Они встретились в Англии: Верена, девушка из Швейцарии, и Халид, парень из Объединенных Арабских Эмиратов. Встретились и полюбили друг друга. Они решили, что у их любви нет будущего, и расстались. Но за каждым «прощай» Верены и Халида следует новая встреча в Греции, Египте, Дубае… Халид понимает, что Верена — запретная для него женщина, но она любовь всей его жизни.
«Запретная женщина, или Первая жена шейха» — это подлинная история любви Верены Вермот и арабского шейха. Роман сразу стал бестселлером в Европе. Только в Швейцарии было продано более 60 000 экземпляров.
Впервые на русском языке!
Мы спускаемся по трапу самолета. Нас встречает запах моря и керосина. Все вокруг утопает в черной тьме, только светится вдали терминал. «Наконец-то я опять в своей любимой стране», — думаю я, и мое сердце начинает рваться из груди.
У подножия трапа какую-то арабскую семью уже ждут лимузины и телохранители. Поток пассажиров на минуту замирает. Я как завороженная смотрю на мягко колеблемые морским ветром черные покрывала и длинные одеяния. Но, похоже, никого, кроме меня, не трогает окружающая нас особая атмосфера. Мой муж Франц невозмутимо произносит:
— Пахнет керосином и ладаном.
На взлетной полосе взревели двигатели самолета пакистанской авиалинии, и мое сердце опять заколотилось. Я отчаянно пытаюсь внушить себе, что прошлое меня уже не волнует. Но я и сама не верю в это. Только сознание того, что я теперь уже совершенно официально замужем, помогает мне держать голову прямо. Но справиться с волнением мне не удается.
Мы входим в зал прибытия. Там царит обычная суета. Турагенты размахивают визами и выкрикивают фамилии прибывающих пассажиров. Куда ни взгляни — повсюду мужчины в белоснежных гандурах.
Они расхаживают по залу или сидят, наблюдая за происходящим. Конечно же, с типичным непроницаемым лицом араба-пустынножителя. Слишком явный интерес к происходящему недостоин мужчины. Из-за одинаковости их одеяний и восхитительных ихрамов, которые обычно скрывают профиль, сразу не разберешь, кто перед тобой. От внезапной мысли о том, что Халид может случайно оказаться здесь, у меня поднимается давление.
— Что с тобой происходит? — спрашивает мой муж. — Ты ведешь себя довольно странно: как будто боишься оторвать глаза от земли и все время прикрываешь лицо волосами…
«Если бы он только знал!..» — думаю я. Как бы мне хотелось объяснить ему, что у меня на душе. Опять это ужасное чувство — смесь радости и страха, что меня заметят, узнают. Или ещё хуже — арестуют во время паспортного контроля по приказу моего бывшего супруга. Как бы то ни было, я не могу ещё больше портить кровь своему мужу, для которого и без того любое путешествие — серьезная нагрузка для нервов.
Мы движемся в потоке прибывших пассажиров, и я вдруг случайно замечаю двух мужчин, которые беседуют, оживленно жестикулируя. Один вдруг рассмеялся и повернул голову в мою сторону. Я вижу — в какие-то доли секунды, ещё глядя в эти чужие глаза, — как его рот открывается, словно он хочет что-то сказать. У меня перехватывает дыхание. Скажи, что это неправда. Скажи, что ты не Халид. Тысячу раз я мысленно оказывалась в этой ситуации и тысячу раз не могла представить себе, как мы оба будем реагировать.
Словно пораженная молнией, я иду дальше, не останавливаясь, как будто ничего не видела. Все у меня дрожит — колени, руки, каждая клетка. Я была бы рада прижаться к мужу или вцепиться ему в рукав. Но момент, когда я ещё могла призвать Франца на помощь, упущен. Сейчас это было бы для него шоком, и отпуск можно было бы считать безнадежно загубленным (если мы вообще выберемся отсюда живыми!).
Входя на эскалатор, я незаметно протискиваюсь вперед и встаю перед мужем. Мое сердце колотится как бешеное. От страха преследования я не решаюсь произнести ни звука. Не говоря уже о том, чтобы оглянуться. Халид словно заполнил собой весь терминал. Или мне просто все померещилось?
Когда паспортный контроль был позади, я почувствовала, что нахожусь на грани нервного срыва.
Что же это за сила, которая вновь и вновь магически влечет меня сюда? Может, во мне бьется сердце пустыни? Может, я уже так приблизилась к Руб аль-Хали[1], что оказалась у нее в плену, как в капкане несчастливой любви?
«Нет, ну в самом деле, Верена!..» — прикрикнула я сама на себя.
Во всяком случае, ясно одно: эта страна — один из удивительнейших уголков земли. Можно даже сказать, она символизирует земной рай, каким его себе представляли арабские бедуины. Никаких фата-морган — там, где ещё вчера был песок, сверкают пруды и стеклянные дворцы; песчаные дюны превратились в площадки для игры в гольф, а вдоль бирюзового побережья протянулась череда фешенебельных районов, один роскошнее другого.
«Аллах акбар», доносится из города. Через несколько секунд уже отовсюду затягивают свои речитативы муэдзины. Какие всё-таки чарующие контрасты и какие удивительные люди, которые, несмотря на нефтяные миллиарды и влияние Запада, умеют сохранить свои традиции!
Аэропорт Дубая и город остались позади. Справа и слева вдоль обочины — одни пески и огромные портреты эмиров. Время от времени мимо нас на бешеной скорости проносятся, как снаряды, темные роскошные автомобили. Франц только молча качает головой. Но я знаю, самое позднее — с восходом солнца он тоже проникнется восторгом к этой стране.
Через несколько километров в непроницаемой тьме вдруг вырастает из песка, как сверкающий сундук с драгоценностями, отель «Джебель Али». Только что за нами клубилась пыль пустыни, и вот уже, миновав ворота, мы оказываемся в настоящем оазисе. Высокие пинии, пальмы и платаны тянут свои ветви к луне. По дорожкам разгуливают фазаны, а из крон деревьев раздаются пронзительные крики экзотических птиц.
«Наконец-то я в безопасности», — думаю я.
Портье открывает нашу комнату, и я сразу же направляюсь прямо к балкону. При виде серебряного моря меня охватывает тоска. За последние годы здесь многое изменилось. Вдоль пляжа Джумейра Бич выросли два новехоньких пятизвездочных отеля.
Но я уверена, что с «Джебель Али» с его роскошным пальмовым садом, простирающимся до самого моря, не может сравниться ни один отель. Не последнюю роль тут играет и то, что это «историческое место»…
В этот первый день нашего отпуска безоблачное небо сияет яркой синевой. Лежа в мягкой кружевной тени пальм, я долго и напряженно вслушиваюсь в окружающие звуки. Из парка доносятся приглушенные крики фазанов. Я давно уже застряла на одной странице. Никак не могу сосредоточиться на чтении. Перед глазами беспрерывно мелькают картины аэропорта. Я вижу Халида, вижу, как он раскрывает рот, вижу свое паническое бегство и испытываю жгучее чувство стыда. Мне хочется громко закричать — как фазан; может, тогда мне стало бы легче.
Мой муж углублен в чтение, а я то и дело смотрю вдаль поверх книги. Грасхоппер — переоборудованный под тележку с прохладительными напитками гольф-кар — тихо катится между пальмами и шезлонгами в нашу сторону.
— Милый, ты хочешь пить?
— Ещё как!
Франц потягивает через трубочку свой сок и задумчиво смотрит на меня. Словно чувствует исходящие от меня странные волны.
— О чем ты думаешь, Верена?
— Ах, ничего особенного. Просто отдыхаю. Здесь действительно как в раю, правда?
— Чего же ты тогда ерзаешь на лежаке, как будто у тебя там гвозди?…
— Ерзаю?… — переспрашиваю я с удивлением.
— То тебе спинку никак не отрегулировать, то вдруг понадобился СD-плеер, то крем для загара…
— Ну, я всё-таки женщина, — напоминаю я в надежде, что он удовлетворится этим объяснением.
— А-а, понимаю. Только не говори мне потом дома, что тебе катастрофически не хватает времени для чтения.
Тут я вскакиваю, громко чмокаю его в щеку, и — мир восстановлен.
Я опять устраиваюсь поудобнее на своем лежаке и пытаюсь читать.
— Ты позвонишь Халиду? — раздается вдруг в полной тишине.
— Что?… — удивленно спрашиваю я. — Милый, ты же знаешь, у меня нет ни малейшего желания ни звонить своему бывшему мужу, ни тем более видеть его. Если, конечно, ты сам не захочешь этого.
Я знаю, что Франц совсем не жаждет общения с Халидом, но не могу удержаться и прибавляю с улыбкой:
— Тогда мне, пожалуй, пришлось бы организовать встречу…
— Верена, я тебя умоляю: давай обойдемся без экскурсов в твое романтическое прошлое.
Мне показалось или в его словах действительно слышится своего рода восхищение? Франц, конечно же, никогда не признался бы себе в этом.
Почти неизбежно мои мысли начинают кружить вокруг Халида. В моей памяти вдруг невольно оживает последний разговор с мамой. Халид звонит ей раз или два раза в год.
Обычно в Рождество или в мой день рождения. А иногда вдруг посреди лета или, как недавно, — в октябре. Мы с мужем как раз находились ниже Южного тропика, на двадцать шестом градусе южной широты, когда мама передала мне ценную новость из Дубая. Точнее: щедрое предложение Халида настигло меня в отеле «Palace of the Lost City» в Южной Африке.
Теперь, когда я официально замужем, а он официально женат, я ведь вполне могла быть желанной гостьей в его доме. Разумеется, в сопровождении моего законного супруга.
— Мама!.. — возмущенно воскликнула я.
Упрямство и негодование заглушили во мне все остальные чувства, когда она сказала мне это по телефону. Халид, не иначе, сошел с ума. Мы что, должны были встретиться друг с другом под личиной старых школьных друзей? Почему он так уверен, что я смогу сохранить нашу тайну? И что бы он, интересно, ответил на вопрос о нашем свидетельстве о браке, которое он из соображений безопасности отнял у меня и так и не вернул.
— Биссмиля — клянусь Аллахом, обещаю тебе, ты получишь копию. Можешь мне напомнить об этом, — уверял он меня.
Думаю, ему пришлось уничтожить свидетельство, чтобы предотвратить семейную трагедию. Но кто знает — может, наша тайна покоится в каком-нибудь надежном сейфе, как бдительно охраняемое сокровище. Хотелось бы мне знать…
Но стоило мне разлечься в звенящем зное под пальмами, под убаюкивающий шум прибоя, на берегу Персидского залива, и все доводы разума как ветром сдуло. Я уже не в силах противиться иллюзии, что, может быть, упускаю возможность ценной дружбы. Особенно соблазнительна мысль о возможности такого проникновения в арабский мир, какое выпадает на долю лишь немногих европейцев.
В своих фантазиях я уже провожу упоительные часы во дворце Халида. Разумеется, в обществе женщин. Я представляю себе раздачу подарков детям, увлекательные беседы за чаем, а потом, позже, может быть, организацию путешествий для женщин «East meets West»[2]. Постепенно моя фантазия, похоже, срывается в галоп вместе со мной. А как быть с Францем? Нет, с ним вряд ли все это возможно. Они с Халидом слишком разные. Франц часами может разглагольствовать о дорогих винах, о 100-балльной системе Паркера, о «берди» и «игл»[3] или о «ГоМийо»[4], а Халиду скорее претят подобные забавы для богатых. Одно из его любимых изречений: «Наше богатство — заслуга наших предков».
Поэтому мне трудно представить себе — ну конечно же! Халид бы очень удивился, если бы Франц вдруг оккупировал его кухню, засучил рукава и собственноручно принялся ощипывать и начинять трюфелями индейку или жарить на вертеле молодого барашка. Или что-нибудь в этом роде. На первом же пикнике мой муж, благодаря своему виртуозному умению разводить огонь, был бы признан соплеменником Рашидидов.
Вот таким вот глупым фантазиям я предаюсь под ласковый шелест пальмовых листьев рядом с безмятежно спящим Францем. Захлопнув книгу, я закрываю глаза.
Тихий ритмичный шум моря, судорожные крики фазанов — все это вдруг вызывает во мне острый приступ тоски. Я вдруг ощущаю чудовищную, непреодолимую жажду действий. Она просто раздирает меня изнутри. Но что это такое, я не могу понять. Кому неизвестно чувство, когда едешь один в машине и по радио вдруг звучит какая-нибудь песня — «Дайр Стрейте»[5] или ещё кого-нибудь, кто тебе особенно близок, — и твое сердце сразу же просто разрывается от тоски?
— О чем ты опять задумалась, дорогая? — слышу я вдруг голос Франца.
Я вздрагиваю и поднимаю голову. Наверное, у меня на губах играла мечтательная улыбка. То, что фантазия на тему индейки в кухне Халида не вызовет в душе моего мужа бури восторга, ясно как божий день. Ну что ж, это были всего лишь грезы, и я стираю их из памяти. В конце концов, тема «Халид» — табу, и точка.
— Милый, мне пора на теннисный корт.
— Погоди, я что-нибудь наброшу и провожу тебя.
Когда мы рука в руке медленно идем через парк, в окружении павлинов с распущенными хвостами, под громкие крики птиц, на меня снисходит просветление. Я внезапно, словно меня кто-то крепко встряхнул, осознаю, что меня и шейха Халида связывает тайна.
Нечто, о чем мои уста не в силах больше молчать. Нечто болезненное, возбуждающее и пьянящее.
В Торквее, сонном портовом городишке на южном побережье Англии, моросил летний дождь, когда в него въезжал арабский шейх Халид. У молодого студента, предки которого вошли в историю как борцы за свободу бывшего пиратского гнезда Джульфы, были честолюбивые планы на будущее. Чтобы начать учебу в Соединенных Штатах Америки, он должен был сначала выучить английский язык. Одному Богу известно, как его угораздило остановить свой выбор на ядерной физике. Я так и не узнала этого. В Дубае до сих пор нет никакой возможности сделать карьеру по этой специальности, не говоря уже о восьмидесятых годах.
Однако начнем так: «Прости меня, Халид, я должна тебя предать».
Занятие уже началось, когда в дверях вдруг возникло незнакомое лицо со смущенной улыбкой на губах: Непокорные кудри искрились дождевыми каплями — юного студента, казалось, только что, как фикус, полили из лейки. Весь класс рассмеялся. Мистер Коллинз вытянул шею в направлении двери и крикнул:
— Good morning, come in. You might be Khalid, aren’t you?[6]
С видимым облегчением — оттого, что преодолел первое препятствие, — Халид бин Султан аль-Рашид вошел в класс. Мистер Коллинз указал ему на свободное место и попросил его представиться группе. Это было далеко не последнее испытание Халида. С этого момента жизнь серьезно взялась за его воспитание.
— Му name is Khalid, I come from the United Arab Emirates[7].
Я вопросительно взглянула на Лауру, свою испанскую соседку. Та только пожала плечами. Я мысленно представила себе карту Ближнего Востока, но не смогла припомнить на ней пятнышка, к которому подошла бы названная страна. Богатые нефтью государства, такие как Саудовская Аравия, Кувейт или Ливия, я знала. В конце концов я решила, что Арабские Эмираты — это какая-то в экономическом и политическом отношении незначительная страна. Зато облик Халида уже при первом знакомстве производил довольно глубокое впечатление. Иначе я бы не бросилась со своими эмоциями к Эстер. В тот понедельник её как раз перевели на следующий уровень. Она была единственной немецкоговорящей студенткой в нашей группе. Теперь в группе не осталось никого, с кем я могла бы вместе зубрить слова или проводить досуг. Обе наши испанки были близкими подругами, а Йоко была мне чуть ли не по пояс. Время от времени вместе с нами занимались пять парней, fice арабского происхождения. Правда, эти дети пустыни не привыкли к общению с девушками. Поэтому я сказала себе: «Верена, твоя задача здесь — учить язык и никаких других дел, понятно?»
Еще до того, как кончился перерыв, чей-то взгляд тайком пробился ко мне сквозь толпу и сразу же ускользнул прочь. Это был взгляд Халида.
Первые дни вживания в новую среду были не простыми. Уличных кафе, в которых можно летом посидеть на свежем воздухе, здесь просто не существовало. Неудивительно — при этом нескончаемом мелком моросящем дожде, к которому я вообще не могла привыкнуть.
Время шло, и взгляд Халида, блуждая по классу, устремлялся либо в окно, на футбольное поле, либо — украдкой — на меня. Когда я замечала, что он смотрит на меня, то улыбалась ему в ответ. При этом он каждый раз опускал глаза. Но продолжал тайком на меня поглядывать.
Мой бойкий сосед справа, Хамед Альтавид из Кувейта, тем временем начал заигрывать со мной во время занятий. Он изо дня в день просил меня писать ему немецкий перевод разных английских слов на листе бумаги. В своей непосредственности кувейтец сразу же пытался произносить эти слова, причем довольно громко. Это стоило ему места: вскоре раздосадованный мистер Коллинз пересадил его от меня подальше. Я не поверила своим ушам, когда он попросил Халида занять освободившееся рядом со мной место. «Ну надо же — именно его!» — подумала я. Этого гордого, загадочного сына пустыни, который с недавних пор вдруг перестал меня замечать. О том, что ему не нравилось заигрывание со мной его товарищей, прежде всего Хамеда, я не подумала.
Тем досаднее было для меня то, что мое сердце учащенно забилось.
И вот он сидит рядом, хладнокровный и неприступный, юноша, предки которого некогда защищали свои территориальные воды от британцев. Я была уверена, что растопить этот лед — всего лишь вопрос времени.
Внешне Халид отличался от своих арабских товарищей по учебе благородной удлиненностью всех своих форм. Он и во всем остальном был совершенно другим. Прежде всего, бросались в глаза его серьезность и необыкновенное честолюбие. К тому же он был красив особой восточной красотой. Его товарищи частенько баловали нас, девушек, сластями или всевозможными маленькими подарками, Халид же держался на расстоянии от слабого пола. А может, у него просто было недостаточно карманных денег. В то время как саудовцы и кувейтцы часами прочесывали магазины, Халида тянуло исключительно на спортивную площадку. Его главным увлечением был футбол, особенно он любил футбольный клуб Аль Ваха, значок которого он гордо носил на своей адидасовской тренировочной куртке. Я до сих пор вижу перед глазами зеленые полоски на белом фоне. Когда в Торквее шел дождь или было ветрено, он ходил в школу в этой куртке. Однажды ночью, провожая меня, он накинул мне её на плечи. Но это было гораздо позже.
Доверие между Востоком и Западом — Gott sei’s geklagt — росло с каждой неделей. Этому немало способствовало руководство школы. Оно регулярно организовывало совместные поездки за город и экскурсии, которые доставляли нам массу удовольствия.
Загадочные темные глаза Халида уже время от времени преображались едва заметной улыбкой. Что само по себе о многом говорило. Потому что он, похоже, с недоверием относился ко всему незнакомому. Я часто спрашивала себя, что же может скрываться за этим строгим фасадом. Тем удивительнее было для меня то, что он словно светился изнутри, когда рассказывал о своей родине и о пустыне. Хотя рассказывал он немного. Кроме того, я постепенно освоилась в принимавшей меня семье. Мне нравились десерты миссис Митчелл во всех их многообразных вариациях, как и её шампиньоны. Я постепенно привыкла даже к соленому сливочному маслу и к дождю. Но окончательно я «оттаяла», конечно же, во время нашего первого совместного знакомства с ночной жизнью Торквея. Насколько щедро Бог наделил темнокожих жителей планеты чувством ритма, настолько же щедро он, похоже, одарил англичан музыкальным слухом.
На лице миссис Митчелл, однако, вскоре после этого обозначились явные следы определенной озабоченности. Не из-за музыкальных восторгов её немецкой гостьи, нет. Её тревогу вызывало скорее мое общение с арабскими студентами. «Какая ирония судьбы», — думала я. Мекка клеймит нас позором, обвиняя в неверии и непристойности поведения, а что проповедует моя английская хозяйка? Она уверяет меня в том, что арабских студентов в Торквее не любят из-за их «невоспитанности и агрессивности». Мол, им не по плечу свободы и соблазны Запада. Её предыдущий постоялец каждую ночь являлся пьяным и с трудом карабкался по лестнице в свою комнату.
Приближалась первая разлука.
Файзаль, красавец мужчина с глазами Омара Шарифа, в которых сиял меланхолический блеск, должен был раньше времени покинуть Англию. Его любили у нас в группе. Это был наш «пророк». Не потому, что он был из Мекки, священнейшего города ислама, нет. Просто он обладал даром приводить в чувство некоторых шейхов, терявших контроль над собой вдали от родной пустыни. К тому же он излучал мудрость, ум и доброту. Я тайно восхищалась им. На большее — клянусь Аллахом — рассчитывать я не могла. Это мне было известно.
И всё-таки сердце немного щемило, когда Файзаль уехал из Торквея. Ведь это была его заслуга то, что мы, представители разных религий и полов, таким удивительным образом слились в одно гармоничное целое. Сначала я опасалась, что наша компания без Файзаля развалится. Но случилось нечто странное. Нечто, что определило мою дальнейшую жизнь.
Прощаясь со мной на школьном дворе, Файзаль жестом подозвал своего товарища Халида. На лице последнего отразилось удивление. Он не сразу отделился от группы студентов и медленно, почти нехотя, подошел к нам.
— Послушай, Халид, — сказал Файзаль по-английски, — я хотел бы, чтобы ты с этого момента присматривал за Вереной. Куда бы она ни направилась, ты должен ограждать её от зла и от любых опасностей.
Халид этого не ожидал. Губы его тронула смущенная ухмылка, но он в тот же миг совладал с собой. Я стояла между ними, совершенно ошеломленная, и не знала, что сказать. Когда до меня дошло, что все это очень серьезно, я совсем растерялась.
Забота Файзаля тронула меня до глубины души. Он тем самым дал мне понять, что я в его глазах представляю собой нечто особенное.
С того дня Халид и в самом деле понес возложенное на него бремя ответственности за меня. А я не возражала. Сначала потому, что это было желание Файзаля.
Тогда я ещё не знала, что слово у арабов — это дело чести и значит гораздо больше, чем любой письменный договор.
Мы начали открывать для себя музыкальную жизнь Торквея. Когда я в первый раз при Халиде заказала алкогольный напиток, он удивился и попросил меня не пить его. «Ну что ж, другая культура — другие нравы», — подумала я. Мне все это даже показалось забавным. Разумеется, мне ничего не стоило принести эту маленькую жертву, раз уж это было для него так важно.
Так как у арабов браки устраиваются задолго до того, как сыновья или дочери достигают брачного возраста, я однажды не выдержала и спросила Халида об этом. Но он, к моей досаде, просто рассмеялся и сказал:
— Ну конечно же, мне уже давно выбрали невесту.
Меня поразило, с какой легкостью он это произнес. Тем более что в его поведении я давно уже заметила признаки самой настоящей влюбленности. Даже его арабские друзья относились к нему с каким-то особым пиететом и старались лишний раз не переходить границы его личной жизни. Честно говоря, меня он тоже все чаще приводил в смущение.
Но его слова о невесте я не приняла всерьез. Скорее всего, он просто подшутил надо мной, решила я. Ему, похоже, вообще доставляло удовольствие держать окружающих в не ведении относительно тех или иных сторон его жизни.
Впрочем, мы с ним чаще всего поддразнивали и подзуживали друг друга. В то же время иногда без всякого повода мы оба вдруг становились совершенно серьезными. В такие моменты я чувствовала, как в нас рождается и крепнет глубокая тоска, некое таинственное родство душ, все теснее связывающее нас друг с другом.
Чем больше времени проходило, тем труднее мне было смотреть Халиду в глаза. Особенно когда он поздним вечером провожал меня домой. Дом Митчеллов находился в стороне от центра, на склоне высокого холма. Всякий раз, когда мы случайно соприкасались руками или плечами во время этого «восхождения», меня охватывала мгновенная дрожь. К тому же голос Халида при этом почти дрожал от подавляемого волнения. В такие мгновения я не решалась даже на секунду взглянуть на него. Иначе мы бы бросились друг к другу в объятия.
А именно этого я страшно боялась. Все мои мысли теперь вертелись вокруг этой чужой культуры — мусульманских обычаев и ценностей, прежде всего о нравственности. Я боялась все испортить. Но в один прекрасный день, во время верховой прогулки, это случилось: я на миг потеряла голову.
— Все-то тебе нужно знать! — посмеивался Халид, когда я приставала к нему с вопросами о его жизни на родине и о его происхождении.
Несмотря на все мои усилия, мне ничего не удавалось узнать. В конце концов, мое поведение зависело от того, что я знала или думала, что знаю. А знания эти были, к сожалению, более чем скромными. Как и многие европейцы, я имела ложные представления о жителях Аравийского полуострова. Это была одна из причин, по которым я часто впадала в соблазн представить Халиду многие вещи «по-другому» — например, что женщины во всем мире не только способны мыслить и могут быть вполне образованными, но и иногда не уступают мужчинам в ловкости и храбрости. Ну и тому подобные вещи.
Это было довольно глупо с моей стороны. Потому что в итоге я, несмотря на свои, мягко выражаясь, сложные отношения со спортом, была вынуждена принимать участие в таких рискованных предприятиях, как «horsе-bаск-riding»[8].
В упомянутый день опять моросил дождь, и поэтому я надеялась, что мне все же удастся избежать верховой езды. Надежды мои не оправдались. Халид всё-таки потащил меня в конюшню. Он пообещал позаботиться о том, чтобы мне досталась спокойная лошадь. И все действительно шло гладко до того момента, когда Халид придержал коня на берегу бурного ручья и сказал:
— Верена, подожди меня здесь, я быстро проскачу на вершину этого холма и обратно.
Что должно было последовать за этим, я поняла почти в тот же миг. Моя лошадь слепо понеслась за другой скотиной. Я от ужаса чуть не потеряла сознание. Потом мне наконец пришла спасительная мысль натянуть поводья, но было поздно. Я уже болталась на уровне стремени, и когда эта глупая кляча остановилась, я свалилась в мокрую траву. Вряд ли я когда-нибудь в своей жизни вскакивала на ноги так быстро, как в тот раз. Я быстро огляделась, чтобы убедиться в том, что Халид не видел моего позора.
— Good boy, good boy, — бормотала я, похлопывая лошадь по шее, когда подскакал Халид, в глазах которого поблескивали веселые искорки. Он сразу же спрыгнул на землю.
— Ладно, помолчи!.. — прошипелая. — В конце концов, каждый знает, что лошади всегда несутся друг за другом.
Уголки рта у Халида дрогнули, он не смог подавить усмешку.
— Это неправда, Верена! — с трудом успел он произнести и расхохотался. Он машинально взял меня за плечо. — Все в порядке? Ты не ушиблась?
Прикосновение его руки, к моему удивлению, оказалось необыкновенно приятным и теплым. При этом я заметила в глазах Халида какой-то странный огонь. Этот огонь, казалось, прожег меня насквозь. Не успела я опомниться, как Халид резким движением притянул меня к себе и поцеловал. Мое сердце билось уже у самого горла. В глазах у меня потемнело, а в голове как будто запустили карусель. «Боже мой, как страстно и опьяняюще он целует!» — подумала я. Но в ту же секунду меня охватила паника. И когда я быстро отстранилась от него, на щеках у меня вспыхнул румянец стыда.
В тот день я проявила непозволительную слабость, и мне было стыдно за это. Халиду вряд ли было больше семнадцати, значит, он был по меньшей мере на пять лет младше меня. Как я могла допустить такое?
На следующий день я уже знала, что влюбилась до беспамятства. Я поняла это, заметив, что мысль о том, что у Халида и в самом деле уже могла быть невеста, вдруг стала причинять мне боль.
Приближался конец учебы. С тех пор как мы поняли, что дни наши сочтены и что разлука не за горами, чувство легкости в нас как ветром сдуло. Ошеломленные тем, что произошло в наших сердцах, мы словно застыли на бегу. Ведь мы были не вольны решать свою дальнейшую участь, её пока ещё определяли наши родители, тем более что в арабском мире этого требовала традиция.
Миссис Митчелл догадывалась, что происходит в моей душе, и тоже была в полной растерянности. Мой предстоящий отъезд и без того поверг её в уныние. Мы все же три месяца прожили с ней под одной крышей, регулярно встречаясь за ужином. Недели и месяцы бок о бок, и вдруг прости-прощай — таков печальный жребий хозяев, постоянно принимающих приезжих студентов (и самих студентов). Кроме того, я, как мне кажется, произвела в душе миссис Митчелл маленькое чудо: в последнюю неделю учебы она позволила мне официально пригласить Халида к нам на ужин. Крохотная уступка, которая дорогого стоит.
Небо быстро темнело. Вечер выдался сухим. Водитель такси проворно выскочил из машины и деловито схватил мой чемодан. По щеке миссис Митчелл скатилась одинокая слеза. Старик Митчелл растерянно стоял рядом, а Халид переступал с ноги на ногу от смущения и неловкости. Я судорожно пыталась сохранить самообладание, как обычно в критические минуты. Наплакаться я ещё успею. Когда машина тронулась с места в направлении вокзала, миссис Митчелл с улыбкой крикнула сквозь опущенное стекло:
— Верена, желаю тебе найти самого лучшего мужчину на свете! Сообщи нам, когда будешь выходить замуж!
В какой-то момент моя голова словно сама по себе легла на плечо Халида. Я закрыла глаза, и мне захотелось, чтобы время остановилось и чтобы путешествие наше никогда не кончалось.
На следующее утро мы прибыли в Лондон. Пронзительные голоса репродукторов, гудки поездов и ровный гул толпы на перроне мгновенно вернули нас в реальность. Нужно было раздобыть такси, которое бы доставило нас в аэропорт. Последний маневр, горечь конца. Я не желала и пальцем шевельнуть, чтобы самой ускорить этот процесс. Как будто это мое детское упрямство могло предотвратить неотвратимое и хоть немного изменить судьбу.
К моему удивлению, боль, которую должен был испытывать Халид, на глазах превратила его в зрелого мужчину. Меня поразило, как он, чуть ли не в буквальном смысле, взял меня за руку и заставил «функционировать» и с какой твердостью решил все организационные вопросы.
Я должна была лететь в Цюрих в девять часов, в то время как самолет Халида вылетал в Дубай приблизительно на час позже. Хотя наши терминалы находились далеко друг от друга, Халид не отходил от меня ни на шаг до самого начала регистрации. Я к этому моменту находилась уже на грани нервного срыва.
«Ну, вот и всё, — подумала я — Ещё пять минут, и ты больше никогда не увидишь этого человека».
Халид же, напротив, казалось, стойко сохранял душевное равновесие. Вместо того чтобы окончательно распрощаться со мной, он велел мне ждать у паспортного контроля. И пока я соображала, что это может означать, он со своим чемоданом уже растворился в толпе.
В то сентябрьское утро 1979 года в аэропорту вовсю кипела привычная жизнь. Перед стойками регистрации пестрели бесконечные очереди. Ожидание и неизвестность превратились для меня в настоящую пытку. А что, если он не успеет вернуться? Что, если мы так больше и не увидимся и я улечу, так и не обняв его в последний раз? И мне придется довольствоваться — в лучшем случае — письмами и несколькими фотографиями? Страшно подумать. Чем больше времени проходило, тем глубже становилось мое отчаяние. И вдруг, после бесконечно долгого ожидания, меня осенило: «Это все! Я больше никогда не увижу Халида!..» Он просто решил избежать этих долгих проводов и лишних слез. И конечно же, сознательно обманул меня. Мне стало дурно.
Когда замигала зеленая лампочка «Начало посадки», мне словно вонзили в сердце с дюжину иголок.
Неужели действительно — «всё»? Я не могла и не хотела в это верить. Я сидела как каменная. Я не могла даже плакать.
В какой-то момент меня словно подняла из кресла чья-то рука. Потому что я вдруг двинулась в направлении паспортного контроля. Я не ощущала больше ничего, кроме невыразимой пустоты. Ничего, кроме безвоздушного пространства и парализующей боли.
«Верена!.. Ну как ты могла так плохо о нем подумать?…» — спрашивала я себя потом.
Кто-то схватил меня за локоть. Я подняла голову и чуть не упала в обморок. Халид! На лице его было написано отчаяние. Он тяжело дышал.
— Халид!.. — только и смогла выговорить я.
Совершенно ошеломленная, я смотрела в его затравленные, полные тревоги глаза. Какое-то мгновение я чувствовала, как он борется с собой, потом он вдруг, не в силах больше сдерживать чувства, крепко обнял меня. Я не знала, куда я вдруг угодила — в рай или в ад. Я только чувствовала, как во мне вздымается какая-то горячая волна. Слезы потрясения, счастья — все вместе. Я понимала, что Халиду с его мусульманским воспитанием было нелегко заключить меня в объятия у всех на виду. Тем дороже был для меня его порыв.
Вдруг я ощутила на шее горячую влагу. Это были слезы Халида.
(Ты ведь знал, что это надолго, правда?…)
Я теперь уже даже на секунду не могла себе представить, что мне придется довольствоваться одними лишь воспоминаниями. Я каждую ночь сгорала от нетерпения в ожидании утра, когда приносят почту. Наконец, на седьмой день, настал заветный миг: почтальон вручил мне долгожданное письмо из Дубая.
Обезумев от радости, я поспешила в свою комнату и разорвала конверт. Судя по обратному адресу, Халид жил в одном из пригородов Дубая, который назывался Аль Ваха.
В конце было написано: «…я люблю тебя, и это навсегда». Слова Халида ещё больше укрепили мое чувство. Эта весточка вмиг сожгла все мосты за моей спиной.
С того утра письма из Дубая приходили почти ежедневно. (Что было за пределами всех моих мечтаний.)
Отвечая на них и едва успевая записывать льющиеся из души слова, я слушала отрешенные звуки арабской музыки. А ещё я слушала английские песни-воспоминания. Халид купил их в Дубае и записал для меня на кассету. «I don’t like Mondays» Боба Гелдофа, «We don’t talk anymore» Клифа Ричарда и другие. Они теперь постоянно гремели у нас на всю квартиру. Кроме того, через Персидский залив то и дело летели маленькие подарки и фотографии. Вещи, которые можно было увидеть, услышать или понюхать. Мама и обе мои младшие сестры, которым вся эта история вначале показалась увлекательной, теперь все больше тревожились за меня.
Во мне постепенно росла жажда следующей встречи. Я твердо надеялась на какой-нибудь знак из пустыни. Но ничего не происходило. Во всяком случае, ничего конкретного. Тем временем приближалась весна, и вскоре грянуло смертоносное известие — сообщение, которое привело меня в отчаяние.
«Америка, США, в два раза дальше, чем Арабские Эмираты», — гудело у меня в ушах.
Мой Халид с гордостью поведал мне, что следующие семь лет он проведет в Калифорнии в качестве студента университета Беркли, изучая ядерную физику. А что делать мне? Ни слова о том, где и когда мы наконец снова увидимся. Не говоря уже о намерении взять меня с собой в Калифорнию. Где же любовь? И что он потом собирается делать со своей ядерной физикой в пустыне? Мои мысли то и дело опережали друг друга. Я не исключала, что Халид мог завести новые знакомства и забыть меня. Он почти вскользь, как бы невзначай, сказал, что, как только по прибытии в Калифорнию узнает свой новый адрес, сразу же напишет мне. Слабое утешение. Я почувствовала болезненный, жгучий укол в сердце.
Я ещё не решила что, но что-то должно было немедленно произойти. Мне необходимо было уехать куда-нибудь далеко. Я не намерена была сидеть сложа руки и ждать развязки, которую нетрудно было себе представить. Здесь все слишком болезненно напоминало о нем. Стопки писем, фотографий и кассет, моя вечно заплаканная подушка — все причиняло боль. Мне просто необходимо было уехать, и как можно скорее. Всегда можно что-нибудь придумать.
И вообще. Если там ещё сохранилась хоть искра любви, мой отъезд из дома должен встревожить Халида. Должны же у него, в конце концов, возникнуть опасения, что я ускользну от него?
Признаюсь, мысль мне понравилась. У меня в голове уже созрел план: среди знакомых моих родителей был один греческий бизнесмен, мистер Левентакис, женатый на швейцарке. В Цюрихе у него было агентство моды, и поэтому он регулярно бывал в Афинах, где находилось его производство текстильных товаров. Не прошло и недели, как я смогла приступить к реализации своего плана. Я «телеграфным стилем» написала Халиду в Дубай, что направляюсь в Афины и, в свою очередь, сразу же напишу ему, как только узнаю свой новый адрес.
Ослепленная обидой, я совершенно не подумала о том, что для него означала учеба в США, какая это была для него честь. И о том, что в Европе у него просто не было альтернативы, ни по специальности, ни в смысле престижа, и он все равно не мог бы оказаться где-нибудь здесь, поближе ко мне. Во всяком случае, вместо того чтобы поздравить Халида, я причинила ему боль.
Через три недели я, доверившись судьбе, села в самолет, вылетающий в Афины.
К моей досаде, я так и не дождалась ответа из Дубая. Время тянулось мучительно медленно. Мой план уже должен был сработать, но ожидаемого эффекта пока не наблюдалось. Халид просто молчал. Постепенно во мне стала расти тревога.
В день отъезда почтовый ящик тоже был пуст. Меня терзали сомнения. Может, я неверно выбрала тон письма? Может, он оказался слишком холодным и резким? Неужели я в своей обиде за несколько мгновений, несколькими словами все испортила, убила нашу любовь? Но обратного пути уже не было: такси в аэропорт уже стояло перед дверью.
В хаосе афинского уличного движения, у площади Синтагма, находился универсальный магазин тканей и одежды, который должен был стать моим рабочим местом. Его владелец, мистер Петропулос, и наш цюрихский знакомый подвергли мое терпение серьезному испытанию. Они несколько часов подряд болтали за кофе и сигаретами о стоящих передо мной задачах и о моем гонораре. Из-за жары и табачного дыма в кабинете моего будущего шефа уже почти невозможно было дышать. В конце концов, я в изнеможении согласилась на работу декоратором в магазине за пару греческих драхм и бесплатное жилье. Я не стала протестовать, даже когда увидела свою жалкую комнатушку под Акрополем. Короче говоря, выбор у меня был простой — либо я лечу первым же рейсом домой, либо… остаюсь. Эта дилемма грозила свести меня с ума.
Я угрюмо принялась распаковывать чемодан. Комната была довольно тесной и темной. Платяной шкаф, одна половинка которого запиралась на щеколду, стол, стул; над столом окно во двор. Встав на кресло и выглянув в окно, я увидела пару тощих кошек, слонявшихся по двору. Хорошо, что Халид не видит, на какие жертвы я иду ради него. Развесив и разложив одежду, я ложусь на мягкую влажную кровать и смотрю в потолок. Какая же я глупая!
Когда на город опустились сумерки, пришел мистер Левентакис и пригласил меня на ужин. Такси доставило нас в фешенебельную Кифиссию[9], откуда он был родом. Целая толпа его друзей и родственников препроводила нас в таверну. Авторитет, которым мистер Левентакис пользовался в родной деревне и который он с успехом продемонстрировал своей гостье, значительно повысил его настроение. К тому же в этот раз он появился здесь в обществе молодой привлекательной швейцарки. Как бы то ни было, я, хотя и не понимала ещё ни слова по-гречески, все же была начеку. У меня сложилось впечатление, что этому греку очень хотелось убедить всех в том, что мы с ним — любовная пара. Я расценила это как совершенно неоправданную самонадеянность. Чтобы поскорее положить конец его проискам, я принялась разыгрывать приступ мигрени.
Дома я зло швырнула сумку, а вслед за ней одежду на кровать и отправилась в ванную, чтобы освежиться после духоты. Уже под струей прохладной воды я вдруг заметила на полу жирного таракана. Содрогаясь от отвращения, я выскочила из ванной и захлопнула за собой дверь.
Ни о каком сне не могло быть и речи. Накопившееся за вечер раздражение, страх перед тараканами и равнодушием Халида держали меня в напряжении.
Первые дни у мистера Петропулоса были одним сплошным недоразумением. Никто из сотрудников фирмы не понимал, чего это швейцарка с раннего утра проявляет такую невероятную активность. Здесь сначала, пардон, не спеша варят кофе, выкуривают пару сигарет и обсуждают семейные проблемы. Греческий образ жизни действительно требует привычки.
После обеда магазины были закрыты. Поскольку я не привыкла спать днем, то часами бродила по улицам Афин. Я карабкалась наверх к Акрополю или садилась в автобус и ехала в Пирей[10]. Или погружалась в тишину маленького древнего порта Турколимано[11]. Здесь я могла подолгу сидеть за тарелкой тунца, предаваясь своим мыслям и грезам.
Но очень скоро жара и смог вынудили меня изменить дневной ритм. Мне пришлось привыкать к послеобеденному сну.
Я уже не раз встречала на лестнице одну пожилую соседку с морщинистым лицом. Она каждый раз, увидев меня, что-то сердито бурчала себе под нос. На этот раз старуха сидела перед домом. Я, как обычно, приветливо поздоровалась по-гречески: «Яссу».
Но она вдруг вскочила и затараторила что-то своим визгливо-скрипучим голосом, яростно жестикулируя. Она мне чем-то напомнила вспугнутую ворону. Теперь я окончательно убедилась в том, что мне не очень-то были рады в этом доме. Расстроенная, я поспешила по лестнице наверх, в свою комнату, отперла ключом дверь и с ужасом обнаружила в своей кровати спящего мужчину. Присмотревшись, я узнала в нем мистера Петропулоса. Боже мой, что он забыл в моей комнате?…
Как вы сюда попали?… — воскликнула я, ничего не понимая. — Откуда у вас ключ от моей комнаты? И что вы вообще здесь делаете?
Грек, ничуть не смутившись, спокойно сел, улыбнулся и сказал:
— Чего вы так разволновались, мисс? Это моя комната для послеобеденного сна…
— Что?! Вы что, сошли с ума?
Пока я силилась прийти в себя от шока, он подошел ко мне и попытался меня обнять. Я в ярости оттолкнула его от себя и пригрозила немедленно позвонить в Швейцарию, чтобы сообщить о его «подвигах» мистеру Левентакису. Не знаю, подействовала ли на него угроза, но он сразу же надел свои штаны и молча покинул комнату. Теперь я наконец поняла, почему меня облаяла старуха — она не желала терпеть у себя в доме «бордель». И это мне! Порядочной девице с безупречной репутацией!.. И все только ради того, чтобы Халид хоть немного обеспокоился. Всё, с меня хватит.
Я тут же позвонила маме и уже готова была собирать чемодан, чтобы покинуть Грецию. Но мама немедленно связалась с мистером Левентакисом, и уже через пару дней мне была предоставлена очень даже милая квартира в афинском пригороде Ано Воула.
На сей раз без каких бы то ни было посягательств на неприкосновенность жилища, зато с видом на море. И инцидент был исчерпан.
После нескольких недель мучительных ожиданий и сомнений наконец-то пришло письмо от Халида. Его переслала мне мама, а мистер Петропулос велел доставить письмо в ателье. Я, скрывшись за рулонами тканей и коробками с одеждой, дрожащими пальцами надорвала концерт.
Платья на вешалках запрыгали у меня перед глазами, а потом все слилось в одну сплошную влажную пелену. Неужели это правда? Неужели время и расстояние действительно могут разрушить такую силу, как любовь?
«Если любишь, расстояние ничего не значит», — написал Халид в одном из своих писем. А теперь? Теперь в его словах пустота и холод. Вместо слов нежности и тоски он пишет: «Вчера мы играли в футбол» и т. п.
Куда девались страсть и боль разлуки?
Совершенно раздавленная, я поплелась через магазин в витрину, чтобы продолжить прерванную работу. Почему же так больно в груди?
«Возьми себя в руки, Верена! — увещевала я сама себя. — Ты находишься в стране, где люди с утра до вечера смеются. Ты хочешь, чтобы все обратили на тебя внимание? Чтобы все поняли, зачем ты приехала в Афины?»
Я отчаянно боролась со слезами, которые то и дело душили меня.
Дома я бросилась на кровать и принялась вновь и вновь перечитывать письмо Халида. Но я не могла найти никаких признаков того, что ему меня не хватает. Не говоря уже о тревоге за меня. Я наконец поняла, что все, во что я до этой минуты верила, было лишь моими собственными грезами и фантазиями.
Я поставила кассету с грустной греческой музыкой и взяла лист бумаги.
Нет, это звучит слишком драматично. Я сочиняла, задумчиво рисуя на полях всякую ерунду, всю ночь писала, вычеркивала строки, перечеркивала все, рвала исписанный лист и начинала все заново. Я до утра в муках искала подходящие слова. В конце концов, я скомкала законченное письмо, потому что оно уже устарело и потому что все написанное показалось мне лишенным всякого смысла.
Какое-то время после этого я по ночам не могла уснуть. То и дело перечитывала старые письма из Дубая — читала их дома, в порту Турколимано, в автобусе. И никак не могла понять, почему с нами все так получилось.
В одно прекрасное утро мистер Петропулос опять принес в ателье почту, в том числе письмо для меня от моей подруги Иоланды, в котором она сообщала о своем приезде. Прочитав его, я обрадовалась. Уже одно только сознание того, что я через две недели увижу Иоланду, вновь вернуло меня к жизни. Я настолько ожила, что вечером смогла сесть за стол и без особых эмоций написать ответ Халиду. Впрочем, «без особых эмоций» — это громко сказано. Если быть откровенной, я сознательно причинила ему боль. Но это было единственное, что могло помочь мне выжить. Я должна была обидеть Халида, причем сильнее, чем он обидел меня.
Накануне приезда Иоланды мне оставалось лишь навести порядок в ателье. Витрины давно были готовы, я их заново оформила. Мистер Петропулос без звука отпустил меня на несколько дней с работы по случаю приезда моей подруги. К концу рабочего дня я заглянула к нему в кабинет, чтобы попрощаться.
— Ах да, — произнес он с наигранной небрежностью, — тут для вас ещё письмо из США.
Я взяла письмо, сунула его в сумку и тут же развернулась на сто восемьдесят градусов. По дороге к автобусной остановке сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Мне хотелось прямо посреди улицы разорвать конверт, но автобус на Ано Воула уже стоял с открытыми дверями и вот-вот должен был тронуться.
Я вскочила на подножку и протиснулась сквозь толпу пассажиров в глубь салона. Прошло минут сорок, пока салон наконец опустел и я осталась почти одна. Я сунула руку в сумку и достала письмо.
Я принялась читать его, и на лице у меня вдруг расцвела тихая улыбка. Я подняла глаза и удивленно покачала головой. Шофер весело подмигнул мне в свое зеркало. Я прочла последнее предложение ещё раз. Тревожный тон Халида, настоятельно просившего меня ответить на его последнее письмо, отозвался в моем сердце радостным эхом. Узнать, что он всё-таки тосковал по мне, было, конечно, приятно, но особой страсти в его письме я не заметила. Ему даже не пришло в голову спросить, нет ли у меня желания приехать в Калифорнию. В самом деле — почему он просто не написал, чтобы я приехала в Калифорнию? Что он больше не может без меня, что с ума сходит от тоски и т. д.? Ничего подобного я в письме не обнаружила.
Ано Воула — конечная остановка автобуса номер семьдесят два. Я вышла и подумала: «Он ведь уже за это время получил от меня письмо. Значит, я могу не торопиться с ответом».
На следующий день, когда Иоланда прилетела в Афины, мы сразу же принялись строить планы. Первым делом мы купили два билета в Микены, бросили по паре вещей в сумки и — прямой наводкой в порт Пирея.
Умеренный северный ветер дул в корму парома до самого выхода из порта. Море и небо сияли жгучей синевой. Но у Киклад[12] волны так разыгрались, что наша старая посудина несколько часов подряд ползла с жутким креном. Может, нам было бы не так страшно, если бы мы хотя бы имели возможность поговорить с кем-нибудь из команды. Но все двери, ведущие к служебным палубам и помещениям, к нашему величайшему изумлению, оказались вдруг наглухо задраены, что ещё больше усилило всеобщую тревогу. На пассажирской палубе царила зловещая тишина. Все старались прочесть в глазах у других, насколько обоснован был их собственный страх. Иоланда, чтобы отвлечься от этих ощущений, царапала что-то в своем дневнике, хотя было непонятно, как вообще можно писать при такой качке. Но скоро и ей понадобились обе руки, чтобы держаться за решетки. Иначе бы она улетела за борт — такой сильный был крен.
Наконец на горизонте показались Микены. Сойдя на берег, мы, как пьяные, пошли по белоснежным, надежно укрытым от ветра улочкам, которые наподобие лабиринта сходятся где-нибудь через тысячу закоулков. Между белеными известью домами с голубыми ставнями то там, то тут возвышались белые церквушки. Владельцы некоторых бутиков уже развешивали на стенах и дверях вычурные тряпки, переливающиеся всеми цветами радуги. Местные Адонисы в узких джинсах и шортах живописно раскладывали подушки перед барами. Одним словом, Микены просыпались. Деревушку в одно мгновение наводнили загорелые русалки и мускулистые мужчины в пляжных костюмах. Между домов вдруг вспыхнул темно-синий треугольник моря. Откуда-то поплыли чарующе-отрешенные звуки — песня Нила Даймонда. «America, America, they’re coming to America», — все отчетливее слышалось в переулке.
У меня по спине пробежал легкий озноб. И почему я не в Америке? В Калифорнии, с Халидом? Мужчину с черными волосами с проседью и усиками а-ля Сальвадор Дали, похоже, забавлял восторг двух молодых туристок, которые, застыв на месте и раскрыв рот, любовались этой идиллией. При виде вывески над входом мы не могли сдержать улыбок: «The Dreammaker». Все как по заказу. Внутри на стенах развешаны были картины с известнейшими видами Микен, с церковью Парапорциани и ветряными мельницами. Между ними — стихи в рамках. В комнате царили покой и мир, ложившиеся бальзамом на душу.
Мы вышли на улицу, и звуки Нила Даймонда привели нас прямо в прибрежную таверну. Маленькие шаткие деревянные столики были ещё пусты. Грек с морщинистым лицом и густыми усами, разводивший огонь в гриле, схватил висевшего рядом на веревке осьминога и бросил его на решетку. Между делом он подмигнул нам и пробормотал что-то по-гречески. Он не торопился. За спиной у нас потрескивал и шипел огонь. Шум эгейских волн, запах жареного тунца и постепенно раскаляющееся желто-оранжевое солнце — мы совершенно растворились в этой атмосфере. Время от времени, ещё не отойдя от качки, мы вдруг непроизвольно хватались руками за столик, чтобы не упасть со стульев, и смеялись.
К нашему изумлению, перед нами на столике вдруг появились тарелка с жареным осьминогом и две рюмки узо[13]. Ухмыльнувшись, грек поспешил назад, к грилю. Похоже, нас приняли как своих. Тем временем пришли несколько рыбаков. Но куда же подевались все туристы? Может, мы случайно угодили в таверну для местных? Перед нами вдруг опять выросла тарелка жареной рыбы, хотя мы ещё ничего не заказывали.
Один из рыбаков, видимо побойчее других, придвинул стул к нашему столику и показал нам, как нужно есть эти маленькие жареные рыбешки. Он выдавил на них лимонный сок, обильно посолил и сунул в рот сразу несколько штук с головами и плавниками. Мы возбужденно хихикали. Это был мускулистый, очень видный мужчина, тоже с густыми черными усами. Он то натягивал свою видавшую виды капитанскую фуражку на лоб, то гордо сдвигал на затылок.
Тем временем солнце закатилось за горизонт, а вместе с ним померкли мои мысли о Халиде. К нашему столику давно было придвинуто ещё несколько; компания разрасталась, пока мы не оказались в окружении рыбаков. На столе беспрерывно появлялись новые тарелки с рыбой. Сацики, фета, картофель фри, морской еж. Мы с удивлением смотрели, как какой-нибудь смельчак клал на ладонь морского ежа прямо с колючками и ударом ножа рассекал его на две половинки. Скользкая оранжевая масса по вкусу мало чем отличалась от морской воды. Но общая атмосфера и настроение с лихвой окупали все «издержки».
Когда мы наконец, уже довольно поздно, пустились в обратный путь к нашему пансиону, в узких улочках гремели музыка и барабанный бой. Перед каждым баром пестрели толпы поющих и танцующих людей. Каждый стремился перещеголять других в веселье и вычурности наряда. Повсюду бродили «марсиане» в серебряных костюмах и с антеннами на голове.
Мне было неловко за нашу чересчур будничную одежду; хотелось стать невидимкой. На Иоланду все это не произвело никакого впечатления. Она недолго думая потащила меня в легендарный «Пьеро». Там народ танцевал вообще на столах, а на стойке бара отплясывал под фонограмму одетый в женские тряпки пуэрториканец Карлито. Публика, преимущественно мужчины, поощрительно кричала и улюлюкала. Все — и женщины, и мужчины — были в диком восторге от маленького, неподражаемого Карлито.
Иоланда в ту же ночь укатила на другой конец острова. Я, разобидевшись на нее, на следующее утро пошла в «Олимпик эруэйз».
— К сожалению, ни на один ближайший рейс в Афины билетов нет, — равнодушно сообщила мне дама в окошке и предложила заглянуть завтра.
Но «завтра» было то же самое. На третий день была нелетная погода — слишком сильный ветер, — а на четвертый я уже привыкла к «марсианам».
В следующие месяцы я заметно успокоилась. Я могла неделями тянуть с ответами на письма Халида. Не то чтобы я забыла его — нет. Но в какой-то момент боль перестала преследовать меня повсюду. Она осталась позади, как остается позади порт, когда судно выходит в море.
Потом лето кончилось; дни становились все короче. Афиняне уже ходили в сапогах и пальто. В автобусе громко шутили и смеялись над проходящими мимо туристами в пляжных костюмах. И я смеялась вместе с местными.
Когда в Афины наконец пришла зима, я вдруг затосковала по заснеженным горам, по своей семье и по рождественским пряникам. А ещё я почувствовала желание начать все сначала. Мне захотелось жизни, полной событий и динамики. Печали и грезы ушли в прошлое. Испытания болью и страданиями успешно завершились. Письма Халида уже не имели на меня прежнего действия. Мои ответы на них становились все реже. В конце концов, я вообще перестала писать ему.
Но именно в тот момент, когда я, решив, что все позади, ощутила мощный прилив новой энергии, произошло непостижимое: Халид «проснулся». Он вдруг неожиданно возник, что называется, на пороге.
Но это случилось через три месяца, в марте 1981 года.
За неделю до Рождества я покинула Грецию так же внезапно и спонтанно, как и приехала туда.
В то мартовское воскресное утро за окном лило как из ведра. Я только успела позавтракать, как зазвонил телефон. «Наверное, мама», — подумала я. Видимо, подошло время очередного «сеанса связи».
— Алло.
— Привет, Верена! Это Халид.
У меня перехватило дыхание. Ответом Халиду была гробовая тишина.
— Ну, как поживаешь? — со смехом спросил он.
Во рту у меня вдруг все пересохло, горло чем-то сдавило, язык словно парализовало. Я была в шоке.
— Алло! Ты меня слышишь?
— Да… Как-то даже… слишком хорошо… — наконец пролепетала я.
— Как ты думаешь, где я? — весело посмеивался Халид.
— Понятия не имею.
— Я в Цюрихе.
Меня чуть удар не хватил. В глазах у меня все завертелось и полетело кувырком, как будто я оказалась прямо под снежной лавиной. Как он смеет делать вид, будто ничего не случилось! Сейчас, когда уже ничего не вернешь… Полтора года через океан летели десятки писем — и все впустую. А этот голос! Чего это он вообще веселится? Неужели он действительно не осознает масштабов всего этого ужаса? Что он о себе возомнил?
Мне хотелось закричать в трубку. Не знаю, что меня от этого удержало. Просто все, наверное, было бессмысленно.
— Верена, ну скажи что-нибудь.
— Не знаю, что и сказать… Я удивлена — что тут ещё скажешь? Я ведь думала, что вообще больше никогда тебя не увижу.
— Серьезно? Ты так думала?…
Его веселье вдруг как-то сразу иссякло. Как будто до него наконец дошла вся серьезность ситуации. Впрочем, он всё-таки как-никак житель пустыни, а там другое ощущение времени. Там каких-нибудь несчастных полтора года — одно мгновение, а для меня это целая вечность.
— Ну ладно, скажи лучше, что тебя так неожиданно привело в Цюрих? И как ты вообще узнал мой номер телефона?
Конечно, я знала, чья это работа.
То, что я оборвала нашу переписку, по-видимому, так встревожило Халида, что он незадолго до моего возвращения в Швейцарию позвонил моей маме.
Это был первый раз, когда он воспользовался нашим номером. Что меня немало удивило. Как мне в Рождество рассказывала мама, он был очень обеспокоен тем, что давно не получал никаких известий из Афин. На что она возвестила ему, что я скоро возвращаюсь в Цюрих и, конечно же, напишу ему. Я этого не сделала. И вот он здесь, в самый разгар моих приготовлений — я только что нашла новую работу и занималась обустройством своей собственной квартиры. Ещё несколько дней назад я подумала: «Наконец-то начинается спокойная жизнь». И вот, пожалуйста!
— Все очень просто: я летел из Калифорнии в Дубай и решил сделать остановку в Цюрихе, чтобы повидать тебя.
— А-а, понятно.
Я так и думала. Только бы сохранить спокойствие. При этом я понимала, что решение Халида упасть мне как снег на голову стоило ему некоторых усилий над собой, ему пришлось переступить через свою гордость. Он ведь не мог знать, как его здесь примут.
Однако его интуиция, которая должна была подсказать ему, что поезд давно ушел, похоже, его подвела. «Какая катастрофа для нас обоих!» — подумала я. Своим «сюрпризом» он только вышиб из равновесия и себя и меня. Мои чувства не могли как по команде вспыхнуть с новой силой. Я лихорадочно соображала, что делать. Все во мне противилось этому «сюрпризу». Но чем дольше я слышала его голос, тем слабее становилось мое сопротивление.
Я поняла, что мы все равно встретимся. Так или иначе.
Увидев маленький скромный отель за вокзалом, я убедилась, что не ошиблась в своем предположении. Этот крюк по пути домой наверняка нанес ощутимый удар по кошельку Халида. Я была почти уверена, что ему для этого пришлось во многом себе отказывать. И это опять же задело какую-то струну в моей душе.
Я собралась с духом и вошла в холл гостиницы. От стойки портье меня окликнул знакомый голос:
— Привет, Верена!
Я обернулась и увидела его. На лице его сияла лучезарная улыбка, как будто ничего не произошло. Я не раздумывая с искренней теплотой обняла его, но он тут же сурово отстранил меня. У меня было такое чувство, как будто я получила пощечину. Он что, не знает, что у нас это вполне обычная форма приветствия? Что это никого ни к чему не обязывает?
Несколько секунд я, совершенно ошеломленная, произносила какие-то пустые, бессмысленные фразы. На лице Халида уже опять застыла знакомая маска — непроницаемый взгляд араба-пустынножителя, который сначала думает и взвешивает каждое слово, прежде чем заговорить. Трудно было не заметить определенного отчуждения. Это причиняло боль. Но я никак не могла понять почему. Может, от сознания того, что всего этого можно было избежать. Что-то где-то не сработало. Но я поклялась себе, что выясню причину при первой же возможности. А пока я решила, несмотря ни на что, вести себя с Халидом как с желанным гостем. Просто потому, что этого требовал долг вежливости и швейцарского гостеприимства.
Недолго думая я предложила ему свою квартиру. Тем более что это значительно облегчило бы его пребывание в Цюрихе и в материальном отношении.
Я до сих пор помню, как грустно мне было видеть его в таком безликом, неуютном отеле. Боже, кто меня просил проявлять эту заботу! Я и не подозревала в тот момент, в каком щекотливом положении мы оба окажемся из-за моего дурацкого гостеприимства.
Мы загрузили тяжелый чемодан в мою машину и поехали в Старый город. Мы чуть было не поссорились из-за того, что Халид непременно хотел сам сесть за руль. Мне было совершенно непонятно, зачем это ему понадобилось — в чужом городе, на чужой машине, к которой ещё нужно приноровиться! Я же тогда не знала, что для него это серьезный удар по самолюбию — роль пассажира в автомобиле, который ведет женщина. Ведь он же никогда мне ничего не объяснял.
Последние метры до моего дома мы шли пешком. Дождь все ещё не кончился. И я не понимала, почему Халид предпочел промокнуть, вместо того чтобы идти со мной под моим зонтиком. Насколько я помню, в Англии мы много раз ночью возвращались домой под руку — во всяком случае, в последние дни. И Халид даже два раза по-настоящему поцеловал меня: во время конной прогулки и потом ночью накануне отъезда.
Атмосфера нашего общения у меня в квартире была настолько гнетущей, что нам обоим вскоре захотелось выйти в город. И мы несколько часов бродили по узким улочками Старого города, пока не подошло время ужина. В ресторане у реки Халид наконец оттаял. Он смеялся и шутил. Но я чувствовала, что это была наигранная веселость. Внутри у него, похоже, все бурлило. Это были не те глаза, которые я знала когда-то.
Все вопросы отскакивали от него, как мячик от стенки.
— Все-то тебе нужно знать, Верена! — отшучивался он.
Но этот шутливый тон после всего, что произошло, казался, по меньшей мере, странным. В конце концов, я тоже принялась подыгрывать ему и попробовала посмотреть на нашу встречу с юмором. Может, Халиду просто нужно некоторое время, чтобы сказать мне, зачем он приехал. Я не могла и представить себе, что потом у нас уже не будет ни случая сказать нужные слова, ни самих слов.
Дома непринужденность Халида как ветром сдуло. Я видела, что он чувствует себя не в своей тарелке и хотел бы как-то изменить ситуацию. Но как? Я уже почти раскаивалась в своем гостеприимстве. Халид сидел, как статуя, в кресле, я смущенно перебирала кассеты с музыкой и нервно курила. Временами мы по несколько минут подряд не произносили ни слова. В комнате царила гнетущая, почти удушающая атмосфера. Все мои попытки расшевелить его были напрасны. Он неизменно отвечал, что все в порядке, и просил меня не беспокоиться. Постепенно я и сама начала испытывать тот же дискомфорт, что и он.
Теперь-то я уже знаю, что на родине Халида женщина с определенного момента не смеет даже поднять глаз на своего избранника, не говоря уже о том, чтобы приглашать его к себе в гости.
И я до сих пор не могу понять, почему Халид сразу же не отказался от моего приглашения, для нашей же общей пользы.
В конце концов, я заперлась в ванной и надела пижаму. Я даже натянула носки, чтобы, не дай бог, не оскорбить его и сантиметром обнаженной кожи.
Халид, наверное, даже во сне не мог себе представить, что в такой цивилизованной стране, как Швейцария, многие люди живут в одной-единственной комнате. Тем более что в пустыне все поражает размахом и ширью и дома выглядят такими мощными и просторными. «Ну, как бы то ни было, завтра уж он как-нибудь адаптируется», — подумала я. Мне, наверное, просто нужно поскорее лечь спасть, и ему станет легче. Кроме того, было уже поздно, а мне завтра нужно было рано вставать.
Прежде чем лечь, я сказала Халиду, что он может слушать музыку, сколько хочет. Как только я нырнула под одеяло, он встал, сделал музыку тише и выключил свет. Я ворочалась с боку на бок, но заснуть в таком состоянии было невозможно. Притворяясь спящей, я сквозь ресницы наблюдала за ним — мне было видно его лицо в свете свечи. Он как-то странно смотрел в мою сторону. Время шло, я изредка тайком поглядывала, что он делает. Но его взгляд по-прежнему был прикован к кровати. Что же в нем происходило? Мне уже становилось не по себе.
— Халид, ты же устал и хочешь спать… Ложись, наконец… — пробормотала я. — Здесь хватит места на троих…
Он не ответил.
— Послушай, если ты стесняешься, я лягу на полу, для меня это не проблема, — продолжала я увещевать его.
— Верена, не беспокойся за меня. Все нормально.
— Ну как «не беспокойся»? Ты же пролетел полмира, у вас там сейчас совсем другое время суток, ты должен просто валиться с ног от усталости!
— Пожалуйста, спи!.. — уже почти со злостью ответил он.
Я не поверила своим ушам. Только этого командного тона мне ещё и не хватало. Я беспокоюсь о его здоровье, делаю все, чтобы он чувствовал себя в чужой стране как дома, — и вот результат! Я раздраженно повернулась на другой бок и решила предоставить его самому себе.
Какое-то время я лежала неподвижно. Потом терпение мое лопнуло.
— Да черт бы тебя побрал! Ты ляжешь наконец или нет? Ты что, не понимаешь, что я так никогда не усну?… Можешь не раздеваться и даже не снимать ботинки!
Не знаю, как я могла так сорваться. У меня не было привычки обижать кого бы то ни было за его комплексы. Комплексов у меня и у самой хватало. Но я не понимала его поведения. Что между нами, собственно, происходило? С моей точки зрения, наши отношения были чисто товарищескими. Или я ошибаюсь? Я не могла знать, что именно это обстоятельство и стало причиной его странного поведения. Не пришло мне в голову и самое простое из всего, что можно было сделать. Казалось бы, чего проще было проявить искренность, например сказать: «Послушай, Халид, ты видишь, мы оба чувствуем себя неловко. Давай я всё-таки отвезу тебя обратно в отель, а завтра мы вместе отправимся в горы, хорошо?»
Халид молча задул свечу и лег, не раздеваясь, прямо в кроссовках, на кровать. Какое-то время мы молча лежали рядом. Я притворялась спящей. Когда он тихо поднялся и на цыпочках пошел по комнате, я решила, что он отправился в ванную. Но через минуту я услышала, как он сердито возится со своим чемоданом.
Я включила свет.
— Халид! Что ты там делаешь?
Он не только не ответил, но даже не повернул голову в мою сторону.
