Хорхе Луис Борхес – один из самых известных писателей XX века, во многом определивший облик современной литературы. Тексты Борхеса, будь то художественная проза, поэзия или размышления, представляют собой своеобразную интеллектуальную игру – они полны тайн и фантастических образов, чьи истоки следует искать в литературах и культурах прошлого.
В настоящее издание вошли сборники рассказов и стихотворений «Создатель» и «25 августа 1983 года», а также впервые на русском в полном виде знаменитое интервью, взятое у Борхеса его соавтором и биографом Марией Эстер Васкес.
v 1.0 – создание fb2 (irul)
Jorge Luis Borges
EL HACEDOR
Copyright © 1995, María Kodama
VEINTICINCO AGOSTO 1983 Y OTROS CUENTOS
Copyright © 1995, María Kodama
All rights reserved
© Вс. Е. Багно, перевод, 1990
© Б. В. Дубин (наследник), перевод, примечания, 2022
© Б. В. Ковалев, перевод, 2022
© К. С. Корконосенко, перевод, 2022
© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 1994
© А. Ю. Миролюбова, перевод, примечания, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022
Издательство АЗБУКА®
Борхес – это автор, который говорил обо всем. Невозможно найти в истории культуры темы, которой не коснулся бы Борхес.
Умберто Эко
Из всех книг, отданных мною в печать, ни одна, кажется, не является столь личной…
Хорхе Луис Борхес. Из послесловия к «Создателю»
Как творец он занимает место Данте и Шекспира, Сервантеса и Джойса нашей эпохи.
Гарольд Блум
Многие называют его крупнейшим из современных писателей. Мало найдется тех, кто в своих вещах у него не учился или ему не подражал.
Сьюзан Зонтаг
Борхес никогда не знал меня, но я знал его и почтительно склоняюсь перед ним.
Джулиан Барнс
Гул площади остается позади, я вхожу в библиотеку. Кожей чувствую тяжесть книг, безмятежный мир порядка, высушенное, чудом сохраненное время. Слева и справа, в магическом круге снов наяву, на секунду обрисовываются лица читателей под кропотливыми лампами, как сказал бы латинизирующий Мильтон. Вспоминаю, что уже вспоминал здесь однажды эту фигуру, а кроме того – другое ловящее их абрис выражение из «Календаря», «верблюд безводный», и, наконец, гекзаметр «Энеиды»[3], взнуздавший и подчинивший себе тот же троп:
Ibant obscuri sola sub nocte per umbram[4].
Размышления обрываются у дверей его кабинета. Вхожу, мы обмениваемся условными теплыми фразами, и вот я дарю ему эту книгу. Насколько знаю, он следил за мной не без приязни и порадовался бы, зайди я порадовать его чем-то сделанным. Этого не случилось, но сейчас он перелистывает томик и одобрительно пробует на слух ту или иную строку, то ли узнав в ней собственный голос, то ли различив за ущербным исполнением здравую мысль.
Тут мой сон исчезает, как вода в воде. За стенами – улица Мехико, а не прежняя Родригес Пенья, и Лугонес давным-давно, еще в начале тридцать восьмого, покончил счеты с жизнью. Все это выдумали моя самонадеянность и тоска. Верно (думаю я), но завтра наступит мой черед, наши времена сольются, даты затеряются среди символов, и потому я не слишком грешу против истины, представляя, будто преподнес ему эту книгу, а он ее принял.
Он никогда не отвлекался на утехи памяти. Беглые и неуловимые впечатления скользили, не задевая: киноварь горшечника; небосвод, отягощенный звездами, они же – боги; луна, с которой когда-то свалился лев; гладь мрамора под неспешными чуткими пальцами; вкус кабаньего мяса, которое он любил рвать белыми и цепкими зубами; разговор двух финикийцев; четкая тень копья на желтом песке; прикосновение женщины или моря; тягучее вино, чья терпкость уравновешивала мед, – разом вытесняли из сердца все остальное. Ему случалось испытывать страх, как, впрочем, и ярость или отвагу, а однажды он даже первым вскарабкался на вражеский вал. Ненасытный, любопытствующий, всегда нежданный, повинуясь единственному закону – удовольствию, переходящему в безразличие, он скитался по многим землям[5] и видел, по разные стороны мо́ря, города и дворцы живущих. В толчее рынков и у подножия теряющихся в небе круч, где вполне могли резвиться сатиры, он слышал запутанные рассказы, которые принимал как явь, – не доискиваясь, правда они или выдумка.
Мало-помалу прекрасный мир отдалился: упрямая дымка заволокла линии руки; ночь погасила звезды; земля стала уходить из-под ног. Все уплывало и мутилось. Поняв, что ослеп, он разрыдался; стоическое самообладание еще не изобрели, и Гектор мог без ущерба спасаться бегством[6]. «Больше я не увижу, – думал он, – ни неба, дышащего ужасом мифов, ни своего лица, которое перекроят годы». Дни и ночи сменялись над безутешным телом, но однажды утром он открыл глаза, увидел (уже не пугаясь) размытые мелочи обихода и неизвестно почему – будто узнав мотив или голос – почувствовал, что все это уже однажды было, и смотрел вокруг с тем же ужасом, но и с восторгом, надеждой и удивленьем. И тогда он нырнул в глубины памяти, на миг приотворившей свои бездны, и выхватил из круговерти забытое воспоминание, сверкнувшее, как монета под дождем, может быть, потому, что раньше он его никогда не бередил – разве что во сне.
Вот что ему припомнилось. Его обозвал один мальчишка, и он примчался рассказать все отцу. Тот выслушал, будто не слыша или не понимая, и снял со стены чудесный, налитый мощью бронзовый клинок, о котором мальчик втайне мечтал. Теперь он держал его в руках и от счастья совсем позабыл перенесенную обиду, когда зазвучал голос отца: «Пусть знают, что ты уже мужчина», – и в этом голосе слышался приказ. Ночь стерла дороги; прижимая вобравший волшебную силу клинок, он спустился по крутому откосу у дома и выбежал на берег моря, грезя об Аяксе и Персее и одушевляя соленую темноту ранами и ударами. Этот привкус далекого мига он и искал; остальное – выкрики перед схваткой, неуклюжая возня и путь домой с окровавленным лезвием – было не важно.
И еще одно воспоминание – тоже дышавшее ночью и неотвратимостью встречи – пришло следом. В сумрачном подземелье его ждала женщина – первая, ниспосланная ему богами, а он искал ее по галереям, похожим на каменные силки, и лестницам, уводящим во тьму. Отчего эти воспоминания вдруг явились ему теперь и явились без боли – просто как предвестие нынешнего дня?
Похолодев, он понял. В непроглядной для его смертных глаз ночи, куда он сейчас сходил, его тоже ждали любовь и опасность, Арес и Афродита: он уже угадывал (подступая все ближе) гул славы и гекзаметров, гул схватки за святилище, которое обороняли люди и не пожелали спасти боги, гул черных судов, ищущих посреди моря долгожданный остров[7], гул всех «Одиссей» и «Илиад», которые он сложит и пустит перекатываться в памяти поколений. Теперь это знает каждый, а он почувствовал первым и лишь сходя в кромешную тьму.
В детстве я боготворил тигров – не пятнистых кошек[9] болот Параны или рукавов Амазонки, а полосатых, азиатских, королевских тигров, сразиться с которыми может лишь вооруженный, восседая в башенке на спине слона. Я часами простаивал у клеток зоологического сада; я расценивал объемистые энциклопедии и книги по естественной истории сообразно великолепию их тигров. (Я и теперь помню те картинки, а безошибочно представить лицо или улыбку женщины не могу.) Детство прошло, тигры и страсть постарели, но еще доживают век в моих сновидениях. В этих глубоководных, перепутанных сетях мне чаще всего попадаются именно они, и вот как это бывает: уснув, я развлекаюсь тем или иным сном и вдруг понимаю, что вижу сон. Тогда я думаю: это же сон, чистая прихоть моей воли, и, раз моя власть безгранична, сейчас я вызову тигра.
О неискушенность! Снам не под силу создать желанного зверя. Тигр появляется, но какой? – или похожий на чучело, или едва стоящий на ногах, или с грубыми изъянами формы, или невозможных размеров, то тут же скрываясь, то напоминая скорее собаку или птицу.
А. – За разговорами о бессмертии мы не заметили, как стемнело, и не зажгли свет. Лиц было уже не видно. С бесстрастием и ненавязчивостью, убеждавшими лучше любого пыла, голос Маседонио Фернандеса[10] повторял, что душа вечна. Смерть тела – пустяк, убеждал меня этот голос, умереть – самое ничтожное изо всего, что может произойти с человеком. Я играл с ножом Маседонио – открывал его, снова складывал. Где-то неподалеку аккордеон тянул бесконечную «Кумпарситу»[11], хныкающий мотивчик, который нравится многим только за то, что они сумели себя убедить, будто он – старинный… Давай покончим с собой, предложил я Маседонио, и доспорим, уже не отвлекаясь.
Z (с
А
Днем их нежат ласковые носки, носят подбитые кожаные туфли, но этим пальцам ног ни до чего нет дела. У них на уме одно: отращивать ногти – мутноватые и гибкие роговые пластинки, защиту от кого? Грубые, нелюдимые, каких поискать, ни на секунду не прервут они выделку своего смехотворного оружия, которое снова и снова урезает неумолимая золингеновская сталь. Девяносто сумрачных дней в материнской утробе они только и занимались этим производством. Когда меня отнесут на Реколету[12], в последний, пепельного цвета приют, украшенный искусственными цветами и разными талисманами, они опять продолжат свой упорный труд, пока их не уймет распад. Их и щетину на подбородке.
Ислам утверждает, что в неизреченный Судный день всякий грешивший изображением живого воскреснет среди своих созданий, и повелят ему вдохнуть в них жизнь, и грешник потерпит крах и рухнет с ними вместе в огонь вечной кары. В детстве я знал этот ужас перед удвоением или умножением вещей; причиной его были зеркала. Их безотказное и безостановочное действие, охота за каждым шагом, вся эта космическая пантомима, как только стемнеет, снова казалась мне чем-то потусторонним. Одна из постоянных моих тогдашних молитв Богу и ангелу-хранителю – не увидеть зеркал во сне. Они достаточно пугали меня наяву. То я боялся, что изображение в них разойдется с явью, то страшился увидеть свое лицо изувеченным небывалой болезнью. Страхи, как я узнал потом, оказались не напрасными. История совершенно проста, хотя и не слишком приятна.
Году в двадцать седьмом я познакомился с одной, всегда грустной, девушкой: сначала по телефону (в первый раз Хулия была для меня голосом без имени и лица), потом, вечером, в кафе. У нее были пугающе-большие глаза, гладкие черные волосы, подобранная фигурка. Деды и прадеды ее воевали на стороне федералов, а мои – за унитариев, и эта старинная кровная распря странно сблизила нас, только крепче связав с родиной. Она с семьей жила в многоэтажном полуразвалившемся особняке с плоской крышей, среди обид и безвкусиц честной бедности. Вечерами – а несколько раз и ночью – мы прогуливались по их кварталу, он назывался Бальванера. Шли вдоль железнодорожной ограды, однажды по Сармьенто добрались до вырубок парка Столетней годовщины. Между нами не было любви и даже попыток изобразить любовь; я чувствовал в ней какую-то совсем не похожую на страсть силу, которой побаивался. Ища понимания женщины, ей нередко поверяют настоящие или выдуманные случаи из детства. Как-то мне пришлось рассказать ей о зеркалах, вызвав позднее, в тридцать первом, настоящую галлюцинацию. В конце концов я услышал, что не в своем уме и зеркало у нее в спальне – вещее: глянувшись, она увидела в нем вместо своего отражения мое. Тут она задрожала, умолкла и выдавила, что я колдун и преследую ее по ночам.
Роковая услуга моего лица, одного из многих тогдашних лиц! Эта тягостная судьба моих отражений тяготит меня и сегодня, но теперь это уже не важно.
Закрываю глаза и вижу стайку птиц. Зрелище длится секунду, а то и меньше; сколько их, я не заметил. Можно их сосчитать или нет? В этой задаче – вопрос о бытии Бога. Если Бог есть, сосчитать можно, ведь Ему известно, сколько птиц я видел. Если Бога нет, сосчитать нельзя, поскольку сделать это некому. В таком случае допустим, что птиц меньше десяти и больше одной, но не девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, две. Иными словами, искомое число – между десяткой и единицей, но не девятка, восьмерка, семерка, шестерка, пятерка и т. д. А такое целое число помыслить невозможно: ergo, Бог есть.
Говорят, эта история произошла в Хунине или в Тапальке. После набега исчез ребенок, по слухам украденный индейцами. Родители искали его, но безуспешно; спустя годы какой-то солдат, явившийся из внутренних районов страны, рассказал им о голубоглазом индейце, возможно их сыне. В конце концов близкие встретились с ним (при каких обстоятельствах, хроника умалчивает, а я не хочу выдумывать, чего не знаю) и уверили себя, будто он и есть пропавший. Переродившись в глуши, среди варваров, мужчина уже не разбирал слов родного языка, но покорно и безразлично позволил подвести себя к дому. Там он остановился, видимо, потому, что все остановились. Он посмотрел на дверь, словно не понимая. И вдруг пригнулся, вскрикнул, бросился внутрь, пересек оба просторных дворика и скрылся в кухне. Там он уверенно сунул руку под закопченный свод очага и достал ножичек с роговой рукоятью, который спрятал ребенком. Глаза его сверкнули от радости, а родители расплакались, наконец-то найдя своего сына.
Вероятно, за этим воспоминанием последовали другие, но индеец не смог ужиться в четырех стенах и однажды снова ушел в свою глушь. Как я хотел бы знать, что он почувствовал в тот головокружительный миг, когда прошлое и настоящее совместились. Быть может, погибший сын воскрес и умер в тогдашнем восторге, а может быть, как младенец или собака, начал узнавать родителей и дом.
Июльским днем 1952 года в одно из селений Чако явился человек в трауре. Был он долговязый, тощий, с примесью индейской крови и неподвижным лицом дурачка или маски; местные вели себя обходительно, не с ним, а с тем, чью роль он исполнял или в кого и вправду обратился. Он выбрал хутор у самой реки; с помощью нескольких соседок водрузил на козлы доску, а на нее – картонный гроб со светловолосой куклой. Потом в высоких шандалах зажгли свечи, вокруг разложили цветы. Собрался народ. Безутешные старухи, ошарашенные дети, пеоны, почтительно снявшие пробковые шлемы, тянулись вдоль гроба и повторяли: «Это и наше горе, Генерал[14]!» Пришелец с удрученным лицом ждал у изголовья, переплетя, как беременная, пальцы на животе. Он поднимал руку, пожимая протянутую и со смирением, но твердо произнося: «Такова судьба. Мы сделали все, что в человеческих силах». В жестяную копилку падали два песо, и многие прошли этот путь не один раз.
Что за человек (спрашивал я себя) задумал и разыграл этот похоронный фарс? Преданный, сочувствующий, завороженный или попросту циник и лжец? Или он верил, что, исполняя скорбную роль вдовца у могилы, и впрямь становится Пероном? История неправдоподобна, и все же она была и многократно повторялась, с иными актерами и в разных местах. В ней точная формула выморочной эпохи, отражение сна или пьеса в пьесе[15], как в «Гамлете». Конечно, напяливший траур не был Пероном, а светловолосая кукла – его женой Эвой Дуарте, но и сами Перон и Эва были не просто Пероном и Эвой, а кем-то неведомым или безымянным (их тайное имя и подлинное лицо мы так и не узнали), разыгрывая для легковерных сердец предместья свою топорную мифологию.
Мы расстались на перекрестке у площади Онсе.
Я следил за тобой через улицу. Ты обернулась и махнула на прощанье.
Между нами неслась река людей и машин; наступало пять часов обычного вечера, и мог ли я знать, что та река была печальным неодолимым Ахероном.
Больше мы не виделись, а через год ты умерла.
И теперь я вызываю в памяти ту картину, и всматриваюсь в нее, и понимаю, что она лгала и за обыкновенным прощаньем скрывалась бесконечная разлука.
Сегодня после ужина я остался дома и, пытаясь разобраться во всем этом, перечитал последнее наставление[16], вложенное Платоном в уста учителя. Я прочел, что душа в силах избежать смерти, уничтожающей тело.
И теперь я не знаю, что истина – убийственный нынешний комментарий или тогдашнее бесхитростное прощание.
Ведь если души не умирают, в их прощаниях и впрямь неуместен пафос.
Прощаться – значит отрицать разлуку, это значит:
Делия, однажды – у какой реки? – мы свяжем слова этого неуверенного диалога и спросим друг друга, вправду ли в одном из городов, затерянных на одной из равнин, были когда-то Борхесом и Делией.
Этот человек явился из Южной Англии зимним утром 1877 года. По багровому лицу, могучему сложению и раздавшейся фигуре большинство приняло его за англичанина, он и вправду казался вылитым Джоном Булем[18]. На нем была шляпа с высокой тульей и странная шерстяная накидка, расходившаяся на груди. Его с явным нетерпением ждала группа мужчин, женщин и детей; у некоторых шею пересекала красная полоса, другие были без головы и ступали с опаской, пошатываясь, как идущий в темноте. Чужака окружили, из задних рядов донеслось ругательство, но застарелый страх удержал толпу, и на большее никто не решился. Тогда вперед вышел человек, по виду военный, с изжелта-зеленой кожей и глазами, похожими на головешки; спутанная грива и дремучая борода, казалось, сглодали ему лицо[19]. Десять-двенадцать смертельных рубленых ран избороздили тело, как полосы – тигровую шкуру. Чужак на секунду дрогнул, но тут же шагнул навстречу и протянул ему руку.
– Прискорбно видеть образец мужества, сокрушенного клинками предателей! – по-ораторски произнес он. – Зато с каким глубоким удовлетворением узнаешь, что убийцы по твоему приказу искупили свое грязное дело и были повешены на площади Победы.
– Если ты о Сантосе Пересе[20] и братьях Рейнафе[21], то знай, что теперь я им даже благодарен, – неторопливо и внушительно ответил израненный.
