относительно спокойное место на тропе, укрытой соснами, достал спальный мешок и забрался внутрь.

Было еще утро, но температура продолжала падать. Во время попыток устроиться в спальном мешке я услышал хруст снега, когда он становится очень-очень холодным. Застегнул молнию, накинул капюшон на голову и свернулся калачиком так сильно, как только мог, чтобы максимально сохранить тепло, излучаемое моим телом.

Я пролежал так совсем недолго, прежде чем меня начала бить дрожь. Сначала напряглась грудь, а затем затряслись руки и ноги, а потом озноб и вовсе превратился с настоящий скрежет зубовный.

Веки постепенно становились тяжелыми, дрожь проходила, и я почувствовал себя удивительно комфортно. Серьезность положения никак не укладывалась в голове, и я как ни в чем не бывало пришел к выводу, что это приятный способ умереть. Закрыл глаза всего на секунду, потом еще на одну, а потом…

— Просыпайся, просыпайся, — сказал чей-то голос.

Я открыл глаза и увидел лесника, который тоже попал в ловушку внезапной метели. Он находился еще выше в горах и теперь спускался верхом на лошади. Я был настолько дезориентирован, что расстроился из-за прерванного сна.

— Вставай, — приказал он, — укройся этим одеялом, и я помогу взобраться на лошадь.

Спуск вниз с горы был ухабистым, но мы наконец добрались до станции рейнджеров. Оттуда они отвезли меня в больницу, где я знал большую часть персонала.

Когда я пришел в себя, то был потрясен, увидев, что мой рентгеновский снимок груди выглядит таким же белым, как и метель, которая застала меня врасплох.

Удивляюсь, как мне вообще удалось получать кислород с таким количеством жидкости в легких. Выздоровление было постепенным, но через несколько дней меня выписали, и я радовался, что лесник на лошади случайно оказался там, в этой обширной дикой местности горного хребта.

Прошли годы, и мое чуть ли не смертельное обморожение теперь было лишь отдаленным воспоминанием. Это был обычный будний день, я вышел на работу в госпиталь в привычное время — в половине шестого утра. Сначала я обычно делал обход, а затем отправлялся в операционную, прежде чем пойти в клинику, расположенную через дорогу. Однако тем утром я сделал то, чего никогда раньше не делал: сначала зашел в свой кабинет. Я даже не знаю почему. Мне предстоял больничный обход, а работы в клинике не было.

Я открыл входную дверь и сел за свой письменный стол, размышляя о том, как прошел день и почему я сижу в кабинете, как вдруг меня прервал настойчивый стук в дверь. Это произошло между половиной шестого и шестью часами, и наших сотрудников, которые приезжали к восьми, еще не было. Я поспешил открыть. На пороге стоял человек, по его щекам текли слезы, а на лице застыло выражение невероятного отчаяния.

— Я только что пережил ужасную утрату, — сказал он мне. — Мой сын гулял по каньону и отделился от своей группы. Они только что нашли его замерзшим до смерти.

Я взял его за руку, и мы сели.

— Не могу себе представить, как сильно он страдал перед смертью. Наверное, это было ужасно. Не получается перестать думать об этом, — продолжал он.

Теперь я понял, зачем пришел в офис, и, не колеблясь, точно знал, что сказать.

— Я хочу рассказать одну историю, которая поможет вам, — сказал я.

Я поведал о своем опыте переохлаждения на склоне горы пять лет назад и сочувственно объяснил, что это вовсе не было ужасным переживанием, что его сын, должно быть, был очень спокоен перед смертью и не мучился.

Лицо мужчины изменилось, пока он внимательно слушал мой рассказ. К тому времени, как я закончил, он уже успокоился. Мы обнялись, и он ушел. Это был действительно довольно короткий визит. Я так и не узнал его имени, а он — моего. Позже в тот же день в вечерних новостях рассказали о том, что накануне вечером в соседнем каньоне был найден замерзший мальчик.

Я недоумевал, почему решил задержаться в кабинете перед обходом, хотя раньше никогда этого не делал, почему скорбящий отец выбрал обычную заднюю дверь из всех многочисленных дверей в нашем медицинском комплексе и почему я точно знал, что говорить. Моя единственная догадка состоит в том, что любящий Творец специально свел меня с этим отцом, чтобы я подарил ему утешение и привнес покой в страдающую душу.

Я больше никогда не видел его.

Утреннюю тишину нарушал ритмичный стук моих ботинок, эхом отражавшийся от бетонных стен гаража для врачей. Было пять тридцать утра, и я спешила в больницу, чтобы сделать быстрый обход, прежде чем отправиться в заслуженный трехдневный отпуск в Тусон, штат Аризона. Я никак не могла предвидеть, что произойдет, когда в то утро входила в двери больницы.

Моя история началась год назад, когда я впервые увидела Адель Эштон на небольшой хирургической операции. Ее всегда сопровождал муж Рон. Им было за восемьдесят, и их обветренная кожа говорила о долгих днях в африканских джунглях, где они служили врачами-миссионерами.

Они работали в импровизированной клинике в Центральной Африке, где проводили долгие часы и лечили каждого, кто приходил за помощью, а затем по воскресеньям обращались к духовным нуждам людей, живущих в отдаленных деревнях джунглей.

Это была та жизнь, которую они знали, пока возраст не лишил их выносливости, дававшей силы справляться с суровостью лечения тяжелобольных людей с использованием минимума медикаментов и почти без оборудования.

Я сидела в приемном кабинете, как ребенок у ног великих сказителей, с благоговейным трепетом слушая их рассказы об исцелении местных жителей от болезней, о которых я только читала в медицинской школе, и о применении хирургических процедур, которые я никогда не проводила.

Они были такими любящими и заботливыми, что мне пришлось напомнить себе, что не являюсь их пациентом. Они всегда спрашивали о моей жизни: семье, карьере, интересах. Но больше всего их заботило мое духовное благополучие.

— Как вы питаете свой дух? — спрашивал иногда Рон. — Вы в мире с самой собой и с Богом?

Если бы кто-либо другой задал эти вопросы, я бы, наверное, обиделась, но они всегда спрашивали с любовь и искренней заботой. Думаю, что мои ответы оставили у них впечатление, будто я знаю, что есть что-то еще в этой жизни, но определенно не верую так же, как они. Они были совершенной миссионерской парой, делавшей все, чтобы передать другим то умиротворение, которое они ощущали от знания Бога и славной жизни, которую он обещал после смерти.

Я лечила доктора Адель еще несколько месяцев и всегда получала удовольствие от наших встреч. И хотя никогда не видела их за пределами своего врачебного кабинета или больницы, я восхищалась их работой и искренней заботой обо мне, и мы стали хорошими друзьями. У них всегда в запасе была история, способная укрепить веру, и каждый из этих рассказов был более вдохновляющим, чем предыдущий.

Во время последнего визита доктор Рон очень эмоционально поблагодарил меня за заботу о его дорогой жене.

— Веруйте и полагайтесь на веру, — сказал он и пообещал: — Истина со временем откроется вам.

Меня тронула такая искренность, но я не была уверена в его словах.

Вскоре Адель поправилась, и я больше не видела своих друзей-миссионеров. Однако, поскольку мы были связаны с одной и той же больницей, я могла всегда быть в курсе их жизни. Мне сообщили, что у доктора Рона обнаружили рак и он проходил лечение. У меня возникла надежды, что терапия ему поможет и он выздоровеет.

Это произошло 10 марта, в день, когда было запланировано начало трехдневного отпуска в Тусоне. Я не собиралась работать утром в день поездки, но накануне была срочная операция, и мне нужно было навестить пациента после нее на следующее утро. Поэтому в половине шестого я отправилась в больницу.

Когда двери больницы распахнулись, необычный порыв воздуха на время отвлек мое внимание от реальности, и я как будто оказалась в другом месте. Перед моим мысленным взором возник доктор Рон. Он стоял в обычной одежде, и его глаза, казалось, смотрели прямо мне в душу.

Миссионер улыбался так, что это наводило на мысль о выполнении важного личного обязательства.

Обрадованная тем, что вижу его, я выпалила: «Привет, друг!» Вздрогнув от звука собственного голоса и вернувшись к реальности, я огляделась, чтобы посмотреть, не услышал ли меня кто-нибудь. К счастью, это было раннее утро и возле входа в больницу не было никого. Немного смутившись, я продолжила путь, не переставая удивляться, почему же доктор Рон не выходит у меня из головы, ведь я уже давно не вспоминала о нем.

Закончив обход, я собралась и поехала в аэропорт. Отпуск был спокойным и помог мне снять стресс. Три дня пролетели слишком быстро, и вскоре я уже оказалась в международном аэропорту Тусона, чтобы отправиться домой. Никогда не проверяю свою электронную почту в отпуске, чтобы избежать каких-либо неприятных новостей. Но теперь, уже на пути домой и в ожидании, пока самолет остановится возле выхода на посадку, я открыла свой почтовый ящик.

Там было сообщение от вице-президента больницы. Меня переполнили эмоции. В сообщении было сказано: «С большим сожалением сообщаю о смерти доктора Рона Эштона 10 марта. Доктор Эштон доблестно сражался с раком. Он был другом нашей больницы и по Божьей миссии помогал бедным людям в Африке вместе со своей женой более пятидесяти лет. Нам всем будет его не хватать».

Это произошло в тот день начала моего отпуска, утром, когда я вошла в двери больницы и он предстал перед моим мысленным взором. Рон выполнил обещание сделать очевидной правду о том, что есть что-то после земного существования, и выражение его лица заставило меня поверить, что это была кульминация его миссионерской жизни.

Появилась мысль, не связана ли необычная татуировка на руке Джона Уолтерса с печалью в его глазах. Я принимал его в отделении неотложной помощи, у него были боли в животе. Сначала было неловко спрашивать его о татуировке, но любопытство взяло верх.

— Это что, монета? — спросил я, указывая на его предплечье.

— Да, — ответил он.

— Это немного необычно, — осторожно сказал я, не желая его обидеть.

— Это десятицентовик, — объяснил он. — Я сделал ее из-за своего сына Робби.

Он сделал паузу и перевел дыхание. Вскоре я понял, почему задел такую глубокую эмоциональную струну.

— Он погиб, — сказал пациент и снова замолчал, чтобы собраться с мыслями. — Это было ужасно, несчастный случай на автостраде более десяти лет назад. Он был моим… единственным сыном. Мой мальчик любил монеты, и у него была невероятная коллекция. Мы вместе перебирали мелочь, чтобы найти пятаки и десятицентовики для его коллекционных книг. Мы с женой дарили ему самые редкие экземпляры на день рождения и Рождество. Его любимой коллекцией были десятицентовики, у него была необычная способность находить их везде. Мы ходили на игру «Кабс»[23], и он находил десятицентовик под сиденьем или на тротуаре возле любимой рождественской витрины.

Всякий раз, когда мы делали что-то особенное вместе, он находил десятицентовик. Это было просто поразительно.

Он помолчал и продолжил:

— Знаю, что вы, наверное, не поверите мне, но после того, как он покинул нас, я тоже начал находить десятицентовики. Каждый раз, когда делаю что-то, что показалось бы ему особенным, попадаются эти монетки: на каникулах, во время ужина вне дома, на спортивных мероприятиях. Они появляются на полу, под тарелкой или где-нибудь еще. Теперь я почти могу рассчитывать, что найду десятицентовик, и думаю, что это его способ общения. Сын присматривает за мной, как ангел-хранитель. Хотелось бы, чтобы Робби знал: я понимаю, что он рядом, поэтому и сделал эту татуировку на руке. Если вы посмотрите на нее, то увидите год рождения и его имя прямо здесь, Р-О-Б-Б-И.

— Это очень трогательная история, — отозвался я, стараясь не показывать своего скептицизма и в то же время желая, чтобы это было правдой. Но Джон верил, и это самое главное.

После того как я закончил осмотр, пациент пошел на компьютерную томографию, которая выявила незначительную инфекцию.

— У меня хорошие новости, — сказал я ему после того, как позвонил рентгенолог с отчетом. — Вам не нужно ложиться в больницу. Это простая инфекция. Выпишу антибиотики, и через три дня вы должны будете обратиться к терапевту. И спасибо, что поделились со мной историей Робби, — добавил я, уже разворачиваясь, чтобы выйти из кабинета.

— У меня было такое чувство, что вы можете мне помочь, — ответил он. — Спасибо.

История Джона резонировала в моей голове, но я все еще не мог смириться с тем, что умерший любимый человек может общаться со своими близкими с того света.

Я вернулся в ординаторскую и сел за компьютер, чтобы закончить заметку о пациенте, но что-то на полу привлекло мое внимание. Я потянулся за предметом. Десять центов!

Внезапно меня охватило жуткое чувство. Затем я улыбнулся.

— Спасибо, Робби, — пробормотал я себе под нос, — что присмотрел за своим отцом… и что помог мне поверить.

— Это Глен Эллин. Номер машины «скорой помощи» — 17. Везем мужчину 62 лет с болью в груди и изменениями ЭКГ, характерными для инфаркта миокарда. Расчетное время прибытия — двенадцать минут. Беспокоит его сердечный ритм и частая желудочковая экстрасистолия.

— Принято, — ответила медсестра-диспетчер. — Мы открываем дверь в отсек номер два. Готовы принять вас, — она посмотрела на меня, подмигнув и улыбнувшись. Девушка знала, что как дежурный врач отделения неотложной помощи я всегда должен быть готов. Она также понимала, что я уже опоздал по графику на час и у меня было три пациента, которые должны были ждать, пока я окажу помощь новоприбывшему больному.

Меня обеспокоило замечание фельдшера о сердечном ритме. Обычно довольно проницательный, он знал, что такой ритм может привести к желудочковой тахикардии или фибрилляции, а это уже опасно. Своим замечанием он предупредил меня.

Ровно через двенадцать минут «скорая помощь» въехала в отсек номер два. Ожидая, пока каталку выкатят в палату А2 (кардиологический кабинет), я попытался закончить несколько графиков на компьютере. Поняв, что из машины «скорой помощи» никто не выходит, я немного занервничал и решил, что лучше сбегать туда и посмотреть, что происходит.

Еще до того, как залезть в машину «скорой помощи», я услышал: «Раз, два, три, четыре», — это фельдшер проводил сердечно-легочную реанимацию[24].

Случилось самое худшее. Началась фибрилляция желудочков, и сердце пациента перестало биться. Он умирал.