Стоя на коленях перед чемоданом, он с остервенением рылся в нем, безуспешно пытаясь что-то отыскать. Наконец он откопал связку писем — моих писем. Подойдя к кровати, он швырнул их мне с перекошенным от ярости лицом.
— Они мне больше не нужны!
Я застыла от изумления и ужаса.
— Халид!..
У меня даже закололо сердце. Я видела, что это все серьезно. Настолько серьезно, что дальше некуда. Я изо всех сил старалась сдержать подступившие слезы.
— Пожалуйста!.. Не надо!.. — пролепетала я.
Но он был в этот момент безжалостен. Он обрушил на меня бог знает какие проклятия — я ведь не понимала ни слова из того, что он говорил. Он метался по комнате как зверь — от окна к двери и обратно. И что-то в исступлении твердил по-арабски, дико жестикулируя. Наконец он умолк.
Я увидела, что он опять стоит на коленях перед чемоданом и судорожно укладывает в него вывалившиеся вещи. Я, всхлипывая, собрала письма в охапку и отнесла их ему обратно.
— Халид!.. Пожалуйста!.. Возьми их обратно…
Он захлопнул крышку чемодана, встал и повернулся ко мне спиной.
— Халид!.. Как ты можешь так просто перечеркнуть все, что было нам так дорого?… Единственные свидетельства нашей любви! Посмотри на меня! Пожалуйста!..
Он повернулся — в глазах его стояли слезы. Он прижал меня к груди вместе с письмами и долго не отпускал. Он все ещё испытывает ко мне глубокие чувства, думала я растроганно. Я уже не в состоянии была ориентироваться в этом хаосе эмоций и ощущений. Ясно было одно: что мы в силу принадлежности к разным культурам попали в дебри почти неразрешимых противоречий. Причем задолго до того злополучного дня. Это, похоже, произошло ещё в наших письмах.
В ту ночь мы оба уже не решались ничего говорить или делать, чтобы как-нибудь не ранить друг друга или опять не стать жертвой какого-нибудь недоразумения. Мы просто молча лежали, крепко обнявшись.
Утром я тихо улизнула на работу. Его кроссовки валялись на полу рядом с кроватью. Когда я вернулась домой, ни Халида, ни его чемодана не было. Ни прощального письма, ни записки — ничего. Я стояла как истукан, не зная, плакать мне или радоваться. Я чувствовала только какую-то странную пустоту. Когда я налила себе стакан воды, то лишь с трудом смогла поднести его к губам — так дрожала моя рука. В конце концов меня прорвало. Все мое прошлое вдруг вихрем пронеслось у меня перед глазами, как фильм ужасов, и я разразилась рыданиями.
Позже я не раз спрашивала себя: а может, Халид ещё до того хотел повидать меня — ещё по пути в США? И если так, то, может быть, наша несостоявшаяся встреча была предопределена?
Может, я неверно истолковала то, что он отправился в Калифорнию один, — как я вообще неверно истолковывала все, что было с ним связано? Или все это — просто нелепая случайность? Невезение? Каприз судьбы? И потому вечный источник горьких сожалений?
Мне понадобились недели, чтобы наконец понять суть произошедшего. Халид, судя по всему, только в Цюрихе до конца осознал то, что мы с ним живем на разных планетах. Поэтому, скорее всего, он навсегда ушел из моей жизни. Так мне казалось. Но я ошиблась.
Следующие два года прошли под знаком крутых перемен. Я снова влюбилась, резко изменила курс своей профессиональной деятельности и рассталась со своей квартирой. Мне казалось, что теперь все пойдет как по маслу.
Прежней осталась только моя тяга к неизвестному, к путешествиям и приключениям. Вскоре эта потребность стала настолько острой, что меня вдруг просто как магнитом потянуло в дальние края. Но я ещё не знала, чем буду заниматься — изучать археологию, организовывать туристические поездки с познавательной целью или бороздить воздушные океаны в качестве стюардессы. И потому я решила для начала закончить Швейцарскую школу менеджмента в сфере туризма, которая открывала передо мной множество разных путей. Идея мне очень понравилась. Следующей задачей было окончательно вытеснить Халида из сознания, из моей жизни. Но это оказалось не так-то просто.
Потому что он вдруг, вопреки всем прогнозам, опять появился на моем горизонте — прислал письмо из Калифорнии. Странно — в глубине души я этому обрадовалась. Может, потому, что прерванная связь с арабским миром вновь была восстановлена? Этот мир с детства оказывал на меня какое-то магическое воздействие. Люди в длинных белоснежных или шитых золотом одеяниях из сказок или фильмов уже тогда покорили мою душу, и она до сих пор томится в этом сладком плену.
Я читала письмо и удивлялась, с какой легкостью он обходит молчанием все случившееся — как будто так и должно быть! Ни слова о том, как он исчез, не оставив даже коротенькой записки. Главными темами его повествования опять были футбол и университет. Он мог бы хоть что-нибудь рассказать мне о своей семье, о Дубае, о его улицах, о том, как там все выглядит. Но ничего подобного в письме не было. И я поклялась себе: в один прекрасный день я поеду в эту страну, в которой никогда не была. Я знала, что это и есть то место на земле, о котором я всегда мечтала.
Между строк письма я чувствовала, что Халиду не хватает его родины, его дома. Мне стало его жаль. Я вдруг, кажется, поняла, почему он цеплялся за нашу переписку, как утопающий за соломинку. Наверное, ему было очень одиноко в США.
Как бы то ни было, опьяняющее чувство нового счастья и новой любви заставило меня позабыть обо всем на свете. Я наконец вновь расцвела, к всеобщему облегчению. Мужчину, вернувшего меня к жизни, звали Марко.
Благодаря заразительному жизнелюбию этого помешанного на спорте человека и бесконечному терпению, которое он проявлял в отношении моих причуд и капризов, я отваживалась на самые невероятные, порой самоубийственные приключения: прыжки с парашютом, водные лыжи или головокружительные полеты по волнам в заливе Псароу — это далеко не полный перечень моих подвигов.
Весной, едва дождавшись, когда растает последний снег, мы взгромождались на его черный, как сажа, «кавасаки» и не спеша — это было непременное условие! — ехали через Сен-Готард или Бреннерпас. Коллеги Марко посмеивались и беззлобно дразнили его, но он не поддавался на их провокации, что было для меня ещё одним поводом для восхищения. Я блаженно прижималась к его мускулистой спине, когда он сосредоточенно и уверенно вел свою тяжелую машину сквозь ветер. Сладостное, опьяняющее чувство!
В конце концов, я решила, что пора сообщить Халиду о моей новой любви. Я не хотела причинять ему боль, но другого выхода у меня не было — иначе бы это была история без конца и края.
Не успели эти малоприятные для него строки перелететь через океан, как я тут же получила ответ обратной почтой. Меня сразу же охватило какое-то смутное предчувствие. Я долго растерянно вертела письмо в руках, не решаясь вскрыть конверт, и в конце концов сунула его в ящик стола. Мне было страшно, я не желала читать какие-нибудь обидные, жестокие слова, плод уязвленного самолюбия. Любовь, думала я, которая так долго выдерживала натиск времени и немыслимых расстояний, не заслуживает упреков и обвинений.
На следующий день я не выдержала этой муки и с досадой вскрыла конверт, мысленно приготовившись к худшему.
Однако содержание письма превзошло мои самые причудливые фантазии. Мне потребовалось немало времени, чтобы все это переварить.
Конечно же, у него, у Халида, тоже есть любовь (как же может быть иначе — после моего письма!). Его несравненная изучает «психологию секса» в университете Беркли в Калифорнии.
Какая ирония судьбы!
Впрочем, он выразил желание, чтобы мы «навеки» остались друзьями.
У меня просто не было слов.
На маму все это не произвело никакого впечатления.
— Эта песня мне давно знакома, — заявила она невозмутимо. — На его месте любой мужчина, не лишенный самолюбия, будь то араб или швейцарец, написал бы то же самое.
Я молча смотрела на нее, ничего не понимая. Я не видела во всем этом никакого повода для веселья или остроумия.
В один прекрасный день, следующей весной, мама вихрем пронеслась через всю квартиру и снизу крикнула наверх в мою комнату:
— Верена! Верена! Ну, где ты там?
Я к тому времени уже окончила школу менеджмента и получила государственный диплом специалиста в области туризма, открывавший передо мной все пути и двери.
— Верена!
— Ну что там случилось? — спросила я, перегнувшись через перила лестницы.
Обычно мама называла меня моим полным именем только в присутствии чужих людей. Многозначительно указывая пальцем на телефонную трубку, она громким шепот произнесла:
— Халид!..
— Что?… Боже мой, ну ты же знаешь, я не хочу больше никаких контактов! Не буду я брать эту дурацкую трубку!
Мама несколько секунд постояла в раздумье, потом с досадой повернулась и шумно вышла из комнаты, оставив трубку на столике. Господи, ну что я теперь должна была делать? Как я его ненавидела в эту минуту! Внутри у меня похолодело, сердце колотилось как бешеное. Я спустилась вниз и холодно бросила в трубку:
— Hello?
К своему удивлению, я ничего не услышала в ответ, кроме собственного эха. Наконец через пару секунд, словно с какой-то далекой планеты, послышался гортанный голос Халида. В голосе его мне почудилась улыбка, и это меня сразу же разозлило.
Мои слова «откуда ты звонишь?» столкнулись где-то посреди Вселенной с его следующей репликой. Все членораздельные звуки утонули в каком-то хаосе, в треске и шипении. Получилось как-то очень неловко. Я молчала. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем Халид возобновил разговор.
— Верена, я просто хотел поинтересоваться, как ты там поживаешь. Как твои близкие?
— О, все довольны и счастливы, спасибо, Халид.
Он усмехнулся.
— Мы ведь теперь друзья, правда, Верена?
— Что? Ах да, конечно.
Какие-то вопросы или замечания я просто старалась пропускать мимо ушей. Халида это, похоже, забавляло. Я удивилась, откуда у него вообще деньги, чтобы звонить из США в Швейцарию. Он так спокойно болтал со мной, как будто стоимость разговора для него совершенно не имела значения.
— О'кей, Верена, don’t forget to write me[14], - сказал он на прощание.
Ну вот — я так и знала.
— Нет!.. — крикнула я в трубку.
— Не понял?…
И тут Халид вдруг расхохотался.
— Ну, значит, будем общаться по телефону.
В трубке щелкнуло, и послышались короткие гудки.
Что у него там, интересно, на уме — и на сердце, у этого марсианина? Он стал для меня настоящей загадкой. Что это было — одиночество? Тоска по родине? Или я всё-таки значила для него больше, чем он мог это выразить? Больше, чем я сама думала?
В конце концов, он начал звонить нам каждые пару недель. Слава богу, меня в этот момент чаще не было дома, а иногда я, устав от этой борьбы, просила сказать, что меня нет. Мне кажется, он догадывался об этом.
— Как приятно наконец услышать твой голос, — сказал он как-то раз. — До тебя труднее дозвониться, чем до президента Соединенных Штатов. Правда, не могу не признать, мы очень мило беседуем с твоей мамой.
Значит, она с ним болтает. Веселенькая история. Об опасных последствиях этой игры в прятки мама, конечно же, не желала ничего слышать — она, видите ли, «хотела как лучше». (Лучше для кого?…)
— Верена, я скоро лечу домой на каникулы. Скорее всего, остановлюсь на пару дней в Цюрихе. Что тебе привезти из Штатов? Хочу сделать тебе подарок.
Этого ещё не хватало. И вообще, с какой стати он так уверен, что у меня будет и время, и желание с ним видеться? К тому же он знает, что у меня есть Марко.
— Ну что ж, привези мне ковбойскую шляпу, — ответила я с плохо скрываемым вызовом.
— Верена, мне кажется, ты меня недооцениваешь. Я серьезно: ты можешь пожелать какой-нибудь настоящий подарок. Мы ведь друзья.
«Да, да, друзья…» — подумала я. Мне была непонятна настойчивость, с которой он добивался моих пожеланий. Возможна ли вообще дружба между мужчиной и женщиной? Я была не уверена.
Короче говоря, в один прекрасный день через четыре месяца после нашего разговора он просто позвонил и сказал: «Я приехал».
В сущности, я не хотела больше участвовать в этой дурацкой трагикомедии. Не знаю, что меня всё-таки заставило встретиться с ним в тот день.
Роскошный пятизвездочный отель в центре города, рядом с шикарными магазинами, не на шутку поразил мое воображение. Всю дорогу меня не покидало странное чувство.
Может, Халид специально накопил денег, чтобы произвести на меня впечатление? От этой мысли мне становилось не по себе.
С тревожным чувством я вошла в холл гостиницы. У стойки портье стояли мужчины с кейсами и плащами, переброшенными через руку. Портье грузил чемоданы на тележку. Двери лифта открывались и закрывались. Я окинула взглядом холл, но никого, кроме вновь прибывших гостей, не было видно. В конце концов, я представилась консьержу, попросила сообщить Халиду о моем визите и опустилась в кожаное кресло.
Признаться, я немного нервничала. Но в отличие от прошлого раза колени мои не дрожали. В конце концов, мы ведь теперь были просто друзьями. Во всяком случае, я так думала. Как бы то ни было, на этот раз я была твердо намерена избежать прежних ошибок и обойтись без дружеских объятий.
Когда двери лифта в очередной раз открылись и я увидела Халида, у меня на секунду перехватило дыхание от изумления. Ко мне приближался высокий широкоплечий эффектный мужчина. Взгляд его темных глаз с каким-то особым блеском в глубине был направлен на меня. «Боже, какой изменился! — мелькнуло у меня в голове. — И как похорошел…» Но я тут же сама ужаснулась этим мыслям и подумала: «Только бы он не заметил моего удивления и восторга!»
С Халидом, похоже, происходило нечто подобное. С каждым шагом ему все труднее было удерживать на лице нарочито серьезное выражение. В конце концов, не в силах больше скрывать свою радость, он просиял ослепительной улыбкой. Не дав ему опомниться, я быстро протянула вперед руку и приветствовала его крепким рукопожатием.
Я не удивилась, заметив едва уловимое разочарование на его лице. Выражение лица, которым все было сказано, которое, однако, ничего не значило, но тем не менее обрадовало меня.
Не успели мы сесть, как рядом с нами словно из-под земли вырос официант. Я бы, конечно, предпочла бокал шампанского, чтобы укрепить душевное равновесие, но из уважения к мусульманским обычаям и законам смиренно заказала апельсиновый сок. Не знаю, что было сильнее — нежелание лишний раз подтвердить дурную славу Запада или желание понравиться Халиду.
Когда мы наконец истощили запас слов вежливости и выяснили, как поживают наши родные и близкие, на какой-то момент воцарилась неловкая тишина. Глаза Халида внимательно изучали меня, словно пытались что-то понять.
— Ты очень хорошо выглядишь, Верена, — произнес он вдруг.
Я почувствовала, как у меня запылали щеки, и опустила глаза.
— Спасибо. Ты тоже очень хорошо выглядишь. К тому же, мне кажется, ты вырос на пару сантиметров, или я ошибаюсь?
Я подняла голову и ухмыльнулась. Он метнул в меня укоризненный взгляд. Но на самом деле в глубине его глаз ясно написана была гордость.
— Халид, я считаю, что теперь ты вполне мог бы сказать мне, сколько тебе лет на самом деле, — продолжала я тихо покусывать его.
Я, конечно, знала, что этот вопрос должен был развеселить его. Но тайна его возраста так и осталась нераскрытой.
Несмотря на все мои усилия не допустить чувства неловкости и отчуждения, Халид никак не мог раскрепоститься. Его глаза беспрерывно буравили меня, как бы стремясь выведать у меня некую тайну. Мое смущение росло с каждой минутой. Уже один только свежевыжатый сок доставлял мне массу хлопот: каждый раз, когда я отпивала глоток, на губах или на стакане, к моей досаде, оставалась частичка мякоти. Халид же, напротив, казался совершенно невозмутимым и уверенным в себе. Похоже, годы, проведенные в США, не прошли для него даром. Но его спокойствию и уверенности, конечно же, способствовала и моя врожденная робость, которую я всегда испытывала — и, к сожалению, испытываю до сих пор — по отношению к мужчинам.
— Верена, как ты смотришь на то, чтобы нам вместе поужинать? Я заказал столик в гриль-ресторане.
Вечер сюрпризов продолжается!
— С удовольствием, Халид. Тем более что мне не терпится узнать о твоих планах на будущее. Ты ведь, кажется, скоро заканчиваешь свою учебу?
— Да, через год. Но я расскажу тебе все потом. Сначала маленький сюрприз. Давай на минутку поднимемся в мой номер.
Я была настолько ошеломлена, что при всем желании не смогла найти повод отказаться от этого вполне невинного предложения. В конце концов, мы ведь друзья. Не успела я опомниться, как мы уже ехали в лифте, и я от неловкости не знала, куда глаза девать. При этом я чувствовала, что он наблюдает за мной с иронической улыбкой. Как я на него злилась в этот момент!
Дверь номера открылась, и первое, что мне бросилось в глаза, были два огромных чемодана.
Один из них лежал раскрытым на полу. И вообще в комнате порядка явно не наблюдалось. Я протиснулась между вещами вперед и остановилась в ногах кровати.
— Садись, — сказал Халид.
Поскольку кресло тоже было завалено его пожитками, мне не оставалось ничего другого, как присесть на край кровати.
Халид принялся рыться в чемодане, а я деликатно отвела взгляд в сторону. Поиски явно затягивались. Борясь с искушением расхохотаться, я уже не знала, куда мне смотреть. Эта сцена была исполнена невероятного комизма. Неужели это тот самый Халид, который когда-то от неловкости и неопытности так внезапно исчез из моей квартиры, обратившись в бегство? С тех пор, конечно, прошло уже почти три года, но таких метаморфоз я никак не ожидала. Наконец Халид откопал в чемодане крохотный сверточек.
— Вряд ли сюда могла поместиться ковбойская шляпа, — пошутила я, хотя в этот момент мне было совсем не до шуток.
Он молча, с красным лицом протянул мне свой подарок. Раскрыв сверток и увидев крохотную шкатулку, украшенную арабскими письменами, я приблизительно представила себе, что в ней могло быть. Я взглянула на Халида. У него на носу показались капельки пота. В комнате стало тихо-тихо; слышно было только жужжание кондиционера. «Боже, до чего неловко!» — подумала я и раскрыла шкатулку.
— Халид! Ты с ума сошел! Ничего себе подарок!
Шкатулка была выложена внутри белым шелком. Посередине, в узкой прорези, торчало золотое сердечко на цепочке. Меня бросило в жар. Разве такие вещи дарят друзьям?
Нет, никогда. Что же с ним всё-таки происходит, что он вдруг демонстрирует мне такие чувства? Притом что мы уже давно всего лишь друзья… Я не могла произнести ни слова. Я просто чмокнула его в обе щеки, шагнула к зеркалу и стала надевать цепочку.
Халид встал у меня за спиной.
— Спасибо, я сама.
Я увидела в зеркале его внимательный взгляд. И только теперь заметила лихорадочный блеск в его глазах. Он явно сошел с ума. Эти вечные скачки в его чувствах были уже невыносимы. Я решила в тот же вечер сказать ему, что пора кончать с этим мальчишеством. В конце концов, он уже давно не ребенок и в состоянии принимать твердые решения.
— Безумно красиво. Но нам пора в ресторан, Халид.
— Конечно, Верена, сейчас пойдем.
Это прозвучало так уверенно, как будто он ни о чем другом и не думал. Вот только эта его улыбка… Эта многозначительная усмешка в глазах и в уголках губ не оставляла сомнений в том, что сейчас должно было произойти. Халид вдруг обнял меня сзади — крепко-крепко. У меня бешено заколотилось сердце. Но он только поцеловал меня в волосы и тут же выпустил из своих объятий. Я уже ничего не соображала.
В лифте мое сердце все ещё грозило выпрыгнуть из груди. Двери открылись, и мы оказались в гриль-ресторане.
Мы вошли первыми в ещё пустой ресторан, а потом последними покинули его — все никак не могли наговориться.
Правда, задним числом я должна признать, что мое любопытство так и осталось неудовлетворенным, а Халиду с помощью Аллаха удалось многие мои вопросы как-то незаметно оставить без ответа. Но, несмотря на это, мы весь вечер проговорили, и беседа наша получилась необыкновенно живой и пряной, так что мы даже не замечали, как летит время, позабыв обо всем на свете.
Каждый раз, когда Халид что-нибудь рассказывал о своем доме или о своей семье, мне хотелось только одного — чтобы он навсегда увез меня в Дубай. Там, наверное, чудесно. Пески, море, безграничные просторы и загадочные лица. Но Халид был так скрытен во всем, что касалось его будущего, что я не решалась даже заикнуться о своем желании. В конце концов он сказал, что, когда его учеба закончится, он, возможно, будет работать физиком-ядерщиком во Франции. И мы сможем быть ближе друг к другу. У меня перехватило дыхание. Атмосфера становилась все более острой, но по его глазам я видела — что-то тут не так. Вместо влечения и радости они вдруг стали излучать что-то тягостное.
— А почему не в Дубае? — прямо спросила я.
— Ах, Верена, жизнь в пустыне вряд ли пришлась бы тебе по вкусу. К тому же для меня в Дубае практически нет работы, во всяком случае, в качестве физика-ядерщика…
— Зачем же тогда эта учеба? Я думала, что ты собираешься быть полезным своей стране и хоть немного ускорить её развитие.
— Если Аллаху будет угодно, он найдет для нас место на земле. Но до этого ещё далеко.
Да, да, если Аллаху будет угодно — это был его излюбленный ответ на многие вопросы. А я по-прежнему блуждала в потемках. Разговор все время как-то выскальзывал у меня из рук.
Почему Халид выбрал именно эту профессию, все ещё оставалось для меня загадкой. Как и то, что он не хотел возвращаться в Дубай, будучи помешан на пустыне. Что-то тут не складывалось.
Через три часа страшный и неотвратимый миг настал. Официанты уже больше не показывались.
«Теперь ты опять долго не увидишь его», — подумала я. Сердце мое так заныло, что даже стало тяжело дышать.
Халид, словно прочитав мои мысли, взял меня за руку и крепко сжал её.
— Ах, Верена, если бы ты только знала, как я тосковал по тебе…
— Халид!.. Этого не может быть! Почему же я только сейчас слышу об этом? — произнесла я изумленно и растерянно.
На лбу у него выступили капельки пота, в глазах застыло отчаяние. Он неотрывно смотрел на меня, не в силах произнести ни слова.
В этот момент свет в ресторане наполовину погас — намек на то, что нам пора сматываться.
Растерянные и подавленные, мы поднялись из-за столика и спустились в холл гостиницы.
— Мы ещё увидимся? — спросила я, когда мы ждали заказанное для меня такси.
— Боюсь, что завтра мне придется лететь дальше, в Дубай. Понимаешь, меня ждут дома.
— А, понятно.
Значит, мы опять расстаемся, не имея никакой ясности относительно будущего.
Такси подъехало почти сразу же после этого. Открыв заднюю дверцу, Халид сказал:
— Садись.
Наверное, я удивленно уставилась на него широко раскрытыми глазами, потому что он, ухмыльнувшись, прибавил:
— Садись, садись. Ты что же думала, что я тебя одну отправлю домой?
Я глубоко вздохнула и села в машину.
Когда такси тронулось, он опять крепко сжал мою руку и сказал:
— Я хочу быть с тобой до последней минуты.
У меня стало ещё тяжелее на сердце. Я с грустью смотрела на проплывающие мимо дома и думала: хоть бы эта последняя минута никогда не настала!
— Верена, в следующий раз я обязательно должен увидеть твою маму, хорошо?
Раскрыв рот от неожиданности, я с улыбкой посмотрела на него.
— Хорошо. А когда я увижу твою маму?
Он на секунду растерялся, но, тут же расхохотавшись, ответил:
— О’кей, я поговорю с ней…
Не понимаю, что в этом было смешного?
Такси остановилось, Халид попросил водителя подождать. В подъезде он в последний раз обнял меня.
— Sweetheart, все будет хорошо, поверь мне. Посмотри на меня, пожалуйста! Я люблю тебя.
Он коснулся золотого сердечка, висевшего у меня на шее, и на мгновение закрыл глаза. Потом, взяв мое лицо в ладони, ласково прикоснулся губами к моим губам.
На следующий день наступило отрезвление. Халид улетел, а мои чувства вновь вспыхнули. Я поняла, что люблю мужчину, который не может быть моим. Во всяком случае, не здесь и не сейчас. Поверь мне и потерпи, умолял он меня.
Но как я могу так долго терпеть тоску? Не говоря уже об этой неизвестности. Мне вдруг пришло в голову, что мы забыли поговорить об этом. Я посмотрела в зеркало, взяла в руку золотое сердечко, словно хотела сорвать его с шеи, и застонала от боли. Как я могла оказаться такой слепой? Как я могла так по-идиотски дать волю своим чувствам? Я и в самом деле дура. Теперь все опять впереди — если будет на то воля Аллаха.
В следующие недели и месяцы меня раздирали сомнения. Даже самые нежные строки из Дубая или Калифорнии не приносили облегчения. Ведь это были всего лишь слова, бестелесная сущность. Так незаметно проходило время. Я уже не могла видеть свое лицо в зеркале. Больше всего мне было жаль Марко. После встречи с Халидом я уже просто не могла продолжать эти отношения. Чем больше проходило времени, тем острее я ощущала потребность зачеркнуть все — абсолютно все! — и начать новую жизнь.
Я решила поставить Халида перед свершившимся фактом. Я написала ему, что это мое последнее письмо. Что он уже достаточно зрелый человек, чтобы принимать решения. Он знает, где меня найти, если пожелает стать моим мужем. До конца его учебы я отправляюсь на Крит и буду там его ждать.
Когда я все для себя решила, время резко изменило свой темп. Я добилась от мамы обещания не выдавать Халиду моего адреса. Словами я была сыта по горло, теперь я желала видеть дела. Я всё-таки уже достигла возраста, в котором трудно жить миражами и одними пустыми обещаниями.
Поэтому объявление «Требуется гид для работы на Крите» оказалось как нельзя кстати, тем более что у меня уже был некоторый опыт жизни в Греции.
Широкая бухта Хания на западе острова стала моим новым домом. Сразу же по прибытии я жадно набросилась на работу. Для туристской компании «Кидония трэвел», сотрудничавшей с европейскими бюро путешествий, я стала настоящей находкой. От отчаяния я готова была горы двигать. Я начинала работу в шесть утра, отправляясь со своими подопечными на экскурсии или прогулки, и заканчивала после полуночи, когда все вновь прибывшие из аэропорта туристы были размещены в отелях. Это была хлопотливая, утомительная, но интересная работа. Как раз то, что мне было нужно — чтобы не оставалось ни минуты на раздумья и уныние. В эти дни в моей жизни не было недостатка в новых впечатлениях. Как и в мужчинах.
Мне выпала честь каждый четверг прочесывать знаменитое ущелье Самария в обществе приблизительно пятидесяти офицеров НАТО. Однако шутки в сторону: это было не просто — сдерживать кавалерский пыл целой банды развеселых вояк. Правда, у этих парней было одно преимущество: мне ни разу не пришлось никого из них отправлять обратно верхом на муле из-за сердечного приступа или кровавых мозолей на ногах. И мы проходили эти семнадцать километров за неполных три часа. Мои коллеги на том же маршруте часто тащились со своими туристами по пять часов. Так что мне мои вояки, которые находились на Крите в связи с учениями по запуску ракет, были все же милее штатских.
В конце октября туристский сезон закончился. Я с тоской уложила свои вещи в чемодан и навсегда покинула Крит. В аэропорту все на меня оборачивались: я была в черных высоких критских сапогах, сшитых по мерке, и в темных шароварах, а на лбу у меня красовалась характерная черная повязка. Похоже, мне нелегко было вырваться из плена этого покорившего мое сердце острова, на котором в свое время танцевал сиртаки Алексис Зорба.
— Яссу, Критикопула! — со смехом приветствовала меня в цюрихском аэропорту моя сестра Дагмар. — Ты вернулась как раз вовремя. Мама уже потирает руки от радости, что ты будешь помогать ей в обустройстве новой квартиры.
Веселенькое начало! Не успела я распаковать чемоданы, как меня уже берут в оборот.
Когда мы сели в машину, Тополино, мальтийская болонка Даги, от радости прыгнул с заднего сиденья прямо через мое плечо ко мне на колени и принялся весело трепать мою критскую налобную повязку. Мы звонко расхохотались, отчего Тополино ещё больше вошел в раж. В конце концов, мы все трое сплелись в один клубок. Возвращение домой можно было считать состоявшимся.
В один из ближайших дней, развешивая вместе с мамой картины, я спросила:
— Мама, а Халид за это время хоть как-нибудь проявлялся?
— Конечно. Звонил пару раз.
Мама долго вспоминала.
— В последний раз, кажется, в августе.
— Да что ты говоришь!
Мама напустила на себя равнодушный, почти скучающий вид. Хотя тема эта, конечно же, забавляла её — я слишком хорошо её знала, чтобы ошибаться. Арабы боготворят своих матерей и относятся к ним с невероятным почтением. Мы, правда, жили не на Аравийском полуострове, но благодаря Халиду мама периодически ощущала это почтение. Разумеется, по телефону. А вообще-то, по её мнению, мы с Халидом действительно вполне могли бы быть друзьями. Ей хорошо говорить. Попробовала бы она побыть в моей шкуре!
— А что он хотел? — продолжала я тем же равнодушным тоном, что и она.
— Да просто интересовался, как у нас дела… и когда ты возвращаешься домой.
— И что ты ему сказала?
— Сказала, что точно не знаю… Что ты наверняка сама ему сообщишь…
— Вот как. И это все?
— Ну да.
— А переезд? Он знает, что мы переехали на другую квартиру?
— Нет.
Я стала лихорадочно соображать. Халид ничего не знает о нашем переезде. Можно замести все следы — если захотеть… И я навсегда избавлюсь от Халида. Если, конечно, он не подключит к поискам ФБР.
— Мама, слушай меня внимательно…
— Начинается!.. — вздохнула она.
Так мы перешли на нелегальное положение. Тогда, 31 октября 1985 года.
Выдержать эту пытку мне помогало удовлетворение, которое я испытывала при мысли о бессильном гневе Халида, когда он поймет, что произошло. Я пережила даже письмо с наклейкой «Адресат выбыл». Настолько сильна была горечь рухнувших надежд. Халид разочаровал меня. Страшно разочаровал. Но, в сущности, этого и следовало ожидать. Видимо, его любовь оказалась недостаточно сильной. Мне теперь нужно было поставить в этой истории жирную точку, иначе я никогда не смогу стать счастливой.
Совесть начала мучить меня гораздо позже. Это началось на следующий год. Я вновь и вновь слышала голос оператора: «Этот номер больше не обслуживается», видела наклейку «Адресат выбыл» и проклинала себя за свою жестокость. Угрызения совести часто не давали мне уснуть по ночам. Но я страдала молча. Потому что поделиться своим горем мне было не с кем, это я знала. Никто не утешил бы меня, сказав, что я поступила правильно. Всю отвратительность этой вынужденной меры я осознала постепенно.
Видит Аллах, мне не оставалось ничего другого, как надеяться на то, что Халид справился со своей болью и что у него все хорошо.
Со временем укоры совести стихли.
Через три года, под Рождество 1988 года, моя подруга Лиза тяжело переживала разрыв с одним человеком. Чтобы заглушить боль, она решила отправиться в какое-нибудь путешествие. Со мной. При этом ей пришла в голову бредовая мысль для «восстановления душевных сил» провести неделю в одном институте красоты в Австрии.
— Лиза! Ну зачем нам так глупо бросать деньги на ветер? Красота внутри нас. Давай лучше полетим куда-нибудь далеко, где нас ждет масса удовольствий — где шумит море и светит солнце, а?
Я обрабатывала её целую неделю, и она наконец согласилась. Перед нами высились горы рекламных проспектов. Наш маршрут должен был представлять собой нечто эксклюзивное — этот вопрос не вызывал никаких разногласий. В конце концов выбор пал на Изумрудное побережье Сардинии. Вот, наверное, веселое зрелище — всеобщий весенний аврал на палубах белоснежных яхт в Порто Черво! Дрожа от радостного возбуждения, мы поспешили в ближайшее турагентство. Оператор-консультант сказал — между делом, невзначай, — что не может утаить от нас последний писк туристической моды: Объединенные Арабские Эмираты.
Было начало марта 1989 года.
Я в ту же секунду поняла, что должна уговорить Лизу лететь в Дубай. Не из-за Халида, нет — встречаться с ним как раз совсем не входило в мои планы. Но я сгорала от любопытства, я хотела увидеть пустыню, то место, откуда приходили все эти исполненные тоски письма.
Позже я спрашивала себя, какой черт понес меня туда, в те места, которые, конечно же, не могли не перевернуть всю мою жизнь.
После шестичасового полета на самолете авиакомпании «Баль-эр» мы наконец услышали голос командира экипажа: «Господа! Через двадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Шарджи. Просим вас пристегнуть ремни безопасности и привести спинки ваших кресел в вертикальное положение. Пассажиров, следующих далее рейсом на Мале, просим после посадки оставаться на борту самолета. Благодарю за внимание».
В восьмидесятые годы, когда Дубай и Абу-Даби ещё не расцвели как объекты туризма, Шарджа стал первым эмиратом, распахнувшим свои двери иностранным гостям. Тогда ещё не было прямых авиарейсов из Цюриха в Дубай. Желавшие попасть туда оказывались перед выбором: восемь часов лететь через Саудовскую Аравию или добираться мальдивским чартером. Правда, эмир Шарджи объявил полный запрет на алкоголь, который действует и по сей день. Это привело к спаду туризма, и сегодня на пике популярности находится Дубай.
Я посмотрела сквозь иллюминатор в ночную тьму. К моему удивлению, под нами празднично сверкало море огней.
— Лиза! Мы сейчас приземлимся в Шардже! — воскликнула я взволнованно. — Смотри — пустыня! Смотри, как там все сияет!
Ее это не интересовало.
Когда под нами громыхнуло шасси, вывалившись из брюха самолета, мое сердце радостно встрепенулось. И в ту же секунду в него хлынуло какое-то невнятное чувство — воспоминания, смешанные со страхом неизвестности. Что-то меня ждет там внизу?… Чем ближе была земля, тем сильней колотилось мое сердце.
«Верена!.. Ну что с тобой?» — спросила я себя, когда огни под нами исчезли и колеса шасси вот-вот должны были коснуться взлетно-посадочной полосы.
Еще пару недель назад у меня не было и тени намерения встречаться с Халидом. Честно говоря, сознание того, что я тайно, без его ведома собралась на его родину, меня немного смущало. И чем ближе была дата отъезда, тем тягостнее становилось это ощущение. По моим подсчетам, прошло около трех с половиной лет с тех пор, как я «легла на дно». При одной мысли, что я случайно могу столкнуться с Халидом где-нибудь на улице, меня охватывал панический страх.
В конце концов, чтобы предотвратить возможные неприятные неожиданности, я нацарапала на почтовой открытке пару ни к чему не обязывающих слов:
Тяжелый аэробус не спеша катился к зданию аэропорта. Я с удивлением смотрела на импозантное сооружение в мусульманском стиле, похожее скорее на огромную мечеть, чем на терминал.
Вид из иллюминатора, эти мощные круглые купола — все это каким-то необъяснимым образом показалось мне давно знакомым. Как будто я уже была здесь когда-то. И вдруг я почувствовала жгучее желание увидеть Халида. Оно неудержимо росло с каждым метром, приближавшим нас к терминалу. Никакие попытки побороть его уже не помогали. Это была сила, против которой я оказалась совершенно беспомощна. Это было нечто опьяняющее и в то же время устрашающее. А что, если мое желание не исполнится? Если обида и злость Халида окажутся настолько велики, что ему будет плевать на мой приезд? Или его вообще здесь нет?… Я, содрогаясь от ужаса, молилась о том, чтобы мои страхи не оправдались.
Когда мы спускались по трапу самолета, мы увидели, что, кроме нас и ещё трех пассажиров, все летели дальше, на Мальдивские острова. «Ну и хорошо», — подумала я. В зале прибытия, который имел круглую форму, царил какой-то странный покой. Тишину нарушал лишь плеск нескольких удивительно красивых фонтанов. Мужчина в национальном костюме — в традиционном белом одеянии — с серьезным лицом указал нам путь к паспортному контролю.
— Ты видела? Шейх!.. — прошептала Лиза.
Мне пришлось взять себя в руки. Первый встретившийся нам араб в белоснежной гандуре, с одной стороны, казался абсолютной экзотикой, а с другой — был своеобразным ободряющим приветствием. Бегущая по периметру круглого зала галерея проходила под главным куполом, где возвышалась мощная, необыкновенно искусно и изящно украшенная колонна. Я была поражена всей этой волшебной роскошью.
Когда мы вышли наружу, у нас буквально перехватило дыхание от жары — настолько непривычна была для нас такая высокая, почти физически ощутимая влажность воздуха.
— Как я все это вынесу!.. — простонала Лиза.
Но вскоре мы уже ехали в прохладном, оборудованном кондиционером микроавтобусе через сверкающую столицу Дубай. Нашим взорам предстало импозантное зрелище: освещенные дворцы из стекла, мечети, супермаркеты и «Пицца хат» — и повсюду видна была жизнь. В три часа ночи! «Я, наверное, схожу с ума», — думала я. Я не ожидала увидеть здесь ничего, кроме нашего роскошного отеля посреди полузанесенного песком города.
Теперь я уже не помню точно, как у меня тогда мог сложиться подобный образ. Картины безбрежной пустыни с фигурами закутанных по самые глаза женщин и суровых мужчин прочно засели в моем мозгу. Моя фантазия рисовала мне сумрачные базары, на которых торговцы и покупатели торгуются друг с другом из-за ковров и золота. К моему изумлению, все здесь выглядело совершенно иначе.
Глядя в окно бесшумно катившегося автобуса, я спрашивала себя: почему же Халид ничего мне обо всем этом никогда не рассказывал? О Дубайском Крике — узком заливе длиной в двенадцать километров, на одном берегу которого врезался в небо причудливый силуэт города, а на другом расположились шикарные магазины и за которым находится самый крупный рынок золота на Среднем Востоке. Или о множестве новых, как будто только что сошедших с конвейера, «мерседесов», несущихся по скоростным магистралям города.
При мысли о том, что Халид мог умолчать обо всем этом богатстве потому, что сам был из бедной семьи, мне стало грустно. Я твердо решила пригласить его к нам в отель на ужин — если, конечно, он получил мою открытку и откликнется на нее.
Четырехполосная хорошо освещенная дорога ведет уже через абсолютную глушь: слева — пустыня без конца и края, справа — километровые песчаные пляжи. На обочине то и дело вырастают из тьмы огромные портреты эмиров, освещенные призрачным светом. От всего этого временами становилось как-то жутковато. К счастью, время от времени навстречу нам попадались или обгоняли нас быстрые, как метеоры, «мерседесы», и мы чувствовали себя не такими одинокими в этих забытых богом песках.
— Сейчас мы едем вдоль свободной торговой зоны Джебель Али, — сообщил нам водитель.
Через какое-то время он указал рукой на мерцающие вдали огоньки. Они дрожали над горизонтом, едва различимые в этом душном, тяжелом воздухе.
— This is Jebel Ali hotel[15].
— Q how beautiful! — восторженно откликнулась я.
Чем ближе мы подъезжали, тем отчетливей становились очертания нашего отеля, встававшего среди песков, словно сверкающий сундук с сокровищами из сказок «Тысячи и одной ночи». Над ним горел, лежа на спине, серебряный месяц. Я растроганно смотрела вдаль. На следующей развязке водитель свернул со скоростной трассы Шарджа — Абу Даби в сторону побережья. Сундук с сокровищами внезапно исчез, как будто это был всего лишь мираж. Глядя на соседнюю дорогу, я усердно пыталась понять, где мы находимся.
Но вот, миновав ближайший перекресток, мы уже въезжали на территорию отеля. Извилистая дорога вела через роскошный парк с экзотическими деревьями и розовыми бугенвиллеями. И вдруг прямо перед нами вырос величественный «Джебель Али».
Один из служащих уже стоял за стеклянной дверью, чтобы помочь нам с багажом. В четыре часа утра! Это произвело впечатление даже на Лизу. Ярко освещенный мраморный холл украшали огромные колонны. На нас с любопытством воззрились несколько стюардесс и пилотов. Они стояли посреди холла у сервировочной тележки и подкреплялись кофе с сэндвичами. За стойкой портье висели огромные живописные портреты властителей страны.
Когда мы заполнили формуляры и уже хотели направиться к лифту, портье сказал, обращаясь ко мне:
— Прошу прощения, мисс Шмидт, у меня для вас письмо.
Я, не веря своим ушам и глазам, взяла конверт, вскрыла его дрожащими руками и обнаружила в нем факс. Лиза с любопытством склонилась над бумагой, и я прочла вслух:
У меня было такое ощущение, как будто на меня обрушился Космос. Такой радости я в своей жизни ещё не испытывала.
— Нет, этого не может быть… — пролепетала я с глупой улыбкой.
Более откровенного изъявления чувств я себе позволить не могла, но внутренне подпрыгнула от счастья. Слова Халида заполнили меня каким-то жгучим светом, который я, похоже, излучала каждой своей клеткой. Потому что откуда-то издалека до меня донесся голос Лизы:
— Я надеюсь, он не будет таскаться сюда каждый день?
Я поняла намек — Лиза хотела спокойной жизни.
— Не волнуйся, Аль Ваха — это слишком далеко отсюда.
Чемоданы давно уже были распакованы, вещи аккуратно развешаны в шкафу, а я все никак не могла уснуть. От волнения я ворочалась с боку на бок. Кроме всего прочего, меня мучила ещё и неизвестность: чем же закончится моя встреча с Халидом?
Через два часа я отправилась завтракать. Лиза тем временем, наверное, уже видела десятый сон. Я пила кофе и нервно курила. О еде я и думать не могла. Чтобы у меня пропал аппетит — такого со мной давно не случалось! Тем более что я не просто всегда любила поесть, но была ещё и законченной гурманкой.
Виновата в этом была отчасти, конечно же, моя первая любовь — Хенрик. Мне тогда было семнадцать, я училась на курсах оформителей витрин, и он регулярно водил меня обедать. Легендарный «Кронен-халле», некогда шикарный «Нова парк» или «Пикколи академия» — вот далеко не полный перечень ресторанов, в которых мы обедали.
После окончания учебы у меня были запланированы трехмесячные курсы английского языка в Англии. Если бы я не поддалась на авантюры Хенрика, сколько бы я сэкономила нервных клеток!.. (Халида в то время в Англии бы не было.) Но Хенрик разрушил мои планы и потащил меня в кругосветное путешествие, которого я совсем не жаждала. К тому же я была ещё слишком молода для такой связи.
— Верена! Мы же собирались пожениться. Ты же не можешь меня сейчас бросить одного! А английский ты сможешь учить и во время поездки.
Хенрик был фантазером и мечтателем. Не успела я опомниться, как перед дверью уже стоял новехонький кемпер[17], и мы тронулись в путь.
Вначале я путешествовала без особого восторга. По-настоящему я вошла во вкус только в Марракеше. Волшебство и буйство красок этого восточного города меня покорили. Я как зачарованная, хотя и не без страха, смотрела на заклинателей змей, жонглеров и фокусников, на водоносов. В Алжире мы на собственной шкуре узнали, как опасно путешествовать по этой стране. Масштабов нашего легкомыслия я тогда, к своему счастью, не осознавала. Я и так иногда просто умирала от страха. Но как бы то ни было, повсюду — на горном курорте Аин эль-Хаджиди, в расположенной на скале Константине или в сказочно прекрасной Аннабе — имелись роскошные отели, в которых мы в конце концов находили прибежище.
Прошло полгода к тому времени, когда мы добрались до иранской границы и до меня наконец дошло, что у Хенрика серьезные проблемы с самим собой. Он, судя по всему, давно уже впал в депрессию. Он не видел больше цели в жизни, и у меня вдруг появилось такое ощущение, что он от чего-то бежит — не придумав ничего остроумнее, как взять меня с собой.
На этом наше кругосветное путешествие, а вместе с ним и моя первая любовь закончились.
В номере вдруг зазвонил телефон. Ещё заспанная и испуганная неожиданным звонком, Лиза пробормотала что-то нечленораздельное из-под одеяла. «Это, наверное, Халид», — подумала я. Мое сердце заколотилось, как у влюбленной девчонки. Я не ожидала, что все произойдет так быстро. Я сделала глубокий вдох и выдох. Потом собралась с духом и взяла трубку.
— Yes, hello?
— Верена! — смущенно рассмеялся он. — Это ты?
— Да, это я, — ответила я, стараясь, чтобы он не услышал, как колотится мое сердце. — Уму непостижимо! Послушай, Халид, ты вообще спал в эту ночь?
От такой наглости он на секунду лишился дара речи. Но тут же весело расхохотался. И это было очень кстати. Потом он обстоятельно выяснил, как здоровье моей мамы, как поживают мои сестры, как прошел полет и тому подобное. Наконец, почти невзначай, он сказал:
— Верена, если хочешь, мы можем сегодня вечером встретиться. У меня как раз есть кое-какие дела в Дубае, можно было бы соединить полезное с приятным.
Сегодня вечером? У меня подкосились ноги. Значит, ему не терпится увидеть меня?
Мои мысли с бешеной скоростью завертелись по кругу. Неужели он меня простил? Может, он был даже счастлив получить от меня весточку? Или он думал только о том, как бы мне отомстить? Отомстить за то, что эта малодушная бабенка позволила себе выкинуть по отношению к нему? От этого предположения у меня мурашки побежали по спине. Но я тут же успокоила себя тем, что в отеле со мной ничего случиться не может. Я почувствую это, если он и в самом деле что-нибудь затевает. В этом случае я просто повернусь и уйду.
— Конечно, Халид, с удовольствием. Рада буду тебя видеть.
Лиза тем временем проснулась, и я могла наконец раздвинуть гардины.
— Посмотри, какой потрясающий парк! И яхты выглядывают из-за кустарника!
Высокие пинии, пальмы и платаны тянулись своими кронами в горячее небо. Под нашим балконом распустил хвост павлин, а где-то в парке слышались голоса зверей и птиц — пронзительные крики фазанов, рычание верблюдов… Даже Лиза наконец прониклась красотой этого сказочного спектакля. И у нее резко повысилось настроение.
— Ты не хочешь прогуляться? — спросила я.
— Конечно! — с готовностью откликнулась она.
— Посмотри, что с нашим зеркалом!
Влажность была такой высокой, что все стекла мгновенно запотели. А наши волосы на глазах превращались в буйные кудри.
Со стороны моря отель «Джебель Али» напоминал сокола, который хищно распростер крылья над своей добычей — роскошной ярко-зеленой пальмовой рощей.
Мы брели по бесконечному оазису под тихие звуки музыки, льющейся из спрятанных репродукторов.
Всего в нескольких шагах от отеля находился современный спортивный центр, клуб Джумана. От рыбного ресторана открывался потрясающий вид на яхты в гавани и бирюзовое море. Мужчины азиатской внешности усердно драили палубы и начищали до зеркального блеска медные поручни белоснежных яхт, готовых к выходу в море. За клубом простирался огромный экзотический лес с конюшнями и верблюдами. Судя по выражению лица Лизы, она давно уже забыла про Швейцарию и про свои проблемы.
В прекрасном расположении духа мы извлекли из сумок свои книжки. Легкий морской ветерок шевелил листья пальм, сквозь которые мягко струилось солнце. На обложке Лизиного опуса было написано «Если женщина слишком сильно любит», я же погрузилась в чтение нового бестселлера «Без дочери — никогда». Время от времени мы лениво наблюдаем за происходящим в Пальмовой роще. Бросается в глаза множество свободных мест; отель, похоже, заселен лишь наполовину. Что меня очень радовало — значит, не придется с боем добывать себе место в тени. Все вокруг в нашем полном распоряжении. Чего ещё желать!
Вдруг я услышала свою фамилию в репродукторе. Что бы это могло значить? Нас же здесь никто не знает. О боже, это, наверное, Халид! Начинается…
— Mrs. Verena Schmidt, please contact the telephone operator[18], - опять послышалось из репродуктора.
— Ну, чего ты задумалась? Беги! — рассмеялась Лиза, прочитав растерянность на моем лице.
Я про себя послала её к черту.
— Yes, hello?
— Верена, привет. Я просто хотел узнать, как у вас дела.
Голос его был спокоен. Мое сердце застучало быстрее.
— Спасибо, Халид. Здесь чудесно, в «Джебель Али».
— Рад слышать это. Только смотрите будьте начеку, если к вам станут приставать местные мужчины! — сказал он строгим тоном. — Увидимся сегодня вечером, в восемь часов, хорошо?
И на этом наш разговор закончился.
Меня удивила эта забота Халида о нашей безопасности. В отличие от некоторых других стран, здешние служащие отеля были необыкновенно скромны и образованны. К тому же ни в саду, ни возле бассейна местных не было видно.
После обеда мы полакомились свежим омаром с лимоном и горячим маслом. При этом мы любовались яхтами, и я морально готовила Лизу к предстоящей встрече с Халидом.
— За твое здоровье, Лиза! Пользуйся моментом, наслаждайся пьянящей влагой — сегодня это твои последние капли спиртного. Нет, серьезно: Халид — правоверный мусульманин. С тех пор как я его знаю, он совершенно не пьет и не курит. А поскольку мы находимся на арабской территории, я не хотела бы обижать его неуважением к их законам. Пожалуйста, Лиза, потерпи разок — всего один раз, только сегодня вечером, хорошо?
— Ну, если это для тебя так важно… Но только сегодня, поняла?
Через пару часов мы сидели в холле, охваченные нетерпением и любопытством, расположившись поближе к входу, чтобы Халид сразу же нас заметил.
«Что я скажу ему, когда мы встретимся?» Меня целый день мучил этот вопрос.
Хотя отель был наполовину пуст, к вечеру все вокруг неожиданно ожило. Мы с удивлением следили за тем, как из сверкающих «мерседесов» и лимузинов выходили шейхи. У них был очень таинственный вид благодаря белоснежным одеяниям и ихрамам, перехваченным черным обручем. Они не спеша шествовали по мраморному полу в своих сандалиях и исчезали в конференц-зале или в баре. Один из них кокетливо сдвинул свой ихрам на затылок, так что тот стал похож на пышную женскую прическу. Мы не могли опомниться от удивления. Мне в какой-то момент пришло в голову, что Халиду, наверное, будет здесь не очень уютно, с его какой-нибудь невзрачной маленькой машинкой — если у него вообще есть машина.
Почти в ту же секунду в глаза нам бросился большой спортивный автомобиль — точная копия «рыцаря дорог» из одноименного американского телесериала. В отличие от других автомобилей, он стремительно подлетел к входу и так затормозил, что взвизгнули тормоза. Портье тотчас же услужливо бросился к машине, у которой даже стекла были черными.
Дверца открылась, и показался — нет, совсем не шейх, а мужчина в темном элегантном костюме. Он протянул портье ключи от машины и повернулся. Меня чуть не хватил удар.
— Лиза, держись покрепче! Это Халид!..
Я ещё успела выговорить эти слова и в следующее мгновение застыла, как в столбняке, с широко раскрытыми от удивления глазами. Халид гордо и уверенно шагал к двери, а у меня в буквальном смысле затряслись колени. Как же он изменился, думала я. Я смущенно опустила глаза, пытаясь совладать со своими чувствами. Когда он наконец остановился прямо перед нами, я подняла голову и вдруг совершенно непринужденно и искренне рассмеялась. Глаза Халида сияли такой радостью, что все мои страхи и опасения мгновенно улетучились. Несколько секунд мы оба не в состоянии были произнести ни слова.
Я чуть не забыла представить ему Лизу. Смущенно обернувшись назад, я поспешила исправить свою оплошность. Лиза при этом молниеносно включила свое обаяние на полную мощность. Боже, она что, забыла, где находится? Похоже, она не очень-то заботилась о том, что женское кокетство в мусульманской стране производит не самое благоприятное впечатление. Это при том, что я ей всё-таки успела объяснить некоторые важные правила поведения.
— Ну что, может, нам пойти в бар и чего-нибудь выпить, пока мы ещё не приросли здесь к полу? — прервала она наше оцепенение.
— Конечно, — откликнулся Халид, не сводя с меня глаз.
Я чувствовала, что блеск этих глаз вот-вот снова воспламенит мои чувства. Сердце мое колотилось как бешеное, когда мы шагали рядом.
Я в тот момент даже представить себе не могла, какая тайна лежала незримым бременем на плечах Халида. Какие планы относительно меня зрели в его голове и на какие безрассудные поступки он окажется способным — через семь месяцев в долине Нила.
В баре мы робко взглянули друг на друга. Это длилось одно мгновение, но его хватило, чтобы многое понять.
— Что вы будете пить? — спросил Халид, когда подошел официант.
— Я апельсиновый сок, — сказала я, бросив при этом умоляющий взгляд на Лизу.
— То же самое, — произнесла она уныло.
— Хорошо. Пожалуйста, два апельсиновых сока, а для меня — «отвертку»[19], - обратился Халид к официанту.
Лиза раскрыла глаза от изумления.
— Верена, я не ослышалась?
Расхохотавшись, она тут же вернула официанта обратно:
— Прошу прощения, мы хотели бы изменить заказ.
Халид ещё несколько секунд разыгрывал святую невинность, но потом вдруг, не выдержав, расхохотался вместе с нами. Фокус удался на славу. Я выглядела дурой в собственных глазах. Похоже, в его жизни многое изменилось. Я его не узнавала.
— Значит, ты употребляешь спиртное? И это здесь, дома?
— Конечно. Почему бы и нет?
Я молчала. Лиза тем временем с наслаждением, во всех деталях, поведала, какую чушь я ей вдалбливала полдня. Глаза Халида лучились все ярче, как будто эта история поразила его до глубины души. Мне стало стыдно. Я смущенно отвернулась.
Халид вдруг взял меня за плечо и произнес со смехом:
— Нет, в самом деле, Верена, you are so sweet![20]
Сидевшие у стойки — преимущественно местные мужчины в белых гандурах — с любопытством поглядывали в нашу сторону. Мы с Лизой привлекали внимание главным образом европейской публики постарше. Ну, как бы то ни было, в собственных фантазиях я всегда казалась себе очень красноречивой, а в присутствии Халида теряла дар речи или страдала косноязычием. С ним, похоже, происходило нечто подобное, что не облегчало нашего положения. Мы просто были слишком взволнованны.
— Почему ты не носишь белую тандуру? — спросила я. — Другие же все одеты в национальные костюмы.
Халид непонимающе посмотрел на меня.
— Не знаю, мне больше нравятся брюки. То есть иногда, по определенным поводам, я, конечно, тоже надеваю тандуру…
Я почувствовала, что рискую наговорить чепухи, если не возьму себя в руки.
— Кстати, расскажи, что ты сегодня делал в Дубае?
— Ну, я бываю здесь очень часто. Один из моих офисов находится во Всемирном торговом центре. Чтобы успешно вести дела, мне приходится постоянно курсировать между Аль Вахой и Дубаем.
— Что ты говоришь.
В приступе любопытства я забросала Халида вопросами.
— А что за дела ты ведешь, если не секрет?
— Верена!.. — укоризненно произнес он и рассмеялся. — Понимаешь, мой бизнес очень многогранен. Мне принадлежит одно очень солидное пароходство, которое доставляет грузы с Дальнего Востока в порт Рашид. Кроме того, меня назначили главным менеджером гражданской авиации и аэропорта Аль Ваха. А сейчас, например, ведутся переговоры об импорте беговых верблюдов из Судана. Мне продолжать или этого достаточно для первого раза?
В глазах его я прочитала гордость.
У меня не было слов. Он так говорил, как будто был одной из влиятельнейших фигур в дубайском бизнесе. Я не узнавала своего Халида.
— Смотри-ка, ты многого добился за три года, с тех пор как вернулся из США. Но скажи мне, зачем же ты семь лет изучал ядерную физику? Ведь не для того же, чтобы торговать верблюдами и другими товарами?
Он нервно прокашлялся.
— Понимаешь, Верена, это не так просто объяснить. Здесь пока что нет возможности применить мои профессиональные знания. Для этого мне пришлось бы жить в чужой стране, а я этого не хочу. — Он достал из нагрудного кармана пейджер и отключил пиканье. — Моя жизнь — здесь, среди арабов. Прошу меня извинить, я отлучусь на минутку: мне нужно позвонить одному человеку.
— Послушай, а он очень занятный малый, этот твой Халид. К тому же выглядит сногсшибательно! — заинтересованно произнесла Лиза.
— Это точно… — откликнулась я рассеянно.
Меня очень смутило, что тон Халида мгновенно становился серьезным, почти решительным, как только речь заходила о нем самом. Я не понимала, в чем тут дело, но этот тон казался мне странным. Я дала себе слово больше не приставать к нему с подобными расспросами. Наверняка это мое любопытство по арабским представлениям было чересчур назойливым.
Мы с Лизой решили, когда вернется Халид, перебраться в «Ибн Маджед».
Когда Халид через пару минут вернулся в бар, он окинул присутствующих строгим взглядом. Таким строгим, что никто уже не отваживался даже покоситься в нашу сторону.
— Халид, а что, если нам вместе поужинать? Как ты на это смотришь? Или у тебя другие планы?
— Вообще-то я не голоден. Но вы можете спокойно ужинать, я составлю вам компанию.
Лиза с недоумением посмотрела на меня.
— Что он хотел этим сказать — «можете спокойно ужинать»? — тихо спросила она, когда мы шли через холл.
— Ах, не обращай внимания, Лиза, мы всё-таки в арабской стране, здесь люди могут иначе формулировать какие-то вещи…
— Но он всё-таки семь лет проучился на Западе… — возразила она.
Перед нами простирался живописнейший шведский стол, поражавший разнообразием азиатских и средневосточных деликатесов. Лиза, не теряя времени даром, сразу же направилась к закускам. Как только мы остались вдвоем, лицо Халида мгновенно стало мрачным как туча.
Я, чтобы как-то скрыть свое волнение, принялась уговаривать его съесть хоть что-нибудь. Но он смотрел как бы сквозь меня. Похоже, он вообще не слышал моих слов. Что бы я ни говорила, он молчал, а в глазах его застыла насмешка. Как будто он хотел сказать: перестань болтать чепуху, расскажи лучше, что ты натворила. В конце концов я не выдержала и, отвернувшись, смущенно умолкла. Я понимала, что не могу больше отмалчиваться. Когда наши глаза опять встретились, я прочла в его взгляде суровое осуждение.
— Халид… — начала я. — Я все забываю тебе сказать, что очень обрадовалась твоему факсу. — Он выжидающе смотрел на меня. — Знаю, знаю — ты ждешь моих объяснений… — Я в отчаянии оглянулась на Лизу, словно ожидая помощи. — Халид, сейчас для этого не самый подходящий момент… Давай поговорим обо всем позже.
Он, как ни в чем не бывало, обратился к Лизе, которая в этот момент подошла к нам:
— Ну что, Лиза, как тебе понравился «Джебель Али»?
— Пока что я вполне довольна. Послушай, вон те мужчины в белом — это что, шейхи?
Он не смог удержаться от смеха:
— Да нет, здесь все носят белые гандуры.
— А, понятно. Ну а то, что здесь шейхов и принцесс как грибов лесу — это правда?
— Правда.
— А как их распознать? — не унималась Лиза. Мне пришлось наступить ей под столом на ногу.
Халиду все это, похоже, начинало действовать на нервы.
У него в голове были совсем другие проблемы. Кроме того, он явно не привык к такому назойливому женскому любопытству. Я молча взяла курс на шведский стол.
Наполняя тарелку всякой всячиной, я лихорадочно соображала, как мне поговорить с Халидом наедине. Если Лиза сама не догадается, что к чему, придется её услать куда-нибудь. И вообще. «Прежде всего — спокойствие!» — сказала я себе. В конце концов, это он почти семь лет мурыжил меня. Причем без всяких помолвок, обещаний и тому подобных вещей. Не говоря уже о предложении. Я вообще не обязана была оправдываться.
Когда я вернулась за столик, Халид рылся в карманах пиджака. Наконец он достал какую-то полиэтиленовую упаковку, выдавил из нее маленькую капсулу и быстро проглотил. Заметив мое удивление, он пояснил:
— Верена!.. Это просто таблетки от простуды. А ты уже бог знает что обо мне подумала.
— От простуды?… По тебе не скажешь, что ты простужен! И вообще ты выглядишь сногсшибательно. Ты, кстати, действительно здорово изменился за последние годы.
Это было очень удачное замечание: черты его заметно разгладились, хотя напряжение в лице ещё было видно.
Я думала, что в пустыне не бывает насморка.
— Ещё как бывает. С тех пор как сюда хлынул петродоллар, кондиционеры стали одним из приятных побочных явлений в нашей стране, но они противоречат нашей природе. В каждом отеле, во Всемирном торговом центре или в «Дейра шопинг-мэлл» — везде в помещениях настоящий холод.
Кондиционеры не отключаются даже зимой. Представь себе — я уже не могу уснуть без этого проклятого жужжания. Даже если у меня зуб на зуб не попадает от холода!
Мы с Лизой корчились от смеха. Но он, по-видимому, сознательно рассмешил нас. Потом я предложила спуститься в клуб. Я надеялась, что там нам с ним наконец удастся спокойно поговорить.
— Я с удовольствием составил бы вам компанию, но уже поздно, а мне ещё далеко ехать.
Меня охватила паника. Неужели это все?… Этого не может быть!..
— Ты действительно решил ехать обратно в Аль Ваху?
— Конечно.
— Это же опасно. Ты можешь уснуть за рулем. Кстати, сколько нужно ехать до Аль Вахи?
— Не беспокойся за меня, — рассмеялся он. — Это для меня привычный маршрут.
— Ну хорошо. А всё-таки — сколько отсюда до Аль Вахи?
— Угадай.
— Представления не имею. Наверное, далеко? Несколько часов езды?
— От «Джебель Али», пожалуй, три часа.
Мы отправились в холл. Халид велел подать свою машину к входу. Я все никак не могла поверить в то, что он и в самом деле собирается уехать, несмотря на то что мы так и не поговорили о главном. Но с каждой минутой я все больше убеждалась в этом. Он даже не заикнулся о том, что мы могли бы как-нибудь ещё раз увидеться — уже вдвоем, без Лизы.
«Черт побери! — подумала я вдруг. — Ему просто хочется помучить меня подольше. Иначе зачем ему было мчаться сюда в первый же день?»
Когда подъехала его машина, Халид попрощался с нами чинным рукопожатием. Сначала с Лизой, потом со мной. Пока я пребывала в ступоре, он задержал мою руку в своей, затем накрыл её другой ладонью.
— Верена, если хочешь, мы могли бы как-нибудь в ближайшие дни вчетвером поужинать в Дубае, как ты на это смотришь?
Я почти задыхалась от волнения.
— Ну… в общем… — сознательно медлила я с ответом. — Конечно, это прекрасная идея…
- Хорошо, — улыбнулся он с довольным видом. — Я позвоню. А вы смотрите — аккуратней тут… Будьте осторожны.
Когда он уехал, я поняла, что мое чувство к нему вспыхнуло с новой силой. Но я бы ни за что в этом не призналась.
Следующий день вначале проходил спокойно. Читая Махмуди[21], я то и дело поглядывала на море. Вспоминая, как я опростоволосилась с Халидом, я невольно улыбалась. Сомнений не было: он превратился в зрелого и привлекательного мужчину, который умеет достигать стоящие перед ним цели.
К тому же он, судя по всему, уже добился очень серьезных успехов в своей профессиональной деятельности. Ну что ж, задним числом все всегда представляется проще и логичнее.
— Мисс Верена Шмидт… — мелодично прожужжал сквозь пальмовый сад приятный женский голос из репродуктора. — Мисс Верена Шмидт…
— Начинается… — ухмыльнулась Лиза.
— О боже, только не это!.. — простонала я.
И мы дружно расхохотались. Втайне я, конечно, обрадовалась.
— Привет, Верена! Ну как вы там поживаете?
— Хорошо. А ты? Как твой насморк?
— Спасибо, у меня все в порядке.
— А простуда? Тебе уже лучше?
Эта его обстоятельность в разговорах могла вывести из равновесия кого угодно. От него никогда нельзя было добиться прямого ответа. То, что это были всего лишь арабская учтивость и особенность национальной речи, я узнала только позже.
— Не беспокойся за меня, Верена, у меня все в порядке.
Ну вот, пожалуйста. Как и следовало ожидать. Я так и не узнала толком, как он себя чувствует.
— Верена, я просто хотел дать тебе свой номер телефона — мало ли он тебе вдруг понадобится, кто знает. Кроме того, я хочу, чтобы ты знала: на все время вашего пребывания здесь вы обе находитесь, так сказать, под моим покровительством.
Что бы он ни имел в виду, у меня на мгновение вылетели из головы все слова. Эта почтительность и забота показались мне необыкновенно знакомыми — как будто я все это уже однажды испытала.
Я вспомнила Англию, Файзаля. Он ведь тоже тогда взял меня под свою защиту, как будто я была чем-то особенным. Во всяком случае, мне как женщине такая забота была необыкновенно приятна.
— Верена, ты меня слышишь?
— Да, да, конечно. Спасибо, Халид.
— Не за что! — рассмеялся он. — Запиши номер офиса во Всемирном торговом центре:… номер моего пейджера:… и мой домашний номер:…
Домашний номер?
— Послушай, Халид, предположим, я набираю твой домашний номер… И что, трубку снимет твоя мама? И как мне представиться? Кто я такая? Она вообще знает о моем существовании?