Собеседник взглянул на него, словно подозревая шутку или подвох. Кирога пояснил:
– Ты никогда не понимал меня, Росас. Да и как ты мог понять, если нам выпали такие разные судьбы? Тебе досталось править городом, который обращен лицом к Европе и стал теперь одним из славнейших в мире, а мне – воевать за американскую глушь на нищей земле вместе с нищими гаучо. Мои владения – это копья и крики, пески и почти безвестные победы в позабытых краях. Кто вспомнит их имена? Я жив и надолго останусь жить в памяти многих только потому, что люди, у которых были кони и сабли, убили меня на повозке в месте под названием Барранка Яко. И этой необыкновенной смертью я обязан тебе. В свое время я не смог оценить твой подарок, но последующие поколения его не забыли. Или ты не знаешь об искусных гравюрах и захватывающей книге[22], написанной потом знаменитым человеком из Сан-Хуана?
Росас, уже овладев собой, презрительно посмотрел на него.
– Романтик, – бросил он. – Лесть потомков стоит не больше, чем восхищение современников, а оно не стоит ничего и достается за несколько монет.
– Я знаю все, что ты скажешь, – отпарировал Кирога. – В тысяча восемьсот пятьдесят втором году судьба, то ли по великодушию, то ли желая испытать тебя до конца, посылала тебе смерть, достойную мужчины, – гибель в бою. Ты показал, что недостоин этого дара, испугался сражения и крови.
– Испугался? – переспросил Росас. – Я, объезжавший лошадей на Юге, а потом укротивший всю страну?
Тут Кирога впервые усмехнулся.
– Да-да, – процедил он, – если верить неподкупным свидетельствам твоих приказчиков и батраков, ты в седле творил чудеса. Но в ту пору на континенте – и тоже в седле – творились и другие чудеса, они назывались Чакабуко и Хунин, Пальма Редонда и Касерос[23].
Росас выслушал его, не изменяясь в лице, и ответил так:
– Мне не было нужды в храбрости. Мои, как ты выразился, чудеса состояли в том, что люди куда храбрее меня сражались и умирали ради моего спасения. Скажем, покончивший с тобой Сантос Перес. Храбрость – вопрос выдержки; один выдерживает больше, другой – меньше, но рано или поздно слабеет любой.
– Возможно, – сказал Кирога, – но я прожил жизнь и принял смерть и поныне не знал, что такое страх. И сегодня я иду навстречу тем, кто меня сотрет и даст мне другое лицо и другую судьбу, потому что история уже сыта насилием. Не знаю, кем будет этот другой и что станет со мною, но знаю одно: он не изведает страха.
– А мне достаточно быть собой, – сказал Росас, – и я не хочу стать другим.
– Камни тоже хотят быть всегда камнями[24], – сказал Кирога, – и век за веком остаются ими, пока не рассыплются в прах. Вступая в смерть, я рассуждал, как ты, но здесь многому научаешься. Присмотрись, мы оба уже иные.
Но Росас не слушал его и проговорил, как бы думая вслух:
– Наверно, я не создан быть мертвым, иначе почему эти места и этот спор кажутся мне сном, только сном, снящимся не мне, а другому, еще не родившемуся?..
Больше они не произнесли ни слова, потому что в этот миг Кто-то позвал их.
В довершение ужаса Цезарь, прижатый к подножию статуи разъяренными клинками друзей, видит среди лезвий и лиц Марка Юния Брута, своего подопечного и, быть может, сына; тогда он перестает сопротивляться, воскликнув: «И ты, сын мой!»[25] Патетический возглас подхватывают[26] Шекспир и Кеведо.
Судьбе по нраву повторения, варианты, переклички; девятнадцать веков спустя на юге провинции Буэнос-Айрес гаучо, настигнутый другими и падающий под ножами, узнает своего пасынка и с мягким укором и медлительным удивлением говорит ему (эти слова нужно слышать, а не читать): «Ну и ну, парень!» Его приканчивают, и он не подозревает, что умер, дабы история повторилась.
Представим, что в Толедо находят тетрадь с арабским текстом и палеографы признают его написанным рукою того самого Сида Ахмета Бен-Инхали[27], к которому Сервантес возвел своего «Дон Кихота». Из текста следует, что герой (как известно, странствующий по дорогам Испании со щитом и мечом и любому бросающий вызов по любому поводу), закончив одну из своих бесчисленных схваток, обнаруживает, что убил человека. На этом фрагмент обрывается; задача состоит в том, чтобы угадать или предположить, как поступит Дон Кихот.
По-моему, есть три возможные версии. Первая – негативная: ничего особенного не происходит, поскольку в мире галлюцинаций Дон Кихота смерть – такая же обычная вещь, как волшебство, и убийство человека вряд ли потрясет того, кто сражается (или верит, что сражается) с чудищами и чародеями. Вторая – патетическая. Дон Кихот ни на миг не забывает, что он лишь тень Алонсо Кихано, читателя фантастических историй; воочию увидев смерть, поняв, что сон толкнул его на Каиново злодеяние, он пробуждается от развязавшего ему руки сумасбродства, быть может – навсегда. Третья – вероятно, самая правдоподобная. Убив человека, Дон Кихот не может допустить, что этот чудовищный поступок – результат наваждения; реальность следствия заставляет его предположить, что причина столь же реальна, и он так и не вырывается из бредового круга.
Остается предположить еще одно, правда, недоступное испанцам и даже Западу в целом: для этого нужен более древний, изощренный и усталый мир. Дон Кихот – теперь уже не Дон Кихот, а царь в одном из индуистских перерождений – перед трупом врага постигает, что убийство и зачатие – деяния божественной или волшебной природы и заведомо превосходят отпущенное человеку. Он понимает, что покойник так же призрачен, как оттягивающий его собственную руку окровавленный меч, как он сам, и его прошлая жизнь, и вездесущие боги, и сотворенная ими Вселенная.
Ни этой, ни следующей ночью знаменитый Джамбаттиста Марино[28], устами единодушной Молвы (используя его любимый образ) провозглашенный новым Гомером и новым Данте, не умер, но происшедшее тогда недвижное и беззвучное событие и впрямь осталось в его жизни последним. Увенчанный годами и славой человек умирал на просторной испанской кровати с резными колонками. Легко вообразить в нескольких шагах безмятежный, выходящий на закат балкон, а под ним – мрамор и лавры сада, двоящего уступы террас в квадратной воде. Женская рука поставила в бокал желтую розу; лежащий пробормотал неизбежные и, признаться, уже поднадоевшие ему строки[29]:
Багрянец сада, украшенье луга, сокровище весны, зрачок апреля…
И вдруг его озарило. Марино
Прозрение настигло Марино на пороге смерти, и как знать – обошло ли оно Гомера и Данте?
В свином хлеву около только что выстроенной каменной церкви человек с выцветшими глазами и выцветшей бородой, лежа среди самой вони, покорно ждал смерти, как ожидают сна. День по своим тайным законам двигал и путал тени в нищенском закуте; за стеной были вспаханные поля, забитый опалью ров и волчий след на темном суглинке у края леса. Человек спал и, покинутый всеми, видел сны. Разбудила его церковная служба. В королевствах Англии колокольный звон уже вошел в вечерний обиход, но человек еще видел в детстве лик Одина[30], священный ужас и восторг, топорного деревянного идола, украшенного римскими монетами и тяжелыми облачениями, приносимых в жертву коней, собак и пленных. Не дожив до утра, он умрет, и с ним навсегда уйдут последние живые свидетельства языческих обрядов. Со смертью этого сакса мир станет немного бедней.
Все, населяющее пространство и вместе с чьей-то смертью приходящее к концу, может растрогать до слез, но что-то – бесконечное множество черт и красок – умирает со смертью каждого, если только и впрямь, как уверяют теософы, не существует памяти мирозданья. В бездне времен был день, когда угасли последние глаза, видевшие Христа; с чьей-то смертью исчезли бой под Хунином и страсть Елены. Что исчезнет в тот миг, когда не станет меня, какую пылкую или чуть заметную тень потеряет мир? Голос Маседонио Фернандеса? Раскрашенного коника на пустыре между Серрано и Чаркас? Брусочек серы в ящике письменного стола красного дерева?
Из этого города уходили армии, прозванные великими[32] и ставшие достойными своего имени в блеске славы. Спустя годы один из солдат вернулся и с акцентом чужеземца пересказал истории[33], случившиеся в местах под названиями Итусаинго и Аякучо. И от всего этого со временем не осталось ни следа.
Здесь пережили две тирании[34]. При первой несколько мужчин, сидя на козлах повозки, нахваливали белые и желтые персики местной породы, а мальчик отогнул край брезента и увидел головы унитариев с застрявшей в бородах кровью. Вторая принесла многим тюрьму и смерть, а остальным – тревогу, ежедневный привкус позора и не отпускающее унижение. И от всего этого со временем не осталось ни следа.
Человек, знавший все слова на свете[35], с кропотливой любовью глянул на каждую травинку и птицу этих краев, раз и, быть может, навсегда назвав их по имени и в кованых метафорах запечатлев грозовые закаты и меняющиеся облики луны. И от всего этого со временем не осталось ни следа.
Точно так же не прошли мимо здешних поколений обычные и в каком-то смысле вечные превратности того, что называют искусством. И от всего этого со временем тоже не осталось ни следа, но в тысяча восемьсот шестидесятых годах человеку в гостиничном номере приснилась схватка. Гаучо кинулся с ножом на негра, повалил его наземь, как мешок костей, не отвел глаз от агонии и смерти, наклонился отереть нож, а потом отвязал и отпустил коня, чтобы не думали, будто он сбежал. То, что случилось однажды, повторялось потом без конца; поражавшие глаз полки миновали, и осталась лишь бесхитростная схватка на ножах. Сон одного вошел в память всех.
Как-то в коридоре я увидел стрелку, показывавшую направление, и подумал, что этот безобидный символ был некогда сделанным из стали, неотвратимым и смертоносным оружием, которое входило в плоть людей и львов, и затмевало солнце при Фермопилах, и навеки ниспослало Харальду Сигурдарсону шесть футов английской земли.
Позже мне попала на глаза фотография венгерского всадника; грудь коня затейливыми витками перехватывал аркан. Я понял, что аркан, который прежде свистел в воздухе и усмирял пасущихся быков, стал всего лишь броским украшением праздничной сбруи.
На европейском кладбище я увидел рунический крест красного мрамора; плечи перекладин по кривой расширялись к концам и вписывались в круг. Этот стиснутый и со всех сторон ограниченный крест служил изображением другого, со свободно развернутыми плечами, в свою очередь представлявшего виселицу – проклятое Лукианом Самосатским «грязное приспособление»[36], на котором скончался Бог.
Крест, аркан и стрела, древние орудия человека, павшие или поднятые теперь до символов; не знаю, чем они так зачаровывают меня, если нет на земле ничего, что не стерло бы забвение и не исказила память, если ни один из нас не ведает, во что его преобразит грядущее.
Скучая в своей Испании, старый солдат короля тешился безмерными пространствами Ариосто, лунной долиной[37], где пребывает время, растраченное в пустых снах, и золотым истуканом Магомета[38], который похитил Ринальд Монтальванский[39].
Беззлобно подшучивая над собой, он выдумал легковерного человека, сбитого с толку чтением небылиц и пустившегося искать подвигов и чудес в прозаических местах с названиями Монтьель и Тобосо.
Побежденный реальностью и Испанией, Дон Кихот скончался в родной деревушке году в 1614-м. Ненадолго пережил его и Мигель де Сервантес.
Для обоих, сновидца и его сна, вся суть сюжета была в противопоставлении двух миров: вымышленного мира рыцарских романов и повседневного, заурядного мира семнадцатого столетия.
Они не подозревали, что века сгладят в итоге это различие, не подозревали, что и Ламанча, и Монтьель, и тощая фигура странствующего рыцаря станут для будущих поколений такой же поэзией, как плавания Синдбада или безмерные пространства Ариосто.
Ибо литература начинается мифом и заканчивается им.
Диодор Сицилийский приводит рассказ о разъятом на части и разбросанном по миру Боге; любой из нас, идя в сумерках или перебирая старые даты, хоть раз в жизни чувствовал, что утратил бесконечно дорогое.
Люди утратили один-единственный и ничем на земле не восполнимый лик. Кто бы теперь не хотел быть на месте того паломника (воображая себя уже в эмпиреях, под Розой), который увидел в Риме плат Вероники[42] и простодушно прошептал: «Иисусе Христе, Боже мой, Боже истинный, вот, значит, какой Ты был»?
У дороги воздвигнут каменный лик, под ним – надпись, гласящая: «Истинный образ Пресвятого Лика Господа нашего в Хаэне». Узнай мы взаправду, каким он был, мы обрели бы ключ всех загадок и поняли, как сын плотника может стать Сыном Божиим.
Апостолу Павлу этот лик виделся[43] сокрушительным светом; Иоанну[44] – солнцем, воссиявшим во всю мощь; святой Терезе[45] – и много раз – в облаке безмятежного сияния, но она так и не смогла разглядеть цвет глаз.
Черты теряются, как теряется в памяти магическое число, составленное из обычных цифр, как навсегда теряется узор, на миг сложившийся в калейдоскопе. Позже мы его, возможно, видим, но уже не узнаём. Профиль еврея, встреченного сейчас в подземке, мог принадлежать Спасителю; руки, сующие из кассы сдачу, – те же, которые римский солдат пригвождал к кресту.
Может быть, черты распятого подстерегают в любом зеркале. Может быть, лицо исчезло, стерлось, чтобы Бог стал каждым.
Кто знает, не увидим ли мы его этой ночью в лабиринтах сна, чтобы снова не узнать наутро?
В этот день Желтый Император показывал поэту свой дворец. После долгого перехода путники оставили за спиной первые уступы западных террас, ярусами, казалось, безмерного амфитеатра спускавшиеся к раю, еще называемому садом, чьи бронзовые зеркала и запутанные можжевеловые куртины уже предвосхищали лабиринт. Они с легким сердцем углубились в него, сначала как бы поддаваясь игре, а потом все больше тревожась, поскольку прямые коридоры сводило незаметной, но постоянной кривизной, тайком замыкая в круг. В полночь наблюдения за рисунком светил и своевременно принесенная в жертву черепаха все-таки позволили вырваться из заколдованного места, но не отделаться от чувства, что они заблудились, так и не покидавшего до самого конца. Потом мимо прошли вестибюли, дворики, библиотеки, шестигранная зала с клепсидрой; наутро они разглядели с башни каменного человека, вскоре исчезнувшего навсегда. В узких лодках они переплыли несколько сверкающих рек или несколько раз – одну реку. Императорская свита шла, и люди падали ниц, но однажды их вынесло на остров, где один из жителей, прежде не видев Сына Неба, остался стоять, и палачу пришлось отрубить ему голову. Их глаза равнодушно смотрели на черные волосы, пляски черных, их затейливые золотые личины; явь путалась со сном, а лучше сказать – была разновидностью сна. Казалось, на земле больше нет ничего, кроме садов, бассейнов, архитектурных фантазий и изысков роскоши. Через каждые сто шагов в воздух взмывала башня, на вид все того же цвета, но первая была желтой, а последняя – красной, так тонко подбирались оттенки и столько тянулась вся вереница.
У подножия предпоследней башни поэт (сторонившийся зрелищ, завораживавших всех) прочитал краткое сочинение, которое всякий теперь неразрывно связывает с его именем и которое, по словам более изящных историографов, принесло ему бессмертие и смерть разом. Текст утрачен; кто-то слышал, будто он состоял из одной строки, другие – из единственного слова. Правда – и самая невероятная – в том, что стихотворение содержало в себе весь гигантский дворец до последней мелочи, включая каждую бесценную фарфоровую вазу и каждый рисунок на каждой вазе, и тени и блики сумерек, и каждый безнадежный и счастливый миг жизни прославленных династий смертных, богов и драконов, обитавших здесь с незапамятных времен. Все молчали, а Император воскликнул: «Ты украл мой дворец!» – и стальной клинок палача оборвал жизнь поэта.
Другие рассказывают иначе. В мире не может быть двух одинаковых созданий, и, как только (по их словам) поэт окончил читать, дворец исчез, словно стертый и испепеленный последним звуком. Сказания эти, понятно, всего лишь выдумки сочинителей. Поэт был рабом Императора и умер смертью раба; стихи его пали жертвой забвенья, поскольку заслуживали забвенья, а его потомки доныне ищут и все никак не найдут заветное слово Вселенной.
Сам по себе[47] он был никто; за лицом (не схожим с другими даже на скверных портретах эпохи) и несчетными, призрачными, бессвязными словами крылся лишь холод, сон, снящийся никому. Сначала ему казалось, будто все другие такие же, но замешательство приятеля, с которым он попробовал заговорить об этой пустоте, убедило его в ошибке и раз и навсегда заставило уяснить себе, что нельзя отличаться от прочих. Он думал найти исцеление в книгах, для чего – по свидетельству современника – слегка подучился латыни[48] и еще меньше – греческому; поздней он решил, что достигнет цели, исполнив простейший обряд человеческого общежития, и в долгий июньский день принял посвящение в объятиях Анны Хэтуэй[49].
Двадцати с чем-то лет он прибыл в Лондон. Помимо воли он уже наловчился представлять из себя кого-то, дабы не выдать, что он – никто; в Лондоне ему встретилось ремесло, для которого он был создан, ремесло актера, выходящего на подмостки изображать другого перед собранием людей, готовых изображать, словно они и впрямь считают его другим. Труд гистриона принес ему ни с чем не сравнимую радость, может быть первую в жизни; но звучал последний стих, убирали со сцены последний труп – и его снова переполнял отвратительный вкус нереальности. Он переставал быть Феррексом[50] или Тамерланом и опять делался никем. От скуки он взялся выдумывать других героев и другие страшные истории. И вот, пока его тело исполняло в кабаках и борделях Лондона то, что положено телу, обитавшая в нем душа была Цезарем, глухим к предостережениям авгуров, Джульеттой, проклинающей жаворонка, и Макбетом, беседующим на пустыре с ведьмами, они же – богини судьбы. Никто на свете не бывал столькими людьми, как этот человек, сумевший, подобно египетскому Протею, исчерпать все образы реальности. Порой в закоулках того или иного сюжета он оставлял роковое признание, уверенный, что его не обнаружат; так, Ричард проговаривается, что он актер, играющий множество ролей, Яго роняет странные слова «я – это не я». Глубинное тождество жизни, сна и представления вдохновило его на тирады, позднее ставшие знаменитыми.