— Хватай дефибриллятор! — закричал я, наступая на задний бампер машины и хватаясь за ручку, чтобы пробраться внутрь. Наружный массаж сердца приостановили, когда один фельдшер втирал в грудь контактный гель, а другой осторожно прикладывал один дефибриллятор к правой стороне грудины, а другой — слева от грудины на область ниже груди. — Отойди подальше!

Все тело пациента содрогнулось, когда две сотни джоулей энергии прошли через его сердце. Пахло палеными волосами, но мужчина тут же сел и огляделся. Я вздохнул с облегчением, хотя и знал, что беда еще не миновала.

— Давайте отвезем его в палату! — сказал я медсестрам, которые уже ждали у дверей машины.

Его быстро переместили в отделение неотложной помощи, но как только отправили в кардиологический кабинет, медсестра, следившая за его телеметрией, закричала: «Фибрилляция желудочков!»

Сердце снова остановилось. Глаза закрылись, кровь отлила от лица, сделав его призрачно-белым.

Я схватил дефибриллятор.

— Всем отойти!

Снова разряд — и человек открыл глаза и огляделся. Но вид у него был такой, словно он находился где-то далеко и не участвовал в том, что происходило в палате. Пациент выглядел слишком спокойным.

— Вы в порядке? — спросил я.

Мужчина начал было отвечать, но не успел: его глаза снова закатились, и он обмяк. Сердце остановилось в третий раз.

Я еще раз взялся за дефибриллятор.

— Разряд! — закричал я.

Я огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто не прикасается ни к нему, ни к его кровати. Снова мощный разряд — и сердечный ритм немедленно вернулся к норме. Мы наладили постоянное внутривенное капельное введение лидокаина, чтобы предотвратить повторное ухудшение состояния, и он наконец стабилизировался.

Монитор теперь показывал нормальный пульс. Медсестры вручили мне на подпись протокол приступа. Я взглянул на листок и увидел имя — Роберт Эндрюс.

— Привет, Боб, — поздоровался я. — Я доктор Боллхоффер. — Я пожал ему руку. Мне показалось немного странным знакомиться с человеком, которого мы трижды воскрешали из мертвых.

Учитывая обстоятельства, пациент улыбнулся так вежливо, как только смог, и затем, казалось, опять погрузился в свой внутренний мир. Мне стало интересно, осознает ли он, что произошло, или был так напуган, что решил опять забиться в свою раковину. За многие годы работы я часто сталкивался с чрезвычайными ситуациями в отделении неотложной помощи, но такое было впервые.

— Боб, — окликнул его я. — Вы в порядке? — он не ответил, и я снова спросил: — Вы в порядке? Вам должно стать лучше, но, наверное, вы сильно напуганы тем, что произошло. — Я старался успокоить его, как только мог.

— Вы знаете, доктор, — сказал он. — Мне совсем не страшно, и, думаю, как раз из-за того, что только что пережил.

Когда сердце остановилось, мой старший брат пришел прямо сюда, в эту палату. Я видел его так же ясно, как вижу сейчас вас.

Выражение его лица было успокаивающим, но он ничего не сказал. Мой отец тоже вошел в комнату и направился ко мне. Потом к нему присоединилась моя бывшая жена, и на ее лице появилось такое же приветливое выражение. Они все вместе стояли рядом со мной.

На глазах пациента выступили слезы.

— Должно быть, это очень утешительно, — сказал я. — Поэтому вы были так спокойны? Они будут вас навещать здесь?

— Это и странно, — отозвался он. — Когда я умер и сердце остановилось, они, кажется, пришли забрать меня домой. Видите ли, мой старший брат, отец и жена умерли много лет назад.

Было очень трудно смотреть на безжизненно лежащего в палате интенсивной терапии Боба, который перенес тяжелый инсульт и находился в глубокой коме. Мы были друзьями и часто делились рыбацкими историями в комнате отдыха для докторов ранним утром перед обходом. Он занимался семейной практикой[25] и иногда, используя меня как акушера, звал на помощь при трудных родах. Но думаю, что его настоящей страстью была рыбалка. Он мог бы сказать, какую приманку использовать для каждого водоема в Штатах, а также в некоторых зарубежных странах.

— Мы планируем отключить систему жизнеобеспечения, если через три дня не увидим прогресса, — сказал врач отделения интенсивной терапии, проходя мимо его палаты. — Он совершенно не реагирует на раздражители, и, по сути, его мозг мертв.

Это были леденящие душу слова, ведь всего несколько дней назад мы с Бобом смеялись вместе. Я остался наедине со своим старым другом и придвинул стул поближе к изголовью кровати, коснувшись его руки. Я чувствовал себя беспомощным. Неужели ничего нельзя сделать?

Когда я наклонился к безжизненному телу, слова начали приходить, сначала медленно и тихо, как шепот, а затем громче и смелее.

— Боб, — начал я, — хочу рассказать тебе о недавней рыбалке на северо-западе Канады. Мы прибыли в Хей-Ривер, а оттуда на маленьком одномоторном самолете пролетели мимо Большого Невольничьего озера[26] к реке Маккензи. Это место было слишком далеко от посадочной полосы, поэтому мы приземлились прямо на реке.

В этот момент я по-настоящему проникся этой историей.

— Казалось, что это будет очень веселая поездка, пока мы не коснулись воды и не подпрыгнули. Когда самолет (и я вместе с ним) раскачивался взад-вперед, было очень страшно. К третьей попытке сесть я был рад, что не был обычным пассажиром…

Я инстинктивно искал улыбку на лице друга, но, конечно же, не находил.

— Когда мы наконец пришвартовались, я с облегчением ступил на прочный причал. Наш проводник выгрузил багаж и привел нас в однокомнатную бревенчатую хижину с дровяной печкой в центре. Первое утро началось с того, что солнце поднялось над водой и прогнало туман с реки. На небе висели клочья облаков, словно художник водил кистью по темно-синему холсту. После завтрака лесоруба[27] мы пошли по вечной мерзлоте к лодке. Для ловли использовали крошечные приманки, самые маленькие, которые я когда-либо видел, и только течение реки подталкивало нас. Боб, я не уверен, что даже ты использовал такие крошечные наживки.

Такой типичный рыбацкий «выпендреж» вызвал улыбку на моем лице.

— Первую удочку я забросил с восьмидюймовой[28] приманкой, чтобы потренироваться и убедится, что леска не запуталась. Но прежде чем я успел смотать ее, кто-то попался на крючок. Это был хариус. Река кишела этой голодной рыбой. Они весят около трех фунтов[29] и довольно сильно сопротивляются. Ты когда-нибудь ловил его?

Я инстинктивно замолчал на секунду, как будто ожидая ответа.

— Казалось, все, что нужно было сделать, — бросить наживку в воду, и рыба будет поймана. К концу дня руки болели от наматывания лески. Мы освободили большую часть пойманной рыбы, и это сделало день непохожим на все остальные. Боб, я бы хотел, чтобы ты как-нибудь съездил туда со мной.

Я обернулся убедиться, что никто не вошел в палату и я все еще был наедине со своим другом-рыбаком.

Я знал Боба уже десять лет. Мы никогда не ходили вместе ни на рыбалку, ни куда-либо еще. Общение проходило в больничной обстановке по утрам, когда мы делились не только нашими рыбацкими историями, но и рассказами о детях и внуках, их интересах, занятиях и жизненных устремлениях. Мне хватило одного его приступа, чтобы понять, насколько мы сблизились.

Жизнь — такая забавная штука. Ты не ценишь то, что имеешь, пока оно не исчезнет.

Теперь мои рассказы были единственным способом сохранить связь, но так, как я никогда не представлял себе.

Помимо семьи, медицины и рыбалки, Боб еще любил свою теплицу. На самом деле он так обожал растения, что однажды позвонил мне в три часа ночи. Когда я ответил на звонок, в голосе друга звучало возбуждение.

— Джон, — сказал он. — Это Боб.

— Слушаю, — отозвался я сонным голосом.

— Ты должен прийти и посмотреть на это! — уверил он.

Я встал и уже собирался одеться, чтобы пойти и помочь ему с родами, но речь шла не о неотложной акушерской помощи.

— Он прекрасен, и этот запах не похож ни на что, что ты когда-либо чувствовал! — воскликнул он.

Теперь мне действительно стало интересно, о чем он говорит.

— Ночной цереус в полном своем великолепии цветет в теплице! Он раскрывается только раз в год ночью, и сейчас произошло именно это. Ты должен прийти и посмотреть на него!

Я положил брюки обратно в шкаф и со вздохом облегчения вернулся в кровать.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Но я посмотрю утром. Спокойной ночи.

Я попросту не мог разделить его восторг из-за цветка. Но это был Боб. Он был страстным во всем.

Каждый день при визите в палату интенсивной терапии я надеялся, что он чудесным образом выздоровеет, но знал, что это невозможно. Он пробыл в отделении уже три дня, а состояние не улучшилось, поэтому врачи планировали утром отключить его от аппаратов. Каждый день я делился с ним очередным рассказом. Моя жена и друзья сомневались в моем здравомыслии, ведь я рассказывал истории человеку, который не имел ни малейшего шанса услышать их, но у меня была странная потребность продолжать. Это было, вероятно, единственное, что я мог сделать для друга.

В последнее утро его жизни все происходило как в замедленной съемке. Я осторожно вошел в отделение интенсивной терапии с ощущением пустоты в груди. При входе в палату стало понятно, что уже слишком поздно. Его кровать была разобрана, и в комнате было темно и пусто. Должно быть, он умер ночью. Мне было грустно, что не было возможности попрощаться с ним, но я улыбнулся, вспомнив наши счастливые минуты вместе.

Выйдя из отделения интенсивной терапии с опущенной головой, я увидел одну из медсестер на посту.

— В котором часу умер Боб? — спросил я.

Сначала ее смех показался мне неуместным.

— О, он не умер, — выпалила она. — Вчера Боб очнулся, и мы перевели его в другое отделение!

Я стоял там, не в силах осознать эти слова.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять: он только что вернулся из мертвых.

Я поспешил в его новую палату, но обнаружил, что друг спустился вниз, чтобы пройти несколько тестов. Боба выписали и направили в реабилитационный центр еще до того, как я смог его увидеть. Спустя почти неделю я вошел в комнату отдыха для врачей, и там он, как в старые добрые времена, стоял на обычном месте и ел овсянку.

— Боб! — удивился я. — Ты отлично выглядишь!

— Джон, — ответил он с улыбкой, подходя ко мне ближе, — я хочу поблагодарить… тебя… за то, что ты приходил ко мне… каждый день. — Ему было тяжело говорить, речь была прерывистой из-за инсульта, но он явно хотел сказать что-то важное. — Ты был единственным, кто… говорил со мной, и ты… ты не знаешь, как сильно… как сильно я ждал твоих… историй. Моя любимая была… о северо-западе Канады и о… хариусе. Ты никогда не рассказывал мне ее… раньше. Это была… твоя лучшая история.

Он был очень взволнован, когда говорил это. Боб мог даже повторить мельчайшие детали каждой истории, которую я рассказывал, пока он был в коме. Я до сих пор думаю, не было ли в них чего-то еще, чего я тогда не понимал. Есть ли определенный момент, когда человек, столь близкий к смерти, принимает решение остаться или уйти? Могут ли несколько простых рыбацких историй, рассказанных другом, что-то изменить? Я никогда этого не узнаю.

Но я точно знаю, что два человека, связанные дружбой, встречались каждое утро при обычных обстоятельствах, чтобы поделиться впечатлениями о том, что они любят, и оба уходили, чувствуя себя лучше. Думаю, именно в этом и заключается смысл жизни.

Боб выздоровел в течение следующих нескольких месяцев и прожил еще много лет.

Если вам интересно, он так и не добрался до реки Маккензи в Канаде и не ловил там хариусов. По крайней мере в этой жизни.

Это был худший момент в моей жизни. Я сидел за столом, размышляя о проблемах, когда медсестра и секретарь вошли в мой кабинет, сияя от счастья.

— Посмотрите, кто-то оставил это на вашем столе в приемной, — сказала медсестра.

То, что она продемонстрировала, поразило меня. Это оказалась большая позолоченная рама, внутри которой было мое фамильное древо, тоже позолоченное. У каждого из предков был свой камень с годом рождения. На древе были изображены дальние родственники, корнями восходящие к другим предками. Я находился у подножия дерева, как будто каждый из предков зависел от меня. «Как можно сдаться и подвести их всех?» — думал я.

Я был тронут до глубины души, чувствуя, как на глаза навернулись слезы, и повернулся к медсестре и секретарше, чтобы спросить, видели ли они того, кто принес изображение древа. Обоим показалось, что в то утро машина Дейва Адамса выехала с моего парковочного места. Я состоял в нескольких церковных комитетах вместе с ним, но мы не были близкими друзьями.

Как он понял, что я нахожусь на перепутье, я никогда не узнаю, но его дар, полный бескорыстной любви, заставил поверить в способность преодолеть любое препятствие, и это перевернуло мою жизнь.

После этого я редко видел Дейва, потому что наши пути с ним разошлись… Пока…Что ж, я забегаю вперед.

Как хирург-ортопед я придерживался плотного графика операций, но эта неделя была слишком напряженной даже для меня. Так уж случилось, что большую ее часть я был на дежурстве и с нетерпением ждал выходных. На самом деле почти всю ночь я провел в операционной и тогда заканчивал утренний субботний обход. Это было чудесное чувство, когда я позвонил своему коллеге и сдал все дела. Я выключил пейджер, переоделся и вышел из больницы.

Проходя мимо комнаты отдыха для докторов, я подумал, не выпить ли перед уходом содовой, но отвлекся и забыл об этом. Отъезжая от больницы, я решил по дороге домой заехать на заправку и купить какой-нибудь напиток. Это было примерно на полпути домой, сразу за автомагистралью. Но по дороге я задумался о том, прописал ли подходящее лекарство одному из пациентов во время обхода, и пропустил нужный съезд. К счастью, следующий поворот вел прямо к дому. Я ждал, пока доберусь до холодильника, заполненного освежающей газировкой. Затем переоденусь в повседневную одежду и вполне заслуженно вздремну. Во время этих мечтаний я пропустил и следующий поворот.

Должно быть, я очень устал. Такого еще никогда не случалось. Теперь придется разворачиваться, чтобы попасть домой. Потом я вспомнил, что сразу за следующим съездом была еще одна общественная больница. Я числился в штате, но почти никогда не оперировал там, потому что учреждение всегда, казалось, существовало без нужного ортопедического оборудования. Но у больницы была отличная комната отдыха для докторов, и я мог быстро пропустить там стаканчик содовой, а потом отправиться домой и лечь спать.