Он рассмеялся:
— Нет, Верена, у меня свой собственный номер… Правда? Ну а если кто-нибудь услышит, что звонит твой телефон, и снимет трубку?
Тут Халид расхохотался уже от всей души. Из чего я сделала вывод, что дальнейшие расспросы бесполезны. Все равно в конце разговора, даже если я трижды лопну от любопытства, я буду знать ровно столько же, сколько в начале. Но зато было ясно хотя бы одно: Халид не мог наслушаться моего голоса. В течение дня он звонил ещё дважды.
Когда тень от пальм покрыла уже весь газон, мы перебрались к бассейну. Купаясь в последних, низко скользящих лучах солнца, я мечтала о завтрашнем вечере на старинной пузатой дау[22]. Во время своего последнего звонка Халид возвестил, что он со своим другом Саидом приглашает нас завтра на ужин на арабском деревянном корабле.
В тот же вечер мы с Лизой в прекрасном настроении отправились в клуб.
Среди гостей отеля, преимущественно членов экипажей самолетов, мне бросился в глаза один араб в белой гандуре. Он кружил вокруг столиков, как коршун, высматривающий добычу. Наконец он решительно направился к соседнему с нами столику. Я сразу же почувствовала, что назревает какая-то интрига. Хотя посетителей было довольно много, недостатка в свободных столиках явно не наблюдалось.
Лиза замерла на секунду и заговорщически шепнула мне:
— Ты обратила внимание на этого красавца — рядом с тобой?
— Да… То есть нет… Тихо, Лиза!..
Она хитро ухмыльнулась.
— Вид у него гордый и неприступный.
— Да что ты говоришь!
Я боялась, что если она не перестанет так уморительно шушукаться, то я не выдержу и расхохочусь. От араба исходило какое-то острое, соблазнительное благоухание — аромат каких-то незнакомых эфирных масел, напоминающий запах драгоценного ладана. Я чуть ли не физически ощутила власть пустыни с её покрывалами и благовониями.
— Давай смоемся отсюда — на танцпол или в туалет. Я здесь больше не могу!
— Ладно, пошли танцевать, — согласилась Лиза.
Поднимаясь из-за столика, я наконец отважилась бросить взгляд в его сторону — вылитый Омар Шариф из фильма «Лоренс Аравийский».
Нет, этот араб в своей белоснежной гандуре был гораздо красивей. И конечно же, прекрасно знал цену своей внешности. Его поза и нарочито равнодушный взгляд, устремленный в пустоту, выражали почти высокомерие. Все это подчеркивалось его жестами — каждый раз, изящно поднося чашку с чаем к губам, он держал под ней блюдечко, являя собой пример благовоспитанности. И я знала, что эти глаза постоянно держат меня под прицелом.
Когда мы через несколько минут с места наблюдали за танцем молодых итальянцев, экипажа какого-то пассажирского лайнера авиакомпании «Алиталия», которые удивительной слаженностью и синхронностью движений приковали к себе всеобщее внимание, я вдруг испуганно вздрогнула, оттого что у меня над самым ухом раздался мужской голос:
— Where do you come from?[23]
Я ошеломленно обернулась и увидела прямо перед собой улыбающееся лицо араба, который тут же отодвинулся назад. При этом он кокетливо откинул на затылок ихрам и ослепил меня блеском своих белоснежных, безупречных зубов. На какое-то мгновение я совершенно растерялась, тем более что своим поведением он напомнил мне павлина, распускающего хвост.
— Where do you come from? — повторил он уже Другим тоном, словно смутившись своей собственной смелости.
— Боже, как ты меня напутал!.. — пробормотала я.
— Да, конечно.
Какая неслыханная самонадеянность! Или он не понял моего английского?
— Хорошо, я скажу тебе откуда. Мы из Швейцарии. А ты откуда?
Он на секунду раскрыл рот, пристально глядя мне в глаза. Я поняла, что этот взгляд требует большей почтительности. Что я наделала! Хотя, видит бог, я не совершила никакого преступления. Я с невинным выражением сама ответила за него:
— So you may come from Dubai[24].
Он смотрел на меня как на пришельца из космоса. Наконец он произнес не без некоторой гордости:
— I come from Abu Dhabi[25].
— О, это, наверное, очень далеко отсюда?
Он опять навел на меня прицел своих темных глаз, словно обдумывая и взвешивая ответ.
— Как тебе сказать… — медленно начал он. — На верблюде можно добраться за день… — И звонко расхохотался.
Ага. Значит, с юмором у него все в порядке. Я молча отвернулась. Что он о себе возомнил? Сначала он ставит тебя на место своим грозным взглядом, а потом ещё и насмехается! Хотя я тут же вспомнила, что Халид тоже частенько ведет себя не лучше. Неужели мои вопросы или высказывания кажутся им такими дикими?
Нахохотавшись вволю, он наконец извинился и представился:
— I am Mattar[26].
При этом он с достоинством поправил свой ихрам и почти кокетливо надвинул его на лоб.
— Он ведет себя как женщина из гарема!.. — шепнула мне Лиза, прикрыв рот рукой.
Я изо всех сил старалась сохранить серьезное выражение лица. Мне очень не хотелось разрушать ауру, окружавшую незнакомца. Тем временем он встал и вдруг предложил:
— Давай потанцуем.
«Он что, серьезно? — подумала я. — Танцевать в гандуре и в сандалиях?» Не успела я рот раскрыть, как он уже схватил меня за руку, а Лиза ещё и подтолкнула меня в спину.
Когда этот белый призрак заколыхался в такт песне Мадонны «You can dance», я боялась даже покоситься в его сторону. Судя по аплодисментам, все были в диком восторге от развеселившегося «шейха». С каждой следующей песней толпа все неистовей отплясывала вокруг него. Странно. Он вроде бы ничего, кроме чая, не пил…
На этом танцполе Восток и Запад тянулись друг к другу как дети, с невинной непосредственностью и любопытством, — так казалось мне в ту ночь. «Клянусь Аллахом, если Халид меня сейчас вдруг случайно увидит здесь…» — подумала я с тревогой и быстренько ретировалась за наш столик. Через несколько минут передо мной на столике вдруг ни с того ни с сего появился чайничек с душистым мятным чаем. Я вопросительно посмотрела на официанта, он молча указал глазами в сторону танцпола, на Маттара. Тот сразу же отделился от танцующих и вернулся на свое место.
Когда он отдышался, я строптиво произнесла:
— Я не желаю горячих напитков!
На какую-то долю секунды блеск в его глазах померк, но он тут же опять звонко расхохотался. Все ещё трясясь от смеха, он блеснул на меня своими темными глазами:
— Этот чай — самый подходящий напиток для тебя. Он очень хорош и гораздо полезней для твоей кожи, чем любой алкоголь.
Мне ещё ни разу в жизни ни один незнакомец не читал лекций о том, что для меня полезней. Я лихорадочно подыскивала слова для достойного отпора, но ничего остроумного в голову не приходило. Я поняла одно: этот араб невероятно тщеславен, если его так волнуют проблемы эпидермиса. И это здесь, в пустыни. Я уже не знала, что и думать. Тем временем я принялась за его мятный чай. Пусть не думает, что на Западе люди могут веселиться только под действием алкоголя.
Потом я решила, что совсем не лишним будет намекнуть ему про Халида. И чем скорее, тем лучше. Лишние проблемы мне ни к чему, тем более здесь, в Дубае. Не успела я подумать об этом, как Маттар сказал:
— Кстати, у меня есть ферма в Аль Аин. Я бы с удовольствием вам её показал.
Я сразу же поняла, что это приглашение принимать нельзя, каким бы заманчивым оно ни казалось.
— Спасибо, Маттар, это очень мило с твоей стороны, но мы здесь, в Дубае, гостим у моего друга, с которым я вместе училась.
Он удивленно воззрился на меня, совершенно позабыв о роли, которую разыгрывал до этого, и пожелал узнать, у кого именно мы гостим.
— Ты вряд ли его знаешь, — ответила я. Он живет в Аль Вахе.
Лиза тем временем, натанцевавшись, тоже вернулась за столик. Маттар сразу же недоверчиво спросил её:
— Лиза, это правда, что у вас тут есть друг и вы находитесь под его покровительством?
— Конечно, его зовут Халид. Это наш очень хороший друг, правда, Верена?
Было уже поздно. Кроме того, я рассудила, что это самый подходящий момент попрощаться с Маттаром.
Я уже с обеда начала ломать себе голову, что мне надеть вечером. Это оказалось непросто — одеться так, чтобы иметь благопристойный вид по местным понятиям и в то же время выглядеть привлекательной для Халида. С каждым часом я нервничала все больше.
— Лиза, как тебе мой наряд для сегодняшнего ужина?
— Ты выглядишь потрясающе. Эти воздушные шаровары песочного цвета — то, что надо! Только я бы на твоем месте поторопилась: через десять минут Халид со своим другом будут здесь.
Когда мы спустились в холл, у входа как раз остановился длинный белоснежный лимузин, загородивший весь проход. Мы с любопытством ждали, кто же из него выйдет. Оказалось, что он по нашу душу. Халид становился для меня все большей загадкой. Тем временем из машины вышел и его друг Саид. На первый взгляд не типичный араб. Широкое лицо, угловатый лоб, борода.
Да и в остальном они очень отличались друг от друга. Я нервничала, как перед экзаменом. Халид, судя по всему, тоже. Он почти официально представил меня Саиду, который осыпал меня любезностями. У него были тяжеловатые, немного неуклюжие движения и непроницаемые глаза. Удивленная его приветливостью, я постаралась отплатить ему той же монетой. Мне показалось, что Халид остался мной доволен.
Мы ехали через парк отеля, и я, глядя на Халида и Саида, с удивлением думала: что же их может связывать? Саид со своей бородой и флегматичностью был похож скорее на ученого-богослова. Ну, как бы то ни было. За темными стеклами я должна была бы чувствовать себя как шейхиня. Но огромный салон с пуленепробиваемой стеклянной перегородкой действовал на меня скорее угнетающе. Я отдавала должное благим намерениям Халида, но я всё-таки была его старым другом, а не главой какой-нибудь правительственной делегации. (Что я могла тогда знать!) То, что я в ближайшем будущем ещё не раз должна была увидеть эти «перегородки», мне стало понятно очень скоро.
Халид и Саид по дороге занимались исключительно телефонными переговорами. Когда мы проезжали Всемирный торговый центр, я обрадовалась, увидев силуэт Дубая. Скоро мы приедем, я выйду из этого дурацкого лимузина, и Халид опять будет рядом со мной.
Тяжелые дау, один из символов арабской старины, как в сказке, покачивались у причала, выстроившись в два или три ряда. За ними высились сверкающие небоскребы и шикарные отели.
Эта смесь атрибутов прошлого и выросшей на нефтяных миллиардах роскоши являла собой мощный контраст. С удивлением глядя по сторонам, мы прошли несколько метров по набережной до нашей дау. С залива дул мягкий теплый ветерок. Арабы целыми многочисленны ми семействами не спеша прогуливались вдоль берега. Впереди вышагивали мужчины в белых гандурах, за ними шли женщины во всем черном, с закрытыми, иногда с открытыми лицами, а вокруг резвились дети. Халид с Саидом тоже шли впереди нас.
Когда мы шли по скрипучему трапу на корабль, я словно перенеслась в эпоху пиратов, в Ормузский пролив. Противоположный берег Крика был яркой иллюстрацией того, как прекрасно здесь уживаются старинные традиции с футуристскими элементами.
В тот вечер влажность воздуха была такой высокой, что всё, в том числе и сиденья стульев, было мокрым. Мы с Лизой переглянулись со страдальческим выражением лица. Но вскоре нас утешили великолепный ассортимент рыбных блюд и восхитительнейший вид на другой берег Крика. Правда, неприятные сюрпризы ещё не закончились: Халид, даже не спросив нас, что мы желаем пить, заказал литр воды. Когда мы с Лизой изъявили желание выпить по бокалу вина, он, ухмыляясь, предложил нам альтернативу — верблюжье молоко.
— Верена!.. — рассмеялся он. — Мы же в арабском ресторане. Мне кажется, ты ещё недостаточно изучила местные нравы.
Я с недоверием уставилась на него и вдруг заметила, что даже флегматик Саид не может сдержать улыбку.
— Вы нас дурите! Так нечестно! — рассмеялась Лиза.
В конце концов, мы получили бутылку колы. Бокалы и бутылка в ту же секунду запотели. Мокрыми стали даже наши сумки. И даже волосы. Я бы, наверное, уже не решилась посмотреть в зеркало. Я с ужасом смотрела, как коричневая скатерть впитывает лужицу вокруг пластиковой бутылки, и мне захотелось в сухой, оборудованный кондиционерами отель (какое декадентство!).
— Халид, — сказала я, стараясь не думать о неприятных ощущениях, — это была прекрасная идея прийти сюда. Мне нравится этот контраст между пиратским прошлым и головокружительным видом небоскребов и дворцов из стекла. Эти старинные дау, этот блеск и роскошь — такое ощущение, как будто ты в сказке из «Тысячи и одной ночи». К тому же я слышала, что там, за этими небоскребами, — самый крупный рынок золота на Среднем Востоке.
Халид презрительно взглянул на залив.
— Рано или поздно наступит день, когда мы заново откроем для себя пустыню, из которой пришли, и покончим с зависимостью от Запада… — Голос его звучал серьезно, почти враждебно.
Саид, впившись в него взглядом, пробормотал что-то по-арабски. Мы с Лизой растерянно переглянулись.
— Кстати, все это — заслуга наших предков, — прибавил Халид.
Неужели это был тот самый Халид, которого я когда-то знала? Откуда вдруг эти настроения? Он ведь сам ездит на американском автомобиле, не говоря уже о том, какую огромную пользу он получил от своей учебы в США. Мысль о том, что подобными заявлениями он мог обидеть меня с Лизой, тоже не пришла ему в голову.
И все же что-то удержало меня от того, чтобы выразить свое мнение по этому поводу.
— Я понимаю твои чувства, — сказала я. — Все эти изменения в вашей стране, связанные с неиссякаемыми нефтяными источниками, наверное, действительно произошли слишком быстро. Но мне кажется, вы сохранили свои традиции, а это здорово, правда, Лиза?
Я бросила ей предостерегающий взгляд. Я боялась, что она подольет масла в огонь, пустившись в рассуждения о вещах, в которых мы с ней мало что понимали.
Как я и ожидала, на губах обоих друзей появилась улыбка гордости.
— Кстати, о традициях, Халид. Я бы хотела хоть раз увидеть тебя в гандуре.
Мне хотелось как можно скорее закончить эту интермедию. Хотя я и привыкла считать себя самостоятельной личностью, обладающей собственным мнением, но я всё-таки тоже была представителем Запада. Что, однако, не означало, что я со всем могу согласиться.
— Как знать, может, когда-нибудь и увидишь, — рассмеялся Халид.
Ничего не скажешь, исчерпывающий ответ.
— А как тебе нравятся мои шаровары а-ля гарем? Я надела их специально для тебя.
Халид смущенно рассмеялся. Он явно не привык к таким вопросам.
— Ну, не знаю… Они… скажем так: уже почти вышли из моды.
— Что?… Вышли из моды?… Да весь Париж ходит в таких штанах! Они должны быть неотъемлемой частью гардероба каждой уважающей себя женщины!
Халид с Саидом уже корчились от смеха.
Вечер, на который я возлагала такие надежды, проходил совсем не так, как мне этого хотелось. Вскоре мне уже хотелось только одного — поскорей вернуться «домой»: в «Джебель Али».
В какой-то момент до меня дошло, что они оба предпочли бы увидеть меня в каком-нибудь костюме от Шанель. В конце концов, здесь тоже все нормальные люди смотрят вперед, на Запад, а не назад, во времена бедуинов. Какими бы противоречивыми ни казались здешние настроения.
Когда мы вернулись в «Джебель Али» и вчетвером вошли в бар, многие посетители с любопытством оглядывались на нас. Я вдруг испуганно вздрогнула, наткнувшись в толпе на знакомый взгляд.
— Смотри, Маттар опять здесь, — произнесла Лиза довольно громко.
Халид, разумеется, услышал её слова.
— А, это тот самый Маттар из Абу-Даби, о котором мы тебе говорили за ужином, — быстро пояснила я.
Мое счастье, что я успела в двух словах рассказать о нем Халиду. Страшно было даже подумать, как бы он мог среагировать, если бы я этого не сделала. Мне и без того было неловко — этот Маттар вел себя так, как будто мы уже сто лет были знакомы.
Я вдруг невольно почувствовала себя канатоходцем, который балансирует между двух культур. И это всего лишь через три дня пребывания на арабской земле. Я отчетливо поняла, что с этой минуты мне лучше держаться на расстоянии от местных жителей, которые бывали в отеле.
Что это? Не иначе бедуины за ночь разбили лагерь на нашем пляже! Мы с любопытством, осторожно приблизились к огромному коричневому шатру. К своему удивлению, вместо бедуинов мы обнаружили там многочисленный обслуживающий персонал в голубых комбинезонах. Они деловито подключали электричество, подвозили на тележках диваны и свернутые ковры. Все это было похоже на подготовку к выступлению фольклорного ансамбля. Мы решили, что такое зрелище мы просто не имеем права пропустить.
Целый день внутри и вокруг шатра кипела работа. Халид звонил из Дубая и сказал, что ни завтра, ни послезавтра приехать не сможет. Причиной тому, скорее всего, был мусульманский уик-энд[27].
— Ну, тогда ты обязательно должен приехать сегодня! — И я восторженно рассказала ему о загадочных приготовлениях на берегу.
— Не знаю… Я очень устал, почти не спал в последние дни.
— Ах да!.. Прости, Халид, я и забыла, что ты из-за меня наездил уже столько километров. Конечно, тебе надо обязательно отдохнуть. А я мысленно буду с тобой, хорошо?
На самом деле я и так каждую минуту мысленно была с ним и ни о чем другом не могла думать. Я расстроенная вернулась на пляж.
Тем временем солнце повисло уже над самым горизонтом, пальмовая роща опустела, и восточная сказка ожила. Раскуривались кальяны, шипели на вертелах бараньи и козьи туши, песок был устлан коврами. В воздухе разливался опьяняющий аромат ладана, розовой воды и мускуса. Вдоль стен шатра выстроились низкие бордовые диваны с грудами подушек. Над низенькими столиками для угощений висели изумительно красивые медные восточные лампы, украшенные тонкими чеканными орнаментами, — сказка, ни дать ни взять!
— Мне очень жаль, поверьте, мадам, — сказал банкет-менеджер, в последний раз окидывая придирчивым взором все это великолепие, — это частное мероприятие. Но завтра, в пятницу, в пальмовой роще состоится вечер барбекю. Разумеется, вы сможете полакомиться и арабскими деликатесами.
Слабое утешение. Глубоко разочарованные, мы уныло потащились обратно в номер. Стоя под душем, я услышала телефонный звонок. Лиза взяла трубку, но слов её я не могла расслышать.
— Верена, держись покрепче! Халид с Саидом едут сюда.
— Правда?… — Я от радости бросилась ей на шею. Как же он, должно быть, тоскует по мне, подумала я. Как когда-то в Англии, когда он ради меня совершал многокилометровые ночные марш-броски, потому что его квартира находилась на противоположном конце города. Я поняла: что бы ни случилось, нас с ним связывают какие-то нерасторжимые узы.
Юбки, блузки, платья, щетки для волос закружились по комнате, словно в окно ворвался ураган. Даже Лиза заразилась восточной лихорадкой: стоя перед зеркалом, она сладострастно крутила бедрами под звуки арабской музыки, доносившейся снизу через окно.
Когда мы здоровались с Халидом, у меня было только одно желание — броситься ему на грудь. Его глаза тоже сразу же загорелись характерным блеском, как будто он прочитал мои мысли, как будто он и сам страстно желал того же. В эту минуту я уже не сомневалась, что заветный миг скоро наступит.
Мы вчетвером пошли в направлении пляжа. Я непременно хотела, чтобы Халид хоть одним глазком взглянул на шатер бедуинов. Кто знает, может, он отважится под покровом ночи взять меня за руку. Когда мы пришли к пальмовой роще, оказалось, что вся территория огорожена. От шатра доносились радостные мужские голоса и арабская музыка. В свете факелов показались три араба на верблюдах. В своих белоснежных одеяниях они были похожи на мираж — такие красивые и такие призрачные. На вертелах жарились козьи туши. Мягкий бриз разносил по парку соблазнительный запах жареного козьего мяса и горячего жира. Я с тоской взглянула на Халида, который незаметно положил руку мне на плечи. Я стояла словно под током. Но в следующее мгновение он уже сказал:
— Пойдемте ужинать.
В тот вечер в ресторане «Ибн Маджед» по программе была «Fondue Night»[28].
— Боже, ну и запах! — закатили глаза Халид с Саидом.
К всеобщему удивлению, в ассортименте были все разновидности фондю — от бургундского мясного до вализского сырного.
— Ну и что! — сказала Лиза. — Вы должны это попробовать. Мы ведь пробуем ваши блюда.
— Нет, спасибо, проблемы с желудком мне совсем ни к чему, — ответил Саид.
— Ну что ж, попробуем, — отважно заявил Халид.
Саид только удивленно покачал головой, словно намекая на то, что его друг от любви совсем потерял рассудок. Я в тот момент с удовольствием дала бы ему хорошего пинка. Тем более что у меня и без того было такое чувство, что он нам все усложняет.
Но Халида мало заботила реакция друга. Он весь вечер был занят тем, что следил за каждым моим жестом. Когда наши взгляды встречались, я чувствовала, как щеки мои заливает краска смущения. И чем больше я смущалась, тем чаще он, как бы случайно, касался моей руки или брал меня за плечо. От чего я каждый раз вздрагивала, как от электрического разряда.
Меня вдруг пронзило острое, невыразимое желание узнать, где и как он живет. Я и не подозревала, насколько неосуществимо было это желание.
— Халид, — предприняла я отчаянную попытку, — когда ты наконец представишь нас своей семье? Мне очень интересно увидеть, как ты живешь.
Саид на какое-то мгновение застыл с раскрытым ртом. При виде его реакции Халид затрясся от смеха. Наконец они оба дружно расхохотались.
— Что я такого смешного сказала? — спросила я недоуменно и растерянно.
— Ах, Верена, у нас все это не так просто, как в Швейцарии. Я не могу тебя взять и привести в свой дом.
— Почему? Ведь мы знакомы уже десять лет, я же тебе не совсем чужая?
— И, тем не менее, Верена…
— А почему бы тебе просто не спросить свою маму? Она наверняка не будет иметь ничего против того, чтобы ты пригласил свою бывшую однокашницу, с которой учился в Англии.
Саид закатил глаза. Почему он гримасничает, как идиот, вместо того чтобы поддержать эту вполне разумную идею?
— Там видно будет… — сказал наконец Халид.
— Так ты спросишь её? — не отставала я.
— Там видно будет… — повторил он с нажимом.
Я поняла, что большего мне не добиться. Халид с Саидом о чем-то заспорили по-арабски. Скорее всего, обсуждали, как выбить у меня из головы эту дурь. Я видела, как постепенно гаснет блеск в глазах Халида.
Вскоре после этого он сказал, что им пора.
У меня заныло сердце. Как у него только хватало духу просто вставать и уходить, даже не попытавшись поговорить со мной о главном, думала я в отчаянии. Не говоря уже о том, чтобы обнять меня. Притом что мы оба уже давно поняли, что не можем друг без друга. Разве не так? Не может же быть, чтобы я так чудовищно заблуждалась. Вдруг меня осенило: может, он сознательно причиняет мне боль? Может, он поклялся отомстить мне за те муки, которые вытерпел из-за меня? При этой мысли мне стало дурно.
Я ведь тогда даже представить себе не могла, чего стоила ему эта наша встреча, какая мучительная борьба шла в нем все это время.
Тем сильнее был мой шок, когда он, прощаясь со мной, сказал:
— Верена, давай пройдемся немного вдвоем, хорошо?
Насколько я помню, мое состояние было близко к обмороку. Саид, похоже, был готов к этой ситуации. Не моргнув глазом, он молча направился в сторону автостоянки, где была припаркована их машина.
Мы молча побрели через тропический парк. Только звон цикад и наши шаги нарушали тишину. Влажный ночной воздух окутал нас, словно густое облако тумана. Мне вдруг так безумно захотелось прикосновений Халида, что я даже испугалась. Я почти физически ощутила ужасающую близость счастья и несчастья — такое напряжение было между нами. Он взял мою руку. У меня перехватило дыхание. Пожатие его руки было необыкновенно приятным и сильным. У меня почти кружилась голова. Но чем дольше мы шли, тем невыносимей становилось молчание, которое принимало все более трагический характер. Вдруг Халид остановился, приподнял мой подбородок и заглянул мне в глаза, глубоко и серьезно. Потом обнял меня и крепко прижал к груди. Наши губы соприкоснулись. По всему моему телу пробежала легкая дрожь. «Какой же опьяняющей должна была бы быть настоящая близость с ним?» — мелькнуло у меня в голове. Халид долго держал меня в своих объятиях, словно хотел почувствовать меня как можно отчетливей, как можно острее и быть ко мне как можно ближе. Если бы в этот момент весь мир полетел в тартарары, я бы, наверное, этого даже не заметила. Наконец Халид взял мое лицо в ладони и долго, неотрывно смотрел на меня. В лунном свете я видела влажный блеск в его глазах. У меня болезненно сжалось сердце. Я вдруг испугалась.
— Послушай меня, Верена!.. — произнес он тихо, но проникновенно. — Я так люблю тебя! Запомни: я буду любить тебя до самой смерти… Но…
Я закрыла глаза.
— Нет! Пожалуйста, не говори ничего, я не хочу этого слышать. Я люблю тебя.
Я превратилась в один сплошной комок боли.
— Нет, ты должна меня выслушать, Верена! Пожалуйста!
Он потряс меня за плечо. При этом он неотрывно смотрел мне в глаза. В его взгляде я читала отчаяние, ярость и неумолимость. Это был взгляд араба, решившегося на борьбу — со мной, со смертью, с самим дьяволом.
Ослепленная обидой, я ответила ему таким же неистовым взглядом:
— Если ты меня так любишь — почему же не женишься на мне, невзирая ни на какие преграды, Халид?
— Верена, мы не сможем пожениться — никогда! Ты так мало знаешь о моей жизни, мне нужно многое тебе объяснить…
Что он такое говорит? Может, я схожу с ума?
Я сделала шаг назад, но Халид крепко держал меня за руки и не отпускал от себя.
— Послушай меня, мы найдем выход, клянусь, Аллах не оставит нас! Это так же верно, как и то, что я стою перед тобой. Ах, почему ты не послушала меня тогда? Зачем ты скрылась от меня?
Я почувствовала, как во мне закипают слезы.
— Посмотри же на меня, наконец! — продолжал он. — Ты должна знать, какой пыткой это было для меня. Я думал, ты меня любишь так же, как я люблю тебя. А ты сначала не отвечаешь на мои письма, по каким-то непостижимым для меня причинам, потом исчезаешь вместе с адресом и телефоном… Тебе не кажется, что ты должна хотя бы попытаться объяснить мне все это?…
Я вытерла рукавом мокрую щеку.
— Теперь это уже не имеет никакого смысла — слишком поздно.
Он возмущенно встряхнул меня за плечо:
— Почему ты так решила? Почему ты не веришь мне? Я же сказал тебе, что найду выход.
Как мне хотелось поверить ему и сказать, что моя любовь к нему сильнее всего на свете! Но вместо этого я сказала горьким, трезвым тоном:
— Ты сошел с ума.
Он уставился на меня как загипнотизированный. На его лице отразились безграничное разочарование и боль обиды. Мне даже показалось, что он сейчас заплачет, но он не заплакал. Глаза его вспыхнули гневом. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но, передумав, помедлил секунду и наконец произнес ледяным тоном:
— Лучше бы ты не сообщала мне, что приезжаешь в Дубай.
Он повернулся и пошел в сторону стоянки машин.
Я стояла как пораженная молнией и смотрела, как его фигура постепенно растворялась в темноте.
— Халид!.. — закричала я вдруг, обезумев от отчаяния. — Я совсем не то хотела сказать!
В ответ — ни звука. Вокруг стояла мертвая тишина. Сердце мое разрывалось от горя.
Когда я через какое-то время вошла в холл отеля, мне казалось, что ноги вот-вот откажут мне. Я в отчаянии спустилась по лестнице в клуб, где должна была быть Лиза. Мне нужно было поделиться с ней своим горем, иначе я могла сойти с ума. Но, к моей досаде, мне сразу же помахал рукой кто-то в белой гандуре.
Это был Маттар, который сидел рядом с Лизой. Я хотела повернуться и уйти, но Лиза уже заметила меня и тоже возбужденно замахала мне рукой. Ей явно не терпелось услышать от меня какие-нибудь сенсационные новости.
— Ах, ничего нового, — сказала я, — если не считать того, что мы стали ещё ближе друг другу.
Лиза недоуменно посмотрела на меня.
— Это правда? Ничего не случилось? На тебе же лица нет.
— Ну хорошо, потом я тебе все расскажу. Я не хочу говорить об этом при нашем соседе. Кстати, что ему здесь опять нужно? Он просто преследует нас.
— Это точно… — ухмыльнулась Лиза.
Смысл моего дальнейшего присутствия здесь был, собственно, утрачен. Но я понимала, что в сложившихся обстоятельствах для меня было лучше остаться, чем сидеть одной в номере. Я бы там, наверное, завыла от боли.
— Как поживает твой Халид? — спросил Маттар, когда Лиза ушла танцевать.
— Может, ты сам спросишь его об этом при следующей встрече? — ответила я, не глядя на него.
— Верена, если мое общество нежелательно, скажи прямо, не стесняйся. — Он встал и сделал вид, что собирается уйти.
— Извини, я не в том смысле.
Он опять уселся и долго наблюдал за мной краем глаза. Наконец он опять подался всем телом ко мне и сказал:
— Shall I get you a tea, darling?[29]
— Нет, спасибо. Сегодня не надо. А что касается «дорогой», будем считать, что я ничего не слышала.
Он смущенно улыбнулся в белый ихрам. Если он будет продолжать в том же духе, то, может, ему даже удастся вызвать невольную улыбку на моих губах.
— Знаешь что? — сказал он в конце концов. — Мне кажется, поездка на ферму пошла бы тебе на пользу.
— Что ты говоришь!
Он придвинулся ближе.
— Как тебе объяснить?… Это место, похоже, обладает какой-то особой положительной энергетикой, понимаешь?
— Нет.
Он, оказывается, увлекается ещё и эзотерикой.
— Я иногда уезжаю туда на целый день, чтобы набраться новых сил и зарядиться энергией. Я брожу по роскошным садам и плодородным полям и любуюсь красотой и обилием плодов. Аромат жасмина и цитрусовых так сладок, что поневоле начинаешь дышать глубже. Да и вообще, воздух в Аль Айне приятнее, суше, чем здесь. Перед домом у меня стоят огромные тенистые пальмы. Они прекрасно защищают от зноя, поэтому не нужны никакие кондиционеры. С террасы можно наблюдать, как пестрые, звонко щебечущие птицы пикируют прямо в бассейн фонтана и блаженно плещутся в прохладной воде.
Я уже с интересом слушала рассказ Маттара. Где-то в пустыне у него, судя по всему, был гектар земли, и он развлекался тем, что пытался привить на арабской почве всевозможные фрукты и овощи со всех концов света. У него даже была своя пасека, и он добывал мед. Его голос и аура в сочетании с хорошо замаскированным, но всё же проглядывающим опытом обольстителя заставши меня на какое-то время забыть о случившемся.
Я заметила, что в этот вечер местных в клубе было больше, чем обычно; наверное, в связи с выходными днями. В своих тандурах и сандалиях, поголовно вооруженные мобильными телефонами, они, как хищники, с любопытством кружили вокруг столиков. В отличие от Маттара они большей частью были маленькие и субтильные. Почти у всех была узкая, коротко подстриженная бородка. Бросалась в глаза тонкая, очень аккуратно подбритая полоска между нижней губой и подбородком.
— Послушай, Маттар, а у вас здесь бывает такое, что араб женится на европейке? Или ваши законы запрещают такие браки?
— Нет, это не запрещено. В Абу-Даби уже есть несколько таких смешанных браков.
— Что ты говоришь! — произнесла я, стараясь скрыть свое разочарование. — Странно. Просто мне стало интересно, как должна чувствовать себя европейская женщина, если араб берет себе вторую жену — это ведь разрешено?
Он рассмеялся.
— Что ты! Молодые арабки сегодня уже не желают признавать никакую вторую жену! Это уже давно отошло в прошлое.
Наконец-то я все поняла. Халид не хотел жениться на мне.
Почувствовав, что больше ни минуты не моху оставаться в клубе, я торопливо попрощалась. В номере я закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
На следующий день шатер бедуинов исчез. К нашему изумлению, на его месте тут же начали спешно возводить какое-то новое сооружение. В газон вбивали столбы, тащили откуда-то брезент, подвозили на тележках вставленные друг в друга столы и стулья. Все делалось абсолютно бесшумно, так что это никому не мешало. Напротив, это было интригующее зрелище. Мы с любопытством подошли к банкет-менеджеру, который руководил этим спектаклем. Обслуживающий персонал, отчасти в белых тюрбанах, усердно исполнял его указания. Он сообщил нам, что пальмовую рощу готовили для ежегодной встречи сотрудников банка «Мерилл Линч» в Персидском заливе. Кстати, вчерашний шатер бедуинов был своего рода прелюдией, праздничным открытием этого инсентив-тура[30].
Загадка наконец была разгадана.
В этот день мы до обеда просидели под сенью тенистых пальм. У меня была чугунная голова, опухшие от слез глаза жгло. В первый раз Халид не подавал никаких признаков жизни. Никаких объявлений через репродуктор, никаких писем — мертвая тишина. «Как ты могла так обидеть того, кто тебе дороже всех на свете? — то и дело упрекала я себя. — Зачем тебе нужно было все разрушать?»
— Теперь я, наверное, навсегда его потеряла…
— Верена!.. Перестань ты себя изводить! — увещевала меня Лиза. — Если бы он хотел, он давно бы на тебе женился, ты же знаешь. Тебе же, кажется, Маттар вчера все объяснил?
Я, конечно, ничего этого слушать не желала. Я, наоборот, надеялась, что Лиза будет меня утешать, скажет мне: «Потерпи немного, он обязательно проявится — и очень скоро, как только его самого одолеет тоска…» А она лежала себе рядом в позе релаксации, лишь время от времени с любопытством поглядывая по сторонам.
Мимо прошла группа каких-то веселых мужчин в плавках и футболках. Они громко и возбужденно делились впечатлениями о своей успешной рыбалке с борта морской яхты.
— Они наверняка из этой группы — из «Мерилл Линч», — сказала Лиза.
— Да, наверное…
Я все ещё ломала себе голову над тем, что же могло происходить в душе Халида. Я бы знала это, если бы дала ему договорить. Со вчерашнего дня мне хотя бы было известно, что смешанные браки здесь вполне допустимы. Во всяком случае, закон их не запрещал. А все остальные причины были с точки зрения моих представлений о любви просто смешны. Либо всё, либо ничего. Что опять же означало, что чувство Халида ко мне было недостаточно сильным.
И все же в тот день меня время от времени одолевали сомнения. «К чему же все эти трагические сцены? — спрашивала я себя. — Зачем этот безмолвный крик отчаяния в его глазах?» Что-то тут было не так. Что-то не вписывалось в общую картину. Единственное рациональное объяснение — в его жизни есть что-то такое, что гораздо сильнее, могущественнее и больше, чем наша любовь.
Лиза тоже не знала, что и думать обо всем этом. Кроме того, она считала, что, если Халид когда-нибудь ещё позвонит или напишет, мне больше не стоит с ним встречаться. Это только усугубило бы мои страдания. Она же не подозревала, что я только об этом и мечтаю. Что от боли и тоски я согласна на все.
Когда солнце застыло в зените, корпоративное мероприятие началось. Первые гости начали собираться у гриля барбекю. Немного в стороне возвышался белоснежный сказочный шатер банка «Мерилл Линч». Крыша шатра была оформлена в виде арабской мечети. Часть стен его была закатана и закреплена вверху алыми шнурами, так что весь лагерь хорошо просматривался и притягивал взоры как магнит. Внутреннее убранство шатра было выдержано в белых тонах, ярко оттеняемых обильной позолотой. Сверху, из купола, низко свисала огромная медная лампа в восточном стиле, из которой, казалось, вот-вот выпрыгнет джинн. Не было недостатка и в эффектных коврах, кальянах и кувшинах, экзотических атрибутах далекого прошлого.
При виде всего этого меня охватила безумная тоска. Передо мной открывался некий новый мир. Некий земной, зримый и осязаемый мир, который вдруг странным образом воскресил в моей памяти далекое детство.
Так получилось, что в тот день мы познакомились с несколькими интересными и влиятельными людьми из банка «Мерилл Линч». Среди них был и Абдул, молодой кувейтец, получивший европейское воспитание и для араба на редкость открытый человек.
Он присоединился к нашей «компании», и для Лизы это было как нельзя кстати.
На следующий день, в субботу, в отеле постепенно воцарился прежний покой. Мусульманский уикэнд закончился.
Я слушала мягкий шум прибоя, в котором мне чудились какие-то голоса, некое предостережение: «Держи свои чувства в узде, иначе пропадешь! Ты опять приблизилась к нему на опасное расстояние. Он никогда не будет твоим. Даже если он опять впадет в соблазн, это не принесет тебе ничего, кроме несчастья. Все говорит об этом».
В глубине души я все понимала, но не отваживалась даже думать о том, что уже никогда не увижу Халида. Эта мысль причиняла такую боль, что к горлу сразу же подступали слезы. «Черт побери, Верена, возьми же себя в руки! — говорила я сама себе. — Где твое благоразумие? Тебе только что стукнуло тридцать два, а в этом возрасте женщина уже должна уметь управлять своими эмоциями».
Карусель моих мыслей внезапно застыла на месте — рядом со мной шлепнулась на землю пляжная сумка Лизы.
— Доброе утро, Верена.
— Ничего себе — утро! — удивленно откликнулась я.
— Mrs. Schmidt, Mrs. Verena Schmidt, please contact the telephone operator… — прошелестел женский голос из репродуктора.
Мы ошарашенно переглянулись. У меня замерло дыхание. Это был явно Халид. Лиза пожала плечами, давая понять, что я сама должна решить, что мне делать. Я несколько секунд медлила, пока не поняла, что у меня нет ни сил, ни мужества оставить звонок Халида без ответа.
Молодой приятный женский голос сказал:
— You can pick up phone number one[31].
— Алло.
— Привет, Верена. Как дела?
— Спасибо, ничего… А у тебя? Ты хорошо отдохнул за выходные? — спросила я нарочито равнодушным тоном.
— Да нет… не очень. Я много думал о нас с тобой. Я упрямо молчала. В голове у меня все кружилось. Я не знала, как мне реагировать и что говорить.
— Мне было так плохо без тебя… — сказал он вдруг дрогнувшим голосом.
Я стояла как наэлектризованная. Я пристыженно смотрела в землю и мучительно искала слова.
— Я… Мне тоже было плохо без тебя… — вырвалось у меня вдруг. Я с досады прикусила губу и прокляла себя.
— Верена!.. — произнес он, шумно вздохнув. — Я знаю, ты сказала это не со зла. Послушай, у меня для тебя сюрприз. Приеду за тобой завтра утром, часов в одиннадцать. Мы совершим с тобой одно маленькое путешествие.
Меня охватила паника.
— Послушай, Халид. Мы оба знаем, что нам лучше больше не видеться.
— Не говори так!.. — простонал он — Никогда больше не говори так! Никогда!
В нем явно бушевало пламя страсти, и это пламя неизбежно должно было перекинуться на меня, если он немедленно не замолчит. Мой пульс уже, наверное, зашкаливал.
— Халид, давай не будем усугублять наши муки. Возьми себя в руки и будь верен своему решению.
— Это нечестно с твоей стороны! — произнес он почти срывающимся голосом. — Это же ты вдруг внезапно возникла из небытия! Это ты опять перевернула всю мою жизнь, ты!
Он застонал от отчаяния.
Я не знала, что мне сказать на это.
— Халид, послушай, я же не знала, что так получится, когда писала тебе эту открытку. Я вовсе не собиралась переворачивать твою жизнь…
— Верена, меня зовут, я должен на пару минут прервать разговор. Но ты жди у телефона, я сейчас вернусь.
«Боже, скажи мне, что я должна делать!..» — тяжело вздыхала я. Я закрыла глаза и поняла, что мне не будет покоя, пока не уеду из Дубая. Что я каждый час, каждую минуту буду думать о нем. Что у меня в ушах постоянно будет звучать этот гортанный голос, пока я не сойду с ума от тоски.
Наконец опять зазвонил телефон. Телефонистка с улыбкой кивнула мне.
— Верена?
— Да.
— Пожалуйста, скажи, что ты меня любишь, что тебе без меня плохо и что ты никогда меня не покинешь — до самой смерти! Скажи!
— Ах, Халид, ты меня сведешь с ума!
Он засмеялся, ласково и восторженно.
— Значит, завтра приеду за тобой около одиннадцати утра, хорошо?
Я чувствовала, что он весь горит от радостного ожидания.
— Ну конечно. Куда же я денусь. Твоя взяла.
— О Верена, повтори это ещё раз, пожалуйста! Твои слова слаще меда!
Я молчала, тяжела дыша.
Он вдруг сказал ликующим голосом:
— А знаешь, куда мы поедем?…
— Представления не имею, но надеюсь, что ты мне это сейчас сообщишь.
— Я могу только сказать тебе, что мы вернемся назад поздно вечером.
— Не может быть — мы что, едем в Аль Ваху?…
— Это сюрприз.
— Нет, Халид, скажи мне — мы едем в Аль Ваху?
— Увидишь, — посмеивался он загадочно.
— Боже, я угадала, мы едем в Аль Ваху. Ты говорил со своей мамой? Она согласна? Она хочет со мной познакомиться?
Он продолжал посмеиваться.
— Ну, значит, до завтра? И надень, пожалуйста, что-нибудь такое, чтобы закрыть плечи. Лиза, разумеется, тоже приглашается.
Я в волнении поспешила через пальмовую рощу к Лизе. Мои мысли неслись вскачь. Неужели Халид и вправду не терял времени даром и привел в действие все рычаги, пока я здесь, повесив нос, делала преждевременные выводы? Как я могла так недооценивать его!
— Лиза! Представь себе — мы завтра едем в Аль Ваху!
Хотя Лиза вовсе не жаждала оказаться в неприступном мире арабской семьи, она все же согласилась сопровождать меня.
Остаток дня я провела в каком-то отрешенно-возбужденном состоянии. Это странная смесь радости, любопытства и волнения не покидала меня даже ночью, во сне.
Первое, что нам бросилось в глаза при въезде в центр Шарджи, была надпись огромными белыми буквами посреди пестрых клумб: «Smile, you аге in Sharjah»[32]. Этот город был настоящим лабиринтом из пересекающихся улиц, лагун и островов. Здесь ничего не стоило заблудиться. Но Халид уверенно вел машину через этот гигантский муравейник, мимо Дворца правителя до Военного лагеря. В каждом слове Халида звучали радость и гордость, как будто он сам все это построил — все эти водные парки, мосты и башни.
— Посмотрите вон туда, — сказал он, притормозив на минуту. — Там, в Военном лагере, служит Саид.
И он поведал нам, что Саид — военный психиатр и занимает важную должность.
— Психиатр?… Ну, знаешь — мог бы и предупредить нас, когда знакомил с ним!
Халид рассмеялся. Мы поехали дальше и вскоре покинули город, взяв курс на Аль Ваху.
Дорога шла вдоль пиратского побережья, мимо маленьких княжеств. Некоторое время мы ехали в полной тишине, если не считать музыки «Дайр Стрейте», к которой Халид, похоже, питал особую слабость, и пиканья спидометра. Я постепенно с головой погрузилась в звуки гитары великого мастера. Эта музыка придавала плывущей мимо пустыне какой-то странный драматизм. Когда зазвучала песня «Once upon a time in the west»[33], мы с Халидом молча, но выразительно посмотрели друг на друга. Это длилось всего одно мгновение, но его было достаточно, чтобы ощутить крепкую внутреннюю связь — любовь, возводящую мосты через, казалось бы, непреодолимые пропасти между двух культур.
Миновав Аджман (приблизительно на полпути к Аль Вахе), мы остановились на автозаправочной станции, чтобы заправиться и утолить жажду. Халид принес несколько банок колы и севен-ап. Я, ввиду предстоящего знакомства с мамой Халида, все больше нервничала. Оставшуюся часть пути мы слушали исключительно арабскую музыку: я решила, что мне нужно внутренне настроиться на встречу с семьей Халида.
— Ну что ж, если надо — значит, надо, будем слушать дудки и барабаны, — сказал Халид.
Но он сильно преувеличивал: красивый женский голос, причудливо переливавшийся жалобными тонами всех оттенков, удивительно подходил к этим унылым пейзажам. Между последним эмиратом и Аль Вахой царила какая-то особая, почти призрачная пустота. Вдоль обочины тянулись барханы. Долгое время мы не видели ничего, кроме песков, асфальта и чернильно-синего моря далеко впереди. Удивительно, какую яркую игру красок и какие мощные контрасты могли порождать эти пустынные места.
Халид мельком взглянул в свое зеркало на дремлющую Лизу. Он чувствовал, что мой взгляд прикован к его профилю, но не отрывал глаз от дороги. На его лице застыла едва заметная улыбка. Его характерный профиль с длинным, типичным арабским носом казался олицетворением истинной мужской красоты. Мне вдруг почудилось, что он хочет, чтобы я как можно глубже запечатлела в памяти его образ. Я покраснела и отвела взгляд к окну. Халид вдруг ласково коснулся пальцем моей щеки и сказал:
— Никогда не забывай, что я люблю тебя больше всего на свете.
В горячей дымке постепенно проступали очертания горного массива Аль-Хаджар — мы приближались к Аль Вахе. На заднем сиденье зашевелилась Лиза. Она заснула сразу же, как только мы отъехали от заправочной станции.
— Ну что, скоро мы приедем? — спросила она, потягиваясь.
— Да, просыпайся скорее, мы скоро выходим, — ответил Халид.
Горы уже неслись мимо нас, совсем близко. Между пальм и плоских белых домов вздымались в небо минареты. Море слева от нас вдруг скрылось за огромными барханами. Перед нами раскинулся город. Мое сердце колотилось, напряжение росло, тишина в машине словно сгущалась. У меня было ощущение, как будто мне предстоит какой-то очень важный экзамен.
И не где-нибудь, а на самом отдаленном клочке земли Аравийского полуострова.
Аль Ваха уже была объята предвечерним светом. Мы должны были приехать гораздо раньше, но Халиду пришлось ещё заниматься какими-то срочными делами, так что мы выехали на три часа позже, чем собирались. Тем временем «понтиак» Халида обогнул Часовую башню, шестиконечную шатровую крышу на столбах посреди аккуратно подстриженного газона.
— Smile, you аге in Al Waha, — пошутила Лиза.
Халид с трудом заставил себя улыбнуться. Похоже было, что он тоже вдруг весь напрягся. Он с застывшим взглядом вел машину по старому городу, мимо древней крепости и мечети. Высоких зданий, не говоря уже о стеклянных дворцах, здесь не было видно. Мы долго петляли по узким улочкам, мимо живописных рыбных, фруктовых и овощных базаров. Между домами время от времени проглядывало синее море. Я уже давно потеряла ориентацию, когда Халид наконец остановил машину перед каким-то многоэтажным жилым домом, который мало чем отличался от других таких же домов. «Значит, здесь он живет, — подумала я. — Вот этот родительский дом, порог которого я так долго не смела переступить».
— Прошу выходить, ladies.
Дети, игравшие на улице, с любопытством обступили спортивную машину.
— Халид… — произнесла я неуверенно. — Мы приехали?…
Он, довольный тем, что ему удался первый тур «розыгрыша», ухмыльнулся:
— Мы для начала навестим кое-кого…
— И кто же этот «кое-кто»?
— Моя бывшая школьная учительница.
Я раскрыла рот от растерянности. Не успела я прийти в себя, как мы уже входили в подъезд. В коридоре толпилось множество женщин и детей. Было непонятно, ждали нас здесь или нет, тем более, что арабы всегда готовы к приходу гостя. Обрушив на Халида длинную тираду приветствий и славословий, хозяйка дома знаком велела женщинам и детям удалиться. Но никто из них даже не сдвинулся с места. Вслед за этим нас окутало удушающе-густое облако благовоний — ладана и курительных палочек. «Я сейчас упаду в обморок!» — казалось, говорил взгляд Лизы. Наконец хозяйка заметила и нас. Халид повернулся ко мне:
— Верена, разреши представить тебе миссис Шандрани, мою школьную учительницу, о которой я тебе рассказывал.
Да, да, о которой я узнала три минуты назад, уже на пороге её дома. Я бросила ему укоризненный взгляд.
— Welcome, Marhaba Verena[34], - сердечно приветствовала она меня.
При этом в глазах миссис Шандрани читалось нескрываемое удивление.
— О, your hair is beautiful, — произнесла она с восторгом и даже потрогала мои волосы. — Она прекрасна, как роза, — сказала она затем, обращаясь к Халиду.
Мне стало неловко. Я ведь не знала, что это вполне обычные формы поведения для арабов.
В конце концов, делегация встречающих вытеснила нас в гостиную. Мы в нерешительности остановились перед множеством низких диванов.
— Садитесь, — сказал Халид.
Миссис Шандрани тем временем отправилась в соседнее помещение, вероятно в кухню. Халид преспокойно возился с малышом, незаметно прокравшимся к нему из коридора. Вскоре хозяйка вернулась в сопровождении горничной, которая предложила нам чай. Я только теперь поняла, что миссис Шандрани, хотя и говорила с Халидом по-арабски, была не из этих мест. На ней было сари, какие носят женщины в Индии или на Шри-Ланке. Сначала я с трудом находила слова — настолько огорошило меня внезапное изменение планов Халида. Кроме того, меня смущали клубы дыма из медного сосуда, постепенно окутывавшие всю комнату. А ведь можно было выяснить много интересного о школьных годах Халида! Даже Лиза благоговейно затихла.
— How do you like the United Arab Emirates?[35] — старательно поддерживала разговор хозяйка.
Халид практически бросил нас на произвол судьбы. Он сидел в противоположном конце комнаты и был занят исключительно малышом, который карабкался по нему, как обезьянка.
Это, похоже, был мой первый экзамен.
Постепенно из-за диванов показывалось одно лицо за другим. Девочки, незаметно подкравшись сзади, улучив момент, усаживались рядом с матерью. Они с таким любопытством смотрели на нас своими круглыми, черными как уголь глазами, словно мы прибыли с другой планеты.
— Ну, как тебя зовут? А тебя? А сколько вам лет? Вы уже ходите в школу?
И т. д. и т. п. Ничего другого говорить я не отваживалась. Все в эти минуты сошлось для меня в одной точке — чужие обычаи. И я молилась про себя: «Боже, сделай так, чтобы я не опозорилась!»
Через какое-то время горничная вернулась и поставила перед нами поднос с мецце в маленьких плошках. Миссис Шандрани предложила Халиду угощаться. Он любезным жестом передал эстафету хозяйке и другим дамам. И вот очередь дошла до меня. Я робко попробовала нечто непонятное на вид. Ощущение было такое, как будто я откусила кусочек мыла. Кажется, это было мое первое знакомство с имбирем или кориандром. Я судорожно запила это «мыло» чаем, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Лиза тоже мужественно боролась с собой; ей, судя по всему, досталось нечто жутко острое. Хозяйка деликатно обошла вниманием нашу реакцию. Потом к нам неожиданно присоединился ещё один обитатель этого жилища, который кивнул нам издалека. Он выглядел помятым и заспанным. Халид почтительно приветствовал его. Это, наверное, был мистер Шандрани. Ему сразу же принесли свежезаваренный чай, и он сел рядом с Халидом. Кажется, я где-то слышала, что мужчины и женщины здесь часто должны находиться на разных половинах. Мне вдруг стало ясно, почему Халид не сел рядом со мной — это было бы нарушением приличий.
Мы сидели так уже около часа, пребывая в полном неведении относительно того, зачем нам здесь так долго торчать и что ещё ждет нас в этот вечер.
Когда миссис Шандрани велела подать финики и медовое печенье, я поняла, что до конца моего испытания ещё далеко. С этой минуты я стала усиленно ловить взгляд Халида.
Когда мне это наконец удалось, уверенная улыбка на его лице, казалось, говорила, что мы скоро уходим.
Дома я бы уже давно встала на дыбы. Но здесь все было иначе. Я знала, что у арабов действуют другие законы взаимопонимания. Какой-то инстинкт подсказывал мне: «Сейчас не время показывать характер, можно добиться как раз противоположного эффекта». И это было мудро, как выяснилось позже.
Когда мы вышли из дома миссис Шандрани, солнце уже закатилось за крыши. Небо окрасилось розовым румянцем, и издалека с минаретов понеслось: «Аллах акбар». Какие контрасты, подумала я, когда Халид завел мотор своего футуристического автомобиля.
— Ну что, Верена, кажется, я тебя немного удивил этим визитом? — сказал Халид, словно прощупывая мое настроение.
В голосе его звучала добродушная насмешка. Я судорожно старалась сохранить непринужденный вид. Лиза ничего не говорила, она уже давно раскаялась в том, что согласилась ехать с нами.
Мы покинули старый город, въехав на гигантский, почти вертикально уходящий в небо мост.
По ту сторону гавани простирались сады и мощные дома за высокими стенами ширмами, надежно скрывающими жизнь их обитателей от сторонних глаз. Между домами зеленели пальмовые рощи. Мы ехали по дороге, которая шла на подъем, прямо в направлении гор. Мимо тянулась череда все более внушительных дворцов за все более высокими стенами. Я молчала, как загипнотизированная.
Тем временем надвинулись сумерки. Дорога, по которой мы ехали, без сомнения, вела обратно в город.
Мне показалось, что Халид едет по кругу. Постепенно мое волнение сменилось тревожным и смутным разочарованием. «Так, с меня хватит», — подумала я. Терпению моему пришел конец. Я почувствовала, что никогда не увижу его мать.
— Халид, останови, пожалуйста, на минутку.
Он остановил машину и посмотрел на меня с невинным выражением лица.
— Мы уже вполне налюбовались Аль Вахой. Ты ведь, кажется, хотел показать нам свой дом? Или я ошибаюсь?
— Мы только что проехали мимо него.
— Не поняла?…
Тут он не выдержал и дико расхохотался, уронив голову на руль.
— Послушай, Верена, мне осточертела эта экскурсия по городу, скажи ему, чтобы отвез нас обратно в «Джебель Али», — сказала Лиза мрачно.
— Да, да, конечно, сейчас поедем.
Халид наконец отсмеялся, и я уже чувствовала, что сейчас будет.
— Верена, не сердись, пожалуйста, я должен тебе кое в чем признаться.
— Хорошо. Слушаю.
— Понимаешь, я не могу привести вас — не родственниц, с незакрытыми лицами — к себе домой. Это невозможно. Моя мать и все родные очень огорчились бы. В Аль Вахе это было бы равносильно бесчестию для всей семьи. Я это говорю серьезно, прости меня, пожалуйста.
Я не в силах была произнести ни звука.
— Но мы ещё раз проедем мимо, и ты увидишь мой дом из машины, хорошо?
С чувством горького разочарования я убедилась, что хотела добиться невозможного. Где-то в глубине души я — может быть — знала это, но не хотела себе в этом признаваться. Почему я никак не могу усвоить, что мне не дано изменить законы Вселенной?
Мы молча поехали назад, в направлении гор. Тем временем Аль Ваха все глубже погружалась во тьму. Я подумала: может, это как раз то, что и нужно было Халиду, может, он колесил по городу, просто чтобы дождаться темноты? Когда мы, оставив позади подъем, вновь поехали вниз по параллельной улице, с которой только что приехали сюда, Халид снизил скорость. Хотя ещё не совсем стемнело, фары по идее уже давно надо было бы включить, но мы ехали без света. Наконец машина почти остановилась, и Халид, вытянув шею, как хищник на охоте, посмотрел в сторону высокой стены, прямо перед нами.
— Вот… — почти шепотом произнес он. — Здесь я живу.
Он проехал ещё несколько метров вперед. У меня было такое чувство, как будто нам нужно было затаить дыхание, чтобы нас никто не обнаружил, — такое напряжение царило в машине. Я молча смотрела на дом, наполовину скрытый стеной. Видны были только два верхних этажа и крыши. Это был огромный старинный дом. Значит, Халид далеко не из бедной семьи. История становилась все более загадочной.
— А почему на одном участке стоят два дома? — спросила я. — Во втором, который поменьше, тоже кто-то живет?
— Да, первая жена моего отца, — деловито ответил Халид.
— У твоего отца несколько жен?…
Халид, похоже, не слышал меня. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы нас никто не заметил.
— А где твоя комната? Её отсюда не видно?
Но машина уже тронулась с места — и этот спектакль-наваждение закончился. Он длился не дольше десяти секунд.
Через три-четыре дома Халид вдруг сказал:
— Верена, смотри — это дом моей сестры.
Очень современное, внушительное сооружение; судя по всему — предмет особой гордости Халида.
В его глазах я прочла отчаянный вопрос: все ли я поняла? Да, я все поняла.
После всех этих потрясений мне срочно нужна была чашка крепкого кофе. Кроме того, нам с Лизой давно уже пора было посетить «дамскую комнату». Ещё до выезда из города Халид свернул с главной дороги и остановился перед маленьким отелем «Аль Ваха».
— Вы идите вперед, а мне нужно сделать несколько важных звонков. Я подойду чуть позже.
Когда мы вошли в вестибюль, от стойки на нас изумленно, как на фата-моргану, воззрился портье. В каком-то смысле мы и были для него фата-морганой. Судя по всему, сюда ещё не ступала нога европейца, тем более европейки.
Ресторан был пуст, повсюду царил абсолютный покой. Призрачную тишину изредка нарушали лишь чириканье и порхание птиц в вольере. Мы с Лизой слишком устали, чтобы обмениваться впечатлениями о произошедшем. К тому же события говорили сами за себя.
Выпив кофе и так и не дождавшись Халида, мы расплатились и вышли из отеля. «Где он?» — спрашивала я себя. Почему так и не пришел? Может, боится вопросов, на которые не может дать ответа? Как я и предполагала, он сидел в машине и говорил по телефону.
Или делал вид, что говорит. Я вдруг поняла, что эти «важные звонки» — всего лишь отговорка. Скорее всего, он даже в этом маленьком отеле не решился показаться вместе с нами. Усталая и расстроенная, я молча села в машину,
Когда мы выбрались на скоростную трассу, Лиза уже задремала. А я начала осторожные попытки разгадать тайну этих высоких стен. Разумеется, со всей деликатностью в отношении людей, которые за ними жили. Я просто складывала вместе маленькие камешки-фрагменты в надежде на то, что рано или поздно они образуют более или менее законченную мозаику. При этом я сама удивлялась, на какие гениальные выдумки оказывается способен человек в сложных ситуациях. Халид обещал мне при первой возможности нарисовать на бумаге план родительского дома, чтобы мне легче было представить себе, как все выглядит внутри. Какая ирония судьбы, думала я. Он с неподвижным лицом рассказывал, что его мать — вторая, молодая жена отца. Они живут в главном доме. Первая его жена, которая одна занимает второй дом, для него, Халида, всегда была чем-то вроде тети или бабушки. Её дети, его сводные братья и сестры, сейчас не живут с ней. Они давно женаты или замужем. Так называемая мачеха, с ухмылкой продолжал Халид, часто играла роль талисмана, доброго духа семьи. Например, когда его мама собиралась наказать его за какую-нибудь проделку. В такие моменты он всегда мог рассчитывать на спасительное прибежище под крышей мачехи. При всей странности и необычности таких отношений все это, похоже, было вполне органично и довольно эффективно.
Во всяком случае, судя по тону рассказа Халида, у него было очень счастливое детство.
Я не решалась нарушить его вновь обретенное спокойствие. Мне вдруг кое-что вспомнилось — Англия! В моей памяти вновь ожил тот разговор о давно выбранной для него родителями невесте. Об этой традиции, которая до сих пор существует. Может, она и стала причиной всей этой нелепой конспирации? Всех этих трагических сцен и актов отчаяния? Может, это и был ответ на вопрос о его странном поведении все годы нашего знакомства? Мне никогда и в голову бы не пришло, что Халид, будучи обручен с другой, мог столько лет любить и преследовать меня. Но может, он и сам не знал, как сложится его судьба. Кто это вообще знает? Мало ли что может произойти — война, землетрясение, наводнение! И твоя жизнь устремляется совсем в другое русло.
Я искала нашу заветную кассету и лихорадочно соображала, как начать. Мои пальцы дрожали от волнения, когда я возилась с кассетой. Может, это был страх перед окончательностью приговора судьбы? Может, я боялась лишиться последней, тайно, в глубине души лелеемой надежды и потому медлила? Как это просто — зажмурить глаза перед горькой реальностью! Я слушала материализовавшуюся в звуках гитары тоску, и вдруг воспоминания о начале померкли и растаяли, уступив место осознанию конца. Потом голова моя словно налилась свинцом, глаза стали слипаться. Последнее, что я видела, был неподвижный, словно окаменевший, силуэт Халида, неотрывно смотрящего на дорогу.
Когда я проснулась и сонно заморгала, вокруг, как россыпи алмазов, сверкали тысячи огней. Мы были в центре столицы пустыни — Дубая.
На заднем сиденье молча зашевелилась Лиза. Халид тем временем направил машину на мост Аль-Гаруд.
— Надеюсь, вы меня извините, если мы сразу поедем прямо в «Джебель Али». Уже поздно, а мне завтра в шесть утра нужно быть в порту Рашид в Дубае.
Пока мы ехали последние километры, Халид, казалось, уплыл в какую-то недосягаемую даль.
— О чём ты думаешь? — спросила я.
Но он ни словом не обмолвился о том, что происходило у него в душе. Даже в его глазах невозможно было прочесть, о чем он думал или что чувствовал. Я уже испытывала угрызения совести, потому что заснула, вместо того чтобы говорить с ним.
Когда мы вышли из машины, Халид провел ладонью по лицу, так, словно хотел стереть что-то — усталость, тяжелые мысли.
— Тебе сейчас нельзя ехать обратно в Аль Ваху, — сказала я и ласково провела пальцами по его щеке. Я была исполнена чувства вины и сострадания.
— Наверное, ты права. Я, пожалуй, переночую в Дубае.
— Обещаешь?
Он молча кивнул.
На этом мы расстались.
— Если в ближайшие часы ничего не произойдет, я рискую потерять последние крохи надежды, — сказала я Лизе.
— Ах, Верена, ты же знаешь мое мнение.
Когда мы вошли в холл отеля, было уже начало одиннадцатого. Мы не пошли в номер принимать душ и переодеваться, а сразу направились в ресторан. К нашему удивлению, нас там уже кое-кто поджидал.
— Рад видеть вас! — воскликнул Маттар со своего места у входа.
Он галантно поднялся и раскинул руки, приглашая нас за свой столик. Сопровождавшая нас официантка поспешила предложить нам стулья.
— Нет, нет, спасибо, — сказала я. — Мы не будем мешать этому господину.
— Верена, прошу тебя! — произнес Маттар, прижав руку к груди. — Окажите мне честь. Разумеется, вы мои гости.
Лиза уже готова была сесть за столик, а я все ещё надеялась улизнуть. Маттар подвинулся, предлагая мне место рядом с собой. Я поняла, что совершила тактическую ошибку.
Многообещающе сверкнув на меня сверху вниз своими ослепительными зубами, он сказал:
— Хабибти.
— Что? Я не знаю арабского.
Он фамильярно игнорировал вопрос и заказал бутылку бордо. Когда он пробовал принесенное вино, я спросила себя: он действительно знает, зачем во время дегустации вино нюхают, или просто подражает европейцам? Как бы то ни было — вино оказалось превосходным.
— Почему вы сегодня так поздно пришли на ужин? Вы куда-нибудь ездили?
— Отгадай.
— Ну, вообще-то европейцы обычно ужинают гораздо раньше…
— Я смотрю, ты неплохо знаешь привычки европейцев, Маттар.
Он польщенно улыбнулся в ихрам. Это всегда приводило меня в восторг.
— Да, мы сегодня совершили одну разведывательную экспедицию. И она привела нас в Аль Ваху.
— А, значит, вы ездили туда с вашим другом Халидом.
Он сразу же помрачнел.
Я вдруг впервые обратила внимание на то, как не похожи были характеры Халида и Маттара. Если у Маттара все эмоции — будь то радость или досада — были написаны на лице, то Халид почти никогда не выдавал своих чувств. Это-то и сводило меня с ума все десять лет.
Вокруг шведского стола суетились маленькие стройные повара азиатской внешности, заботясь о том, чтобы все было свежим. Когда я наполняла свою тарелку, с противоположной стороны, из-за живописных груд овощей, мне бойко улыбнулся Маттар. «Джебель Али» явно был его излюбленным местом охоты на женщин.
Потом, когда мы вели светские беседы, я вдруг подумала, что Халиду, наверное, было бы неприятно, если бы он увидел меня в обществе Маттара. Тем более, после такого дня. Но я скоро убедила себя в том, что у него нет на это никакого права.
— Маттар, извини мое любопытство, но чем ты, собственно, занимаешься кроме того, что весело проводишь время в «Джебель Али»?
— Я юрист, адвокат.
— Вот как, адвокат? А где ты учился? В Абу-Даби есть университет?
— Нет, я учился в Каире. Потом пять лет вкалывал не покладая рук военным адвокатом в Абу-Даби.
— «Вкалывал»? — рассмеялась Лиза. — Сидя в уютном офисе с кондиционером?