Двадцать лет он провел, управляя своими сновидениями, но однажды утром почувствовал отвращение и ужас быть всеми этими королями, погибающими от мечей, и несчастными влюбленными, которые встречаются, расстаются и умирают с благозвучными репликами. В тот же день он продал театр, а через неделю был в родном городке, где снова нашел реку и деревья своего детства и уже не сравнивал их с теми, другими, в украшеньях мифологических намеков и латинских имен, которые славила его муза. Но здесь тоже требовалось кем-то быть, и он стал удалившимся от дел предпринимателем, имеющим некоторое состояние и занятым теперь лишь ссудами, тяжбами и скромными процентами с оборота. В этом амплуа он продиктовал известное нам сухое завещание, из которого обдуманно вытравлены всякие следы пафоса и литературности. Лондонские друзья изредка навещали его уединение, и перед ними он играл прежнюю роль поэта.
История добавляет, что накануне или после смерти он предстал перед Господом и обратился к нему со словами: «Я, бывший всуе столькими людьми, хочу стать одним – собой». И глас Творца ответил ему из бури: «Я тоже не я; я выдумал этот мир, как ты свои созданья, Шекспир мой, и один из призраков моего сна – ты, подобный мне, который суть все и никто».
Образы наших снов (пишет Кольридж) воспроизводят ощущения, а не вызывают их, как принято думать; мы не потому испытываем ужас, что нас душит сфинкс, – мы воображаем сфинкса, чтобы объяснить себе свой ужас. Если так, то в силах ли простой рассказ об увиденном передать смятение, лихорадку, тревогу, страх и восторг, из которых соткался сон этой ночи? И все же попробую рассказать; быть может, в моем случае основная проблема отпадет или хотя бы упростится, поскольку сон состоял из одной-единственной сцены.
Место действия – факультет философии и литературы, время – вечер. Все (как обычно во сне) выглядело чуть иным, как бы слегка увеличенным и потому – странным. Шли выборы руководства; я разговаривал с Педро Энрикесом Уреньей, в действительности давно умершим. Вдруг нас оглушило гулом демонстрации или празднества. Людской и звериный рев катился со стороны Бахо. Кто-то завопил: «Идут!» Следом пронеслось: «Боги! Боги!» Четверо или пятеро выбрались из давки и взошли на сцену Большого зала. Мы били в ладоши, не скрывая слез: боги возвращались из векового изгнания. Поднятые над толпой, откинув головы и расправив плечи, они свысока принимали наше поклонение. Один держал ветку, что-то из бесхитростной флоры сновидений; другой в широком жесте выбросил вперед руку с когтями; лик Януса не без опаски поглядывал на кривой клюв Тота. Вероятно, подогретый овациями, кто-то из них – теперь уж не помню кто – вдруг разразился победным клекотом, невыносимо резким, не то свища, не то прополаскивая горло. С этой минуты все переменилось.
Началось с подозрения (видимо, преувеличенного), что боги не умеют говорить. Столетия дикой и кочевой жизни истребили в них все человеческое; исламский полумесяц и римский крест не знали снисхождения к гонимым. Скошенные лбы, желтизна зубов, жидкие усы мулатов или китайцев и вывороченные губы животных говорили об оскудении олимпийской породы. Их одежда не вязалась со скромной и честной бедностью и наводила на мысль о мрачном шике игорных домов и борделей Бахо. Петлица кровоточила гвоздикой, под облегающим пиджаком угадывалась рукоять ножа. И тут мы поняли, что идет их последняя карта, что они хитры, слепы и жестоки, как матерые звери в облаве, и – дай мы волю страху или состраданию – они нас уничтожат.
И тогда мы выхватили по увесистому револьверу (откуда-то во сне взялись револьверы) и с наслаждением пристрелили богов.
От сумрака предрассветного до вечернего сумрака на исходе XII столетия рысь скользила взглядом по деревянным доскам, частоколу металлических прутьев, череде мужчин и женщин, высоченной стене да иной раз по деревянному желобу с плавающей в нем опавшей листвой. Она не знала, не могла знать, что ее влекло к любви и жестокости, к бурной радости рвать на куски и к ветру, доносящему запах дичи, однако что-то в ней противилось этим чувствам и подавляло их, и Господь сказал ей, спящей: «Ты живешь в клетке и умрешь в ней, дабы один ведомый мне человек заприметил тебя, навсегда запомнил и запечатлел твой облик и свое представление о тебе в поэме, место которой в сцеплении времен закреплено навечно. Тебя гнетет неволя, но слово о тебе прозвучит в поэме». Господь во сне облагородил грубую природу зверя, который внял доводам и смирился со своей судьбой; однако, проснувшись, он ощутил лишь сумрачное смирение и твердое неведение, ибо законы бытия непостижимы для бесхитростного зверя.
Спустя годы Данте умирал в Равенне, столь же оболганный и одинокий, как и любой другой человек. Господь явился ему во сне и посвятил его в тайное предназначение его жизни и его труда; Данте, пораженный, узнал наконец, кем и чем он был на самом деле, и благословил свои невзгоды. Молва гласит, что, проснувшись, он почувствовал, что приобрел и утратил нечто безмерное, чего уже не вернуть и что даже от понимания ускользает, ибо законы бытия непостижимы для бесхитростных людей.
События – удел другого, которого зовут Борхес. Я бреду по Буэнос-Айресу и останавливаюсь – уже почти машинально – взглянуть на арку подъезда и решетку ворот; о Борхесе я узнаю из почты и вижу его фамилию в списке преподавателей или в биографическом словаре. Я люблю песочные часы, географические карты, издания XVIII века, этимологические штудии, вкус кофе и прозу Стивенсона; другой разделяет мои пристрастия, но с таким самодовольством, что это уже походит на роль. Не стоит сгущать краски: мы не враги – я живу, остаюсь в живых, чтобы Борхес мог сочинять свою литературу и доказывать ею мое существование. Охотно признаю, кое-какие страницы ему удались, но и эти страницы меня не спасут, ведь лучшим в них он не обязан ни себе, ни прочим, а только языку и традиции. Так или иначе, я обречен исчезнуть, и, быть может, лишь какая-то частица меня уцелеет в нем, другом. Мало-помалу я отдаю ему все, хоть и знаю его болезненную страсть к подтасовкам и преувеличениям. Спиноза утверждал, что сущее стремится пребыть собой: камень – вечно быть камнем, тигр – тигром. Мне суждено остаться Борхесом, а не мной (если я вообще есть), но я куда реже узнаю себя в его книгах, чем во многих других или в самозабвенных переборах гитары. Однажды я попытался освободиться от него и сменил мифологию окраин на игры со временем и пространством. Теперь и эти игры принадлежат Борхесу, а мне нужно придумывать что-то новое. И потому моя жизнь – бегство, и все для меня – утрата, и все достается забвенью или ему, другому.
Я не знаю, кто из нас двоих пишет эту страницу.
And the craft that createth a semblance.
…Искусство Картографии достигло у них в Империи такого совершенства, что Карта одной-единственной Провинции занимала целый Город, а карта Империи – целую Провинцию. Со временем эти Несоразмерные Карты нашли неудовлетворительными, и Коллегия Картографов создала Карту Империи, которая была форматом в Империю и совпадала с ней до единой точки. Потомки, не столь преданные Изучению Картографии, сочли эту Пространную Карту бесполезной и кощунственно предали ее Жестокостям Солнца и Холодов. Теперь в Пустынях Запада еще встречаются обветшалые Развалины Карты, где находят приют Звери и Бродяги. Других следов Географических Наук в Империи нет.
Это старая пуля.
В 1897 году ее выпустил в уругвайского президента юноша из Монтевидео по имени Арредондо, несколько месяцев живший в одиночестве, чтобы его не заподозрили в сговоре с сообщниками. Тремя десятилетиями раньше тот же свинец убил Линкольна по преступному или колдовскому замыслу актера, которого шекспировские слова превратили в Марка Брута, покончившего с Цезарем. В середине семнадцатого века месть уже пользовалась им, чтобы посреди общей гекатомбы боя умертвить шведского короля Густава Адольфа.
А до того пуля принимала множество обличий, ведь пифагорейские переселения затрагивают не только людей. Она была шелковым шнурком, который на Востоке вручают визирям; винтовками и штыками, уничтожившими защитников Аламо[109]; трехгранным клинком, отсекшим голову королевы; темными гвоздями, пронзившими плоть Спасителя и древо Креста; ядом, который карфагенский военачальник хранил в кованом перстне; безмятежной чашей, осушенной под вечер Сократом.
На заре времен она была камнем, который Каин метнул в Авеля, и будет еще многим и многим, о чем мы сейчас не подозреваем и о чем можем только гадать, думая о людях и их необыкновенной, хрупкой судьбе.
Дай бог, чтобы изначальная монотонность этой смеси, которую составило время, а не я, и в которую попали ранее написанные вещи (я не отважился исправлять то, что было сочинено мною при ином понимании литературы), бросалась в глаза меньше, нежели историческое и географическое разнообразие. Из всех книг, отданных мною в печать, ни одна, кажется, не является столь личной, как эта разнородная и беспорядочная «книга о разных предметах» – в первую очередь из-за обилия отражений и перекличек. Со мной мало чего случалось, а прочитал я о многом. Или, лучше сказать, со мной случилось мало чего более достойного памяти, чем философия Шопенгауэра или словесная музыка англичан.
Некто задается целью нарисовать мир. В течение многих лет этот человек населяет пространство образами провинций, царств, хребтов, бухт, кораблей, островов, рыб, комнат, инструментов, светил, лошадей и людей. Незадолго перед смертью он открывает, что этот неспешный лабиринт отображает черты его лица.
Часы на маленькой станции показывали одиннадцать вчерашней ночи. Я направился к гостинице. Как и в прошлые разы, я ощущал умиротворение и покой, чувства, которые всегда испытываешь, оказавшись в давно знакомых местах. Широкие ворота были распахнуты, усадьба окутана сумерками. Я вошел в холл, где туманные зеркала удваивали расставленные цветы и растения. Удивительно, но хозяин не узнал меня. Он протянул мне книгу постояльцев. Я взял ручку, прикрепленную к конторке, обмакнул перо в бронзовую чернильницу и, склонившись над раскрытыми страницами, столкнулся с первой из множества неожиданностей, которые выпали на мою долю этой ночью. Мое имя, Хорхе Луис Борхес, уже было написано, и чернила еще не успели высохнуть.
Хозяин сказал мне:
– Мне казалось, вы уже поднялись. – Потом он присмотрелся ко мне внимательнее: – Простите, сеньор. Тот, другой, очень на вас похож, но вы моложе.
Я спросил хозяина:
– Какой у него номер?
– Он попросил девятнадцатый, – был ответ.
Этого я и боялся.
Я бросил ручку на конторку и бегом поднялся по ступенькам. Девятнадцатый номер находился на втором этаже, с окнами на внутренний дворик, жалкий и заброшенный, обнесенный балюстрадой; там, как мне помнится, стояла пляжная скамейка. Это была самая высокая комната в гостинице. Я толкнул дверь, она подалась. Под потолком горела люстра. В ее безжалостном свете я узнал себя. На узкой железной кровати навзничь лежал я, постаревший, обрюзгший, побледневший, и разглядывал лепнину на потолке. Я услышал голос. Не совсем мой; без обертонов, неприятный, похожий на магнитофонную запись.
– Удивительно, – сказал он, – нас двое и мы одно. Впрочем, во сне ничто не может удивить.
Я робко спросил:
– Значит, все это сон?
– Да, я уверен, что это мой последний сон. – Жестом он показал на пустой пузырек, стоявший на мраморной крышке ночного столика. – Тебе придется, наверное, перевидать множество снов, прежде чем доживешь до этой ночи. Какое у тебя сегодня число?
– Не знаю точно, – ответил я ошеломленно. – Но вчера мне исполнился шестьдесят один год.
– Когда твои бессонницы приведут тебя к этой ночи, накануне тебе исполнится восемьдесят четыре. Сегодня двадцать пятое августа тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.
– Как долго еще ждать, – прошептал я.
– А мне не осталось почти ничего, – сказал он резко. – В любой момент я могу умереть, затеряться в неведомом и продолжать видеть сны вдвойне. Неотвязная мысль, навеянная зеркалами и Стивенсоном.
Упоминание о Стивенсоне прозвучало для меня прощанием, а не стремлением порассуждать. Я был им и не понимал его. Чтобы стать Шекспиром и написать незабываемые фразы, недостаточно одних трагических моментов. Чтобы отвлечь его, я сказал:
– Я знал, что это с тобой случится. Как раз здесь, много лет назад, в одной из комнат первого этажа мы набросали черновик истории этого самоубийства.
– Да, – подтвердил он задумчиво, как бы погрузившись в воспоминания. – Но я не вижу связи. В том наброске я брал билет до Адроге и в гостинице «Лас Делисьяс» поднимался в номер девятнадцатый, самый дальний. И там совершал самоубийство.
– Поэтому я здесь, – сказал я.
– Здесь? Мы всегда здесь. Здесь я вижу тебя во сне в доме на улице Майпу. Здесь я хожу по комнате, которая принадлежала матери.
– В комнате, которая принадлежала матери, – повторил я, не стараясь понять. – Я вижу тебя во сне в номере девятнадцатом, расположенном над внутренним двориком.
– Кто кому снится? Я знаю, что ты снишься мне, но не знаю, снюсь ли я тебе. Гостиницу в Адроге так давно сломали. То ли двадцать, то ли тридцать лет назад. Кто знает.
– Это я вижу сон, – произнес я с вызовом.
– Ты не представляешь себе, как важно выяснить, один ли человек видит сон, или двое снятся друг другу.
– Я Борхес, который увидел твое имя в книге постояльцев и поднялся сюда.
– Борхес я, и я убил себя на улице Майпу. – Помолчав, тот, другой, добавил: – Давай проверим. Что было самое ужасное в нашей жизни?
Я склонился к нему, и мы начали говорить одновременно. Я знал, что мы оба лжем.
Легкая улыбка осветила постаревшее лицо. Я чувствовал, что эта улыбка – отражение моей.
– Мы лжем, – заметил он, – потому что чувствуем себя двумя разными людьми, а не одним. На самом деле мы и один человек, и двое.
Мне наскучила наша беседа, и я откровенно сознался в этом. И добавил:
– Неужели тебе в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году нечего рассказать о тех годах, что предстоят мне?
– Что сказать тебе, бедняга Борхес? На тебя будут продолжать сыпаться беды, к чему ты уже привык. Ты останешься один в доме. Будешь перебирать книги без букв и касаться барельефа с профилем Сведенборга и деревянного блюдца, на котором лежит орден Креста. Слепота – это не тьма, она – род одиночества. Ты вновь окажешься в Исландии.
– В Исландии! В Исландии среди морей!
– В Риме ты станешь твердить строки Китса, чье имя, как и все прочие имена, так недолговечно.
– Я никогда не был в Риме.
– Случится еще многое. Ты напишешь наше лучшее стихотворение, элегию.
– На смерть… – не окончил я фразы, боясь назвать имя.
– Нет-нет, она переживет тебя.
Мы помолчали. Он продолжал:
– Ты напишешь книгу, о которой мы столько мечтали. А году в тысяча девятьсот семьдесят девятом ты поймешь, что твое так называемое произведение – не что иное, как ряд набросков, разнородных набросков, и откажешься от тщеславного заблуждения – написать свою великую книгу. Заблуждения, внушенного нам «Фаустом» Гёте, «Саламбо», «Улиссом». Я написал невероятно много.
– И в конце концов понял, что потерпел неудачу.
– Хуже. Я понял, что это ма́стерская работа в самом тягостном смысле этого слова. Мои благие намерения не шли дальше первых страниц; затем появлялись лабиринты, ножи, человек, считавший себя отражением, отражение, полагавшее себя реальным, тигры ночи, сражения, которые остаются в крови, Хуан Муранья, неумолимый и слепой, голос Маседонио, корабль из ногтей мертвецов[111], занятия староанглийским по вечерам.
– Эта кунсткамера мне знакома, – заметил я с улыбкой.
– Кроме того, ложные воспоминания, двойная игра символов, долгие перечисления, легкость в восприятии действительности, неполные симметрии, что с радостью обнаружили критики, ссылки, не всегда апокрифические.
– Ты опубликовал книгу?
– Меня посещала мелодраматическая мысль – уничтожить ее, возможно, предать огню. В конце концов я издал ее в Мадриде под псевдонимом. Книгу сочли бездарным подражанием, а автору вменяли в вину, что он не Борхес и что оригинал повторяет поверхностно.
– Ничего удивительного, – вставил я. – Каждый писатель кончает тем, что превращается в собственного бесталанного ученика.
– В числе прочего эта книга привела меня сюда. А прочее – старческие немощи, убежденность, что весь срок прожит…
– Я не стану писать эту книгу, – заверил я.
– Станешь. Мои слова, звучащие вполне реально, останутся в памяти лишь как воспоминание о сне.
Меня раздражал его менторский тон, без сомнений, тот самый, каким я говорил на лекциях. Меня раздражало, что мы так схожи и что он открыто пользовался безнаказанностью, которую ему давала близость смерти.
Чтобы отплатить ему, я спросил:
– Ты так уверен, что умираешь?
– Да, – ответил он. – Я чувствую облегчение и умиротворение, каких никогда не испытывал. Нет слов рассказать тебе об этом. Можно описывать только разделенный опыт. Отчего тебя так задевает то, что я говорю?
– Потому что мы слишком похожи. Мне отвратительно твое лицо, карикатура на мое, отвратителен твой голос, жалкое подражание моему, отвратительна твоя высокопарная манера выражаться, потому что она моя.
– Мне тоже, – ответил он. – Поэтому я решил покончить с собой.
В саду коротко пропела птица.
– Последняя, – сказал он.
Жестом он подозвал меня к себе. Его рука искала мою. Я попятился, опасаясь, что мы смешаемся.
Он говорил:
– Стоики учат, что не до́лжно сетовать на жизнь; дверь тюрьмы открыта. Я всегда чувствовал это, но лень и трусость останавливали меня. Недели две назад я читал в Ла-Плата лекцию о шестой книге «Энеиды». Вдруг, произнося вслух гекзаметры, я понял, что мне делать. Я принял решение. С этого момента я почувствовал себя неуязвимым. Моя судьба станет твоей, ты совершишь внезапное открытие благодаря латыни и Вергилию, полностью забыв об этом любопытном провидческом диалоге, происходящем в двух разных местах и двух разных временах. Когда ты вновь увидишь этот сон, ты станешь мною и станешь моим сном.
– Я не забуду сна и запишу его завтра.
– Этот сон глубоко запечатлеется в твоей памяти под толщей других снов. Записав его, ты захочешь превратить его в фантастический рассказ. Это будет не завтра, пройдет еще много лет.