На этот раз я не пропустил съезд. Было так радостно увидеть это коричневатое здание всего в нескольких кварталах. Вход для врачей и парковка находились сзади, но я почему-то припарковался с другой стороны и вошел через парадную дверь. Не помню, чтобы когда-нибудь делал это раньше.

Когда я только вошел в вестибюль и зашагал по коридору, раздалась отчаянная мольба.

— Доктор Менденхолл, доктор Менденхолл! — это был голос Кэти Стэйтон, дочери Дейва Адамса, который изменил мою жизнь своим выражением любви и доброты много лет назад. — Доктор, — повторила девушка, все еще переводя дыхание. — Моя дочь Джуди только что упала с канатной дороги и сломала оба предплечья. Это просто кошмар! У нее все руки деформированы, а она играет на фортепиано и хочет выступать на сцене! Врачи думают, что она никогда больше не сможет играть, как раньше. Отец всегда говорил, что вы лучший хирург-ортопед в округе, и я знаю, что вы единственный, кто способен ее вылечить. Я так благодарна, что вы пришли.

Я был совершенно измотан, но как можно было отказаться от операции? Однако главная проблема заключалась в больнице. Здесь почти никогда не было необходимых сверл, пластин и винтов, которые нужны для такой сложной операции. Я пытался понять, как сказать это Кэти, когда одна из хирургических медсестер спустилась в холл, после осмотра ее дочери в отделении «скорой помощи». Наверное, она прочитала мои мысли.

— Доктор, — сказала она, — у меня отличные новости. Помните, как вы всегда говорили, что у нас нет подходящего оборудования для проведения операций? Ну так вот: операционный комитет решил содействовать ортопедической хирургии и заказал большой набор лучших ортопедических пластин, винтов и сверл. Они прибыли сегодня утром, и я только что забрала их у поставщика. Там все, что только может пригодиться!

И это действительно было так.

Теперь я без всяких сомнений знал, что кто-то сверху управлял в тот день движением на дороге, и все, что я должен был сделать, — это доехать до пункта назначения.

Мы с Кэти отправились в отделение неотложной помощи и осмотрели Джуди. Она была права. Лучевые кости на обоих предплечьях были сломаны в нескольких местах. Некогда прекрасные руки были скрючены и не могли функционировать правильно. Потребуется очень серьезная операция, такая процедура, как правило, занимает не менее четырех часов.

Я знал анестезиолога Говарда Робертса, который в тот день дежурил в больнице. Он пришел в отделение «скорой помощи», чтобы посмотреть, с чем предстоит работать, так как не хотел провести всю субботу за работой. После того как мы подготовились и вошли в операционную, Говард отметил время в карте и напомнил, что я обещал управиться за четыре часа. Я кивнул.

Когда он вводил Джуди анестезию, можно было начать с правой руки. Я еще никогда не делал операцию так быстро. Раздробленные кости почти встали на места. В новом ортопедическом наборе были самые современные инструменты, с помощью которых я любил проводить операции. Не прошло и 45 минут, как я закончил с правой рукой и принялся за левую. С ней все получилось так же замечательно, как и с первой. Через 45 минут я закончил и сообщил Говарду, что он может разбудить Джуди. Он чуть не упал со стула и взглянул на часы: 12:35. Он вычел время начала операции и записал общее время — 92 минуты. Говард никогда раньше не видел ничего подобного, и я тоже. Возле двери операционной родственники девочки уже ждали меня. Было очень приятно увидеть старого друга Дейва Адамса, отца Кэти, который улыбнулся, увидев меня.

— Так и думала, что вы быстро справитесь, — спокойно сказала Кэти, — и уже знаю результат.

И она была права. Послеоперационный рентген показал, что кости Джуди идеально заняли первоначальное положение.

Это заявление Кэти подвело итог самого необычного происшествия в моей жизни. Это был день, наполненный целой вереницей чудес, начиная с чего-то, что помешало мне выпить содовой в комнате отдыха для врачей, заставило пропустить выезд с заправки и к моему дому. Затем Кэти Стэйтон нашла человека, которому могла доверить оперировать дочь, только потому, что я решил зайти с того входа, которым никогда раньше не пользовался. Затем я провел сложную операцию в рекордно короткие сроки, используя инструменты, доставленные всего за несколько часов до того, как они действительно понадобились. Наконец, все члены семьи Кэти стояли в дверях операционной, потому что знали, что я закончу на несколько часов раньше, чем обещал.

Однако вы наверняка спросите: а как же Джуди? Смогла ли она снова играть на пианино?

После операции у нее не было никаких осложнений, но потребовалась интенсивная физиотерапия. Частью этого лечения было изготовление красивого одеяла для моей семьи. Но настоящей наградой для меня стало получение приглашения по почте почти два года спустя:

Мы с радостью приглашаем вас на сольный концерт Джудит Стэйтон.

Она играла как ангел!

— Коренные американцы верят, что если вам кто-то снится, то вы должны рассказать этому человеку о своем сне. Именно так земной дух общается со смертными.

Это было захватывающее откровение от моего друга-психолога Джанет Роббинс, которая верила в подобные вещи. Сидя за чашкой кофе в «Старбаксе», мы обсуждали ее жизненную философию — смесь современной психологии и свободного духа 1970-х годов. Я попытался вспомнить свой последний сон, но не смог. Однако ее заявление захватило меня. Я еще очень долго думал об этом после нашей встречи, но никогда не имел случая рассказать кому-нибудь об одном из снов до тех пор, пока…

Тот день был наполнен типичной для хирурга чередой чрезвычайных ситуаций и консультаций, когда не хватало времени разобраться с одной проблемой, а уже появлялась другая. Я вернулся домой очень уставшим и лег спать раньше обычного, но сон прервало сильное, пугающее чувство. Желудок скрутило узлом от самого яркого сна в жизни. Я наблюдал за собой, стоящим в очереди в похоронном бюро и разговаривающим с друзьями. Вдоль стен тянулись цветочные композиции, а на заднем плане тихо играла классическая музыка. Многие плакали, проходя мимо открытого гроба с телом моего лучшего друга — судьи Майка Галассо. Во сне ему было уже за пятьдесят, и он умер внезапно, оставив потрясенных семью, друзей и коллег.

Судья был из скромной рабочей семьи, но добился больших успехов в жизни. Поворотный момент наступил в старшей школе, когда его отчитал помощник декана по вопросам воспитания мальчиков за то, что тот не оправдал свой огромный потенциал.

Декан сел рядом с мальчиком и дал такой отрезвляющий совет: «Возьми себя в руки или забирай документы. Лучше бросить школу и найти работу, потому что ты никогда ничего не добьешься».

Это была как раз обратная психология, в которой нуждался Майк. И он стал учеником, главная миссия которого теперь заключалась в том, чтобы доказать декану его неправоту.

Майк окончил старшую школу и был вторым человеком в своей семье, которому удалось поступить в колледж. Там он под влиянием профессора стал изучать право. Понимая, что профессиональное образование даст ему больше шансов помогать другим, он начал зарабатывать деньги, продавая обувь, и смог оплатить обучение в Чикагско-кентском юридическом колледже. Он стал лучшим студентом в группе и в выпускной речи призывал сокурсников-юристов совершать «хорошие дела». Это стало девизом его жизни. При помощи клинических психологов он разработал программу, призванную помочь судам во время бракоразводных процессов учитывать интересы детей. Эта модель была принята Иллинойсом и многими другими штатами.

Желая добиться еще большего влияния, он прошел путь от окружного до главного судьи и в конечном счете до одного из верховных судей Апелляционного суда штата Иллинойс. Теперь, в моем сне, его жизнь преждевременно оборвалась из-за внезапного сердечного приступа. Лицо друга, измененное похоронными косметическими процедурами, казалось таким же четким, как и в реальной жизни. Эмоции захватили меня полностью.

На следующее утро я работал будто на автопилоте и весь день чувствовал болезненное ощущение в груди. Вспомнил совет Джанет о том, что надо рассказать близким о своем сне, но никак не мог придумать, как признаться своему лучшему другу, что видел его тело в похоронном бюро. В конце концов я решил позвонить после окончания рабочего дня.

В тот вечер я несколько минут просидел у телефона, обдумывая слова, чтобы выразиться не слишком эмоционально. Я потянулся к телефону. У меня в голове уже сложился сценарий. Рука вспотела, когда раздался механический гудок. Затем друг ответил.

— Майк, — начал я, — прошлой ночью мне приснился сон о тебе, и я почувствовал, что должен рассказать об этом.

— Ладно, — ответил он.

— Трудно это говорить, но мне приснилось, что ты умер, и я видел тебя лежащим в гробу в похоронном бюро.

Майк рассмеялся.

— Это был просто сон! — воскликнул он, все еще смеясь.

Когда я поведал ему все подробности, он перестал смеяться. Думаю, друг понял, как я расстроен.

— Не мог бы ты сделать одолжение и пройти медосмотр? — попросил я.

— Конечно, — ответил Майк. — Если ты считаешь это важным, я сделаю это для тебя. Тем более я давно уже не был у врача.

Глубокий вздох. Я сделал свою работу. Теперь, если у него были проблемы с сердцем, то их обнаружат.

Жизнь вернулась в привычное русло, и только через две недели мы снова поговорили по телефону.

— Привет, Рич, — сказал он. — Ну, я прошел медосмотр, и все было в полном порядке. Рад, что твой сон не был пророческим. Взяли анализы крови, сделали ЭКГ и рентген, и врач сказал, что я совершенно здоров. На самом деле терапевт посоветовал не слушать друзей и перестать беспокоиться о смерти.

У меня не нашлось, что ответить, потому что внезапно снова подступила тошнота. Я поблагодарил его за информацию, но в течение следующих нескольких дней не мог выбросить разговор из головы. Сон был слишком реален, чтобы его игнорировать, поэтому я позвонил другу снова.

— Майк, не мог бы ты сделать еще один тест, быстрое сканирование сердца, которое покажет, не забиты ли коронарные артерии?

Он помедлил с ответом.

— Ты думаешь, мне это действительно нужно? — спросил он.

— Я буду чувствовать себя намного лучше, — ответил я, все еще вспоминая призрачное лицо друга во сне.

Это были лишь догадки, и мне было бы очень неловко, если бы в итоге все оказалось хорошо. Но этот тихий голосок в голове был слишком настойчив, и я не мог его игнорировать. Если бы я ошибся, Майк простил бы меня, потому что мы были достаточно близкими друзьями. После некоторых колебаний он наконец согласился. Еще один вздох облегчения!

Судья записался на сканирование сердца, и результаты были настолько ненормальными, что его кардиологи доктора Рау и Кервин назначили срочную ангиограмму (исследование с помощью катетера с красителем для визуализации артерий в сердце[30]). Я отменил утренние встречи, чтобы быть с другом во время процедуры.

Мы с Майком поговорили в палате перед ангиограммой о том, как необычно то, что обнаружили серьезную патологию, поскольку у него не было никаких симптомов. Когда его вызвали в лабораторию катетеризации, я шел рядом с каталкой, пока его не отвели в процедурный кабинет. Мы оба были встревожены, но думаю, что я был более обеспокоен, потому что именно моя настойчивость привела к этому моменту. Процедура прошла успешно, и, когда она закончилась, доктор Кервин открыл дверь и жестом пригласил меня войти. Мы вместе смотрели снимки. Не говоря ни слова, он указал на две из трех главных артерий сердца, которые были забиты на 90 процентов. Кроме того, главный артериальный ствол также был частично закупорен, и это состояние называется «вдоводел» (англ. widowmaker)[31].

— Удивительно, что он еще жив! — воскликнул доктор Кервин.

Он позвонил Бобу Ангелосу, кардиохирургу, который назначил Майку шунтирование на следующий день. Он боялся, что если подождет еще немного, то у судьи может случиться сердечный приступ.

Такое сильное коронарное заболевание, если его не лечить, обычно приводит к смерти в течение нескольких месяцев.

Судье ввели анестезию, но доза была не настолько велика, чтобы он не мог слышать нашего разговора. Он жестом подозвал меня к себе и дрожащим от волнения голосом прошептал: «Рич, спасибо… спасибо, что спас мне жизнь! Я думаю, что ты и Бог заботились обо мне».

Слова Майка заставили меня осознать, что я был Божьим помощником, и это смутило меня.

Майк без особых осложнений перенес шунтирование сердца, и через четыре дня его выписали из больницы, а через шесть недель мой друг вернулся в зал суда. Когда он наконец вышел на пенсию и переехал во Флориду, он оставил после себя наследие, которое коснулось жизни бесчисленных детей и семей. Это было пятнадцать лет и тысячу игр в гольф назад, многие из которых были с моим участием.

И, к счастью, мне больше не снились сны о моих друзьях.

У меня были проблемы. Операция Мари была рутинной, пока пациентка внезапно не начала бесконтрольно истекать кровью сразу из нескольких частей тела. Кроме того, я был единственным хирургом в крошечной сельской больнице на восемь коек, а банк крови находился в двадцати милях оттуда.

Это была обычная февральская командировка на один из отдаленных островов Филиппин. Я был щедро награжден возможностью осуществить свою мечту и стать хирургом, и это был способ хотя бы частично вернуть долг обществу. Католическая миссия, отвечавшая за программу, считала, что мы должны отправиться в самые бедные места в мире, где наши навыки и знания могли бы принести наибольшую пользу. И в этой поездке они разделили тридцать врачей и медицинский персонал на две рабочие группы. Когда мы покидали Чикаго, было холодно и шел снег, но здесь, в тропиках, дневная температура составляла от 21 до 26 градусов.

Нашу группу привезли из главного аэропорта в относительно современный город Баколод, где мы остановились в отеле в стиле вестерн.

Каждое утро мы переносились назад во времени, отправляясь в старинном автобусе в сельскую больницу, где медицина и хирургия остались на уровне 1950-х годов.

По пути мы проезжали одни из самых цветущих и красивых пейзажей в мире, с тропическими бамбуковыми лесами, граничащими с богатыми фермерскими полями сахарного тростника и риса. Дорога была вымощена, но по ней ездили так редко, что из всех трещин пробивалась растительность, а фермеры использовали дорогу для сушки риса. Водитель автобуса, не задумываясь, объезжал каждый холмик зерен.

Когда мы приехали в больницу, я не удивился, увидев двухэтажное здание с облупившимися стенами и ржавыми металлическими опорами. Госпиталь был рассчитан на двадцать коек, но второй этаж не использовался, и поэтому он считался восьмиместным, туда привозили в основном пострадавших в автомобильных авариях. С учетом того, что я уже наблюдал за привычками вождения филиппинцев, такое место было необходимым. При виде двух бедно оборудованных операционных я порадовался, что привез из дома сумку с дюжиной кило скальпелей, шовного материала, расширителей, зажимов, игл и шприцев.