Его губы дрогнули и сложились в тонкую усмешку.
— Да, это было нелегко — ставить на место некоторых зарвавшихся европейских партнеров…
Мы с недоумением уставились на него.
— Я что-то не понимаю тебя, — сказала я.
— Я имею в виду французских торговцев военной техникой и оружием, которые время от времени пытались всучить мне взятку, чтобы я подписал какой-нибудь договор о купле-продаже боевых самолетов. Но они зря старались. Эта манера вести дела в Персидском заливе, мягко выражаясь, не находит поддержки среди местного населения. И я, честно говоря, горжусь тем, что никогда не участвовал в их махинациях.
— Это приятно слышать, ты молодец, Маттар.
— Да, да, — вздохнул он. — А теперь у меня своя адвокатская контора. Правда, я до сих пор так и не научился пользоваться этим проклятым факсом. Не получается у меня посылать документы по факсу, хоть умри!
При этом он залился смехом, веселясь над самим собой.
Еще одно свидетельство того, что нефтяные миллиарды слишком внезапно хлынули в эту страну. Новые технологии пока не очень легко приживались здесь, что было вполне объяснимо.
Неожиданно перед нашим столиком появился Абдул. В своей непосредственности он сразу же представился Маттару. Тому не оставалось ничего другого, как предложить ему стул.
Я все больше нервничала. Мои мысли то и дело улетали к Халиду. А что, если на него вдруг напала бессонница? Если он, соскучившись по мне, станет звонить в номер, а меня там нет?
В полночь!.. В конце концов, не выдержав этих морально-этических мук, я стала прощаться.
— Верена!.. Ну что же ты опять уходишь в самый разгар веселья?
— Ничего не поделаешь, я не любитель ночных увеселений.
Темные глаза Маттара впились в меня, как пиявки. А потом он, словно заманивая меня в свою сеть, очаровательным жестом надвинул ихрам на свое неотразимое лицо и сказал:
— Хабибти, не забывай меня, пожалуйста, хорошо?
— You are a crook, Mattar! [36] — рассмеялась я и ретировалась к выходу.
В лифте уже был разостлан ковер с надписью «Monday»[37]. Значит, уже было за полночь. Как только дверь лифта открылась, я поспешила к нашему номеру. Я боялась пропустить телефонный звонок. Но в номере было тихо. Терзаясь угрызениями совести, я раздраженно раздвинула гардины и вышла на балкон. Ночь была черная, безлунная. Только огни свободной торговой зоны Джебель Али мерцали во мраке. Я уселась в кресло и стала ждать. Но ничего не происходило. Вокруг стояла мертвая тишина. Лишь время от времени слышался звук закрываемой дверцы машины. Мне было совершенно непонятно, как одновременно являть пример добродетели «арабской женщины» и быть европейской женщиной, находящейся на отдыхе, к тому же подругой Лизы. Это для меня была слишком сложная задача. Интересно, завтра небо тоже будет затянуто тучами?
Где же ночует Халид? Почему ему обязательно из всего нужно сделать тайну? Как он умудрялся сегодня быть замкнутым и недоступным, а завтра вдруг таким заботливым и нежным? С ним можно рехнуться. Если бы я не была на сто процентов уверена в том, что за этим странным, изменчивым фасадом скрывается настоящий, удивительный человек, я бы уже давно положила всему этому конец.
Ложась в постель, я вдруг поняла, что если Халид звонил, то никогда не признается в этом, не говоря уже о том, чтобы самому заговорить о безуспешной попытке дозвониться до меня. Он слишком горд для этого.
Инсентив-тур сотрудников банка «Мерилл Линч» в этот день заканчивался. Абдул недолго думая продлил свое пребывание в «Джебель Али». Насколько — было известно одному Аллаху. Халид, который с раннего утра находился в порту Рашид, несколько раз звонил мне по мобильному телефону. О прошедшей ночи не было сказано ни слова.
То, что Лиза теперь постоянно была в обществе Абдула, скорее всего, не понравилось Халиду. Но он ничего по этому поводу не сказал. Во всяком случае, он изъявил готовность познакомиться с кувейтцем.
В общем, в тот вечер мы ожидали Халида втроем. Абдул собирался пригласить нас на ужин в отеле «Хайатт Ридженси». Он уже заказал там в японском ресторане столик. Как они, интересно, воспримут друг друга? Мне почему-то казалось, что эта встреча станет столкновением двух слишком непохожих друг на друга миров. Абдул в этот вечер был просто воплощением «великого Гэтсби»[38]. Зализанные назад, блестящие от геля волосы, элегантный светлый костюм, белокоричневые туфли для гольфа… И конечно же, сигареты «Монтекристо».
— Ну, Верена, мне уже не терпится увидеть твоего Халида.
В этих словах мне почудился какой-то странный подтекст, но я не могла понять, что имелось в виду. Они всё-таки не для того собирались увидеться друг с другом, чтобы подраться из-за меня.
Когда Халид вошел в бар «Плантейшен», распахнув двери типа «салун», Абдул в ту же секунду учтиво встал с места и приветствовал его, по-светски раскинув руки. Как мне показалось, несколько небрежно-покровительственно, как хозяин гостя. Во всяком случае, я не удивилась, когда Халид подчеркнуто независимо плюхнулся в кресло. Значит, между ними уже искрило.
В довершение ко всему я вдруг с ужасом увидела его голые ноги, торчавшие из-под брюк, — он был без носков. Боже, как неловко! Халид вел себя ужасно. Таким колючим я ещё никогда его не видела. Но кувейтец дипломатично игнорировал напряженность ситуации и ловко поддерживал разговор. Через несколько минут он озвучил свое намерение пригласить нас в «Хайатт Ридженси».
— Почему бы и нет, — бесстрастно произнес Халид.
Я на какое-то мгновение задумалась, не отправить ли Лизу и Абдула одних в Дубай. В конце концов, этот ужин должен был быть всем в радость, а не в тягость. Абдул, словно прочитав мои мысли, принялся агитировать нас с удвоенной энергией.
— Поверьте мне, вы будете в восторге от японской кухни. Если вам не понравится ресторан, мы немедленно отправимся в другой — обещаю! В «Хайатт Ридженси» можно выбрать блюда на любой вкус, верно я говорю, Халид? И разумеется, вы сегодня — мои гости.
При этом он по-товарищески похлопал его по плечу. Халид попытался воспротивиться тому, чтобы Абдул платил за всех, но тот не желал слушать никаких возражений. В конце концов, они, как друзья, плечо к плечу первыми пошли к выходу. Там нас ждал очередной сюрприз, приготовленный Абдулом: портье по его указанию подкатил к двери огромный белый автомобиль, сногсшибательное «ретро на колесах», похожее на «роллс-ройс» и как нельзя лучше подходившее к его наряду. Ни дать ни взять — сцена из голливудского кино. Однако Халид выразил твердое желание ехать на своей машине, от чего мое сердце радостно екнуло — наконец-то мы хоть немного побудем вдвоем.
Халид молча вел свой «понтиак» за «роллс-ройсом» через парк в направлении скоростной трассы.
— Халид, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — ответил он бесстрастным тоном.
Я чувствовала, что ему было не до веселья. Либо его взбесила фамильярность кувейтца, либо он испытывал муки ревности — если сегодня ночью звонил мне. А может, я ошибалась и у него были совершенно другие причины быть таким несчастным.
Я попыталась сказать ему что-нибудь приятное и ободряющее.
— Халид, я должна тебе сказать, что поездка в Аль Ваху, несмотря на все «издержки», была для меня очень полезной… В конце концов, ты ведь знал, что не можешь привести меня в свой дом, и все же попытался хоть как-то, хоть наполовину исполнить мое желание. Я это оценила.
Его черты немного разгладились.
— Значит, ты не сердишься на меня за то, что все прошло не совсем так, как ты ожидала?
— Ну… не очень, — улыбнулась я. — Правда, со своей учительницей ты меня, прямо скажем, потряс…
Он рассмеялся и ласково-утешительно погладил меня по руке.
— Ты же мне не оставила выбора. Если ты что-то вбила себе в голову, то обязательно должна добиться своего — любой ценой, верно?
— Ну, может быть, ты и прав. Я иногда бываю жутко упрямой и въедливой. Как поживает твоя семья? Все здоровы? (Вот, я и сама уже говорила как арабка.)
— Да, все здоровы… — Он судорожно глотнул.
— Халид?…
— Что?
— У меня такое чувство, что ты чем-то расстроен или озабочен…
— Вот как?
— Да, да! — уверенно закивала я головой.
— Ну… дома у нас не все так, как должно было бы быть. Мне безумно не хватает отца… Он умер два года назад.
Я пристально смотрела на него, пытаясь понять, насколько тяжелой была для него эта утрата.
— Ты до сих пор переживаешь?
— Это был самый тяжелый период моей жизни. Я думал, сойду с ума. В течение короткого времени меня покинули сразу два любимых человека.
Два?… Мои мысли бросились врассыпную. Неужели он имеет в виду меня?
— Да, Верена, ты не можешь себе даже представить, какую боль ты мне причинила. Ты была мне так нужна. А тебя со мной не было — в самые тяжелые минуты моей жизни.
У меня от таких обвинений даже дыхание перехватило.
— Халид… Если бы ты знал, до какой степени безумия ты меня довел тогда. Ты что же думаешь — мне самой легко было исчезнуть для тебя?
— Верена, давай не будем спорить, кто кому сделал больнее. Все равно уже поздно…
Что он говорит? У меня закололо в груди. В его голосе мне послышалась обреченность. И это после того, как он клялся мне: «Мы найдем выход, клянусь, Аллах не оставит нас! Это так же верно, как то, что я стою перед тобой».
— Что ты хочешь этим сказать, Халид?
Он глубоко вздохнул, сжал губы и долго собирался с духом. Ничего страшнее и представить себе невозможно.
— Я дал слово отцу, когда он умирал, что женюсь на девушке, которую он давно выбрал для меня вместе с другими главами семейств.
Я все это время предчувствовала нечто подобное. И все же меня это страшно возмутило.
— Так почему же, черт побери, я узнаю об этом только сейчас? Почему ты в первый же вечер не сказал мне, что женат? Какого дьявола ты вечно из всего делаешь тайну?!
— Да нет, Верена, успокойся — я пока ещё не женат. Но это должно скоро случиться, уже в этом году.
У меня закружилась голова.
— Зачем же тогда все это — наши встречи, поездки, твои объяснения в любви?
— Я люблю только тебя, — невозмутимо ответил он. — Я любил тебя с первого дня, как только увидел, и это навсегда. Ты первая и последняя настоящая любовь в моей жизни.
— Но послушай, Халид!..
Я молча качала головой, ничего уже не понимая, ни на что не надеясь и ничего не желая. Я отвернулась к окну.
— Верена, обещай мне, что мы до конца жизни останемся друзьями — что бы ни случилось.
Я в недоумении уставилась на него.
— Пожалуйста!.. — молил он одними глазами, в которых застыла невыразимая тоска.
В конце концов, я не выдержала этого взгляда.
— Хорошо, Халид, я попробую.
Справа от меня, словно в какой-то пелене, проплывал удивительно красивый сквер гольф-клуба «Эмираты». Выразительные белые бедуинские шатры были окрашены закатом в розовый цвет[39]. Перед отелем «Джумейра Бич» были видны барашки волн. «Вот и умерла прекрасная мечта», — подумала я.
Лиза и Абдул уже поджидали нас перед входом в «Хайатт Ридженси». Я молила Бога, чтобы они не заметили разрушительных следов урагана, который только что промчался над нами с Халидом. Как бы то ни было — им, похоже, в этот вечер трудно было испортить настроение. Они весело зашагали впереди нас внутрь.
Абдул с блеском демонстрировал свои светские навыки. Он со знанием дела комментировал меню, рассказывая о всех тонкостях суши, и мы предоставили ему самому выбрать блюда. Круглый стол вскоре был заставлен лотками и чашечками с сырой рыбой. К ним подали бесчисленное множество соусов. Я старалась сохранять непринужденный вид и как могла поддерживала компанию. Выражение лица Халида, однако, не предвещало ничего хорошего. Он с неодобрением смотрел на красные, белые и коричневые кусочки сырой рыбы и был холоден с Абдулом.
— Верена, вот это тебе точно понравится, это тунец. Попробуй, — говорил Абдул.
Глаза его сияли весельем.
— Очень вкусно! Попробуй, Халид, — пыталась я расшевелить его.
Но он лишь с трудом выдавил из себя улыбку. Атмосфера за столом становилась все более зловещей. Во мне постепенно крепло чувство, что Халид ревнует меня к кувейтцу. Как Абдул ни старался поддерживать непринужденную беседу, Халид был холоден и неприступен. Он то вскакивал из-за стола, отвечая на звонки своего мобильного телефона и опрокидывая при этом полные бокалы, то изображал отсутствие аппетита. Чем больше внимания уделял мне Абдул, тем больше лицо Халида напоминало застывшую маску. Я поняла, что самое лучшее в этой ситуации — это бегство.
— Халид, я думаю, нам пора. У тебя ведь сегодня был очень напряженный день.
Абдул опередил его.
— Кстати, Халид, Верена может поехать с нами, и тебе не надо будет делать крюк к «Джебель Али», — сказал он, благосклонно улыбаясь.
Это, вероятно, была его маленькая месть Халиду за его вредность.
Вскоре мы с Халидом уже бродили по огромной автостоянке в поисках его машины. Халид резко открыл правую дверцу и молча ждал, пока я сяду, глядя поверх меня застывшим взглядом. На его лице я не могла прочесть ничего, кроме досады и злости. Нет, так я с ним никуда не поеду, решила я. Это было слишком опасно.
— Скажи мне, что я сделала не так? — спросила я.
Он упорно молчал.
— Ты не хочешь мне сказать, что с тобой происходит?
Он отвернулся, но я успела заметить влажный блеск в его глазах.
— Ну, Халид… — сказала я ласково и положила руку ему на плечо. — Мы же друзья…
Он с тяжелым вздохом уронил голову мне на плечо.
— Я никак не могу понять, — шепотом произнесла я, — почему мы, испытывая такие сильные чувства Друг к другу, не можем быть вместе… Я никогда этого не понимала, ни десять лет назад, ни сейчас…
Он молчал, ещё крепче прижав меня к себе.
— Ответ на этот вопрос знаешь только ты, Халид.
Он, по-видимому, заметил двух мужчин в белых одеяниях, которые приближались к нам.
— Поехали, Верена, — сказал он вдруг.
Я и забыла, что обниматься в общественных местах здесь считается верхом неприличия. Халид включил зажигание и провел рукой по лицу.
Мы молча поехали в направлении устья Крика, через тоннель Шиндага, вдоль гавани к Джумейра. Из радиоприемника лилась арабская музыка. Мне вдруг захотелось, чтобы Халид остановился где-нибудь на берегу и мы с ним побрели босиком по мягкому песку, позабыв обо всем на свете и отпустив все тормоза. Да, вот такая вот я глупая — даже теперь, когда я знала, что все потеряно, мне не приходила в голову мысль, что ещё не поздно дать задний ход. Оторваться от него, распроститься с ним — навсегда. Нет, я витала в облаках романтических, несбыточных грез. Я представляла себе, как Халид совершенно теряет рассудок от поцелуев при луне и уже не видит другого пути, кроме нарушения слова, данного им Богу и семье. Вот такие картины рисовало мне мое воображение.
Но Халид никогда не нарушил бы свой долг чести по отношению ко мне и своей будущей супруге. Для этого он слишком уважал любовь, жизнь и себя. Я, конечно, в глубине души знала это и ещё больше любила его за это.
Вскоре уже должен был показаться впереди «сверкающий сундук с драгоценностями». Халид как-то рассказывал мне, как его умилила открытка с моим описанием этого «сундука»: «Отель, который называется «Джебель Али», недалеко от Дубая…» Притом что это место известно каждому в стране. Кроме городских отелей есть только один расположенный прямо на берегу моря, который арабы очень ценят. Но я этого, конечно, не знала.
— Верена, ты ещё должна мне кое-что объяснить, ты помнишь? — вдруг сказал Халид.
Я посмотрела на него вопросительно.
— Только не делай вид, что не понимаешь, о чем идет речь! — улыбнулся он со страдальческим выражением лица.
— Ты что, имеешь в виду мое исчезновение?…
— Да, именно это я имею в виду.
— Послушай, Халид, мне кажется, ты и сам прекрасно понимаешь, почему я так поступила. Я просто уже не видела другого выхода. Я должна была как-то освободиться от этой безнадежной любви, пока у меня ещё было время. Ведь у меня не было ничего, за что я могла бы держаться, — ни планов, ни обещаний, не говоря уже о твоем присутствии или хотя бы надежде на замужество. Ничего. Абсолютно. Я до сих пор так ничего и не узнала о твоих тогдашних намерениях. Так что ты, я думаю, вполне можешь меня понять.
— Нет, не могу!
Это твердое, жесткое «нет» прозвучало как пощечина.
— Но послушай, ты же…
— Нет, нет, нет! Это совсем не оправдывает тебя, — перебил он меня.
Я испуганно умолкла. Его лицо побагровело от гнева. Я поняла, что мне лучше ничего не говорить. В его груди, похоже, все кипело, как вулкан. И скорее всего, уже давно.
Халид ехал всё быстрее и всё менее осторожно. Я со страхом смотрела на дорогу, дрожа от волнения. Под конец я уже просто молилась про себя и радовалась каждому метру, приближавшему нас к отелю. Последний поворот Халид взял так резко и шины взвизгнули так пронзительно, что я уже представила себе наше фото на обложке «Халидж тайме» — «Понтиак на большой скорости врезался в дорожный столб».
Когда мы въезжали в ворота отеля, мое сердце все ещё колотилось от ужаса. Халид поехал к автостоянке, расположенной на плоских террасах с розовыми бугенвиллеями, пальмами и кактусами. От неё вела лестница к главному входу. Я предпочла бы попросить его высадить меня у входа. Но я боялась, что он в этом состоянии может потерять самообладание.
Он заглушил мотор, быстрыми шагами обошел машину и рывком распахнул дверцу. Я вышла из машины, глядя мимо него застывшим взглядом, полным злости и разочарования. Он грубо схватил меня за руку и грозно посмотрел на меня. Да, может статься, что мои муки любви пройдут сами по себе и я не пророню ни слезы, вспоминая Халида.
— Ну что я опять такого сделала? — произнесла я обреченно, почти равнодушно.
Я чувствовала, что с ним сейчас шутки плохи. Но меня успокаивала мысль о том, что рядом с отелем я в безопасности. Поэтому я мужественно выдержала этот устрашающий взгляд. Халид в конце концов капитулировал и крепко прижал меня к себе.
— Ты сведешь меня с ума… — простонал он.
«Das scheint mir so», — подумала я. Мое тело словно окаменело. Я не могла ответить на его объятия. Во мне ещё не улегся только что пережитый страх.
Халид качал меня в руках и гладил по спине, как ребенка, которого утешают.
— Прости меня… Мне так жаль, что я потерял контроль над собой… — пробормотал он, с трудом пересилив себя.
Я все ещё неподвижно стояла, борясь со своими чувствами.
Он вдруг взял мои руки и положил их себе на бедра.
— Пожалуйста, Верена, дай мне почувствовать, что ты меня ещё любишь! Знаешь ли ты, что я ночами не сплю, что я часами лежу и молю Аллаха о помощи? Чтобы он наконец нашел выход для нас с тобой?
Тяжелый вздох, вырвавшийся из его груди, красноречиво говорил о безысходности ситуации. Странно, но мне вдруг стало жаль его больше, чем себя.
Он закрыл глаза и застонал.
— Ах, как я люблю и хочу тебя! Когда я чувствую твое тело, меня охватывает такая тоска, что у меня кружится голова.
Его слова ласкали, как теплый ветерок. Я прижалась к нему и забыла обо всем, что произошло.
Вокруг была тишина. Только ветер почти бесшумно реял над нами. Время от времени, когда в баре «Плантейшен» открывалась дверь, оттуда доносилась музыка. Мы долго стояли, задумавшись каждый о своем. Потом в кустах вдруг что-то зашуршало.
Я подняла голову — и не поверила своим глазам. Мне стало не по себе. Сквозь ветви виднелась белая гандура. Меня охватило дурное предчувствие. Чтобы отвлечь Халида, я сказала первое, что мне пришло в голову:
— Ну как тебе понравились наша японская трапеза и друг Лизы?
От этого злосчастного вопроса мое сердце заколотилось ещё сильнее. Я прикусила губу.
Халид изумленно посмотрел на меня.
— Друг Лизы?… Да он смотрел только на тебя.
— Ну что ты, Халид, это же смешно.
При этом у меня вырвался какой-то нервный смешок — верный признак серьезной психологической перегрузки.
— Ты думаешь, я не заметил, что вся его любезность и внимательность были адресованы исключительно тебе? И то, как он на тебя смотрел. Может, ты мне объяснишь, почему он не уехал со своей группой?
— Халид, пожалуйста… — Я умолкла, не договорив, потому что из кустов опять послышался шорох.
Когда я через плечо Халида вдруг увидела Маттара, у меня перехватило дыхание. Этот араб явно сошел с ума! Мало того что он вздумал шпионить за мной, так ещё и попался при этом! Я совершенно растерялась. Сейчас разыграется драма. И все будет потеряно: доверие, любовь, дружба — все. У меня все внутри похолодело.
— Пойми, Халид, — продолжила я в панике. — Абдул просто-напросто джентльмен, он любезен со всеми. А из женщин его интересует в данный момент только одна, и зовут её — Лиза. Я в этом уверена.
Халид уже не слушал меня. Кажется, он тоже что-то заметил. В тот самый момент, когда я почувствовала, что должна что-нибудь предпринять, белое привидение удалилось. Халид повернул ко мне голову и испытующе посмотрел на меня. Если он и заметил Маттара, то не подал вида. Мне стало страшно.
— Халид, давай лучше поговорим о нас с тобой. Что будет с нами? — пыталась я отвлечь его.
В его глазах были растерянность и раздражение.
— Я ещё пока не знаю точно, на все воля Аллаха. Я буду молиться за нас.
— То есть ты хочешь сказать, что я через пару дней улечу домой, а ты женишься и будешь рожать детей?…
— Перестань! Это же невыносимо…
Я умолкла, пристыженно глядя в землю.
— Ах, кто это к нам идет? — вдруг ехидно воскликнул Халид. — Кто это так рано возвращается домой? Я же тебе говорил, что он остался не из-за нее.
Лиза с Абдулом весело поднимались по лестнице, рука в руке.
— Нам надоел шум в «Хайатт Ридженси», и мы сбежали оттуда, — со смехом сообщила Лиза.
К своему удивлению, я вдруг поймала на себе серьезный взгляд Абдула, который, однако, сразу же улыбнулся.
— Ну, мы ещё увидимся.
И они ушли, оставив нас вдвоем.
То, что затем произошло, было ужасно. За какие-то считаные секунды мы несколькими словами и предложениями разрушили все наше прошлое, настоящее и будущее — все. Не успели Лиза с Абдулом скрыться из вида, как Халид осыпал меня горькими упреками. Он обвинил меня в том, что я дала повод надеяться и Маттару, и Абдулу. У меня все слова застряли в горле. Услышать такое — мне, у которой многие женщины могли бы брать уроки целомудрия! Я от возмущения чуть не задохнулась. Но Халид разразился какой-то нескончаемой обвинительной тирадой. Я убедилась в том, что он всё-таки заметил Маттара. Но я-то тут при чем? А Абдул, друг Лизы?… Нет, с меня хватит. Я почувствовала такую горечь незаслуженной обиды, что потеряла контроль над собой и наговорила много лишнего — много такого, о чем лучше было бы промолчать. Мои слова становились все более саркастичными и язвительными. Какое он вообще имел право ревновать меня, да ещё таким диким образом?
Он вдруг резко повернулся, и не успела я опомниться, как уже хлопнула дверца и взревел мотор.
Он включил заднюю скорость. Я успела прикоснуться к дверце и крикнуть в окно:
— Друзья так не расстаются!
Машина рванулась с места, и он уехал, даже не удостоив меня взгляда.
По пути в номер я разрыдалась.
С того дня события все стремительней увлекали меня в пропасть.
— Верена, пошли собирать вещи, мы едем на ферму Маттара. Тебе полезно будет немного развеяться. Ого, да у тебя глаза уже совсем распухли! Что случилось?
Какая ирония судьбы. Вот мы и поменялись ролями. Это ведь я должна была утешать подругу — поэтому мы и полетели в Дубай.
Выслушав мой рассказ, Лиза сказала:
— Послушай, Верена, что ещё должно произойти, чтобы у тебя наконец открылись глаза?
Потом она рассказала, как возникла эта идея — отправиться на ферму Маттара. Они с Абдулом вчера вечером встретили в баре Маттара. Мужчины уже успели подружиться. Вот Маттар и пригласил всех на ферму.
— Кстати, он к тебе явно неравнодушен. Он с таким интересом расспрашивал о твоей жизни.
— Я надеюсь, ты не стала рассказывать ему мою биографию?
— Не волнуйся, ты для него по-прежнему книга за семью печатями.
— А Халид? Что, если он узнает, что я была в гостях у Маттара? Он ещё больше убедится в справедливости своих диких обвинений.
Предположим, он захочет навестить меня и узнает, с кем и куда я уехала? … Да после этого его до самой смерти никто уже не сможет разубедить в том, что я шлюха.
Лиза тяжело вздохнула.
Послушай, Верена, мне очень жаль, что я вынуждена тебе это говорить, но ты никогда не будешь счастливой.
Я уставилась на свою подругу, раскрыв рот от изумления. Она что, серьезно? Но Лиза ещё подлила масла в огонь.
— Если мне не изменяет память, он тебе сказал, что скоро женится, не так ли? — произнесла она небрежным, почти деловитым тоном.
Она попала в самое яблочко.
— Ну ладно… — вздохнула я разочарованно — Я согласна. Мы поедем на машине Абдула или Маттар сам приедет за нами?
— Он уже здесь. Он ночевал в «Джебель Али».
— Что?… Кстати, ты знаешь, что он вчера вечером шпионил за нами на стоянке?
Когда до Лизы наконец дошел смысл сказанного, она громко расхохоталась. Ну, значит, он настоящий мужчина, который не жалеет усилий на то, чтобы завоевать женщину, заявила она. Кстати, они с Абдулом с утра выходили в море на яхте Маттара, на рыбалку. Матти — как она фамильярно его называла — собирается блеснуть в роли шеф-повара.
В конце концов, я поднялась с лежака, понимая, однако, что встреча с Маттаром не принесет ничего, кроме неловкости.
Час спустя мы уже, охваченные радостным нетерпением, ехали в Аль Аин. Из динамиков неслись арабские песни, время от времени нарушаемые пиканьем ограничителя скорости — пи-и-ип, внимание, «лежачий полицейский», — и через секунду наш «мерседес» уже опять несся на полной скорости до следующего препятствия.
Мужчины весело болтали друг с другом. Маттар с довольным видом поглядывал назад через свое зеркало. У меня было такое впечатление, что это живой груз на заднем сиденье и улов в багажнике привели мужчин в состояние эйфории. Взрывы хохота становились все чаще. Дома, люди, верблюды — все, сама жизнь служила поводом для веселья. Постепенно я поняла, что часто неверно истолковывала смех Халида. Похоже, люди в этой стране действительно обладают необыкновенно веселым нравом.
Слева и справа тянулись сады и парки — знак того, что мы находимся в княжестве Абу-Даби. Прямая, как стрела, шестиполосная скоростная трасса вела в Аль Аин. О том, что мы движемся в направлении пустыни, свидетельствовал лишь песок, то тут, то там нанесенный ветром на асфальт. Мимо нас пролетали, как снаряды, шикарные автомобили класса люкс и джипы. Никто не обращал внимания на знаки ограничения скорости. С переднего сиденья фонтаном била арабская речь — язык, который всегда приводил меня в восторг. А может, это благодаря пустыне? Дорожные знаки «Населенный пункт» с надписями на арабском говорили о том, что поблизости от трассы находились деревни. Маттар вдруг снизил скорость и через несколько секунд остановился перед какой-то пыльной лавчонкой.
— Вы можете подождать в машине, — сказал Маттар, и они с Абдулом исчезли в магазине.
В тени, прямо на земле, перед входом сидели несколько индийцев или пакистанцев. Они уставились на наш сверкающий «мерседес». К счастью, нас защищали от любопытных взглядов темные тонированные стекла.
Я подумала: как, наверное, интересно смотреть на мир сквозь чадру — можно беззастенчиво разглядывать все, не рискуя показаться невежей.
Через какое-то время мужчины вернулись, нагруженные полиэтиленовыми пакетами. Когда мы добрались до фермы, Аль Аин уже был объят полуденным зноем. Снаружи было не понять, что находится за огромными деревянными воротами и высокими стенами. Маттар вылез из машины и принялся колотить в ворота, что-то громко крича в небо. Но никто не отзывался и не показывался. Он стал колотить и кричать ещё громче. Мы с Лизой переглянулись. Неужели он забыл ключ? Ну что ж, я тут ни при чём, это была идея Лизы с Абдулом.
Но вот вдруг открылась калитка. Маттар сунул в нее голову и через секунду зашлепал обратно к машине. Он молча включил двигатель, и мы, уже охваченные любопытством, въехали внутрь. Сторож закрыл за нами ворота. Машина медленно покатилась по плитам, из которых была выложена дорога, ведущая через роскошный зеленый оазис к дому. Когда мы вышли из машины, в нос нам ударил аромат жасмина и апельсинов. Вокруг стоял звонкий щебет птиц, весело порхавших у нас над головами. Солнце обрушилось на нас всей своей мощью.
Маттар открыл багажник и достал оттуда две сумки-холодильника — одну с напитками (причем среди них оказалась даже бутылка шардоне — наверняка из «Джебель Али»), другую с наловленной рыбой.
После этого мы направились в дом. Где-то, наверное, был главный вход, но Маттар решительно открыл дверь веранды, и мы очутились в гостиной, огромном салоне с белыми и охристо-желтыми стенами.
Украшенные орнаментами восточные арки вели в другие помещения. Вдоль стен стояли бесчисленные диваны с приставными столиками. В кухне Маттар сунул руку в один из пакетов и вытащил за шею курицу. Мы с Лизой брезгливо переглянулись. Эту бедную птицу даже не ощипали как следует, и из нее кое-где торчали перья. Затем он залез обеими руками в другую сумку-холодильник и гордо извлек оттуда свою морскую добычу — несколько рыбин шлепнулись на мраморный пол.
— Ну, не будем тебе мешать, Маттар! — лукаво рассмеялась Лиза.
С Маттаром, как и с Халидом, никогда не знаешь, что будет дальше. А может, арабы и сами никогда этого не знают. Или они просто не считают нужным информировать женщин о своих планах и намерениях.
Когда на кухне все было распаковано и разложено, мужчины направились через весь салон к двери веранды. Мы за ними. Меня удивило, с какой легкостью этот светский кувейтец в обществе Маттара вновь превратился в истинного араба. Как будто никакого «великого Гетсби» никогда и не было.
Маттар величественно шагал впереди всех по своему цветущему эдему. То, что для нас с Лизой дома было совершенно привычно, здесь граничило с чудом. В этом саду зрели и цвели бок о бок всевозможные фрукты и овощи, роскошнейшие плоды всех сортов и видов. Судя по всему, этот араб лелеял и холил свое сокровище, как святыню. Он то и дело останавливался, придирчиво осматривал свои детища и срывал самые красивые плоды. Мы увидели даже пчелиный улей. Невероятно — он занимался даже пчеловодством. Нет, он всё-таки очень милый, этот Маттар.
Набрав полные руки всякой растительной снеди, мы вернулись в кухню. Маттар выволок из салона на веранду несколько ковров, набросал на них подушек и велел нам располагаться. (К счастью, мы были в длинных юбках.) Посредине радушный хозяин поставил вазу со свежими фруктами. Потом, улегшись на ковре и откинувшись, как паша, на подушки, он принялся угощать нас сладкими, только что сорванными абрикосами. Он был безумно хорош в своей белой гандуре. Тихий плеск фонтана и щебет птиц привели нас в состояние полного блаженства.
Не помню, сколько времени мы так просидели. Время как-то вдруг утратило свое значение. Потом Маттар поднялся и куда-то нас повел. Скорее всего, показывать свой бассейн, подумала я. Потому что перед отъездом Абдул сказал нам, чтобы мы захватили купальные принадлежности. Дорога, выложенная из плит посреди светлой гальки, шла по периметру огромного участка, который все больше поражал нас своей красотой. Прямо у стены дома располагался восхитительнейший бассейн в мавританском стиле, окаймленный с одной стороны высокими стройными пальмами. За ними высилась стена, которой был обнесен весь участок. Широкая лестница под сенью купола, выложенного сине-зелеными изразцами, который покоился на четырех колоннах, вела в неглубокий бассейн с бирюзовой водой.
— Ах, Маттар, и зачем ты нас только сюда привез! Теперь мы всю жизнь будем тосковать по этому райскому уголку! — рассмеявшись, сказала я не то в шутку, не то всерьез.
Темные глаза Маттара гордо блеснули под ихрамом.
— Если хотите, можете купаться. А мы с Абдулом пока займемся обедом, верно, дружище? — ухмыльнулся он и дружески ткнул Абдула кулаком в плечо.
Мне на какое-то мгновение почудился в этом некий прозрачный намек: «Не трожь — мое!» Но я тут же сообразила, что по мусульманским обычаям женщинам и мужчинам не полагается купаться вместе.
Мы отправились обратно к веранде. Маттар провел нас через весь дом и показал помещение, в котором мы могли переодеться и которое имело выход непосредственно к бассейну. Я пожалела, что оставила фотоаппарат в отеле. Дома мне никто не поверит, что я повидала такие волшебные красоты.
Вода была чистой и довольно холодной. Я зябко ежилась, не решаясь окунуться.
— Ну давай, соберись с духом! — смеялась Лиза.
Я наконец отважилась, прыгнула в воду и, фыркая и молотя руками, поплыла вслед за Лизой. Может, здесь где-нибудь на дне встроена холодильная установка, подумала я. В этой стране все возможно. Через некоторое время мы улеглись на теплые плиты и стали греться на солнце. Я опять вспомнила про Халида. Интересно, что было бы, если бы он узнал об этой поездке? Но чем дольше я об этом думала, тем больше убеждалась в том, что это глупо — чувствовать себя виноватой перед мужчиной, который собирается жениться на другой. Это же абсурд. К тому же я была уверена, что Халид теперь не скоро позвонит.
Когда мы сидели на краю бассейна, болтая ногами в воде, пришел Абдул.
— Ladies, вы не будете возражать, если я тоже искупаюсь?
— Конечно купайся, Абдул, — откликнулись мы с готовностью.
В конце концов, мы не раз видели друг друга в купальных костюмах на пляже «Джебель Али». То, что нашу любезность расценили как дерзкий вызов мусульманской морали, мне недвусмысленно дали понять очень скоро. Уже один только факт, что я поехала сюда без Халида — и даже не поставив его об этом в известность, — был святотатством. Не говоря уже о том, что мы преспокойно плавали в одном бассейне с арабом, вместо того чтобы целомудренно прикрывать свое тело. А то, что даже Маттар, который вообще не заявлял на меня никаких претензий, мог испытывать муки жгучей ревности, мне и в голову не могло прийти. Какими наивными мы были!
Через некоторое время я ушла в раздевалку, оставив Лизу с Абдулом вдвоем, надела юбку и направилась в кухню. Чем ближе я подходила к веранде, тем отчетливее становился запах еды, доносившийся из салона. Это был экзотический восточный аромат.
— Ммм, как вкусно пахнет! Сейчас отгадаю — это, наверное, карри.
Маттар бросил на меня недоверчивый взгляд.
— Откуда ты знаешь? — сурово спросил он.
— Определила по запаху.
— Вот как. В Швейцарии ведь, кажется, не употребляют карри?
Меня смутил этот недоверчиво-враждебный тон. Какая муха его укусила?
— Маттар, что с тобой? Я что-нибудь не так сказала?
В его глазах вдруг вспыхнул какой-то сатанинский блеск.
— Вы, западные женщины, разъезжаете по всему миру, прыгаете из одной постели в другую… — разродился он наконец.
Он что, с ума сошел? Мы, кажется, говорили о карри — при чём тут это? Мысли мои разбежались.
— Маттар! Опомнись. Это же чушь собачья!
Он, язвительно усмехаясь, втянул губами в рот ягоду клубники. Я изо всех сил старалась сохранить самообладание и не обращать внимания на его ужимки.
— Послушай, может, кто-то из «западных женщин» именно так и ведет себя, но ведь не все же.
— Все.
— Значит, по-твоему, я тоже такая?…
Он отвернулся и, возведя глаза к небу, пробормотал уже менее решительно:
— Конечно такая.
Я даже рот раскрыла от возмущения. Да как он смеет так оскорблять меня? Какое-то мгновение я не знала, то ли мне расплакаться, то ли расхохотаться. Можно ли такие вещи вообще принимать всерьез?
— Маттар, я надеюсь, ты меня пригласил сюда не для того, чтобы оскорблять?
Он молчал, отвернувшись к бассейну.
— Да… Я была о тебе лучшего мнения.
Он взял абрикос из вазы, поднялся и посмотрел мне прямо в глаза:
— Забудь все, что я сказал. Ты не такая, Верена. Похлопав меня по плечу, он исчез в кухне.
Я задумалась, глядя на ковер и обводя глазами линии узоров. Что я опять такого натворила? Купалась в одном бассейне с мужчиной? Абдул ведь не был нам совсем чужим. К тому же я ведь не виновата, что он тоже решил выкупаться. Похоже, образ грязной, развратной западной женщины так прочно укоренился в сознании Маттара, что спорить с ним было бесполезно. От таких предрассудков не излечивают за один день. Тем более голыми словами. Если арабы представляют нас себе такими, ничего не поделаешь.
И все же я любила эту страну и этих людей.
Из кухни послышалось звяканье посуды. «Странно, — подумала я. Это похоже на некий примирительный жест». В доносившихся звуках не слышалось ни злости, ни раздражения. Может, это интермеццо было всего лишь «испытанием на прочность»? Я всё-таки не могла себе представить, чтобы Маттар считал меня женщиной легкого поведения, кокоткой. Иначе бы он давно уже оказал мне совсем другие знаки внимания. Я переступила через свою досаду и решила предложить хозяину помощь. Я осторожно, почти бесшумно приблизилась к кухне. Он, скорее всего, заметил меня краем глаза, но не подал вида.
— Я могу тебе как-нибудь помочь, Маттар? — спросила я.
Он поднял голову от кастрюли и отложил ложку в сторону.
— О’кей, хабибти, неси тарелки в гостиную. Только если ты скажешь, что означает «хабибти».
— Иди, иди. Ты задаешь слишком много вопросов, — сказал он, улыбаясь уголками губ.
— Я иду, но это нечестно.
Я накрыла на веранде стол, то есть ковер, отодвинув в сторону вазу с фруктами.
— А где вилки и ножи? — спросила я, вернувшись в кухню.
— Сегодня они не понадобятся, мы будем есть руками.
Он сунул мне в руки огромную лепешку в упаковке из жесткой бумаги:
— Вот тебе вилки и ножи.
Я сначала растерялась. Но тут же, взглянув на него, прыснула со смеху. Я вспомнила, что арабы обычно едят правой рукой. То-то будет веселье — я ведь левша.
— И зови остальных, пора обедать.
Так началась наша первая трапеза в бедуинском стиле. Сгорая от любопытства, мы сидели по-турецки вокруг огромной дымящейся кастрюли с карри. На «столе» были, кроме того, блюдо с рисом, хлеб, бутылка воды и бутылка шардоне. Маттар предложил Абдулу начинать. Тот по-восточному многословно поблагодарил за гостеприимство и угощение — естественно, по-арабски, — но я поняла смысл по его жестам. Затем он поднял бокал с вином и знаком передал Маттару «эстафету».
Мы тоже поблагодарили его, а Лиза прибавила, что, когда он будет в Швейцарии, мы рады будем видеть его у себя в гостях. Маттар тем временем, пользуясь черпаком, наполнил наши тарелки аппетитно пахнущим варевом. Я подумала: как же мы будем есть такое жидкое блюдо руками?
— Надеюсь, там не плавают куриные перья… — сказала Лиза то ли в шутку, то ли всерьез.
— Конечно плавают, я специально оставил пару штук для тебя, ищи как следует, — откликнулся Маттар.
Все расхохотались. И потом ещё долго никак не могли успокоиться, смеялись до слез, до изнеможения. Карри было необыкновенно вкусным. Есть без приборов оказалось не так сложно, как я думала, — отломить кусок лепешки, сложить вдвое и брать ею, как ложкой, кусочки курицы или рыбы. Очень просто. Вот только манипуляции с рисом и соусом требовали определенных навыков. Нужно было взять пальцами немного риса, образовать из него некое подобие шарика и окунуть в соус.
То, что пальцы при этом тоже неизбежно оказываются в соусе и слипаются, нужно было принимать как данность.
Когда мы все по очереди вымыли в ванной руки, Маттар принес кальян. Мы и не представляли себе, что этот ритуал как завершение бедуинской трапезы сохранился до сих пор и является вполне привычной вещью. Мы с Лизой скептически поглядывали на то, как Маттар зажигал кусочки угля, и в конце концов решили предоставить это удовольствие мужчинам, а самим заняться кухней. Однако это намерение вызвало громкий протест. Для этого существует прислуга, заявил Маттар. И они с Абдулом принялись объяснять нам, что женщины в Персидском заливе традиционно занимают почетное положение в семье и не должны выполнять никаких домашних работ. Кроме того, они могут сами распоряжаться своим состоянием и решают все вопросы, связанные с домом и воспитанием детей. Иными словами, женщины отвечают за внутреннюю, а мужчины за внешнюю политику семьи. Мы с Лизой признали это очень мудрым распределением обязанностей.
Однажды, может быть даже уже этим летом, он намерен отправиться в Швейцарию, сообщил Маттар, многообещающе сверкнув глазами. Я не пришла в восторг от этой перспективы, поскольку мое сердце как-никак все ещё было занято другим. Когда Маттар принялся с воодушевлением рассуждать о безбрежных хвойных лесах, о лугах, ручьях и цветах, я отодвинула в сторону свои сомнения и опасения. Он, конечно же, собирался остановиться в настоящей горной хижине, чтобы перед окнами паслись коровы, позвякивая колокольцами. «Боже, он что, серьезно?» — подумала я.
Мне было непонятно, как его могли привлекать подобные картины. Пустыня представлялась мне гораздо более загадочной, могущественной и внушительной.
Солнце уже давно село за горизонт, когда мы отправились в обратный путь. Я с тоской оглянулась назад и увидела, как за нами закрылись створки тяжелых ворот. Мы поехали вдоль высоких белых стен. Никто бы не подумал, что за ними может скрываться такой оазис покоя и волшебной красоты.
Чем ближе мы подъезжали к эмирату Дубай, тем настойчивей в моем сознании заявлял о себе образ Халида. Я втайне надеялась получить от него какую-нибудь весть.
Когда мы прощались с Маттаром, я уже еле сдерживалась, чтобы не побежать в номер. Обычно письма или факсы подсовывали под дверь. Но на полу в номере я не обнаружила никакого конверта. Ни на столе, ни на кровати тоже ничего не было. Мне даже пришлось сесть, чтобы совладать с волнением. Первой моей реакцией, как и у всякого, кто оказался бы в моей ситуации, было страстное желание, чтобы мои опасения не оправдались — чтобы Халид не искал меня целый день. Я пыталась внушить себе, что это, скорее всего, плод моего воображения — что он уже, наверное, раз десять звонил в отель.
После полуночи я поняла, что это никакое не воображение.
Мои мысли неслись по кругу, я все ещё надеялась на чудо. В десять вечера я подумала, что если Халид хотел примирения, то он уже должен был позвонить. Но ничего не происходило — меня окружала гробовая тишина.
Я сняла трубку и набрала номер его мобильного телефона. Он не отвечал. Недолго думая я с замиранием сердца набрала его домашний номер — длинные гудки. Хотя я понимала, что в его офисах в это время никого быть не может, я как сумасшедшая обзвонила все его рабочие номера: в Мировом торговом центре, в порту Рашид, в Аль Вахе и в аэропорту. Я уже почти задыхалась от волнения. Приняв душ и переодевшись, я начала все сначала. Никаких результатов. Что же мне делать, думала я. О том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи. Читать или смотреть телевизор я тоже была не в состоянии. Я не могла даже плакать. Вдруг я почувствовала какую-то странную, совершенно незнакомую мне тяжесть на сердце.
В полном отчаянии я вышла на балкон, чтобы обратить свою мольбу к небу. Ночь была ясной и безоблачной. И зловеще тихой. Облокотившись о перила, я как загипнотизированная уставилась на восток, в направлении Аль Вахи. Может, это воздух был такой наэлектризованный? Но мои мысли неслись через перила балкона, как искры. Поток частиц. Буйство молекул. Упоение и страх, блаженство и падение — может, это и есть любовь? Наконец я поняла, отчего мне было особенно больно. Юношеская любовь — это была неверная формулировка: мне было уже тридцать два. Возраст, в котором многие уже подумывают о разводе. Может, я сошла с ума? Вместо серебряного безумия — красные искры[40]. Искры и волшебный огонь пустыни… Горящий ладан… Вожделение…
Вдруг меня осенило. Вполне возможно, что на дисплее мобильного телефона Халида высветился номер «Джебель Али». Что означает, что он сознательно не ответил на звонок. Ну что ж, пусть потешит свое самолюбие. Когда я, по его мнению, буду достаточно наказана, он ответит. Так и случилось.
На моих часах была уже полночь, когда в Аль Вахе вдруг сняли трубку и я наконец услышала его голос:
— Алло.
— Халид, это ты? — Я не знала, плакать мне или смеяться.
— Да, это я.
— Прости, что я звоню ночью…
— Ничего, — ответил он бесцветным голосом.
— Я беспокоилась, потому что целый день не могла до тебя дозвониться, — соврала я.
— Правда? — все тем же равнодушным тоном ответил он.
Я знала, что он слишком горд, чтобы признаться, что несколько раз звонил в «Джебель Али». (Если он и в самом деле звонил.) Поэтому я могла себе позволить немного слукавить.
— Мне очень жаль, Верена, я где-то оставил свой мобильный телефон.
Я так и думала. Блажен, кто верует…
— Где-то оставил свой мобильный телефон? Ах какая жалость…
Мое сердце бешено колотилось. Он был холоден и неприступен и говорил, только отвечая на мои вопросы. Это молчание было просто невыносимо. Я всё-таки дозвонилась до него, но легче мне от этого не стало.
— Ну, расскажи, как ты поживаешь?
— Ничего, нормально.
— У тебя какой-то голос… необычный… Послушай, Халид, мне очень жаль, что вчера так получилось…
— Да я просто устал, — ответил он безучастным голосом.
— Я не знаю, что на меня нашло — за меня как будто говорил кто-то другой… Я сама себя не узнавала, понимаешь?
Он молчал. Мне стало страшно. Знать бы, скрывает ли он что-то или действительно даже не подозревает о том, что я была на ферме у Маттара. Во всяком случае, о том, чтобы рассказать ему о поездке, не могло быть и речи. Сейчас это было исключено.
— Значит, ты не хочешь говорить о том, что произошло вчера… Ну хорошо, скажи хотя бы, как поживает твоя мама?
Тут я впервые почувствовала на другом конце провода нечто вроде улыбки.
— Меня это действительно интересует, — сказала я спокойно.
Опять улыбка.
— У моей мамы все в порядке.
Другого ответа я и не ожидала.
— Ты сейчас в своей комнате? В смысле… где у вас стоит телефон? Хотя… что за чушь я говорю! Извини. Я просто пытаюсь представить себе, как ты там живешь, за своими стенами. Ты ведь так и не нарисовал мне план. Тебе видна из твоей комнаты луна?
— Ещё как.
— Что значит «еще как»?
Он молчал.
— Ах да, верно, каждый имеет право на свои секреты. Ты помнишь, как мы с тобой в Англии иногда вместе смотрели на луну? Ты говорил, что это серебряное светило может связывать нас, когда мы опять будем на разных континентах, помнишь?
— Ещё как…
Тут до меня вдруг дошло: я совершенно забыла, как Халид мне тогда писал о луне, что он ночами лежит, не в силах уснуть, и смотрит на луну.
— О, Халид, я вспомнила — конечно, тебе видна луна из твоей комнаты!
Он молча улыбался.
— Халид, а ты не забыл, что я скоро уезжаю?
— Я знаю. Мы ещё увидимся до твоего отъезда. Ну ладно, спокойной ночи, Верена.
— Спокойной ночи, Халид…
Я, словно окаменев, сидела с трубкой в руках, из которой неслись короткие гудки. Судя по этому разговору, случилось непоправимое. Такого холода и такой неприступности — до самого конца разговора — я не помнила. Неужели это возможно, чтобы простая ссора могла так оскорбить его? Или он считал себя обманутым, потому что я исчезла на целый день? В лучшем случае — и то и другое. Но оказалось, что ещё хуже.
Не помню, сколько я так просидела на балконе в полном оцепенении. Наконец я услышала, как тихонько щелкнул замок входной двери. Я отодвинула занавеску и увидела, как Лиза на цыпочках пробирается в комнату.
— О боже, что ты тут делаешь — на балконе — в три часа ночи?…
— Схожу с ума.
— Опять… — вздохнула Лиза.
В конце концов я все ей рассказала.
— Верена, пожалей ты себя наконец! Это же просто кошмар какой-то. В общем, если тебя интересует мое мнение — твоему Халиду противопоказаны европейские женщины. Вспомни, как он себя вел в японском ресторане! Он просто испортил нам весь вечер.
А этот ужин на дау? Я не хотела тебе говорить, но эти его бредовые заявления — у меня до сих пор волосы дыбом стоят. Ну зачем тебе мужчина, который готов снести все небоскребы и загнать всех арабов обратно в пустыню? Посмотри на Абдула или Маттара — вот это действительно нормальные, цивилизованные арабы. Такой бы тебе подошел гораздо больше. И вообще, ты заслуживаешь по-настоящему тонко чувствующего мужчину, для которого ты была бы смыслом всей его жизни. Который носил бы тебя на руках. Во всяком случае, не такого, у которого давно есть невеста и который скоро женится.
Я тяжело вздохнула.
— Ладно, пошли спать. Давай не будем портить себе оставшиеся три дня. Халид же сказал, что вы ещё увидитесь. Кстати, тебе привет от Абдула. Прощальный. Ему нужно срочно лететь в Лондон, по делам банка. Через два часа он уже выезжает в аэропорт. Обещал в ближайшее время навестить меня в Цюрихе.
На следующий день настроение у нас было, мягко выражаясь, своеобразное: короткий курортный роман Лизы закончился с отъездом Абдула, а Халид сидел в своей Аль Вахе и не подавал признаков жизни.
— Лиза, ты не хочешь прогуляться со мной до мола?
— Нет, спасибо, я лучше посижу здесь, под пальмами.
Я надела наушники и пошла в сторону гавани. Впереди между пальмами мерцало бирюзовое море. Я шла все дальше по молу, пока не оказалась со всех сторон окруженной водой. С конца мола открывался потрясающий вид на «Джебель Али».
Я спустилась вниз, к воде. Ласковые волны лизали мои ноги. Мимо пролетел вертолет. Из наушников лились звуки «Дайр Стрейте». Я смотрела на воду, и мои мысли неслись куда-то вдаль по волнам. Тоска постепенно заполняла мою душу. Я видела мысленным взором козьи туши на вертелах, пузатые дау, плывущие назад барханы, пестрых павлинов, слышала крики птиц в кронах деревьев, ощущала легкий ночной ветерок, тихо реющий над садом «Джебель Али». Вдруг из гавани вышла вычурно-элегантная яхта. Капитан заметил меня, мощные моторы так взревели, что я от страха чуть не свалилась в воду. Этот болван с грехом пополам всё-таки справился с управлением и не перевернулся. Я, чертыхаясь, полезла наверх. Прежде чем отправиться назад, на берег, я постаралась как можно глубже запечатлеть в памяти образ Пальмовой рощи. Это был образ действительности, превратившейся в мираж.
Вдали я вдруг заметила две машущие руки. Постепенно я узнала Лизу. Я ускорила шаги. Она что-то кричала, но я не могла разобрать слов. Наконец до меня донеслось:
— …а-а-али-ид!
О господи! Неужели я не ослышалась?
Последние метры я уже неслась со всех ног. Я готова была подпрыгнуть от радости.
— У телефона?… — выпалила я, тяжела дыша.
— Нет, он здесь.
Словно пораженная громом, я прижала руки к груди.
— Правда?…
— Да. Тебя позвали по трансляции к телефону, но я тебя никак не могла найти. Потом, когда она несколько раз повторила объявление, я пошла к стойке портье.
Халид ждет тебя в холле. Он сказал, что заехал сюда по пути в Абу-Даби и что, если у нас есть желание, он может взять нас собой. Но я сразу сказала, что не горю желанием, потому что мы вчера и так уже были в Аль Айне.
Мне стало дурно. «Господи, ну кто тебя тянул за язык!.. — подумала я в отчаянии. — Все, это конец. Как я теперь посмотрю ему в глаза?… И одна я теперь не сяду к нему в машину. Если я и поеду с ним, то только вместе с Лизой».
— Ну иди же наконец. Он уже давно тебя ждет.
— Лиза, пожалуйста! Сделай мне одолжение — проводи меня до портье. В последний раз!
— Ладно, пошли. Что с тобой? Ты так побледнела. Тебе нехорошо?
Когда я подошла к Халиду, на меня сразу повеяло холодом.
— Привет, Верена. Где ты так долго была?
— Я была на моле, на самом конце, и слушала нашу музыку.
— Что ты говоришь.
Он с улыбкой смотрел на меня, но в его глазах горел какой-то зловещий огонь.
— Я приглашаю вас на обед в Абу-Даби. И ты, Лиза, тоже собирайся.
— Нет, Халид, я думаю, вам лучше побыть вдвоем. Он игнорировал её аргумент.
— Лиза, стыдно быть в Арабских Эмиратах и не увидеть Абу-Даби, главную жемчужину страны.
При этом он многообещающе сверкнул на нее глазами. Похоже, у него не было ни малейшего желания провести почти целый день со мной вдвоем. Зачем он вообще приехал? Что за странную игру он затеял? Я уже разозлилась, но потом сообразила, что ему, может быть, просто нужна была «компаньонка» — для соблюдения приличий.
— У вас есть пять минут на переодевание. Я буду ждать в машине.
— Лиза, ну не сердись. Я рада, что ты будешь рядом. При тебе он не станет закатывать сцены ревности из-за этой поездки с Маттаром.
— Ах да, кстати — прости, что я проболталась!
— Да ладно, рано или поздно он все равно бы узнал. Теперь для полного счастья не хватает ещё столкнуться где-нибудь в Абу-Даби с Маттаром…
— Тьфу, тьфу, тьфу! Смотри не накаркай.
Через несколько минут мы сели в черный «понтиак». Халид говорил по телефону. Даже не взглянув на нас, он включил зажигание и тронулся с места, продолжая разговор. Я уже проклинала себя за то, что опять села в эту машину. Мы уже успели выехать на скоростную трассу, когда он наконец отложил в сторону свой мобильный телефон. Не удостоив меня взгляда, он спросил:
— Ну как тебе понравилось на ферме Маттара?
— Было очень интересно. Я хотела тебе вчера вечером рассказать, но ты, похоже, был очень усталым, и я решила не приставать к тебе со своими рассказами.
Не успела я договорить, как он уже опять взялся за мобильник. Его как будто совершенно не интересовал мой ответ. Но я была уверена, что он жадно впитывал каждое мое слово.
Так продолжалось всю дорогу до Абу-Даби. Кроме того, он заигрывал через зеркало с Лизой. Я подавила поднимающуюся в душе злость в надежде на то, что все эти фокусы когда-нибудь прекратятся.
Я тогда не думала о том, что вполне все это заслужила. Своей поездкой в Аль Аин я умудрилась нарушить местные правила приличий самым жутким образом.
И конечно же, серьезно оскорбила Халида. Минимум, что я должна была сделать, — это попросить его сопровождать меня.
Тем временем мы уже почти проехали весь АбуДаби. Я в своей досаде и злости ничего толком не увидела. Единственное, что мне запомнилось, — это изобилие зелени и бесчисленные, весело плещущие фонтаны.
Наконец Халид остановил машину перед отелем «Шератон». Когда мы выходили из машины, он с восторженным удивлением посмотрел на мою подругу и сказал:
— Лиза, эта юбка тебе очень идет. Верена, а ты почему такую не носишь?
Я не знала, что и сказать. Удар попал в цель.
Лиза пропустила мимо ушей его комплимент и сказала:
— Верена, ты же хотела сделать пару снимков. Вставайте вон туда.
Не знаю, зачем я участвовала в этой комедии. Я уже представила себе унылую картину на фото — мы с Халидом.
— А теперь ты щелкни меня. — Лиза сунула мне в руки фотоаппарат.
Халид сразу же лихо обнял её за талию и расплылся в улыбке — так, словно это была его подружка. Все это было совершенно не в его стиле.
Терпение мое лопнуло. Я, развернувшись на месте, принялась искать глазами такси.
— Верена, в чем дело? — спросила Лиза и взяла меня за локоть.
— Да перестань ты. Ты что, не видишь, что ли? Я не намерена терпеть его оскорбления. Я еду обратно в «Джебель Али».
— Верена!.. Ну ты же сама понимаешь — он, бедный, просто помешался от ревности.
— А мне плевать. С меня хватит.
— Ну неужели ты действительно уедешь? Верена, пожалуйста!.. — простонала Лиза.
— Ревность тоже имеет свои границы, — угрюмо ответила я.
Халид подошел к нам с удрученным видом, словно понял, о чем идет речь. Несколько секунд мы все молчали. Лиза крепко держала меня за руку, прижимая мой локоть к себе. Халид тем временем безмолвно, одними глазами, умолял меня остаться. Наконец Лиза просто тронулась с места, потащив меня за собой.
Во всяком случае, Халид получил недвусмысленное предупреждение. При первой же попытке продолжить эту дурацкую игру я немедленно уеду, и пусть обижается на себя. Результат был налицо: поведение Халида мгновенно изменилось, он сразу же стал заботлив и предупредителен. Он придвинул мне стул, с готовностью комментировал меню и даже ласково потрепал меня по руке. Возможно, он всё-таки собирался ехать со мной вдвоем. Но тут появилась Лиза и все испортила — хоть и без злого умысла.
Вскоре к нам присоединился деловой партнер Халида. Если бы я знала, что поводом для этой поездки была деловая встреча, я бы не поехала. Моя надежда на то, что мы сможем хоть несколько минут поговорить наедине, постепенно угасла. Настроение упало до нулевой отметки.
Поскольку мы с Лизой не знали, как себя вообще вести во время такой встречи, то чувствовали себя лишними. Мужчины совершенно изолировались от нас и говорили друг с другом исключительно по-арабски.
Мы давно уже все съели и выпили, и Лиза, наконец не выдержав, отважилась спросить:
— Халид, мы скоро поедем дальше? Мы с Вереной уже замерзли здесь от этих кондиционеров.
Это выглядело вполне достоверно: куда бы мы ни приходили, во всех ресторанах температура была слишком низкой по отношению к наружной. Наконец мы вышли из ресторана, просидев там почти три часа. В машине Халид опять принялся за телефонные переговоры. Наверное, просто чтобы иметь повод не уделять мне слишком много внимания.
— Ну, теперь мы едем обратно в отель? — довольно определенно спросила Лиза.
— Если хотите — конечно. Абдул уже ждет тебя?
— Нет, ему пришлось сегодня рано утром улететь в Лондон.
— Через неделю он навестит Лизу в Цюрихе, — мстительно ввернула я.
И тут же получила сдачу.
— Правда? Смотри-ка, Лиза, как он к тебе прикипел. Кстати, и Саид тоже до сих пор только о тебе и думает. Да, Верена, твоя подруга, похоже, обладает какой-то особой привлекательной силой в глазах арабских мужчин.
До чего же отвратительная вещь — ревность.
Я была просто счастлива, когда мы наконец подъехали к нашему отелю.
— Спасибо за приятную прогулку, — сказала я презрительно, вылезла из машины и, не оглядываясь, ушла. Я уже просто не могла больше видеть его.
Халид ошарашенно смотрел мне вслед. Но мне было плевать. Сам виноват — надо было вести себя прилично. Даже если я сама была причиной этих провокаций — все равно я никак не могу оправдать такой мелкой, подлой мстительности.
Интересно, бывает ли такая любовь, которая запрограммирована на саморазрушение? Если бывает, то мы с Халидом — лучшая иллюстрация такой любви.
Я ждала Лизу у лифта.
— Лиза, знаешь, что я сегодня сделаю? Я скуплю пол-ювелирного магазина!
— Это идея! Наши карманные деньги до сих пор, можно сказать, были в полной неприкосновенности. Я тоже сегодня отведу душу.
— Hello, Ma’m, come in and have a look[41], - услышали мы, разглядывая драгоценности на витрине.
Кроме роскошных браслетов, бус и цепочек там сверкали бриллиантовые диадемы, жемчуг и драгоценные камни. Мы сразу же бросились к кольцам. Продавец терпеливо выкладывал перед нами одно изделие за другим. Лиза привлекла ещё одного продавца, который демонстрировал ей золотые цепочки. Это было острое, увлекательное приключение — торговаться о цене, исходя из веса и курса золота.
Через час мы, гордые и довольные собой и покупками, вышли из магазина, оставив в нем в среднем по две тысячи швейцарских франков.
— Ну как, нашли что-нибудь интересное? Надеюсь, фирма «Дамас» вас не разочаровала? — услышали мы вдруг знакомый голос.
— Йелла, хабибти. — Маттар схватил меня за руку. — Я хочу купить тебе маленький сувенир.
— Что ты, Маттар, посмотри — я уже купила себе сувенир. — Я показала ему сверкающее кольцо на пальце.
— Ну тогда разрешите хотя бы пригласить вас на ужин. Лиза, это касается и твоего друга Абдула.
— К сожалению, нам придется ужинать без него. Он сегодня рано утром срочно улетел в Лондон.
Вскоре мы втроем отправились в ресторан на крыше отеля. Каким бы занятным новшеством ни были мобильные телефоны, со временем они начинают действовать на нервы. Мы с Лизой единодушно выразили эту мысль, когда Маттар, извинившись, встал из-за стола и удалился. Мы и не подозревали, что стали жертвами коварнейшего обмана. Он через несколько минут вернулся, сияя от радости, и положил передо мной на столик маленький сверток. У меня вспыхнули щеки, когда я увидела фирменную наклейку «Дамас».
— Нет, Маттар, я не могу этого принять.
— Пожалуйста, не позорь меня… — прошептал он заклинающе.
Я пристально посмотрела в его темные серьезные глаза и почувствовала, что сопротивление бесполезно. Что бы там ни заключал в себе этот сверточек — это был искренний, бескорыстный жест. И он был мне как бальзам на душу.
— Ну разверни же его, — ухмыльнулся он в радостном ожидании.
— Да, да, Верена, открывай поскорее, — поддержала его Лиза.
Я смущенно посмотрела по сторонам и развернула сверток. Боже, до чего мне было неловко. Внутри лежал тоненький золотой обруч-браслет. Такие обручи носят сразу по несколько штук на запястье многие арабские женщины и девушки.
— Нет, я не могу это принять, Маттар, — повторила я.
— Хабибти, это тебя ни к чему не обязывает. Мне достаточно видеть радостный блеск в твоих глазах.
— Я в шоке… — произнесла я.
— Ничего, пусть тебя хоть кто-нибудь — для разнообразия — немного побалует, — заявила Лиза.
— Yes, she is right[42].
Мы дружно рассмеялись. Можно было подумать, что этот араб понял наш швейцарский немецкий. Я, пользуясь случаем хоть немного поднять себе настроение, в тон ему сказала:
— Должна ли я расценивать этот золотой дар как предложение руки и сердца, Маттар?
Опять взрыв веселья. На самом деле я уже слегка обеспокоилась: ситуация могла принять серьезный оборот. Вдруг я и в самом деле окажусь перед выбором, к которому совершенно не готова. Во всяком случае, пока я не распрощаюсь с Халидом и с Дубаем.
— Можешь это именно так и расценивать, — спокойно ответил Маттар.
— Хорошо, я поговорю со своим отцом, — бойко парировала я.
Мы ещё долго продолжали в том же духе, и взрывы хохота следовали один за другим. Я, собственно, не часто в жизни столько смеялась, сколько в Дубае. И — справедливости ради — никогда столько не плакала.
Потом Маттар пригласил меня на танец, и я не могла ему отказать. Несколько пожилых туристов из Германии, похоже, уже несколько дней наблюдали за его донжуанскими подвигами. Они весело зааплодировали нам, когда мы после танца возвращались за столик. Не знаю, что говорили Маттару мужчины, но их жены, немецкие матроны, заявили, что мы с этим шейхом — настоящая голливудская пара.
«Пора смываться», — подумала я. Маттар к этому моменту был уже гвоздем программы. Всем хотелось пообщаться с этим арабом. Было такое впечатление, как будто все присутствующие вдруг стали братьями и сестрами, как будто никакой пропасти между Востоком и Западом не существовало. Немцы чинно прихлебывали душистый мятный чай, которым их угостил Маттар. Это было довольно красноречивое зрелище, которое не требовало комментариев.
Следующие два дня прошли без происшествий. От Халида не было ни звука, ни строчки. В моей душе постепенно разливалась какая-то свинцовая тяжесть. Это мучительное ожидание становилось уже невыносимым. Что-то должно произойти — и немедленно, думала я, иначе мне придется взять судьбу в свои руки. Но ничего не происходило. Ни утром, ни днем, ни вечером.