Он перестал говорить, и я понял, что он мертв. Каким-то образом и я умер вместе с ним; я, опечаленный, склонился над подушкой, но там уже никого не было.
Я выбежал из комнаты. Там не оказалось ни внутреннего дворика, ни мраморных лестниц, ни большой уснувшей усадьбы, ни эвкалиптов, ни статуй, ни беседки, ни фонтанов, ни широких ворот в ограде усадьбы в поселке Адроге.
Там меня ожидали другие сны.
В знаменитых строках Блейка[112] тигр – это пылающий огонь и непреходящий архетип Зла; я же скорее согласен с Честертоном, который видит в нем символ изысканной мощи. И все же нет абсолютно точных слов, которые давали бы представление о тигре, этом образе, издавна волнующем воображение человека. Меня всегда неодолимо влекло к тигру[113]. В детстве я, помнится, часами простаивал у одной-единственной клетки в зоопарке: остальных для меня как бы не существовало. Критерием оценки энциклопедий и книг о мире природы служили гравюры с изображением тигра. Когда я открыл для себя «Jungle Books»[114], меня огорчило, что Шер-Хан, тигр, был врагом героя. Шли годы, а этой странной любви я остался верен. Не в пример моим былым охотничьим притязаниям и иным парадоксальным и недолговечным увлечениям. До самого недавнего времени – совсем недавнего, хотя у обманчивой памяти и другой счет, – она вполне уживалась с моими служебными обязанностями в университете Лахора. Я преподаю западную и восточную логику, а в выходные веду семинар, посвященный творчеству Спинозы. Остается добавить, что я шотландец; как видно, не что иное, как любовь к тиграм, и привело меня из Абердина в Пенджаб. Моя жизнь была ничем не примечательна, однако во сне я всегда видел тигров (ныне они уступили место иным образам).
Я столько раз об этом рассказывал, что утратил к происшедшему всякий интерес. Оставляю же эти подробности я только потому, что моя история того требует.
В конце 1904 года я прочел, что в одном из районов в дельте Ганга обнаружены тигры синей окраски. Новость подтвердилась последующими сообщениями, неоднозначными и противоречивыми, подогревавшими мой интерес. Во мне проснулась старая любовь. Я тут же предположил ошибку, в которую столь часто впадают, определяя цвета. Помнится, я читал, что по-исландски Эфиопия – Bláland, то ли Синяя Земля, то ли Земля Негров. Синий тигр вполне мог оказаться черной пантерой. Мало чем помог и опубликованный в лондонской прессе эстамп, на котором был изображен синий тигр с серебристыми полосами; не могло быть никаких сомнений в его апокрифическом происхождении. Синий цвет иллюстрации отдавал скорее геральдикой, чем реальностью. Однажды во сне я видел тигров неизвестного мне оттенка синего цвета, которому я не смог подобрать названия. Без сомнения, он был почти черным, однако точнее определить его цвет мне все же не удалось.
Несколько месяцев спустя один из моих сослуживцев сообщил мне, что в некоем весьма удаленном от Ганга селении он слышал разговоры о синих тиграх. Этот факт не мог меня не поразить, ибо я знал, что в этом районе тигры – большая редкость. Мне снова приснился синий тигр, который, передвигаясь, отбрасывал на песок длинную тень. Воспользовавшись отпуском, я отправился в эту деревню, названия которой – по причинам, о которых вскоре пойдет речь, – мне не хотелось бы вспоминать.
Я приехал, когда кончился уже сезон дождей. Селение, которое лепилось к подножию холма, показавшегося мне скорее обширным, чем высоким, со всех сторон обступили неприветливые джунгли темно-бурого цвета. Увиденную мной деревушку не составит труда отыскать у Киплинга, который вместил в свои книги всю Индию, если не весь мир. Скажу лишь, что ров с хрупкими тростниковыми мостками служил слабым прикрытием для лачуг. На юге, в заболоченных местах, были рисовые поля и ложбина, по дну которой протекала илистая речушка с неведомым мне названием, а за ними опять-таки джунгли.
Жители исповедовали индуизм. Я это предвидел и был огорчен. Мне всегда было проще найти общий язык с мусульманами, хотя я и понимал, что ислам – наименее глубокая из всех религий, восходящих к иудаизму.
Мы понимаем, что в Индии человек изобилует; в деревне я понял, что на самом деле изобилует лес, проникающий даже в жилища.
Дни были изнуряющими, а ночи не приносили прохлады.
Старейшины приветствовали меня, и мы обменялись первыми учтиво-расплывчатыми фразами. Я уже говорил об убожестве этой местности, однако все мы убеждены в исключительности родных мест. Я одобрительно отозвался о сомнительных достоинств жилищах и не менее сомнительных достоинств еде и добавил, что слава об их крае достигла Лахора. В лицах моих собеседников произошла перемена; мне тотчас стало ясно, что я совершил ошибку и должен ее загладить. По-видимому, они хранят тайну, которую не склонны делить с посторонними. Кто знает, не поклоняются ли они Синему Тигру и не были ли мои опрометчивые слова кощунственными по отношению к его культу.
Я отложил разговор до рассвета. Подкрепившись рисом и выпив чаю, я вновь вернулся к теме. Вопреки ожиданию, я не понял, не смог понять, что же произошло. Я вызывал изумление и почти ужас. Однако когда я сказал, что моя цель – поймать хищника редкой масти, они с облегчением вздохнули. Кто-то сказал, что видел его выходящим из джунглей.
Среди ночи меня разбудили. Мальчик мне сообщил, что, когда из загона исчезла коза, он, отправившись на ее поиски, видел синего тигра на другом берегу реки. Я подумал, что в свете молодой луны цвет определить практически невозможно, однако все присутствующие подтвердили рассказ, а один из них, до сих пор молчавший, сказал, что он также его видел. Мы вышли, прихватив ружья, и я увидел или решил, что увидел, промельк кошачьего силуэта в сумеречных джунглях. Козу найти не удалось, к тому же сомнительно, чтобы утащивший ее хищник был моим синим тигром. Мне многозначительно показывали какие-то следы, которые ровным счетом ни о чем не говорили.
В одну из таких ночей я наконец понял, что эти ложные тревоги были данью старой привычке. Подобно Даниелю Дефо[115], жители этих мест были мастера изобретать значимые детали. Тигра могли заметить в любое время вблизи рисовых полей на юге или в зарослях на севере, однако в свидетельствах очевидцев просматривалась четкая регулярность. Тигр неизменно исчезал в момент моего прибытия. Мне всегда демонстрировали его следы или нанесенный им ущерб, но человек без труда может имитировать отпечаток тигровой лапы. Время от времени я видел мертвых собак. В одну из лунных ночей мы до рассвета прокараулили возле козы, взятой в качестве приманки. Поначалу я решил, что за этими побасенками стоит желание продлить мое пребывание в селении к выгоде его жителей, обеспечивавших меня едой и выполнявших работы по дому. Чтобы проверить свою догадку, я сообщил им о намерении отправиться на поиски тигра в другие места, ниже по течению реки. К моему удивлению, все поддержали мое решение. И все же меня не оставляла мысль, что от меня что-то скрывают и я у всех вызываю опасения.
Я уже говорил, что лесистая гора, у подножия которой лепилось селение, была невысокой; она плавно переходила в плато. Ее западные и северные склоны были покрыты джунглями. Поскольку скаты ее особой крутизной не отличались, я предложил им на нее подняться. Столь скромное желание привело их в замешательство. Один из них заявил, что склоны ее слишком обрывисты. Веское слово, подчеркнув неосуществимость моего намерения, произнес старейший из них. Вершина горы священна и по магическим причинам для людей запретна. Смертный, осмелившийся ступить туда ногой, рискует заглянуть в тайны богов и потерять разум или зрение. Я не настаивал, однако в первую же ночь, когда все уснули, бесшумно выскользнул из хижины и стал подниматься по невысокому косогору. Я двигался медленно, без дороги, сквозь кустарники и травы. Луна была на горизонте. Я смотрел на все с обостренным вниманием, будто предчувствуя, что этому дню суждено быть очень важным, если не главным днем моей жизни. Мне запомнился темный, почти черный цвет листвы. Лес был залит лунным светом, птицы безмолвствовали.
Двадцать-тридцать минут подъема, и вот я уже на плато. Нетрудно было предположить, что воздух тут живительный и атмосфера не столь удушлива, как в оставшемся внизу селении. Я удостоверился, что это была не вершина, а некая терраса, не слишком обширная, и что джунгли простирались еще выше по откосу горы. Я почувствовал себя свободным, как будто деревня была для меня тюрьмой. Что с того, что ее жители пытались меня обмануть; я сознавал, что они во многом подобны детям.
Что же до тигра… Полоса разочарований подточила как мое любопытство, так и мою веру, и все же почти машинально я высматривал следы.
Почва была песчаной и вся в расщелинах, неглубоких и переплетавшихся между собой. Цвет одной из них привлек мое внимание. Вне всяких сомнений, это был синий цвет тигра моих сновидений. Я присмотрелся. Расщелина была полна голышей, абсолютно одинаковых, круглых, очень гладких и небольших. Их идентичность, как если бы это были фишки, казалась чем-то искусственным.
Наклонившись, я вытащил из расщелины несколько штук. Я почувствовал легкий трепет. Горсть голышей я положил в правый карман, где уже были ножнички и письмо из Аллахабада. Эти случайные предметы сыграют в моей истории свою роль.
Вернувшись в хижину, я снял куртку, растянулся на кровати и погрузился в сон с тигром. Во сне я отчетливо видел цвет: один и тот же у тигра из сновидений и у голышей с плато. Я проснулся от ярко светившего в лицо солнца. Я встал. Ножницы и письмо мешали вытащить окатыши. Я вытащил первую пригоршню и почувствовал, что две или три еще остались. Едва уловимая дрожь прошла по моей руке, и я ощутил тепло. Разжав кулак, я увидел, что окатышей было около тридцати или сорока. Я готов был поклясться, что раньше их было не более десяти. Оставив их на столе, я вытащил остальные. Не было особой нужды считать их, чтобы убедиться, что их становилось все больше. Я сгреб их в одну кучу и стал пересчитывать один за другим.
Этой простейшей операции выполнить я не смог.
Я впивался взглядом в один из них, сжимал его между большим и указательным пальцами, но стоило взять один, как тут же их становилось несколько. Я проверил, нет ли у меня лихорадки, и без конца повторял попытку. Несуразнейшее чудо повторялось. У меня похолодели ноги и задрожали колени. Я потерял счет времени.
Не глядя, я сгреб окатыши в одну кучу и вышвырнул их в окно. Необъяснимым образом почувствовал и обрадовался, что число их уменьшилось. Я захлопнул дверь и бросился на кровать. Затосковав по утраченной былой определенности, я попытался убедить себя в том, что все это мне приснилось. Чтобы не думать об окатышах, чтобы чем-то заполнить время, я повторил вслух, медленно и отчетливо, восемь дефиниций и семь аксиом этики. Помогло ли это, не знаю. Из подобных заклинаний меня вывел стук в дверь. Инстинктивно забеспокоившись, что мои разговоры с самим собой кто-то слышал, я открыл дверь.
На пороге стоял самый старый из жителей, Бхагван Дас[116]. Своим появлением он как будто вернул мне ощущение реальности. Мы вышли. Я надеялся, что окатыши исчезли, но они были здесь. Не берусь сказать, сколько их было.
Старик взглянул на них, затем на меня.
– Эти камни не отсюда. Они сверху, – произнес он голосом, который ему не принадлежал.
– Верно, – ответил я. Затем не без вызова я добавил, что нашел их на плато, и тут же устыдился своей словоохотливости. Бхагван Дас, не обращая на меня внимания, зачарованно созерцал камни. Я приказал ему собрать их. Он не шелохнулся.
Мне горько вспоминать, но я вытащил револьвер и, повысив голос, повторил приказ.
Бхагван Дас пробормотал:
– Лучше получить пулю в сердце, чем взять в руку синий камень.
– Ты трус, – сказал я ему.
По правде, мне было так же жутко, но все же я взял, закрыв глаза, горсть камней левой рукой. Убрав револьвер, я пересыпал их из одной руки в другую. Их было уже значительно больше.
Мало-помалу я привыкал к этим переходам. Внезапно раздавшиеся крики Бхагвана Даса были для меня большой неожиданностью.
– Это самозарождающиеся камни! – вскричал он. – Их только что было много, и вдруг число их меняется. Они похожи на диск луны, а их синий цвет мы видим только во сне. Родители моих родителей не лгали, когда рассказывали об их могуществе.
Вокруг нас собралась вся деревня.
Я почувствовал себя чудесным обладателем этих диковин. Ко всеобщему удивлению, я собирал окатыши, поднимал, бросал, рассыпал, наблюдал, как чудесным образом их становится то больше, то меньше.
Люди теснились, охваченные изумлением и ужасом. Мужчины заставляли своих жен смотреть на чудо. Одна из них закрывала лицо рукой, другая зажмуривала глаза. Никто не осмеливался дотронуться до окатышей, не считая ребенка, блаженно игравшего с ними. Тут я почувствовал, что эта сумятица опошляет чудо. Тогда я собрал столько окатышей, сколько сумел, и ушел в хижину.
Пытался ли я забыть, как кончился этот день, первый в бесконечной череде злосчастий, – не знаю. Во всяком случае, я ничего не помню. Когда стемнело, я с тоской вспоминал минувший вечер, пусть даже не особенно счастливый, ибо, как и во все предыдущие, я был одержим идеей тигра. Я пытался найти защиту у этого образа, столь могущественного недавно и столь ничтожного ныне. Синий тигр так же поблек в моих глазах, как черный лебедь римлянина, позднее обнаруженный в Австралии.
Перечитывая сделанные ранее записи, я обнаружил грубейшую ошибку. Сбитый с толку приемами литературы, не важно, хорошей или плохой, почему-то называемой психологической, я по необъяснимой причине увлекся воссозданием последовательности событий, связанных с моим открытием. Неизмеримо важнее было бы сосредоточиться на жуткой природе окатышей.
Если бы мне сообщили, что на луне водятся носороги, я согласился бы с этим утверждением, или отверг его, или же воздержался от суждения, однако я смог бы их себе представить. Напротив, если бы мне сказали, что на луне шесть или семь носорогов могут быть тремя, я, не раздумывая, сказал бы, что это невозможно. Тот, кто усвоил, что три плюс один будет четыре, не станет проверять это на монетах, игральных костях, шахматных фигурах или карандашах. Он это знает, и все тут. Он не может представить себе иной цифры. Некоторые математики утверждают, что три плюс один – это тавтология четырех, те же четыре, только выраженные иным образом. Мне, Александру Крэйгу, единственному выпал жребий обнаружить предметы, противоречащие этому коренному закону человеческого разума.
Вначале меня охватил страх перед безумием; спустя какое-то время я и сам предпочел бы сойти с ума, ибо помрачение моего рассудка значит неизмеримо меньше, чем свидетельство беспорядка, вполне допускаемого мирозданием. Если три плюс один равняется и двум, и четырем, то разум безумен.
Со временем у меня вошло в привычку видеть во сне камни. То обстоятельство, что сон преследовал меня не каждую ночь, вселяло в меня слабую надежду, что кромешный ужас недалек. В сущности, сон был один и тот же. Уже самое начало возвещало траурный финал. Балюстрада и спирально спускавшиеся ступени, затем подвал или система подвалов, от которых отвесно вниз шли новые лестницы, и наконец – кузницы, слесарни, застенки, резервуары с водой. На самом дне в расщелине неизменно лежали камни, они же – Бегемот и Левиафан, животные, свидетельствующие в Священном Писании, что Господь иррационален. Содрогаясь, я просыпался, а камни лежали в ящике, готовые к превращениям.
Трудно сказать, чем я был для этих людей. В какой-то мере меня коснулась божественная природа окатышей, которые они окрестили синими тиграми, но вместе с тем я был повинен в надругательстве над вершиной. В любое время дня и ночи меня могли покарать боги. Не то чтобы я ждал нападения или осуждения моего поступка, однако мне было ясно, что раболепие этих людей таило опасность. Я не встречал больше ребенка, игравшего окатышами. В любую минуту я ожидал яда или удара ножом в спину. Однажды рано утром я сбежал из деревни. Я понимал, что все жители следят за мной и мой побег для них большое облегчение. Никто с того самого первого утра ни разу не пожелал взглянуть на камни.
Я вернулся в Лахор. В кармане у меня была горсть голышей.
Привычная книжная среда не принесла мне желанного покоя. Я сознавал, что на земле есть унылое селение, и джунгли, и косогор, усеянный колючками и ведущий к плато, и узкие расщелины на плато, и камни в расщелинах. Во мне эти несхожие вещи переплетались, и число их росло. Селение становилось камнями, джунгли – болотом, а болото – джунглями.
Я стал сторониться друзей. Я боялся, что не устою перед соблазном сделать их свидетелями нестерпимого чуда, опрокидывающего научные знания.
Я провел несколько опытов. На одном из окатышей я нацарапал крест. Смешав его с остальными, я уже после двух трансформаций не смог его отыскать, хотя шел лишь процесс приращения. Сходный опыт я провел с другим окатышем, на котором вырезал напильником дугу. Его также не удалось отыскать. Еще в одном окатыше я проделал шилом отверстие и повторил опыт. Результат был тот же. Неожиданно обнаружился обитавший в небытии окатыш с крестом. Что за таинственное пространство поглощало камни, а затем со временем возвращало их, повинуясь непостижимым законам или внечеловеческой воле?
Неодолимая потребность в порядке, породившая математику, вынудила меня искать порядок в этих отклонениях от законов математики, в этих нелепых самозарождающихся камнях. Я надеялся понять закономерность их непредсказуемых комбинаций. Дни и ночи напролет я составлял статистику превращений. С той поры у меня хранятся тетради, испещренные бесконечными цифрами. Мой метод состоял в следующем. Сначала я вел счет глазами и записывал результат. Затем, взяв окатыши обеими руками, я вновь вываливал их двумя кучками на стол. Я пересчитывал их уже отдельно, снова записывал и повторял операцию. Поиск некоего порядка, скрытого плана этих чередований был тщетным. Максимальное полученное мной число было четыреста девятнадцать, минимальное – три. Как-то мне с надеждой, а может, с ужасом почудилось, что они вот-вот исчезнут. Мне удалось выяснить, что стоило отделить один окатыш от остальных, как он не мог уже порождать другие, равно как и исчезнуть. Стоит ли говорить, что сложение, вычитание, умножение и деление были невозможны. Камни противились математике и теории вероятности. Разделив сорок окатышей, я получал девять; в свою очередь, деление девяти давало триста. Я не знаю, сколько они весили. Я их не взвешивал, однако уверен, что вес их был неизменен и невелик. Цвет их всегда был синим.