Если требовалась большая рабочая мощность, тогда просто устанавливали два стола в одной комнате. Ничего необычного не было даже в том, что иногда посередине операции выключался свет, — паники не было. Персонал просто передвигал стол поближе к окну и продолжал операцию как ни в чем не бывало. К своему удивлению, мы обнаружили, что даже в таких примитивных условиях результаты оказывались столь же хорошими, как и в наших современных больницах. Но я все еще задаюсь вопросом, стояло ли за ними что-то большее, чем просто везение.

Все болеющие филиппинцы, включая богатых, хотели увидеть «американских» врачей, но наше представительство заранее разрешило визит в клинику только неимущим и тем, кто не мог позволить себе медицинскую помощь.

Во время первой поездки я ожидал увидеть депрессивных людей, подавленных своей участью, но обнаружил прямо противоположное. Даже беднейшие из бедных улыбались, иногда без зубов, и на рекламном щите вдоль дороги, ведущей в город, были изображены две радостные девушки и надпись: «Добро пожаловать в город улыбок».

Скромный филиппинский народ выразил огромную признательность за то, что мы делали, и по возможности приносил еду и подарки ручной работы. В первый же день нам удалось попробовать традиционные блюда из жареного поросенка. Одним из деликатесов, которые местные приберегали для особых гостей, была приготовленная кожа. Я подумал, что это похоже на китовый жир, но съел столько, сколько было нужно, чтобы не обидеть наших хозяев.

После приветственного ужина я попросил показать дома пациентов. Меня повели по проселочной дороге к тому, что выглядело как трущобы с сотнями, а возможно, и тысячами домов, построенных на сваях с картонной или жестяной прошивкой.

— Почему они построены над землей? — спросил я нашего проводника.

— Здесь нет канализации, и все сточные воды стекают прямо вниз, — ответил он.

Поскольку моей специальностью было акушерство и гинекология, большинство операций были связаны с опухолями таза и кровотечениями. В первый день в клинике очередь пациентов растянулась на несколько кварталов. Их состояние здоровья было намного серьезнее, чем я привык видеть. С небольшой медицинской помощью им приходилось ждать, пока приедут иностранные врачебные бригады, прежде чем они смогут пройти необходимые процедуры. И наш приезд обычно полностью менял их жизнь (а зачастую и нашу тоже).

Когда приходило время возвращаться домой, всегда хотелось остаться, чтобы помочь женщинам, которым предстояло ждать еще целый год, прежде чем попасть на операцию. И все мы понимали, что некоторые из них не доживут до этого момента.

Мари была одной из тех пациенток, которые часами стояли в очереди в мой первый день работы в клинике. Девушка отличалась естественной красотой, у нее были длинные прямые темные волосы и застенчивая улыбка. Но она была так отчаянно бедна, что не могла позволить себе обратиться к врачу. Мари была прилежной матерью, которая любила свою семью и заботилась о ней, несмотря на хронически вздутый живот и непреодолимые боли.

При осмотре я подтвердил наличие опухоли в области таза. Без УЗИ тогда невозможно было определить, рак это или доброкачественное образование, но оказалось, что у Мари доброкачественная миома матки. Это была одна из самых больших опухолей, что я видел: размером по меньшей мере с небольшой арбуз. Мы назначили операцию на следующую неделю.

Я был единственным гинекологом и часто единственным хирургом в маленькой отдаленной больнице. Остальных врачей направили на другой остров, в двухстах милях отсюда. Когда я начал операцию, у меня даже не было медсестры, способной помочь, — только несколько желающих, но неопытных филиппинских санитаров. Я думал обо всех удобствах, которые считал само собой разумеющимися в Штатах. У нас был доступ к аптеке, которая незамедлительно поставляла все необходимые медикаменты прямиком в операционную. Здесь у нас либо не было лекарств, либо приходилось доставать их самостоятельно. Инструменты в этой больницы были точь-в-точь такие же, какими я пользовался еще в 1960-х годах, в самом начале обучения.

Операция началась без особых происшествий, я сделал средний разрез, однако, когда начал исследовать брюшную полость, обнаружил больше проблем, чем ожидал. В дополнение к большим фиброзным опухолям в матке у Мари были множественные кисты яичников. Там все было склеено с рубцовой тканью, образованной из-за невылеченного эндометриоза (состояния, при котором клетки эндометрия, внутреннего слоя матки, распространяются по всей брюшной полости, вне матки). Мы называем это состояние «замороженным тазом», потому что он выглядит как одна большая масса, которая препятствует доступу к основным питающим кровеносным сосудам позади матки. И их нужно перевязать, чтобы предотвратить чрезмерное кровотечение.

Пока я думал, как поступить дальше, прооперированные участки начали кровоточить. Сначала не было серьезной проблемы, и я держал ситуацию под контролем с помощью прижигания. Но затем источников кровотечений стало больше, и оказалось, что приходится работать все быстрее и быстрее, чтобы контролировать каждый. Я посмотрел на первого санитара и заметил в его глазах такое же беспокойство. Было видно: он рассчитывает, что я смогу найти решение этой проблемы.

Инстинктивно я наклонился, чтобы попросить немного крови из банка, пока не вспомнил, что он находится в двадцати милях отсюда.

К этому времени кровь уже почти заполнила брюшную полость пациентки. И вот я здесь, единственный хирург в сельской больнице, за тысячи миль от дома, с небольшой квалифицированной помощью, оперирую молодую женщину, а кровотечение вышло из-под контроля.

Я начал мысленно подсчитывать, сколько времени осталось в запасе, прежде чем она буквально истечет кровью до смерти. Не получалось добраться до источника кровотечения и действовать достаточно быстро, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу, разворачивающуюся перед глазами. Ассистенты-хирурги замолчали, и в комнате воцарилась жуткая тишина.

Я вновь посмотрел на спокойное лицо спящей Мари. Девушка понятия не имела, что ее будущее теперь висит на волоске. Она становилась все бледнее и бледнее, и я понял, что должно произойти чудо, чтобы спасти ей жизнь.

Я закрыл глаза и тихо прошептал: «Боже, я инструмент в твоих руках, а ты — целитель. Это твой пациент. Пожалуйста, помоги ей. Аминь».

Яркий хирургический свет заставил меня открыть глаза, и я увидел нечто, не поддающееся никакому объяснению. Эпителий, который был покрыт рубцами, раскрылся, позволяя мне добраться до основных кровеносных сосудов позади матки. Я быстро перекрыл каждый из них. Кровотечение остановилось! Я простоял минуту, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. И снова посмотрел на ассистентов и представил их улыбки за хирургическими масками. Уверен, они думали, что только что произошло нечто невероятное.

Они были совершенно правы. Это было просто неописуемо. Я никогда не испытывал ничего подобного раньше, но, кажется, в тот день в крошечной сельской больнице на Филиппинах я стал первым помощником вечного Хирурга.

Мари вернулась в палату уже в стабильном состоянии. Остаток дня прошел как в тумане. Мне было трудно сосредоточиться после произошедшего. На следующее утро во время обхода я поговорил с девушкой через переводчика.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Устала, но все прекрасно, — ответила Мари. — Благодарю за то, что вы сделали для меня.

— Вчера я был всего лишь инструментом, — сказал я. — Эту работу проделал наш Отец Небесный, который спас вам жизнь, когда занял место в операционной.

Мари улыбнулась. Она поправилась и смогла покинуть больницу, чтобы вернуться к привычной семейной жизни.

Несколько месяцев спустя я получил благодарственную записку, которая гласила:

«Дорогой доктор Хасси,

спасибо, что помогли мне. У меня все хорошо.

Мари».

Я вспомнил, как произнес те же самые слова после операции, когда склонил голову и помолился: «Дорогой Отец Небесный, спасибо, что помог мне».

У меня тоже все было хорошо.

В горах Кистоуна, штат Колорадо, стоял прекрасный день. Снег был глубоким и рыхлым, и отблески солнца на склонах заставляли меня щуриться при выходе из кондоминиума[32]. Я с нетерпением ждал долгих выходных, чтобы покататься на лыжах. Это были напряженные две недели, когда я пытался увильнуть от своих ортопедических занятий на позвоночнике. Я думал, что все должны были увидеть меня перед отъездом. Телефон звонил не переставая, и, выходя из офиса, я уже опаздывал. Так всегда происходит при планировании отпуска. Обычно я собираю вещи в последнюю минуту, и эта поездка не стала исключением.

Моя жена со своей сестрой собирали свое обмундирование вместе. Воздух был свежим, когда мы шли к первому подъемнику. Мы все были опытными лыжниками и направлялись к наиболее сложным трассам. Когда мы достигли вершины, мой взгляд остановился на отдаленной горе. Она привлекла внимание необычным и таинственным образом. Мы хотели пройти маршрут на этой горе днем, но я никогда бы не подумал, что этот опыт изменит мою жизнь.

Утренние катания на лыжах были волнующими и утомительными. После перерыва на обед мы были готовы покорить новую гору. Каждый прогон был очень крутым, и по изрезанным и крутым скалам я мог понять почему. Когда мы подошли к подъемнику, небо затянуло тучами и пошел снег. Сначала он был мягким, а потом стал тяжелее. Когда подъемник доставил нас на вершину, ветер завыл и температура упала.

Метель обступила нас на незнакомой горе, откуда был всего один путь — вниз.

Я достал карту и крепко сжал, чтобы она не вырвалась у меня из рук. Видимость была всего метров девять, так что нужно было внимательно изучить трассу, чтобы не заблудиться. Наконец я крикнул: «Поехали!»

Первый отрезок пути был крутым, и я изо всех сил старался следить за тем, куда еду, и при этом не отставать от спутниц. Внезапно впереди возник островок деревьев, и пришлось выбирать, в какую сторону ехать дальше: налево или направо. Я выбрал второй вариант, но как только это сделал, понял, что этот путь не был проторенным. Моя жена, ее сестра и большинство других лыжников уехали налево. По выбранному направлению я сразу понял: через несколько секунд горная метель разделит нас. Можно было сделать только одно: я развернул лыжи и направился в лес, чтобы присоединиться к группе. Снег в лесистой местности не был плотным, поэтому я знал, что нужно сохранять постоянную скорость. Если остановиться, то не получится так же плавно возобновить движение.

Ветер свистел во время движения, но в лесу стояла жуткая тишина. Было дурное чувство в груди, как будто я участвовал в соревновании не на жизнь, а на смерть. Я остановился. Опустившись по грудь в снег, я огляделся и не увидел ничего, кроме деревьев. Я снял лыжи и остановился на мгновение, пытаясь понять, что делаю. Мозг говорил, что я должен поспешить и вернуться на главную трассу, но какой-то невероятный порыв заставил меня снова подняться на гору. Выбранное направление никак не могло вывести на главную дорогу. И я это знал. Гора была крутая, и глубокий снег затруднял движение, но воздух стал таким необычайно спокойным, что были слышны хруст ботинок и мое тяжелое дыхание.

Через двадцать мучительно пройденных метров я оказался у большой сосны. Посмотрев вниз, я понял, почему оказался здесь… Глубоко в древесном колодце лежало искореженное тело, полностью покрытое снегом. Его невозможно было бы заметить, если не стоять рядом с деревом. Я стряхнул снег с безжизненного серого лица. Оно выглядело мертвым, но я инстинктивно потянулся к шее, чтобы нащупать пульс на сонной артерии. Кожа была ледяной от мороза.

По моему телу пробежали мурашки, но не от холода, а от осознания дежавю. Именно это и случилось со мной два года назад, но тогда жертвой был мой отец, а не незнакомец!

Мы катались на беговых лыжах в верхней части полуострова Мичиган. Будучи опытным лыжником, мой отец присоединился ко мне на трассах, которые использовались для тренировок олимпийскими командами США и Германии. Мы пробыли там совсем недолго, когда с озера Верхнего внезапно налетела буря. Снег повалил так сильно, что видимость снизилась до минимума и температура упала до пятнадцати градусов ниже нуля, а ветер стал еще холоднее. Немецкие лыжники сообщили, что прозвучал сигнал тревоги, оповещавший об опасной метеорологической ситуации, и что всех отзывают с трассы. Отец решил отдохнуть на одной из высоких троп, а я с матерью спустился ниже. Когда мы услышали сигнал тревоги, я поспешил навстречу отцу.

Когда я добрался до него, он лежал на снегу, пепельно-бледный, и держался за грудь. Сразу поняв, что у него сердечный приступ, я достал сотовый телефон и, к счастью, смог вызвать спасателей. Отец тяжело дышал. Он выглядел ужасно. Через несколько минут подъехал снегоход, и мы положили ему под язык нитроглицерин, чтобы облегчить боль в груди, открыв артерии в сердце. Отцу стало чуть лучше, и к нему вернулся румянец, но я знал, что должен немедленно вызвать помощь. Дорога от этого места до ближайшей больницы занимает около сорока пяти минут, так как нужно объезжать всю гору. Но по сути она находилась всего в миле от того места, где были мы, и я мог бы добежать туда на лыжах за пятнадцать минут. Парамедики отвезли нас обратно в домик, где ожидала «скорая помощь», а не прямиком в клинику. Мое сердце бешено колотилось. Я знал, что должен делать.

Я подхватил отца на руки, посадил его себе на спину и побежал. Я постоянно занимаюсь кардиотренировками, но знал, что это будет главное испытание в жизни. Нужно было срочно доставить отца в больницу. Я чувствовал прилив адреналина, и его обмякшее девяностокилограммовое тело совсем не казалось тяжелым. Все двигалось как в замедленной съемке. Я точно знал, куда бежать: за склон горы, через лес и вниз, к клинике, где дежурил врач «скорой помощи». Мы с ним оба учились в Северо-Западном университете.

Я бежал минут пятнадцать и заметил дым, поднимавшийся из трубы клиники. Отец застонал, и, когда я повернул голову, чтобы посмотреть на него, он снова посинел. Пульс не прощупывался, поэтому пришлось ускорить темп. Я должен был доставить его туда как можно быстрее. Эти последние тридцать секунд были самыми долгими в моей жизни.

Я ворвался в клинику, прямиком в процедурный кабинет, и положил отца на смотровой стол, снял с него куртку и немедленно приступил к реанимации. Мой коллега-врач сразу понял, что происходит, и схватил дефибриллятор.

— Разряд! — прокричал он, и за этим словом последовал удар током.