На третий день я, уже на грани нервного срыва, не выдержала и села за телефон.
Мобильный телефон Халида ответил мне нескончаемыми длинными гудками. Секретарша в Аль Вахе сообщила мне, что мистер Аль Рашид в Дубае. В Дубае сказали, что он в Аль Вахе. Мне хотелось кричать от отчаяния. Что-то тут было не так. Неужели Халид распорядился, чтобы меня с ним не соединяли?
Из последних сил я ещё раз набрала номер офиса в Аль Вахе и попросила передать Халиду, что я жду его звонка. Я не желала, чтобы меня водили за нос. Теперь мне уже не оставалось ничего другого, как ждать и надеяться. В глубине души я не верила, что Халид так и будет отсиживаться, пока я не уеду.
Тем временем, нам уже пора было потихоньку собирать чемоданы.
В этот последний день произошло нечто непредвиденное. Перед нашими лежаками вдруг появился, словно вырос из-под земли, Маттар в плавках. Я вскрикнула от неожиданности и судорожно прикрылась пляжным полотенцем. Мы сначала даже не узнали его — так непривычно он выглядел без ихрама. Немного придя в себя, я заявила с упреком:
— Маттар, эго было не очень-то учтиво с твоей стороны…
Он смущенно рассмеялся. Судя по всему, он не ожидал такой реакции.
— Извините, я не хотел вас испугать. Я просто хотел пригласить вас на ланч.
Мы с Лизой переглянулись и рассмеялись.
— Я подумал, может, вы захотите в последний раз полакомиться хамуром[43]. Потом у меня теннисный матч с немцами.
Он неловко переступал с ноги на ногу. Похоже, до него только сейчас дошло, что он проявил невоспитанность. (Халид себе никогда такого бы не позволил.)
Вскоре мы уже сидели на террасе яхт-клуба «Джумана». Там тоже были громкоговорители и прямая телефонная связь с отелем, так что, если Халид позвонит, я, можно сказать, на связи. Но вот рыба уже была съедена, официанты убрали посуду, а Маттар ушел на теннисный корт. Никаких признаков существования Халида. Лиза утешала меня как могла. Она была уверена, что Халид ещё появится хотя бы для того, чтобы попрощаться. Хоть бы она оказалась права.
Когда солнце скрылось за пальмами, мы собрали свои купальные принадлежности. Каждый шаг, отдаляющий меня от этого прекрасного оазиса, отзывался болью в моей груди. Льющаяся из репродукторов тихая музыка оборвалась, входная дверь отеля закрылась за нами, и прохладный воздух из кондиционеров словно отрезал от нас теплый, ласковый морской ветерок. «Вот и умерла прекрасная иллюзия», — подумала я.
Когда я открыла дверь номера, мое сердце заколотилось как бешеное. Мой взгляд машинально устремился на пол. У меня даже дыхание перехватило, когда я увидела на ковре конверт. Я схватила письмо и осторожно вскрыла его. Лиза удивленно посмотрела на меня, заметив, что я повесила голову. Я молча протянула ей конверт. Она взглянула на него и расхохоталась.
— Турагентство! Радуйся, что они про нас не забыли.
— Лучше бы забыли…
Этот клочок земли, пустыня, ветер, развевающиеся покрывала и чужие ароматы — всё это оказывало на меня какое-то магическое действие. «Когда я состарюсь, — подумала я, — я хочу жить и умереть здесь».
Упаковав чемоданы, мы в последний раз надели свои лучшие туалеты. Я просто не знала, как убить эти последние часы. Обе немецкие пары и Маттар уже поджидали нас. От него всегда исходил какой-то восточный аромат. Но сегодня это благоухание было особенно интенсивным. Может, он возлагал определенные надежды на последний вечер? Вряд ли. Маттар был слишком умён и опытен. Он давно понял, что со мной происходит, и вооружился терпением. Жители пустыни умеют ждать. На достижение цели здесь иногда уходят годы. Такое же терпение они, вероятно, проявляют и в любви.
Пока немецкие дамы нахваливали наши наряды, мужчины подзуживали Маттара — говорили, что с удовольствием ещё раз посмотрели бы, как он носится по корту. Похоже, он оказался не слишком расторопным игроком для своих немецких противников.
— Верена, мы должны прямо сейчас обменяться адресами, а то ещё забудем. Я навещу тебя в Швейцарии. Если будет на то воля Аллаха — даже очень скоро.
Я ухмыльнулась. Ну что ж, пусть хоть такая, ни к чему не обязывающая связь с арабским миром, хоть открытка раз в пару месяцев — я и этому была бы рада. Маттар уже давно достиг возраста, в котором заводят жену и детей. Особенно здесь. На мое любопытство относительно его семейного статуса он ответил, что он свободный, то есть разведенный мужчина. Но это говорят все мужчины. И все же его настойчивость, его неотступность до последней минуты оставались для меня загадкой. Может, он и в самом деле влюбился?
Когда мы потом прощались у всех на виду, его темные глаза призывно горели нескрываемым вожделением. Он отчаянно пытался задержать меня, пустив в ход все свое искусство соблазнителя.
— Хабибти… — шептал он с надеждой, — там, где нет желания разлуки, она не может наступить. Пожалуйста, всего пару шагов в лунном свете…
При этом он то и дело соблазнительно надвигал ихрам на свое неотразимое лицо. Но я ни за что не поддалась бы на его уговоры — не простившись с Халидом и с Дубаем.
— Маттар, мне действительно пора. Мы ещё даже не собрали чемоданы, — соврала я. — А нам вставать в пять утра.
Немного разочарованный, но не теряющий самообладания, он проводил нас до лифта. Его взгляд, полный тоски, преследовал меня до последней секунды.
Хотя я и была готова к тому, что Халид так больше и не объявится, в ту ночь у меня всё-таки было такое ощущение, как будто весь мир вдруг погрузился в молчание. У меня больше не было ни надежды, ни малейшего просвета в жизни — только пустота и печаль.
— Good morning, ladies, ready for leave? Is this your baggage?[44]
Неприятная деловитость пакистанца-таксиста мгновенно вернула меня к реальности. Он уже завел мотор; мимо поплыли розовые кусты, пальмы и павлины, словно все это был лишь сон. Через шесть часов полета мы снова будем в Швейцарии. Мне стало страшно. Эта страна выбила меня из колеи, перевернула всю мою жизнь — так, как было до этого, уже не будет.
В аэропорту нас встретила турагент. Она помогла нам сдать багаж, проводила до зала отбытия и пожелала нам приятного полета. Мы поднялись по эскалатору в зал ожидания. Народу в аэропорту было много. Рядом с нами сидело множество женщин с закрытыми лицами. Своими черными покрывалами они напоминали призраков. Но в этих «призраках» не было ничего зловещего. Тем более что они весело общались друг с другом. Со стороны могло показаться, что их даже забавляет положение невидимок.
Они наблюдали и комментировали все происходящее вокруг. Руки их постоянно находились в движении, что придавало им ещё больше привлекательности. И это в шесть утра. А я просто задыхалась от своего горя.
— Давай пройдемся немного, — услышала я голос Лизы, который вырвал меня из оцепенения.
Я посмотрела на нее невидящим взором и встала. В ту же секунду я встретилась взглядом с чьими-то глазами и испуганно вздрогнула. Мое сердце на мгновение остановилось. Не было больше ни прошлого, ни будущего — был только этот миг.
«Я не мираж, не галлюцинация, это действительно я», — казалось, говорили мне эти глаза.
Я стояла, как каменная, с раскрытым ртом.
— Смотри, вон там магазин такс-фри, — опять послышался голос Лизы словно из какого-то тоннеля.
Халид тем временем встал с кресла и направился сквозь толпу прямо ко мне.
— Это ты?… — пролепетала я едва слышно.
Губы его дрогнули, словно хотели сложиться в улыбку, но в глазах, казалось, вот-вот блеснут слезы.
— Sweetheart, мне было без тебя так плохо…
Я, словно оглушенная своей болью, молча смотрела в эти глаза, полные отчаяния и тоски. Халид, сжав губы, лихорадочно искал слова.
— Я… я умру, если ты уедешь, — произнес он наконец сдавленным голосом.
У меня по всему телу пробежала мгновенная дрожь. Я даже не могла броситься ему на грудь, это было исключено — здесь, на виду у всех. Мы несколько секунд молчали. Лиза, потеряв меня из виду, вернулась. Она не очень-то удивилась появлению Халида.
— Верена, мне надо кое-что купить. Встретимся у выхода. А тебе, Халид, ещё раз огромное спасибо за все. Это были чудесные дни. Мы обязательно приедем ещё.
Она поцеловала его в обе щеки. Ему это явно было неприятно — за нами наверняка внимательно следили сквозь черные покрывала десятки глаз.
— Мне тоже было плохо без тебя, Халид… Так плохо, что даже не знаю, как это выразить…
Он смотрел то на меня, то на пол, мучительно подбирая слова.
— Халид, пожалуйста, возьми меня хотя бы за руку, мне просто необходимо твое прикосновение.
— Ты и представить себе не можешь, как мне хочется обнять тебя. Но я не могу — здесь, на людях, это невозможно, мне нельзя даже прикоснуться к тебе.
— Да, конечно, я понимаю… — уныло произнесла я. — Халид?…
— Да, Sweetheart?…
— Послушай меня внимательно. Тебе совсем не обязательно умирать. Просто возьми и оставь меня здесь. Я это совершенно серьезно. От всего сердца. Я люблю эту страну вместе со всеми её покрывалами и законами — так же, как я всегда любила тебя.
Пока он судорожно соображал и взвешивал, я в буквальном смысле заклинала его взглядом, чтобы он сказал: «Верена, неужели ты думала, что я отпущу тебя? Да ни за что на свете. Я никому не отдам тебя — никому. Я так люблю тебя…»
Мое сердце колотилось все сильнее.
— Верена, дай мне ещё немного времени… Пожалуйста!..
Этого-то я и боялась.
— Нет, Халид, не обманывай себя. Время тут не поможет. У тебя было десять лет — достаточно, чтобы как следует подумать. Если я сейчас уйду, — в моем голосе в этот момент было больше уверенности, чем в моей душе, — то это будет навсегда.
Наступило гнетущее молчание. Его глаза неотрывно смотрели на меня со страхом и отчаянием. Я вдруг отчетливо осознала, что должна принять решение.
— Послушай, Халид, — сказала я, чувствуя, что голос вот-вот изменит мне, — я сейчас навсегда исчезну из твоей жизни, и пожалуйста, прошу тебя: не мучай меня ни звонками, ни письмами.
Он по-прежнему упорно молчал.
Я уже готова была подумать, что он все же не до конца осознает смысл происходящего, но, ещё раз взглянув в его глаза, поняла: он не станет меня удерживать. Не в силах больше видеть это выражение на его лице, я резко повернулась и пошла к выходу.
Я вдруг увидела все перед собой до боли отчетливо, словно от вспышки яркого света. Я так и ушла, ни разу не оглянувшись и не проронив ни слезинки.
Какое-то время я жила словно под наркозом, пока наконец не осознала окончательность нашего разрыва.
Наступил сентябрь, время, когда летнее тепло иногда ненадолго возвращается. Я уселась на деревянную скамью, прямо перед маленькой речкой неподалеку от нашего дома. Свежий запах хвои напомнил мне опьяняющий аромат восточного ладана. В руках у меня было последнее письмо Маттара. Он писал, что его любимой матушке в октябре предстоит операция на тазобедренном суставе. И не где-нибудь, а в Мюнхене. Он и ещё несколько членов семьи будут сопровождать её в Германию. Его сердце начинает биться при мысли о том, что он скоро увидит меня. И он сразу предупреждает меня, что на этот раз я от него не ускользну. Он непременно должен видеть меня. Он должен сообщить мне нечто важное и серьезное.
Я невольно подумала о Халиде. Интересно, свадьба уже была или нет?
«Часто бывает, что со временем жених и невеста влюбляются друг в друга. Тем лучше». Так он мне однажды объяснял особенности мусульманских браков. Мысль о том, что и ему, возможно, выпадет такое счастье, оставила в моей душе неприятный осадок.
С тех пор как я вернулась в Швейцарию, я ничего о нем не слышала. Если не считать того, что он в тот день позвонил, чтобы узнать, благополучно ли я долетела.
Но я категорически отказалась подойти к телефону. Как и обещала ему в аэропорту.
Маттар тем временем писал стихи и мечтал о летнем отпуске в Швейцарии. Он собирался приехать в следующем июле. Я не знала, как он все это себе представлял. Мне было ясно, что у арабов свои, совершенно особые нормы и правила знакомства. Если бы он написал мне, что его семье не терпится познакомиться со мной и все будут рады моему приезду, я бы наверняка поехала на эти смотрины. Я бы чувствовала себя польщенной и с радостью и гордо поднятой головой полетела бы в Абу-Даби. Но поскольку ничего похожего не наблюдалось, у меня не было желания видеться с Маттаром.
Маттар очень расстроился, когда я сообщила ему, что меня в июле не будет в Швейцарии. Это, правда, не совсем соответствовало действительности, но я не видела смысла объясняться с ним.
И всё-таки мне было приятно в этот сентябрьский день получить от него очередное известие. Маттар был для меня связующей нитью, своеобразным окном в Объединенные Арабские Эмираты. Но готова ли я принять его, когда он соберется приехать в Цюрих из Мюнхена, я пока не знала. Он все равно сначала должен позвонить, а там видно будет.
Так проходили дни и недели, время бежало прочь незаметной струйкой. Я жила сегодняшним днем, завтрашний наступал сам по себе, а вчерашний ушел в прошлое. Безвозвратно. И вдруг моя жизнь неожиданно резко устремилась в совершенно другое русло.
Однако все по порядку. Все началось в октябре, как раз в тот момент, когда Маттар уже, можно сказать, был на пути в Цюрих.
В то утро мне казалось, что все под контролем, никаких сюрпризов судьбы не предвидится, а вечером корабль моей жизни уже опасно кренился под ударами шторма. Там, в пустыне, как будто по мановению волшебной палочки, явно что-то произошло. Я вдруг почувствовала опасность — не знаю, каким чувством. Или такие совпадения и в самом деле бывают?
Когда в тот вечер зазвонил телефон и я машинально, ничего не подозревая, сняла трубку и услышала тот самый голос из пустыни, я в ту же секунду рефлективно нажала на рычаг. Значит, там, в Аль Вахе, не намерены были соблюдать условия нашего договора. Правила игры были нарушены уже через четыре месяца. Допустим, он не сказал ни да, ни нет, и даже не покачал головой в знак согласия или несогласия. Но мои-то слова были однозначны. Это была ясная, недвусмысленная директива, которую я дала ему на все времена.
Телефон опять зазвонил. Я готова была заплакать от злости и отчаяния.
«Ты нарушил нашу договоренность!» — мысленно рявкнула я на него.
Не знаю, какого дьявола я опять взяла эту дурацкую трубку. На меня в ту же секунду обрушился словесный поток. Я слушала, затаив дыхание. Халид, конечно, понимал, что успех этой его отчаянной попытки висел на волоске. Что в трубке может в любой момент щелкнуть и он услышит короткие гудки. Поэтому он говорил лихорадочно, без остановки. За несколько секунд он изложил свои стратегические планы нашего будущего — ничего конкретного, но всё же нечто, обладающее какими-то вполне различимыми контурами. То, что время каких бы то ни было слов давно прошло, это я доходчиво объяснила ему в аэропорту Шарджи, говорил он; теперь наступило время дел.
И он готов явить эти дела. Через три дня — всего через три! — он будет в Цюрихе, заключит меня в свои объятия и уже никогда больше не выпустит из них.
Эмоции били фонтаном. В голове у меня помутилось. Одна только мысль о том, что я вновь увижу Халида, вышвырнула меня из наезженной колеи. В голове, в сердце, в животе — во всем теле у меня разразился грозный хаос. Я не могла произнести ни слова. Да и что я могла сказать? Все замечательно. Но Маттар должен был на следующий день шестнадцатичасовым рейсом вылететь из Мюнхена в Цюрих. Мой пульс уже явно зашкаливал. Если они узнают друг о друге…
— Верена, я понимаю, ты молчишь, потому что я тебя ошарашил. Я понимаю, что тебя раздирают страх и сомнения. Но ты можешь смело доверить мне свою судьбу. На мне сейчас огромная ответственность — за тебя, за твою жизнь, за твое благополучие, за твое счастье — до самой смерти.
Это были сильные слова. Мои мозги в этот момент просто отключились.
— Sweetheart, если ты не хочешь ничего говорить, не говори. Но, пожалуйста, не вешай трубку, пока я не закончу. Обещаешь?
— Да.
И тем самым я окончательно запуталась в его сети.
Теперь мне нужно, во что бы то ни стало предотвратить приезд Маттара. Телефонный разговор с ним потребует от меня всех моих навыков и умений в ораторском искусстве. Бедная моя нервная система!
— Нет, только не это!.. — простонал Маттар, выслушав меня.
Он категорически отказался откладывать свой визит и заявил, что лучше он прилетит в Цюрих и будет терпеливо ждать, когда я смогу уделить ему время. Это было ужасно. В конце концов мне не оставалось ничего другого, как рассказать ему всю правду. Он, конечно же, оскорбился и в ярости повесил трубку, и я прекрасно его понимала.
Мне было страшно жаль, что так получилось.
Дома у нас все с нетерпением ждали появления Халида. Даже мои друзья надеялись увидеть его хоть одним глазком.
По пути к нему я с надеждой думала, что это будет наше последнее свидание в гостиничном холле. Халид уже ждал меня в вестибюле. Увидев меня, он закрыл лицо руками, словно желая скрыть свою радость.
— Как мне тебя не хватало!.. — сказал он и крепко обнял меня.
Я думала, что потеряю сознание от счастья.
Какое-то время мы сидели молча и просто смотрели друг на друга, не веря своим глазам.
— Если бы ты знала, что мне пришлось пережить… — начал он. Затем отвел взгляд и, скользнув глазами вверх по стене, до самого потолка, горестно покачал головой. — Представляешь, когда ты улетела, я попытался больше не думать о тебе. Но у меня не было абсолютно ничего, что хоть ненадолго могло отвлечь меня. Я почти месяц не мог спать по ночам. И вдруг у меня как будто открылись глаза. Я понял, что моя жизнь без тебя не имеет никакого смысла.
Его слова лились бальзамом на мою душу. Я не могла наслушаться. Такого он мне ещё никогда не говорил.
То, что ему пришлось нелегко, было вне всяких сомнений. Однако, пока я ничего не знала о его намерениях, мне было не избавиться от тревоги.
— Ну а как ты жила все это время, Верена?
Я долго не отвечала.
Конечно же, я не собиралась рассказывать ему о том, с каким усердием я старалась вытравить из своей души все, что было с ним связно. Что я в приступе ярости и боли сожгла в камине все его письма. Все, абсолютно все — кроме наших школьных фотографий — было уничтожено. То, что это во всех отношениях было непростительное малодушие, я поняла гораздо позже.
Какое-то время мы сидели, погруженные каждый в свои мысли, и пили кофе. Наконец Халид начал излагать свои планы. На его лице были написаны спокойная уверенность и решимость. Я жадно слушала его рассказ о том, что произошло за это время в Аль Вахе.
Для начала он на неопределенный срок отложил запланированную свадьбу, объявив главам семейств, что в ближайшие месяцы его ждет необыкновенно напряженная деловая жизнь. И ему все это время будет не до мыслей о свадебных торжествах. Свое заявление он подтвердил необходимостью продолжительной деловой поездки в Египет, где он будет заниматься новым торговым соглашением. Кроме того, ему предстояли деловые поездки во Францию и в Швейцарию.
— И они все это безоговорочно одобрили? — спросила я удивленно.
— Разумеется. Такая у нас шкала приоритетов.
«Невероятно», — подумала я.
Халид надеялся, что молодая студентка, его кузина, которой надлежало стать его женой, влюбится в кого-нибудь другого. В сущности, он мог откладывать женитьбу снова и снова. Пока это и в самом деле не произойдет. И девушка не вымолит разрешение у своего отца выйти замуж за любимого человека, а не за того, кто ей был предназначен.
Я не знала, как мне ко всему этому относиться. Я предпочла бы, чтобы Халид собрал семейный совет и во всем признался. Но это, наверное, было совершенно невозможно.
— Послушай, Верена, сначала мы отправимся в Египет. Там у нас будет столько времени друг для друга, что ты и представить себе не можешь. Я столько должен тебе объяснить и рассказать. Мы будем часами сидеть на берегу Нила, пить кофе и строить планы на будущее. Ты откроешь для себя таинственного сфинкса, пирамиды и сокровища Тутанхамона. Может, мы даже доберемся до пещерного храма Абу-Симбел или до Асуанской плотины. У меня, правда, есть дела в Каире, но это все равно будет здорово, обещаю тебе. А ещё тебя там, возможно, ожидает один большой сюрприз…
— Правда? Звучит заманчиво, — ухмыльнулась я. — Но ты мне, надеюсь, скажешь, что это за сюрприз?
Однако он не стал раскрывать свои секреты.
Чем дольше я думала о Египте, тем сильнее становилось мое волнение. Я уже мысленно собирала чемодан — укладывала в него свои льняные платья и костюмы, фотоаппарат и пленку, свой дневник…
— Понимаешь, Верена, чем чаще и чем на дольше я буду уезжать из Дубая, тем больше у нас шансов, что все само собой уладится.
«А если всё-таки не уладится?…» — хотела я спросить, но промолчала. Какой смысл? Все равно все в руках Аллаха…
У Халида были уже назначены несколько деловых встреч в Цюрихе. Днем он вел переговоры с банками и пароходствами, с которыми намеревался заключить сделки. Его целью было наладить экономические отношения со Швейцарией. Однажды во время переговоров он посмотрел на часы и сказал:
— Мне очень жаль, но нам придется продолжить разговор в другой раз. У меня срочное дело в агентстве по недвижимости.
Я и представления не имела, о каком деле идет речь, и ломала себе голову, что он затевает. Такси, на котором мы поехали в агентство, направлялось куда-то за город, в направлении Кюснахта у озера. При водителе Халид не стал мне ничего объяснять. У него был очень таинственный вид. Наконец мы вошли в агентство по продаже недвижимости. Я так и не знала зачем. То, что Халида интересовал жилой дом, мне никогда не пришло бы и в голову. Я думала, он выбирает дом для офиса. Мне стало как-то не по себе, когда маклер принялся раскладывать перед нами чертежи, планы и фотографии трех участков. Затем Халид условился с ним о следующей встрече, чтобы посмотреть предложенные варианты. У меня зашевелились волосы на затылке при мысли о том, что, возможно, без меня решается моя дальнейшая жизнь. Когда мы вышли на улицу, Халид гордо заявил:
— Мы будем жить в прекрасном доме с видом на озеро. Я имею в виду — когда я не буду в Дубае или в разъездах…
«Вот теперь он точно сошел с ума», — подумала я.
— Ты не рада этому, sweetheart?
— Понимаешь… это все… свалилось на меня как-то слишком неожиданно. Мне нужно сначала разобраться в твоих планах. Конечно я счастлива…
На самом деле в моей голове в этот момент раздалось несколько тревожных звоночков. Пока ещё, конечно, не было причин для беспокойства. Я понимала, что план и его осуществление — это далеко не одно и то же. Поэтому у меня будет достаточно времени положить всему этому конец. Если я захочу.
Все были в восторге от Халида. Я чувствовала, что вся моя семья сразу же полюбила его. И что они были с ним заодно в его планах относительно меня. Его везде восторженно принимали. Особенно женщины. Я даже была в каком-то смысле рада усадить его наконец в самолет и отправить подальше от Цюриха, в Дубай.
Когда мы в аэропорту стояли в очереди перед стойкой регистрации, Халид зачем-то полез в свой кейс.
— Верена, подержи, пожалуйста, мои документы.
Я из любопытства заглянула в его паспорт, которого никогда не видела. Увидев слово «шейх» перед его фамилией, я ухмыльнулась. «Ох уж эти арабы, — подумала я весело. — Сами награждают себя титулами…»
— Халид?…
— Что, Верена?
— Почему у тебя тут написано «шейх»?
До меня действительно не сразу дошло, в чем дело.
Халид обернулся, прижал палец к губам и ухмыльнулся:
— Ну вот, теперь ты все знаешь.
— Что — «знаешь»? Ты что, шейх?…
Он, смущенно оглядевшись по сторонам, сказал:
— Верена! Пожалуйста, не так громко.
— Нет, этого не может быть… — Я смотрела на него, раскрыв рот от изумления.
По его улыбке и гордому блеску в глазах я поняла, что он искренне наслаждается произведенным эффектом.
— Халид, ну скажи мне всё-таки, давно у тебя этот титул? И почему ты не счел нужным говорить мне об этом?
— Я родился шейхом.
Я недоверчиво прищурилась. Я не знала, злиться мне или смеяться. Но дальше было ещё занятнее.
— Понимаешь, Верена, это как раз одна из причин, по которой ты мне так безумно дорога. Потому что ты всегда любила меня таким, какой я есть, — просто Халидом.
Я окончательно лишилась дара речи. Какая наглость — так меня недооценивать! Как будто от этого могло что-нибудь измениться. Я молча качала головой. Тем временем он извлек из кейса ещё одно доказательство — второй заграничный паспорт. «Diplomatic Passport», — прочитала я. Очень мило! Браво.
Постепенно в моей голове один за другим растворялись в воздухе многочисленные вопросительные знаки, столько лет не дававшие мне покоя.
Через два месяца я сидела в самолете, вылетавшем в Каир. В Египте нам предстояло впервые какое-то время жить вместе, как супружеской паре. Как я поняла позже, это должно было стать для нас чем-то вроде испытательного срока.
До отъезда оставалось ещё две недели, но я уже приволокла в комнату свой огромный чемодан, чтобы он постоянно напоминал мне о Халиде.
Неужели через десять лет тоски и боли мы и вправду обретем друг друга? Это не укладывалось у меня в голове. Чем больше я думала об этом, тем больше волновалась и тем меньше спала по ночам. С каждым днем я все больше убеждалась в том, что не могу избавиться от своих греховных мыслей. Я была просто одержима желанием, чтобы этот миг поскорее настал.
В тот день перед стойкой регистрации в аэропорту Цюриха я думала, мои нервы не выдержат напряжения. Слишком уж сосредоточенное выражение лица оператора, впившейся глазами в монитор, встревожило меня. Наконец она опять забарабанила пальцами по клавиатуре, опять наморщила лоб и с досадой покачала головой. Что все это могло означать? Мой чемодан все ещё неподвижно стоял на ленте транспортера. Запас моего терпения постепенно истощался. «Черт побери, тут что-то неладно», — подумала я.
— Что-то не так? — не выдержала я.
— Номер вашего заказа — в листе ожидания…
— Что?… Как это так? — Меня охватила ярость.
— К сожалению, свободных мест на борту нет. Но вы, пожалуйста, не волнуйтесь, мадам, вполне возможно, что вы всё-таки вылетите этим рейсом.
Пройдите к стойке у выхода В тридцать пять, там вами займутся мои коллеги.
До меня ещё никак не могло дойти, что на борту нет свободных мест. Мне с моими взвинченными нервами только этого и не хватало. Я непременно должна была вылететь сегодня, а не завтра.
В состоянии, близком к трансу, я направилась к выходу. Ожидание начала посадки было настоящей пыткой. Когда все пассажиры прошли на борт, я опять подошла к стойке. Но опять отфутболили. Я насчитала шестнадцать пассажиров, преимущественно мужчин, которые жаждали получить посадочный талон. По расписанию самолет должен был взлететь через пять минут. Постепенно мной овладел страх. Дверь самолета вот-вот должна была захлопнуться, ещё миг — и он покатится к старту. Без меня.
— Mister Al Zoghbi and mister Sawiris, please…
Боже, значит, ещё есть шанс. Оставшиеся пассажиры один за другим подходили к стойке и получали посадочные талоны. Я напряженно слушала объявления, боясь пропустить свое имя. А группа тем временем таяла на глазах. И вдруг — тишина. Я насчитала семь человек Напряжение росло, нервы мои были на пределе. Наконец опять выдали ещё несколько талонов, и все кончилось. Осталось три человека — двое мужчин и я. Я так и знала.
Вылет задерживался на полчаса. Я подумала, что самолет уже, наверное, рулит к старту, потому что уже никто ничего не объявлял. Значит, я ещё не до конца испила эту чашу изматывающего ожидания отъезда. Значит, мне предстоит ещё одна бессонная ночь? А может, две?
Через некоторое время нас подозвали к стойке. Я думала, для того, чтобы переоформить наши билеты и разобраться с багажом.
Но я ошиблась. Прежде чем я сообразила, что происходит, у нас вырвали из рук ручную кладь, пропихнули нас через пункт технического контроля безопасности, и служащий с рацией в руке погнал нас дальше, через посадочную галерею. Не успели мы усесться, как самолет тронулся с места. У меня в ушах все ещё стоял голос девушки, выдавшей нам посадочные талоны:
— Египетская авиакомпания сочла возможным разместить вас в салоне первого класса. Вот ваши посадочные талоны. Поторопитесь, пожалуйста, самолет готов к старту. Желаем вам приятного полета. До свидания.
Стресс был в ту же минуту забыт. Скоро я брошусь в объятия Халида. Кроме нас первым классом летели три пассажира: европейская супружеская пара и один араб. К моему удивлению, он сразу же расстелил на полу молитвенный коврик и, повернувшись лицом к Мекке, встал на колени.
Общие злоключения в определенной мере сблизили нас. Темноволосый, уже седеющий мужчина оказался арт-директором известного цюрихского рекламного агентства.
Он в первый раз за десять лет летел на свою родину, куда ему до этого, похоже, был закрыт путь по политическим причинам.
Высокий блондин, с моего разрешения устроившийся рядом со мной, рассказал, что он летит в Каир в качестве работника турфирмы, что он изучает историю и археологию и подрабатывает там во время каникул. Это было интересно: я встретила, так сказать, коллегу, так что нам будет о чем поболтать. В конце концов мы обменялись визитными карточками в надежде когда-нибудь ещё раз увидеться. Археолог, кроме того, дал мне свой каирский адрес, на случай если мне понадобится какая-нибудь помощь.
К тому же он собирался пригласить меня — разумеется, вместе с Халидом — на обед или показать нам «Эль-Кахиру», как он называл столицу Египта. Мне очень понравились его непринужденность, его рассказы, в разговорах с ним я незаметно вновь обрела душевное равновесие. Иногда в жизни с нами происходят странные вещи. Временами мне казалось, что мы оба с этим блондином исполнены одной и той же тоски.
Я бросила взгляд в окно. Под нами был Каир. И мое спокойствие как ветром сдуло. Сердце опять заколотилось. Чем больше снижался самолет, тем ближе был Халид. Мне казалось, что я уже чувствую его близость. Когда колеса коснулись земли, я от волнения была на грани обморока. Я надеялась, что он всё же будет не так взволнован, как я, и что его страх перед нашей первой ночью окажется не таким паническим, как мой.
Всё, конечно, получилось иначе.
Было, наверное, около половины десятого вечера, когда поток прибывших пассажиров вынес меня с моим чемоданом к выходу. За ограждением толпились темнокожие каирцы, громкими возгласами и бурными жестами приветствовавшие своих близких и друзей. Я поискала глазами Халида и вскоре увидела его рядом с каким-то мужчиной в форме. Это было непостижимо: в первый раз мы встречались с ним так, что нам никто не мешал.
— Sweetheart…
Мы на секунду крепко обнялись. Потом Халид одной рукой схватил мой чемодан, другой обнял меня, и мы стали протискиваться сквозь толпу. Я возбужденно рассказывала о своих воздушных приключениях и переживаниях. Халид тем временем потащил меня вдоль вереницы такси к автостоянке.
— Ты что, взял напрокат машину? — удивилась я. Он остановился и обнял меня.
— Sweetheart, наконец-то мы вместе — после стольких лет! Я никак не могу в это поверить. Но я должен тебе кое-что сообщить: в последнюю минуту к нам присоединился один мой друг и партнер из АбуДаби со своей женой. — Заметив разочарование в моих глазах, он продолжил: — Жена Ибрагима, Айлин, очень милая женщина. Она тебе понравится. Она родом из Ирландии и работает операционной сестрой в госпитале Корничи, в Абу-Даби. Ну пошли, они уже давно ждут нас в машине.
В машине?… Мы же ещё даже не поздоровались как следует…
Тогда я ещё не знала, что шейх или сын арабского властителя не может отправиться в путешествие без сопровождения. Что они появляются исключительно в обществе близких, друзей или целого семейства.
В тот вечер я сама себя не узнавала. Я проглотила свое разочарование и, покорившись судьбе, спокойно и невозмутимо пошла за Халидом.
Ибрагим, сидевший за рулем, сразу же выскочил из машины и поздоровался со мной. Это был высокий, стройный, элегантный мужчина лет сорока, его черные волосы были строго зачесаны назад. Он показался мне очень симпатичным, и у меня немного отлегло от сердца. Он положил чемодан в багажник и вежливо открыл мне заднюю дверцу. Сзади сидела Айлин. Я посмотрела на нее. «Вряд ли мы найдем с ней общий язык», — подумала я. Она и в самом деле довольно сухо поздоровалась со мной. Эта ирландка могла бы быть дочерью Маргарет Тэтчер. Уголки глаз и губ её были опущены вниз, а каштановые волосы уложены, как у принцессы Дианы. Когда она улыбалась, что, к сожалению, происходило нечасто, она действительно была очень мила.
Убедившись, что все пристегнуты, Ибрагим включил радио и, подпевая певцам, поехал в направлении центра. Его веселье было таким заразительным, что даже обычно сдержанный Халид невольно запел вместе с ним. Я не переставала удивляться.
Вскоре Ибрагим припарковал машину у отеля «Хелиополис Мёвенпик».
— Это наш отель, Халид?
— Нет, мы здесь должны кое с кем встретиться. А потом поедем дальше.
Айлин со скучающей миной поплелась вслед за мужчинами. Я старалась не отставать от нее. Я и представления не имела, как она намучилась за день с мужчинами. Одно сплошное ожидание, как она мне потом рассказала. А потом ещё, наверное, пару часов томилась из-за меня в аэропорту. Но эту тему я предусмотрительно решила не затрагивать.
Ибрагим предложил нам располагаться на диванах, а сам скрылся в вестибюле. Прошла целая вечность. У Айлин явно кончалось терпение. Халид сказал, что поищет его, а нам посоветовал пока осмотреться в бутиках.
Мы давно уже прочесали все магазине, но ни тот ни другой не появлялись. Настроение Айлин приближалось к нулевой отметке. «Боже, во что меня втравил Халид!» — подумала я. Прошло ещё минут сорок пять, прежде чем он вдруг вырос словно из-под земли и совершенно невозмутимо помахал нам рукой.
— Идемте, придется ещё немного потерпеть.
Я уже приблизительно представила себе, что меня ждало в ближайшие дни. Кроме того, я поняла, что мне придется делить Халида с целой толпой чужих мне людей.
Правда, я совсем не ожидала, что мы сядем за стол с шестью незнакомыми мужчинами. Айлин даже побледнела, увидев эту «теплую компанию». Халид сначала усадил нас, а затем сел во главе стола, очень далеко от меня. Ну вот, пожалуйста, я не могу даже сидеть рядом с ним, уныло подумала я. Египтяне, естественно, были в восторге от дамского общества. Они принялись любезно подсовывать нам тарелочки с пряными мясными шариками, острыми овощами и сыром. Европейские гости с нескрываемым любопытством наблюдали этот спектакль. Ах, если бы здесь оказался сегодняшний археолог, мелькнуло у меня в голове, он бы вызволил меня из этого мужского царства. Поскольку Айлин не отличалась разговорчивостью или — ввиду специфичности этого застолья — просто не знала, что говорить, мне было очень нелегко ориентироваться в происходящем. Единственная информация, которую мне удалось выудить из нее, это то, что она работала операционной сестрой в госпитале Корничи в Абу-Даби и что Ибрагим даже не дал ей времени распаковать чемодан.
Время шло, но никто и не собирался уходить. Я то и дело бросала на Халида умоляющие взгляды, но это не помогало. Наконец наступила полночь. Айлин опять начала выходить из себя.
— Если Ибрагим в ближайшие минуты не распрощается с ними, я вызову такси.
Я тоже решила, что с меня хватит. Обычаи обычаями, но всему есть предел.
Когда я в очередной раз встретилась взглядом с Халидом, он явно прочел в моих глазах злость. На этот раз, к моему удивлению, он сразу же встал и подошел ко мне. По-видимому, из опасения, что я устрою ему сцену и опозорю его перед всеми.
— Послушай, — сказала я, когда он присел рядом со мной, — я устала. Отправь меня на такси в отель. Как он называется?
— Дорогая, мне очень жаль, что все так затянулось. Я тоже устал, поверь мне. Мы сейчас поедем все вместе, хорошо?
— Я тоже хочу домой. Прямо сейчас, — сказала Айлин.
Бедный Халид оказался между двух огней. Он с трудом заставил себя улыбнуться и крикнул через стол:
— Ибрагим, мне кажется, наши дамы устали. Пожалуй, нам пора попрощаться с нашими друзьями.
Но египтяне энергично запротестовали, чего и следовало ожидать. Халид вернулся на свое место и дождался, когда и остальные изъявили готовность откланяться.
Я тогда не знала, что он ведет себя сообразно местным обычаям гостеприимства. В Каире существуют определенные правила, как и когда гости могут покинуть застолье. Но Халид же никогда мне ничего не объяснял.
С самых первых часов моего пребывания в Каире все шло не так, как было задумано. Даже надежда на первую романтическую ночь постепенно таяла.
Наконец, после нескончаемых мук ожидания, мы ехали по широкой, многополосной скоростной трассе навстречу ярко освещенному, сверкающему бесчисленными огнями миллионному городу. Ибрагим, в прекрасном расположении духа, пел одну песню за другой. Это был человек, на которого совершенно невозможно сердиться. Однако его жена Айлин могла дуться на него часами или даже несколько дней.
Мы добрались до острова Гезира на Ниле, и Ибрагим остановил машину перед отелем «Мариотт», нашим временным пристанищем, как сказал Халид. Вокруг внушительного здания во французско-неоклассическом стиле простирались роскошные сады с фонтанами. Ибрагим пояснил, что это легендарный дворец Гезира, построенный в 1869 году по случаю открытия Суэцкого канала. Он, похоже, неплохо знал Каир. Я терялась в догадках о причинах этой осведомленности, о том, где он жил и какую роль играли эти египтяне.
В холле отеля царила тишина. Только мое сердце громко стучало от волнения. Халид повернул вправо, к лифтам.
— Подожди, мне разве не надо сдавать паспорт, заполнять формуляр? — легонько толкнула я его в спину.
— Sweetie, я уже все заполнил. Шейху не обязательно пригонять к стойке портье всю семью.
Я недоверчиво посмотрела в сторону стойки, располагавшейся между двух входных дверей. Мужчине за стойкой, похоже, не было до меня никакого дела. Я послушно последовала за Халидом, и мы вошли в лифт на «Замалек тауэр». Отель состоял из двух корпусов со звучными названиями: «Гезира» и «Замалек».
— А где я вообще буду спать, Халид? У меня будет свой номер? — отважилась я спросить.
— Сама увидишь, — ухмыльнулся он.
Ах, хоть бы это все уже было позади… В нескольких шагах от лифта открылась дверь. — Вот наш номер.
Окинув беглым взглядом помещение, я поняла, что это шикарный люкс, состоящий из нескольких комнат. Халид поставил чемодан посреди гостиной и повел меня по комнатам.
Я робко озиралась по сторонам. Роскошная спальня с великолепной ванной, ещё одна комната по другую сторону от входа — тоже с собственной ванной; кроме того — кабинет и, конечно же, гостиная.
— Дорогая, это твои покои. Тебе, наверное, нужно разобраться с чемоданом? Я пока побуду в гостиной, посмотрю телевизор, хорошо?
Я удивилась, как уверенно он себя ведет: хоть и прошло уже восемь лет, я не забыла, как он стеснялся и страдал от неловкости в моей квартире.
Раздеваясь, я напряженно вслушивалась в тишину в гостиной, которую нарушал только стук моего сердца. Наконец оттуда донесся звук телевизора. Я открыла чемодан. Боже, столько тряпок и ничего теплого. Меня поразила ночная прохлада Каира. Я принялась лихорадочно перегружать вещи в шкаф. При этом я больно ударилась косточкой ноги о выдвинутый ящик комода.
— Верена! У тебя там все в порядке? Или пора вызывать врача-травматолога? — раздался голос Халида из гостиной.
Черт побери, значит, он там все слышит.
— Нет, нет, все в порядке, ничего не случилось!
В его голосе мне послышались иронические нотки. Смущенная и раздосадованная, я продолжила возню со своим гардеробом, надеясь, что Халиду не придет в голову взглянуть, как у меня идут дела.
— Darling! — опять послышалось из гостиной. — Я надеюсь, прежде чем лечь спать, ты поцелуешь меня на ночь?
— Ах, дай мне ещё пару минут на размышления: я не уверена, что ты это сегодня заслужил!
Смех.
— Верена! Если ты будешь водить меня за нос, я сам приду к тебе. Смотри тщательно обдумай свое решение!
Надо же, реагирует как настоящий мужчина. Куда девалась прежняя застенчивость? Ах, Верена, он уже давно зрелый мужчина, напомнила я сама себе. Воспоминания о прошлом и действительность — это две разные вещи.
Халид лежал на диване с бокалом в руке.
— Ну наконец-то. Иди сюда, садись ко мне.
Он взял меня за руку и пристально посмотрел мне в глаза.
— Смотри-ка, ты смущаешься? — улыбнулся он вдруг и ласково ущипнул меня за щеку.
— Возможно…
— Я просто обожаю тебя, когда ты выглядишь робкой. Честное слово.
Я опустила глаза и промолчала.
— Кстати, как тебе понравилась жена Ибрагима? Правда, мила?
— Не знаю. Во всяком случае, сегодня у нее целый вечер было дурное настроение. Мне кажется, она была не в восторге от этого нескончаемого занудства.
Халид расхохотался.
— Ты, кажется, тоже была ненамного веселей, верно? Я прочел это в твоих глазах.
— Смейся, смейся…
В конце концов он объяснил мне, что его связывало с Ибрагимом и какое отношение к ним имели сегодняшние арабы.
Ибрагим Асвари тоже был из некогда очень влиятельной суданской семьи, по политическим мотивам перебравшейся в Египет. После того как в результате военного путча 1989 года и установления нового режима бывшая Конституция утратила свою силу, Ибрагим пытался постепенно, шаг за шагом, спасти свое состояние.
Его уполномоченный в Хартуме вывозил состояние Ибрагима из Судана в виде беговых верблюдов, которые через Египет доставлялись для продажи в Объединенные Арабские Эмираты. Важную роль при этом играли трое из тех египтян, что мы видели сегодня в отеле «Хелиополис Мёвенпик». Это были братья Эль Насера и владельцы египетской авиакомпании. На грузовых самолетах этой компании верблюды доставлялись в промежуточный пункт, а оттуда — к месту назначения, в Аль Ваху, где он, шейх Халид, предоставлял право посадки. Он надеется, что это будет прибыльное дело для всех участников сделки, сказал он. А со своей женой, ирландской операционной сестрой, Ибрагим познакомился два года назад в Абу-Даби. Она с первой минуты покорила его своим обаянием. В конце концов, уступив его настойчивым ухаживаниям, она согласилась выйти за него замуж. Предстоящие праздники они впервые проведут вдвоем в Каире, где у Ибрагима уже давно есть квартира.
— Как все интересно. Халид, ты потом ещё расскажешь мне побольше о своей жизни, ладно? Тебе ведь, наверное, есть что рассказать.
— Посмотрим. Однако уже поздно, пора спать.
Меня мучил ещё один вопрос, который я все никак не решалась задать.
— Послушай, Халид, а… эта сделка о продаже верблюдов — это легальный бизнес?…
Халид явно с трудом сдержал улыбку.
— Поверь мне, Sweetie, я никогда не стал бы заниматься незаконной коммерцией, я просто не могу себе этого позволить, даже если бы очень хотел.
— Слава богу, теперь я спокойна. Ну ладно, спокойной ночи, милый.
Я поцеловала его в щеку и хотела встать. Но Халид крепко держал меня за запястье. А у меня, как назло, что-то вдруг заклинило внутри. Очень мило. То-то будет весело. Я так ждала этой минуты, и вот пожалуйста — от страха впала в ступор. Подняв глаза, я увидела, что он как-то очень трогательно улыбается.
— Дорогая, мне, конечно, будет жутко одиноко без тебя, если ты будешь спать в другой комнате… Но я ждал этого целых десять лет, так что, наверное, смогу потерпеть ещё один день… Правда?
Он бережно убрал прядь волос у меня со лба.
Я кивнула и сразу успокоилась. Настолько, что мои сомнения почти рассеялись. Мне вдруг захотелось прижаться к нему и никуда не уходить — настолько поразили меня его чуткость и проницательность. Но я встала и ушла.
Потом я слышала, как он выключил телевизор и протопал мимо моей комнаты. Наконец свет погас и в коридоре. Только теперь я разделась в полутьме, почти бесшумно скользнула под одеяло и прислушалась. До меня донеслось шуршание простыни. Потом все стихло. «Какая же я всё-таки дура, — подумала я. — Какое счастье было бы лежать сейчас в его объятиях».
Проснувшись, я не сразу вспомнила, что я в Каире. Судя по всему, я спала долго. В комнате было уже светло. Я взяла часы — десять минут одиннадцатого. Где же Халид? Я прислушалась. В гостиной работал телевизор. Я откинула одеяло и спустила ноги на пол.
Потом попыталась незаметно прокрасться в ванную. Но Халид всё же услышал меня и выглянул из-за угла.
— А, доброе утро! — бодро улыбнулся он.
Я остановилась, потерла глаза и зевнула.
— Мне было так скучно без тебя, милый…
Он немедленно заключил меня в свои объятия.
— А каково мне было без тебя! — Он нежно погладил мои волосы. — С этой минуты мы каждую ночь будем спать, крепко-крепко обнявшись, договорились?
Я кивнула.
— Представляешь, я никак не мог уснуть и изо всех сил боролся с искушением нырнуть к тебе под одеяло! — со смехом признался он. — Ты была такая красивая со своими длинными растрепанными волосами — единственное, что выглядывало из-под одеяла…
— Ты смотрел на меня, когда я спала?!
— Да нет! Я шучу! — рассмеялся он.
— Ну почему я вечно, как дура, попадаюсь на удочку?
Я сердито выскользнула из его объятий.
— Верена! — крикнул он мне вслед. — Сегодня мы будем свободны как птицы — никаких программ и встреч, о’кей?
— Вот радость-то какая! — рассмеялась я, в свою очередь, и скрылась в ванной.
Приняв душ, я облеклась в легкое ароматное облако «Амуаж» и в мохнатый халат с фирменной надписью «Мариотт». Я придирчиво осмотрела свое отражение в зеркале и подумала: «Ты почти неприлично хороша». Наконец я вышла в гостиную. Завтрак уже давно стоял на передвижном столике. Я успела заметить, как Халид высыпал на картофель фри чуть ли не полперечницы.
— Я этому научился в Беркли.
Что ты говоришь! Ты там, в Америке, похоже, многому научился.
— Конечно, — ухмыльнулся он многозначительно. Интересно, он понял мой намек или нет? Тут подал голос его мобильный телефон.
— Да, слушаю.
В следующий миг в гостиную хлынул бурный поток арабской речи.
Почти одновременно с мобильным зазвонил гостиничный телефон. Куда я попала?
— Салам алейкум, — послышалось из трубки.
Я повернулась к Халиду:
— Ибрагим звонит.
Он кивнул и невозмутимо продолжил разговор.
— Верена, я просто хотел сказать Халиду, что мы были бы рады, если бы вы заглянули к нам на чашку кофе.
Вот она свобода от программ и встреч.
Через час мы уже ехали в такси через мост Шестого октября на западный берег. Халид пообещал, что мы скоро вернемся в отель. Я, естественно, не знала, что у арабов это совершенно не принято — вести себя как рак-отшельник и отрываться от компании даже на один-единственный день.
Солнце сияло на жгуче-синем небосклоне. До Рождества оставалось два дня. Несмотря на воскресный день, на улицах было полно народу. Я чуть не забыла, что выходной день здесь — пятница. Посреди этого пестрого хаоса — разношерстной толпы, помятых, яростно бибикающих машин, ругающихся таксистов — разъезжали кареты и раздавался цокот копыт. В воздухе стоял непрерывный гул. Все было в движении.
Машины перегораживали перекрестки, пешеходы неслись через улицу, не обращая внимания на красный сигнал светофора, дорожные строители долбили мостовую. Кто не видел улиц Каира, тот и представления не имеет о том, что такое хаос. Пораженная зрелищем этого огромного восточного муравейника, я не могла оторвать глаз от окна. Интерес Халида ко всему был по понятным причинам более чем сдержанным: его больше привлекали быстрые автомобили, футуристские дворцы из стекла и роскошные торговые зоны.
Квартира Ибрагима находилась в высотном доме, в тихой улочке неподалеку от восточного берега. Мы с любопытством вошли в лифт и поехали на самый верхний этаж.
— А, шейх Халид! Алан вас алан![45]
Я только бросила взгляд в комнату, и мне сразу же захотелось превратиться в невидимку. Незнакомые мужчины, одетые в джалабиджи, сидели на диванах вдоль стен. Они с любопытством уставились на нас. И никакой Айлин на горизонте. Ибрагим сразу же взял Халида под руку и подвел его к своим гостям. Я стояла посредине, как истукан. Началась бесконечная церемония приветствия. Никто не обращал никакого внимания на беспомощно застывшую посреди комнаты женщину. Халид в какой-то момент обернулся на меня через плечо и сказал:
— Садись, Верена.
Куда садиться? В этот момент мне кивнули головой несколько гостей. Это была истинная мука. Я из всего этого сделала вывод, что прямой взгляд или тем более рукопожатие считались здесь недопустимыми для незнакомых людей. Ведь не могли же они все быть просто невежами.
Тем временем Ибрагим велел подать чаю вновь прибывшим гостям. Но вместо Айлин показалась молодая девушка-феллашка. Она принялась разливать душистый мятный чай в маленькие стаканчики длинной тонкой струей. Комната напомнила мне ферму Маттара. Здесь тоже вдоль стен выстроились бесчисленные диваны, между которыми стояли кресла, стулья и маленькие круглые столики. Гостиную отделяли от столовой две колонны. Далее виден был коридор, ведущий к другим комнатам, откуда наконец появилась Айлин.
— Привет, Верена, как поживаешь?
— Откровенно говоря, довольно непривычное ощущение — одной в таком мужском обществе…
— Понимаю. Но тебе придется привыкнуть к этому ощущению.
Я не ослышалась? Я судорожно глотнула и постаралась скрыть свое недовольство. Айлин взяла с подноса стакан и тут же исчезла. Похоже, ей сегодня скучать не придется, осуществляя руководство действиями феллашки. Халид, занятый праздной беседой с мужчинами, не обращал на меня внимания. Время от времени примирительный взгляд — не более того. Никто со мной даже не пытался заговорить. Если так пойдет дальше, я плюну на все нормы вежливости и уйду.
Раздался звонок в прихожей. Двери открылись, и в квартиру проскользнула маленькая закутанная фигурка. «Может, это мать феллашки», — подумала я. Сразу же после этого из-за угла показалась Айлин, и женщины в ту же секунду скрылись в кухне.
Я всегда думала, что прислугу держат только в больших домах, но, оказывается, бывает иначе.
Я пила уже второй стакан чая, когда вдруг раздался голос Халида:
— Верена, ты не хочешь посмотреть, что там делают женщины на кухне?
Меня словно облили холодной водой. Он что, не мог более тактично объяснить мне местные порядки? Впрочем, на кухне я себя наверняка буду чувствовать гораздо более комфортно. Я раздраженно встала и вышла из гостиной. Вернемся в отель — я ему скажу, что я по этому поводу думаю.
— Ну как ты тут, Айлин?
Она, не поднимая головы, ответила:
— Ну вот, кажется, скоро наконец управимся. Это Хадия, моя помощница.
Феллашка коротко улыбнулась мне и сосредоточенно продолжила свою работу.
— А девушка, дочь Хадии, гладит наши вещи и развешивает по шкафам.
— Ну замечательно. Ты ничего не имеешь против, если я присоединюсь к вам?
— Конечно, пожалуйста. Здесь, правда, тесновато. Возьми табуретку, вон там, под столом.
И с этими словами она вышла из кухни.
— Вкусно пахнет, — сказала я Хадии.
Она молча улыбнулась. Конечно, она не знала английского.
В прихожей опять раздался звонок. Голос Ибрагима, приветствовавшего вновь прибывших гостей, сразу же утонул в хоре мужских голосов, и я порадовалась, что успела вовремя укрыться в кухне. И в очередной раз прокляла Халида, который уверял меня, что мы заглянем всего на минутку.
Мне ещё предстояло усвоить, что на Востоке понятие «на минутку» означало совсем не то, что в Европе.
Пришел Ибрагим и откупорил бутылку красного вина. Я удивилась, с какой легкостью и уверенностью он исполнял роль хозяина. Может, этот суданец вообще никакой не аристократ, а просто жулик? Во всяком случае, очень обаятельный. Он тем временем наполнил три бокала и «чокнулся» с нами в воздухе. Затем чмокнул Айлин в щеку и вновь исчез. Его бокал остался в кухне. Хадия последовала за ним, неся в руках поднос со свежим душистым чаем.
Прошла целая вечность, прежде чем Халид заглянул в кухню.
— Верена, мы скоро поедем. Ибрагим сейчас вызовет нам такси.
— Вы что, не останетесь на обед? — спросила Айлин.
— Спасибо, Айлин, — поспешила ответить я за Халида, — но я ещё не акклиматизировалась, и мне хотелось бы отдохнуть.
Когда солнце медленно закатилось за крыши, Ибрагим отвез нас в отель. Никакое такси, как и следовало ожидать, так и не пришло. Ну ничего, в следующий раз им долго придется меня уговаривать «заглянуть на чашку кофе»!
— Какие у вас планы на завтра? — спросил Ибрагим, прощаясь с нами.
— Не знаю… — нерешительно начал Халид. — Может, Верена захочет посмотреть на пирамиды Гизы.
— Ну так давайте поедем вместе. Айлин наверняка тоже будет рада побывать в Гизе.
Я уже вообще не знала, что мне обо всем этом думать. Насколько радужным было мое настроение утром, настолько же мрачным оно было вечером. В лифте Халид сказал:
— Верена, ты не против, если мы сегодня поужинаем в номере? Я, честно говоря, немного устал. Я ведь ночью почти не спал.
— Надо же, какое совпадение! У меня тоже нет сил — правда, по другим причинам.
Он недоуменно посмотрел мне вслед, когда я прошла мимо него в спальню, чтобы снять жакет и туфли. Потом я услышала, как он молча плюхнулся на диван. «Боже, — подумала я, — не успели мы начать совместную жизнь, как уже пошли конфликты. И это на второй день». Это было ужасно.
Вернувшись в гостиную, я раскаялась в своих колкостях. Халид сидел с застывшим взглядом, устремленным в пустоту. Он даже не включил телевизор. Было такое впечатление, как будто он уже далеко от меня и от всего остального мира.
Я собралась с духом и присела перед ним на корточки.
— Наверное, мне ещё многому надо научиться. Понимаешь, жизнь в Египте настолько отличается от нашей жизни. Я только теперь постепенно начинаю понимать, что мне придется делить тебя со многими людьми.
— Но я же тебе сразу сказал, что мы не все время будем вместе с Ибрагимом и Айлин… — произнес он совершенно убитым голосом.
— Да, конечно. И это замечательно, что у нас есть друзья в Каире. Но пойми: совершенно чужая мне мужская компания… Тем более что я не понимала ни слова из того, что они говорили. Я чувствовала себя как на сковородке. Ты себе представить не можешь, как мне хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе.
У меня от волнения так колотилось сердце, что я чуть не свалилась в обморок! Я ведь вообще представления не имела, как себя вести…
Мне показалось, что Халид с трудом подавил смех.
— И нечего смеяться, — толкнула я его и хотела встать.
Халид, схватив меня за руку, притянул к себе, и мы затеяли с ним веселую возню. Так что конфликт, к счастью, не получил дальнейшего развития. Однако меня не покидало ощущение, что его мучило ещё что-то. Я то и дело ловила на его лице знаки какой-то внутренней тревоги.
— Давай посмотрим меню. Ты уже, наверное, тоже проголодалась.
— Ещё как.
В ожидании ужина мы устроились на диване.
— Милый, у меня такое чувство, что тебе не дают покоя какие-то мысли.
Он, застигнутый врасплох, прижал меня к себе и молча улыбнулся.
— Халид, обещай мне, пожалуйста, что с этой минуты мы будем совершенно откровенны друг с другом и всегда будем прямо говорить друг другу, если что-то не так, хорошо?
Он медлил с ответом, как бы что-то обдумывая и взвешивая.
— Ах, Верена, ты самое лучшее, что есть на земле, — произнес он наконец с тяжелым вздохом.
— Я слушаю, милый…
— Понимаешь… Этот звонок сегодня утром… Это звонили из Аль Вахи.
— И что?
— Это был мой младший брат Хасан. Он слышал, что вся женская часть семьи моей будущей жены поехала в Шарджу, к торговцу тканями…
— Я, честно говоря, не совсем понимаю, что это может означать.
— Да, конечно, ты и не можешь этого понимать, — откликнулся он, глядя в пустоту. — Это означает, что они хотят ускорить свадьбу. Что они уже выбирают ткань для свадебного платья невесты.
У меня на секунду остановилось сердце. Я не знала, что сказать. Меня словно оглушили, а Халид умолк. За окнами мерцали огни на Ниле. Ничто не говорило о том, какая драма разыгрывалась в одном из апартаментов старого дворца Гезира.
— Халид, — сказала я через какое-то время, — мои чувства сильнее всех моих сомнений. Что бы ни случилось, когда бы ни истек опущенный нам срок, моя любовь навсегда, навеки принадлежит тебе.
На самом деле я все же надеялась, что этот срок никогда не истечет.
Халид пристально посмотрел на меня.
— И каждая минута, в которую мы сами себе ещё больше усложняем нашу и без того непростую жизнь, отнимает у нас силы. А сила — это жизнь, это энергия. Лишиться энергии — значит лишиться жизни. То есть умереть. Так что выбирай.
Я сама удивилась своим словам.
— Это говоришь не ты, — ответил он спокойно.
Он поймал мой взгляд и посмотрел мне прямо в глаза, словно пытаясь что-то отыскать на самом дне моей души.
— Твои слова говорят, что ты выбрала жизнь, — произнес он после долгой паузы. — Но в твоем сердце я вижу совсем другое.
Можешь не пытаться переубедить меня.
Как хорошо он меня знал.
— А вот я, — продолжал он, — давно уже выбрал жизнь. Точнее, её выбрал за меня мой отец, вместе с другими главами семейств. Я женюсь на предназначенной мне невесте, если это будет угодно Аллаху. Хочу я того или нет. И тем самым обрету почет, уважение и множество привилегии. Если же я против воли Аллаха и моей семьи возьму в жены тебя, я навлеку несмываемый позор на себя и на всю свою семью. И конечно же, на невесту. Я превратился бы в изгоя, обесчестившего имя Аль Рашид. Моя дурная слава распространилась бы далеко за пределы Аль Вахи. Мне пришлось бы уехать, может быть даже за границу. Тем самым я обрек бы себя на жалкую, недостойную жизнь. И я почти уверен, что все это убило бы нашу любовь.
Я бессильно опустила руки и, уткнувшись лицом ему в грудь, изо всех сил пыталась сдержать слезы. Он схватил меня за плечо и посмотрел мне в глаза.
— Почему у тебя в глазах слезы? Ещё рано горевать. Слишком рано. Ещё многое может измениться. Доверься мне и наберись терпения. Ты ведь и так моя любовь — навсегда, навеки…
В дверь постучали. Официант вкатил в номер стол с нашим Candlelight Diner[46].
— Верена, куда мы поставим стол? Где бы ты хотела сидеть?
— Скажи, чтобы поставили к окну, я хочу видеть Нил.
Я погасила все лампы в гостиной, оставив лишь приглушенный свет торшера. Халид покрутил ручку приемника, нашел какую-то американскую станцию, и мы вдруг услышали «Jingle Bells» в исполнении Бинга Кросби.
— О, я сразу вспоминаю Калифорнию! Как американцы праздновали Рождество. Jingle bells, jingle bells, jingle all the way… — пропел он, и глаза его при этом загорелись радостным блеском.
Я удивилась, насколько быстрым может быть переход от отчаяния к веселью. Посреди стола, отражаясь в серебряных крышках, которыми были закрыты блюда с едой, горела белая свеча, а за окном простиралось море огней, затопившее восточный берег Нила.
— Эти годы учебы в Америке — это, наверное, было для тебя прекрасное время, — сказала я.
— Да, конечно. Но я очень тосковал по родине. Во всяком случае, это был очень полезный опыт.
— У тебя что, там было много друзей-американцев, что ты так хорошо знаешь, как они праздновали Рождество?
— Верена, давай ужинать, а то все остынет.
— Да, конечно, ты прав. Так были у тебя друзья или нет?
— Конечно были — мои товарищи по футболу. Я постоянно бывал у них дома.
— А твоя студентка? Сексопатологиня?
Халид чуть не выронил вилку.
— Ты так до сих пор и не забыла про нее?…
— Нет, конечно, как я могла такое забыть.
Он рассмеялся.
— Ну, у нее была довольно приятная семья. Меня очень радушно приняли.
— И что? Ты ещё поддерживаешь связь с Беркли?
— Нет. Эта история рассосалась сама по себе, ещё задолго до того, как я уехал из Штатов.
— Это и был тот самый «полезный опыт»?…
— Верена! Пожалуйста…Твой проницательный юмор меня просто вышибает из равновесия.
Он ухмыльнулся себе под нос, смущенно ковыряясь в своей тарелке. Длинный характерный нос и иссиня-черные вьющиеся волосы казались ещё красивей в свете свечи. Что-то загадочное, таинственное было во всем его облике. Я не могла понять, что именно, но чувствовала, что это как-то связано с Калифорнией.
Расскажи мне ещё о Калифорнии, — попросила я, не обольщаясь на предмет полноты информации, которую он мог мне предложить.
— Я же тебе сказал, что это было мимолетное увлечение. Ты — единственная любовь в моей жизни.
— Я не это имею в виду, — сказала я спокойно. — Мне, например, хотелось бы услышать что-нибудь о твоей учебе — нравилась она тебе или не очень, легко тебе было учиться или трудно, интересно было или скучно, и как ты вообще решил изучать именно ядерную физику.
— Мне казалось, что я тебе писал обо все этом в своих письмах.
— Боюсь, что нет, Халид.
— Ну, если это для тебя так важно, дорогая… Это, скорее, придумал мой отец со своими братьями и вообще весь клан Аль Рашид… Это они решили, что мне хорошо было бы приобрести какую-нибудь профессию, ориентированную на будущее, что-нибудь очень техническое и престижное.
— Как интересно. Кто знает, как все сложится. Может, тебе когда-нибудь ещё пригодятся твои знания. Во всяком случае, я была бы за тебя рада.
Он удивленно посмотрел на меня, отложил прибор в сторону и, обойдя стол, подошел ко мне. Присев на корточки, он заглянул мне в глаза. В его взгляде было что-то очень серьезное, торжественное. Вот сейчас откроется тайна. Этот так называемый сюрприз, который он обещал мне в Египте. Халид взял мою руку и провел ею по своей щеке, не сводя с меня взгляда. Коротко подстриженная борода приятно кололась. Мне стало необыкновенно хорошо. Потом он поцеловал меня в ладонь, и я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки. Я стыдливо опустила глаза, чтобы он не прочел в них мою жгучую тоску по нему и мое желание.
— Вставай, — сказал он, поднимая меня за руку, — давай потанцуем, как тогда в Англии. Помнишь наши песни? «I don’t like Mondays», «We don’t talk any more», или как они там назывались?
— Конечно помню, — ответила я и пошла за ним, загипнотизированная. — У меня такое чувство, как будто это было вчера…
Он остановился, взял мое лицо в свои ладони и прошептал:
— Это было самое счастливое время в моей жизни. И оно навсегда им останется, я уже понял это.
Он притянул меня к себе. Во мне все дрожало. Я закрыла глаза и отдалась музыке. Я глубоко вдыхала аромат его тела, чувствовала теплое дыхание на своих волосах, на лбу, на шее — всюду. Я наконец поняла, что меня в нем так пленило. Это была его бездонная глубина, его яркость и страсть, граничащая с исступлением.
Мы до глубокой ночи предавались воспоминаниям, любуясь ночным Нилом и наслаждаясь радостно-тревожным ожиданием. Потом Халид вдруг сделал музыку тише, погасил свечи и взял меня за руку.
Я обняла его и крепко прижалась к его груди. Мое сердце заколотилось. На полпути к спальне он вдруг остановился, взял мое лицо в ладони и с улыбкой сказал:
— Послушай, sweetheart, сегодня ночью в виде исключения я разрешаю тебе надеть пижаму — если это тебя успокоит. Но только в виде исключения, и только сегодня.
Я стояла, раскрыв рот, и не знала, смеяться мне или возмущаться.
— Ну, иди первая, — улыбаясь, ласково подтолкнул он меня. — Позовешь меня, когда будешь в постели.
У меня камень упал с души. Эта проницательность и тактичность делали его в моих глазах ещё привлекательнее и желаннее. Откуда у него все это?