Эти расчеты спасли меня от безумия. Манипулируя камнями, опровергающими математическую науку, я нередко вспоминал грека и его камни, которые явились первыми числами и которые одарили многочисленные языки самим словом «счет». Истоки математики, сказал я себе, в камнях, и в них же ее конечная цель. Имей Пифагор под рукой эти…
Спустя месяц я понял, что хаос безысходен. Строптивые окатыши были под рукой, и неистребимым было искушение дотронуться до них, вновь ощутить их трепет, швырнуть их, наблюдать, как они растут или уменьшаются в числе, переводить взгляд с парных на непарные. Какое-то время я самовнушением заставлял себя непрестанно думать о камнях, ибо знал, что забвение недолговечно, а возобновившись, мои мучения будут еще нестерпимее.
В ночь на десятое февраля я не сомкнул глаз. После долгих блужданий я на заре вступил в портики мечети Вазир-Хан. В едва забрезжившем свете были еще неразличимы цвета. Во дворе не было ни души. Сам не зная зачем, я погрузил руки в воду фонтана. Уже в помещении я подумал, что Господь и Аллах суть два имени Того, бытие Которого недоступно нашему разумению, и громко попросил Его избавить меня от моего бремени. Затаив дыхание, я ждал ответа.
Шагов я не слышал, но вдруг рядом кто-то сказал:
– Я здесь.
Рядом с собой я увидел нищего. В полумраке я различил тюрбан, потухший взгляд, желтоватую кожу и седую бороду. Он был невысокого роста.
Он протянул мне руку и сказал очень тихо:
– Подайте, ради Создателя.
Порывшись в кармане, я сказал:
– У меня нет ни одной монеты.
– У тебя их много, – ответил он.
В правом моем кармане были камни. Я вытащил один из них и опустил в его пустую ладонь. Меня поразило, насколько бесшумно он упал.
– Ты должен дать все, – произнес он. – Не дав все, ты не даешь ничего.
Я понял его и сказал:
– Ты должен знать, что моя милостыня может быть ужасной.
Он ответил:
– Быть может, это та единственная милостыня, которой я стою. Я грешил.
Я переложил все камни в его вогнутую ладонь. Они падали, будто в морские глубины, без единого звука.
Он медленно произнес:
– Твоей милостыни я не знаю, но моя будет ужасна. Ты останешься с днями и ночами, со здравым смыслом, с обычаями и привычками, с окружающим миром.
Я не слышал шагов слепого нищего и не видел, как он растворился в рассвете.
В лаборатории, расположенной в двух подвальных комнатах, Парацельс молил своего Бога, Бога вообще, Бога все равно какого, чтобы тот послал ему ученика. Смеркалось. Тусклый огонь камина отбрасывал смутные тени. Сил, чтобы подняться и зажечь железный светильник, не было. Парацельса сморила усталость, и он забыл о своей мольбе. Ночь уже стерла очертания запыленных колб и сосуда для перегонки, когда в дверь постучали. Полусонный хозяин встал, поднялся по высокой винтовой лестнице и отворил одну из створок. В дом вошел незнакомец. Он тоже был очень усталым. Парацельс указал ему на скамью; вошедший сел и стал ждать. Некоторое время они молчали.
Первым заговорил учитель.
– Мне знаком и восточный, и западный тип лица, – не без гордости сказал он. – Но твой мне неизвестен. Кто ты и чего ждешь от меня?
– Мое имя не имеет значения, – ответил вошедший. – Три дня и три ночи я был в пути, прежде чем достиг твоего дома. Я хочу быть твоим учеником. Я взял с собой все, что у меня есть.
Он снял торбу и вытряхнул ее над столом. Монеты были золотые, и их было очень много. Он сделал это правой рукой. Парацельс отошел, чтобы зажечь светильник. Вернувшись, он увидел, что в левой руке вошедшего была роза. Роза его взволновала.
Он сел поудобнее, скрестил кончики пальцев и произнес:
– Ты надеешься, что я могу создать камень, способный превращать в золото все природные элементы, и предлагаешь мне золото. Но я ищу не золото, и, если тебя интересует золото, ты никогда не будешь моим учеником.
– Золото меня не интересует, – ответил вошедший. – Эти монеты – всего лишь доказательство моей готовности работать. Я хочу, чтобы ты обучил меня Науке. Я хочу рядом с тобой пройти путь, ведущий к Камню.
Парацельс медленно промолвил:
– Путь – это и есть Камень. Место, откуда идешь, – это и есть Камень. Если ты не понимаешь этих слов, то ты ничего пока не понимаешь. Каждый шаг является целью.
Вошедший смотрел на него с недоверием. Он отчетливо произнес:
– Значит, цель все-таки есть?
Парацельс засмеялся:
– Мои хулители, столь же многочисленные, сколь и недалекие, уверяют, что нет, и называют меня лжецом. У меня на этот счет иное мнение, однако допускаю, что я и в самом деле обольщаю себя иллюзиями. Мне известно лишь, что Путь
Наступила тишина, затем вошедший сказал:
– Я готов пройти его вместе с тобой; если понадобится – положить на это годы. Позволь мне одолеть пустыню. Позволь мне хотя бы издали увидеть обетованную землю, если даже мне не суждено на нее ступить. Но прежде чем отправиться в путь, дай мне одно доказательство своего мастерства.
– Когда? – с тревогой произнес Парацельс.
– Немедленно, – с неожиданной решимостью ответил ученик.
Вначале они говорили на латыни, теперь по-немецки.
Юноша поднял перед собой розу:
– Говорят, что ты можешь, вооружившись своей наукой, сжечь розу и затем возродить ее из пепла. Позволь мне быть свидетелем этого чуда. Вот о чем я тебя прошу, и я отдам тебе мою жизнь без остатка.
– Ты слишком доверчив, – сказал учитель. – Я не нуждаюсь в доверчивости. Мне нужна вера.
Вошедший стоял на своем:
– Именно потому, что я недоверчив, я и хочу увидеть воочию исчезновение и возвращение розы к жизни.
Парацельс взял ее и, разговаривая, играл ею.
– Ты доверчив, – повторил он. – Ты утверждаешь, что я могу уничтожить ее?
– Каждый может ее уничтожить, – сказал ученик.
– Ты заблуждаешься. Неужели ты думаешь, что возможен возврат к небытию? Неужели ты думаешь, что Адам в Раю мог уничтожить хотя бы один цветок, хотя бы одну былинку?
– Мы не в Раю, – настойчиво повторил юноша, – здесь, под луной, все смертно.
Парацельс встал.
– А где же мы тогда? Неужели ты думаешь, что Всевышний мог создать что-то, помимо Рая? Понимаешь ли ты, что Грехопадение – это неспособность осознать, что мы в Раю?
– Роза может сгореть, – упорствовал ученик.
– Однако в камине останется огонь, – сказал Парацельс.
– Стоит тебе бросить эту розу в пламя, как ты убедишься, что она исчезнет, а пепел будет настоящим.
– Я повторяю, что роза бессмертна и что только облик ее меняется. Одного моего слова хватило бы, чтобы ты ее вновь увидел.
– Одного слова? – с недоверием сказал ученик. – Сосуд для перегонки стоит без дела, а колбы покрыты слоем пыли. Как же ты вернул бы ее к жизни?
Парацельс взглянул на него с сожалением.
– Сосуд для перегонки стоит без дела, – повторил он, – и колбы покрыты слоем пыли. Чем я только не пользовался на моем долгом веку; сейчас я обхожусь без них.
– Чем же ты пользуешься сейчас? – с напускным смирением спросил вошедший.
– Тем же, чем пользовался Всевышний, создавший небеса, и землю, и невидимый Рай, в котором мы обитаем и который сокрыт от нас первородным грехом. Я имею в виду Слово, познать которое помогает нам Каббала.
Ученик сказал с полным безразличием:
– Я прошу, чтобы ты продемонстрировал мне исчезновение и появление розы. К чему ты при этом прибегнешь – к сосуду для перегонки или к Слову, – для меня не имеет значения.
Парацельс задумался. Затем он сказал:
– Если бы я это сделал, ты мог бы сказать, что все увиденное – всего лишь обман зрения. Чудо не принесет тебе искомой веры. Поэтому положи розу.
Юноша смотрел на него с недоверием. Тогда учитель, повысив голос, сказал:
– А кто дал тебе право входить в дом учителя и требовать чуда? Чем ты заслужил подобную милость?
Вошедший, охваченный волнением, произнес:
– Я сознаю свое нынешнее ничтожество. Я заклинаю тебя во имя долгих лет моего будущего послушничества у тебя позволить мне лицезреть пепел, а затем розу. Я ни о чем больше не попрошу тебя. Увиденное собственными глазами и будет для меня доказательством.
Резким движением он схватил алую розу, оставленную Парацельсом на пюпитре, и швырнул ее в огонь. Цвет истаял, и осталась горсточка пепла. Некоторое время он ждал слов и чуда.
Парацельс был невозмутим. Он сказал с неожиданной прямотой:
– Все врачи и аптекари Базеля считают меня шарлатаном. Как видно, они правы. Вот пепел, который был розой и который ею больше не будет.
Юноше стало стыдно. Парацельс был лгуном или же фантазером, а он, ворвавшись к нему, требовал, чтобы тот признал бессилие всей своей колдовской науки.
Он преклонил колени и сказал:
– Я совершил проступок. Мне не хватило веры, без которой для Господа нет благочестия. Так пусть же глаза мои видят пепел. Я вернусь, когда дух мой окрепнет, стану твоим учеником, и в конце пути я увижу розу.
Он говорил с неподдельным чувством, однако это чувство было вызвано состраданием к старому учителю, столь почитаемому, столь пострадавшему, столь необыкновенному и поэтому-то столь ничтожному. Как смеет он, Иоганн Гризебах[119], срывать своей нечестивой рукой маску, которая прикрывает пустоту?
Оставленные золотые монеты были бы милостыней. Уходя, он взял их. Парацельс проводил его до лестницы и сказал ему, что в этом доме он всегда будет желанным гостем. Оба прекрасно понимали, что встретиться им больше не придется.
Парацельс остался один. Прежде чем погасить светильник и удобно расположиться в кресле, он встряхнул щепотку пепла в горсти, тихо произнеся Слово. И возникла роза.
– Думаю, моим первым чтением были сказки братьев Гримм в английском переводе. Кажется, я даже помню книжку, хотя, возможно, были и другие, ведь я обучался не столько в школах и университетах, сколько в отцовской библиотеке. Должен также вспомнить бабушку-англичанку, которая знала наизусть Библию, стало быть, не исключено, что я вошел в литературу посредством Святого Духа, а может, слышал дома много стихов. Моя мать знала наизусть (и, думаю, до сих пор помнит) «Фауста» Эстанислао дель Кампо[121].
– Сколько вам было лет, когда вы познакомились с братьями Гримм?
– Должно быть, совсем немного. Я не припомню такого времени, когда я не умел читать и писать. Но поскольку память, по утверждению психологов, хотя они и могут ошибаться, оформляется только к четырем годам, а в этом возрасте я уже умел читать и писать, то не могу назвать точной даты.
– Вы были билингвом?
– Да. Дома я говорил по-английски с бабушкой-англичанкой и по-испански с прочей родней. Я знал, что с бабушкой по матери, Леонор Асеведо Суарес, нужно говорить одним способом, а с бабушкой по отцу, Френсис Хейзлем Арнетт, другим, и эти два способа совсем разные. Со временем я открыл для себя, что эти два способа говорить с бабушками называются языком кастильским и языком английским. Так ребенок использует глаголы, спрягает их, знает грамматические роды, использует разные члены предложения, а саму грамматику постигает гораздо позже; я читал на обоих языках, хотя, наверное, больше по-английски, поскольку у отца в библиотеке стояли английские книги. Помню, у нас дома было издание «Дон Кихота», выпущенное «Домом Гарнье». Книга в ходе наших переездов где-то затерялась, и в тысяча девятьсот двадцать седьмом году я достал другой такой экземпляр, из суеверного убеждения, будто издание, в котором ты впервые что-то прочел, – единственно правильное, пусть и не первое. То была книга в твердом переплете, с золотыми буквами снаружи и гравюрами внутри; я до сих пор ее храню, поскольку мне кажется, что все остальные «Дон Кихоты» – апокрифы. Что до моего первоначального чтения, то я многое почерпнул из весьма почтенной и довольно интересной по материалу серии «Biblioteca de la Nación»[122].
Обложки были в стиле ар-нуво. Первой, как можно было предвидеть, они опубликовали «Историю Сан-Мартина» Митре[123], потом появились «Дон Кихот» и почти современное произведение, «Первые люди на Луне» Уэллса.
В те времена не существовало авторских прав, что способствовало более широкому распространению книг, ибо, как только текст выходил в печать, его переводили и издавали на других языках, автор же не получал ни гроша. Иногда, дабы убыстрить дело, если в книге, например, было двадцать глав, нанимали двадцать переводчиков. Каждый переводил свою главу (чтобы поспеть с публикацией), и персонаж, которого в одной главе звали Гильермо, в других назывался Уильям или Вильгельм. В этой «Библиотеке» выходили также сочинения Кеведо, «Биржа» Мартеля, «Амалия» Мармоля, «Факундо» Сармьенто, «Тайна желтой комнаты»[124], детективные романы и рассказы Конан Дойла, которого тогда много читали, он был вполне современным автором. Так или иначе, помню, что в детстве я прочел, не знаю, по-английски или по-испански, рассказы По, романы Дюма, сэра Вальтера Скотта, «Марию» Хорхе Исаакса[125] и испанскую классику.
– В средней школе вы все время учились в Швейцарии?
– Да, и это мне давало преимущество, поскольку я был хорошим латинистом и даже сочинял латинские стихи с помощью словаря «Gradus ad Parnassum»[126], который составил Кишера[127]. Оттуда я взял схему, отмечавшую краткие и долгие слоги, хотя никогда не мог прочесть ни одного латинского стиха, поскольку не научился эти краткие и длинные слоги выделять ударением.
– Скандировать?
– Да, и до сих пор не умею, а тогда мог сочинять стихи, пользуясь механической схемой. Как если бы я писал рифмованные стихи, но не слышал рифм. По-латыни я читал Сенеку и Тацита.
– А еще я слышала, будто вы сдавали экзамены на латыни…
– Черт побери, нет! Вы меня путаете с моим английским прадедом, который получил докторскую степень по филологии в Гейдельбергском университете, не зная по-немецки ни слова и сдавая все экзамены на латыни. Боюсь, сегодня преподаватели не смогли бы так принимать экзамены; возможно, всем поставили бы положительную оценку, чтобы не показать своего невежества. В те времена люди еще говорили на латыни. Отец одного моего друга, Ибарры[128], заставлял сына за столом, во время завтрака и обеда, говорить на латыни.
– Но вы рассказывали мне, что ваши соученики избавили вас от необходимости сдавать экзамен по предмету, которого вы не знали.
– Уже не помню, шла ли речь о зоологии, или о ботанике: оба предмета никогда меня не интересовали. Я проходил все дисциплины и должен был учить язык, на котором они преподавались, потому что не знал французского. Моя мать его знала, но дома первенствовал английский, ибо в ту пору английский вызывал интерес, не то что сейчас, когда он так широко распространился. Хотя я не знаю, владеет ли кто-то сейчас по-настоящему английским языком… Если вернуться к теме, я сдал все экзамены и только по одному предмету провалился. Другие ученики попросили преподавателя учесть, что мне приходилось осваивать не только предметы, но и язык тоже. Тогда меня перевели в следующий класс.
– Сколько вам было лет?
– Двенадцать или тринадцать. И когда я хотел их поблагодарить, поскольку видел подписанное ими письмо, они сказали – нет, мы тут ни при чем, решение приняли преподаватели. Они так сказали, желая избежать благодарности, для них стеснительной, а может быть, поскольку швейцарцы немногословны, чтобы сократить или вовсе опустить разговор. Я храню очень приятные воспоминания о Швейцарии.
– Сколько лет вы прожили там?
– Пока длилась война в Европе. Помню, Швейцария за неделю мобилизовала двести пятьдесят или триста тысяч человек для защиты границ. Я видел, как солдаты шли в казармы, застегивая гимнастерки, с ружьями в руках, поскольку и мундир, и оружие держали дома. В швейцарской армии насчитывалось всего три полковника, и одного из них решили произвести в генералы на время войны. Наш сосед, полковник Одеон, согласился, чтобы его произвели в генералы, но с условием, чтобы ему не повышали жалованье.
– К тому времени вы уже владели немецким?
– Нет, этот язык я выучил в последний или предпоследний год войны, по собственному желанию. Мне было семнадцать лет. Культом Германии я обязан Карлейлю[129], а еще я очень хотел прочесть «Мир как воля и представление» Шопенгауэра[130] на языке оригинала. Раз уж вечерами нельзя было выходить из дому, поскольку в связи со шпионажем был введен строгий полицейский надзор, я купил «Книгу песен» Гейне[131] и с помощью англо-немецкого словаря стал читать ее по-немецки. Гейне в этих своих начальных творениях употребляет нарочито простые слова: выяснив, что значит Nachtigall, Herz, Liebe, Nacht, Trauer, Geliebte[132], я обнаружил, что могу обходиться без лексикона, продолжал читать и таким путем овладел блистательным языком музыкальных стихов Гейне. А через несколько месяцев вообще забросил словарь.
– И тогда прочли Шопенгауэра?