У отца была фибрилляция желудочков, нарушение ритма сердца, возникающее как осложнение сердечного приступа. Он оставался без сознания, пока мы делали сердечно-легочную реанимацию. Мой друг, доктор Робертс, был хорошо обученным врачом «скорой помощи». И он знал все правильные внутривенные препараты, применяемые вместе с дефибрилляцией, которые могут помочь восстановить нормальный сердечный ритм. Мы поменялись местами, пока проводили реанимационные мероприятия. Я был весь в поту. Мы старались спасти его еще час, и, несмотря на то что все делали правильно, ритм сердцебиения все равно выстраивался в ровную линию. На моих глазах были слезы. Мы оба знали, что это конец.

Он уже умер. Мы ничего не могли сделать, чтобы спасти его. Я все сделал правильно. Мы оба были экспертами в области травматологии. Мы отметили время смерти, я сел и зарыдал. Больше ничего нельзя было сделать.

Почему это должно было случиться именно со мной? Я привык спасать жизни, а не терять их.

Я покачал головой и мысленно вернулся к незнакомцу, лежащему под деревом. Он выглядел точно так же, как отец. Я положил руку на сонную артерию — пульс был, хоть и очень слабый. Может быть, Бог дал мне второй шанс?

Как и два года назад, все было как в замедленной съемке. Я работал травматологом и врачом на военно-морском флоте, поэтому знал, что делать. Снял верхнюю одежду и, отряхнув снег, накрыл его своей теплой одеждой. Перевернул тело незнакомца, теперь голова была опущена, а ноги подняты (это называется «положение Тренделенбурга»). Таким образом кровь будет быстрее поступать в мозг. Голень находилась под углом девяносто градусов, поэтому я быстро сорвал нижнюю сосновую ветку, ободрал сучки и наложил шину на ногу в прямом положении. Я делал все параллельно, крича во все горло: «Помогите, на помощь, помогите!»

Может быть, я слишком далеко ушел в лес, чтобы крики кто-нибудь услышал? Я снова проверил его пульс. Слабый, но есть. Может, поднять его на руки и бежать? Снег был слишком глубоким, а горы — слишком коварными. Я снова закричал: «Помогите, помогите, помогите!»

Несмотря на то что воздух становился все холоднее, мне было комфортно без куртки. Снова и снова я думал о том, что буду делать, если никто не услышит мою отчаянную мольбу.

Внезапно из-за дерева выглянула покрытая снегом голова.

— Я могу помочь? — спросил мужчина.

— Да. Доберитесь до телефона экстренной связи, он находится возле лыжной трассы, и позвоните спасателям. Человек почти мертв. Поторопитесь!

Неизвестный помощник помчался прочь, пробираясь по глубокому снегу обратно к трассе, а затем вниз по склону к ближайшему телефону экстренной связи.

Я стоял словно часовой, возле сосны, высматривая огни лыжного патруля и желая убедиться, что человек еще дышит. Смогу ли я спасти его? Мои мысли продолжали возвращаться к отцу. Я был так взволнован, что на глаза навернулись слезы. Стало понятно, что это второй шанс и что кто-то свыше направил меня сюда, чтобы спасти не только жизнь этого человека, но и мою собственную.

Послышался слабый звук снегохода, и появились огни. Они, казалось, знали, куда направляться, и в мгновение ока оказались рядом. Я помог поднять обмякшее тело лыжника на носилки, и спасатели поспешили к ожидающей машине «скорой помощи». Я снова надел жилет и куртку и вдруг понял, как холодно было на самом деле. И непроизвольно вздрогнул. Было, должно быть, сорок градусов ниже нуля, и дул холодный ветер. Я выбрался из леса так быстро, как только мог, и нашел тропу. К большому удивлению, моя жена и ее сестра ждали меня, прижавшись друг к другу. Было слишком холодно, чтобы рассказать им всю историю, поэтому мы быстро спустились на лыжах к домику.

За мои старания лыжный патруль подарил сертификат на бесплатную чашку горячего шоколада. Я улыбнулся. К этому времени я уже дрожал от прилива адреналина.

В тот вечер мы отпраздновали это событие большим бифштексом и бутылкой вина. На следующий день я отправился на станцию лыжного патруля и спросил о незнакомце. Его отвезли в местную больницу, где тот не просто выжил, но и уже был на ногах и разговаривал все утро. У него было переохлаждение и сломана одна нога, но ортопед был впечатлен, как искусно я наложил шину. Единственное, что удалось узнать об этом человеке, — он был водопроводным подрядчиком из Колорадо.

Не было никаких сомнений, что меня направляли к незнакомцу, который получил сотрясение мозга, ударившись о дерево, и если бы я не подошел прямо туда, никто не нашел бы его до весны, когда сошел бы снег.

Но самым важным уроком, вынесенным в тот день, был мой собственный. Два года я нес бремя смерти отца, чувствуя, что, если бы я сделал больше, он бы выжил. Теперь мне удалось принять тот факт, что существует высшая сила, которая решает вопросы жизни и смерти, и что его время тогда пришло.

Возможность спасти незнакомца, попавшего в беду, была способом Бога дать мне второй шанс, и я справился.

Думаю, что отец, возможно, был в курсе этого плана.

Спасибо, папа.

Дорогой доктор Браун,

я просто хотела написать Вам и поблагодарить за заботу во время моего пребывания в больнице. И также сообщить о моем выздоровлении.

Прежде всего, я снова вернулась к своим женским и материнским обязанностям. Я также опять делаю все то, что мне раньше нравилось: бегаю, катаюсь на велосипеде, играю в мяч, хожу на прогулки и т. д.

Я твердо убеждена, что Вы были тем связующим звеном, благодаря которому произошло это чудесное выздоровление от паралича или чего похуже. Благодарю за Вашу прожитую жизнь, которая позволила Вам быть ведомым нашим Небесным Отцом. Моя жизнь навсегда изменится благодаря доктору Гордону Брауну.

С благодарностью,

Мэнди Блейк

Как новый хиропрактик[35] в городе я нервничал из-за привлечения клиентов. Но все-таки мне было нужно платить по счетам, поэтому я был очень рад получить приглашение на встречу местных профессионалов, у которых уже была сеть клиентов и которые могли помочь выйти на новый уровень. Какая удивительная возможность! Этот день настал, и мои ладони были влажными, когда я проходил по красивому красному банкетному залу, в котором уже собрались местные профессионалы и влиятельные деятели.

Я сидел рядом с Джоном Робертсоном, специалистом по кризисным вмешательствам[36]. После представления руководства и молитвы мы вежливо побеседовали за обедом. Когда мы закончили, я встал, чтобы перейти к «настоящей» цели встречи — налаживанию контактов. Когда я извинился, Джон посмотрел прямо на меня и тихим, скромным тоном предложил мне присесть еще на минутку, чтобы рассказать мне историю, которую, по его мнению, я должен был услышать. Его искреннее выражение лица и мягкая улыбка обладали магнетизмом, так что я не смог отказать, откинулся на спинку стула и начал слушать.

— Когда я был моложе и только начал изучать профессию, — рассказывал он, — мне позвонила по кризисной линии психологической помощи молодая леди, которая сказала, что хочет просто поговорить с кем-то. Я позволил ей рассказывать о своей жизни довольно долго. Девушка отрицала, что у нее депрессия, но, пока мы разговаривали, у меня сложилось четкое впечатление, что ее нужно госпитализировать. Чувство становилось все сильнее, и я наконец поделился с собеседницей своим заключением. Как только прозвучали эти слова, она расплакалась и призналась, что собирается покончить с собой. Из-за возникшей во время разговора связи она согласилась обратиться за помощью в ближайшую клинику. Я проверил ее позже и обнаружил, что мою собеседницу госпитализировали в психиатрическое отделение городской больницы. В итоге пациентка выздоровела, и ее выписали.

По мере того как Джон рассказывал историю, его лицо оживлялось, в нем чувствовалась страсть к работе, которую я никогда ни в ком не встречал. Я сидел на краешке стула, слушая увлекательный рассказ. Он поведал мне, как осознал серьезность проблемы и как ему удалось распознать кризис.

Врач действовал, руководствуясь чувствами и инстинктами, а не только фактами.

Когда он закончил, я увидел, что люди расходятся. Встреча закончилась. С ужасом я понял, что упустил возможность расширить сеть контактов. История Джона, хоть и захватывающая, никогда не пойдет на пользу моей практике.

В половине второго я уже вернулся в офис и начал принимать пациентов. Это был один из самых долгих дней, и последний прием был назначен на семь вечера. К тому времени я всегда был очень уставшим и голодным. Последним пациентом оказался Тим Джонсон, строитель, который повредил спину на работе. Я чувствовал, что в общении было что-то необычное, но пришлось закончить опрос и приступить к лечению его травмы. Когда я завершил дела и вышел из офиса, было уже позже восьми.

Я запер дверь, но когда рука потянулась к выключателю, она замерла в воздухе. Появилось внезапное и необъяснимое желание позвонить Тиму Джонсону, последнему пациенту. Я знал, что дома меня ждет ужин, но все-таки вернулся к столу, взял телефон и набрал номер. Тим ответил, и я сказал, что почувствовал необходимость спросить о его состоянии. После неловкой паузы он все-таки решил рассказать. Тим боролся с депрессией и был неудовлетворен жизнью. Поскольку в тот день у меня состоялся разговор с социальным работником, специализирующимся на депрессии, я спросил Тима, могу ли их познакомить. Он согласился, и я повесил трубку, чтобы связаться с психологом.

К счастью, визитка Джона Робертсона лежала прямо на столе. Было несколько удивительно, что я сохранил ее, так как обычно выбрасываю карточки, которые не кладу в свой ролодекс[37].

Я позвонил в его офис и уже был готов оставить сообщение на автоответчике, как вдруг он снял трубку. Психолог работал допоздна и уже собирался уходить, когда услышал звонок. Я рассказал ему о последнем пациенте. Когда мы закончили, я перезвонил Тиму и поделился подробностями разговора, а затем отправился домой ужинать, довольный тем, что сделал то, что подсказывал внутренний голос. К счастью, события этого длинного разочаровывающего дня скоро затерялись в повседневности жизни.

Примерно через полгода, во время обычного рабочего дня в офисе, я обнаружил, что Тим Джонсон ждет меня в смотровой. Я вошел с улыбкой и хотел уже пожать ему руку, как Тим вдруг не выдержал и заплакал навзрыд. Я подошел, чтобы утешить его, но прошло много времени, прежде чем пациент успокоился настолько, чтобы рассказать мне свою эмоциональную историю.

— Шесть месяцев назад, — сказал Тим, — я был в глубокой депрессии и планировал вернуться домой и покончить с собой. У меня все было готово, но ваш звонок буквально спас меня. Когда я разговаривал с мистером Робертсоном, специалистом по кризисным вмешательствам, он смог распознать мое отчаяние и спокойно убедил обратиться в больницу. Меня поместили в психиатрический центр — консультации и лечение перевернули мою жизнь. Теперь у меня есть новая работа, где больше не нужно перенапрягать спину. Именно поэтому я к вам больше не приходил — теперь я доволен жизнью и я даже думаю, что она просто великолепна! Спасибо. Большое спасибо, что спасли мне жизнь!

Теперь мы оба плакали.

Тот день, который я посчитал непродуктивным и старался забыть как можно скорее, оказался моментом, который запомнился на всю жизнь.

Провести ланч, обучаясь у социального работника, и использовать новые знания, чтобы распознать серьезную депрессию, поддаться чувствам и неожиданно застать Джона Робертсона на его рабочем месте — все это было частью тонко организованного плана. Настоящая цель встречи по выстраиванию контактов состояла не в том, чтобы создать эту сеть, а в том, чтобы спасти жизнь Тима. Врачеватель внутри меня почувствовал смирение из-за того, что в тот день мной управлял не кто иной, как искусный Целитель.

Я поехал в Огайо на конференцию, посвященную последним достижениям в лечении инсульта, и одна из лекций вызвала у меня странное восхищение исследованиями новой методики. Это был новый способ вскрывать закупоренные артерии в мозге. Обычно я посещаю три или четыре медицинские конференции в год и поначалу не верил, что необходимое участие в этой было чем-то необычным, пока несколько недель спустя меня не вызвали в отделение неотложной помощи, чтобы проконсультировать одного коллегу, доктора Эндрю Рейгана.

Энди был моим другом-нейрохирургом, который повредил шею при катании на лыжах во время поездки в Британскую Колумбию[38]. После возвращения начались боль в плече, тошнота и головокружение. И все это время он все равно принимал пациентов в клинике. Медсестра проверила артериальное давление, которое оказалось опасно низким. Он отказался идти в отделение неотложной помощи, убежденный, как и многие врачи, в своей неуязвимости, чуть ли не пуленепробиваемости. Вместо этого жена привела его домой, однако там его речь стала невнятной и появилась слабость в левой части тела.

Вскоре дом Энди заполнили обеспокоенные врачи, включая его коллегу по нейрохирургии, ассистента врача и невролога, который понял серьезность проблемы и позвонил 911. Как только приехала «скорая помощь», глаза Энди закатились и произошла остановка сердца. Парамедики начали реанимационные мероприятия и быстро перевезли пациента в местное отделение неотложной помощи, где его сердце забилось нормально, но он все равно периодически терял сознание.

По приезде в отделение неотложной помощи мне было очень тяжело эмоционально, когда я обнаружил друга, лежащего на каталке под ярким светом, не в силах произнести ни слова. Я почувствовал пустоту в груди, когда просмотрел снимки его мозга: они подтверждали окончательный диагноз — закупорка базилярной артерии, которая снабжает кровью заднюю часть и ствол мозга. Это жизненно важные области, и в настоящее время не придумали еще никакого лечения, способного уничтожить тромбы.

Мне было больно от осознания того, что я ничего не могу сделать, чтобы спасти друга от надвигающейся смерти.

Мозг продолжит раздуваться, пока это не убьет его.

Просматривая снимки во второй раз в поисках хоть какого-то проблеска надежды, я вспомнил, что несколько недель назад в Огайо узнал о растворении именно этого типа тромбов, и пожалел, что у нас нет такой возможности.

Я медленно прошел в кабинет врача, где ждала его жена. Предстоит тяжелый разговор, и было страшно сообщать эту новость. Я снова и снова перебирал слова, которые могли бы хоть как-то утешить ее. Затем резко остановился, и в голове мелькнула мысль: «Что, если мы все-таки сможем растворить тромб? Смогу ли я это сделать? Должен же быть какой-то выход!»

