Поскольку главными действующими лицами «Добычи золотого орла» являются римские центурионы Макрон и Катон и не все читатели, возможно, знакомы с особенностями военного устройства Древнего Рима, считаю необходимым пояснить, как был устроен римский легион.

Второй легион, «родной дом» Макрона и Катона, как и все легионы, состоял примерно из пяти с половиной тысяч солдат. Основным его структурным подразделением была центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА, чей помощник или заместитель именовался ОПТИОНОМ. Центурия состояла из десяти отделений по восемь человек, которые квартировали вместе в казармах или в палатке, если находились в походе. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт — легион, причем в первую когорту входило вдвое большее число солдат. Кроме того, к легиону прикреплялось кавалерийское подразделение из ста двадцати человек, разделенное на четыре эскадрона. Конные воины в основном исполняли обязанности разведчиков и гонцов. В личный состав легиона входили следующие чины, в порядке понижения.

На пост ЛЕГАТА назначали знатных римлян, обычно лет тридцати пяти. Легат командовал легионом до пяти лет и зачастую рассматривал службу как ступеньку в дальнейшей политической карьере и возможность создать себе имя.

Должность ПРЕФЕКТА ЛАГЕРЯ занимал опытный, поседевший в походах ветеран, который ранее, как правило, исполнял в легионе обязанности первого центуриона. Для воина незнатного происхождения это была вершина карьеры. Пост префекта требовал от него большого опыта и несомненной честности, ведь, если легат отсутствовал или не мог исполнять свои обязанности, к префекту лагеря переходило командование легионом.

Шестеро ТРИБУНОВ были своего рода штабными офицерами. В большинстве случаев должность получали молодые люди двадцати с небольшим лет, которые недавно поступили на военную службу и желали набраться опыта, чтобы впоследствии занять низшие посты в органах гражданского управления.

Особое положение среди них занимал СТАРШИЙ ТРИБУН, как правило представитель сенаторской фамилии, для которого эта должность была подготовкой к командованию легионом или к политической карьере.

Костяк командного состава, отвечавший за дисциплину и боевую подготовку легиона, составляли шестьдесят ЦЕНТУРИОНОВ. Кандидатов на эти должности выбирали, исходя из их умения командовать людьми и выдающихся личных качеств, таких как мужество. Возможно, поэтому потерь среди центурионов было больше, чем в любой другой категории воинов. Главным считался командир первой центурии, самый опытный воин, удостоенный наибольшего числа наград.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали прикрепленными к легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать в будущем возглавить более многочисленный вспомогательный кавалерийский отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, его заместитель. Если освобождалась должность командира центурии, что происходило довольно часто, он становился первым кандидатом на нее.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ служили двадцать пять лет. Первоначально лишь римские граждане имели право поступить на военную службу, однако империя ширилась и численность армии росла, поэтому легионерами все чаще становились представители коренного населения провинций, что открывало им путь к получению римского гражданства.

Воины ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ по статусу были ниже, чем легионеры. Состав этих подразделений формировали из населения провинций, их задачей было обеспечивать армию кавалерией и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали его по истечении двадцатипятилетнего срока службы, однако за выдающиеся подвиги в бою могли получить гражданство в награду.

— Далеко еще до лагеря? — спросил грек, уже в который раз оглядываясь. — Надеюсь, хоть до темноты доберемся?

Декурион, возглавлявший маленький кавалерийский эскорт, выплюнул яблочное зернышко, прожевал сочную, терпкую мякоть и лишь после этого ответил:

— Доберемся. Не стоит переживать, почтеннейший. Если прикинуть, осталось миль пять-шесть, не больше.

— А побыстрее мы двигаться не можем? — не отставал грек.