– Не сразу, поскольку совершил ошибку, общую для тех, кто учит немецкий, чтобы читать философские труды, и приступил к «Критике чистого разума»[133], книге, которую даже сами немцы не понимают, перед отдельными местами которой сам Кант застыл бы в недоумении… если бы только не припомнил, что именно он хотел сказать… Квинси говорил, что немцы представляют себе фразу как баул, огромный баул, который надобно взять с собой в длительное путешествие. Они заталкивают в баул, то есть во фразу, все, что можно, заворачивают это то в скобки, то в тире, и в итоге получается некий безобразный монстр. К счастью, это относится только к прозе Канта, не к другим немецким писателям, иначе их вовсе нельзя было бы читать. Я много читал по-немецки, больше всего поэзию экспрессионистов, во время первой европейской войны немецкий экспрессионизм был самым важным из всех «измов», куда важнее, чем имажизм Паунда[134], или итальянский футуризм, или французский кубизм, или появившийся позже испанский и испано-американский ультраизм. То движение было богаче, ибо опиралось не только на технику: экспрессионистов интересовало, помимо прочего, братство людей, исчезновение границ и мистика, передача мыслей, вся эта магия, которую нынче распространяет журнал «Planète»[135]: раздвоение личности, четвертое измерение… Немецкий язык идеален для поэзии. Я бы сказал даже, что он самый красивый, за исключением древнескандинавского, который сейчас меня очень интересует. Но древнескандинавский не развивался так, как немецкий. Наверное, англосаксонский мог бы развиться так же, однако нормандское завоевание изменило характер языка, хотя и осталась эта способность к построению сложных слов. С той лишь разницей, что в английском сложные слова – а их очень даже можно выстраивать, и Джойс это делал великолепно[136] – всегда получаются немного искусственными. Зато любой немец может отчеканить слово, никогда не употреблявшееся, и оно прозвучит спонтанно. По-английски такое слово всегда отдает педантизмом, оно «литературное», в кавычках, в худшем значении этого слова. Много лет спустя, в Буэнос-Айресе, я точно таким же образом выучил итальянский, на котором не говорю, который не понимаю на слух, но на котором умел читать, пока не потерял зрение. Я его постиг через «Божественную комедию», принялся читать ее в двуязычном издании, и когда дошел до Чистилища, когда распрощался с Вергилием, вдруг обнаружил, что могу читать дальше, и хотя понимаю не все слова, зато понимаю каждую фразу. Кроме того, итальянцы издают своих классиков гораздо лучше, чем это делается на других языках. Мне, как преподавателю английской литературы, доводилось иметь дело с изданиями, например, Шекспира, и комментарии в них крайне скудные по сравнению с комментариями Момильяно, или более старыми Скартаццини, Казини, или Барби[137], ведь в итальянских изданиях «Комедии» комментируется каждый стих, а в последних не только с исторической или богословской точки зрения, но и с литературной тоже. В издании Аттилио Момильяно анализируется звучание стиха, повторы тех или иных слогов, постановка ударения. Так что, если ты не понимаешь по-итальянски (а это вряд ли, ведь и испанский, и итальянский – диалекты латыни), то поймешь написанное через комментарий. Думаю, это лучший способ изучить какой-либо язык: через тексты. Спенсер говорил, что грамматику нужно изучать в последнюю очередь[138], ибо это философия языка, и ребенок не учит родной язык через определение прилагательного, существительного и местоимения, как и мы не учимся дышать, изучая изображение легких. Я прочел сочинения Данте, Ариосто, потом перешел к современным авторам.
– Каким?
– Кроче[139], Джентиле[140] (который мне всегда стоил труда), потом поэты типа Унгаретти[141], например. Вообще, я бы сказал – и говорю это даже в ущерб собственным интересам, – что, если речь идет о близкородственных языках, тексты переводить не следовало бы. Я, например, не знаю португальского, но прочел Эсу де Кейроша[142]. Если я не понимал какой-то фразы, то читал ее вслух и через звучание постигал смысл.
– Но ведь не у всех такие способности…
– Де Квинси говорил, несколько преувеличивая, что поскольку все знают Библию, особенно в протестантской стране, лучше всего изучать язык через эту книгу. Он проделал путь в дилижансе – а дилижансы ехали очень медленно – от Лондона до Эдинбурга с шведской Библией в руках, и по прибытии в шотландскую столицу уже хорошо знал шведский язык. Хотя могу предположить, что тут скорее злоупотребление опиумом, чем подлинное воспоминание… Конечно, то был выдающийся человек, но все-таки, мне кажется…
– Недавно я прочла «Монахиню-лейтенанта»[143]…
– А! Невероятно! Он там говорит о Тукумане[144].
– А еще делает героиню из мужеподобной девицы…
– Дело в том, что от исторических фактов он всего лишь отталкивается. По правде говоря, он историком не был. Скорее, мечтателем, сновидцем. Подозреваю, что он мало опирался на документы: есть у него великолепные страницы о сибирских татарах. Кажется, они основаны на немецком переводе русского текста длиной в десять строк. Что не уместилось туда, Де Квинси изложил на семидесяти великолепных страницах, все заново перетворив. Лучше иметь творческую память. У историков нет ни памяти, ни творческого воображения: у них только и есть, что бумаги.
– Карточки. Хорошо, но либо ты историк, либо творческий человек.
– Я как раз работаю над предисловием к «Факундо» и заявляю, что на самом деле Факундо – персонаж, сотворенный или приснившийся Сармьенто. Поэтому, если прочесть «Факундо», другие биографии Кироги, более аутентичные, написанные историками становятся неинтересными. Разумеется. Какое значение имеет Гамлет Саксона Грамматика[145] по сравнению с героем Шекспира? Возможно, оба одинаково ирреальны, только ирреальность последнего более яркая и более сложная.
– Сколько лет вам было, когда вы вернулись в Буэнос-Айрес?
– Двадцать или двадцать один, около того. До этого я три года пробыл в Испании, потом отправился в Португалию, намереваясь, помимо всего прочего, отыскать там родню. Мы нашли телефонный справочник, и там было такое множество Борхесов, как если бы не было ни одного. Пять страниц родни. Бесконечность и ноль между собою сходны. Не мог же я обзванивать все пять страниц абонентов и у каждого спрашивать: «Скажите, не было ли у вас в роду капитана по имени Борхес де Рамалью, который отплыл в Бразилию в конце восемнадцатого или в начале девятнадцатого века?..» Однако же я с грустью обнаружил, что одного из врагов Камоэнса звали Борхес, и они дрались на дуэли.
– Будем надеяться, что этот не из вашей родни…
– Сделаю все возможное, чтобы такого не случилось, ведь прошлое видоизменить несложно.
– Какими глазами вы смотрите сейчас, в тысяча девятьсот семьдесят третьем, на двадцатилетнего Борхеса, который жил в Испании?
– Я восхищался Рафаэлем Кансиносом-Ассенсом[146], испанским писателем, почти совершенно забытым. Тогда, как и сейчас, мною владели изрядный литературный пыл и великая вера в метафору, какой у меня теперь уже нет. Не знаю, почему мне пришло в голову (раньше то же самое случилось с Лугонесом), что метафора – основной элемент поэзии. По логике вещей, достаточно найти один хороший стих без метафоры – а это нетрудно, если не учитывать неизбежные метафоры, входящие в состав языка, – и мы докажем, что данная теория ложна. Помимо всего прочего, мы, например, имеем народную поэзию всех стран, где почти нет метафор. Как основной элемент поэзии ее употребляют без оглядки в изощренных литературах. Очевидно, что поэзия не начинается с метафоры, я даже подозреваю, что примитивные народы не видят различия между прямым и переносным смыслом. Я где-то писал, что представление о Торе как о боге грома уже выражает достаточно сложную мысль. Возможно, Тор был и громом, и божеством, и различия между тем и другим ощущались слабо. Полагаю, что примитивные люди подобны детям и, наверное, не делают особых различий между сном и явью. Один мой племянник (думать о племянниках – общее свойство стариков) рассказал мне, что много лет назад ему снилось, будто он шел по лесу, заблудился, наконец вышел к белому деревянному дому; дверь открылась, и на порог вышел я. И парнишка меня спросил наяву: «Скажи-ка, что ты там делал, в том доме?» Ясно, что он не отличал реальность от сна.
– Какая из трех ваших первых книг – «Страсть к Буэнос-Айресу», «Сан-Мартинская тетрадка» или «Луна напротив» – принесла вам больше всего удовлетворения?
– Первая: «Страсть к Буэнос-Айресу», я до сих пор узнаю себя в ней, хоть бы и между строк. Напротив, две другие мне видятся чужими, кроме некоторых композиций из «Сан-Мартинской тетрадки», таких, как «Ночь перед погребением у нас на Юге»: под этим стихотворением я бы подписался сейчас, немного исправив его или кое-что смягчив. Зато «Луна напротив» – книга, которая была написана ради того, чтобы написать книгу, а это самое худшее побуждение. Книги должны писаться сами, через посредство автора или вопреки ему. Но случилось так, что Эвар Мендес[147] сказал, что хотел бы издать какую-нибудь мою книгу, что есть у него знакомый издатель по имени Пьянтанида, что книга выйдет расчудесная, в согласии с теорией о сущности поэзии, каковая заключена в метафоре, и так далее. Я эту книгу написал, к тому же совершил колоссальную ошибку, то есть «прикинулся» аргентинцем, а поскольку я и правда аргентинец, мне незачем было рядиться. В той книге я вырядился аргентинцем, точно так же, как в «Расследованиях» рядился в латинизирующего писателя, великого испанского классика семнадцатого века, и обе книги не удались. Так что из этих трех я только на одну взираю с нежностью, хотя многое в ней изменил бы, ничего не добавляя, однако, а выражая более или менее умело то, что моя литературная малограмотность помешала мне высказать в первом издании. По сути, возвращая книгу самой себе, какой она пыталась стать.
– Что вы думаете о ваших последующих книгах?
– Друзья говорят, что мои рассказы гораздо лучше моих стихов, что я в поэзии самозванец и писать стихи мне не следовало бы, но мне нравятся стихи, которые я пишу. Две мои книги завоевали кое-какую славу: «Вымыслы» и «Алеф». То есть сборники фантастических рассказов; но сейчас я такие рассказы писать бы не стал. Кажется, они недурны, однако сейчас такой жанр меня мало интересует (или же я чувствую, что неспособен так писать, потому и не испытываю интереса). Больше всего мне нравится «Сообщение Броуди», а также, наверное, книга, которую я сейчас пишу, и название которой мне еще не открылось, но никто моего мнения не разделяет. Кроме того, я имел несчастье написать абсолютно фальшивый рассказ, «Мужчина из Розового салона». В прологе к «Всеобщей истории бесчестия» я подчеркнул, что рассказ фальшив нарочито. Я знал, что рассказ невозможный, более фантастический, нежели любой из моих откровенно фантастических рассказов, и все же той немногой славой, какая мне выпала, я обязан этому рассказу.
– Мне кажется, вы преувеличиваете.
– И хотя потом я написал другой рассказ, «История Росендо Хуареса», что-то вроде палинодии, или противоядия, никто его не воспринял всерьез. Прочли ли его, или сделали вид, будто не прочли, или решили, что я был не в духе, когда писал его, – не знаю. Дело в том, что я захотел рассказать ту же историю так, как она могла произойти, и я знал, что так все это могло случиться, когда писал «Мужчину из Розового салона» в тысяча девятьсот тридцатом году в Адроге. Сцена провокации фальшива; тот факт, что собеседник скрывает свою причастность к убийству до самого конца рассказа, фальшив и ничем не оправдан; язык «креольский» до карикатурности. Может быть, имелась некая потребность в фальши, которую и удовлетворил этот рассказ. Кроме того, рассказ подпитывал национальную гордость, убеждение в том, что мы – удальцы или таковыми были; может быть, он поэтому понравился. Я краснел, вычитывая гранки для переиздания, и попытался смягчить места, чересчур очевидно «креольские», или, что то же самое, чересчур фальшивые. Любопытно, что люди, которые восхищаются этим рассказом, называют его «Мужчина из Розового дома[148]» и думают, будто я имел в виду президента Республики.
– А что насчет «Расследований»?
– Я плохо помню, какие там рассказы, часто путаю «Расследования» и «Алеф», но, кажется, сборник неплохой. Рассказ «Алеф» мне нравится. Помню, моя семья тогда уехала в Монтевидео, я остался один в Буэнос-Айресе и, пока писал, смеялся: текст мне казался очень забавным. А потом был другой рассказ, под названием «В кругу развалин», и тут со мной произошло нечто такое, чего никогда не случалось. Единственный раз в жизни случилось так, что всю неделю, пока я писал этот рассказ (в моем случае это не медлительность, а быстрота), мною владела, влекла меня эта идея сновидца, который снится. То есть я кое-как справлялся со своими скромными обязанностями в библиотеке района Альмагро, встречался с друзьями, в пятницу поужинал с Хайде Ланг, ходил в кино, вел привычный образ жизни и в то же время чувствовал, что это все фальшивое, что единственным по-настоящему истинным является рассказ, который я воображаю и пишу, так что если мне и позволено употребить слово «вдохновение», то лишь относительно той недели, поскольку со мной никогда и ни по какому поводу не случалось ничего подобного.
– Даже когда вы писали стихи?
– Нет, со стихами все по-другому. Например, милонги[149] сочинялись сами собой. Я ходил по коридорам Национальной библиотеки, бродил по улицам южных кварталов, которые так люблю, по кварталам севера и центра и вдруг чувствовал: что-то сейчас произойдет. Тогда я напрягал слух, старался не вмешиваться и потом понимал, что происходит милонга. Милонги сочинялись сами собой, я их, по сути, и не писал, разве что менял пару слов, не больше. Все это происходило из древних креольских глубин, какие есть во мне, и не стоило ни малейших усилий. В то же время я не могу обещать, что напишу книгу милонг, все зависит от того, повторятся ли эти моменты, эти посещения Святого Духа, пусть мои слова и отдают тщеславием и таковым являются. Зато, например, сонет – другое дело, хотя бы по причине рифм. Рифмы нужно выбирать, нужно иметь в виду, что слова, которые рифмуются, не вполне друг от друга отличны; я бы сказал, что бывают рифмы естественные и рифмы искусственные. Reflejo и espejo – естественные, потому что выражают близкую идею; turbio и suburbio[150] – тоже. Зато не знаю, ищут ли друг друга в строке Лугонеса «В огромных дозах апофеоза» слова «доза» и «апофеоз».
– Разумеется, нет.
– И я так думаю: конечно, он это сочинил специально. Я хочу сказать, что шестистишия, вроде «Милонги о братьях», рождались сами собой, я находил нужные рифмы или они находили меня. Но текст, который мне нравится, хотя я не знаю, нравится ли он читателям, – «Конгресс»: этот текст я долгие годы носил в себе, не решаясь на попытку записать его, хотя все время обдумывал, пока наконец не сказал себе: «Ладно, я уже обрел свой голос, свой голос на письме. Стало быть, не смогу сделать рассказ ни намного лучше, ни намного хуже; я его попросту напишу» – и написал.
– Метафизика и религиозная космогония пытались свести вселенную к символам или первичным идеям. Как рассказ о бесполезном конгрессе (невозможности свести неисчерпаемость опыта к немногим идеальным представлениям) связан с традиционной метафизикой?
– Ответ прост, или относительно прост. Члены Конгресса именно хотят свести мир к нескольким символам, у них не получается, как никогда ни у кого не получается в таких случаях, а оригинальность моего сюжета заключается в том, что этот провал, это признание множественности, неисчерпаемой многосторонности мира они воспринимают не как провал, а как успех. Право, не знаю, возможен ли такой мистический опыт, но если он и невозможен для человеческого сознания, он, во всяком случае, был возможен для моего воображения, пока я записывал историю. Конгресс разрастается, Конгресс охватывает всю нашу вселенную или, как сказал бы Уильям Джеймс[151], все плюралистические вселенные, но его члены видят в этом не поражение, а своего рода победу. Лично у меня не было такого опыта, но ради построения сюжета, думаю, можно представить себе группу людей или, лучше сказать, одного человека (он имеет опыт управления поместьем, это сильная личность), и этот человек вселяет веру в других, во всяком случае, в течение последней ночи, когда они объезжают весь город, который не изменился, но в котором они видят претворившимся свой невозможный план. Снова повторяю: я не исповедую никакой философской системы, разве что, вслед за Честертоном, системы растерянности. Вещи вызывают во мне растерянность, и в этом рассказе мне захотелось возвести эту растерянность в некий принцип веры. Что до тантрического буддизма[152], я этот буддизм изучал, думаю, в нем есть магия (помню гравюры в какой-то книге, где изображаются символы, выведенные в другой книге Юнгом[153]), но при написании рассказа ничего такого не имел в виду. Я попросту придумал историю о том, как люди составили план столь обширный, что он в конечном счете совпал с вселенной, но увидели в этом не поражение, подобно персонажам Кафки, а победу, окутанную тайной победу. Вот все, что я хотел сказать. Но эта книга моим друзьям не понравилась.
– Почему вы так думаете?
– Потому что друзья говорят, будто все там сказанное уже было сказано лучше в предыдущих книгах и рассказ ценен лишь как некий итог всех моих сочинений. Например, Нестор Ибарра, чьему мнению я весьма доверяю, сказал, что книга бесполезна, поскольку виртуально уже включена в предыдущие. Но думаю, это не так, ведь здесь я описываю мистический опыт, который, сам его не пережив, попытался вообразить: охваченные идеей люди предпринимают труд столь бесконечный, что совпадают со всей вселенной, но не чувствуют себя, словно в текстах Кафки, обманутыми, а, наоборот, испытывают удовлетворение. Труд, который они хотели совершить, уже совершен, не знаю, Божеством или космическим процессом, но все уже сделано, и они счастливы. Думаю, вот эта часть хорошо получилась: их последняя прогулка по всему городу и последующее решение больше не видеться, поскольку им никогда не испытать такого восторга, как в тот момент. Лично меня, когда я писал, это волновало, и персонажи мне нравились, я чувствовал, что они настоящие. Но писателю легко обмануться! Я это замечаю, например, по названиям улиц. В этой книге встречаются почти исключительно, кроме стен Реколеты, названия, относящиеся к южным кварталам, а я неравнодушен к Югу. Можно попробовать написать рассказ с одними названиями, а потом их заменить на другие, ничего для писателя не значащие. Например, перенести действие моих рассказов из Палермо в нижний Флорес[154] и посмотреть, покажутся ли они столь же хорошими, но так поступить у меня не хватает духу. Даже рассказы об Адроге или Темперлее[155]. Мне кажется, что если бы я их перенес в Сан-Исидро или в Мартинес[156], то пришел бы к выводу, что они ничего не стоят. В конечном счете колдовство слов очень важно, так почему не колдовство имен собственных?
– Но ваши рассказы и в переводе имеют успех, хотя читатели ни одного из этих мест не знают.
– Верно. Это означает, что люди легко заблуждаются или они великодушны.
– Или что можно обойтись без географических привязок, ведь порыв – в самой прозе или поэзии, а это постоянные величины.