Теперь, входя в кабинет, я весь дрожал. Его жена Джоан ходила взад-вперед и была вне себя от беспокойства.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал я ей. — Мне так жаль Энди. Если мы будем бездействовать, он умрет. И даже если мы что-то сделаем, его шансы выжить все равно очень малы. У него закупорена главная артерия, которая питает заднюю часть и ствол мозга. Я присутствовал на медицинской конференции несколько недель назад, и одно из выступлений было посвящено растворению тромбов в артериях, как у него. Это было сделано только в двух исследовательских центрах страны, но с вашего разрешения я хотел бы попробовать провести эту процедуру здесь.

— Да, да, пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах, — сказала Джоан, взяв себя в руки.

Ничего подобного я раньше никогда не делал и теперь немного беспокоился, потому что пообещал выполнить процедуру. Сначала мне было необходимо связаться с неврологом, который проводил ту презентацию. Прежде чем дозвониться до него, пришлось несколько раз позвонить в офис, больницу и, наконец, домой. Он отказался сообщить подробности операции, потому что она не была одобрена FDA[39], и если возникнут серьезные осложнения, могут быть юридические последствия. Не зная, что сказать, я просто объяснил ситуацию, в которой находился Энди. Когда закончил, воцарилось очень неловкое молчание. Я знал, что должен позволить ему заговорить первым, если у меня есть хоть малейший шанс заручиться поддержкой невролога.

— Какой у вас номер факса? — наконец спросил он.

Получилось! Однако было понятно, что это только первый шаг в согласовании, которого нам предстояло добиться, прежде чем мы смогли бы провести радикальную для того времени процедуру.

Моих друзей-кардиологов, которые знали, что такое ТАП[40], уговорить было достаточно легко. Им не терпелось попробовать то, чего они никогда раньше не делали. Следующим шагом стали разговоры с администратором клиники, адвокатом и больничным советом. Все они должны были санкционировать эту неутвержденную процедуру. Пока они обдумывали это буквальное жизненно важное решение, Энди медленно угасал.

Был поздний вечер и я все еще находился в клинике, когда мне позвонил администратор больницы.

— Мы готовы пойти на риск, чтобы потенциально спасти чью-то жизнь, — резюмировал он.

Я чуть не заплакал от облегчения. Затем позвонил Бет, моей жене, и сказал, что не вернусь домой до раннего утра. Привыкшая к моему беспорядочному расписанию, она любезно пожелала мне удачи.

Теперь кардиологическая команда поспешила обратно в больницу, а Энди отвезли в рентген-операционную (где делают ангиограммы). Жена, крепко держа за руку, оставалась рядом с ним, дрожащим голосом повторяя мужу слова утешения, в то время как продолжительность его жизни сократилась до считаных часов.

В лаборатории кардиологи подвели катетер к началу базилярной артерии и начали вводить разжижающий кровь ТАП, используя мою формулу. Я выжидающе смотрел на монитор, но ничего не происходило. Кроме осложнений. У него начались множественные кровотечения в нескольких местах, включая место присоединения капельницы и рот. Даже слеза в его глазу покраснела!

Мы контролировали кровоточащие участки давлением и продолжали ждать каких-либо неврологических изменений. Ничего! Вместо этого он впал в глубокую кому.

Разочарованный и подавленный, я смирился с тем, что сделал все, что мог. Мы перевели Энди в реанимацию, и я отправился домой, измученный, надеясь поспать несколько часов перед утренним обходом.

На следующий день мой друг по-прежнему не реагировал, находясь на аппарате жизнеобеспечения. Встретившись с его женой, я сказал, что был опустошен тем, что состояние Энди не улучшилось, но мы согласились держать его на аппарате искусственной вентиляции легких еще один день. Когда на следующее утро опять не было никаких изменений, я понял, что затея провалилась. Мое мнение разделил и невролог, который признался Джоан, что у пациента нет мозговой активности. Он порекомендовал снять его с ИВЛ и позволить спокойно умереть. Однако его жена не была эмоционально готова отказаться от аппарата жизнеобеспечения, поэтому мы решили отложить отключение до следующего дня.

На третье утро я первым делом встретился с семьей Энди. Все плакали, но разговор был прерван одной из медсестер, которая взволнованно сообщила, что видела движение век. Я подошел, чтобы осмотреть пациента, придвинулся к самому уху и громко сказал: «Энди, если ты меня слышишь, моргни три раза». Его веки затрепетали. Все произошло так быстро, что я в изумлении отступил назад. Для того чтобы убедится в том, что мне не показалось, я сказал еще раз: «У тебя был серьезный инсульт, и, возможно, ты уже никогда не восстановишься. Если ты не хочешь, чтобы мы отключили систему жизнеобеспечения, моргни три раза».

То, что случилось потом, останется в моей памяти на всю жизнь. Он начал моргать и продолжал моргать, моргать, моргать и моргать. Какой невероятный знак. На моем лице появилась широкая улыбка, которую невозможно было подавить!

В течение следующих нескольких дней моргание Энди превратилось в сложный код для написания слов на алфавитной доске с одним миганием вниз, двумя вправо и так далее. И вот однажды утром, когда стало ясно, что он выживет, пришло это короткое, но незабываемое послание:

«Д-У-Г-Л-А-С — С-П-А-С-И-Б-О-З-А-М-О-Ю-Ж-И-З-Н-Ь».

Я вытер слезу. Процедура сработала, кровоток восстановился, и Энди постепенно возвращался к жизни.

Моего друга перевели в реабилитационный центр для восстановления, и в конце концов он сумел полностью поправиться. После выписки он принял решение уйти в отставку, потому что руки и ноги были недостаточно сильны для точнейших нейрохирургических процедур. Он переехал во Флориду, где продолжает помогать другим прихожанам церкви и общины.

В молодости я думал, что этот опыт был просто серией совпадений, но сейчас, смотря на это более зрелым взглядом, понимаю, что это не так. То, что я почувствовал в ту ночь, было невидимой силой, направляющей меня, чтобы спасти друга в беде, и укрепляющей мою веру в собственный вечный путь[41].

Я поднял телефон с кухонного стола, чтобы повторно выписать медицинские рецепты онлайн, но никак не мог скоординировать работу пальцев и мозга. После трех попыток пришлось сдаться. Теперь я удивляюсь, почему тогда меня это не обеспокоило. Я просто подумал, что будет лучше, если подождать. Когда левая рука, левая часть лица и левая нога начали покалывать, я должен был понять, что у меня инсульт. Не уверен, что именно — отрицание или спутанность сознания — не давало позвать на помощь. Я хорошо знаком с растворяющими тромбы лекарствами, которые используют в «скорой помощи» и которые могут предотвратить паралич, инсульт и гибель миллионов клеток мозга, которые отмирают каждую минуту. У меня просто не было сил ни на что, кроме как просто сидеть. Так я и делал, пока не вздрогнул от неожиданного SMS от моей сестры Эйприл.

У меня есть две сестры: Эйприл и Бет. Мы очень близки, и между нами всегда была необычная связь. Помню, как однажды ехал домой в час пик после анестезиологической ординатуры в Бостоне. Я сильно задумался, пока медленно двигался по шоссе № 9 к западу от города, наблюдая, как вспыхивают и гаснут стоп-сигналы. Я не переставал думать о новорожденной племяннице Джессике, родившейся полгода назад, гордости семьи и первом ребенке следующего поколения. Интересно, что бы сделала наша семья, если бы что-то случилось с моей сестрой Бет и ее мужем Фрэнком? Я любил маленькую Джессику, как свою собственную дочь, так что было легко сделать вывод, что мы с женой удочерили бы ее. Это было бы разумно, и принятие этого решения вызвало во мне теплое, обволакивающее чувство внутри, как будто я уже согласился на это.

Большую часть дороги мысли были приятно заняты этим, и вскоре я обнаружил, что уже въезжаю на парковку около дома. Выйдя из машины и поднявшись по лестнице, я услышал звонок. Я поспешил наверх, чтобы взять трубку. Это была моя сестра, мать Джессики.

— Привет, Энди, — сказала она.

Я точно знал, что она собирается предложить, прежде чем она успела сказать что-то еще.

— Мы возьмем ее! — воскликнул я. Но мой неожиданный ответ не произвел на сестру впечатления.

— Энди, мы никак не могли связаться с тобой. Мы с Фрэнком провели весь день в офисе адвоката, составляя завещания и делая юридические приготовления для Джессики, если что-то случится с…

— Мы сами возьмем Джессику, — перебил я ее.

— Именно это я и хотела у тебя попросить! Мы должны сообщить адвокату, что вы готовы удочерить Джессику, если что-то случится с нами.

— Я знаю, — сказал я. — Это уже решено!

Затем наступила тишина, когда мы с Бет еще раз все обдумали и осознали, что любовь драгоценного маленького ребенка только что соединила нас во времени и пространстве.

Когда я находился в предынсультном состоянии, другая сестра, Эйприл, удивила меня сообщением. Мы не очень часто общаемся, и текстовые сообщения — это не наш привычный способ связи. На самом деле она никогда не посылала мне SMS, никогда. Тем не менее в 11:27 утра, в середине напряженного рабочего дня, она внезапно отбросила все дела, потянулась к мобильному телефону и аккуратно напечатала следующие два сообщения:

Мне интересно, как у тебя дела. Я просто хочу узнать, как ты. Позвони мне позже.

И через несколько секунд:

Я люблю тебя!

Было бы преуменьшением сказать, что это глубоко тронуло меня. Зачем ей вдруг захотелось выразить свою любовь ко мне в это обычное утро? Она никогда раньше не делала ничего подобного. Возникла мысль: знает ли она, что я в беде и могу умереть?

Я смотрел на послание снова и снова с комком в горле, чувствуя ее безусловную любовь ко мне.

— Я тоже тебя люблю, — произнес я вслух.

Сообщение Эйприл вернуло мне понимание того, насколько важна моя жизнь для семьи.

Услышав ее тревожный звонок, я открыл кухонный ящик, достал карандаш и записную книжку и записал свою историю болезни на случай, если не приду в сознание к тому времени, когда меня привезут в отделение неотложной помощи. Когда закончил, все еще не совсем ясно соображая, я направился к двери, но прежде чем добрался до нее, я отдал моей жене Синтии записку и сказал: «Отвези меня в больницу».

По такому поведению она сразу поняла, что все серьезно. Мы добрались до машины и помчались в отделение неотложной помощи. Там я подошел прямо к стойке администратора и объявил, что у меня инсульт. Заявление привело в действие протокол, который включал экстренное сканирование мозга, анализы крови и введение лекарств, чтобы помочь разжижить кровь и предотвратить последствия инсульта. Когда состояние улучшилось, я потянулся за телефоном и пальцами, которыми мог наконец управлять, написал ответ Эйприл:

Я тоже тебя люблю.

Поговорим позже.

На следующее утро самочувствие стало намного лучше и почти не ощущалось онемения в лице и ноге. Пока я обдумывал события предыдущего дня, мне позвонила Эйприл.

— Я очень беспокоилась о тебе. Синтия позвонила и рассказала, что случилось.

— Почему ты вдруг решила написать через несколько минут после того, как у меня случился инсульт? — спросил я. — Ты никогда раньше не посылала мне SMS.

— Я ничего не могла с собой поделать, — сказала она. — Мне показалось, что нужно немедленно отправить тебе сообщение, и я знала, что должна сказать что-то важное. Единственное, что пришло мне в голову, было: «Я люблю тебя».

— Это сообщение вернуло меня к реальности и заставило осознать, что у меня инсульт. Вероятно, это не дало мне умереть. Спасибо, что спасла меня своей любовью, — сказал я.

Это произошло три года назад, но семья до сих пор так связана, что порой я не могу полностью это объяснить, и это превосходит даже жизнь и смерть. Я знаю, что общий знаменатель — это любовь. Любовь побеждает все. Любовь — это универсальная сила. Бог — это любовь (1 Ин. 4:8).

Из-за того, что у Барб был рассеянный склероз, она становилась все менее дееспособной и решила записаться в хоспис.

Чтобы получить право на уход на дому, ожидаемая продолжительность жизни должна составлять менее шести месяцев.

Сроки не казались далекими от реальности: Барб была прикована к постели, ее тело постоянно находилось в позе эмбриона, в шее была трахеостомическая трубка, чтобы обеспечить доступ кислорода к поврежденным легким, а в животе питательная трубка, потому что Барб больше не могла глотать. Руки были так сильно согнуты, что пальцы почти касались запястий.

Мы были знакомы больше десяти лет, но совсем недавно она стала моей пациенткой, когда я взял это дело у коллеги, который переезжал из этого района. Мне было трудно видеть, как ее подкосила болезнь. Она не могла выйти из комнаты, поэтому я периодически звонил ей домой, но ничего более действенного сделать не мог. Ее родители поддерживали дочь так же сильно, как и члены церкви. Пастор Бейли, священник, согласился с мрачным прогнозом и, увидев ее на прошлой неделе, заключил, что, скорее всего, это будет последний раз, когда он увидит мою пациентку живой.

Болезнь Барбары начала развиваться в 15 лет, когда девочка училась в средней школе. В то время она занималась гимнастикой, играла на флейте в оркестре и была активной участницей церковной молодежной группы. Она помнит, что не смогла схватиться за кольца в спортзале, а потом поскользнулась и упала. Сначала семья считала это обычной неуклюжестью. Иногда она оступалась или натыкалась на стену во время ходьбы, и одноклассники, думая, что она выпила, шептались за спиной и, к сожалению, даже стали ее сторониться.

Когда Барбара впервые обратилась к врачу, ее направили к местному неврологу. Он провел несколько тестов и сканирований, но не смог найти причину проблемы. Это было в конце 1960-х, когда еще не было КТ, МРТ и всех современных сложных методов визуализации и диагностики, которые существуют сейчас. Девочку направили в медицинские центры с непонятным диагнозом. Решили, что это рассеянный склероз, хотя пациентка казалась слишком юной для такого диагноза. Тем не менее ее состояние продолжало ухудшаться. Затем она потеряла способность писа`ть правильно. Ей было неловко писа`ть перед другими из-за того, что дрожали руки, а почерк выглядел так, словно у девяностолетнего старика. Она начала сомневаться в своих возможностях и чувствовала беспомощность.

С огромным трудом Барбаре удалось окончить среднюю школу. Однако уже в колледже у нее начало двоиться в глазах, и из-за этого пришлось бросить учебу — она физически не могла идти в ногу со сверстниками. Девушка была опустошена. До болезни она постоянно участвовала в школьных мероприятиях, а теперь не могла справиться даже с базовыми дисциплинами.

Шел 1970 год, и к этому времени симптомы и диагностические тесты, включая спинномозговую пункцию, подтвердили диагноз — прогрессирующий рассеянный склероз.