Когда Халид нырнул под одеяло, я от волнения даже дышать не решалась. Какое-то время он неподвижно лежал рядом со мной. Мой пульс барабанил, гулко раскатываясь от висков до живота. Я закрыла глаза, но слышала его дыхание, чувствовала его запах, и желание росло во мне с каждой секундой. Он вдруг отыскал на ощупь под одеялом мою руку. Я ответила ему крепким пожатием. Он, словно ждал сигнала, осторожно придвинулся ко мне.
— Ты не хочешь обнять меня? — наконец прервал он тишину.
У меня по спине пробежала дрожь. Это было самое заветное мое желание.
— Хочу… — робко прошептала я. — Я хочу чувствовать тебя.
Он притянул меня к себе, и как только наши тела соприкоснулись, они словно взорвались изнутри. Мы жадно прильнули друг к другу и сплелись в жарком объятии. Его лицо приблизилось к моему, потом я ощутила прикосновение его губ. В ту же секунду я открыла рот и впилась в эти губы сладострастным поцелуем. У него из груди вырвался приглушенный стон наслаждения. У меня даже закружилась голова. Я, казалось, состояла из одной лишь жгучей потребности ощущать его кожу, его волосы, его мускулы и кости. Он перевернулся на спину. Я лежала у него на груди, слышала, как бьется его сердце, и чувствовала, как он всей своей плотью стремится ко мне.
— Я хочу почувствовать тебя голой… — простонал он. — Скажи, что ты тоже этого хочешь… мне хочется услышать это… — Его голос звенел от волнения.
— Да… я тоже хочу почувствовать тебя голым…
Он глубоко вздохнул. Его пальцы затерялись в моих волосах. Наконец он смахнул бретельки моей сорочки с плеч. Меня опять словно обдало жаром. Я теперь сидела верхом на нём. Он нежно гладил и целовал мои груди. Я, закрыв глаза, блаженно застонала.
— Я хочу видеть тебя, sweetheart… — жарким шепотом взмолился он. — Если ты боишься, скажи мне, хорошо?
Я только смущенно потрясла своей гривой.
Он щелкнул выключателем ночной лампы, и я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо.
— Боже, как ты красива… — простонал он.
Я опять почувствовала губами его губы. Мы тяжело дышали. Я гладила его руки, его спину, ощущала его напряженные мышцы. Когда он опять жадно прильнул к моим губам, стало ясно, что последние психологические барьеры преодолены.
Ощутив его в себе, я чуть не умерла от счастья и возбуждения. Не успели мы прийти в себя от первого приступа страсти и немного успокоиться, как жажда прикосновений вспыхнула с новой силой. Мы не могли насытиться друг другом. Мы словно спешили наверстать все упущенное в любви с той самой поры, как познакомились в школе. Наконец мы уснули прямо в объятиях друг у друга — Халид так и остался во мне.
Следующий день был 23 декабря, День свободы Египта. Мы, как было условлено, отправились к пирамидам, в Гизу. Айлин и Ибрагим заехали за нами в «Мариотт» уже в десять часов утра.
Ибс, как его называла Айлин, был опять в прекрасном настроении. Он шутил и весело болтал с Халидом на арабском. Я ещё не совсем пришла в себя после этой ночи и надеялась, что Айлин ничего не заметит. Она сидела рядом со мной на заднем сиденье и листала путеводитель.
— Если бы не ты, я бы ещё не скоро увидела пирамиды, — сказала она вдруг.
Я вопросительно посмотрела на нее.
— Ибс терпеть не может походов по музеям и местам археологических раскопок, — пояснила она и опять уткнулась в книжку.
Я вдруг в одно мгновение осознала, где я, собственно, нахожусь. В пылу своих любовных переживаний я рассматривала Каир исключительно как своего рода прибежище. Как город, в котором мы наконец сможем свободно передвигаться и без помех строить планы на будущее. Может, это не так уж и плохо, что рядом оказалась эта женщина из Абу-Даби.
Путь к пирамидам вел по левому берегу Нила, мимо Ботанического сада и зоопарка. Айлин с помощью своего путеводителя комментировала все достопримечательности, которые попадались нам по дороге. Наконец мы выбрались на скоростную трассу Шариа Эль-Ахрам, ведущую прямо к пирамидам. У меня было такое впечатление, как будто мы находились посреди пустыни. На обширном плато в северо-восточной части Ливийской Сахары гордо возвышались пирамиды, эти грандиозные памятники далеких эпох.
Нас с Айлин так и тянуло к пирамидам, в то время как мужчины вяло, прогулочным шагом, тащились за нами. Мы ещё издалека восторженно защелкали своими фотоаппаратами. В какой-то момент пришлось и мужчинам принять участие в фотосессии. Потом я вдруг заметила надвигающуюся на нас огромную толпу туристов.
— Быстрей! Побежали! Пока они нас не обогнали и не оккупировали все пирамиды.
Мы в последний момент успели сфотографироваться у подножия пирамиды Хеопса, и туристы, опередив нас, с ликующими воплями, как саранча, поползли по склону пирамиды.
С запада дул свежий ветер. Меня время от времени согревали взгляды Халида. Но малейшие прикосновения напрочь выбивали меня из равновесия. Украдкой коснувшись губами моих волос, он сказал:
— Нам нужно купить тебе пару теплых вещей.
Он тут же предложил не идти пешком к сфинксу, а доехать до него на машине.
Пока мы любовались величественным изваянием с телом льва, Халид раздобыл кофе в бумажных стаканчиках. Солнце наконец постепенно вступило в свои права. С трудом отвоевав «сидячие места», мы принялись наблюдать за суетой вокруг сфинкса.
Этот мистический монумент фотографировали со всех мест, во всех мыслимых и немыслимых ракурсах. Айлин просвещала нас относительно истории создания всех этих сооружений и результатов новейших сейсмологических исследований. Потом мы долго сидели, просто греясь в лучах солнца. Наконец Ибрагим сказал:
— Ну что, поехали? Я приглашаю вас на обед в один местный ресторанчик, недалеко отсюда.
Я чувствовала себя очень неуютно в этом «ресторанчике» с липкими, грязными столиками, битком набитом какими-то зачуханными, беззубыми людьми. Я уже давно стремилась в туалет, но он оказался таким омерзительным, что даже менее чувствительная Айлин предпочла потерпеть. Ибрагим объяснил, что поскольку сегодня выходной день, все рестораны переполнены, а обслуживающий персонал выбивается из сил. Я с большой осторожностью ела свое мулукиа, похожие на шпинат овощи с рисом и курицей.
Когда наши друзья наконец высадили нас у отеля «Мариотт», я облегченно вздохнула.
— Отдыхайте как следует, чтобы быть в форме сегодня вечером, на празднике свободы! — крикнул нам вслед Ибрагим. Я со всех ног бросилась в отель.
— Бедняжка, — сказал мне потом Халид. — Но ты же сама непременно хотела в какой-нибудь местный ресторанчик.
— Впредь буду осмотрительней. Ну, что у нас сегодня вечером по программе?
— Представления не имею. Может, поедем куда-нибудь с семьей Набиля, а может, Ибрагим устроит праздник у себя дома.
— То есть не исключено, что мы сегодня увидим танец живота или поскачем на верблюдах в пустыню?
— Ну что-то в этом роде, — со смехом ответил Халид.
Я покорилась судьбе и плюхнулась на диван.
Через несколько часов мы, переступив порог дома Набиля, были встречены оглушительным хором приветствий. В прихожей столпилась вся его необычайно шумная семья. Три разряженные, как принцессы, девочки в лакированных туфельках и с лентами в волосах, жена Набиля, белокурая бойкая дама, и даже рычащий лохматый пес, игрушка детей.
Не успели мы усесться за стол, как из-за угла выглянул самый младший член и гордость семьи, общий любимец. Тем более что он был к тому же ещё и продолжателем рода. В ту же минуту раздался звонок в прихожей, и в квартиру ввалилась целая толпа соседей. «Продолжатель рода» мгновенно ретировался. Молодая девушка, такая же белокурая, как и хозяйка, принесла напитки. Все с любопытством разглядывали нас. Я заметила, что, представляя Халида соседям, хозяин каждый раз говорил «шейх», чем обеспечил ему особенно почтительное отношение со стороны гостей. Из этого я сделала вывод, что в Египте, похоже, считается большой честью принимать у себя арабского шейха.
Входная дверь опять открылась. На этот раз пришел один из братьев Набиля со своей женой. Я уже видела его в первый вечер, во время ужина в отеле «Хелиополис Мёвенпик». Потом пришел и третий брат. Принесли ещё стульев, все потеснились. Гостиная, казалось, вот-вот лопнет. Я подумала, что египтяне очень общительный и веселый народ, который любит праздники.
— Я и не знала, что бывают белокурые и голубоглазые египтянки, — сказала я жене Набиля.
— Я датчанка, — рассмеялась она.
— Правда? Никогда бы не подумала. Мне показалось, что вы говорите по-арабски, как носитель языка. Значит, и эта девушка, которая занимается детьми, тоже, скорее всего, из Дании?
— Да, из Копенгагена.
«Сумасшедший дом», — подумала я. Тем временем «продолжатель рода» опять незаметно оказался среди гостей и принялся глазеть на меня с отцовских колен. Мне ещё никогда не приходилось быть в такой многонациональной компании. Под одной крышей здесь собрались, чтобы отпраздновать День свободы, датчане, египтяне, ирландцы, арабы, суданцы и швейцарцы.
Когда в прихожую хлынула очередная волна друзей и родственников, соседи раскланялись, чтобы уступить место вновь прибывшим. Я порадовалась тому, что семья Набиля оказалась такой открытой и современной, в отличие от Ибрагима, у которого женщинам положено было веселиться на кухне.
Вся компания вдруг куда-то засобиралась. О-пэр взяла на себя детей и собаку, нас всех распихали по имевшимся в наличии машинам, и мы отправились на какой-то праздничный ужин в ресторан с национальной кухней в фешенебельном пригороде Гелиополис.
Нас уже ждал длинный, роскошно сервированный стол. Все глаза устремились на нас, а хозяин рассыпался в любезностях и комплиментах в адрес Аль Насеров.
Я незаметно толкнула Халида в бок и грозно прошептала:
— Я хочу сидеть рядом с тобой, понял?…
В конце концов нас с Халидом усадили рядом с Набилем, который сидел во главе стола. Напротив сидели братья Аль Насеры со своими женами и свояком, рядом со мной — Ибрагим с Айлин, за ними — остальные представители клана Аль Насер. Мое желание сидеть рядом с Халидом мне дорого обошлось. Я оказалась между двух мужчин. На помощь Халида я не очень-то рассчитывала. Тем более что его вниманием сразу же завладели братья Аль Насер. Нам подавали бесконечные соусы, салат из чечевицы, овечий сыр, хумус и мясные шарики. К счастью, Ибрагим проявлял заботу обо мне. Он подсовывал мне разные угощения, объяснял, что из чего состоит, и развлекал меня беседой. Я то и дело вовлекала в эту беседу Айлин, но она явно дулась на своего мужа.
Когда на меня направил свое внимание ещё и Набиль, даже у Халида испортилось настроение. Но это я узнала гораздо позже.
Жена Набиля, Карен, непрерывно занималась гостями. Она то и дело обходила стол, задерживалась на минутку то там, то тут, беседовала то с одними, то с другими. Потом подали горячее, но все, похоже, уже были сыты. Гости, лениво ковыряясь в своих тарелках, перешучивались через весь стол; время от времени раздавались взрывы хохота.
Но вот День свободы, вернее уже ночь, закончился. Все наелись и напились, и мы пустились в обратный путь. В машине Айлин молча сидела рядом со мной и угрюмо смотрела в окно.
— Айлин, а Рождество в Египте празднуют?
Не отрывая глаз от окна, она ответила:
— Надеюсь. Здесь достаточно христиан.
Ее холодный ответ мне был очень неприятен. Значит, она злилась не только на Ибрагима, но и на меня. Я почувствовала, что мне сейчас лучше помолчать. Мужчины беззаботно продолжали беседу, как будто не замечали напряжения, растущего на заднем сиденье.
Ночь была ясная. Месяц лежал, словно чаша, над отелем «Мариотт». Халид учтиво открыл мне дверцу машины. Проходя мимо него, я заметила, что он старательно избегает моего взгляда. В лифте он сразу же воззрился на часы. Потом сделал вид, что ищет ключи, проверяя один карман за другим и сортируя при этом визитные карточки. Не успели мы переступить порог номера, как он сказал:
— Я просто валюсь с ног. Я ложусь спать.
— Милый, что-нибудь не так?
— Да что может быть не так? Я просто устал.
Расстроенная, я проводила его взглядом в коридор. Черт возьми, что же я опять сделала не так? Пусть злится на мужчин, которые уделяли мне слишком много внимания. Я, разозлившись, отправилась в спальню, разделась и стала ждать. Не хватало ещё, чтобы он лег в другой комнате. Что он там так долго возится в ванной? Наконец дверь ванной открылась, и в коридоре послышались шаги в направлении гостиной. Я прислушалась, но не услышала ничего особенного. В конце концов, я вышла посмотреть, что он делает. Халид держал в руке бутылку водки и собирался наполнить рюмку.
— Милый, ты уже достаточно выпил сегодня. — Я осторожно отняла у него бутылку и поставила её на стол. — Лучше бы ты объяснил мне, что происходит.
Он упрямо молчал.
Чистя зубы перед зеркалом, я подумала: «Даже если бы я носила покрывало, это ничего бы не изменило. Как бы глубоко ни была запрятана женская красота — взгляда, тонких пальцев, робких жестов, тяжелого, одурманивающего аромата духов достаточно, чтобы мужчины оглядывались на прекрасную невидимку.
Халид уже лежал под одеялом в полудреме, когда я вернулась. Я выключила свет, повернулась к нему и ласково поцеловала его.
— Я люблю тебя… Спокойной ночи, мой родной…
Когда я откинулась назад, на свою подушку, он вдруг схватил меня и крепко стиснул в объятиях. Он осыпал меня поцелуями, страстно гладил меня, стонал и наконец сорвал с меня ночную сорочку.
Тяжко колыхались по-восточному пестрые волны базара Хан-эль-Халили, оглашая несмолкаемым шумом окрестности. В этом гигантском лабиринте легко было потеряться. Мы с Халидом пробивались сквозь густую толпу, и мне приходилось постоянно следить за тем, чтобы людской поток не оттеснил и не унес меня от него. Посреди этой пестроты и сутолоки раздавались зазывные крики торговцев старинными серебряными и медными изделиями. Нам протягивали кожаные сумки, скарабеев, башмаки, зазывали в увешанные коврами и пестрыми тканями магазинчики.
— Верена, может, подарить Айлин молитвенный ковер для её гостиной? Как ты думаешь?
Мы выбирали рождественские подарки.
— Не знаю… Мы же не можем таскаться с ним по всему базару. Давай сначала посмотрим золотые и серебряные украшения.
После долгих поисков и блужданий мы наконец добрались до переулка золотых и серебряных дел мастеров. Я как зачарованная смотрела на горы украшений — тонких филиграней, золотых колец, цепочек и браслетов.
— Смотри, Халид, какой чудесный фараон!
Торговец сразу же знаками стал приглашать нас внутрь. Пока я глазела на его сокровища, он предложил Халиду присесть. На голове у него была красная феска, а на руке огромное сверкающее кольцо. Мужчины спокойно беседовали о том, о сём. Потом Халид сказал:
— Верена, будь добра, присядь на минутку. Хозяин хочет угостить нас чаем.
Боже, ну какой чай! Мне не терпелось наконец потрогать все эти дивные штучки, покопаться в них, примерить одно, другое, третье… Наступив себе на горло, я покорно «присела». Я совершенно забыла, что по древнему обычаю покупатель всегда был одновременно и гостем.
Торговец принес поднос с тремя стаканчиками, чуть ли не доверху набитыми листьями мятного зеленого чая. Потом, не прерывая беседу, опять исчез за занавеской.
— Халид, кажется, я нашла подарок для Айлин.
Он не реагировал. Я вспомнила, что у мусульман принято приносить с собой на базар не только деньги, но и терпение, чтобы успешно торговаться. А поскольку я отправилась за покупками с Халидом, арабом, то все это, конечно же, продлится в два раза дольше.
Не знаю почему, но торговец вдруг принес свои самые дорогие вещи из сейфа. Он с наслаждением запустил руку в кучу драгоценных камней и розовых жемчужин, которые высыпал из бархатного мешочка, и они потекли сквозь его пальцы, как сверкающие капли.
Я мысленно застонала. В то же время в груди у меня росла тревога: я боялась, что нам не хватит времени на осмотр знаменитой мечети Эль Ашар. Я обещала Айлин помочь сегодня в подготовке рождественского ужина. Моя задача состояла в том, чтобы празднично украсить её гостиную.
Прошло больше часа, прежде чем Халид с торговцем наконец постепенно перешли к делу.
— Верена, покажи хозяину, что ты выбрала для Айлин.
Это была истинная мука. Потом начался разговор о цене, и «дискуссия» затянулась ещё на целую вечность.
Когда мы с грехом пополам, тяжело дыша, добрались до стоянки такси, перед ней уже выстроилась бесконечная очередь туристов. Мои опасения оправдались. Про осмотр мечети теперь можно было забыть. Единственное, что мне оставалось, — это издалека, через площадь, на которой находилась стоянка такси, полюбоваться её минаретами, возвышавшимися над зданием главного вокзала. К счастью, Халид, протискиваясь сквозь толпу, пользовался своим арабским, и нам повезло: мы через несколько минут заполучили свободную машину.
Таксист, отчаянно сигналя, пробивался вперед между вереницей ослиных упряжек и немилосердно коптящим рейсовым автобусом. Я смотрела в окно на этот хаос, как вдруг Халид сунул мне в руку сверток из лавки ювелира.
— Merry Christmas! — сказал он, расплывшись в улыбке.
Лучи солнца уже скользили по крышам города. Мы быстро приняли душ и надели праздничные наряды.
Когда перед нами открылась дверь квартиры Ибрагима, меня на какое-то мгновение охватила паника. Это жилище мне с каждым разом все больше напоминало сумасшедший дом. На диванах восседали высокие черные мужчины в белых и синих джалабиджах и чалмах.
Я попыталась незаметно, как феллашка, проскользнуть в кухню, но тут раздался голос Ибрагима:
— Верена! Подожди, я хочу представить тебя моему отцу.
Его высочество, шейх Халид, двинулся вперед, я за ним. Когда седобородый старец попытался подняться с дивана, Халид знаком попросил его не вставать. Они почтительно приветствовали друг друга. Любезности так и сыпались с обеих сторон. Я стояла за спиной Халида и не решалась смотреть по сторонам. При этом я чувствовала, что на меня устремлено множество любопытных глаз.
Потом Ибрагим протолкнул меня вперед, и его отец дружелюбно улыбнулся и кивнул мне в знак приветствия. Он был в очках. Круглая бородка была коротко подстрижена. Вглядевшись в его лицо, я заметила сходство с Ибрагимом. Только отец, как мне показалось, был ещё выше — может, даже все два метра. Другие мужчины, похоже, были его компаньонами или ухаживающим персоналом.
Во всяком случае, я была постоянно начеку и старалась не упустить ни одной мелочи. На помощь Халида я в этой ситуации вряд ли могла рассчитывать.
Когда приветственный ритуал завершился, я смогла удалиться на кухню к другим женщинам.
Айлин пролетела мимо меня, как вспугнутая курица.
— Извини, я в запарке!
— Вижу. Чем я могу помочь?
Правда, мне не совсем было понятно, как мы все разместимся в крохотной кухне. Нас там уже было трое.
Айлин вернулась с ниткой и иголкой.
— Держи индюшку, — приказала она феллашке.
И она лихорадочно принялась зашивать грудь индюшке. У меня по спине пробежал мороз: я представила себе, как она орудует ножом и скальпелем у операционного стола.
— Айлин, ну давай мне украшения, чтобы я уже могла начать.
— Боже, уже шесть часов! Скоро придут Аль Насеры. Давай поскорее развешивай все это, Верена.
Аль Насеры? Опять я обо всем узнаю последней.
Распаковав рождественские украшения, я увидела, что Айлин накупила всего понемножку, то есть ни о какой парности и сочетаемости не могло быть и речи. Но это было на нее похоже. Пока я пыталась сделать из всего этого хоть что-нибудь органичное и карабкалась на стулья, развешивая гирлянды и довольно безвкусные елочки, Ибрагим дурачился, развлекая присутствующих с помощью рождественской звезды из синей фольги, которую он пытался пристроить то там, то тут. Взрослые дети в чалмах глупо хихикали. Куда я попала! Время от времени Ибрагим на цыпочках шел за Айлин и приставал к ней, дурашливо утешая её, как ребенка. Это ещё больше смешило присутствующих.
В самый разгар суеты раздался звонок в прихожей. Айлин, как тайфун, понеслась из кухни в дальние комнаты. На пороге стояли Аль Насеры, тяжело груженные рождественскими подарками.
Тут я искренне прокляла Халида. Почему он не предупредил меня, что они тоже придут? Я бы купила что-нибудь хотя бы для детей.
Старые гости при появлении новых незаметно испарялись, так что в конце остались только отец Ибрагима и Аль Насеры.
Феллашка подала свежий чай. Я порылась в сумке в поисках сигарет.
— Верена, сегодня курить можно только на кухне, — тихонько сказал мне Халид.
Я вопросительно посмотрела на него, но его взгляд не оставлял сомнений в серьезности этой информации. «Продолжатель рода» скакал по диванам и глазел на меня, как будто я была сам Младенец Иисус. Девочки сидели смирно, а Карен складывала многочисленные подарки в углу.
Когда Айлин, переодевшись и накрасившись, наконец появилась на горизонте, я тихо улизнула в кухню. Обе феллашки раскладывали закуски по тарелкам и плошкам. Я со вздохом опустилась на стул и закурила сигарету. Через минуту появился Ибрагим. Он откупорил бутылку с вином, напевая себе под нос:
— Merry Christmas, Верена, Merry Christmas…
В дверном проеме вдруг вырос Халид.
— О, Халид, хочешь глоток вина?
— Нет, спасибо, Ибрагим, попозже.
Ибс тут же исчез.
— Понимаешь, Верена, сегодня из уважения к отцу Ибрагима нам придется курить и пить вино на кухне.
— Понятно. И ты думаешь, он не знает, что его сын курит и употребляет алкоголь?
Халид нервно выдохнул дым.
— Понятия не имею. Да это и неважно. Главное, что мы выражаем ему тем самым уважение.
Я поняла. К тому же это был не самый подходящий момент для критики местных нравов и обычаев.
— А теперь иди к гостям и пообщайся с Карен.
Я изумленно посмотрела на него. Мне никогда будет не привыкнуть к этому командному тону.
— А ты не можешь это сказать как-нибудь полюбезнее? Например: милая, будь добра, ты не могла бы немного развлечь Карен, чтобы развязать руки Айлин?
Я повернулась и вышла из кухни.
Халид смотрел на меня так, как будто я только что прибыла с другой планеты. И это было понятно — при его-то титуле и статусе. Более того, ему даже положено было отдавать приказы. Ведь это его врожденное право. Неудивительно, что он был так ошарашен — нечто, с его точки зрения, само собой разумеющееся вдруг кем-то подвергается сомнению! А этот «кто-то» к тому же ещё и не мужчина, а женщина — я. Кстати, как было заявлено, «самое лучшее, что есть на земле».
Вскоре Ибрагим хлопнул в ладоши в знак того, что рождественский ужин начинается. Он взял своего отца под руку и торжественно повел его на самое почетное место за столом. За ними следовали мужчины, включая четырехлетнего сына Набиля. Замыкали шествие женщины. До меня постепенно доходила особенность этой иерархии.
В сущности, обычаи арабов были совсем не так уж глупы. Тем более что даже в Европе люди обычно — более или менее осознанно — выбирают для общения представителей своего круга, своей среды.
Разве неутомительно вновь и вновь слушать рассуждения о том, как Паркер оценивает вина по своей 100-балльной системе? О балансе кислотности и сахара, о «землянисто-трюфелевом букете» или оттенках рубинового цвета? Не говоря уже о захватывающих дух философских выкладках о вкусе и консистенции гаванской сигары. Нельзя не упомянуть и презрительные анекдоты о блондинках, обязательном номере в репертуаре каждого джентльмена. Что, разумеется, отнюдь не исключает тесных связей этих «джентльменов» с упомянутыми представителями слабого пола.
Все равно, на Востоке или на Западе, мужчина и женщина всегда будут существами с разными врожденными инстинктами и мыслями. То есть такими, какими нас создала природа. По-настоящему я осознала это лишь позже, вернувшись в Швейцарию.
За вечер я несколько раз, как вор, прокрадывалась в кухню. Халид обычно приходил следом за мной. Детский азарт, с которым они с Ибрагимом обходили свои собственные законы, вызывал у них — как у истинных мужчин! — приступы неудержимого веселья и остроумия.
Мне все это было скорее неприятно. Я спрашивала себя: неужели отец Ибрагима действительно не догадывается о том, что происходит в кухне? Он как минимум должен чувствовать запах сигаретного дыма.
Айлин постепенно оправилась от стресса и тоже развеселилась. Мы решили с ней во что бы то ни стало посмотреть сокровища Тутанхамона, даже если нам придется отправиться туда самим, без мужчин. Мы не могли наслушаться рассказов Карен о долине Нила. Мы живо представляли себе, как по лазурным водам бесшумно скользят белоснежные фелюки, а вокруг — сияющее голубое небо и золотисто-желтые горы пустыни.
А по вечерам заходящее солнце окрашивает воду в багряно-рубиновый цвет. А ночью небо разгорается миллиардами огромных звезд — таких близких, что кажется, можно дотянуться до них рукой…
Мы с Айлин сразу же загорелись путешествием по Нилу на пароходе. Но как уговорить мужчин?
— Ну, это-то как раз самое простое, — рассмеялась Карен. — Я надеюсь, вас не надо учить?
Мы с Айлин переглянулись и тоже расхохотались.
Дети давно распаковали свои подарки и все это время тихо играли, не мешая взрослым. Но потом они вдруг занялись пиротехникой. Не знаю, может, Аль Насеры празднуют Рождество и Новый год в один день — во всяком случае, в квартире вдруг затрещали хлопушки, загрохотали настольные бомбы; во все стороны разлетались шапочки, свистки, бумажные носы, и все это вызвало очередной взрыв веселья. Халид надел мне на голову маленькую матросскую бескозырку. Он явно радовался, что я нашла общий язык с женщинами. Знал бы он, какие коварные планы зрели в наших умах. Айлин тоже принялась за свои подарки. Наш золотой фараон с базара Хан-эль-Халили обрадовал её больше всего. Карен вручила ей филигранную брошь и очень дорогие египетские духи.
— Ммм, потрясающе соблазнительный запах! Надо, пожалуй, тоже себе такие купить, — рассмеялась я.
Мы полушепотом, как заговорщицы, сообщили друг другу, какие подарки получили от своих мужчин. Карен показала кольцо с огромным алмазом.
— Боже, у меня же нет подарка для Халида!.. — вдруг с ужасом вспомнила я.
— Верена! — по-матерински укоризненно произнесла Карен. — У арабов женщинам не полагается делать мужчинам такие подарки. Они дарят им сыновей, любовь, ласку и неувядаемую красоту — примерно в такой последовательности.
Я слушала её, раскрыв рот. Потом, посмотрев на Айлин, спросила:
— Ты когда собираешься одарить Ибрагима?
После секундной паузы мы опять дружно расхохотались.
— Кто знает… — ответила она. — Мы уже давно пробуем.
Карен предостерегающе толкнула Айлин, опасаясь, что девочки услышат что-нибудь такое, что им ещё рано слышать. Они уже наигрались и, опять устроившись рядом с нами, навострили уши.
Когда Аль Насеры, уже довольно поздно, откланялись, Халид заказал для нас такси.
— Айлин, я думаю, ты уже можешь потихоньку готовить комнату для гостей, — сказала я и поймала укоризненный взгляд Халида.
Мы с Айлин уединились на кухне, чтобы среди мусора и целых гор грязной посуды выкурить по последней.
— Не беспокойся, Верена. Завтра придут феллашки и все уберут. А что касается такси, то если оно не придет, Ибрагим сам отвезет вас домой. Комнату для гостей уже занял вчера его отец.
— Ах, Айлин, я же пошутила.
— Ладно, посмотрим. Я тоже думаю, что их сейчас не дозовешься.
После долгих ожиданий мы услышали, как Ибрагим раздраженно говорит с кем-то по телефону. В этот момент на кухню вошел Халид и в изнеможении произнес:
— Давай быстро одевайся! Надо ждать внизу, на улице, — таксист никак не может найти дом.
На следующий день, проснувшись, я почувствовала боль в горле. Я вскочила с постели и выпила целую банку апельсинового сока, но это не помогло: горло болело.
Мы целый день провели в номере, посмотрели фильм «Касабланка». Айлин велела передать нам, что если понадобится, то она сможет помочь панадолом и антибиотиками.
На следующий день Халид сел в такси и поехал к Айлин за лекарствами. Я не рассчитывала увидеть его до обеда. У Асвари наверняка опять гости, подумала я. Однако, к моему удивлению, он сразу же вернулся. Тепло и забота, которыми он окружил меня, были для меня лучше всяких лекарств.
— Sweetheart, завтра у тебя все пройдет. Айлин сказала, что тебе нужно каждые шесть часов принимать по одной таблетке и побольше пить чая.
Похоже было, что он торопится.
— Ибрагим ждет меня в холле, — признался он. — Нам нужно уладить кое-какие дела. А тебе сейчас даже лучше побыть одной. Телефон Айлин ты знаешь. Я позвоню тебе, о’кей, sweetheart?
— Ну конечно.
Я действительно была рада, что он оставил меня одну. «Боже, помоги мне поскорее выздороветь, — подумала я. — Мне дорога каждая минута, проведенная с ним».
Следующее утро началось с обязательного звонка Ибрагима. На этот раз он просто хотел узнать обстановку. Айлин с нетерпением ждала, когда я опять буду в форме. Идти одной в Египетский музей ей было неинтересно.
— Ну ладно, сегодня уже, наверное, можно, — сказала я.
Я знала, что это было не самое мудрое решение. Но мне не хотелось, чтобы у Халида сложилось обо мне впечатление, что у меня слабое здоровье.
Когда мы подъехали на такси к дому Ибрагима, я осталась в машине, а Халид подошел к входу и позвонил. Вернувшись через минуту, он сказал:
— Вылезай, они ещё не готовы.
Я застонала. Опять придется целый час пить чай, пока они наконец соберутся.
В тот день мне было трудно сидеть в кругу мужчин и покорно ждать, когда хозяин наконец соизволит объявить о своей готовности выйти из дома. Халид видел это и сочувственно поглядывал на меня. Но изменить он ничего не мог. Да и как? Поскольку я у них уже освоилась и чувствовала себя как дома, я встала и отправилась на поиски Айлин. Она прихорашивалась в ванной, склонившись над туалетным столиком.
— О, Верена, прости, я уже почти готова.
— А Ибрагим и его гости?
— Ну, я надеюсь, они сейчас уберутся. Иначе пусть Ибс пеняет на себя — мы поедем в музей без него.
— Ладно, пойду разведаю обстановку.
Мне надоело играть роль бессловесного статиста, поэтому я сразу же подошла к Халиду и сказала:
— Ну что, поехали? Айлин говорит, что мы можем отправиться в музей без Ибрагима.
Его лицо вдруг словно окаменело. Я поняла, что теперь мне лучше помолчать. И что мне предстоит усвоить ещё одну истину: женщинам здесь не полагается задавать тон, во всяком случае, на людях. Даже если дома, в кругу семьи, все нередко обстоит иначе, в общественных местах или просто при чужих — это табу.
Я тогда не осознавала, как часто я своим поведением обижала Халида. Неудивительно, что я потом никак не могла понять, почему он остаток дня был молчалив и замкнут.
К вечеру я уже чувствовала себя не в своей тарелке. Я считала причиной возникшего между нами напряжения эти восточные мужские посиделки, которые не доставляли удовольствия ни мне, ни Халиду, если мы были вместе. Так больше продолжаться не могло. Нам нужно было серьезно поговорить — и как можно скорее, пока не начались неразрешимые конфликты. На лице Халида уже отразились первые признаки отчаяния. «Или я сейчас же соберусь с духом и заговорю с ним, или я уже никогда не решусь», — подумала я.
— Милый, мы ведь договорились, что будем открыто обсуждать друг с другом любые проблемы, если они появятся.
Он отвернулся с таким выражением, как будто ему все это было крайне неприятно.
— Пойми, мне больно видеть, как ты вдруг замыкаешься и молчишь. Если я что-то сделала не так, скажи мне прямо.
Он молчал.
— Возможно, я была сегодня не права, когда стала торопить тебя, у Ибрагима. Я просто себя плохо чувствовала, и у меня сдали нервы. Что я могла сделать?
— Тебе надо было просто немного подождать.
— Но тогда бы ты опять завис на своем мальчишнике.
Он застонал.
— Пойми, я сегодня была совершенно не готова к этому чаепитию с мужчинами. И к тому же не знала, как себя вести на этот раз. Ты ведь столько времени провел в Штатах — ты же должен понимать, насколько мне было трудно в этой ситуации?
И что существуют определенные правила поведения, которые мне следовало бы знать.
— Почему бы тебе не поговорить обо всем этом с Айлин? — ответил он наконец взволнованным голосом. — Это все чисто женские вопросы.
— С Айлин? В самом деле. Мне это как-то не пришло в голову.
Тем самым тема была для него исчерпана.
Хотя у меня ещё было к нему много вопросов, я предпочла отложить дискуссию до лучших времен. Я боялась вывести его из равновесия. Ещё страшнее была для меня мысль, что он, чего доброго, прервет свой визит в Египет. Эта мысль вселяла в меня панический страх.
На следующее утро я почувствовала, что назревают какие-то перемены. Халид непрестанно говорил по телефону. Сначала с Ибрагимом, потом с Набилем, потом с Хасаном, потом опять с Ибрагимом и т. д. Поскольку со мной никто ничего не обсуждал, мне не оставалось ничего другого, как прислушиваться и наблюдать. Слава богу, я к тому времени уже так наслушалась арабского, что даже кое-что понимала. Когда я несколько раз услышала слово «Асуан» и увидела, как повеселел Халид, мое сердце радостно екнуло. Асуан — самое волшебное место на всем Ниле!
Что же происходило? Халид сначала отмалчивался. Только после обеда, когда шквал звонков стих, он вдруг сказал:
— Верена, завтра мы с тобой одни, вдвоем, поедем в Асуан.
Я от радости бросилась ему на шею, а потом сразу же, словно боясь, что он передумает, принялась собирать чемоданы.
Самолет запрыгал по ухабистой посадочной полосе асуанского аэропорта. На какой-то момент меня охватил жуткий страх. «Выбоины!» — мелькнуло у меня в голове. Но машина благополучно завершила посадку и остановилась. Открылась дверь, в лицо нам повеял приятный, теплый и сухой воздух. Я была рада хоть немного отдохнуть от холодной каирской погоды. А ещё больше — от бурной «светской жизни». Я сразу поняла: вот мой мир — зеленые, цветущие оазисы, золотистые барханы, тихий Нил и потрясающие закаты.
Я весело зацокала каблучками по металлическим ступеням трапа, с сомнением поглядывая на маленькое облезлое здание аэропорта. У трапа нас ждала толпа местных жителей, которые толкались и кричали, яростно жестикулируя. Босоногие дети дергали меня за юбку и клянчили «бакшиш», в то время как беззубые мужчины чуть ли не дрались за наш багаж. Вокруг нас бушевал настоящий хаос. Я боязливо жалась к Халиду. Наконец машина с чемоданами, зарываясь в песок, доехала до аэровокзала и остановилась. Носильщики, как саранча, бросились наверх, толкаясь и ругаясь, и принялись сбрасывать чемоданы и сумки вниз — сумасшедший дом! Тем не менее этот хаос все же как-то функционировал. Если, конечно, не считать оторванных ручек чемоданов.
После непродолжительного марш-броска по пустыне мы добрались до западного берега Нила. Гигантская плотина потрясла меня. На синей воде пестрели бесконечные зеленые острова, гранитные скалы и фелюки. Казалось, будто время остановилось. Под стальным небом застыли мощные барханы, вплотную подступившие к реке.
Это было впечатляющее зрелище. Нил в этом месте делился на множество рукавов, и я уже через несколько минут потеряла все ориентиры.
Наше такси вдруг поехало по высокому живописному берегу мимо какого-то отеля в колониальном стиле. Здание окружал зеленый парк, спускавшийся к самой реке, по которой скользили белоснежные фелюки. Я подумала, что готова остаться здесь на всю жизнь. Но по лицу Халида и водителя я с удивлением поняла, что к нам этот отель не имеет никакого отношения. Мы поехали дальше, в направлении набережной.
В этот жаркий полдень весь город отдыхал. Кроме нас, нигде не видно было ни души. Я ломала себе голову, что же они ищут — Халид и водитель. Мы уже проехали два или три отеля. Потом машина вдруг свернула с дороги и остановилась перед речной пристанью. Шофер вышел и куда-то направился. Я вопросительно посмотрела на Халида.
— Это и есть тот самый сюрприз, который ты мне обещал в Египте?
Мысленно я уже прыгала от радости. Халид только многозначительно ухмыльнулся.
— Ну скажи! Это тот самый сюрприз? — не отставала я.
Он посмотрел в сторону стоявших у причала судов.
— Могу сказать тебе только одно: придет время, и ты все узнаешь. Без всяких вопросов.
— Без всяких вопросов? — переспросила я, смутившись, и пожалела, что поспешила с выводами.
Вскоре вернулся таксист, отрицательно покачал головой, завел мотор и проехал ещё немного вдоль реки.
Я искала глазами аптеку. Похоже, перелет из Каира в Асуан не пошел мне на пользу. Мне срочно нужны были бумажные носовые платки и лекарство.
— Милый, мы ищем какое-то определенное судно? — спросила я.
— Да. Мы ищем «Исмаилию».
Водитель опять остановился и предпринял очередную попытку. Он переговорил с моряками нескольких экипажей, походил туда-сюда и вернулся ни с чем. Теперь на поиски отправился Халид. Я видела, как он подошел к группе мужчин и заговорил с ними, возбужденно жестикулируя.
— Судна нигде нет, — вздохнул он, вернувшись.
Я предчувствовала что-нибудь подобное. У причалов выстроились целые флотилии маленьких судов, стоявших в два, а то и в три ряда. Если не знать номер причала, то искать можно очень долго. Мы поехали дальше. Халид сообщил мне, что владелец «Исмаилии» — друг Набиля и вообще всей семьи Эль Насеров. К Новому году они со своей свитой должны были прибыть в Асуан, чтобы вместе с нами и Ибрагимом совершить речное путешествие по Нилу. Всё это было похоже на сказку. Но где же судно?
Осмотрев все причалы, Халид стал звонить в Каир, чтобы сообщить, что «Исмаилия» бесследно пропала. Однако Набиль, который все это организовал, тоже куда-то запропастился.
Водитель такси тем временем изъявил настойчивое желание получить пару пиастров, прежде чем продолжить эту одиссею. Мы проездили уже два часа.
— Поедем пока в какой-нибудь отель, а то твой насморк с каждой минутой усиливается, — сказал Халид.
Солнце уже стояло в зените, и машина постепенно превращалась в сауну. При виде этого бесконечного множества речных судов я вдруг с удивлением отметила, что отели здесь можно пересчитать на пальцах одной руки.
Это наблюдение не прибавило мне оптимизма. После того как Халид на вопрос, есть ли свободные номера, дважды услышал отрицательный ответ, стало совсем не до веселья. Похоже, никто не учел наплыв туристов и гостей в Асуане в связи с праздниками. Я уже с ужасом представляла себе наши дальнейшие приключения. Ночевать на улице не принадлежало к числу моих любимых занятий. Особенно с простудой.
Но вот таксист, слава богу, наконец выгрузил наши чемоданы, схватил свою плату и унесся прочь. Когда мы вошли в маленький простой отель, мне было уже все равно, насколько крохотный или грязный номер нам достанется. Главное, чтобы в нем была кровать. Халид попросил меня посидеть в кресле, пока он будет заполнять формуляры. Процедура заселения, казалось, никогда не кончится. «Чего это он преспокойно расхаживает взад-вперед? — подумала я. — Неужели заполнение какой-то бумажки может длиться так долго?»
— Халид, а в чем дело? Наш номер ещё не готов?
— Потерпи ещё пару минут, Верена. Мы никак не можем договориться о цене.
Он что, серьезно?… Неужели у него ещё хватает нервов торговаться о цене? Я бы уже давно заплатила любую цену. Тем более в такой безвыходной ситуации. Но я не рискнула вмешиваться в его дела. Он так невозмутимо беседовал с дамой за стойкой портье, как будто они договаривались о совместном чаепитии. Уму непостижимо. Но я понимала, что лучше скрыть свое раздражение.
Аристократические замашки и истерики у мусульман вызывают лишь недоумение. И тогда от них уже вообще ничего не добьешься.
— Верена, я попробую ещё раз позвонить Набилю, — бросил Халид на ходу.
Я промолчала, выдавив из себя улыбку.
Когда он вышел из телефонной будки, по выражению его лица невозможно было определить, насколько удачной была его попытка связаться с Набилем.
— Ну что, дозвонился до Набиля?
— Да.
— И что он говорит по поводу исчезновения судна?
— Он удивлен не меньше, чем мы.
Потрясающе! Кто бы мог себе такое представить. Я попробовала думать о чем-нибудь хорошем, чтобы не взреветь от ярости. Однако на лице у меня, наверное, все было написано. Вдруг зазвонил телефон. Дама за стойкой знаком дала понять, что звонят нам.
Так продолжалось ещё какое-то время. Мне не приходило в голову, что Халид был уже на грани отчаяния и что его улыбка была сродни истерике.
— Пойдем, дорогая, — сказал он наконец, — выпьем чего-нибудь, пока готовят номер.
Мы оказались единственными посетителями маленького кафетерия. Египтянин с наголо бритой головой и шаркающей походкой хитро поглядывал на нас из-за стойки. Через открытую дверь с реки веяло едва ощутимой прохладой. Мертвую тишину не нарушало ничего, кроме почти бесшумно вращавшегося вентилятора на потолке и приглушенного гудения холодильника.
Я вдыхала пар горячего мятного чая. Халид застывшим взглядом смотрел куда-то в пустоту, машинально перемешивая кусочки льда в своем стакане с колой. На носу у него поблескивали капельки пота.
— Халид, они тебе хотя бы приблизительно сказали, сколько нам ещё ждать?
— Нет, ничего определенного. Боже, у тебя уже совсем нос заложило. Тебе, наверное, совсем плохо?
— Да… — ответила я убитым голосом.
Он сразу же встал и сказал:
— Пойду спрошу, скоро ли они там наконец закончат.
«Сейчас портье проводит нас в номер, и весь этот кошмар кончится», — подумала я. Ничего подобного. Минуты тянулись, как резиновые. Халид не возвращался.
За моей спиной вдруг послышались мужские голоса. Говорили на арабском. Вскоре затарахтели костяшки нард. Мои силы и терпение были на исходе. Я встала и оглянулась. Игроки в нарды уставились прямо на меня. Сколько, интересно, мне ещё предстоит вытерпеть.
Халид увидел меня из телефонной будки.
— Верена, иди обратно, я сейчас приду.
Да что же это такое?
— Нет, я никуда не пойду. Там на меня пялятся мужчины.
Когда он повесил трубку и вышел из будки, на лице у него было написано что-то очень похожее на отчаяние.
— Верена, я должен сообщить тебе неприятную новость: они отказываются поселить нас в одном номере.
Я на секунду лишилась дара речи.
— А, понимаю. И это только сейчас — через два часа! — случайно пришло в голову мадам портье, я правильно поняла? — Я почувствовала, что теряю самообладание. — А что же им всё-таки мешает поселить нас в одном номере?
Халид тяжело вздохнул и пожал плечами.
— Ну, значит, возьмем два номера. Но позаботься хотя бы о том, чтобы они были рядом.
По выражению его лица я поняла, что сюрпризы ещё не кончились.
— Верена, у них остался только один, последний свободный номер.
У меня от ярости потемнело в глазах.
— Так почему же мы не можем поселиться в нем вместе? Я никак не могу этого понять!
— Я же уже сказал: не знаю. Может быть, потому, что мы принадлежим к разным конфессиям.
— Конфессиям?… Господи, да что же это такое? Я что, преступница? Я нарушила здешние законы? Скажи, пожалуйста, как это все понимать?…
Он закрыл мне рот рукой.
— Верена, умоляю тебя: тише!
Я судорожно глотнула и умолкла.
— Ты тут ни при чём. Я и сам в первый раз слышу такое. Мы сейчас поедем в другой, международный отель. В «Олд Катаракт» или «Оберой». Портье уже бронирует нам номер.
Солнце уже висело над самыми крышами, а мы все ещё сидели за чаем и колой. Все отели, в том числе и «Олд Катаракт» и «Оберой», были забиты. Во время последнего сеанса связи с Набилем выяснилось, что «Исмаилия» стоит не в Асуане, а в Луксоре…
Я думала, что сойду с ума от ярости. Влиятельные люди, миллионеры не могут выяснить, где стоит их судно?… Пардон, при всем уважении — мне этого было не понять.
Халид вдруг примчался как на крыльях и радостно сообщил:
— Верена! Ты не поверишь — они нашли для нас номер!
Я чуть не свалилась со стула. Не успел Халид расплатиться, как с улицы послышалось:
— Мистер! Ваше такси приехало.
Я молча, тупо смотрела, как наши чемоданы — через четыре часа ожидания — опять загружают в такси.
— Через пять минут у тебя будет номер, обещаю, Верена.
Я, уже утратив способность восприятия, молча смахнула со щеки слезу.
На улицах было полно народа, и извозчики не знали отбоя от клиентов. Такси медленно ползло в потоке ярко раскрашенных повозок, под цокот копыт. Повсюду были видны веселые лица местной детворы.
— Бакшиш! Бакшиш! — кричали они в окна машины.
Пахло жареной рыбой и вареными бобами. Кажется, мы уже были здесь сегодня? К моему удивлению, водитель припарковался прямо напротив речной пристани. Может, «Исмаилия» всё-таки неожиданно для всех всплыла? Да нет. Она же была в Луксоре.
Я безучастно смотрела, как наш багаж потащили на одно из судов.
— Добро пожаловать на борт моторной яхты «Ясмин». Окажите нам честь, шейх Халид бин Султан аль-Рашид, будьте нашим гостем.
«Что это за клоунада?» — подумала я. Капитан учтиво склонил голову, затем разразился нескончаемой приветственной тирадой. Я постепенно начинала понимать, каким почетом пользовался в этой стране шейх. Жесты говорили сами за себя.
Когда нас наконец проводили в нашу каюту, я в изнеможении опустилась на кровать.
Халид присел рядом и взял мою руку. Вид у него был довольно растерянный.
— Sweetheart, ну как ты?
— Этот день я никогда не забуду. Милый, в каюте есть мини-бар? Я хочу пить.
— Сейчас тебе подадут чай на прогулочной палубе. Капитан хочет провести для нас маленькую экскурсию по яхте.
— Экскурсию? Зачем это?
— А почему бы и нет?
— Не сердись, пожалуйста, но я хотела бы хоть немного отдохнуть. У меня сейчас просто нет сил ни на какие экскурсии.
— Мы не можем отказаться, это было бы очень невежливо.
— Халид, пожалуйста! Я уже вообще ничего не понимаю. У меня такое ощущение, как будто я потихоньку схожу с ума. Я не знаю, почему мы находимся на моторной яхте «Ясмин», а не на «Исмаилии». Я не знаю, куда мы поплывем и поплывем ли вообще, есть у меня температура или нет и почему меня сочтут невежливой, если я валюсь с ног от усталости.
Он вскочил как ужаленный, тяжело вздохнул, схватился обеими руками за голову и нервно прошелся взад-вперед по тесной каюте.
— Верена, я не могу тебе постоянно всё объяснять. Это было бы бесполезно, потому что ситуация всё время меняется.
Я не знала, что и сказать. Как будто я этого сама не заметила.
— Мы находимся на этом судне, потому что все отели переполнены. Мы никуда не поплывем, а останемся в Асуане.
Завтра или послезавтра мы поедем на такси в Луксор, где стоит на якоре «Исмаилия». А через пару дней к нам присоединятся наши друзья. Теперь ты довольна?
— Да, очень. — Я заставила себя улыбнуться.
— Ну пойдем, капитан уже ждет.
Этого я и опасалась.
— Милый, я прошу тебя: если у арабов состояние изнеможения не может служить уважительной причиной, придумай что-нибудь другое. Скажи капитану, что твоя жена беременна и ей нехорошо или что-нибудь в этом роде, но только не заставляй меня совершать подвиги…
Он потрогал мой лоб.
— Температуры нет. Но надо поскорее купить таблетки, чтобы ты наконец избавилась от насморка.
— Да, я тоже так думаю.
— Хорошо, милая, я сейчас организую тебе чай, а после экскурсии съезжу в аптеку.
Свежий аромат мяты мягко пробудил меня ото сна. Несколько секунд я хлопала глазами, не понимая, где я. Потом наконец вспомнила: я в долине Нила, на борту яхты. На ночном столике я обнаружила свежий чай, печенье и прозрачную капсулу с маленькими красно-бело-желтыми пилюлями. Кровать Халида была пуста. Он заботливо приготовил мне завтрак, подумала я растроганно. Я отодвинула занавеску и посмотрела заспанными глазами в иллюминатор. Нил сверкал в лучах солнца, такого яркого, что мне пришлось сразу же опустить занавеску. В коридоре слышались чьи-то голоса, а на палубе царила деловая суета.
Мне вдруг захотелось выйти и посмотреть, что там происходит.
Вскоре Халид заключил меня в свои объятия, и все неприятности в ту же минуту были забыты. Мимо бесшумно скользили фелюки, а Нил невозмутимо катил куда-то свои воды.
— Я готова остаться здесь навсегда, Халид. Прекраснее места я не видела в своей жизни. Эта магическая тишина, этот покой меня просто очаровали.
— Что ты говоришь, — улыбнулся он загадочно.
Перед нашим столиком вдруг вырос капитан — сама преданность и верность. Он вежливо осведомился о моем самочувствии. Через Халида, разумеется. После этого они заговорили о чем-то по-арабски. Я встала и отошла к борту. Я уже усвоила, что в таких ситуациях лучше проявить деликатность и не мешать беседе. Мимо проплывали на парусных лодках феллахи в синих джалабиджах и белых чалмах. Один из них громко крикнул что-то наверх и похлопал ладонью по скамейке. Похоже, он зазывал клиентов. Сзади вдруг подошел Халид. Он стоял так близко за моей спиной, что я чувствовала его дыхание.
— Ты, кажется, говорила, что это самое прекрасное место на земле?
— Да. А что?
Халид неотрывно смотрел на воду. Он легонько стиснул мое плечо и прижался ко мне щекой.
— Пошли на берег. Погуляем по городу, — сказал он наконец.
Я не знала, что перед тем, как сойти на берег, Халид взял у портье наши паспорта.
В тот день улицы Асуана были пустынны. Тяжелый аромат цветов и запах реки приятно струились в окно такси. Водитель вдруг бросил сердитый взгляд в зеркало. Он что-то говорил Халиду, и его голос становился все громче, а жесты все резче. «Что это с ним? — подумала я. — О чем они спорят?» Потом он вдруг рванул руль вправо, и через секунду машина встала как вкопанная. Халид открыл дверцу, вышел из машины и вытащил меня вслед за собой. Он не терял самообладания, даже улыбнулся.
— Что случилось, Халид?
Молчание.
Он с горечью смотрел вслед умчавшегося такси. Мы не проехали в нем и пяти минут. Водитель даже не захотел взять деньги за проезд.
— Ну скажи, что его так разозлило?
Его взгляд был устремлен в пустоту.
— Нам придется взять другое такси. Этот египтянин сказал, что у меня с головой не все в порядке, когда я объяснил ему, зачем мне нужно к имаму.
— К кому?…
Он многозначительно посмотрел на меня.
— К имаму, — ответил он спокойно.
— А зачем тебе имам?
— Не мне — нам.
Я раскрыла рот и закрыла лицо руками. Я боялась даже подумать о том, что у меня вдруг молнией сверкнуло в голове. Не говоря уже о том, чтобы произнести это вслух. До моего сознания, как сквозь покрывало, доносились слова Халида:
— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Здесь, сейчас. Кто знает, что нас ждет впереди, как все сложится. Может, это последний шанс узаконить нашу любовь перед Богом.
У меня было такое чувство, как будто рухнула Вселенная. Мое сердце чуть не остановилось, голос тоже отказал. Не в состоянии пошевелиться, я молча смотрела ему в глаза. Халид ласково коснулся рукой моей щеки и стер катившуюся по ней слезу.
— Не надо, хабибти, пожалуйста… У нас плачут, только если кто-нибудь умер.
И он стал озираться в поисках такси. В этот момент я пришла в себя и ожила. Я, позабыв обо все на свете, бросилась Халиду на шею. Я готова была задушить его от избытка чувств. Но, к сожалению, выход эмоциям можно было дать только вечером.
Мне вдруг пришло в голову, что у нас ведь нет с собой никаких документов — ни удостоверения личности, ни заграничного паспорта, не говоря уже о свидетельстве о рождении.
— Верена! Мы же в исламской стране. Тут действуют законы Корана. А в Коране ничего не написано про свидетельство о рождении. К тому же паспорта у меня с собой.
Он, ухмыльнувшись, показал рукой на нагрудный карман. Я только покачала головой от удивления.
— Халид, ты ведь меня даже не спросил, хочу ли я стать твоей женой.
Он махнул проезжавшему мимо такси.
— И вообще… — пробормотала я. — У тебя странная манера делать предложение. Если это, конечно, предложение.
— Это предложение, — ответил он, раскрыв передо мной дверцу машины.
Я села на заднее сиденье и решила больше ничему не удивляться. Халид сел рядом с водителем. Наверное, решил сразу же установить с ним контакт. Этот водитель был гораздо моложе первого, что само по себе уже вселяло надежду.
Чем дальше мы ехали через центр, мимо базара с маленькими пестрыми лавчонками и кофейнями, тем сильнее билось мое сердце. Судя по интонациям и жестам, между Халидом и водителем не было никаких разногласий. «Как жаль, что я не знаю арабского», — подумала я. Водитель время от времени бросал взгляд в зеркало, словно желая убедиться в том, что со мной все в порядке и я еду по доброй воле.
Улица, по которой мы ехали, уходила куда-то вверх, все больше сужаясь. Все вокруг говорило о том, что мы давно оставили позади все туристские маршруты. Здесь в переулках повсюду видны были козы, куры, лохматые собаки и замурзанные дети. Вид у Халида и водителя был невозмутимый, даже веселый. Я постепенно свыкалась с мыслью о предстоящей церемонии или просто какой-то процедуре в мечети.
Тем временем водитель остановил машину, чтобы спросить дорогу. Через несколько секунд к его окну прилипла целая орава грязных горластых детей. Они толкались и спорили друг с другом. Одна девочка, стоявшая в стороне, не сводила с меня робких глаз. После короткой дискуссии часть детей бросились к дому и привели подкрепление. Судя по всему, найти имама было не так-то просто. Вслед за этим зашевелился джутовый мешок, служивший дверью. Из-за него выглянула пожилая женщина, посмотрела на машину и вновь скрылась за дерюгой. Все это не имело никакого смысла. Халид сунул водителю «бакшиш» для детей, и мы поехали дальше. Вскоре асфальт сменили каменные плиты. Карабкаясь вверх, машина то и дело тормозила, чтобы не сбить детей или кур. «Как бы у него не накрылось сцепление», — с тревогой подумала я. Улица, стиснутая с двух сторон прилепившимися друг к другу домами, все больше сужалась.
В стороне от дороги, прямо на земле, скрестив на груди руки, сидел мужчина в синей джалабидже. Халид, высунув голову из окошка, крикнул:
— Скажите, пожалуйста, как нам проехать к имаму, к мечети?
Египтянин заинтересовался пришельцами. Он поднялся и потащился к нам, жуя на ходу какой-то стебель. Я смущенно отвернулась. Что он о нас подумает? Араб едет куда-то на такси, везет с собой на заднем сиденье странный груз — европейку — и ищет на краю света, посреди кур и коз имама. Обменявшись с Халидом несколькими словами, он указал вверх. И так было понятно — другой дороги и не было. Через несколько метров дорога, уже больше похожая на горную тропу, делала резкий поворот. Машина чуть не застряла между двумя домами. Водитель, чертыхаясь, со скрежетом включил заднюю передачу и попытался сдать назад. Халид выскочил из машины, засучил рукава и, поднатужившись, чуть-чуть отодвинул колымагу от стены. Мои нервы опять зазвенели как натянутая струна. Сейчас опять сбежится народ. Сейчас нам придется заплатить водителю за угробленную машину и отправиться дальше пешком. Но, к счастью, все обошлось.
«Горная тропа» вдруг оборвалась, и мы очутились на площади, высоко над городом. Над нами возвышалась древняя крепость. Мужчины ошарашенно переглянулись, Халид весело толкнул водителя в бок, и оба расхохотались. Они увидели мечеть, втиснутую между домами. В этот момент нас окружили дети, которые хором тараторили, смеялись и скакали вокруг машины.
Мужчины, собравшись с духом, в сопровождении детей отправились к тяжелым деревянным воротам и постучали. Вероятно, надеясь, что нас примет какой-нибудь ученый богослов, я была настроена не так оптимистично. Тем более, после того как, затею Халида не одобрил даже простой таксист.
На меня было устремлено множество детских глаз. Я нервно порылась в сумочке, достала носовой платок, высморкалась, втайне надеясь на благополучный исход. К всеобщему удивлению, ворота вдруг приоткрылись. Халид заговорил с кем-то, и водитель деликатно отвернулся. Мое сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Скорее всего, он сейчас получит от ворот поворот. Потом ворота закрылись. Халид с водителем о чем-то зашептались. Судя по всему, они обсуждали какой-то план. Халид взволнованно переступал с ноги на ногу, в то время как водитель пытался отогнать назойливых детей. Затем ворота опять открылись. После нескольких реплик Халид резко повернулся и направился прямо к машине. У меня от радостного удивления перехватило дыхание. «Господи, помоги мне», — взмолилась я про себя, вдруг осознав важность момента. Халид не сказал мне ни слова о том, как я должна себя вести с мусульманским священником. Я ничего не знала ни о Коране, ни об имаме, ни о мусульманских брачных церемониях, ни о пророке Мухаммеде.
Я знала только одно: это и был тот самый сюрприз, который обещал мне Халид.
Он с неподвижным лицом открыл дверцу и попросил меня выйти из машины.
Я посмотрела на него широко раскрытыми от страха глазами и сказала:
— Халид, ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Конечно. Пошли.
Странным образом никто из детей, даже самые маленькие, больше не отваживался приставать к нам. Похоже, визит к имаму внушал уважение.
Я с бьющимся сердцем последовала за Халидом. Мужчина в джалабидже и вязаной шапочке закрыл за нами ворота. К моему удивлению, мы очутились в красивом внутреннем дворике. Тенистые деревья и весело плещущий фонтан действовали успокаивающе. Мужчина жестом пригласил нас следовать за ним. Мы прошли под аркадами к входу в мечеть, находившемуся справа от ворот.
И вот мы сидим в преддверии на прохладных светлых камнях и с волнением ждем великого имама. Необычное помещение с куполообразным перекрытием и порталом в виде арки само по себе казалось маленькой мечетью. Стены были украшены прекрасными восточными орнаментами. Сиденьями здесь служили простые каменные скамьи, напоминающие фундаменты древних построек и придающие помещению сходство с мавританскими чайными.
Священник мог появиться в любой момент. Изучать суры Корана уже было поздно.
— Халид, — шепотом сказала я, — нас сейчас обвенчают?
— Мы попробуем этого добиться.
Попробуем? Значит, вполне возможно, что священник может быть против?
В этот момент на пол под аркой упала чья-то тень. Это, скорее всего, был он. Высокий, седобородый, в белой джалабидже и в чалме. За доли секунды, пока он приближался, я попыталась прочитать на его лице одобрение или осуждение. Я не прочла ни того ни другого. Но от него веяло суровым величием.
Халид почтительно встал. Я последовала его примеру. На какое-то мгновение я растерялась и не знала, как мне себя вести с мусульманским священником. Но имам, поднявшись над всеми религиозными нормами, подал руку и мне. Меня поразили эта широта и независимость. Затем он сел напротив и без всякого приветственного ритуала предложил нам сделать то же. Судя по всему, Халиду предстояло нелегкое испытание. Священник с серьезным выражением лица велел ему изложить свою просьбу.
Пока Халид, явно волнуясь, мучительно подбирал слова, я сгорала от стыда и неловкости. Имам, конечно же, решит, что я вскружила голову этому гордому невинному арабу, думала я. Что я — совратительница, а Халид — бедная, несчастная жертва. Способен ли вообще священник представить себе, что все могло быть иначе? Во всяком случае, я надеялась, что Халид не уронит мою честь.
Между тем священник, подобрав ноги и усевшись по-турецки на своей скамье, похожей на трон, сосредоточенно слушал Халида. Время от времени он произносил несколько слов или поглаживал бороду. Серьезность и обстоятельность беседы говорили о том, что мы ещё не скоро покинем мечеть. Что меня совсем не огорчало. Если бы я ещё понимала по-арабски!
Потом мне вдруг показалось, что взгляд имама из-под очков стал колючим, а тон более строгим и резким. Голос Халида едва заметно дрожал. Все это время он не решался даже краем глаза посмотреть в мою сторону. Увидев, как Халид опустил глаза и робко замолчал, я испугалась. Воцарилась гнетущая, зловещая тишина. «Ну вот и все», — подумала я.
Имам неожиданно разразился длинной речью, похожей на проповедь. Он говорил спокойно, но проникновенно.
У меня почему-то было такое ощущение, что он цитирует Коран. Мне захотелось взять Халида за руку, дать ему почувствовать, как я горжусь им. Наконец «проповедь» оборвалась. Опять наступила тишина. Мучительная тишина.
Краем глаза я увидела Халида. Он сидел, опустив голову. Это могло означать и окончание молитвы, и смущение, и разочарование, и покорность — трудно было истолковать его позу однозначно.
Священник вдруг спустил ноги на землю. У меня екнуло сердце. Казалось, он собирается встать и уйти. Я с тревогой смотрела то на Халида, то на имама. Я молча молила его о снисхождении, о прощении и не знаю, о чем ещё, — главное, чтобы он наконец дал свое благословение.
Но тут священник опять заговорил. Голос его постепенно набирал силу, жесты были назидательно предостерегающими, а взгляд острым, как нож. Но ответы Халида звучали все более твердо и решительно. В конце концов мощный голос священника, казалось, достиг наивысшего накала. Он словно старался достучаться до совести этого молодого араба, разбудить его — мол, где твой разум? Похоже, мы оба его потеряли.
У меня в груди все похолодело.
Клянусь Аллахом — вот это испытание!
Имам поднялся и ушел. Халид бросил мне победно-торжествующий взгляд. Имам через несколько минут вернулся с бумагой и чернилами. Сунув Халиду в руку перо и бумагу, он опять уселся на каменную скамью. Я удивленно смотрела, как Халид что-то пишет под его диктовку. Наверное, это суры Корана, подумала я. Лист быстро заполнялся красивыми арабскими письменами.
В какой-то момент они оба даже улыбнулись. Причиной их веселья были мои имя и фамилия: имаму никак не удавалось выговорить их.
Когда лист на две трети заполнился, имам умолк. Диктант закончился. Свершилось! От счастья и благодарности я готова была обнять имама. Вместо этого я как на крыльях помчалась через внутренний дворик к воротам. В глазах имама я всё-таки прочла некоторые сомнения, прежде чем тяжелые ворота закрылись за нами.
— Я теперь действительно твоя жена? — спросила я Халида украдкой.
Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не дать выход своей радости.
— Давай быстрее сядем в машину, — смущенно улыбнувшись, ответил он.
В машине он сразу же принялся взахлеб рассказывать обо всем водителю. Тот, изумленно выслушав его, пришел в состояние крайнего возбуждения. Наверное, он не каждый день попадал в такие сумасшедшие истории.
— Боже мой, Халид, ну расскажи наконец, что он тебе говорил? — подергала я его за рубаху.
Но он, не обращая на меня внимания, невозмутимо продолжал беседовать с водителем. Ну что ж, тот ведь, в конце концов, был мужчиной.
Я просунула голову вперед, как будто могла что-то понять. Водитель вдруг ткнул себя пальцем в грудь и изумленно воскликнул: «Что?… Я?…», или что-то в этом роде — и тут же расхохотался. Наверное, услышал что-то очень смешное.
— Халид, скажи наконец, мы поженились?
— Наполовину.
— Не понимаю — что значит «наполовину»?…
— Нам ещё нужны свидетели. Двое мужчин, четыре женщины. Или один мужчина и две женщины.
— Халид, мне не до шуток.
— Это не шутка. У нас так принято.
«У нас, собственно, тоже», — подумала я. С той лишь разницей, что у нас женщины имеют несколько другие права. Халид объяснил, что в исламских странах женщина имеет всего лишь полголоса. Меня это не удивило, но жутко разозлило.
— Один свидетель у нас уже есть, верно, Хасан? — Он с улыбкой хлопнул водителя по плечу.
— А кто же будет второй? — удивленно спросила я.
— Скоро увидишь.
Я уставилась на него, раскрыв рот. С тех пор как мы уехали из Каира, сюрпризам не было конца; я уже и так натерпелась страху — и вот какая-то очередная авантюра.
— У нас брак считается действительным только после того, как бумага будет подписана нами и двумя свидетелями.
У меня перехватило дыхание. Значит, то, что произошло в мечети, было не просто формальностью? Халиду, похоже, было важно, чтобы наш брак был действителен перед Богом?