Он без конца озирался, и в конце концов декурион тоже не смог удержаться и оглянулся на оставшуюся за спиной дорогу. Впрочем, как и следовало ожидать, смотреть там было не на что — на их пути до самой седловины, лежавшей между двумя лесистыми холмами, где воздух мерцал от жары, царило безлюдье. С самого полудня, покинув укрепленный аванпост, они оставались единственными путниками на тракте. Декурион, эскорт из десяти кавалеристов и грек с двумя телохранителями ехали по дороге, направляясь к многолюдному передовому лагерю командующего Плавта. Три легиона и дюжина вспомогательных подразделений сосредоточились там, готовясь нанести последний, решающий удар по Каратаку и его войску, набранному из представителей тех немногих племен бриттов, которые еще продолжали вести открытую войну против Рима.

Декуриона одолевало любопытство: интересно, что за дела могут быть у какого-то грека с самим командующим. Сегодня на заре префект тунгрианской конной когорты вызвал его к себе и приказал отобрать из подразделения десять лучших воинов, чтобы проводить грека к командующему. Декурион взялся выполнять приказ без лишних вопросов, как и подобает воину, но сейчас искоса поглядывал на грека, снедаемый любопытством.

От этого типа прямо-таки веяло богатством и утонченностью, даром что одет он был в обычный легкий дорожный плащ и красную тунику. Однако от придирчивого и неодобрительного взгляда декуриона не укрылись ни тщательно ухоженные, покрытые лаком ногти, ни аромат дорогого лимонного масла, которым грек умастил темные волосы и бородку. Перстней на пальцах не было, но светлые полоски на загорелой коже указывали на то, что не так давно грек носил на руках немало украшений. Декурион слегка скривил губы: видимо, этот человек — один из тех вольноотпущенников-греков, которые хитростью пробрались в самое сердце имперской бюрократии. А тот факт, что чиновник находился в Британии, в зоне военных действий, и всячески старался не привлекать к себе внимания, указывал на некую особую миссию посланника. Возможно, его задача — доставить командующему такие деликатные и важные сведения, что их не решились доверить обычным войсковым курьерам.

Взгляд декуриона упал на двух телохранителей, ехавших за спиной грека. Одеты они так же просто, но у каждого под плащом висел короткий меч на перевязи армейского образца. Это не были отставные гладиаторы, из числа которых, как правило, набирали личную охрану состоятельные римляне. Как ни старались они остаться неузнанными, все же по оружию и манере держаться декурион безошибочно понял, что это преторианцы. Их присутствие неопровержимо доказывало, что грека привели сюда дела государственной важности.

Придворный служитель невесть в который раз оглянулся.

— Кого-нибудь ждешь? — осведомился декурион.

Грек взглянул на него, усилием воли согнал с лица раздраженное выражение и скривил губы в подобии улыбки.

— Да. По крайней мере, надеюсь.

— Кого-то, о ком мне следует беспокоиться?

Грек помедлил, потом снова улыбнулся:

— Нет.

Декурион ждал пояснений, но грек молчал, устремив взгляд вперед. Декурион пожал плечами и продолжил грызть яблоко, блуждая взглядом по окрестностям. С юга по холмистой долине вилась река Тамесис. Вершины холмов поросли древними деревьями, и между ними то тут, то там были разбросаны деревеньки и усадьбы добунниев: племени, которое одним из первых присягнуло на верность Риму, сразу после высадки легионов в прошлом году.

Прекрасные места, вот где неплохо бы обосноваться — размечтался декурион. Как и любой ветеран, отслуживший под Орлами Рима двадцать пять лет, в дополнение к римскому гражданству и маленькому пособию он может рассчитывать на участок земли в одной из колоний, чтобы обеспечить себе безбедную старость. Можно даже жениться на той симпатичной местной женщине, с которой он сошелся в Камулодунуме, растить ребятишек и попивать винцо, благо денег хватит.

Его приятные мечты прервал грек, который вдруг резко осадил коня и из-под хмуро сдвинутых бровей стал вглядываться куда-то назад. Беззвучно выругавшись, декурион поднял руку, останавливая своих бойцов, и повернулся к беспокойному попутчику.

— Что случилось?

— Смотри, — промолвил грек, указывая вдаль. — Вон там.