– Помню, читая очень хороший рассказ Пейру[157] под названием «Повторяющаяся ночь», я наткнулся на фразу, от которой слезы выступили у меня на глазах. Она гласила: «Эта деваха в цветастой юбке дожидалась меня на углу улицы Никарагуа[158]». И подумал: какой я дурак, ведь улица Никарагуа что-то значит для меня, но вовсе не должна что-то значить для людей, живущих в другом районе.
– Из этого следует, что вы сентиментальны.
– Да, черт побери!
– Откуда эта потребность писать каждый день хотя бы по одной строке?
– Чтобы оправдать свое существование, а еще я боюсь, что если не продиктую что-то, оно забудется. Кроме того, по ночам я думаю: вот, я это написал, продвинул такую-то работу – и успокаиваюсь.
– Вы с детства предчувствовали, что станете писателем?
– Еще до того, как написал хотя бы одну строку. Но это немного связано с молчаливым семейным соглашением, ведь мой отец хотел стать писателем, но не смог. Он оставил несколько сонетов, роман, многие свои труды уничтожил. Поэтому негласно, а это самый действенный способ дать понять, подразумевалось, что я добьюсь того, в чем было отказано отцу. Я это знал еще ребенком.
– А если бы он был математиком?
– Математика меня интересует. Интересуют труды Бертрана Рассела[159] и немецкого математика Георга Кантора[160], те, какие мне попались на глаза. Прочел с полным недоверием массу книг о четвертом измерении. Но не вижу себя математиком, поскольку у меня совершенно нет к этому способностей. Я понимаю, что шахматы – благородное занятие и они неизмеримо выше всех известных мне игр, но в то же время отношусь к самым посредственным шахматистам из всех существующих.
– Когда, где и почему появляется тема лабиринта?
– Помню книгу о семи чудесах света с гравюрами по металлу, одна из которых изображала лабиринт на Крите. Сооружение, похожее на арену для боя быков, с очень узкими окнами, просто щелями. Ребенком я думал, что если хорошенько рассмотреть рисунок, с помощью лупы, можно увидеть Минотавра. Кроме того, лабиринт – очевидный символ растерянности, а растерянность, изумление, из которых, по Аристотелю, возникает метафизика, – самые обычные в моей жизни эмоции, как у Честертона, который сказал: «Все проходит, но всегда остается изумление, особенно изумление перед обыденным». Чтобы выразить эту растерянность, которая сопровождала меня всю жизнь, так что многие мои действия для меня самого необъяснимы, я выбрал символ лабиринта, вернее, лабиринт был навязан мне, поскольку сооружение, построенное для того, чтобы кто-то в нем заблудился, неизбежно становится символом растерянности. Я пробовал разные вариации на эту тему, которые приводили меня к Минотавру и к таким рассказам, как «Дом Астерия»; Астерий – одно из имен Минотавра. Потом, тема лабиринта очень заметна в рассказе «Смерть и буссоль», в разных стихотворениях из последних сборников; в том, который я собираюсь опубликовать, тоже есть короткое стихотворение о Минотавре.
– А зеркала?
– Зеркала связаны с тем, что у нас дома стоял большой трехстворчатый шкаф в гамбургском стиле. Такие шкафы красного дерева часто встречались тогда в креольских домах… Ложась спать, я видел свое тройное отражение в створках этого шкафа и боялся, что эти образы перестанут соответствовать мне и как ужасно будет увидеть себя другим в какой-то из створок. К этому присоединилось прочитанное мной стихотворение о хорасанском Пророке Под Покрывалом, который закрывал лицо потому, что был прокаженным, и Железная Маска из романа Дюма. Эти два образа привели к мысли о возможном преображении в зеркале. Еще, естественно, зеркало связано с шотландским двойником под названием Фетч[161] (он зовется так потому, что приходит за человеком, чтобы забрать его в иной мир), с немецким Доппельгангером[162], двойником, который всюду сопровождает нас: это лежит в основе «Джекила и Хайда» и многих других вымыслов. Так вот, я испытывал ужас перед зеркалами, у меня есть стихотворение, где говорится об этом ужасе, который я соединяю с пифагорейской сентенцией о том, что друг – это второе «я». Возможно, мысль о втором «я» пришла в голову Пифагору, когда он увидел себя в зеркале или в воде. В детстве я так и не осмелился попросить, чтобы родители меня оставляли в совершенно темной комнате, избавляя тем самым от этой тревоги. Перед тем как заснуть, я то и дело открывал глаза и глядел на свое отражение во всех трех зеркалах, дабы удостовериться, что они по-прежнему верны тому моему образу, какой я себе представлял, а не начинают со зловещей быстротой искажаться. К этому прибавилась мысль о множественности «я», о том, что «я» изменчиво, что мы одни и те же и мы другие; все это я применял многократно. В книге, которая выйдет в следующем году, есть рассказ под названием «Другой», где звучит вариация этой темы, уже разработанной многими писателями: По, Достоевским, Гофманом, Стивенсоном.
– Повторение циклов, мир, вращающийся вокруг себя самого, – откуда возникла эта идея?
– Первым об этом со мной заговорил мой отец. Думаю, он это вычитал в «Диалогах о естественной религии» шотландского философа Юма[163], жившего в восемнадцатом веке. Мысль заключается в том, что если мир состоит из ограниченного числа элементов и если время бесконечно и каждый последующий момент зависит от момента предыдущего, достаточно, чтобы в космическом процессе повторился один момент, чтобы повторились все остальные, и тогда мы будем иметь, как полагали пифагорейцы и стоики, циклическую всемирную историю. Говорят, будто это происходит из Индии, но в индийских космогониях, в буддизме, например, циклы повторяются, но они не идентичны: то есть человек не проживает свою собственную жизнь неопределенное или бесконечное количество раз, но каждый цикл влияет на следующий, и так мы можем опуститься до животных, растений, демонов, призраков или можем вновь родиться людьми, или существует вероятность потерять свою идентичность. Это будет Нирваной, наивысшим счастьем выпасть из колеса жизни, освободиться от жизни. Эта мысль произвела на меня огромнейшее впечатление, я много раз использовал ее. Лично я в это не верю. Не верю, да и, как я писал в статье под названием «Учение о циклах», если мы с вами в тысячный раз поддерживаем эту беседу, на самом деле этот раз – первый. Аргумент, который обычно приводится в пользу такого соображения, прозвучавший в очень красивом стихотворении поэта Данте Габриэля Россетти[164] («I have been here before, / But when or how I cannot tell: / I know the grass beyond the door, / The sweet keen smell, / The sighing sounds, the lights around the shore. / You have been mine before…»[165]), вот какой: если я думаю, что уже переживал подобный момент, это вводит некую модификацию, ведь, предполагая, что беседа происходит во второй раз, я думаю: «мы об этом уже говорили с Марией Эстер Васкес, и я произносил те же слова в том же самом зале той же самой Национальной библиотеки», стало быть, это случается не в первый раз, стало быть, циклы не идентичны. То, что мы вспоминаем предыдущий цикл, на самом деле аргумент против доктрины циклов. Кроме того, если предположить неопределенную или бесконечную последовательность жизней, с каждым разом мы станем припоминать все лучше и лучше, и это, может быть, нам позволит модифицировать наше поведение, и тогда вся теория рухнет.
– Поговорим о теме тигров.
– Эту тему я разъяснил в стихотворении под названием «Золото тигров». Мы жили рядом с зоопарком, я туда частенько ходил, но животные, которые в детстве по-настоящему производили на меня впечатление, если не считать бизонов, были тигры. Особенно один огромный зверь, королевский бенгальский тигр. Меня завораживала его золотая шкура и, естественно, полосы. Меня впечатляли также леопарды, ягуары, пантеры, другие подобные звери. В том стихотворении я пишу, что на самом деле первым цветом, который я увидел, не физически, но эмоционально, был желтый цвет тигра, и сейчас, когда я уже почти ослеп, единственный цвет, который я безошибочно различаю, – желтый. Так желтый цвет сопряжен с началом и концом моей жизни.
Поэтому, а не из соображений красивости, свойственных нашим модернистам[166], я назвал книгу «Золото тигров». Кроме того, тигр воплощает в себе идею мощи и красоты. Помню, однажды моя сестра сделала любопытное наблюдение: «Тигры созданы для любви». Это мне приводит на память стихотворение Кансиноса-Ассенса, где есть такая строка, обращенная к женщине: «Я буду тигром нежности с тобой». У Честертона я нашел похожую фразу, относящуюся к тигру из стихотворения Уильяма Блейка[167], это стихотворение о происхождении зла (потому что Бог, который создал ягненка, создал и тигра, его пожирающего), и она гласит: «Тигр – символ ужасающего изящества». Здесь соединяется мысль о красоте и о жестокости, которую приписывают тиграм. Возможно, они не более жестоки, чем другие звери. Таким же образом приписывают хитрость лисе, величие льву; эти условности происходят из басен, возможно, Эзоповых.
– А «секта ножа и отваги»[168], то есть все, что с этой темой связано?
– Я бы обнаружил два ее корня: первый – то, что многие мои предки были военными и некоторые погибли в бою, а мне не выпала такая судьба. Второй – то, что я нашел эту отвагу у бедняков, у задир из прибрежных районов: если они исповедуют какую-то религию, то только эту: мужчина не должен быть неженкой. Кроме того, в случае этих задир отвага бескорыстна, ведь, если не считать гангстеров и преступников вообще, люди совершают насилие из алчности или по политическим причинам. И еще: в одной скандинавской саге я нашел фразу, в точности согласующуюся с этой мыслью. Одни викинги при встрече спрашивают других, верят ли те в Одина или в белого Христа, и слышат в ответ: «Мы верим в нашу отвагу». Это согласуется с этикой наших любителей поножовщины.
– Еще одна важная тема – город Буэнос-Айрес.
– Что до Буэнос-Айреса, все, должно быть, заметили, что это не современный Буэнос-Айрес, а Буэнос-Айрес моего детства и времен, моему детству предшествующих. Я родился в тысяча восемьсот девяносто девятом году, и мой Буэнос-Айрес в большинстве случаев несколько расплывчат и располагается где-то в девяностых годах. Я так пишу, во-первых, потому, что «в прошлом время любое лучше всегда»[169], а еще потому, что считаю ошибкой стремление творить строго современную литературу; такое понимание по меньшей мере противоречит всей традиции. Даже не знаю, через сколько веков после Троянской войны Гомер сочинил поэму. И потом, у такой системы есть недостаток практического толка: если я пишу о фактах современности, то превращаю читателя в шпиона, ибо он выискивает огрехи. Напротив, если я пишу, что в Турдере или в прибрежных кварталах Палермо в тысяча восемьсот каком-то году дела обстояли так-то и так-то, никто не знает в точности, как говорили на этих окраинах и какими они были, и это оставляет писателю больше свободы, гарантирует ему безнаказанность. И поскольку память избирательна (так говорит Бергсон[170]), сдается мне, что лучше работать с воспоминаниями, чем с настоящим временем, которое нас подавляет и тревожит. Потом, если писать о настоящем, рискуешь показаться не писателем, а скорее журналистом.
– Остается тема сабли…
– Эта тема связана с темой отваги и в основе ее лежат две сабли, хранившиеся в доме моего деда Борхеса. Одна принадлежала генералу Мансилье[171]. Они с дедом были друзьями, и перед одной из битв Парагвайской войны[172] романтическим жестом, заимствованным из какого-то французского романа, обменялись саблями. Одна из них сейчас находится в Историческом музее, который в парке Лесама[173]. А после от сабли героя я перешел к ножу задиры с окраин. (Это приводит мне на память две строки из романса Лугонеса: «С саблею патриота, / Униженной до ножа…»): сабля больше, чем другое оружие, является знаком отваги. Огнестрельное оружие не предполагает мужества: только меткость. Мильтон в «Потерянном рае» приписывает изобретение артиллерии дьяволу[174].
– В предыдущем интервью вы мне сказали, что считаете себя анархистом. Что вы понимаете под анархизмом?
– Мне бы хотелось, чтобы правительство свелось до минимума, чтобы стало незаметным, чтобы оно ни на что не влияло. Этакий анархизм по Спенсеру[175].
– Ваш отец был анархистом?
– Да. Он твердил, чтобы я вглядывался в знамена, в границы, в разные цвета разных стран на карте, в мундиры, в церкви, ведь все это исчезнет, когда планета станет единой, и останется только муниципальное, или полисное управление, или вовсе никакого, если люди станут достаточно цивилизованными. Он верил, что такая утопия ожидает нас; пока что не наблюдается ни единого признака, но, может быть, со временем он окажется прав. А между тем страны тяготеют к разрастанию. Возможно, когда весь мир станет Россией, или Китаем, или Соединенными Штатами, будут не нужны паспорта. Сейчас изрядно досаждает бюрократия. Сегодня утром мне пришлось подписывать бумаги для министерства в шести экземплярах. Все для того, чтобы обеспечить работой огромное количество государственных служащих, которых они завели. В этой стране скоро будут одни только государственные служащие, начиная с армии. Подметальщик улиц – государственный служащий, президент – государственный служащий. Все – государственные служащие.
– Директор Национальной библиотеки – тоже государственный служащий.
– Я тоже государственный служащий, разумеется.
– Что в данный момент вас больше всего интересует в жизни, в мире?
– Мой интерес в том, чтобы обрести безмятежность, каковой я сейчас не обладаю. И в данный момент меня интересует судьба родины, это очень важно. Еще меня беспокоит здоровье матери. Кроме того, даже в семьдесят три года человек живет с надеждой встретить кого-то еще, даже в таком возрасте, когда знаешь, что эта надежда смешна и несбыточна. Что же до известности или безызвестности, такие вещи меня мало интересовали: они настолько сходны между собой! Хотя я понимаю (у меня есть друзья-писатели, откровенные и безнадежные неудачники), понимаю, что они себя чувствуют из-за этого несчастными. Еще Шопенгауэр говорил: то, что мы имеем, может не сделать нас счастливыми, но то, чего нам недостает, определенно делает нас несчастными. В случае здоровья, например, или каких-то органов тела: мы их чувствуем, когда они болят. То же самое – богатство: богачи себя чувствуют от природы счастливыми и могут даже думать, будто деньги для них не важны, однако, если денег не хватает, замечают всю их великую ценность. Как однажды пошутил Маседонио Фернандес[176]: «Удивительно! Меня никогда не интересовало дыхание, но когда на пляже в Капурро[177], в Монтевидео, меня накрыла волна, я вдруг очень и очень им заинтересовался. И этот интерес пропал, что еще более удивительно, стоило мне выбраться на берег». Заинтересовался дыханием, как никогда раньше! Также и Бернард Шоу сказал, что любой человек, у кого болят зубы, впадает в заблуждение, думая, что все те, у кого зубы не болят, счастливы. Быть нелюбимым, быть больным – другая форма зубной боли.
– Очевидно. А что насчет премий, которые вы получали?
– Одна из них доставила мне много радости: Вторая муниципальная премия за произведение в прозе, которую мне присудили в тысяча девятьсот двадцать восьмом или двадцать девятом году. Она меня порадовала гораздо больше, чем последующие, поскольку была первой. И потом, три тысячи песо по тем временам составляли приличную сумму!
– Вы накупили книг?
– Триста песо потратил на довольно старое издание Британской энциклопедии, которое до сих пор храню; это издание, одиннадцатое, далеко превосходит все современные. Все потому, что раньше энциклопедию делали в Оксфордском университете, а теперь ее делают уж не знаю в каком североамериканском издательстве, где интересуются самыми печальными вещами на свете, статистикой, например. Книга переполнена датами и цифрами. Зато в старом издании имеются статьи Маколея, Де Квинси, Суинберна[178], и это, по сути, подлинные эссе. Теперь статьи состоят из аббревиатур: родился тогда-то, крестик и дата смерти. Опубликовал такие-то книги, даты в скобках. Характеристика в трех строках, и дело с концом; это – не статья о писателе, это скорее похоже на перепись населения или телефонный справочник, чем на литературный труд.
– Вернемся к теме почестей: всякий раз, когда вас называют почетным доктором какого-то университета, вам это нравится, это волнует вас.
– Да, что удивительно. Мне очень неловко накануне, очень неловко…
– …за три минуты до…
– … за три минуты до; мне очень неловко, когда я произношу речь, и когда все это происходит, я чувствую какое-то непонятное волнение и говорю себе, что это ребячество. Удивительно, что все это чувствует взрослый человек, но на короткий миг это ему приносит удовлетворение… Признание, чествование…
– Какие писатели вас продолжают сильно интересовать?
– Думаю, Шоу, Честертон, Эмерсон[179] и, как книга, «Дон Кихот». Среди аргентинских книг есть одна основная: если бы мы избрали ее главной книгой нации, наша судьба сложилась бы по-иному и лучше: это – «Факундо» Сармьенто. «Мартин Фьерро» восхищает меня как литературное произведение, но персонаж как таковой мне кажется ужасным, а главное, очень печально, как мне кажется, что целая страна возводит в идеал дезертира, убийцу, пьяницу, солдата-перебежчика. Должно быть, такие люди в ту эпоху встречались нечасто. Думаю, Эрнандес опередил свое время, ведь Мартин Фьерро – сентиментальный подонок, жалеющий себя, упивающийся своим несчастьем. Гаучо были, должно быть, куда более стойкими, скорее похожими на гаучо у Аскасуби[180] или Эстанислао дель Кампо. Хнычущий гаучо, которого сочинил Эрнандес, предваряя Карлоса Гарделя[181], – истинное недоразумение. Не могу представить себе, чтобы гаучо говорил такие слова:
Если бы пайядор[183] спел такой куплет, все бы подумали, что он – не мужчина. И облили бы его презреньем!
– Хотелось бы услышать о вашей любви к скандинавским языкам.