Я, охмелев от счастья, откинулась на спинку сиденья и стала рассеянно смотреть на проплывающие мимо дома и ослиные упряжки.
Когда мы уже почти приехали к берегу Нила, Халид повернул голову назад и сказал:
— Цель нашего свадебного путешествия — Луксор. И мы отправляемся туда прямо сейчас.
— Как? Ведь уже пять часов вечера. А отсюда до Луксора, если не ошибаюсь, километров двести?
— Понимаешь, у меня нет ни малейшего желания возвращаться в эту тесную каюту. Я хочу отпраздновать это радостное событие с тобой вдвоем, в шикарной президентской каюте на «Исмаилии». К тому же Ибрагим сегодня утром подтвердил, что команда ждет нас уже два дня.
Я тяжело вздохнула и прекратила сопротивление, покорившись судьбе. Время вдруг понеслось вскачь. Мы спешно распрощались с моторной яхтой «Ясмин». Наш друг Хасан схватил чемоданы, и через несколько минут мы уже мчались по долине Нила.
— Стоп! — вдруг воскликнула я. — Халид, ты не хочешь ещё раз позвонить в Каир? На всякий случай — спросить, стоит ли ещё там «Исмаилия»… — прибавила я, усмехаясь про себя.
Халид бросил на меня сердитый взгляд, подумал несколько секунд и ответил:
— Ну хорошо. Если это тебя успокоит…
Когда он вернулся, по лицу его нельзя было понять, что ему ответили в Каире. Он сел рядом со мной и сказал Хасану:
— Поехали.
На долину уже опускался прохладный вечер. Если все будет хорошо, мы доберемся до «музея под открытым небом» — Луксора часа через два. Жаль, что мы опять уезжаем отсюда, подумала я. Время пролетело так быстро — сначала поиски корабля, потом поиски отеля (до поездки по Нилу дело тоже не дошло) — и вот мы уже едем сквозь сумерки по долине Нила. «Хоть бы эта колымага не развалилась по дороге», — с тревогой думала я. Все у нас шло как-то не так.
— Ты дозвонился до Набиля? — спросила я через некоторое время.
— Я говорил с Ибрагимом. Они все завтра утром будут в Луксоре. Ты рада предстоящей поездке по Нилу?
Он пожал мне руку.
— Я не могу выразить, как я счастлива, милый.
Его глаза радостно поблескивали. В эти минуты было почти невозможно обойтись без прикосновений, тем более что о других нежных изъявлениях чувств не могло быть и речи. Я подумала: «Если со мной сейчас что-нибудь случится — я умру счастливой».
Мимо проплывали гранитные каменоломни, пески и древнеегипетские кладбища. Все это казалось нереальным и призрачным, как прекрасный, незабываемый сон.
Когда Нил погрузился в густую тьму, Халид обнял меня за плечи. Я заглянула в его глаза — и во мне все сжалось от блаженства. Как мне хотелось поцеловать его в губы! Ноя только положила голову на его плечо. Уносящиеся вдаль огни становились все меньше. В какой-то момент я уснула под мерный гул мотора.
— Darling, просыпайся… — услышала я вдруг.
— Что, уже приехали?… — испуганно вздрогнула я.
— Нет, не совсем. Маленькая передышка.
Я посмотрела в окно и увидела очертания крохотного захудалого кафе. Под жестяным навесом у входа горели лампочки. На крыльце стоял мужчина со скрещенными на груди руками и смотрел на дорогу.
— Халид, я хочу спать. Идите без меня.
— Мы не можем тебя оставить в машине. Пойдем с нами.
Я не понимала, в чем проблема, — машина стояла прямо перед входом, что могло случиться? Но Халид настаивал, мол, так надо — и точка.
Я с досадой вылезла из машины и пошла с ними.
— А где мы вообще находимся?
— В Эдфу.
Я посмотрела на часы — получалось, что Эдфу находится где-то на полпути к Луксору.
Когда мы вошли в кафе, я почувствовала на себе несколько критических взглядов. Похоже, мы своим вторжением нарушили покой посетителей. Я смущенно опустила глаза и спряталась за спиной Халида.
Маленькое помещение имело вытянутую форму и было разделено перегородкой на две половины. Мы устроились на передней половине, где вдоль стен стояли маленькие деревянные столики. В дальней части кафе царила домашняя атмосфера: мужчины смотрели телевизор или слушали радио. Во всяком случае, оттуда доносились похожие звуки. Я всерьез усомнилась в том, что нас тут будут обслуживать. Два мусульманина и европейка — среди ночи. На лицах было отчетливо написано недоверие. При этом мне меньше всего хотелось нарушать местные обычаи и традиции. «Будь что будет, — подумала я. — Халиду виднее».
— Верена, ты что будешь пить?
К нам и в самом деле подошел хозяин, египтянин в коричневых штанах и фартуке.
Когда он ушел, Халид сказал:
— Дорогая, сейчас мы завершим процедуру нашего бракосочетания.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду.
— Но не здесь же?… — возмущенно прошептала я. — Почему бы нам просто не взять в свидетели Ибрагима и Набиля?
— Мы сделаем это здесь, — ответил он с напряженной улыбкой.
Прежде чем я успела возразить, он уже опять обратился к Хасану. Они о чем-то заговорщически совещались. Похоже, у них созрел какой-то план. Потом Халид попросил меня достать из моей сумки «священную бумагу». Я осторожно, как драгоценность, развернула её и положила на стол. Хасан склонился над ней; по лицу его скользнула благоговейная улыбка. Потом они с Халидом переглянулись и, похоже, молча заключили некий пакт, о котором мне ничего не было известно. Хасан сразу же перешел к делу.
Он бойко повернулся к мужчине, сидевшему за соседним столиком. Халид одновременно с ним знаком пригласил того за наш столик. Мужчина ухмыльнулся себе под нос так, словно он уже был в курсе дела, смущенно приподнял зад и подъехал вместе со стулом к нашему столику. Халид позвал хозяина, чтобы заказать гостю кофе. Но тот, к нашему удивлению, без стеснения заказал двойную порцию финиковой водки, которая ему самому вряд ли была по карману. Я была уверена, что за перегородкой тоже все уже поняли, о чем идет речь. Хозяин то и дело как бы случайно оказывался поблизости от нас. Он то протирал столы, то зачем-то выходил на крыльцо и через минуту возвращался. Всё это напоминало сцену из какого-нибудь приключенческого фильма.
Я время от времени украдкой выглядывала из-за плеча Халида, чтобы понять, как наш гость реагирует на необычную просьбу. Он степенно покашливал и не торопился с решением. Ещё бы — такое случается не каждый день!
После того как он заказал вторую рюмку водки, Халид перешел к активным действиям. Он достал бумагу и подсунул её египтянину. Тот внимательно изучил написанное, прокашлялся и смущенно улыбнулся себе под нос.
Может, он вообще не умеет читать? А может, он подумал, что тут что-то нечисто?
Халид вдруг повернулся ко мне.
— Верена… — сказал он и откинулся назад, чтобы египтянин мог меня видеть. Хасан и незнакомец в ожидании смотрели на меня. — Он хочет услышать от тебя: ты по доброй воле выходишь за меня замуж?
Я чуть не расхохоталась — настолько смешной показалась мне ситуация. Но я, конечно же, сохранила серьезное выражение лица. Никогда бы не подумала, что египтянина заинтересует мое мнение или желание. Это меня удивило. Но решительность, с которой мужчины принялись за дело, говорила о том, насколько все было важно и официально.
— Yes, I do, — кивнула я и посмотрела на Халида, который не сводил с меня глаз, словно гипнотизировал.
Затем все по очереди подписали документ. Я в каком-то оцепенении, под неотрывными взглядами мужчин, последней поставила свою подпись. «Дома никто не поверит, — подумала я, — И даже Айлин. Если бы она знала, что сейчас происходит здесь, в этой богом забытой дыре!»
Халид оплатил счет, и мы отправились к выходу. Когда мы встали из-за стола, за спиной у нас раздались грохот и звон. Я в ужасе оглянулась и увидела, что посетители гремят крышками сковородок и кастрюль, вилками и ножами. Я даже рот раскрыла от изумления. Халид, смущенно улыбаясь, потащил меня за рукав к двери. Грохот и звон усиливались, пока его не заглушили пронзительные трели свистков. Эта музыка сопровождала нас до самой машины. Халид подтолкнул меня на заднее сиденье. Садясь, я успела заметить, как он раздает «бакшиш». Потом и он нырнул в машину.
— Поехали, Хасан! Скорее! Скорее!
На тротуаре все ещё гремели и свистели. Когда мы свернули за ближайший угол и шум стих, мы отчетливо услышали одинокое звяканье консервной банки, прикрепленной к заднему бамперу. Хасан украдкой бросил взгляд в свое зеркало, и мы все дружно расхохотались.
— Халид, скажи мне, это все наяву или я сошла с ума?
Как ни трогателен был этот дружеский жест египтян, я смеялась так, что у меня уже слезы лились градом.
Халид взмолился:
— Хасан, останови, пожалуйста! Я не могу так ехать через всю долину Нила.
Потом мы поехали дальше; я задумчиво смотрела в окно, и у меня перед глазами всплывали картины сегодняшнего дня: кофейня, посетители, тайно подготовившие эту поздравительную акцию; имам, мечеть, Халид, излагающий свою просьбу, — столько впечатлений! Слишком много для одного дня. Я ещё долго никак не могла осознать, что действительно вышла замуж. Да ещё по мусульманскому обычаю. «В самом деле — исторический день!» — подумала я. И у меня появилось такое ощущение, как будто от этого чуда вся долина Нила засветилась каким-то сказочным светом.
Наконец вдали замерцали огни города. Я оживилась и с любопытством стала смотреть вперед.
На набережной Нила бесконечной чередой тянулись элегантные дорогие отели, базар для туристов, банки и бюро путешествий. Так же как и в Асуане, у причалов в два и в три ряда выстроились корабли. Нелегко здесь будет отыскать «Исмаилию», подумала я.
Если не повезет, поиски могут затянуться на целый час.
Хасан уверенно припарковал машину у причала. Он и представить себе не мог, сколько приключений нам ещё предстояло с этой «Исмаилией». Этот парень вообще, похоже, во всем полагался на Аллаха. Он уже семь часов возился с нами и даже не заикнулся о плате за проезд.
Я с любопытством смотрела вслед Халиду и Хасану, которые направились к ярко освещенным судам. Какое-то мгновение казалось, что они уже напали на след «Исмаилии». Кто-то из моряков кивнул и указал куда-то рукой. Потом я потеряла их из вида. Набережная кишела туристами, торговцами и детьми-попрошайками.
Потом Халид с Хасаном вернулись ни с чем. Все началось сначала. Поиски «Исмаилии» постепенно превращались в леденящий душу кошмар. Я вдруг спросила себя: почему мы не можем, как все нормальные люди, просто купить билеты на первый попавшийся корабль и спокойно бродить по пестрым базарам или любоваться Нилом с высокой террасы отеля «Саввой»?
Когда машина опять со скоростью черепахи двинулась вдоль набережной, никто уже не произносил ни слова. Потом они опять отправились на поиски. Я видела, как они что-то кричали матросам пришвартованных кораблей, жестикулировали и вели оживленные дискуссии с местными жителями. Численность участников этих дискуссий росла на глазах — все хотели внести свою скромную лепту в наше безнадежное дело. Мое настроение упало до нулевой отметки, когда я поняла, что никто не знает, где находится «Исмаилия».
Даже наши влиятельные друзья в Каире.
— Ничего не поделаешь, придется дождаться Аль Насеров и завтра вместе с ними подняться на борт, — сказал Халид, садясь в машину.
Я так и думала. До нервного срыва оставался один шаг.
Значит, нам опять предстоят поиски отеля. Хасан, прекрасно понимая всю бесполезность попыток найти номер в одном из дорогих отелей на берегу Нила, сразу повез нас в центр, где мы довольно быстро нашли пристанище. Правда, без потрясающего вида на Нил, но зато у нас, по крайней мере, была крыша над головой.
Прощаясь с нами, Хасан взял с нас торжественную клятву посетить его, когда мы вернемся в Асуан. Его жена приготовит праздничное угощение — в конце концов, это событие нужно отпраздновать. И вообще — мы теперь чуть ли не родственники. Довольный щедрой платой, он сел в машину и укатил.
Первым делом Халид позвонил в Каир. У нас не принято звонить в такой поздний час, но у арабов все по-другому. Я ела финики, прислушиваясь к его словам и пытаясь хоть что-нибудь уловить. Тональность его монолога несколько раз менялась, потом он вдруг резко оборвался. Лицо Халида приняло сосредоточенное выражение, он напряженно слушал собеседника, время от времени судорожно глотая. Потом вдруг разразился длинной речью, исполненной раздражения и возмущения.
Когда он положил трубку, на лице его появилась виноватая улыбка.
— Верена, милая, я должен сообщить тебе скверную новость: «Исмаилия» всё-таки стоит в Асуане…
Я вздрогнула.
— Нет, только не это…
У меня было такое ощущение, как будто я полетела в пропасть. Мне вдруг стало нечем дышать. От лица отхлынула кровь. У меня было только одно желание — чтобы все кончилось. Халид схватил меня за плечи, принялся тормошить и тискать, стараясь рассмешить меня, и это ему, как всегда, удалось.
— Зато нам не надо будет тащиться обратно на такси. Мы полетим на самолете. Завтра утром мы сядем в самолет, на котором полетят Эль Насеры.
— Перестань, Халид! Я не хочу больше слушать эти сказки.
— Ну, Верена, милая, любимая, моя маленькая жена, не сердись! Какой в этом смысл? Ты не забыла, что у нас с тобой впереди брачная ночь? Пойдем ужинать, ты ведь тоже проголодалась?
Я, как рыба, беззвучно шевелила губами, силясь что-то сказать, но потом поняла, что это бесполезно. Все равно завтра все выйдет как-нибудь по-другому. Я обреченно сунула сумочку под мышку и какое-то время разыгрывала обиженную — должен же он хоть как-то быть наказан!
В номере было ещё темно, когда нас разбудили.
— Хабибти, просыпайся, семь часов.
Я даже не пошевелилась. Я ещё услышала, как Халид направился в ванную, и опять уснула.
— Милая, у нас не останется времени на завтрак! — опять раздался голос Халида.
Я покрепче обняла подушку и закрыла глаза в надежде, что он отстанет от меня хотя бы ещё на пару минут.
Но он упорно стоял рядом с кроватью. Потеряв терпение, он откинул одеяло, после чего я, спотыкаясь, потащилась в ванную. За спиной у меня зазвонил телефон. Кошмар! Единственное, что я в такую рань способна переносить, — это шум воды, наполняющей ванну, и тонкий аромат эссенций.
— Верена! Верена! — тут же раздался бешеный стук в дверь. — Почистишь зубы в Асуане! Нам срочно нужно выезжать в аэропорт. Набиль уже ждет внизу. Они вылетают не в девять, а в восемь! Быстрее! Пожалуйста!
Я распахнула дверь и пролетела мимо него как фурия, изрыгая проклятия на немецком: «Чтоб они все передохли! С меня хватит, я хочу домой!» — или что-то в этом роде.
Халид, потрясенный, застыл с раскрытым ртом и расстегнутыми штанами. Ему, конечно, трудно было меня понять: для них, арабов, такая ситуация — привычное дело. А мне ещё придется долго этому учиться. То они три дня никак не раскачаются, а то вдруг как ошпаренные несутся куда-то сломя голову чуть ли не без штанов.
— Дорогая, с этой минуты все пойдет как по маслу, вот увидишь! Пожалуйста…
— Помолчи, пожалуйста. Ничего не говори. Я уже почти готова.
В дверь постучали. Это был портье. Расчески, косметички, тряпки, туфли, полетели в чемоданы со скоростью ветра. Через десять минут мы неслись, выпучив глаза, через холл. Набиль уже успел оплатить наш счет и погнал нас, как баранов, к выходу. Перед дверью уже стояла машина с работающим двигателем, готовая к старту. В пять минут девятого мы были в аэропорту. Набиль потащил нас вместе с чемоданами мимо всех контролей в сторону VIР-зоны. Там перед открытой дверью стоял сотрудник службы безопасности с рацией в руке. За ним, в дверном проеме, я увидела на летном поле большой самолет эльна-серовской авиакомпании. Может, наш? Рация зашипела и затрещала, потом послышались непонятные команды или вопросы. Тем временем к выходу подкатил микроавтобус. Сначала внутрь полетели наши чемоданы, потом туда затолкали нас самих. Никаких билетов или посадочных талонов я так и не увидела.
Когда мы подъезжали к самолету, Набиль молча расплылся в улыбке. Он выполнил эту невыполнимую задачу — ему удалось за время промежуточной посадки в Луксоре вырвать нас из постели и запихнуть в самолет.
Мы поднялись на борт, и на нас устремились одновременно двести пар глаз — одни смотрели с осуждением, другие с любопытством. Я готова была провалиться сквозь землю. В ту же секунду послышался ликующий голос Ибрагима, который не спутаешь ни с одним другим голосом:
— А, шейх Халид, шейх Халид! Добро пожаловать — алан вас алан!
Вслед за этим грянула буря аплодисментов. От стыда я боялась поднять глаза и видела только головы наших друзей.
— Верена, садись, мы поздороваемся с ними потом, в Асуане, — вырвал меня из оцепенения голос Халида.
Я с радостью протиснулась к окну, Халид сел посредине, а Набиль занял место у прохода.
Когда машина поднялась в воздух и пустыня засверкала в лучах утреннего солнца, я почувствовала некоторое облегчение. «За несколько дней я пережила и перечувствовала столько, сколько другие не увидят и за всю жизнь», — подумала я.
Асуан, похоже, только просыпался, когда мы на нескольких такси подъехали к набережной Нила.
— Смотрите, — сказал Набиль, — видите башню на том берегу? Это отель «Оберой». А судно прямо напротив видите? Это наше судно.
Мы с Айлин бросились друг другу в объятия. Какое счастье, что они наконец знают, где стоит наше судно!
— Набиль, нам, конечно же, и в голову не пришло, что «Исмаилия» может стоять на другом берегу реки.
— Это не «другой берег реки». Это остров Элефантина.
— А, понятно. Айлин, покажи-ка свою карту. Ты знала, что на Ниле есть такой большой остров?
Айлин испытующе посмотрела на меня.
— Послушай, а чем вы здесь, в Асуане, занимались два дня?
Я покраснела.
— Ах, Айлин, если бы ты знала! Я тебе потом все расскажу.
На речном пароме отеля «Оберой» мы за пять минут добрались до южной оконечности острова. Перед нами, как кинодекорация, неожиданно вырос посреди пальм огромный сказочный шатер. А перед ним величественно возвышался наш корабль. Между палубами и над ватерлинией тянулись синие полосы. Увидев название, я не поверила своим глазам — «Телестар I».
— Халид, наше судно что, уже переименовали?
Это, конечно, был запрещенный прием. Он ведь, скорее всего, был ни при чем. Как теперь выяснилось, они вдобавок ко всему ещё и перепутали название судна.
Комментарии, как говорится, излишни. Но какое странное название для речного парохода — «Телестар I».
Видимо, здесь в очередной раз нашло свое выражение стремление к западному модерну — не самая лучшая идея в этих краях, посреди волшебных красот Нила. Халифа, владелец судна, уже ждал гостей на борту. Судя по всему, он, как и братья Эль Насер, был очень влиятельным человеком. Не случайно его судно занимало лучшую якорную стоянку у первого порога Нила. Приветственная церемония состоялась в салоне, где он поджидал нас в окружении многочисленных родственников и друзей. Полный мужчина лет пятидесяти, с растрепанными волосами, небрежно одет. Только часы «Ролекс» на руке выдавали в нем состоятельного человека.
Во время приветственного коктейля я подсчитала гостей; у меня получилось семнадцать человек, двенадцать из них — мужчины. Мы с Айлин удивились такому численному неравенству. Но, в сущности, это не имело значения. Важно было то, что путешествие по Нилу наконец стало реальностью.
Пока мужчины праздно болтали, мы осваивали свои каюты. Я воспользовалась возможностью завершить наконец свой утренний туалет. Не успела я встать под душ, как в дверь забарабанили.
— К вашим услугам прачечная-химчистка!
Начинается. Значит, экипаж, состоящий их пятидесяти человек, уже приступил к выполнению своей задачи — изо всех сил развлекать, баловать, холить и лелеять гостей во все время путешествия.
Потом пришел Халид.
— Ну что — очень даже недурная каюта. По сравнению с каютой на моторной яхте «Ясмин» места здесь — хоть в футбол играй.
Он был прав. Но где же обещанная «шикарная президентская каюта»? Я уже постепенно, шаг за шагом, начинала привыкать к восточному образу мышления. Когда-нибудь я, может, вообще перестану удивляться местным нравам и обычаям.
— Мы ждем ещё каких-то гостей или скоро снимаемся с якоря?
— Насколько я понял, мы снимаемся ночью и идем вниз по течению. В шатре состоится грандиозная новогодняя вечеринка для гостей отеля «Оберой».
— Правда? Ты имеешь в виду эту арабскую сказку из «Тысячи и одной ночи» посреди пальм?
— Совершенно верно.
— Потрясающе.
Наконец-то загадка — почему судно встало на якорь именно напротив «Обероя» — была разгадана.
Тем временем на Нил опустилась ночь, и мы оказались на пороге Нового года. Шатер был заполнен до отказа. Казалось, вся каирская элита прилетела в Асуан, чтобы принять участие в этом спектакле. Знаменитые музыканты и певцы, звезды кино и театра развлекали гостей всю ночь. Посреди этого веселого хаоса я тщетно пыталась поговорить с Айлин — это было просто невозможно: слишком много было шума и суеты. За несколько минут до полуночи подали шампанское. Захлопали пробки, хлынуло рекой вино; множество рук потянулось за искрящимися, шипящими бокалами. До двенадцати оставались считаные секунды. Напряжение росло.
Но вот музыка оборвалась. Все затаили дыхание. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, на сцене появилась она — знаменитая египетская звезда эстрады.
Она взяла микрофон и начала отсчет — десять, девять, восемь… Египтяне ревели от восторга, заглушая гром аплодисментов. Ни единого слова уже было не разобрать. Когда певица крикнула в микрофон «Happy New Year!»[47] и запела, все заплакали в каком-то экстатическом исступлении. Это был необыкновенно трогательный момент. Чтобы народ, включая и мужчин, пришел в такой восторг от голоса певицы и так открыто выражал свои эмоции! Я никогда до этого ничего подобного не видела. В эти минуты я готова была забыть все свои мучения и обиды последних дней. Какая разница, как называется судно — «Телестар» или «Исмаилия»! В жизни есть вещи поважнее. Во всяком случае, атмосфера всеобщего восторга и умиления заразила и меня. Я вдруг полюбила всех египтян.
Халид явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он не привык к таким бурным изъявлениям чувств. Хотя они все были из арабских стран, но всё же очень отличались друг от друга по своей ментальности.
Спев две песни, певица исчезла в свистопляске софитов и прожекторов так же внезапно, как и появилась. Музыка опять смолкла. Все в напряженном ожидании смотрели на сцену. И вдруг снаружи послышались оглушительные треск и грохот. Праздничный фейерверк. Все устремились к реке. Я через минуту вместе с толпой оказалась перед призрачными кулисами западного берега, на фоне которых покачивались корабли, сверкая праздничной иллюминацией. В лунном свете скользили по воде фелюки; их паруса то и дело вспыхивали загадочными отблесками фейерверка.
Временами мне казалось, что я таю вместе с серебряными искрами, сыплющимися с неба и с шипением вонзающимися в черную воду Нила. Халид обнял меня за плечи. Воздух был прохладным, небо казалось огромным занавесом, усыпанным алмазами звезд. Я просто задыхалась от счастья.
В репродукторе что-то заскрежетало, послышался свист микрофона, наконец женский голос зазывно воскликнул:
— Вы хотите увидеть беледи?…
Где-то на заднем плане тихо рокотали барабаны и лилась приглушенная арабская музыка.
Толпа, возбуждаемая призывными криками певицы, повалила назад в шатер. К моему удивлению, выяснилось, что певица не только обладает божественным голосом, но ещё и виртуозно владеет своими бедрами. Когда она по-настоящему разошлась и начала исполнять танец живота, никто уже не мог усидеть на месте — все бросились к сцене, бешено аплодируя и крича. Все слилось в ревущий хаос.
Вскоре мы отправились на борт «Телестара», где нас, судя по всему, ждал ещё один сюрприз.
За это время число пассажиров увеличилось ещё на два, вернее, на три человека, если считать младенца, гордый отец которого, друг Халифы, специально прилетел со своей семьей из Парижа. Этот египтянин отправился туда, чтобы усовершенствовать свое искусство танцора и мима. И вот он, похоже, собирался устроить свое собственное шоу. У него были длинные черные волосы; на затылке уже обозначилась лысина, зато на лице красовались пышные усы. Своей обезоруживающей улыбкой и своим ростом он производил ошеломляющее впечатление — как настоящий художник. Говорили, что у него собственная школа танца живота в Париже.
Его жена когда-то была его ученицей. Теперь они втроем танцевали по всему свету.
В баре спешно сдвигались в сторону кресла. Бармены готовили напитки, из динамиков лилась арабская музыка. Скоро я наконец смогу поговорить с Айлин. У меня весь вечер чесался язык — мне не терпелось поведать ей о моих приключениях.
Наконец выступление началось. Зазвучали барабаны, флейты и гармошки. Наш танцор, в синей джа-лабидже, босиком, с палкой в руке, под унылую мелодию плавно двигался, имитируя поступь верблюда. На губах его играла улыбка. От него исходило какое-то первобытное, магическое обаяние. Мужчины восторженно гудели и подбадривали танцора. Вскоре все вокруг уже просто падали от хохота. Через некоторое время по залу пронеслась его партнерша. На ней был шелковый голубой наряд с золотыми орнаментами и цепями на бедрах. Легкая, как газель, она грациозно вплелась в танец своего мужа. Музыка вдруг стала резко набирать темп. Француженка в экстазе крутила бедрами. Взгляды зрителей застыли, как под гипнозом. Все жадно вбирали в себя это зрелище, не в силах оторвать глаз от бьющейся в конвульсиях белокурой светлокожей женщины. Когда её тело несколько минут подряд вибрировало, как пружина, гром аплодисментов стал усиливаться, пока ритм танца постепенно не уподобился мягкому, упругому дыханию ветра над барханами. Оба танцора вновь виртуозно сплелись в единое целое и продолжили танец.
Потом они вдруг принялись так настойчиво зазывать зрителей на свои «подмостки», что через минуту почти все кресла опустели. Халид не поддался на их агитацию. Когда пригласили на танец меня, я посмотрела на него в ожидании помощи, но это не помогло: мне пришлось выйти в круг.
А поскольку женщины было в явном меньшинстве, то я оказалась в самой гуще кавалеров. Меня подхватывал и кружил в танце то Ибрагим, то Набиль, то кто-нибудь чужой. Вскоре я поборола в себе смущение и заразилась общим весельем. Айлин тоже веселилась от души и залихватски крутила бедрами под бешеные ритмы. Атмосфера становилась все более непринужденной, никто и не думал идти спать.
Вдруг я перехватила мрачный, исполненный ревности взгляд Халида, который со стаканом виски в руке сидел в стороне. С тяжелым сердцем я вернулась на место, терзаясь угрызениями совести. Я молча погладила его руку и ласково улыбнулась ему. На долю секунды мне показалось, что он собирается грохнуть стакан об пол. Но он допил виски и поставил стакан на столик. Уголки его губ сложились в улыбку, однако я знала, что этой улыбке доверять было нельзя.
— Халид, пойдем спать, твоя жена устала, — сказала я, все больше проникаясь тревогой.
— Что ты говоришь! — рассмеялся он искусственным смехом, отвернувшись к танцующим.
В этот момент подошла Айлин.
— Вы меня извините, если я вас покину на пару минут? — сказал Халид и, поднявшись, сел за столик к мужчинам. Я видела, что виски ему не пошло на пользу. Он ведь вообще не привык к алкоголю. Мне вдруг пришло в голову, что у него кроме обыкновенной ревности могла быть и другая причина напиться. Может, он только теперь до конца осознал смысл того, что ему говорил имам. Рано или поздно он должен был вступить в конфликт со своей совестью, с Богом и со всем светом — он, честный, правоверный мусульманин.
А может, все и не так. Во всяком случае, своим поступком он продемонстрировал необыкновенное мужество и силу — сделал больше, чем вообще мог сделать любой любящий мужчина.
Я периодически поглядывала на Халида, чтобы, так сказать, держать ситуацию под контролем. Но тут Айлин вдруг напомнила мне, что я так ни о чем ей и не рассказала.
Она уже была навеселе, но слушала меня с возрастающим интересом. Время от времени она шумно выражала ужас или, наоборот, разражалась звонким смехом. Когда я наконец во всех деталях поведала ей сюрреалистическую историю своего замужества и поездки в Луксор, она уставилась на меня, раскрыв рот и не в силах произнести ни слова.
— Я не могу в это поверить, Верена. Этого не может быть, — сказала она наконец.
— Ну, так мне все объяснил Халид.
— А где это свидетельство сейчас?
— У меня с собой, в сумочке.
Она судорожно глотнула, украдкой покосилась на Халида и сказала:
— Давай выйдем на минутку. Я должна видеть эту бумагу.
Мы скромно сунули свои сумочки под мышки и направились в туалет. Как только за нами захлопнулась дверь, Айлин возбужденно воскликнула:
— Боже мой, Верена, я не могу в это поверить!
Пока я рылась в сумочке, она барабанила пальцами по краю раковины. Я никак не могла понять, почему эта бумага имела для нее такое большое значение.
В конце концов, я вручила ей бумагу и с нетерпением стала ждать её реакции. Её рот от удивления открывался все шире. Чем дольше она изучала арабские письмена, тем стремительнее, судя по всему, неслись её мысли.
Потом она вдруг вскрикнула и пролепетала как в бреду:
— Верена!.. Ты даже не подозреваешь… Ты даже представить себе не можешь, что означает эта бумага! Если ты забеременеешь, то Халид должен будет признать ребенка своим законным наследником…
Я стояла, как истукан, перед зеркалом и ничего не понимала. Какая беременность? Она что, совсем спятила, эта ирландская операционная сестра из Абу-Даби?
— Ах, Айлин, перестань, — ответила я. — Пока Халид не расторгнул свою помолвку в Аль Вахе, все это не имеет для меня никакого значения.
— Ты это серьезно?
Я кивнула.
— Ну, помолвка помолвкой, но ты теперь в любом случае законная жена шейха Халида бин Султана Аль Рашида. Здесь это написано черным по белому. Все в строгом соответствии с Кораном, подтверждено двумя свидетелями, как того требует закон. — Она заглянула мне прямо в глаза. — Послушай моего совета: не выпускай эту бумагу из рук!
Даже если Айлин была права в отношении законности и силы этого документа, её советы меня совершенно не интересовали. Меня беспокоило другое: я со страхом думала о том, хватит ли у Халида мужества объявить обо всем на семейном совете, когда он вернется в Аль Ваху.
Халид в ту ночь выпил больше, чем позволял его организм.
Что бы я ни говорила, пытаясь увести его в каюту, он только смеялся. В конце концов я попрощалась со всеми и ушла одна в надежде, что он последует за мной.
Что он и сделал.
Он прямо в одежде и туфлях упал на кровать. Я попыталась его раздеть, но он был такой тяжелый.
— Ты рассказала Айлин о нашей женитьбе? — спросил он вдруг.
— Конечно. А почему ты так странно спрашиваешь?
— Ну кто тебя тянул за язык?… — застонал он от досады. — Завтра об этом будет знать весь Каир, а послезавтра — Абу-Даби, — произнес он в отчаянии.
У меня в груди похолодело. Об этом я совсем не подумала.
— Ты даже представить себе не можешь, как быстро эта информация просочится в Аль Ваху!
В его голосе слышалось отчаяние.
— Милый, я позабочусь о том, чтобы Айлин держала язык за зубами. Обещаю тебе.
Он судорожно глотнул и истерически расхохотался.
— А Ибрагим?… Черт возьми, да она, наверное, как раз в эту самую минуту ему обо всем рассказывает… Боже избави… — пробормотал он себе под нос. — Придется мне с ним серьезно поговорить…
С этими словами он уронил голову на подушку и в ту же секунду уснул.
Я только теперь поняла, что натворила. Опасения Халида были более чем оправданны. Страшно было даже подумать о той драме, которая могла разыграться, если весть о нашей свадьбе дойдет до Аль Вахи прежде, чем Халид успеет поговорить со своими родными.
И вот, вместо того чтобы нежиться в его объятиях и наслаждаться сознанием того, что наше судно идет куда-то во тьму, я всю ночь не могла сомкнуть глаз.
В важности этой бумаги и в правоте Айлин я убедилась гораздо скорее, чем могла предположить и чем мне этого хотелось.
Я смотрела в окно каюты. Мимо неслась вода, вспененная форштевнем. Ни шум машинного отделения, ни солнце, пробивающееся сквозь занавески, не могли разбудить Халида. Воспоминание о том, как он смотрел на меня ночью, вызывало в моей груди неприятный холодок. Я решила ждать, пока он не проснется.
В коридоре послышались голоса и шаги. Я даже узнала голос Ибрагима. Он уже, наверное, все знал. Айлин уж точно рассказала ему — если не ночью, то утром.
Еще раз взглянув в окно, я увидела пышные пальмовые рощи и плодородные поля. С палубы, наверное, открывается потрясающий вид, подумала я с тоской. Хоть бы мой муж поскорее проснулся. Иначе я из-за него пропущу всю красоту.
Через час я вдруг вздрогнула и прислушалась: машины неожиданно взревели, и судно задрожало, как будто дали задний ход. Я быстро отодвинула занавеску и увидела прямо перед собой высокую стенку причала, к которой «Телестар» приближался на малом ходу. Халид наконец зашевелился.
— Доброе утро, sweetheart! Новогодний завтрак мы уже проспали, но может, нам дадут хотя бы кофе…
Он с недоумением озирался по сторонам.
— Где мы?
— Представления не имею. Мы только что куда-то причалили.
— У меня голова раскалывается…
В коридоре опять послышался голос Ибрагима. Через минуту в дверь энергично постучали:
— Халид!
Халид страдальчески закатил глаза, но, взяв себя в руки, ответил:
— Да?
— Открыть? — спросила я.
Он обреченно махнул рукой. Я повернула ключ в замке и, приоткрыв дверь, увидела Ибрагима. Он заглянул в каюту, с трудом сохраняя серьезное выражение лица, затем с хохотом ринулся мимо меня внутрь и без стеснения уселся на край кровати. Это был самый подходящий момент. Я быстро сунула ноги в туфли и выскользнула из каюты. Повсюду слышались голоса и шаги, хлопанье дверей и щелканье замков. Дверь каюты Айлин была распахнута. Я увидела, как она роется в своей сумочке.
— Привет, Айлин! Я тебе помешала?
— Нет, нет, заходи! — крикнула она. — Где вы торчите все утро?
Я смущенно опустила глаза.
— У Халида болит голова. Он вчера, похоже, выпил лишнего.
— Жаль. Вы так все прозеваете. Ты знаешь, где мы сейчас находимся?
— Представления не имею.
— В Эдфу!
— Не может быть! Вот это совпадение!
— Да. Ибс как раз пошел за вами. Мы собираемся в город. Слушай, Верена, я обязательно должна увидеть эту кофейню, где вы подписывали бумагу. Это же потрясающая история! А потом погуляем по базару.
У меня сердце ушло в пятки. Только этого Халиду как раз и не хватало. Я должна была как-то отговорить Айлин, но как?
— Неплохая мысль, — ответила я. — Но мне кажется, Халиду сейчас было бы гораздо полезнее принять таблетку аспирина и полежать, чем носиться по городу.
— Что, так худо?
— Да, похоже.
— Ну, значит, придется поехать без него, — бросила она небрежно.
У меня вдруг пропало желание разбираться с Айлин — затыкать ей рот и тем более брать с нее подписку о неразглашении. Пусть лучше Халид с Ибрагимом по-мужски решают эту проблему, как это принято у арабов. Одним словом, я отказалась от своего намерения.
Вскоре появился Ибрагим.
— Ну что, Халид поедет в город? — в один голос спросили мы.
— Нет, он пока останется на борту.
Я тщетно пыталась прочесть у него на лице результаты их разговора. Если этот разговор и состоялся, то Ибрагим искусно притворялся. Во всяком случае, я ничего не могла понять по его лицу.
Несколько пассажиров праздно болтались по палубе. Другие уже успели сойти на берег или, как Халид, отходили от новогодних возлияний. Прежде чем отправиться с Айлин и Ибрагимом на берег, я организовала Халиду аспирин и апельсиновый сок, ласково поговорила с ним, поцеловала его в щеку. Я надеялась, что он простил мне мой промах. О разговоре с Ибрагимом он не сказал ни слова. Наверху, на причале, царила веселая неразбериха.
Деревянные повозки с запряженными в них лошадьми сновали взад-вперед, подпрыгивая на кочках и ухабах. В отличие от Асуана и Луксора здесь вдоль набережной вела обыкновенная проселочная дорога. Я удивленно смотрела на нищих, в полном отрешении сидевших прямо на дороге. Я, как загипнотизированная, не могла оторвать от них глаз в страхе, что их переедет повозка или грузовик. Но извозчики и водители, похоже, давно привыкли к ним и искусно их объезжали.
Осматривать этот городишко пешком оказалось делом почти невозможным. Нас осаждали целые толпы детей и попрошаек. Я робко жалась к Айлин. Мне хотелось вернуться на судно. В конце концов, Ибрагиму удалось остановить старую скрипучую повозку.
Наш извозчик сразу же свернул на одну из пестрых улиц, ведущих от берега Нила в центр. Я смотрела направо и налево, но нигде не могла обнаружить «засекреченную» кофейню. К тому же при дневном свете все выглядело совершенно иначе. У меня было такое чувство, что мы здесь тогда даже не проезжали. Эта сомнительная кофейня, скорее всего, находилась где-нибудь на окраине или вообще на другом берегу.
В конце концов, извозчик высадил нас у базара. «Странно, — подумала я. — С чего это вдруг визит в кофейню так неожиданно утратил свою актуальность?» Меня ещё раньше удивило, что Айлин больше даже не заикалась об этом. Причиной могло быть только присутствие Ибрагима. Видимо, что-то произошло, пока я была в нашей каюте. Ибрагим заставил Айлин молчать. Я была в этом уверена. Потому что ещё утром она была сама не своя до этой истории. Как только ей представится случай, она мне наверняка все расскажет, подумала я.
На базаре мы обнаружили изобилие пряностей и духов, керамики и футболок с изображением фараонов. Меня как магнитом тянуло к экзотическим восточным благовониям. Ибрагим взмок, защищая нас от назойливых торговцев. Пока Айлин занималась футболками, я перепробовала все духи и эфирные масла. Ибрагим разрывался на части между нами, зорко следя за тем, чтобы нас не облапошили.
Через два часа мы вернулись на «Телестар». Мы как раз фотографировали друг друга на фоне судна, когда я вдруг заметила Халида. Он в темных очках тихо стоял в сторонке, неподалеку от трапа, и молча наблюдал за нами. Вполне возможно, что он видел всю нашу «фотосессию». Мы сделали несколько веселых снимков, том числе Айлин щелкнула нас с Ибрагимом; при этом он дружески обнял меня за плечи.
Видя, что Халид не торопится обнаруживать себя, я окликнула его и показала пальцем на фотоаппарат. Но тут к нему обратился кто-то из стоявших рядом с ним пассажиров, и я сунула фотоаппарат в сумку, решив, что ещё будет возможность сфотографироваться вместе на фоне Нила и «Телестара».
— Привет, милый, ну как ты себя чувствуешь? — спросила я через несколько минут.
Он заставил себя улыбнуться, но тут же обратился с каким-то вопросом к Ибрагиму. Я поняла, что мне срочно нужно переговорить с ним с глазу на глаз.
— Халид, пойдем в каюту, я покажу тебе свои покупки.
— Сейчас, дорогая.
Когда мы подошли к стойке портье, произошло нечто ужасное. Халид взял мой фотоаппарат, как бы собираясь сделать снимок.
— Так, посмотрим, как работает эта штуковина… — сказал он.
В ту же секунду крышка корпуса фотоаппарата раскрылась. Я какое-то мгновение ошеломленно смотрела на его руки, потом инстинктивно вырвала у него фотоаппарат и захлопнула крышку. Меня бросило в жар. На этом загадочном восточном лице я не прочла никакого сожаления и тем более раскаяния — оно было искажено гримасой злости и неприязни.
Правда, он тут же стал уверять меня в том, что сделал это нечаянно. Но я не поверила ему. Надо быть полным идиотом, чтобы «нечаянно» открыть крышку корпуса. Айлин с Ибрагимом от комментариев воздержались. Ясно было одно: это был последний раз, когда я фотографировалась с чужим мужчиной.
Я молча отнесла свои покупки в каюту и переоделась. Халид тем временем сидел в кресле и хрустел пальцами — звук, от которого у меня внутри все переворачивается.
— Верена, люди уже шепчутся, что вы с Ибрагимом — прямо не разлей вода… — вдруг мрачно произнес он.
Я окаменела.
— Ты без меня провела с ним полдня в Эдфу, — говорил он, не глядя на меня и продолжая хрустеть пальцами. — А потом ещё и фотографировалась с ним в обнимку — ты представляешь, что народ может говорить по этому поводу?…
— Это же просто несправедливо! — вырвалось у меня. Больше я ничего не в силах была произнести.
Халид рывком встал, взял меня за плечи и посмотрел мне прямо в глаза.
— Верена… Я не хотел причинять тебе боль. Но так нельзя.
Он стер пальцем слезу с моей щеки и нежно коснулся моего лица губами.
— Я знаю, что ты честная и порядочная… Иначе бы я не женился на тебе. Но другие не знают этого, понимаешь?
Я молча кивнула.
С этой минуты он опять стал ласков и нежен со мной.
Все встретились на палубе, где был сервирован обед. Халифа дал команду отдать швартовы, судно двинулось дальше в направлении Луксора. Мимо тянулись бесконечной чередой пейзажи потрясающей красоты: плодородные поля, пальмовые рощи и причудливые нагромождения камней. Но в Луксоре природа была особенно привлекательной — там голые, лишенные какой бы то ни было растительности Западные горы, вздымающиеся над зелеными полями, как величественные декорации, дышали вечностью.
Постепенно на прогулочной палубе все стихло. Одни дремали в шезлонгах, другие ушли в каюты, третьи коротали время в беседе. Лучи послеполуденного солнца косо ложились на берега. Скоро небо окрасится в оранжевый цвет, горы потемнеют, а пышные султаны пальм отравятся в воде, словно нарисованные невидимым художником.
Мы с Айлин задумчиво смотрели вдаль. Она больше вообще не упоминала о моем замужестве, как будто никогда и не слышала о нем.
— Айлин, что бы ты сказала, если бы выяснилось, что Халид специально хотел засветить пленку — из-за того снимка, на котором я с Ибрагимом? — спросила я, глядя на её профиль.
Она посмотрела на меня и ответила:
— Я бы удивилась и возмутилась.
— Вот видишь.
Мы опять надолго умолкли. Я неотрывно смотрела на бегущую под нами воду,
— Понимаешь… — спокойно произнесла наконец Айлин, — по мусульманским обычаям, хорошая жена сидит дома. Во всяком случае, ни на шаг не отходит от мужа. К сожалению.
— Но послушай, Айлин, Халид ведь не имел ничего против того, чтобы я поехала с вами, и сам наказал Ибрагиму ни на минуту не спускать с меня глаз, чтобы со мной ничего не случилось.
— Ну, он имел в виду прежде всего твою честь и твою репутацию, которую нужно беречь. К тому же женщине не подобает в присутствии мужчин выставлять напоказ свое веселье. Это я по поводу новогодней вечеринки. А если это ещё и веселье в кругу мужчин, то оно тем более воспринимается как предосудительное. Неважно, с кем ты танцуешь — с четырнадцатилетним деверем или с семидесятилетним дядюшкой твоего мужа.
— Но ты же сама танцевала и смеялась. А если бы с нами была Карен, она бы нас всех переплясала, с её темпераментом.
— Ты забываешь, что мы в Египте. Египтяне совсем не похожи на мужчин из Объединенных Арабских Эмиратов. Они гораздо более эмоциональны. К тому же у Набиля очень современная и по-европейски открытая семья. Я надеюсь, ты успела это заметить. И все же мне кажется, что Набиль именно потому и не взял Карен с собой. Чтобы не вводить её лишний раз в соблазн.
— Вот как. Понимаю.
Я все с большим интересом слушала её. Айлин, которая вначале нашего знакомства не жаловала меня своей благосклонностью, вдруг оказалась настоящей подругой.
Мы долго беседовали с ней обо всем. Она многое мне доходчиво объяснила, и я увидела поведение Халида совершенно другими глазами.
— Верена, тебе ещё многому придется научиться, — сказала она в конце нашего разговора. — Я бы, во всяком случае, никогда не решилась на такой брак. Мне даже с Ибрагимом бывает очень непросто, а у него всё-таки другой менталитет, не такой, как у Халида, хотя и очень похожий, по крайней мере в отношении религии.
На палубе становилось свежо. Айлин, по-видимому, уже собралась в каюту. Я порывисто повернулась к ней и взяла её за локоть.
— Послушай, Айлин, скажи мне всё-таки, почему ты вдруг словно напрочь забыла о нашем с тобой разговоре? Это Ибрагим — по внушению Халида — запретил тебе эту тему?
Она тяжело вздохнула.
— Ах, Верена, Верена… Клянись мне, что будешь молчать, если я тебе скажу!
Я кивнула и жадно уставилась на нее.
— Это Ибрагим заставил меня молчать.
— А как он это сделал?
— Он сказал, что отрежет мне язык, если я где-нибудь когда-нибудь хотя бы заикнусь об этом.
Меня охватил ужас. Я даже раскрыла рот. Айлин взглядом приказала мне взять себя в руки.
— Слушай меня… — прошептала она. — Это, конечно, было пока просто предупреждение, но очень недвусмысленное, поняла?
Да, я все поняла.
Тут даже последние солнцепоклонники стали покидать палубу, и мы с Айлин последовали их примеру.
В тот день все возвращалось на круги своя, в привычный мир суеты. Всех ждали бизнес, курсы акций, семья, друзья — все вдруг лихорадочно засобирались назад в Каир.
Мы на нескольких такси помчались в аэропорт Луксора. В зале отправления царил хаос. Праздники кончились, и тысячи туристов разлетались по домам. Набиль позаботился о том, чтобы наш багаж был принят у специально для него открывшейся стойки. Раздражение пассажиров, стоявших в длинных очередях, можно было почувствовать кожей. Все рейсы были забиты до отказа.
В VIР-зоне я заметила, что наши мужчины о чем-то шушукаются и смущенно ухмыляются. Я вопросительно посмотрела на Халида.
— Набиль только что приказал вычеркнуть из списка девять пассажиров, — пояснил он.
— Тише! Молчи! — прошептала я с возмущением.
Набиль одобрительно улыбнулся мне глазами. Если бы я знала об этом раньше, я бы, наверное, сгорела от стыда. Но Халид принялся увещевать меня, мол, Набиль сделал это для нас. В конце концов, авиакомпания принадлежит ему.
Вскоре нас доставили на борт. Разумеется, как VIР-пассажиров. Пока мы раскладывали свою ручную кладь и устраивались в оранжевых креслах, Набиль отправился в кабину пилотов. Через минуту оттуда послышались взрывы хохота. Поводом для этого мальчишеского веселья явно была его сомнительная выходка с девятью пассажирами. «Мужчины — что с них взять!» — подумала я. Айлин тем временем вела фотохронику происходящих событий.
Минут через двадцать в салон хлынули остальные двести пассажиров.
Я и в этот раз так и не увидела никаких билетов и посадочных талонов. Удивительно, какое огромное значение имеют в Египте связи. В единственном проездном документе, который мне за все это время попался на глаза и который имеет поистине музейную ценность, было написано: «Cairo — Aswan — Cairo, Sheikh Khalid Bin Sultan Al Rashid +1 Pax (плюс одно лицо)».
Перед нами вырос из смога небоскреб впечатляющей формы — наше последнее пристанище, роскошный отель на берегу Нила.
Экстравагантный холл, в котором царила почти абсолютная тишина, несмотря на привычную суету, действовал отрезвляюще. Хотя тема «отъезд» была табу, я знала, что разлука близка. Скоро мой отпуск закончится, и начнется душераздирающее расставание. На какой срок — этого пока никто не знал. У Халида начинаются трудные переговоры о трансакциях из Судана. С братьями Аль Насер ему предстоит решать вопросы, связанные с разрешительными документами и участием в сделке по продаже верблюдов. После этого он собирался вернуться в Аль Ваху. Если все будет нормально, он начнет постепенно, шаг за шагом, вводить своего младшего брата в дела. Потом он хотел, выбрав подходящий момент, серьезно поговорить с матерью.
Халид, улыбаясь, вернулся от стойки портье.
— Дорогая, ты не поверишь, но они хотят видеть наше свидетельство о браке.
Это звучало не очень правдоподобно, и он, явно заметив сомнение в моих глазах, прибавил:
— Похоже, здесь с этим строже, чем в других отелях.
— Очень странно для отеля такого класса, — произнесла я как можно более невозмутимо.
Я видела, что он лжет, но отдала ему бумагу.
Нас доставили на двадцать шестой этаж, так называемый Executive Floor. На этом этаже размещаются исключительно главы правительств, короли и арабские шейхи, гордо пояснил Халид. Отдельный портье, свой собственный холл с бесплатными напитками и угощениями, где можно было даже принимать посетителей, — все это говорило о многом.
Я с тоской смотрела в окно, на раскинувшуюся внизу Эль Кахиру. Нил, протекающий прямо под окнами отеля, в отличие от Асуана, имел здесь бурый цвет грязи. Вдали, на краю пустыни, темнели над песками призрачные пирамиды. Приглушенный свет, смог — все это рождало во мне какое-то странное настроение.
Последние дни прошли спокойно. Мы много гуляли вдоль Корниче эль-Нил, сидели в каком-нибудь из многочисленных уличных кафе. Халид много шутил — наверное, чтобы не сойти с ума. Сознание неизбежности разлуки лежало на нем страшным бременем, я буквально читала это в его глазах.
Вместо того чтобы обсуждать дальнейшие перспективы нашего брака, мы дурачились и гнали от себя мысли о завтрашнем дне. О том, хватит ли у него мужества и силы расторгнуть помолвку, я пока боялась даже думать. Как и о том, собирается ли он хранить в тайне нашу женитьбу. Пусть все идет своим чередом, там будет видно, решила я. На все воля Аллаха. Похоже, наше с ним уважение к его семье, как и к его ничего не подозревающей кузине в Аль Вахе, было сильнее нас.
Я была уверена, что Халид в те дни и сам плохо представлял себе, что будет с нами дальше.
В предпоследний день вечером мы ужинали вместе с Айлин и Ибрагимом. Они пригласили нас в элитный ресторан с танцевальным ревю, посещаемый исключительно хорошо упакованными египтянами. Нас усадили за лучший столик рядом со сценой. Об этом тоже явно позаботился Набиль.
Нам подавали всевозможные изысканные восточные блюда. Артисты на сцене смешили гостей какими-то шутками, мы же с Айлин, конечно, не понимали ни слова из этой клоунады. Наконец по залу пронеслась уже немолодая танцовщица, и начался танец живота. Аплодисменты становились все громче. Я вдруг почувствовала, что она сразу выделила меня из толпы. Я не знаю, что привлекло её внимание — мои светлые волосы, стянутые сзади изящным жгутом из люрекса, или красивый араб рядом со мной. Но она приблизилась ко мне в танце на расстояние ладони и, опустившись на колени, бесконечно долго, как в трансе, звенела своими колокольчиками между пальцев под вспышки фотоаппаратов. Понятно, что недостатка в откровенно любопытных взглядах, прикованных к нам, не было. Но это ещё было не последнее мое испытание. Когда на сцене появился местный «Дэвид Копперфилд», я, разумеется, опять стала объектом всеобщего внимания. Сначала он долго рассказывал какие-то арабские байки, так что египтяне корчились от смеха.
Я смеялась вместе со всеми, пока вдруг не заметила, что все смотрят на меня так, как будто я была героиней его последнего анекдота. Мои щеки запылали. «Нет, только не это!» — подумала я. Но не успела я раскрыть рот, как маг уже «перенес» меня на сцену, где я, к всеобщему веселью, стала подопытным кроликом в его фокусах.
Так мне на пару часов благополучно удалось позабыть обо все на свете. Но враг — неумолимая реальность — был рядом. Я уже находилась на той стадии, когда отъезд означал для меня чуть ли не избавление от мук.
В последний день мы ещё раз окунулись в пестрый, веселый хаос древних улочек и переулков. Мы прочесывали антикварные магазины, пока наконец не очутились на старинном базаре Хан-эль-Халили. Халид искал подарок для матери, которую боготворил. И все же нас окружала свинцовым облаком атмосфера расставания. Я, как в трансе, бродила посреди ослиных повозок, людей, тощих облезлых кошек и каких-то трехколесных, пронзительно бибикающих драндулетов. В воздухе разливалась тяжелая смесь запахов — кипящего масла в котлах, чеснока и жирной сладкой пахлавы. Сквозь ровный гул базара пробивались возгласы муэдзина. «Как мне теперь жить без всего этого?» — думала я с тоской. Мне вдруг стало все равно, потеряюсь я в этом живом лабиринте или нет. Во мне рос какой-то смутный протест против отъезда и разлуки. Халид, должно быть, почувствовал это. Он вдруг взял мою руку и крепко сжал её. А я вдруг испытала дежавю. Я пыталась вспомнить, где и когда это со мной было. И вдруг меня осенило — Виктория-стейшн, Лондон…
— Rush-hour…[48] — пробормотала я машинально.
— Машви?[49] Ты проголодалась? Давай пообедаем здесь? — откликнулся Халид.
Он явно устал от этих нервных перегрузок, это было написано у него на лице. Я впервые за целый день рассмеялась.
— Да нет! Я сказала «rush-hour».
Он не понял, что я имею в виду. Да это было и непросто.
— У меня только что было дежавю, — пояснила я.
— Здесь?… На базаре Хан-эль-Халили?… С чего бы это?
— Сама не понимаю, милый. Но ты прав: идем обедать.
Так закончился последний день в Египте. Чемоданы были уже упакованы, и я представления не имела, что меня ждет впереди.
И вот настал этот зловещий момент — день отъезда и разлуки. Мой самолет вылетал в десять утра. Я завершала свой макияж, когда в дверь постучали. Потом я услышала, как уносят мой багаж. Дверь захлопнулась, и Халид крикнул мне:
— Дорогая, пора выходить!
Ночью мы почти не спали. Несмотря на заверения и обещания Халида, я никак не могла подавить в себе страх. Он говорил, что мы в ближайшее время увидимся — в Цюрихе, Каире или в Дубае. А потом что?… Он не знал ответа на этот вопрос. Сначала он должен побывать дома, а потом — иншалла[50]. Мое положение было, мягко выражаясь, незавидным, но Халиду было ещё хуже. Не хотела бы я оказаться в его шкуре.
— Верена!.. По утрам здесь часто бывают пробки на дорогах, — нетерпеливо поторопил он меня.
Я уже давно ломала себе голову, как мне поделикатнее напомнить ему о свидетельстве о браке. Если ему самому не придет в голову вернуть мне его. И вот я принялась у него на глазах рыться в своей сумке, делая вид, что никак не могу отыскать какую-то вещь.
Никак не могу найти… — нервно произнесла я, — один очень ценный сувенир… память о Египте. Куда же он пропал?
Он едва заметно ухмыльнулся.
— А, я вспомнила! Халид, ты ведь последним держал бумагу в руках.
Ты имеешь в виду свидетельство о браке? — Он смущенно рассмеялся. — Я не могу вернуть его тебе sweetheart.
Я смотрела на него, чувствуя, как во мне разливается горечь разочарования.
— Ты шутишь, милый?
Он молча покачал головой.
— Но как же так, Халид? Ты ведь помнишь, как я говорила в Асуане, что вставлю эти потрясающе красивые письмена в рамку и повешу на стене у себя в комнате, над кроватью?…
— Это невозможно, милая… Пожалуйста, постарайся понять. Ты… ты можешь этой бумагой разрушить мою жизнь. Так будет безопасней, если бумага останется у меня, вот и все.
Я вдруг словно озябла изнутри. Получается, что я способна на такие гадости. Я как будто окаменела. (Айлин оказалась права!)
Халид шагнул ко мне, словно желая обнять меня. Но во мне все вдруг взбунтовалось против него.
— Оставь, пожалуйста! — отстранила я его. — Мне надо собраться с мыслями.
Мне в этот момент были просто невыносимы ни его прикосновения, ни даже его взгляд. Я была глубоко оскорблена.
По дороге в аэропорт мы молча сидели рядом. У меня в глазах стояли слезы. Это недоверие жгло мне душу. Я вообще не знала, как буду жить с этим дальше.
Халид, терзаемый угрызениями совести, обещал мне сделать копию документа. Но это было слабое утешение. Роковые слова были сказаны, мое разочарование уже было не вытравить из души. А он разрушил наше взаимное доверие.
Когда я зарегистрировалась и сдала свой багаж, мы молча пошли в направлении паспортного контроля.
Халид смотрел на меня влажно блестящими глазами и не произносил ни слова. Мы, словно окаменев, неподвижно стояли в потоке пассажиров. Мы оба не знали, что ещё говорить. Потом вдруг неожиданно обнялись. Халид тяжело вздыхал и все твердил сдавленным голосом:
— Прости меня, милая, прости меня… Я не думал, что так получится…
Наконец я, как под гипнозом, пошла к выходу на посадку. Только когда густая дымка, висевшая над городом, а потом и облака скрыли от меня Эль Кахиру, мои слезы, бежавшие из-под темных очков, постепенно иссякли.
1990 год начался ужасно. Мне и без того хватало забот, а тут ещё наш домашний врач на основании рентгеновского снимка установил, что я привезла из Египта бактериальное воспаление легких. Я только теперь поняла, почему меня последние дни все время знобило. Ещё в Каире я почувствовала недомогание и слабость, но тогда взяла себя в руки и решила не подавать вида. Думала, что это на нервной почве.
Халид, узнав о диагнозе, сильно встревожился и уже готов был прилететь в Цюрих. Но маме, в конце концов, удалось убедить его в том, что мое состояние исключает какие бы то ни было визиты. Около двух недель я провалялась в постели, глядя, как растет в моей комнате число присланных из Дубая флероповских[51] роз.
Через три недели я наконец смогла прижать к груди Халида. Может, это звучит чересчур патетически, но когда он переступил порог нашего дома, мое сердце бешено забилось. В тот день мы с ним, гуляя вдоль ручья, дошли до скамейки под елями, на которой я часто мечтала об арабских странах. Я была ещё очень слаба, но вся светилась от счастья. И не пыталась даже думать о нашем болезненном расставании в Каире.
Меня не очень интересовало и то, что происходило в Аль Вахе. Если там произошли какие-нибудь изменения, Халид мне сам расскажет, думала я. Так прошли эти три дня. Я радовалась тому, что он рядом и что я выздоровела.
С тех пор причитающиеся мне отпускные дни и отгулы стали на вес золота: я хотела видеть Халида как можно чаще, поэтому я могла себе позволить только продленный уик-энд. До тех пор, пока я навсегда не перееду в Дубай. И вот я каждый второй четверг садилась в самолет на Абу-Даби, куда прибывала в одиннадцать часов вечера. В Дубай тогда был только один рейс в середине недели, в то время как в Абу-Даби можно было попасть через Эр-Рияд почти каждый день. Там Халид, благодаря Айлин с Ибрагимом, мог за меня не беспокоиться. Иногда они меня и встречали в аэропорту. К тому же Абу-Даби находился на достаточно безопасном расстоянии от Аль Вахи.
Я до сих пор отчетливо помню свой первый полет туда. Я сидела в тесном окружении арабских семей из Саудовской Аравии и европейских бизнесменов, которые, разложив на своих кейсах какие-то очень важные по виду бумаги, весь полет увлеченно штудировали их. Когда самолет приземлился в Эр-Рияде, все пассажиры вдруг как один встали со своих мест, в мгновение ока превратившись в черных призраков. Зрелище было поистине впечатляющим. Эта метаморфоза произошла совершенно бесшумно и незаметно. Мне бросилась в глаза одна высокая белокурая европейка. Она была одета в абайю, но волосы её оставались открытыми.
Я увидела, что она прибыла вместе с какой-то арабской семьей и, судя по всему, была их гувернанткой. Салон опустел. Я как зачарованная смотрела в окно, на объятые вечерней тьмой белоснежные терминалы, похожие на бедуинские шатры. Через сорок пять минут время промежуточной посадки, а вместе с ним и этот сеанс магии закончились, и самолет полетел дальше.
Чаще всего в салоне было не более двадцати пассажиров. Поэтому ко мне не раз приставали с расспросами о причинах моего путешествия в Абу-Даби. Неудивительно: я ведь являла собой довольно экзотическую картину — одна, без покрывала, летит в арабскую страну!
Я терпеть не могла эти расспросы. Что я могла им рассказать? Тем более, что я и сама с каждым разом все больше поражалась тому, насколько неправдоподобной и дикой казалась моя история, как только я пыталась облечь её в слова.
И всё-таки это была реальная история.
Когда Эр-Рияд остался внизу и машина набрала заданную высоту, моего спокойствия как не бывало. Чем ближе был Абу-Даби, тем сильнее становилось мое волнение. Наконец через полтора часа мои муки кончились. Вернее, не совсем. Мне надо было ещё пройти несколько десятков шагов, отделявших нас друг от друга. С дрожащими коленями я вышла из самолета и направилась к паспортному контролю. Служащий в белой гандуре и ихраме бесстрастно пролистал швейцарский паспорт и почти безучастно произнес:
— Вашу визу, пожалуйста.
Я изумленно уставилась на него, глубоко вдохнула и как можно спокойней ответила:
— Моя виза должна быть здесь, в аэропорту.
Халид говорил мне, что я получу её по прибытии. Поэтому вопрос служащего показался мне более чем странным. Я терялась в догадках. Может, что-то случилось? Но тут служащий указал рукой на стеклянную перегородку, за которой гудела возбужденная толпа встречающих. Сквозь стекло был виден лес рук, приветственно махавших прибывшим пассажирам.
Я не поняла его жеста и недоуменно смотрела на служащего. Тогда он, не глядя на меня, пояснил:
— Может, ваша виза там.
Теперь я уже вообще ничего не понимала, но всё же решила последовать его совету и с тяжелым сердцем двинулась в сторону перегородки. Сначала я ничего не видела в этом живом хаосе рук и лиц. Потом вдруг узнала Ибрагима. Он энергично махал мне обеими руками, а потом даже привстал на цыпочки и перебросил на мою сторону какую-то бумажку. Я поймала её на лету, и у меня отлегло от сердца — это была моя виза. Но где же Халид? И почему он не мог мне толком объяснить правила въезда для частных лиц? В общем, он опять был в своем репертуаре, во всем полагаясь на Аллаха. А мне опять надо было к этому привыкнуть.
Через несколько минут Ибрагим обрушил на меня поток приветствий и любезностей. Я с такой легкостью ответила ему тем же, как будто всю жизнь только этим и занималась — подробно выяснила, как они с Айлин поживают. И только когда мы вышли из терминала, я спросила про Халида.
— Он здесь, — небрежно бросил Ибрагим.
Это могло означать все, что угодно: в Абу-Даби, в аэропорту или прямо у меня за спиной. Во всяком случае, я не видела никакого Халида. Но эта загадка наверняка вскоре разрешится, подумала я.
Удивительно, как легко я в течение нескольких минут вновь настроилась на арабский образ жизни. По-видимому, я всё-таки любила эту страну со всеми её законами и заповедями как никакую другую.
Тем временем мимо проехал белый «мерседес» и неожиданно остановился в нескольких шагах от нас. Ибрагим взял мой багаж и пошел к машине. Он загрузил вещи в багажник и открыл передо мной заднюю дверцу.
— Welcome to Abu Dhabi, sweetheart.
Так я и думала. Я только нежно коснулась рукой щеки Халида и в полном соответствии с местными правилами и нормами приличия скромно откинулась на спинку сиденья. Машина тронулась, и мы через минуту покинули аэропорт. Вдали мерцали огни города. Я знала, что пока мы не приедем, я ничего не узнаю о «программе мероприятий». Пока мне было понятно одно: Халиду нельзя было показываться в аэропорту. Что, скорее всего, означало, что в Аль Вахе ничего не изменилось. Но я не стану торопить Халида — в конце концов, мы ведь в арабской стране. Мысли мои летели по кругу, огни приближались, и вдруг я вспомнила разгневанного Маттара. Я молила Бога, чтобы Он избавил меня от какой-нибудь глупой случайной встречи с ним.
Мы уже какое-то время ехали по городу, когда Ибрагим вдруг воскликнул:
— Смотри, Верена, вон Электра-стрит, там наш дом.
— Понятно. Значит, я сейчас увижу Айлин?
— Ну, если ты хочешь — мы можем заглянуть на минутку в больницу, у неё сегодня ночное дежурство в приемном покое скорой помощи.
— Да нет, спасибо, Ибрагим. Мы же завтра все равно встретимся?
Тем временем машина припарковалась перед отелем «Меридиен». К моему удивлению, к стойке портье отправился не Халид, а Ибрагим. Вероятно, все должно было выглядеть так, как будто мы — гости Ибрагима.
Ах, как мне надоела эта конспирация! Она противоречила моим представлениям о морали. Халид, конечно, тоже наверняка чувствовал себя не намного лучше, если не хуже. Ему, наверное, временами казалось, что это чудовищное бремя проблем раздавит его.