Декурион устало повернулся в скрипучем кожаном седле и стал смотреть. Сначала ничего было не разглядеть, и лишь посмотрев туда, где дорога исчезала за холмами, он заметил темные силуэты всадников, выросшие из древесной тени. Выехав на свет, конники галопом понеслись в сторону грека и сопровождающих его воинов.

— Это еще кто такие? — пробормотал декурион.

— Понятия не имею, — ответил грек. — Хотя мне, пожалуй, известно, кто их послал.

— Они будут нападать? — спросил декурион, с раздражением посмотрев на него.

— Еще бы.

Декурион опытным взглядом окинул преследователей, которых отделяло от него немногим более мили. Восемь человек мчались, припадая к гривам коней, за их спинами развевались темно-коричневые и черные плащи. Восемь против тринадцати… не считая грека. Хорошее соотношение сил.

— Кажется, мы увидели достаточно, — промолвил грек, отвернувшись от скачущих вдалеке всадников. — Поехали!

— Вперед! — скомандовал декурион, и эскорт галопом припустил вслед за греком и его телохранителями.

Декурион был зол: нет нужды удирать таким постыдным манером. Имея численное превосходство, они вполне могли дождаться преследователей, оставаясь на месте, и, таким образом, имели бы дополнительное преимущество — свежих лошадей. Все кончилось бы довольно быстро. Правда, нельзя сбрасывать со счетов и то, что в ходе схватки враги могли добраться до грека, а на сей счет приказ префекта был однозначен: ни в коем случае не подвергать его опасности, сберечь ему жизнь, чего бы это ни стоило. Декурион был вынужден признать, что в таких обстоятельствах разумнее всего избегать малейшей угрозы, как бы это ни было досадно. Они опережают погоню на целую милю и, несомненно, доберутся до лагеря командующего задолго до того, как вражеские всадники смогут их догнать.

Однако, оглянувшись снова, декурион был поражен тем, насколько сократилась дистанция: видимо, скакуны у преследователей великолепные. И он сам, и его люди имели неплохих лошадей, но вражеские явно их превосходили. Кроме того, всадники тоже должны быть достаточно опытны, чтобы выдержать такую долгую погоню. Декурион впервые ощутил укол сомнения и тревоги: их явно преследуют не простые разбойники. Судя по темным волосам, смуглой коже, струящимся плащам и туникам, это не местные жители. Те решались атаковать римлян лишь при основательном численном превосходстве, а грек, похоже, знал, откуда взялась погоня, и сам был в ужасе, хотя его сородичи вообще храбростью не отличались. Он во весь опор мчался перед декурионом, болтаясь в седле, словно куль с овсом, а телохранители, демонстрируя куда большее самообладание и искусство верховой езды, скакали по обе стороны от хозяина. Декурион, стиснув зубы, усмехнулся: во дворце этот грек наверняка чувствует себя как рыба в воде, но вот в седле, да еще на полном скаку — плачевное зрелище.

Вскоре случилось неизбежное: горе-наездника, мотавшегося из стороны в сторону, занесло. Он отчаянно рванул поводья, конь резко остановился, и грека выбросило из седла. Декурион выругался и едва успел свернуть вбок, чтобы не растоптать упавшего.

— Стой!

Под звуки брани и конского ржания маленький отряд остановился, окружив распростертого навзничь грека.

— Не хватало только, чтобы этот ублюдок зашибся насмерть, — проворчал декурион, соскочив с седла. Оба телохранителя уже спешились и склонились над хозяином, чья жизнь была доверена их попечению.

— Жив? — спросил один из них.

— Да. Дышит.

Грек открыл глаза, заморгал и снова зажмурился, ослепленный солнцем.

— Что… что случилось? — выдохнул он и обмяк, потеряв сознание.

— Поднять его! — рявкнул декурион. — Уложить на лошадь.

Преторианцы подняли своего подопечного и забросили обратно в седло, после чего сами вскочили на лошадей. Один взял за повод коня, на которого усадили грека, другой крепко держал за плечо самогó неудачливого всадника.

— Вперед! — скомандовал декурион, указывая преторианцам на дорогу. — Увозите его отсюда. Живо!