Прогноз был не очень хорошим, но Барб была полна решимости сделать все, что только может, чтобы выздороветь.

Временами болезнь, казалось, находилась в ремиссии, что было обычным явлением при рассеянном склерозе, но общее состояние не улучшалась. Барбара переживала обострение заболевания, после чего состояние стабилизировалось. Затем начинался еще более сильный кризис, а потом состояние улучшалось, но было хуже, чем во время последней ремиссии. В начале 1970-х годов два раза случалась остановка дыхания, потому что были поражены дыхательные мышцы, и потребовалась срочная госпитализация.

Во время ремиссии девочка смогла вернуться в колледж, но уже с инвалидностью, и стала работать секретарем. Однако попытки быть «нормальной» всегда проваливались из-за прогрессирующей болезни. Она не могла нормально откашливаться из-за парализованной диафрагмы, поэтому ее повторно госпитализировали уже с пневмонией и астмой. Затем она столкнулась с одной из самых унизительных проблем, особенно для молодой девушки: потеряла способность контролировать мочеиспускание и работу кишечника. Врачи поместили катетер в мочевой пузырь и сделали илеостому — отверстие на передней стенке живота, куда выводится кишка с прикрепленным мешком для опорожнения кишечника.

Дыхание становилось все более затрудненным, и в 1978 году Барбару направили в клинику Мэйо на повторное обследование. Ей постоянно был необходим кислород, а мышцы и суставы сжимались и деформировались, потому что она не могла ни двигаться, ни тренировать их.

Клиника Мэйо была последней надеждой, но врачи не смогли дать никаких рекомендаций, чтобы замедлить прогрессирование болезни, кроме как молиться о чуде.

Когда Барбаре впервые поставили диагноз рассеянный склероз, она призналась, что теряет веру в высшие силы. Почему Бог позволил такой разрушительной болезни испортить жизнь невинной молодой девушки? Но, повзрослев, благодаря любви и советам своего наставника, пастора Бейли, она укрепилась в своей вере в то, что любящий Бог участвует в нашей жизни. Все в церкви и общине молились за нее.

Несмотря на бесконечные усилия, состояние продолжало ухудшаться, и девушка начала терять зрение и вскоре больше не могла читать. Затем она полностью утратила способность видеть и получила официальный статус слепого человека и едва могла встать с кровати. Случился коллапс легкого, и потребовалось срочно провести трубку, чтобы расправить его. Затем, в 1980 году ей сделали трахеостомию — отверстие в шее для дыхательной трубки, через которую подается кислород, что помогает пациенту дышать.

Однажды я сел рядом с Барб и ее семьей и объяснил им, что следующая серьезная инфекция может стать смертельной и это лишь вопрос времени. Все согласились, что сейчас не время геройствовать: мы отказались от сердечно-легочной реанимации и дальнейшей госпитализации, потому что это просто отдалит неизбежное. Встреча закончилась слезной молитвой.

7 июня 1981 года, в воскресенье, у ее сестры Яны был день рождения. Барб с нетерпением ждала праздника в теплой домашней обстановке. Она пыталась помочь с подготовкой ко дню рождения, но даже с хорошо оборудованной инвалидной коляской, снабженной трахеостомической трубкой, подающей кислород, было тяжело, и пациентка быстро уставала. Первым прибывшим гостем оказалась тетя Рути, которая читала открытки и письма, написанные для Барб после того, как ее трагическая история попала в эфир местной радиостанции WMBI. Ведущие призывали всех молиться и писать письма смертельно больным людям. Посланий было так много, что тетя Рути с трудом дотащила большую почтовую сумку. Почти в каждом из них была молитва об исцелении Барб. Отклик был ошеломляющим.

В середине дня в гости после церкви пришли две подруги. Барб устала от такого внимания и молчала, пока девочки болтали. Когда разговор вдруг прекратился, Барб услышала мужской голос из-за спины — но в комнате никого не было. Слова были ясны, четко сформулированы, в них чувствовались большой авторитет и глубокое сострадание. Голос велел: «Дитя Мое, встань и иди!»

Барб обернулась. Там никого не было, но она сразу поняла, кто говорит.

— Не знаю, что вы об этом подумаете, — объявила она, — но Бог только что велел мне встать и идти.

Ее друзья внезапно притихли.

— Я знаю, что он действительно это сделал, — настаивала Барб. — Позовите мою семью! Я хочу, чтобы они были здесь, с нами!

Друзья, заметив настойчивость в голосе Барб, побежали в коридор, чтобы позвать родственников: «Скорее! Скорее!»

Барб почувствовала, что должна немедленно сделать то, что было велено свыше, поэтому буквально выпрыгнула из постели и отключила аппарат подачи кислорода.

Она стояла на ногах, которые уже много лет были немощными. Вернулось зрение, и она больше не задыхалась, даже без кислорода. Судороги прекратились, и вернулась способность свободно двигать руками и ногами.

Когда она вышла из комнаты, ее встретила мать, которая тут же опустилась на колени и начала трогать ноги Барб.

— У тебя снова появились мышцы! — закричала она.

Следом вбежал отец, обнял Барб и начал вальсировать с ней по гостиной. Недоумевающий физиотерапевт попытался возобновить подачу кислорода, но после того, как понял, что происходит, просто сказал: «Это противоречит всему, чему учат в школе».

По просьбе матери все перешли в гостиную, чтобы помолиться. Барб села на кушетку, но была так взволнована, что не могла оставаться на месте. Она то садилась, то вставала, ходила по лестнице вверх и вниз, наверное, раз десять, прежде чем смогла снова спокойно сесть и воздать благодарственную молитву, как и предложила мать.

В тот вечер пастор Бейли возглавлял богослужение в Уэслианской Церкви Уитона. Барб очень хотелось рассказать об этом чуде всем церковным друзьям, но она опоздала. Нечего было надеть. Все платья были розданы много лет назад, когда она заболела и оказалась прикована к кровати. Наконец соседка принесла платье и туфли, и семья отправилась в церковь. Подъехав к зданию, Барб запрыгала по парадной лестнице, опережая родителей. Она ждала у входа в церковь, и пастор Бейли спросил, не хочет ли кто-то из прихожан сделать объявление. Барбара вышла в центральный проход и, как бы невзначай направляясь к священнику, почувствовала, как колотится сердце.

Пастор Бейли, первый увидевший девушку, упал на кафедру и начал бормотать снова и снова: «Это хорошо, это очень хорошо, это хорошо…»

Когда прихожане оглянулись, со всех концов церкви внезапно донесся какофония приглушенных голосов.

— А это еще кто? — спросил кто-то.

— Это Барб! — донеслось со спины.

— Да, это Барб!

— Смотри, это Барб Каммиски!

— Я думал, она больна!

— Посмотри, как Барб Каммиски идет по проходу! Она может ходить!

— Это Барб Каммиски!

Все начали аплодировать, словно ведомые божественным дирижером, и церковный хор запел:

Amazing grace, how sweet the sound

That saved a wretch like me

I once was lost but now I’m found

Was blind but now I see…[42]

Слезы радости проступили на всех лицах. Пастор Бейли в конце концов пришел в себя и пригласил Барб выйти вперед, чтобы рассказать удивительную историю. Проповеди не было, но это была служба, которую никто никогда не забудет.

В понедельник, на следующий день, Барб позвонила в клинику, чтобы договориться о встрече. Медсестра не знала, что и сказать, когда Барб рассказала о своем исцелении. Но самое большое удивление постигло меня, когда я увидел ее в коридоре больницы, идущую навстречу. Мне показалось, что это привидение! Вот мой пациент, который, как ожидалось, не проживет и недели, теперь полностью здоров. Я отозвал все прописанные лекарства и отключил катетер мочевого пузыря, но у нее до сих пор оставалась трахеостомическая трубка. До следующего визита. В тот же день мы записали Барб на рентген грудной клетки. Легкие теперь были совершенно здоровыми, сдувшееся легкое полностью восстановилось, и не было никаких других аномалий.

Я никогда не видел ничего подобного ни до, ни после и считал редкой привилегией наблюдать, как Рука Божья совершает истинное чудо. Барб продолжала жить нормальной жизнью во всех отношениях. Впоследствии девушка вышла замуж за священника и чувствует, что ее призвание в жизни — служить другим, что она и делает после того, как была чудесным образом спасена Создателем.

Это была самая обычная рутинная госпитализация из-за астмы. Мой напарник принимал Шэрон в отделении неотложной помощи накануне, и она очень тяжело дышала. Оправившись после операции на колене, она временно жила с дочерью, которая курила, держала кошек и собак, и все это раздражало легкие пациентки. Поэтому неудивительно, что через четыре месяца после операции у нее случился приступ астмы. Мой коллега, доктор Джон Борн, посоветовал избегать такой обстановки и вернуться домой. Именно это она и собиралась сделать, но было уже слишком поздно.

Закон Мерфи[43] работает даже в медицинской практике.

Кризис всегда случается в пятницу вечером, когда вы готовитесь к законному отдыху.

Именно тогда Шэрон и появилась в отделении неотложной помощи. Доктор Борн заехал в больницу по дороге домой, чтобы проверить, можно ли ее выписать. Конечно, в тех обстоятельствах решение отправить пациентку домой было очень заманчивым. Это и рекомендовали сделать в отделении неотложной помощи. Однако у врача было странное ощущение, что Шэрон лучше еще побыть в больнице. Он оставил ее в клинике на выходные, а затем позвонил мне и попросил понаблюдать за ней во время его отсутствия.

На следующий день я впервые встретился с ней. Во время приема я буквально слышал, как хрипят легкие, но пациентка уверяла, что ей стало лучше. Я немного подкорректировал принимаемые препараты, снизив уровень кортизона, — обычно такую дозу принимают при сильном приступе астмы. Рентген грудной клетки показал что-то похожее на раннюю пневмонию, поэтому я добавил к лекарствам антибиотик, чтобы уничтожить бактерии, которые случайно можно было подцепить.

На следующий день во время рутинного обхода медсестры заметили, что Шэрон стало немного хуже, и я мысленно ругал себя за то, что слишком резко уменьшил дозу кортизона прошлым вечером. Когда я вошел к ней в палату, она разговаривала по телефону. Обычно, когда врач приходит к пациентам во время обхода, они, если беседуют в это время по телефону, говорят собеседникам о его приходе и кладут трубку. Конечно, несколько эгоистично ожидать, что при моем появлении пациенты должны прерывать разговор, но, признаться, это было приятно и намного ускоряло обход пациентов.

В тот день Шэрон не повесила трубку, поэтому я терпеливо пододвинул стул и сел. Было немного неловко, когда она во время разговора закрыла глаза и продолжала слушать, что говорил собеседник. Казалось, прошла целая вечность. Я не знал, куда девать руки и куда смотреть. Мысли блуждали, пока я ерзал на стуле. Я подумал о ее болезни и о том, стоит ли беспокоиться о том, что она медленно поправляется. Неужели я что-то упустил? Эту мысль я сразу отогнал, но затем снова вернулся к ней. Нужно ли провести дополнительные тесты? Нет. Но что-то внутри выступало против того, что я считал логичными научными рассуждениями. И пришлось наконец сдаться и взять анализ крови на Д-димер[44].

Не знаю, почему возникло желание провести тест на легочную эмболию (тромбы в сосудах легких). Да и это было немного излишним — пытаться ставить третий диагноз — когда причины, вызывающие у пациентки приступы астмы (животные дочери и пневмония), уже были известны. Но я выписал направление на анализ, чтобы все-таки разрешить внутренний конфликт и перейти к следующему пациенту.

В лаборатории тест сделали очень быстро. Нормальный уровень Д-димера в крови — 300 или меньше, однако у нее мы обнаружили 1800, и это самый высокий уровень Д-димера, который я когда-либо видел. Немедленно назначили КТ грудной клетки. Через два часа мне позвонил рентгенолог. У Шэрон в сосудах легких образовались опасные для жизни сгустки крови, а позже мы обнаружили тромбы в обеих ногах.

Я сразу же перезвонил Шэрон.

— Мне очень жаль, но у вас тромбы в обоих легких. Вам нужно пройти более тщательное обследование и начать принимать препараты, препятствующие свертыванию крови.

— Это была молитва, — сказала она.

— Какая молитва? — переспросил я.

— Во время обхода, когда вы ждали в палате, священник говорил со мной по телефону и молился, чтобы врач поставил верный диагноз. Именно поэтому вы и провели тот анализ.

Возник вопрос, не было ли это просто совпадением, что я захотел исключить тромбоэмболию легочных артерий как потенциальную угрозу в то же самое время, когда она молилась о помощи. Но Шэрон знала ответ. Для нее это было настоящим чудом. В Интернете было написано, что, если тромбоэмболию не выявить на ранней стадии, патология может привести к летальному исходу.

Пациентка была убеждена, что я в тот момент тоже говорил по телефону и это был трехсторонний телефонный звонок в рай.

После постановки диагноза Шэрон быстро поправилась, и ее выписали из больницы уже через четыре дня.

Я тоже почувствовал себя лучше, получив столь необходимую небесную помощь.

Это были очень напряженные несколько месяцев на работе, и я находился на грани эмоционального выгорания. Мне нужен был отпуск. Моя жена Джанет и я могли взять только несколько дней, поэтому решились на длительный уик-энд подальше от дома в Чикаго. Мы выбрали дату, а затем изучили карту Соединенных Штатов. Поездка в штат Нью-Йорк с заездом в Канаду была бы просто прекрасна! Мечтая остаться наконец вдвоем, мы забронировали билеты на самолет Southwest Airlines и взяли напрокат машину.

За месяц до поездки возникло странное ощущение, что Нью-Йорк — это не то место, куда следует лететь, поэтому я импульсивно позвонил в авиакомпанию и отменил поездку. В тот вечер мы снова открыли карту. Нашим друзьям очень понравилось в Сан-Антонио, штат Техас, и это показалось интересным. Я позвонил в Southwest Airlines и забронировал билеты. Но через несколько дней опять появилось странное чувство, и я снова отменил рейс в Сан-Антонио и бронь отеля. Мы не должны были ехать в Техас.

Пришлось начать все сначала. Изучая карту, мы с женой сошлись на Солт-Лейк-Сити, штат Юта. Можно остановиться в уединенной части горнолыжного курорта Robert Redford’s Sundance Ski Resort, где мы могли запереться и ни с кем не видеться три дня. Я снова позвонил в авиакомпанию, но двух билетов на один рейс не было. Моя жена Джанет должна была лететь отдельным рейсом с пересадкой в Денвере. Мне показалось немного странным, что я с таким энтузиазмом отнесся к поездке на выходные с Джанет и не полетел с ней, но забронировал билеты и номер в отеле Sundance. Казалось, что это правильное решение. За день до отъезда на моем рейсе освободилось одно место, и Джанет могла лететь со мной. Я взял с собой несколько книг и планировал спать, есть и читать — именно в таком порядке.