Эти три дня в Абу-Даби мы провели у Айлин, в машине или в номере отеля. Как мне хотелось, взяв Халида за руку, шлепать по песку, смотреть на бирюзовую гладь моря и слушать шелест волн! Или хотя бы издали наблюдать за соколиной охотой. Но все это, похоже, было невозможно. «Смотреть» и «наблюдать» обычно приходилось сквозь тонированное окно машины. Я разыгрывала беззаботность и веселье, смеялась, но в глубине души не могла избавиться от чувства глубокой печали и разочарования.
Халида все это, кажется, вполне устраивало. Для него все эти вещи не имели особого значения. Ему нравилось нестись через пустыню в оборудованном кондиционером спортивном автомобиле под любимую музыку. Однако даже самые веселые звуки гитары и самые живописные барханы могут повергнуть в глубочайшую тоску. В зависимости от настроения мы то светились от счастья, то погружались во мрак. Последнее с каждым днем случалось с нами все чаще, и мы ничего с этим поделать не могли.
Так проходила моя жизнь в Объединенных Арабских Эмиратах в качестве жены Халида на первых порах.
Когда я в первый раз летела обратно в Швейцарию, то, взглянув на свой новый авиабилет, с радостью отметила, что это просто билет, а не «обратный билет».
Я уже три месяца курсировала между Цюрихом и Абу-Даби. Я уже так привычно садилась в самолет, как будто это был поезд. Иногда прямо после работы. Или прямо из аэропорта ехала на работу. За это время в Аль Вахе в известном смысле ничего не изменилось. Халид по-прежнему полагался на Аллаха и на время. Однако без благословения его семьи, правящего клана, мы никогда не обретем счастье и покой, это было ясно.
Иногда я пыталась найти поддержку у Айлин, но она упорно избегала разговоров на эту тему. У меня было такое чувство, что она до сих пор не могла забыть угрозу Ибрагима.
Зато она каждый раз, когда я прилетала в Абу-Даби, выступала главным инициатором походов в рестораны и бары. У нее всегда к моему приезду уже была наготове программа. Так что я побывала во многих интересных, порой очень необычных заведениях, чаще всего с какой-нибудь музыкальной программой, иногда просто на редкость экстравагантных. Например, в караоке-баре во дворце Аль Аин, в котором посетители сами поют, преимущественно песни «Битлз».
В этом баре собирались главным образом так называемые экспатрианты, иностранцы вроде Айлин, которые работали в Объединенных Арабских Эмиратах. Кстати сказать, за баснословное жалованье. И где бы эти экспатрианты ни встречались, всюду царила очень своеобразная, хмельная атмосфера — смесь жажды странствий с тоской по родине. Острее всего это чувствовалось в ливанском ресторане «Аль Биркек».
Там эмоции били фонтаном. Когда ливанцы танцевали, пели и смеялись, веселье принимало такие масштабы, что все просто валились от хохота. В такие ночи мне удавалось хоть на пару часов позабыть обо всем на свете.
Ни каждодневные междугородние и межконтинентальные телефонные разговоры, ни наше общение не проливали свет на планы Халида. От идеи с домом в Швейцарии мы давно отказались. С одной стороны, потому, что я не горела желанием жить одна в пустом доме, с другой — потому что опасалась, что тогда я уже не смогу летать в Дубай (в мир моих грез…). Я была бы, так сказать, «устроена», и Халиду незачем было бы торопиться с осуществлением своих планов. Нет, этого мне хотелось меньше всего.
Как бы то ни было, мое смутное предчувствие, что Халид постепенно свыкается с печальной реальностью и все меньше ей противится, с каждым приездом все убедительней подтверждалось. Он на глазах становился все более подавленным и серьезным. Я не могла отделаться от ощущения, что он в своей безысходности все больше склонялся к мысли о двойном браке. Когда в довершение ко всему он пригласил в Дубай и мою маму, эти подозрения усилились. Однако все по порядку.
Мы ужинали в ресторане с видом на яхт-клуб «АбуДаби Марина», когда Халид вдруг сказал:
— Верена, а что, если мне купить для нас дом где-нибудь на Джумейра Бич? Мы бы могли каждую неделю проводить несколько дней вместе, а остальное время я был бы в Аль Вахе…
Я, позабыв про еду, изумленно уставилась на него. Мне, конечно, было ясно, что он подразумевает под «остальным временем».
— Ты шутишь?…
— Нет, я не шучу. Разумеется, твоя мама тоже переехала бы в этот дом. Ты не можешь жить одна, таковы наши обычаи. Я бы открыл для нее бутик в «Дейра сити-центре», чтобы ей было чем заняться и она не скучала. А ты, хабибти, просто была бы нашей общей радостью.
— Послушай, Халид, я, честно говоря, по-другому представляла себе наше будущее. Я имею в виду то, что ты собираешься проводить часть времени в Аль Вахе.
Он помрачнел.
— Я бьюсь как рыба об лед, ломаю себе голову в поисках выхода, я всех замучил в Аль Вахе бесконечными отговорками. Ты думаешь, это так легко для меня? Нам нужно наконец найти решение.
— Посмотри на меня, Халид, — спокойно произнесла я. — Ты что, серьезно надеешься, что я смогу делить тебя с другой женщиной?
— А почему бы и нет? Моя любовь, моя жизнь принадлежат тебе.
— Нет, я никогда на это не решусь. А ты? Ты действительно веришь в то, что твоя совесть выдержит такую жизнь, полную лжи?
Он тяжело вздохнул.
— Поверь мне, — продолжала я, — она раздавит тебя. Ты очень скоро меня возненавидишь. Неужели ты не видишь, насколько нереальны твои планы? Мы нигде не сможем быть вместе, кроме как в своих собственных четырех стенах. Жизнь в подполье и во лжи — нет, Халид, это недостойно нашей любви.
Наступило минутное «молчание в эфире».
— Прости, дорогая, это отчаяние рождает во мне такие бредовые идеи… — произнес он наконец.
Ночью на меня навалилось удушающее сознание собственного бессилия. Но какая-то сила, которая была могущественней пустыни и сильнее разума, вопреки всякой логике, помогла мне сбросить это бремя, чтобы жить дальше.
Когда мы с мамой и её подругой Урзиной приземлились в международном аэропорту Абу-Даби, нас встречали чуть ли не как правительственную делегацию. Халид оказал маме честь, лично явившись из-за стеклянной перегородки, а Ибрагим по этому случаю облачился в традиционный национальный костюм. В своих развевающихся одеждах и с чалмой на голове, заметно прибавившей ему роста, он был похож на волхва. Поистине сказочное явление!
Они оба смеялись в радостном предвкушении встречи с тещей и предстоящей «культурной программы». Они набросились на нас со своими бесконечными приветствиями и любезностями. Мама с Урзиной были совершенно ошеломлены.
Когда «почетный груз» был размещен в машине, Ибрагим с песнями помчал нас всех по ровным, как крышка стола, песчаным просторам. Мама с Урзиной переглянулись и прыснули со смеху. Ибрагим, явно воспринявший это как поощрение, затянул очередную песню. Халид только горестно качал головой, когда пение заглушало его беседу с мамой. Он обстоятельно расспрашивал её о каждом члене семейства, его самочувствии и успехах. Поскольку мама уже хорошо усвоила этот ритуал благодаря телефонным разговорам, она была во всеоружии готовых историй.
В конце концов, мы добрались до отеля «Интерконтиненталь» в самом конце Корниче.
Ибрагим величественно направился впереди всех через холл к стойке портье. Я в первый раз видела его в национальном костюме и была в глубоком восторге от этого зрелища.
Потом мы отправились по своим номерам. Распаковав чемодан, я постучалась к маме. Она открыла дверь, впустила меня и, прислонившись спиной к двери, посмотрела на меня.
— Во что ты меня втравила? — сказала она и расхохоталась.
— Я и сама не ожидала такого приема!
Мы смеялись и смеялись и никак не могли остановиться. Как только кто-то из нас пытался произнести хоть слово, мы обе тут же опять валились от хохота. Наверное, оттого, что мы обе отличались склонностью к гипертрофированному восприятию определенных вещей и ситуаций.
Потом к нам присоединилась и Урзина. Когда начнется завтрашняя «программа», не говоря уже о её содержании, я при всем желании сказать им не могла. Это было известно одному Аллаху, и к этому им надо было привыкать.
Ибрагим разбудил нас своим звонком довольно рано. Пока Халид говорил с ним, я раздвинула гардины и посмотрела в окно. Далеко внизу синело море, прямо под нами раскинулся очень колоритный яхт-клуб в форме огромного круга. Когда Халид положил трубку, я вернулась назад из ослепительного света в полумрак комнаты.
— Вид из окна потрясающий! — сказала я.
Он весь светился от гордости.
— Узнай, как там твоя мама, — попросил он.
Я позвонила маме и предложила ей пока завтракать с Урзиной и наслаждаться шикарным видом. А я постараюсь выяснить, что мы сегодня будем делать.
Поскольку день обещал быть очень жарким, мы решили отправиться на морской яхте в море. Айлин с Ибрагимом привезли с собой корзины со снедью, камышовые маты, сумку-холодильник и солнечный зонт. Наконец, загрузив все на яхту, мы вышли из бухты. Пикник было решено устроить на одном из островов неподалеку от города. Кроме владельца яхты, одного ливанского друга Ибрагима, с нами была супружеская пара, коллеги Айлин. Женщины жались друг к другу на палубе, продуваемой свежим ветром, смеялись и шутили. Таких приключений мама, конечно, не ожидала, собираясь в Арабские Эмираты. Не говоря уже о том, что нам всем пришлось по пояс в воде идти к берегу — это ей-то, которая жутко боялась крабов, медуз и морских ежей. Ибрагим, как джентльмен, готов был перенести её на остров на руках, но она энергично воспротивилась этому. Все от души веселились по этому поводу.
Когда мы через несколько часов вернулись назад, в гавань, мокрые как мыши, Ибрагим, который ещё не насмеялся, стал уговаривать нас всем вместе поужинать в «Аль Биркеке».
Через четыре дня такого активного отдыха мама была чуть ли не счастлива, когда мне пришло время лететь обратно в Швейцарию. Она решила, что её теперь наконец оставят в покое. Но не тут-то было. У арабов другие обычаи. Семейная жизнь имеет первостепенное значение, и гостя здесь не принято оставлять одного даже ненадолго.
Поэтому я не столько удивилась, сколько развеселилась, когда мама в один прекрасный день вечером вдруг позвонила мне в Цюрих из Аль Вахи и сообщила, что оказалась там не совсем по своей воле. Ещё бы — разве может быть что-нибудь более забавное, чем дурить наивных, доверчивых европейцев!
Ибрагим заехал за ними, чтобы свозить их в Дубай. Перед отелем их ждал огромный лимузин с шофером. Поскольку они выехали рано, в дороге им был предложен второй завтрак. Все это, разумеется, под звуки арабской музыки, как восторженно сообщила мама. В Дубае они где-то по пути захватили секретаршу, задача которой, очевидно, состояла в том, чтобы опекать дам и помогать им в затруднительных ситуациях, если таковые будут. Между делом она писала какие-то протоколы под диктовку Ибрагима. Халид несколько раз за время поездки по телефону справлялся о самочувствии своей тещи. В какой-то момент, пожелав лично услышать её голос, он преподнес ей довольно неожиданный сюрприз. Он невозмутимо сообщил ей, что очень рад предстоящей встрече в Аль Вахе. Она была слишком озадачена и взволнована, чтобы противиться этому коварству.
Тем временем они прибыли на один из крупнейших и знаменитейших верблюжьих ипподромов региона, как объяснила секретарша. Поскольку Халид с Ибрагимом были гордыми владельцами этих верблюдов, то вначале все общество отправилось на учебно-тренировочное поле. Так, во всяком случае, думала мама. Поэтому она и не хотела выходить из машины, тем более что Ибрагим велел остановиться прямо посреди стада верблюдов. Мама относилась к этим гигантским животным с огромной опаской.
Но никакие отговорки — ссылки на неподходящую обувь, жару и т. п. — не помогли. Он, пустив в ход все свое обаяние, все же умудрился выманить её из машины, пообещав держать верблюдов на расстоянии.
И вот она стояла в окружении рычащих верблюдов, где-то посредине между Дубаем и Шарджой. К её ужасу, какой-то верблюд принялся обстоятельно её обнюхивать, словно проверяя на предмет съедобности. Что, естественно, послужило для смотрителей источником веселья, которое они не очень-то стремились скрывать. Не каждый день к ним забредает перепуганная европейка!
Одежда уже прилипала к телу, а горло пересохло, когда секретарша торжественно объявила, что бедуины сейчас подадут чай. «Боже, чем я заслужила такое наказание? — думала мама. — Почему здесь нет бассейна с колой, чтобы прыгнуть в него и пить, пить?…
Вместо колы ей пришлось пить горячий чай из грязных серебряных стаканчиков, обреченно глядя, как Ибрагим полемизирует с бедуинами. Темой оживленной и бесконечной дискуссии были сорта меда, которыми можно или нужно было кормить верблюдов. Если бы несчастная швейцарка замертво свалилась от солнечного удара, никто бы этого даже не заметил.
Через пару часов ожесточенной полемики противоборствующие стороны наконец пришли к единому мнению, и поездка продолжилась. Наконец-то без остановок, до самой Аль Вахи, подумали дамы. Какая наивность! Машина вдруг свернула с дороги и остановилась. Пока Ибрагим звонил по телефону, а секретарша лихорадочно записывала, водитель принялся распаковывать бутерброды и банки с колой.
Время опять остановилось. Мама постепенно осознала печальный факт, что в этот день они уже не попадут в свой гостиничный номер в Абу-Даби. И не ошиблась.
Солнце уже светило параллельно крышам, когда они наконец проехали мимо Clock Tower в Аль Вахе. Вскоре их разместили в одноименном отеле, где заранее были забронированы номера. Ибрагим посоветовал дамам отдохнуть и освежиться. Пока не прибудет шейх Халид.
Бедные женщины целый день провели в ожидании, и вот, похоже, им опять предстояло вооружиться терпением. Ни туалетных принадлежностей, ни свежих платьев — ничего! Мама уже прокляла тот момент, когда её угораздило сесть в машину Ибрагима. Никогда в жизни они больше не затащат её ни на какие прогулки и экскурсии!
Когда уже начало смеркаться, Ибрагим протрубил сигнал сбора. Мама была потрясена появлением Халида, которого лишь с трудом узнала, потому что он был облачен в национальный костюм. Своим величественным видом он внушал всем окружающим почтительное уважение. Неужели это был тот самый Халид, вместе с которым она по пояс в воде шла к берегу и весело трапезничала на острове? И от одного лишь движения бровью которого теперь весь персонал отеля приходил в благоговейный трепет и готов был выпрыгнуть из кожи, чтобы угодить ему?
В их ставших уже привычными непринужденных отношениях теперь вдруг словно выросла некая незримая стена. Мама изо всех сил старалась освоиться в своей роли официального гостя. Халид, конечно же, чувствовал это.
Как мама рассказывала, он, в свою очередь, пытался разрядить обстановку непринужденностью поведения и шутками. Но встреча постепенно превращалась для нее в один сплошной конфуз.
После ужина Ибрагим со своей свитой удалился в бильярдную. Он звал с собой и Урзину. Но та не проявила интереса к бильярду. Когда Халид тоже принялся уговаривать её составить им компанию, она поняла, что ему нужно остаться с мамой наедине.
Кроме них, в ресторане не было никого. По-видимому, это была обычная картина. Если не считать непрерывного щебета птиц в вольере, в зале царила тишина. Парализующее безмолвие. Можно было и не строить целый отель в Аль Вахе.
Халид продолжал беседу с мамой, явно ожидая, когда официантка азиатской внешности исчезнет в кухне. Как только они остались одни, он сразу же перешел к делу, и мама подумала, что все это, по-видимому, было заранее запланировано.
— Мэм, — начал он, вдруг совершенно серьезным тоном, — я хотел сказать вам, как много значит для меня ваш визит в Объединенные Арабские Эмираты. И как высоко я вас ценю и уважаю. Вы столько лет давали мне почувствовать, что верите в меня. И за это я хотел бы искренне поблагодарить вас…
— Ах, Халид… — совершенно растерялась мама.
Официантка опять появилась, бросила взгляд на стол и исчезла в направлении стойки портье.
— Мэм… — В глазах Халида появилась тревога. — Могу я задать вам один вопрос?
— Конечно, Халид.
— Вы знаете, что ваша удивительная дочь дороже мне всего на свете и что я уже не могу без нее жить.
Скажем так: вы могли бы себе представить вашу дальнейшую жизнь здесь, в Дубае, вместе с нами?
Мама окончательно лишилась дара речи. Она уже слышала об этой бредовой идее. Но то, что Халид и в самом деле всерьез собирался реализовать эту идею, её потрясло.
— Мэм, я мог бы открыть для вас в крупнейшем торговом центре города модный бутик, — продолжал он. — Или мы могли бы открыть здесь торговлю эксклюзивными шоколадными изделиями фирмы «Шпрюнгли»…[52]
Мама глубоко вдохнула.
— Ах, Халид, мне очень, очень жаль… но я вряд ли смогу исполнить твое желание. Здешняя жизнь для меня слишком непривычна, и я слишком привязана к своей родине, к Швейцарии.
Халид сказал на это, что ей нет необходимости торопиться с решением. Конечно, ей нужно все как следует обдумать и взвесить. Через несколько минут он, не обращая внимания на поклоны персонала, прошествовал к выходу, где его объяла ночь. Мама отправилась вслед за ним. Халид выразил желание вместе с ней позвонить мне в Цюрих. И вот они вышли на автостоянку, где и набрали мой номер.
— Привет, Верена! Отгадай, кто стоит рядом со мной, — услышала я его веселый голос.
В трубке, где-то на заднем плане, я отчетливо услышала мамин голос.
— Ну, если мне не изменяет мой слух, ты выгуливаешь мою маму.
— Подожди, я передам ей трубку.
— Верена, ты не поверишь, но меня увезли в Аль Ваху! — возбужденно крикнула она в трубку.
— Что?!
Халид отобрал у нее трубку и рассмеялся:
— Да, да, Верена, твоя мама остановилась в отеле «Аль Ваха», и мы только что вместе поужинали.
Телефон Халида переходил из рук в руки, и поскольку я даже не подозревала, какой важный разговор между ними только что состоялся, хохотала до слез.
На следующий день после завтрака Ибрагим велел сообщить дамам, что Халид ждет их внизу, в машине, за тонированными стеклами и, разумеется, в его, Ибрагима, сопровождении. Халид непременно хотел показать маме свое княжество, чтобы она могла увезти эти картины в своем сердце. И это ему удалось.
Со дня нашего бракосочетания в долине Нила прошло уже четыре месяца. Мои надежды таяли с каждым днем. У меня больше не было ничего, абсолютно ничего, за что я могла бы держаться. Незримая борьба с древними традициями, законами и обычаями была давно проиграна, я это чувствовала. Единственное, что у меня осталось, — это уверенность в том, что я не смогла бы заставить замолчать свое сердце, если бы не подчинилась его зову.
Я в очередной раз, выйдя из самолета, вдохнула запах керосина, смешанный с тонким ароматом пустыни. В ту ночь на небе не было ни звезд, ни луны. Вся земля, казалось, была окутана туманом — такая была высокая влажность.
В зале прибытия царила мертвая тишина. Немногочисленные пассажиры, прибывшие из Швейцарии, уже давно прошли паспортный и таможенный контроль, и люди за стеклянной перегородкой разошлись. «Что же случилось? — спрашивала я себя. — Они что, про меня забыли?»
С тяжелым сердцем я села в кресло и стала ждать. Временами я чувствовала взгляды, которые украдкой, из-под ихрама, бросали на меня двое служащих, пока ещё не оставивших свои позиции. Интересно, сколько они ещё тут пробудут. Может, они сейчас возьмут, соберут свои вещички, закроют аэропорт и запрут меня здесь одну? Ожидание становилось уже невыносимым, когда вдруг голос из репродуктора в абсолютной тишине произнес мое имя. Я облегченно вздохнула. По крайней мере, знак, что о моем присутствии здесь хоть кто-то знает. Служащий провел меня в какую-то конторку, в которой его коллега протянул мне телефонную трубку. Услышав веселый смех Ибрагима, я мысленно предала его анафеме.
— Верена, прости ради Аллаха, что я опоздал! Я уже почти в аэропорту.
Конечно, после этого прошло ещё минут сорок пять, прежде чем он появился и вызволил меня из этого плена. В это время не было ни одного-единственного рейса, и я подумала: неужели они действительно не закрывали аэропорт только из-за меня?
— А где же мой супруг? — спросила я, стараясь скрыть свою досаду, как только мы отъехали.
— Он уже выезжает вслед за нами, ты пока можешь поздороваться с ним по телефону.
Я проглотила растущее разочарование и набрала номер Халида. Оказалось, что нас отделяют друг от друга ещё километров сто.
Он просил меня не грустить, мол, скоро мы увидимся. В этот вечер, похоже, здесь все опаздывали — из-за Рамадана. У Айлин опять было ночное дежурство в приемном покое скорой помощи, поэтому мы сразу отправились прямо в отель «Меридиен».
В саду отеля длинный, празднично сервированный стол приглашал к ифтару, концу дневного поста «О боже… — подумала я. — В саду» Меридиена» — где я в лучшем случае смогу одну секунду подержать его за руку, не нарушая местной морали. Здесь я должна буду сказать ему, как страшно мне его не хватало и как невыразимо я счастлива опять быть рядом с ним».
Когда мы сели за один из столиков, я почти физически ощутила на себе взгляды всех присутствующих. Я в первый раз не видела вокруг ничего, кроме закутанных с ног до головы женщин, и почувствовала себя инородным телом. Кроме того, все было мокрым и липким из-за необыкновенной влажности. Влага в буквальном смысле сверкала, как роса, на вещах, на волосах.
К нам то и дело подсаживались какие-то знакомые Ибрагима, главным образом мужчины. От смущения и растерянности я не знала, куда себя девать. От меня требовалось почти невозможное — ждать Халида и в то же время демонстрировать образцовое благочестие. Это в такой-то компании и при том, что Халид не объявлял о нашем браке. Я молилась, чтобы он поскорее появился и избавил меня от этих мук.
Наконец через полтора часа этот момент наступил. Сначала я даже не поняла, что Халид уже здесь. Я увидела ещё одну гандуру и решила, что это какой-то знакомый Ибрагима обходит гостей и приветствует одного за другим.
И тут вдруг все словно замерло как в сказке, когда передо мной явился он во всем блеске и величии, в традиционном белоснежном одеянии. Он с секунду смотрел на меня, как бы не зная, улыбнуться или сохранить серьезное выражение лица. Прежде чем я успела прийти в себя, величественный призрак, пожав мне руку, переместился дальше, а я, как пораженная молнией, смотрела ему вслед. В довершение ко всему этот белый призрак уселся с какими-то чужими мужчинами. Я даже рот раскрыла от изумления. Внутри у меня при этом все судорожно сжалось и похолодело. Как он мог так со мной поступить? Обычаи обычаями, но он же должен был понимать, что в этот момент происходит в моей душе.
Ибрагим, во всяком случае, это понимал. Он старался отвлечь меня, заговорил об Айлин, о её повышении, о наших общих планах на ближайшие дни, когда Рамадан закончится. При этом он все время подсовывал мне всякие лакомства. Когда я отказалась есть, он стал настойчиво увещевать меня:
— Верена, ты должна подкрепиться. Тебе завтра предстоит целый день поста.
В конце концов, я сдалась, с каждым кусочком глотая ком в горле, молила, чтобы все поскорее кончилось. Но ничего не кончалось. Халид по-прежнему сидел с чужими мне людьми.
Тем временем, мое оцепенение уступило место злости. Мое сердце заколотилось. Вот-вот должен был произойти взрыв. Было уже три часа ночи, а Халид все ещё оставался недосягаем. Я уже подумывала о том, не вызвать ли такси и не сбежать с этого ужина.
Через некоторое время я дрожащим голосом попросила Ибрагима увезти меня отсюда. В его глазах на секунду появилась тревога. Потом он похлопал меня по руке и сказал:
— Сейчас мы так и сделаем, Верена.
Он устремил пристальный взгляд на Халида, невозмутимо беседовавшего со своими соседями на другом конце стола. К моему удивлению, они с Ибрагимом вдруг незаметно поменялись местами, и Халид оказался рядом со мной скорее, чем я успела опомниться. Я чувствовала такую обиду, что меня била дрожь.
Опустив глаза, я прошипела:
— Как ты посмел устроить мне такое?…
— Я все объясню тебе потом, — прошептал он из-под ихрама. — Мы скоро уходим.
Через какое-то время мы уже ехали в Дубай. До этого, как только мы вышли из сада, я не выдержала и дала волю чувствам:
— Как ты мог так поступить со мной?… Твоя несчастная жена летит к тебе через целый континент, потом несколько часов подряд ждет, пока ты появишься, а ты преспокойно болтаешь с чужими людьми! Ты хоть понимаешь, как я себя при этом чувствовала?…
Он испуганно посмотрел по сторонам и обрушился на меня через крышу машины с упреками:
— Как ты можешь до такой степени терять контроль над собой и устраивать мне сцены прямо на улице?…
«Еще как могу!» — чуть не сорвалось у меня с языка. Но я сдержалась.
Мотор взревел, и машина тронулась с места. Мы ехали молча.
Мутный холодный кисель, в котором в ту ночь утопал Абу-Даби, был хуже английского тумана. Халиду даже пришлось включить дворники. Местами мы просто ползли сквозь влажную мглу на ощупь. Видимость в какой-то момент не превышала пяти метров. Было такое впечатление, что мы едем прямо на какую-то белую стену. Я все думала, что Халид сейчас остановит машину где-нибудь на обочине, но он упрямо продолжал вгрызаться в «стену». У меня от страха временами кружилась голова. Но я не отваживалась даже раскрыть рот, чтобы ещё больше не обострить ситуацию. Момент для выяснения отношений был далеко не самый подходящий. Нашей единственной задачей было не столкнуться с каким-нибудь грузовиком.
Мы долго ползли так сквозь ночь, не произнося ни слова. Когда Халид наконец нарушил молчание, он словно разорвал завесу тумана.
— How is your mother doing?[53]
Я не сразу смогла ответить.
— Слава богу, она не видит мытарств, выпавших на долю её дочери в эту ночь… — наконец произнесла я.
Халид коснулся моей руки, не отрывая глаз от дороги.
— I'm sorry for that, sweetheart[54].
Постепенно пелена тумана поднималась выше и видимость улучшалась. Потом мы вдруг без всякого перехода, в одно мгновение, очутились посреди ясной, прозрачной ночи. Вдали мерцали огни Дубая, и я поняла, что это совершенно бессмысленно — обострять конфликт.
Эта ночь убедительно показала, как невероятно трудно в наших с ним условиях сохранять гармоничные отношения. Причиной всех обид и недоразумений была эта нелепая конспирация. Если бы я стала своей в его стране и семье, ничего подобного бы не происходило. Тем более что я этой ночью своими глазами видела, как арабок выводили в свет и как весело им было под их покрывалами. Единственной из женщин, которой было больно и тоскливо, оказалась я. От этой мысли в моей душе разливалась горечь.
Когда огни города заметно приблизились, я вдруг подумала: а куда мы, собственно, едем? Хотя я добросовестно пыталась научиться выдержке и терпению, эти упражнения все же иногда стоили невероятных усилий.
А зачем нам в пять часов утра ехать в Дубай?
— Сейчас ведь Рамадан.
— Мне очень жаль, но я не вижу здесь взаимосвязи. Он взглянул на меня, увидел, что я раздражена, и ухмыльнулся.
— Сейчас увидишь.
Несколько километров мы опять ехали молча, пока наконец дорога не уперлась в высотное здание. Небоскреб стоял по ту сторону трассы, западнее дубайского Крика.
— Я не вижу здесь никакого отеля. Зачем мы сюда приехали? — спросила я, выйдя из машины.
Халид, задрав голову, посмотрел наверх.
— Вон там наверху — наша новая квартира. Я купил её две недели назад.
Я неотрывно смотрела на него.
— Что там наверху?…
Его глаза светились гордостью, как будто он совершил чудо. Совершенно ошалевшая и не в состоянии произнести ни слова, я пошла за Халидом к дому. После всего случившегося я уже вообще не знала, радоваться мне или ужасаться. Наш только что сошедший со штапеля брак уже получил несколько пробоин.
Небольшая галерея, в которой разместились магазины и бутики, вела к входу. Войдя в дом, мы оказались в просторном мраморном холле. Мои мысли неслись вскачь, воображение лихорадочно рисовало всевозможные картины моего будущего, одна фантастичнее другой. Когда лифт понес нас наверх, я уже не чувствовала ничего, кроме возрастающей тревоги. Айлин, скорее всего, ничего не знала об этой квартире, и я теперь с ней наверняка почти не буду видеться — с ней, единственным доверенным лицом в этой стране!
В то время как Халид величественно шагал по своим новым, вновь приобретенным владениям, я старалась не показать своих крамольных чувств.
— Скоро здесь все будет готово, большой зал будет тоже меблирован, и у тебя будет замечательный дом, — говорил он с воодушевлением.
— Да, конечно…
У меня в этот момент просто не повернулся язык сказать правду и испортить ему всю радость. Я ведь понимала, что он делал это из лучших побуждений, искренне желая сделать мое ожидание, когда «Аллах укажет нам путь», более комфортным.
Когда я утром проснулась, в комнате было темно. Все жалюзи были опущены, так что ни один луч света не мог проникнуть внутрь. Я пошла в ванную и посмотрела на часы — двенадцать.
Вставать было ещё рано: Халид объяснил, что нужно поменять местами день и ночь, поскольку есть и пить во время Рамадана можно лишь после захода солнца.
В холодильнике и в самом деле не было ничего, кроме нескольких банок колы. Поэтому я опять легла в кровать.
Я долго лежала в полудреме, но уснуть уже не могла. Наконец я прокралась в гостиную и включила телевизор. Через какое-то время, уже чуть ли не умирая от голода, я тайком выпила банку колы. Потому что ехать в супермаркет, чтобы купить яиц и помидоров и приготовить мне омлет, Халид тоже не планировал. Но кола натощак не пошла мне на пользу. С тех пор я разлюбила этот напиток.
Последние два часа были одним сплошным ожиданием возгласа муэдзина, то есть конца дневного поста. Наконец из телевизора раздался спасительный голос:
— Ла илаха илла Аллах ва Мохаммед Расул ул-Ла…
Халид жадно проглотил несколько фиников, потом мы прыгнули в машину и помчались в ресторан. Когда мы вошли в маленький отель для туристов, я поняла, что Халид хочет остаться инкогнито. Там на террасе и в самом деле ужинали всего несколько случайных посетителей. Долго эту игру в прятки я не выдержу, подумала я. Вчерашнее застолье было настолько унизительным, что я уже не могла мириться с этим и дальше. Я этого просто не заслужила. Ни в качестве «самого лучшего, что есть на земле», ни тем более в качестве его законной жены.
Я поклялась себе в этот вечер испытать судьбу. Я должна была знать, насколько Халид преуспел в борьбе за нашу любовь.
Правда, я уже успела усвоить, что в пустыне требуется несравнимо больше времени и терпения, чем где бы то ни было. Но я уже достигла порога чувствительности. Я с каждым днем все меньше полагалась на мужество и решительность Халида. Его встреча с мамой, разговор с глазу на глаз, а теперь ещё и эти апартаменты — все это усиливало растущее во мне сопротивление.
Халид молча поглощал баранину с рисом, и черты его постепенно разглаживались. Я воочию убеждалась, с какими мучениями было связано соблюдение поста и как строго он соблюдался.
— Расскажи мне, что там в Аль Вахе, как твоя семья, что нового? — начала я осторожно.
— Ах, там все нормально.
— А твоя мама? Как она себя чувствует?
— Прекрасно, вполне здорова.
В его голосе слышалось напряжение. Я не могла избавиться от ощущения, что он что-то скрывает от меня.
— Халид, а эта квартира — ты купил её, чтобы нам больше не надо было останавливаться в отелях?
Его взгляд скользнул вниз, на море.
— И чтобы тебе не надо было так часто ездить за сотни километров в Абу-Даби?
— Да, Верена. А ещё, чтобы ты… — Он нервно умолк.
— Чтобы я — что?… Говори, говори, Халид.
— Чтобы ты наконец чувствовала себя в Дубае как дома, — быстро произнес он.
Мое чутье меня не обмануло. Решение приобрести эту квартиру уже вызвало раздрай в его душе. Я сосредоточилась на том, чтобы оставаться спокойной и сдержанной.
Только так я могла заставить его довериться мне. Я хотела знать всю правду, здесь и сейчас.
— Это действительно то, чего ты желаешь всей душой? — спросила я.
— Да. Неужели ты в этом сомневаешься?
— Скажем так: неужели ты думаешь, что я не знаю, что в тебе происходит? Это можно прочесть на твоем лице, — ответила я спокойно.
Он неуверенно улыбнулся.
— И что же написано на моем лице?
— На нем написано, что тебя одолевают серьезные проблемы.
Он рассмеялся.
Понятно. Значит, он опять надел свою знаменитую маску — свой poker face[55]. Может, мне следует подыграть ему? Да, возможно, это лучший выход из положения — говорить о серьезных вещах с юмором.
— Смотри-ка, твои проблемы служат тебе источником веселья! Очень интересно. Я бы тоже хотела научиться этому. Как это у тебя получается?
— Значит, ты решила не сдаваться, sweetheart? А?
— Да, если надо, я умею быть очень упрямой.
Он сделал глоток воды и не торопился с ответом.
— Так вот, мне кажется, я догадываюсь о причинах твоих проблем, — продолжала я. — Ты просто никак не можешь решиться сообщить мне о том, что уже женился на своей кузине. Верно?
Я, конечно, не верила в это.
— Да нет же, Верена! — рассмеялся Халид. Лицо его, однако, тут же опять стало серьезным. — Но должен признаться, что давление со стороны родственников растет.
И я не знаю, сколько ещё смогу откладывать свадьбу.
Наконец-то.
Мы долго молчали. Я во всех красках и деталях представляла себе свадьбу Халида, приготовления к ней, которые, оказывается, шли полным ходом и которые он все это время от меня скрывал.
В эти минуты было трудно сохранять спокойствие. Ещё труднее было проявлять великодушие в роли проигравшего.
— Послушай, Халид, мне кажется, нам действительно пора расстаться. Положение может стать ещё страшней, если мы не признаем неизбежность конца.
— Верена, и моя любовь, и моя жизнь принадлежат тебе. И это никогда не изменится. — Он, перегнувшись ко мне через стол, посмотрел на меня глазами, полными отчаяния. — Я не хочу тебе терять, слышишь?
Я вздохнула и покачала головой:
— Но я выросла не в пустыне, я не арабка, я не могу делить тебя с другой…
По его лицу медленно разливалась краска гнева. Я не знала, какие именно из моих слов вызвали эту реакцию.
— Пойми меня, пожалуйста, правильно, — поспешила я прибавить. — Ты знаешь, с каким уважением я отношусь к исламу и к мусульманским обычаям. И все же я никогда не смогу делить тебя с кем бы то ни было. Мы ведь уже давно и не раз говорили об этом, и мое отношение к этому с тех пор не изменилось.
Он вздохнул, и значение этого вздоха было не определить.
— Мы с тобой муж и жена, — произнес он четко и в то же время с нажимом. — И это навсегда.
На этом тема была для него исчерпана, и вечер закончился. Мы в мрачном настроении покинули отель «Метрополитен».
Так как нам нельзя было одним, без компании, показываться на людях, нам не оставалось ничего, кроме гнетущей тишины огромной квартиры. Ни террасы, ни балкона, ни моря — только песчаная пыль и тоска.
На следующий день мы проснулись ещё раньше. Превратить такой длинный день в ночь было просто невозможно. Во всяком случае, до тех пор, пока мы прятались и не имели возможности превращать ночь в день. Халид почти все время говорил по телефону. Я от скуки начала фотографировать его во всех возможных ракурсах. Я не могла налюбоваться его профилем в обрамлении ихрама в красно-белую клетку. Если бы мы не сидели в этой мрачной многокомнатной клетке, снимки получились бы потрясающие.
— Надо позвонить твоей маме, — предложил вдруг Халид.
Этого ещё не хватало. Мама сразу же почувствовала бы мое подавленное настроение. Даже если бы я шутила и смеялась. А мне никого не хотелось подпускать к своей боли. Халид удивился. Он не понимал, как это можно не хотеть поздороваться с родной матерью и сказать ей несколько слов. Да и как он мог меня понять?
— Набери лучше номер Айлин. А ещё лучше — давай навестим их, а?
Во мне затеплилась искра надежды на вожделенную «смену декораций». Но разочарование не заставило себя долго ждать. Халид сообщил, что после обеда должен прилететь из Каира Набиль. В конце концов, я в расстроенных чувствах набрала номер Айлин.
Хотя, что я могла ей сказать? В присутствии Халида я все равно не могла бы нормально поговорить с ней. Во всяком случае, о вещах, которые меня в этот момент волновали.
В Абу-Даби никто не брал трубку. Проблема разрешилась сама собой.
После обеда стало ещё «веселей». С трех до шести я просидела одна в запертой квартире. Халид ездил в аэропорт встречать Набиля. По всем радио- и телеканалам неумолимо звучали суры Корана, и каждая минута была для меня суровой проверкой выдержки и самообладания. Арабского я не понимала, читать мне было нечего, телефона в квартире не было. Я вдруг оказалась наедине с собой, и получилось, что Рамадан, время размышлений и отрешения от мирской суеты, настиг меня помимо моей воли.
Вся моя жизнь пронеслась у меня перед глазами, и я чувствовала, что скоро то же будет и с моей любовью. Любила ли я этого гордого красивого араба, который мог процитировать каждую суру Корана наизусть? Любила ли я его ещё или просто цеплялась за какие-то светлые воспоминания, за сказку? Может, это просто пустыня с её звездным небом над прибрежными дюнами, с её покоем, лившимся в душу, как бальзам, рождала во мне невыразимую тоску? И Дубайский Крик со своими ветряными башнями, пузатыми дау, которые ещё сто лет назад бороздили волны между Индией и Африкой? Причудливый силуэт города, напоминающий театральные декорации, островок роскоши, зона слияния Востока и Запада, а сразу за ним, на огромных базарах, по-прежнему жил своей жизнью древнеарабский мир?
С чего же все началось? Я вдруг вспомнила Файзаля, Англию, и мне стало стыдно. Перед Файзалем.
Наконец, через три часа, Халид вернулся из аэропорта.
— Дорогая, мы едем ужинать вместе с Набилем. Он ждет внизу, в машине. Так что поторопись, пожалуйста.
Этого я, конечно, не ожидала. Но благодаря сердечности, с которой встретил меня Набиль, мы с ним опять почувствовали себя друг с другом легко и непринужденно.
К моему удивлению, мы в первый раз в Дубае пошли в местный ресторан. В зале на втором этаже, куда мы вскарабкались по крутой лестнице, царила необыкновенно уютная, по-восточному колоритная атмосфера. Темные фигуры закутанных с ног до головы арабок так доминировали на этой живой картине, что в первое мгновение показались мне черным облаком. Я смущенно шла мимо столиков. Только после того как официант принес нам воду и верблюжье молоко, я отважилась украдкой осмотреться. Целые семейства, причем женщины лицом к стене, спокойно сидели и терпеливо ждали окончания дневного поста. Ещё несколько минут — и в окно ворвется голос муэдзина с ближайшего минарета. Я подумала: интересно, не испытывают ли они все какой-то дискомфорт от присутствия европейки без покрывала? Халида спрашивать было бесполезно. Он, конечно, не сказал бы мне правду, если бы это было именно так. Но может, люди в этом регионе, вблизи Персидского залива, отличаются большей терпимостью и открытостью, чем другие арабы?
Тем временем муэдзин возвестил окончание поста. Вся публика сразу же поднялась и принялась за угощение. Я с изумлением увидела, как одна арабка даже во время еды умудряется прятать лицо.
Приподнимая левой рукой покрывало, она правой ловко совала под него вилку.
Несмотря на покрывала, женщины были окружены особой аурой женственности. Словно в некой игре, они, всего лишь поднимая и опуская глаза, держали своих мужчин в плену своего обаяния и лишали их рассудка.
Когда мы вышли из ресторана, мне стало легче, потому что все это время я чувствовала себя среди этих изящных невидимок каким-то инородным телом. И я понимала, что так быть не должно. Все могло бы быть иначе. Виноват во всем был Халид. Все было в его руках. Это он обрек меня на такие муки. Я злилась на него, на себя, на Бога, на весь свет. Я вдруг со всей отчетливостью ощутила невыносимость своего положения.
Как только мы вернулись домой, я потеряла над собой контроль. Усевшись на тахту, я обхватила колени руками и уронила на них голову. Слезы так и хлынули из глаз.
В этот момент я прокляла себя за то, что в свое время последовала зову сердца. Мне захотелось вернуться в прошлое и отменить все события последних лет — абсолютно все. Но отменить ничего уже было нельзя. Надо было сжать зубы и идти вперед. Или умереть.
— Милая, я же знал, что тебе не надо было приезжать во время Рамадана! — услышала я вдруг отчаянный голос Халида. — Это была ошибка. Но ты сама захотела. Ты захотела жить как мусульманка.
Я только подрагивала в беззвучном плаче. Что он мог понять!
— Верена, ну не плачь! Все позади — завтра я отвезу тебя в роскошный отель с бассейном, и ты сможешь там плавать, есть и пить, сколько душа пожелает, хорошо?
Не знаю почему, но от этих слов я разрыдалась ещё сильнее.
— Ну что же мне с тобой делать?… — жалобно воскликнул Халид. — Да поможет мне Аллах!
Тут зазвонил его мобильный телефон. Судя по доверительному тону Халида, это был, скорее всего, Ибрагим. Они долго о чем-то совещались. Халид тревожно поглядывал на меня. Закончив разговор, он обнял меня и сказал:
— Давай ещё немного прогуляемся, тебе это будет полезно. Мы можем съездить в «Метрополитен» и выпить там кофе.
— Не могу, Халид. Как я покажусь на людях в таком виде?
— Ну что же нам делать, милая, чтобы тебе стало лучше?
Не знаю… Давай уж лучше поедем в пустыню.
— В пустыню?… В такую темень?
— Сейчас же полнолуние.
— Ну хорошо. Но имей в виду, там по ночам можно встретить джиннов.
— Ах, Халид, брось ты свои шутки.
Ты думаешь, я шучу? — ухмыльнулся он многозначительно.
Я пошла в ванную, чтобы охладить распухшие от слез глаза. Халид тем временем приготовил термос с кофе и сунул в бумажный пакет пару фиников. И мы поехали в направлении пустыни. Вскоре город остался позади, машин на дороге уже не было. Время от времени видны были призрачные силуэты верблюдов.
Халиду даже пришлось резко затормозить, потому что один из них стоял прямо на дороге. Постепенно справа и слева от дороги выросли дюны.
Халид поехал медленнее, выбирая подходящее место. В темноте действительно было довольно неуютно. Мы остановились, взяли вещи и прошли пару шагов по песку.
— Халид… — произнесла я испуганно, — а как выглядят джинны?
— Не знаю. Я с ними ещё ни разу не встречался. Ты что, и в самом деле испугалась? Это же все выдумки.
Я обиженно расстелила ковер, села и опять надулась.
Халид обнял меня за плечи.
— Прости, хабибти, я не хотел.
— Да ладно, сегодня явно не мой день.
Хотя я прекрасно понимала, что день тут совершенно ни при чём. Как и Рамадан. Причина депрессии была гораздо глубже. Это было убийственное осознание проигранной борьбы. Бессилие перед властью исламских законов и обычаев. Я столько времени с горечью смотрела, как Халид, сначала так отважно боровшийся за нашу любовь, постепенно покорился воле своей семьи, этой верховной власти, которой ничто не могло противиться. Свидетелями этих событий были только Бог и Айлин с Ибрагимом. Да ещё асуанский имам и два египетских свидетеля. И хотя я давно поняла, что у Халида не было выбора, у меня в душе все же теплилась слабая надежда. Но жизнь есть жизнь. Надежда умирает последней. Мое сердце безнадежно устало. На этот раз нам придется расстаться навсегда.
Это было ясно. Ещё мне в тот момент было ясно, что я должна причинить Халиду боль. Он должен был ещё помучиться. За то, что сделал выбор в свою пользу.
Нет, совсем не в том смысле, что он должен был серьезно пострадать — я была далека от таких мыслей. Я слишком уважала любовь, дружбу и человечность. И сохранила это уважение до сих пор.
Ну что ж, будь что будет. «Если бы ты знал, Халид! — думала я. — Если бы ты только знал, что я уже не хочу тебя видеть, никогда — вот до чего дошло…»
Внутренним взором я увидела сцену прощания в аэропорту. Его искаженное ужасом лицо. Бессильный, отчаянный взгляд мужчины, попавшего в капкан. В капкан своего происхождения. Жуткое зрелище. Но слишком явное выражение беспомощности и отчаяния не к лицу шейху. Тем более на людях, в международном аэропорту. «Как глупо ты попался на мои иллюзии, бедняга! Ничего не поделаешь, любовь не бывает без боли. Это касается и тебя».
Халид открыл термос и налил мне кофе. Я с наслаждением вдохнула крепкий, экзотический аромат кардамона и сладкой розовой воды.
— Как хорошо — эти просторы, тишина и необъятное небо над нами!.. — сказала я.
Он испытующе смотрел на меня, словно опасаясь очередного водопада слез.
— А эти миллиарды сверкающих звезд! Как будто кто-то высыпал нам на голову сундук с алмазами — разве это не потрясающе?
— Ты всё-таки сумасшедшая, хабибти! — рассмеялся он.
Для него звездная ночь была совершенно нормальным явлением.
— Может, ты и прав. Арабский мир с детства притягивал меня как магнит. Я всегда отличалась от других детей.
— Чем же?
— Ну, в то время как мои сестры вместе с братом лазали по деревьям, я предпочитала рисовать. Обычно персонажей из «Тысячи и одной ночи». Часто сидела на полу перед телевизором, смотрела библейские истории и мечтала об арабских странах. Эти загадочные силуэты людей в длинных белых и золотых одеждах просто не давали мне покоя. По ночам я часто спала с «Волшебной лампой Аладдина», а в школе постоянно витала где-то в облаках. Поэтому меня иногда дразнили, смеялись надо мной…
Правда, в один прекрасный день мои сестры и брат смекнули, что с моей помощью могут зарабатывать деньги на конфеты и мороженое. Они безропотно бросали свои игры во дворе и шли вместе со мной домой, где я командовала: «Вот ваши роли! Через пять минут начинается репетиция». Обычно это были сцены из книг или фильмов — «Лоуренс Аравийский», «Святые волхвы», «Иосиф в Египте» и т. д. Сценой служила кровать брата, а все простыни в доме к маминому «восторгу» превращались в арабские одежды. Представления проходили после ужина. Родители покупали входные билеты, как в настоящем театре, и, смотря по обстоятельствам, то веселились, то вставали на уши — потому что наши постановки иногда кончались провалом.
Из-за брата. Он никак не мог отказать себе в удовольствии попрыгать на упругой кровати, как на батуте. И не раз, запутавшись в своей джалабидже, срывал занавес…
Халид, корчась от смеха, рассмешил и меня, и через несколько секунд мы уже катались с ним в обнимку по песку. Сознание того, что он ещё ни о чем не подозревает, внезапно пробудило во мне зверское желание. Я страстно предалась этому новому наслаждению — быть может, в последний раз отвечать на его нежные ласки. При этом я чувствовала себя хищным пауком, неподвижно застывшим в ожидании жертвы.
На следующий день Халид, как и обещал, отвез меня в отель. Это был «Интерконтиненталь» с видом на Дубайский Крик и дау. Халид сказал между делом, что в следующий раз мы можем на пару дней съездить в Абу-Даби, к Айлин с Ибрагимом. Мол, нам совсем не обязательно сидеть в своих дубайских апартаментах.
«Если бы ты знал!..» — подумала я.
Мы попрощались в одиннадцать часов утра у входа в отель. Халид до этого получил в банкомате пару дирхамов, сунул их мне в руку и сказал:
— Встретимся часа через два на верхней террасе, на крыше.
Блажен, кто верует… Умудренная горьким опытом, я сразу настроилась на долгие ожидания.
Я прогулялась по холлу, запаслась чтивом и, как законопослушная дурочка, направилась к консьержу.
— Мне очень жаль, мадам, но на верхнюю террасу и в бассейн доступ разрешен только проживающим в отеле…
Халид, конечно, не удосужился провести меня сюда и убедиться в том, что у меня здесь не будет проблем. Как мне надоела эта игра в прятки! Ну ничего, теперь это уже в последний раз.
Я развернулась и хотела отправиться на поиски телефона, но тут меня окликнул на английском языке какой-то европеец.
— Прошу прощения, мадам. Я случайно услышал ваш разговор с консьержем. Если хотите, я могу провести вас как свою гостью. Я живу в отеле.
Я нерешительно смотрела на него, покраснев от неловкости.
— Вы можете не беспокоиться, — продолжал он, — сам я не собираюсь в бассейн. У меня дела.
«Не наживу ли я себе каких-нибудь неприятностей?» — подумала я, но тут же отбросила сомнения и ответила:
— Спасибо, я охотно воспользуюсь вашей любезностью.
Мы вместе пошли к лифту. Чтобы он не строил себе никаких иллюзий относительно меня, я сразу же сообщила ему, что за мной через два часа заедет мой друг. Любезность англичанина после этого ничуть не уменьшилась. У входа в бассейн он предъявил ключ от своего номера, представил меня как свою гостью и пожелал мне приятного времяпрепровождения. На том все и кончилось. «Настоящий джентльмен», — подумала я, с облегчением вздохнув, и устроилась на одном из множества свободных шезлонгов.
Прошло два часа, три часа. Я уже с нетерпением ждала того момента, когда преподнесу Халиду сюрприз. Когда я увижу бессилие в его глазах. При одной мысли мой пульс уподоблялся пулемету. Пряная острота этого ощущения заключалась в том, что только я одна знала о предстоящем финале. Но чем дольше я играла в эту игру, тем печальнее становились картины, рисуемые моим воображением. В какие-то моменты мне казалось, что у меня не хватит сил до конца сыграть эту остродраматическую роль.
Было уже полчетвертого, когда я вдруг случайно заметила своего спасителя-англичанина. Мы встретились с ним взглядами, и я покраснела.
— А, вы ещё здесь, мадам?
— Да. К сожалению, мой друг опаздывает.
— Ну, это, наверное, в связи с Рамаданом. Во всяком случае, работать сегодня совершенно невозможно. Решение любых вопросов сегодня, как никогда, требует времени, терпения и железной выдержки.
— Могу себе представить, — ответила я.
Англичанин устроился в нескольких метрах от меня. Но не надолго. Через какое-то время он поднялся и направился на обед. Перед этим он немного смущенно спросил, не составлю ли я ему компанию.
Я задумалась. Предложение было заманчивым. Но, в конце концов, я решила, что это рискованное предприятие. Я не могла себе позволить задеть честь Халида. Во всяком случае, здесь, в его стране. Тем более в последний день. Иначе он задним числом обвинит меня в том, что я бросаюсь на всех подряд. Нет, это мне было совершенно ни к чему.
А жаль — этот милый англичанин, похоже, испытывал искреннюю тревогу за меня. Но ничего не поделаешь, такая вот прихоть судьбы.
Через час мы с Халидом ехали домой. Он перечислял «уважительные причины», по которым не смог вовремя забрать меня с верхней террасы.
— Да брось ты, Халид, все понятно — Рамадан, — невозмутимо остановила я его.
Меня теперь ничто — абсолютно ничто — не могло выбить из колеи.
— Как поживает Набиль? — спросила я.
— Мы были на учебно-тренировочном поле для верблюдов, решали очень важные вопросы. Теперь они с Ибрагимом едут в Аль Ваху.
— А, понятно. И тебе, наверное, придется поехать вслед за ними?
— Да, хабибти, после того как я отвезу тебя в аэропорт. Но сначала мы примем душ, поужинаем в «Метрополитен», а оттуда поедем прямо в аэропорт. Да, кстати, тебе привет от Айлин. Она соскучилась по тебе.
— Правда? Приятно слышать.
Я решила потом написать ей и все объяснить на бумаге. Бедная Айлин. Вернее, бедная Верена. Как мне будет не хватать её и всего вот этого.
— В следующий раз обязательно увидитесь.
— Ладно.
У меня защемило сердце. «Хоть бы он не заметил мое волнение!» — подумала я.
Пока Халид, ничего не подозревая, стоял под душем, я собирала чемодан. Бесстрашно, героически, исполненная решимости положить конец пожизненному позору, я начала борьбу сама с собой.
Тут, как гром среди ясного неба, появился мокрый Халид в набедренной повязке из полотенца. Он тряхнул своей мокрой, сверкающей гривой и сказал:
— Хабибти, брось ты это глупое занятие! Ты же теперь можешь оставлять свои вещи в Дубае.
Этого-то я и боялась. Катастрофа нависла над нами прежде времени. Теперь я должна была раскрыть карты или взять себя в руки и морочить ему голову до последнего момента.
Пока мой мозг лихорадочно перебирал возможные отговорки, я со смехом обняла Халида, чтобы выиграть время.
— Ах, darling, и в самом деле! Какая я глупая! — сказала я. — Ну, ладно, надо подумать, что я могу оставить здесь.
Он, удовлетворенный, опять исчез в ванной. Я судорожно глотнула. Мне не нравилась эта ситуация. Шельмовство и лукавство никогда не были моей стихией. Но многообещающий план моего ухода, страх перед слезами, перед возможной драмой — все это заставило меня действовать именно так. Я бы не выдержала всего этого. У меня бы просто не хватило сил.
Около одиннадцати часов вечера наш «понтиак» бесшумно мчался через пустыню в аэропорт. Мысли о приближающейся развязке весь вечер укрепляли мою волю и помогали сохранить внешнее спокойствие.
Халид ни о чем не подозревал. Те немногие вещи, которые я везла обратно в Швейцарию, «по официальной версии» нужно было сдать в химчистку. А туалетных принадлежностей мне было не жаль.
Когда мы вошли в здание аэропорта, на лице Халида появились тревога и беспокойство. Он весь вечер тщетно вызванивал своего друга Саида, военного психиатра, который должен был сопровождать нас в аэропорт, так сказать для алиби.
Какое унижение.
У меня был билет на самолет авиакомпании «Малайзийские авиалинии», следовавший рейсом из Куала-Лумпура. В Дубае он должен был взять на борт всего несколько пассажиров.
Во время регистрации я оглянулась через плечо на Халида и увидела, что мой Халид нервно ходит взад-вперед, озираясь по сторонам, как затравленный зверь. Признаться, мне было больно видеть это.
«Ну что ж, будь что будет, — подумала я. — На этот раз мы расстанемся навсегда. И мне больше не нужно будет терпеть это унижение».
— This is your boarding card, we wish you a pleasant flight[56].
Боже, как быстро вдруг полетело время.
Как мне будет не хватать этой страны.
Меня мгновенно охватила та самая тоска, которую я испытала в ту памятную ночь, в Шардже, когда посадочная полоса в лучах прожекторов стремительно понеслась мне навстречу и я даже представления не имела, что меня ждет там, внизу.
Может, я приблизилась на слишком опасное расстояние к самому сердцу Аравии и оказалась в плену у этой земли, как в капкане несчастливой любви? Нет, я, похоже, и в самом деле сошла с ума!
Мы с Халидом растерянно стояли прямо перед техническим пунктом контроля безопасности. Обняться мы не могли, поэтому обменивались какими-то ничего не значащими фразами.
Наконец пришло время прощаться.
— Ну, передай привет всем в Аль Вахе… — Я говорила это каждый раз, хотя мы оба знали, что это пустые слова. — И будь осторожен в дороге.
— Хорошо. А ты передай привет своей семье, и особенно маме.
— О’кей. — Мой голос дрогнул.
Я собралась с духом и сказала себе: «Смелее, Верена!»
— Счастливого пути, Халид, — произнесла я, протянув ему руку. — И… это был мой последний приезд. На этот раз мы расстаемся навсегда.
Последние слова дошли до его сознания, когда я уже сделала несколько шагов. В следующее мгновение служащий в форме протянул руку и взял мои документы. Халид все ещё стоял, словно окаменев, не сводя с меня глаз, и так и не двинулся с места, когда я миновала контроль. Он был потрясен и раздавлен. (Прости меня, Халид!..)
Как мне хотелось броситься назад!
Но я не сделала этого.
Ни потом, ни позже. Никогда.
Не успела я переступить порог своего дома, как на нас обрушился шквал телефонных звонков. Я знала, что это был ты. Но не отвечала. Я не хотела больше слышать твоего голоса. И не услышала.
Ни потом, ни позже. Никогда.
Цюрих. 1997 год. Прошло семь лет с тех пор, как я рассталась с шейхом Халидом и написала эту историю.
Позже я узнала от Айлин, что приготовления к свадьбе тогда, в апреле 1990 года, — в момент нашего окончательного разрыва — шли полным ходом. Айлин с Ибрагимом были приглашены на свадьбу, но не поехали.
Вскоре после войны в Персидском заливе, в 1991 году, я виделась с Айлин ещё раз в Абу-Даби. Мы переписывались и звонили друг другу. Пока Айлин не догадалась, что я собираюсь написать эту книгу. «Жаль, Айлин. Но я навсегда сохраню в памяти нашу дружбу».
Халид после многодневной телефонной осады умолк на несколько лет. И это было хорошо. Через пять лет, то есть в 1995 году, он в первый раз опять позвонил маме. С тех пор он докладывает ей о каждом своем новорожденном ребенке (в последний раз, перед Рождеством в 2004 году, это был уже пятый по счету) и осведомляется, счастлива ли я.
Да, я счастлива.
Через два года после разрыва с Халидом, в августе 1992 года, я встретила своего нынешнего мужа. Моя жизнь расцвела новым счастьем.
Надеюсь, навсегда…
Мы с мужем как раз находились в путешествии по Дальнему Востоку, когда мне из Швейцарии позвонила мама и сообщила это волнующее известие.
— Верена, представь себе, — произнесла она возбужденным голосом, — мы только что видели по телевизору Халида! Нет, нет, это точно был он, я абсолютно уверена!..
То, что Халид оказался в центре внимания мировой общественности, конечно, вызвало во мне определенные эмоции. Через шестнадцать лет молчания я всё-таки не удержалась и поздравила его с успехами. Девятнадцатого января 2006 года я послала ему коротенький мейл:
Ответ из Дубая:
Цюрих, 2008 г.
Дорогой Халид!
Я была безумно рада твоему мейлу! Ты не представляешь, как меня растрогали твои слова. Да, у меня все в порядке, все нормально.
Ты знаешь, с тех пор как я написала свою книгу, я много думала о нас с тобой и о нашей любви. Как всё-таки удивительна жизнь. Это же здорово: что мы через столько лет вновь услышали друг о друге и можем даже обменяться письмами! Вот сейчас я сижу перед компьютером, а перед моими глазами, как на киноэкране, — поток воспоминаний, живых картин, и я вижу нашу самую первую встречу с тобой.
Это время было и для меня самой лучшей, самой прекрасной порой в жизни. Я от всего сердца благодарю тебя за то, что ты написал мне, как много значит для тебя наша история. Что ты всегда любил меня и будешь любить до конца жизни. Твои слова преобразили мое прошлое, всю мою жизнь. И хотя, читая твое письмо, я расплакалась, ты все же пробудил во мне столько воспоминаний, которые я много лет пыталась вытеснить из памяти.
Теперь я рада, что это мне так и не удалось.
Я теперь тоже понимаю, что хотя наша любовь и разбилась о несходство двух культур, но именно это несходство превратило наши чувства в некий особый опыт. Как ты говоришь — нечто, что у нас никто не может отнять и что мы сохраним на всю жизнь.
То, что мы с тобой за восемнадцать лет уже стали частью друг друга и ты на сто процентов доверяешь мне, — для меня убедительнейший знак твоей дружбы и твоего уважения. За это я всегда буду благодарна тебе. И я клянусь тебе, что сделаю все от меня зависящее, чтобы не скомпрометировать ни тебя, ни твою семью.
Представь себе, моя книга стала в Швейцарии настоящим бестселлером. Вскоре она выйдет в Германии. Её ускоренными темпами переводят на разные языки и даже собираются экранизировать! У меня от всего этого уже голова кругом идет. А самое замечательное — это то, что я постоянно получаю восторженные письма от читателей, в том числе и от мусульманских женщин. Представь себе, три сестры-турчанки написали следующее:
Хотя мы и мусульманки и молимся Аллаху, мы очень многому научились у немцев — самостоятельности и др. А в своей семье мы научились быть последовательными. Мы поздравляем Вас с Вашим выбором, хотя это и был жестокий выбор и мы все вместе с вами плакали и тряслись от страха. Ваша книга нам очень понравилась. Она не направлена против ислама, как многие другие книги. Вы молодец. И мы хотели бы подарить вам платок. Если хотите, вы можете носить его на шее.
Здорово, правда?
А другая мусульманка написала:
Вчера во время Вашего выступления было столько народа, и мне не удалось нормально поговорить с Вами. Я почти не читаю книг, но Ваша книга меня поразила! Вы очень хороший автор. Читая Вашу книгу, я словно была рядом с Вами — я вместе с Вами плакала, страдала, смеялась, мечтала и волновалась. Во время Вашего вчерашнего чтения мне иногда казалось, что Вы вновь все переживаете заново. Это просто невероятно, что мужчина мог отказаться от такой женщины, как Вы, — красивой, сильной, гордой, но способной на жертвы и компромиссы, которая к тому же любит его! Моя вера в Аллаха велика, потому что он желает нам добра. Принимаем ли мы верное решение или нет — не в Его воле, а в нашей! Для меня Халид все равно хороший человек. Я хотела сказать, что это Вы сделали его хорошим человеком. ©
Благодарю тебя, Халид, за все радости и печали, которые ты мне подарил.
Твоя Верена
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Песчаная пустыня на юге-востоке Аравийского полуострова. (Здесь и далее прим. перев.)
Восток встречает Запад (англ.).
«Берди» и «игл» — термины, применяемые в игре в гольф.
Гастрономический гид Анри Го и Кристиана Мийо.
Английская рок-группа.
Доброе утро, входите. Вы, наверное, Халид? (англ.)
Меня зовут Халид. Я из Объединенных Арабских Эмиратов (англ.).
Верховая езда (англ.).
Предместье Афин.
Предместье Афин.
Портовый район на окраине Пирея.
Архипелаг в Эгейском море.
Греческая анисовая водка.
Не забудь написать мне (англ.).
А это отель «Джебель Али» (англ.).
Привет, Верена. Добро пожаловать в Объединенные Арабские Эмираты. Буду рад повидать тебя. Я позвоню тебе сегодня позже. Приятного отдыха. Халид (англ.).
Автофургон, оборудованный кухней, спальными местами и туалетом.
Мисс Верена Шмидт, пожалуйста, подойдите к телефону (англ.).
Алкогольный коктейль, содержащий водку и апельсиновый сок (от англ. Screwdriver — «отвертка»).
Ты просто прелесть! (англ.)
Бетти Махмуди — автор известного романа «Только с дочерью» (написанного в соавторстве с Уильямом Хоффером), в котором отображена драматическая судьба американки, вышедшей замуж за иранца.
Старинное арабское деревянное двухмачтовое парусное судно.
Вы откуда приехали? (англ.)
Значит, ты из Дубая (англ.).
Я из Абу-Даби (англ.).
Мое имя Маттар (англ.).
Четверг и пятница.
Вечер фондю (англ.).
Позволь мне предложить тебе чаю, дорогая (англ.).
Инсентив-тур (от англ, incentive — «поощрение», «стимул») — эксклюзивная поездка для ключевых сотрудников компании или партнеров, которая может совмещать элементы конференции, тренинга, командообразования, посещение международного конгресса или выставки, экскурсионную программу и просто отдых.
Нажмите кнопку 1 (англ.).
Улыбнитесь, вы — в Шардже (англ.).
Это было однажды на западе (англ.).
Добро пожаловать, Верена (англ./араб.).
Как вам нравится в Объединенных Арабских Эмиратах? (англ.)
Ты плут, Маттар! (англ.)
Понедельник (англ.).
Джей Гэтсби, герой романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби».
Архитектура здания гольф-клуба имитирует бедуинские шатры.
Аллюзия на американский телесериал «Серебряное безумие» (оригинальное название «Smallville»).
Мэм, входите и смотрите (англ.).
Да, она права (англ.).
Морской окунь.
Доброе утро, леди. Вы готовы? Это ваш багаж? (англ.)
Добро пожаловать (араб.).
Ужин при свечах (англ.).
С Новым годом! (англ.)
Час пик (англ.).
Национальное тунисское блюдо из баранины.
«На все воля Аллаха», «если на то будет воля Аллаха» (арабск.).
Fleurop сокр. от лат. Flores Europae — Флероп (европейская организация по доставке цветов).
Знаменитая швейцарская фирма.
Как поживает твоя мама? (англ.)
Мне очень жаль, что так получилось, дорогая (англ.).
Бесстрастное, ничего не выражающее лицо, характерное для игрока в покер (англ.).
Вот ваш посадочный талон. Мы желаем вам приятного полета (англ.).
Дорогой Халид! Я была так рада узнать, что ты здоров и добился таких успехов — даже здесь, в Европе! Большой привет от всей моей семьи. Верена (англ.)
Дорогая Верена! Как здорово было получить твой мейл, хотя я и очень удивился. Как ты? Как твоя семья? Как твоя мама, Лилиан и Даги? Надеюсь, что у них все в порядке… (англ.)