Преторианцы изо всех сил рванули к лагерю командующего, в безопасность, а декурион, вскочив в седло, повернул коня навстречу преследователям.

Теперь всадники были гораздо ближе, не более чем в пятиста шагах, и на скаку выстраивались в широкий клин для атаки. Они уже выхватили дротики из колчанов и занесли для броска.

— В атакующую цепь… стройся! — рявкнул декурион, и кавалеристы перегородили дорогу, сформировав конную шеренгу. Щиты прикрывали тела, острия копий были выставлены вперед, навстречу стремительно приближавшимся врагам. Сейчас декурион жалел, что не приказал своим людям вооружиться еще и метательными дротиками, но ведь его отправили не в бой, а всего лишь сопроводить гражданское лицо в лагерь командующего по мирной территории. И вот результат — прежде чем они успеют схватиться с неприятелем врукопашную, на них обрушатся дротики, и противостоять они не смогут.

— Готовьсь… — взревел декурион, призывая воинов сосредоточиться. — По моему приказу… вперед!

Всадники вспомогательной когорты рванули с места и, стремительно набирая скорость, с яростными криками понеслись навстречу вражескому отряду.

Группы всадников неуклонно приближались друг к другу, никто не сбавлял хода, и декурион внутренне подобрался, готовясь врезаться в противника на всем скаку. А вот некоторые бойцы, видя вражескую решимость, стали замедляться. Командир встрепенулся, мигом оценив угрозу.

— Не отставать! — выкрикнул он сначала в одну, потом в другую сторону. — Держать строй!

Враги приближались молча, теперь на их лицах можно было разглядеть свирепую, беспощадную решимость. Судя по тому, что плащи и туники струились свободными складками, доспехов под ними не было, и декурион даже посочувствовал этим смельчакам, ибо, несмотря на превосходство скакунов, трудно надеяться одолеть в рукопашной бойцов вспомогательной кавалерии, защищенных куда лучше.

Однако в последний момент перед столкновением, которое казалось неминуемым, вражеские всадники без всякого приказа развернули коней и ушли с линии атаки, разом отведя назад руки, сжимавшие дротики.

— Берегись! — крикнул кто-то из бойцов декуриона, когда им навстречу полетели низко брошенные метательные копья.

Это не была суматошная, беспорядочная атака — каждый всадник тщательно выбрал себе цель, и стальные острия вонзились в незащищенные конские бока и груди. Лишь один дротик попал в бойца, угодив в живот, как раз над передней лукой седла. Декурион сразу понял, что враги намеренно выбрали мишенью лошадей: атака эскорта захлебнулась. Всадники пытались удержать испуганных раненых животных, но двоих бойцов выбросило из седел, и они тяжело упали на сухую, утоптанную дорогу.

Вновь засвистели дротики. Конь декуриона конвульсивно дернулся: справа торчало темное древко. Всадник покрепче сжал бедрами кожаное седло и выругался: его конь стоял и яростно мотал мордой, разбрызгивая сверкающую на солнце слюну. Вокруг царил хаос: ржали и бились раненые животные, оказавшиеся на земле бойцы думали лишь о том, как не угодить под копыта охваченных паникой лошадей.

Враги растратили дротики и теперь обнажили спаты — длинные мечи, штатное оружие римской кавалерии.

В считаные мгновения соотношение сил изменилось в пользу нападавших.

— Они атакуют! — раздался испуганный голос поблизости от декуриона. — Спасайся кто может!

— Отставить! Сомкнуть строй! — взревел декурион, соскользнув с раненого коня. — Пýститесь наутек, и вас перебьют поодиночке. Держи́тесь вместе! Ко мне!

Приказ был толковым, но сейчас совершенно бесполезным. Половина отряда осталась без лошадей, кто-то едва держался на ногах после падения, а остальные все еще пытались удержать смертельно испуганных животных, так что организовать оборону было невозможно. Оставалось надеяться лишь на себя. Декурион отступил на шаг в сторону, освободив себе место, чтобы орудовать копьем, и смотрел, как враги, обнажив мечи, приближаются к ним.