Обычно я всегда бронирую посадочное место заранее, но в этот раз мы оба забыли, и пришлось стоять на посадку в самом конце очереди. После этого единственные свободные места были справа перед камбузом[45].

Было так рано, что хотелось как можно быстрее добраться до места и насладиться утренним сном. Стюардесса подошла к сидящей передо мной молодой женщине, чтобы что-то обсудить, и я хотел предложить свою помощь, но так устал, что сразу заснул. Джанет не спала и смотрела, как стюардессы ходят взад и вперед, пытаясь помочь девушке, которая, казалось, страдала от боли. Жена хотела разбудить меня, но потом решила, что мне действительно нужно отдохнуть.

Час спустя меня внезапно разбудил встревоженный голос капитана, доносящийся из системы громкой связи.

— Прошу прощения, говорит капитан. Срочно требуется неотложная медицинская помощь, один из пассажиров рожает ребенка. В самолете есть врач? Если да, то, пожалуйста, поднимите руку, чтобы экипаж мог видеть, где вы находитесь.

Теперь я окончательно проснулся. Я поднял руку, но когда обнаружил, что в самолете нет других врачей, меня прошиб холодный пот.

Мне не приходилось принимать роды со времен медицинского колледжа — а это было тридцать лет назад.

Я надеялся, что ребенок немного подождет до вынужденной посадки в Денвере.

Трое членов экипажа поспешили ко мне. Мы представились друг другу.

— Доктор Саран, Эмили (девушка передо мной) рожает! Не могли бы вы принять роды?

Мы довели Эмили до камбуза и задернули занавеску. В крошечном пространстве теснились три стюардессы, психиатрическая медсестра, медсестра-студентка, Эмили и я. Девушка лежала, пока я проводил осмотр. Обнаруженное в ходе него еще больше встревожило меня. До рождения ребенка оставался месяц, но он не собирался ждать, пока мы приземлимся в Денвере. Головка уже была видна! И нужно было принять ребенка в течение ближайших нескольких минут. Я закрыл глаза, склонил голову и тихо сказал: «Боже, пожалуйста, пусть ангелы направят мои руки. Аминь».

Когда я открыл глаза, Эмили тужилась, и ребенок начал появляться.

— Мне нужен плед, — сказал я одной из стюардесс.

К сожалению, авиакомпания их больше не предоставляла, но одна из пассажирок услышала и передала нервничающей стюардессе одеяло ее ребенка.

Эмили рожала. Я сделал глубокий вдох. «Я знаю, что смогу это сделать, — сказал я себе. — Я самый квалифицированный в этом самолете. Я должен это сделать!»

Еще одна схватка, и ребенок появился на свет. Маленький, но здоровый на вид, он тут же заплакал и помочился на одну из медсестер. Я знал, что это хороший знак, поэтому почувствовал облегчение. На мне была пара резиновых перчаток, а рубашка, брюки, очки и волосы защищены не были и оказались в крови. По громкой связи капитан объявил, что самолет вылетел со 150 пассажирами, но теперь на борту был 151 человек, но у ребенка не было багажа. Все зааплодировали, и я не смог сдержать улыбку.

Мы завернули ребенка в одолженное одеяло. Теперь нужно было найти что-нибудь, чтобы перерезать и завязать пуповину. У нас не было никаких ножниц, кроме тупых детских, найденных у одного из пассажиров. Я снял шнурки с ботинок и привязал один к пуповине. Я также использовал веревку от толстовки медсестры, а затем разрезал пуповину крошечными ножницами. (Обувная компания Алана Эдмондса после произошедшего прислала мне новую пару ботинок, потому что я использовал их шнурки при рождении ребенка.)

Когда мы приземлились в Денвере, Эмили и новорожденного ребенка забрали с самолета и посадили в ожидавшую машину «скорой помощи». Во время короткой пересадки я поспешил к терминалу, нашел душ в служебном отсеке и привел себя в порядок. Я вернулся к самолету спокойно, но когда мы прибыли в Солт-Лейк-Сити, меня встретила целая армия репортеров и фотографов. Было счастьем оказаться в тишине гор, но когда мы подъехали к коттеджу, перед ним стояли машины со спутниковой связью, полные журналистов, желающих узнать подробности происшествия.

«Доброе утро, Америка»[46] договорилась со мной о телефонном интервью, позвонив перед этим моим отцу и сыну, чтобы узнать, где я. Нужно было проснуться в 4 утра и подготовиться к прямой трансляции, назначенной на 7 часов по североамериканскому восточному времени. Выходные сопровождались постоянными телефонными звонками и стуком репортеров в дверь «уединенного» убежища.

Тихий отдых вдали от всех превратился в одну длинную беседу со всем миром.

К утру понедельника мне уже не терпелось поскорее добраться до аэропорта и вернуться к работе. Мы сели в самолет и устремились к своим местам. Я узнал много пассажиров, тоже возвращающихся в Чикаго, и многие шептали: «Это тот доктор, который принимал роды». Меня попросили подписать несколько посадочных талонов, когда мы направлялись к единственным оставшимся местам в самолете, тем же самым, что и несколько дней назад. Здорово быть знаменитостью на один день.

Мы прибыли в Чикаго поздно, но я был рад наконец-то вернуться домой. По дороге я думал об этом опыте и понял, что предыдущие бронирования были отменены по какой-то причине. Спокойному отпуску не суждено было состояться. Вместо этого у Бога был другой план, и я был рад оказаться его избранным слугой.

Почти год спустя я получил трогательное благодарственное письмо от родителей ребенка, но самой умилительной частью переписки была фотография. Это был снимок гордого маленького мальчика, выпятившего грудь, одетого в летную куртку бомбардировщика с табличкой, на которой было написано: «Джейсон — реактивный самолет».

Телеграмма

Наша дочь Бекки всегда мечтала о большой семье. В подростковом возрасте она однажды заявила, что хочет двенадцать детей! Хотя мы и подозревали, что со временем энтузиазм угаснет, никто не ожидал, что диагноз бесплодие окажется таким опустошающим.

Бекки и Эрик поженились на последнем курсе колледжа, в декабре 1990 года. Это был самый замечательный праздник, который я когда-либо посещал (или оплачивал, если уж на то пошло), и молодая пара вступила в брак, заключенный на небесах. Оба были горячо преданы вере и друг другу, и их темпераменты, личности и таланты идеально дополняли друг друга. Мир был именно таким, каким он и «должен был быть».

Поскольку они учились в разных колледжах и должны были проучиться еще один семестр, были приняты специальные меры, которые позволили Бекки окончить последние полгода вместе с Эриком во Флориде. Учитывая предыдущие заявления дочери и огромную любовь ее избранника к детям, мы вполне ожидали, что внуки будут ждать прямо за углом, особенно потому, что молодожены поклялись придерживаться принципа естественного планирования семьи, который, как мы все знаем, сильнее влияет на «семейную» составляющую, чем на «планирование».

Прошел год, и мы подумали, что они были особенно искусны в методе планирования семьи: им было необходимо найти баланс между стоимостью дальнейшего обучения и ограниченным доходом. Затем прошел еще один год и еще один. Наконец, в 1993 году они рассказали нам, что встречались со специалистом по зачатию в Огайо, который сообщил, что их шанс иметь детей очень мал. Независимо от мер, ничто не помогало. И все же они оставались непоколебимыми в стремлении избегать неестественных методов зачатия — например, экстракорпорального оплодотворения — из-за неизбежного разрушения человеческой жизни. Вдобавок к печальному диагнозу бесчувственный специалист даже предложил им любой ценой избежать беременности, «потому что у плода, вероятно, все равно будут врожденные дефекты».

Всем было очень грустно за Бекки и Эрика, потому что мы знали, как сильно они хотят построить семью. Оставаясь неосведомленным и отказываясь верить результатам этих тестов, я сделал честное, но обидное предположение, что виной всему, вероятно, стресс. Это был просто еще один урок, преподнесенный мне с пословицей: «Открой рот… вставь ногу»[47]. Но мое смущение из-за оплошности было далеко не столь болезненным, как осознание того, что мечта дочери о детях никогда не осуществится.

В этот момент я взял на себя обязательство сделать все, что в моих силах, чтобы помочь. Но что можно было сделать?

Беспомощность — это не самое привычное чувство для врача, особенно хирурга-ортопеда. В конце концов, нас учат все исправлять!

Это было весной 1993 года, и, разуверившись в обычных способах, я решил обратиться к помощи духовной. Начался жесткий пост — не есть и не пить ничего, кроме воды, — каждый четверг. Мы, католики, верим, что пост и молитва — это лучшие способы просить помощи у Бога. Так все и началось. Каждый четверг, когда приступы голода усиливались, я начинал молиться за Бекки и Эрика. Такие напоминания о молитве могли случиться в любое время, становясь все более невыносимыми с каждым часом, но я был полон решимости соблюдать пост до тех пор, пока не получу ответ.

Тем временем Бекки и Эрик старательно добивались усыновления ребенка из Мексики через агентство. Процесс был трудным, сложным, дорогостоящим и разочаровывающим, но они сохраняли хорошее настроение на протяжении всего пути. Шли месяцы, а от агентства не было никакого ответа, и, к сожалению, от моего поста и молитвы тоже. После 1993 года наступил 1994‑й, а результатов усыновления до сих пор не было.

Я голодал уже больше года и постепенно начал уставать, удивляясь, зачем все еще продолжаю это делать. Дела в Мексике пошли немного лучше, однако казалось, что каждый шаг вперед сопровождался по меньшей мере полушагом назад. Наконец, на второй неделе июня, я решил, что с меня хватит. Я чувствовал себя крайне виноватым за то, что сдался, но просто не мог продолжать. Кроме того, процесс усыновления, по-видимому, продвигался к положительному завершению, так что в семье действительно ожидался ребенок.

Бекки и Эрик держали нас в курсе событий, поэтому мы не удивились, когда они позвонили в конце июля и сказали, что все идет к тому, чтобы малыш появился в марте 1995 года. Но… ребенок будет не из Мексики. Бекки была беременна! Они объяснили, что хотели точно убедиться, прежде чем звонить, и сказали, что это будет напряженная беременность и, конечно, есть большой риск, но они станут родителями!

Именно тогда я признался, что отказался от своего поста и молитвы, и они спросили, когда это произошло. Точная неделя оставалась в памяти, потому что чувство вины не позволяло мне забыть, что я сдался. Самое замечательное, что, когда я назвал им дату, они воскликнули в невероятном изумлении, ведь это была та самая неделя, когда был зачат Джейкоб, наш первый внук. Только тогда я понял, что не устал и не бросил, но что Бог безмолвно сказал, что моя работа окончена.

Пост и молитва об этом ребенке больше не были нужны. То, что я считал источником вины и неудачи, на самом деле было решением Бога.

Однако молитва не была окончена, потому что беременность действительно была очень рискованной. Требовались бесконечные визиты к врачу, УЗИ и множество анализов, особенно потому, что чрезмерное накопление околоплодных вод было очень опасно. Тем не менее Бекки выдержала весь срок, и 11 марта 1995 года родился наш первый внук и наше первое чудо, Джейкоб… совершенный во всех смыслах!

Но на этом история не заканчивается. Молитва Бекки о большой семье была услышана и даже больше! Ей еще не исполнилось двенадцати, когда она начала мечтать об этом, и ее желание было так близко к реальности!

18 мая 1997 года родился Бен (мы зовем его прыгун Бен-Бен), теперь он уже молодой человек с бесконечной энергией и удивительным художественным талантом.

26 января 1999 года родилась Рэйчел (Пеппи). Она стала красивой и уравновешенной молодой леди, которая, как это ни парадоксально, вероятно, самая сильная из всех детей.

17 января 2000 года Эммануэль (Мэнни) прибыл с Гаити, сразу после своего первого дня рождения. Усыновление из Мексики так и не состоялось, но Бекки и Эрик по-прежнему хотели этого. Эммануэль родился на месяц раньше Рейчел.

Участие в деятельности благотворительной организации, которая занималась продвижением образования для бедных на Гаити, привело Бекки и Эрика к тому, что они нашли счастливого ребенка с огромными яркими глазами и улыбкой от уха до уха, который запал им в сердце. В то время он находился в больнице для умирающих детей на Гаити. Усыновление было завершено в течение нескольких месяцев, и Мэнни стал частью семьи еще до первого дня рождения. Теперь Мэнни (он же Дупер, Супер-Дупер или Гаитянская Сенсация) — крепкий, спортивный болтун, а также семейный мистик с духовными прозрениями, которые поражают даже взрослых.

11 ноября 2001 года родился Элайджа (Мо), который теперь является энергичным подростком с интеллектом, способным соперничать с любым тринадцатилетним юношей (если отбросить бабушкину гордость).

17 февраля 2005 года родился Иуда (Беар), у которого такое же большое сердце, как и у родителей, и дар прощения, исключительный для его возраста. Его цель в жизни — стать священником.

7 сентября 2007 года на свет появился Дэнни (Бананни или Маленький Человек). Сейчас он смышленый мальчик, который заставляет семью смеяться.

24 февраля 2010 года родилась Женевьева (Эви) и, как и следовало ожидать, она, самая младшая из восьми, не по годам развита во всех отношениях, умная, а также вызывающая и очаровательная молодая леди.

А как же первое чудо, Джейкоб, спросите вы? Сейчас ему девятнадцать лет, он опытный вокалист и актер, который учится на втором курсе колледжа, изучая музыкальный театр с одним из ведущих оперных исполнителей страны.

Пост и молитва за мою дочь были поистине смиренным опытом, наполненным важными жизненными уроками.

Этот опыт научил меня ценить терпение — эта черта характера никогда не была моей сильной стороной.

Как хирург я могу быстро решить почти все ортопедические проблемы. В этом же случае я мучился больше года, прежде чем молитвы были услышаны. Также стало очевидно, что любовь, существующая между членами семьи, — одна из самых мощных сил во Вселенной. Я верю, что моя вера хотя бы в малой степени способствовала появлению чуда в нашей семье. Наконец, я познал радость ответа на молитву. Почувствовав себя совершенно беспомощным, я обратился к Богу, и моя молитва действительно была услышана и исполнена даже гораздо более исчерпывающе, чем можно было ожидать.