– Я пришел к ним через англосаксонский, поскольку полагал, что то был язык многих моих предков много веков назад. Но англосаксонская литература хоть и богата, но все же не так, как скандинавская, и это можно объяснить хронологией. Англосаксонская литература относится к векам седьмому, восьмому, девятому – и конец, а скандинавская достигает апофеоза к тринадцатому и четырнадцатому векам. Есть и другая причина. Саксы вышли из Северной Германии, Нидерландов, Дании и завоевали Англию. Без сомнения, это завоевание обогатило их. Но по сравнению с тем, что сделали викинги, это немного. Задумаемся о том, какими бедными были скандинавские страны, и припомним, что люди из этих стран открыли Америку, Византию, основали королевства в Англии, Ирландии, Нормандии и создали в Исландии великую литературу. То есть германская культура достигла своей кульминации в Исландии и произвела богатейшую литературу. В сагах мы находим все, что привыкли находить в современном романе, и сказано это более скупо, более сдержанно и точно. Стало быть, поскольку германская культура интересует меня, а в самой своей чистой форме она достигла кульминации в Исландии, естественно, что меня интересует этот язык. Вначале, когда я только принялся за его изучение, произошло то же самое, что и с древнеанглийским языком: он показался мне грубой формой английского или немецкого. Но сейчас я рассматриваю англосаксонский язык как самостоятельный и уже ощущаю вполне самостоятельным скандинавский язык, на котором до сих пор говорят в Исландии. Исландцам, чтобы читать своих классиков, не нужны объяснения. У меня есть разные издания саг, «Круга Земного», «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона, и в этих книгах нет примечаний, поскольку любой исландец способен их прочесть. Сам факт отсталости привел к тому, что язык сохранился. Это как если бы сейчас существовала страна, чьи жители говорили бы на латыни, а не на диалекте латыни; где любой прохожий мог бы читать «Энеиду» и Тацита. Еще в этом языке есть особая красота, в звучании и в легкости, сохранившейся в других германских языках, с какой образуются сложные слова, без какой бы то ни было искусственности или педантизма. Когда учишь язык, всматриваешься в слова с более близкого расстояния. Говоря по-испански или по-английски, я воспринимаю всю фразу, а на новом языке…
– …воспринимаете слово за словом.
– Да. Это как чтение под лупой. Я сильней ощущаю слово, чем те, кто на этом языке говорят. Поэтому иностранные языки обладают неким очарованием, в данном случае и очарованием старины, будто ты составляешь часть маленького тайного сообщества…
– Сколько часов в день вы посвящаете этому «тайному сообществу»?
– Только субботы и воскресенья. Нас семь человек, мы собираемся на три или четыре часа и обходимся без грамматики. Берем текст тринадцатого века, например, и начинаем его расшифровывать; только в самом крайнем случае прибегаем к словарю или к английскому либо немецкому переводу. Стараемся понять сами, спорим, а потом проверяем, кто оказался прав. Видите: есть в этом что-то от приключения, филологического приключения. Но я, наверное, преувеличиваю. Говоря: «Корабль, сделанный из ногтей мертвецов», я чувствую, что по-исландски это звучит красивее; возможно, это не так. Вдруг испанский перевод исландца очарует больше.
– Что вы сейчас пишете?
– Пытаюсь написать три рассказа, чтобы получилось десять, количество, необходимое для книги. Кроме того, начитавшись переводов китайской поэзии и стихов Эзры Паунда – последние мне не слишком по душе, – я взялся сочинять короткие композиции, не больше десяти строк. Обычно это стихи из семи, одиннадцати, четырнадцати, иногда из девяти слогов. Меня попросили что-то сделать для одного журнала, и я дал тринадцать коротких стихотворений, они появились за четыре или пять дней, и я их назвал «тринадцать монеток», чтобы обозначить их краткость и определенную чеканку, отделку. Еще мы с Алисией Хурадо[184] уже много лет пишем «Учебник буддизма». Не знаю, закончим ли его когда-нибудь. Кроме того, перевожу на семинаре, о котором мы говорили, диалоги Соломона и Сатурна[185], одиннадцатого века; один фрагмент из них – единственный, какой был мне доступен, – появился в журнале Национальной библиотеки[186]. Сейчас я раздобыл всю книгу на англосаксонском, опубликованную в Вене пятнадцать лет назад.
– Если подвести итог вашей жизни, какие моменты вам покажутся самыми важными?
– Мое первое возвращение в Буэнос-Айрес. И еще моменты очень интимные, которые приносили много счастья, и когда пишу, я тоже чувствую определенное удовлетворение, хотя то, что я пишу, мне не нравится. Я пришел к выводу, что удовлетворение, какое чувствуешь, когда пишешь, мало связано с ценностью написанного, что согласуется с сентенцией Карлейля: «Любое создание человека уязвимо, но само созидание важно». Что-то сделанное может и немногого стоить, это – создание человека со всеми человеческими несовершенствами, но само делание, само созидание – вот что интересно. Еще я храню воспоминания о детстве, о какой-то прогулке верхом, о том, как я был счастлив, когда плавал; храню и воспоминания о местах… Но, как писал Марсель Пруст, когда ты тоскуешь по месту, ты на самом деле тоскуешь по времени, с этим местом связанному; не по месту мы тоскуем, но по времени. То есть, когда я думаю, что временами бывал счастлив в Техасе, это потому, что я был счастлив в определенный момент, но доведись мне сейчас вернуться в Техас, не будет никакой причины чувствовать себя там счастливым. Или когда я осознавал, что всего через несколько дней я вернусь в Буэнос-Айрес. Но тогда имелась какая-то тревога, тоска; я все время боялся: вдруг что-то случится и возвращение отложится.
– Для вас всегда так важно возвращаться в Буэнос-Айрес?
– Да, возвращаться для меня очень важно, даже из последних поездок, когда я знал, что возвращаюсь не к чему-то особо приятному, а к не слишком отрадной повседневной рутине. Но я всегда ощущал: что-то в Буэнос-Айресе мне нравится. Настолько нравится, что мне не нравится, когда этот город нравится другим. Такая вот ревнивая любовь. Когда я нахожусь за границей, например в Соединенных Штатах Америки, и кто-то выражает желание посетить Южную Америку, я его сподвигаю на то, чтобы посмотреть, например, Колумбию, или советую побывать в Монтевидео. Но не в Буэнос-Айресе. Это огромный город, слишком серый, слишком большой, печальный, говорю я им, но только потому, что считаю: другие не имеют права на то, чтобы мой город им понравился. Кроме того, иностранцев обычно увлекает то, мимо чего ты сам проходишь равнодушно. Сама мысль о том, чтобы восхищаться прудами в парке Палермо, или Обелиском[187], или улицей Флорида, наводит тоску. Только сумасшедший может восторгаться небоскребом Кавана[188]. Или южными кварталами, совершенно апокрифическими. Настоящий портеньо чувствует, будто их воздвигли на будущей неделе, если можно так выразиться.
– Вы настолько ревнивы?
– Да, стараюсь держать себя в руках, но – да, ревнив. Понимаю, что это недостаток.
– Какие еще у вас недостатки?
– Думаю, непомерное тщеславие.
– По вам не скажешь.
– Нет, я тщеславен, только хитро заметаю следы.
– Но если для вас не важен успех…
– Но ведь успех настолько эфемерен… И потом, в таком возрасте, как у меня, ты уже пережил столько успехов, что они канули в забвение. Я вам расскажу один примечательный случай. В тысяча девятьсот десятом году считалось, что лучший писатель во французской литературе, стало быть, и в литературе мировой (такая тогда существовала шкала), – Анатоль Франс. Сейчас это показалось бы несколько грубой шуткой, но в ту эпоху полагали, будто он – такой же великий писатель, как Вольтер. Понятно, что, приехав в Буэнос-Айрес, Анатоль Франс нас открыл: мы себя почувствовали немного более настоящими, раз Анатоль Франс узнал о нашем существовании. И даже простили ему некоторые огрехи. Приехав в Монтевидео, он сказал, что всегда любил Уругвай, потому что всегда любил уругвайский кофе. Его еще предстоит открыть, правда?.. Ясно, что ложная информация происходила от секретаря, который присоветовал: «В Уругвае следует говорить о кофе».
– Значит, вы считали себя тщеславным.
– Да, полагаю, я тщеславен, и все же мне кажется удивительным, что люди принимают меня всерьез. Еще мне кажется, что я легко впадаю в догматизм. Начинаю думать, что все должны думать так, как я.
– Мы все этим грешим.
– Помню, Свифт где-то написал: «До чего же умный этот писатель – он высказал то, о чем я всю жизнь думал».
– А какие у вас, по вашему мнению, достоинства?
– Скромность. Думаю, у меня есть такое чувство слова, литературы, такое чувство стиха – не тогда, когда я это делаю, а когда читаю, – какого у других людей нет. Думаю, меня может привести в восторг одно-единственное слово. Еще, наперекор тому, что обычно подразумевают, я думаю, что красота не столь уж редкое явление, скорее весьма обиходное. Например, я ничего не знаю о венгерской литературе[189], однако если бы знал, то наверняка нашел бы в этой литературе то же, что нахожу в других. Я ничего не знаю о поэзии афганцев, но думаю, что она может дать мне то же, что другие. Хотя признаюсь, что мне не встретился ни один австралийский писатель, который привлек бы мое внимание, но признаюсь также, что я ни одного из них не читал, и это аргумент не в мою пользу. Почему о них никогда не говорят? Или о канадцах? Я спросил, когда был в Канаде: «Какой у вас есть поэт?» И мне ответили: «У нас есть поэт Пратт[190]». Имя малообещающее. «Есть у него две поэмы, одна – о железной дороге, которая ведет из Торонто не знаю куда… (Чего можно ожидать от железнодорожной оды?) И вторая, из ряда вон выходящая, где говорится о глыбе, о куске льда». Я спрашиваю: «И что?» «И вот что, – мне отвечают, – другие поэты писали бы о заснеженных лесах Канады, а этот обратился конкретно к глыбе льда, а это уже много». После этого я решил, что должен удовольствоваться мыслью, что достаточно написать конкретное стихотворение. Но мне любопытно вот что: Соединенные Штаты, Новая Англия, рядом с канадской границей произвела таких людей, как Эмерсон, как Мелвилл, как Генри Джеймс, а Канада, по другую сторону границы, не произвела ничего, разве что, как говорил Киплинг, произвела страну, где больше порядка и в общем смысле больше культуры, чем в Соединенных Штатах. Вообще-то, произвести цивилизацию – это уже много, но это не приводит в восторг. Цивилизованная страна может превосходить варварскую, но при этом не быть интересной.
– Хотели бы вы стать кем-то другим, совершить что-то, чего раньше не совершали?
– Мне бы хотелось быть человеком действия, как мои предки. Должен с сожалением признаться, что я не погиб в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году в битве при Ла-Верде[191] и не громил конницу Росаса, как мой прадед Суарес[192]. Правда в том, что я ничего такого не делал, правда в том, что я даже не участвовал в Революции тысяча восемьсот девяностого года[193], поскольку родился девять лет спустя…
– Помню, однажды я у вас спросила: если бы вы могли выбирать себе судьбу, кем бы вы больше хотели стать – Исидором Севильским[194] или Гаральдом…
– Но если бы я был Гаральдом Хардрадой[195], я был бы другим человеком; однако, хотя я и не святой Исидор Севильский, но, скажем так, ему сродни… То есть я по природе своей интересуюсь этимологиями, языком, стало быть, принадлежу к той же компании. Но если бы я был человеком действия, как некоторые мои предки, это было бы интересно, однако желать этого все равно что восклицать: какая жалость, что я родился человеком, а не тигром! И мне мнится, что жизнь человека действия, наверное, интереснее для того, кто ее изучает, чем для того, кто проживает ее. Человек действия обречен проживать…
– …рутину действия.
– Кроме того, он проживает очень зыбкое настоящее, целую череду настоящих времен. Он должен принимать решения, исполнять их. Возможно, историк лучше поймет жизнь Гаральда, чем сам Гаральд, который попросту ее проживал. Возможно, мы, бездействующие, взаймы берущие и проживающие чужие жизни, способны лучше прочувствовать их, чем те, кто их прожил. Для них, наверное, жизнь была бесконечным круговоротом моментов настоящего; им, вероятно, так и не удавалось увидеть ее рисунок, общие ее очертания.
– Распробовать ее на вкус.
– Думаю, да. Конечно, было бы замечательно думать: «Я командовал кавалерийской атакой», как, наверное, думал мой прадед, хотя сам момент для него был все равно что быстро перебежать через улицу, чтобы не попасть под машину, или, разозлившись, дать кому-то пощечину. Хотя, возможно, память прибавляла величия действию, и он думал: «В тот день я совершил подвиг», но не думал так, пока действие длилось, а потом, возможно, оно стало для него таким же посторонним, как и для меня.
– К какому музыканту вы испытываете интерес?
– Не знаю, есть ли у меня право упоминать его имя, поскольку я этой музыки не понимаю: Брамс[196]. Думаю, это – единственная музыка, кроме милонг, или спиричуэлс[197], или канте хондо[198], которая меня волнует. В то же время я осознаю, что у меня нет права восхищаться ею.
– Почему?
– Потому, что если бы меня спросили, чем музыка Брамса отличается от другой музыки, или из чего она состоит, или на каких теориях основана, я бы затруднился ответить. Эту музыку я чувствую физически, но, возможно, как раз это и важно, и, возможно, поэзия тоже определяется так: то, что ты чувствуешь непосредственно как поэзию, когда ее слышишь. Я беспрестанно слышу на улицах, как проносятся вихри поэзии. Слышу, как самые обычные, самые заурядные люди произносят очень красивые фразы, и произносят их безотчетно, в полном простодушии.
– А живопись вас когда-либо интересовала?
– Да, на меня произвели сильное впечатление Рембрандт, Тёрнер, Веласкес, Тициан; произвели впечатление и некоторые художники-экспрессионисты[199]. Зато от иных, которыми принято восхищаться, как Эль Греко, – никакого. Его понятие о небесах, переполненных епископами, архиепископами, митрами, сходно с моим понятием о преисподней… Сама мысль о клерикальных небесах мне кажется чудовищной: небо, похожее на Ватикан. Вас огорчает то, что я сказал, да? Но если небеса Эль Греко таковы, я бы лучше отправился в другое место. Так бы и поступил, потому как испытывал бы ностальгию по чистилищу или аду. Что до Эль Греко, то он попросту не верил во все это, такое безразличие в его картинах заметно. Он был уверен, что другой жизни нет; поэтому, «чтобы дружить с комиссаром», как сказал бы Маседонио Фернандес, писал всех этих епископов.
– А вы верите в другую жизнь?
– Нет. Твердо полагаюсь на то, что нет никакой другой жизни, и меня бы не порадовало, если бы она была. Я хочу умереть полностью. Мне даже не нравится мысль о том, что меня будут вспоминать после смерти. Хочу умереть, забыться и быть забытым.
– Что представляет для вас этот мир?
– Мир для меня – неиссякаемый источник изумления, растерянности, также и бед, а порой, если начистоту, и счастья. Но у меня нет никакой теории относительно мира. Вообще, раз я использовал разные метафизические и богословские системы в литературных целях, читатели думают, будто я эти системы исповедую, в то время как на самом деле я всего лишь использовал их в своих целях, больше ничего.
Теперь, если нужно как-то определиться, я бы определил себя как агностика, то есть человека, который не верит, что познание возможно. Или, во всяком случае, как говорилось много раз, нет никакой причины для того, чтобы вселенная была понятной для образованного человека двадцатого или какого-либо другого века. Это все.
Обстоятельства появления этой книги стихов и прозы (а в дальнейшем Борхес многократно практиковал подобный смешанный жанр, ссылаясь на пример «Сказок тысячи и одной ночи» и «Утешения философией» Боэция) – чистая случайность: дружественный издатель посоветовал автору, много лет не публиковавшему новых стихотворных сборников, порыться в столе. Так возникла одна из наиболее цитатных и вместе с тем – самых личных, по борхесовскому признанию в послесловии, его книг.
Шли незримо они одинокою ночью сквозь тени
Тигры из снов
Орнитологическое доказательство
Заглавие – отсылка к так называемому онтологическому доказательству бытия Бога, предпринятому Ансельмом Кентерберийским.
Заглавие – отсылка к диалогу Лукиана; рассказ воспроизводит загробную встречу диктатора Хуана Мануэля де Росаса и его противника Хуана Факундо Кироги.
«
«Рай»
Заглавие отсылает к эпизоду дантовского «Рая», где воображаемый паломник, увидев так называемый «плат Вероники», восклицает: «Так вот твое подобие какое, // Христе Исусе…» (пер. М. Лозинского), а также – к старой мифологеме «неведомого» или «сокровенного бога» (см.: Ис. 45: 15; Кол. 1: 15 и др.).
Все и ничто
Заглавие – цитата из письма Дж. Китса Ричарду Вудхаусу от 27 октября 1818 г., где этой формулой описывается характер лирического поэта.
«Ад»
В цитируемой строке Данте упоминается «проворная и вьющаяся рысь» – диковинка, которую при жизни поэта (судя по флорентийским хроникам) показывали горожанам.
Сусана Сока (1906–1959) – уругвайская поэтесса, переводчик, издатель. Тонкая интеллектуалка, вхожая в самый блестящий круг творческой элиты (Кокто, Элюар, Пикассо, Элиот и многие другие). Трагически погибла в авиакатастрофе: самолет, в котором она летела из Парижа, где жила, в Монтевидео, чтобы повидаться с матерью, загорелся при посадке.
Стихотворение обращено к Франсиско де Кеведо.
И мастерство, творящее подобья. –
Слепой Пью
Памяти А. Р.
…
…
Огонь
В названии отсылка к известной теоретико-литературной эпистоле Горация «К Пизонам».
Этот текст-мистификация впервые напечатан в руководимом Борхесом журнале «Анналы Буэнос-Айреса» (1946), потом включен в антологию «Краткие и необычайные истории» (1955), а позднее публиковался в составе сборника «Создатель». Подробный комментарий к нему дан французским исследователем культуры Луи Мареном в его книге «Утопики» (1973).
Суарес Миранда
«Добавление к Кругу земному»
Сожаление Гераклита
«Услады поэтов Пруссии»
Памяти
Рассказ-предвосхищение (в форме воспоминания о попытке самоубийства, которое приурочено ко дню рождения Борхеса, 24 августа) впервые был опубликован в Италии на итальянском языке.
«Книги джунглей»
Как рассказывал Борхес, эпизод, легший в основу новеллы, он почерпнул «в одном из четырнадцати томов» Де Квинси.
«Сочинения»
Это интервью Мария Эстер Васкес взяла у Борхеса в апреле 1973 года в Национальной библиотеке Буэнос-Айреса. Публикуемый текст представляет собой дословную транскрипцию магнитофонной записи.
Мария Эстер Васкес (1937–2017) – аргентинская писательница, друг и соавтор Борхеса, написала о нем несколько книг.
«Национальная библиотека»
…
«Ступень к Парнасу»
Соловей, Сердце, Любовь, Печаль, Возлюбленный
«Планета»
Отражение, зеркало, смутный, окраина
…
Мне эта местность не нова, / Хоть прежде я здесь не был, / Все та же под крыльцом трава, / То сумрачное небо, / Маяк, высокая скала – / И ты моей в тот раз была
…
…
Святой