— Отставить атаку! Не задерживаться! — прозвучал вдруг приказ на латыни.

Неприятели тут же вложили мечи в ножны, натянули поводья и попросту объехали сбившихся в кучку кавалеристов, потом ускорились и галопом помчались по дороге в сторону лагеря командующего.

— Ну ни хрена ж себе… — выдохнул кто-то с нескрываемым облегчением. — Это ж надо, а? Они ж могли всех нас перебить.

В первые секунды декурион вполне разделял чувства своего подчиненного, но потом похолодел, сообразив, в чем тут дело.

— Грек… они погнались за греком.

И ведь догонят, как пить дать догонят. Несмотря на солидную фору, плачевное состояние хозяина не позволит преторианцам гнать во весь опор, так что враги перехватят беглецов и расправятся с ними задолго до того, как те доберутся до спасительного лагеря Плавта. Проклиная и несчастного грека, и собственный злой рок, возложивший на него это задание, декурион схватил за поводья коня, принадлежавшего раненому бойцу, который все еще пытался вытащить из живота дротик.

— Отдай!

Лицо солдата было искажено болью, он, похоже, даже не слышал приказа, поэтому декурион просто выдернул его из седла и вскочил на коня сам. Воин, тяжело ударившись оземь, завопил от боли, древко дротика сломалось.

— Все, кто верхом, за мной! — выкрикнул декурион, разворачивая коня и направляя его вдогонку за вражеским отрядом. — За мной!

Он пригнулся, припав к гриве скакуна, а тот стремглав рванул с места, повинуясь новому всаднику. Оглянувшись, декурион увидел, что за ним, отделившись от остальных, скачут четверо воинов. Пятеро против восьми — не лучшее соотношение сил. Зато, по крайней мере, дротиков у противника больше нет, а копье и щит дают преимущество перед любым, кто вооружен лишь мечом.

Декурион гнался за неприятелями, полный решимости посчитаться с ними, но разум подсказывал ему, что в первую очередь надо думать не о мести, а о спасении проклятого грека, из-за которого на него обрушились все эти несчастья. Дорога плавно пошла под уклон, и сверху он увидел, как враг галопом мчит в трех сотнях шагов впереди. Еще дальше, опережая погоню примерно на треть мили, скачут преторианцы с греком, все еще поддерживая того в седле.

— Вперед! — бросил через плечо декурион. — На перехват!

Не сбавляя хода, группы всадников спустились в долину, пересекли ее и начали подъем по пологому склону. Лошади противника, стремглав скакавшие долгое время, начали уставать, и расстояние между ними и декурионом стало неуклонно сокращаться. Охваченный радостным возбуждением, он лупил пятками в бока лошади и кричал ей в ухо:

— Вперед! Скорее! Еще чуть-чуть!

Дистанция сократилась вдвое. Сейчас отряд противника перевалил через гребень холма и пропал из виду, но декурион понимал, что он и его люди перехватят врагов прежде, чем они настигнут преторианцев и грека. Оглянувшись, он еще больше воодушевился, увидев, что солдаты не отстают и поэтому не придется биться с противником в одиночку.

Дорога снова пошла под уклон, и впереди, всего в трех с небольшим милях, уже показался гигантский правильный квадрат лагеря командующего: обширное пространство, обнесенное земляным валом и частоколом и заполненное огромным числом палаток, образовавших сложный узор. Три легиона и несколько вспомогательных когорт, всего около двадцати пяти тысяч вооруженных людей, собрались там, чтобы выступить в поход, найти и уничтожить армию Каратака и его союзников-бриттов.

Впечатляющее зрелище, но декуриону было не до того, ведь всадники впереди вдруг развернули коней и поскакали назад, ему навстречу. Останавливаться и ждать, пока его нагонят собственные бойцы, не было времени: он прикрылся овальным щитом и, выставив вперед копье, нацелил острие в грудь ближайшего противника. Миг — и он уже в гуще врага. Удар толкнул его назад, отдавшись болью в плече, пальцы не удержали древко копья, но сдавленный крик врага сообщил ему, что острие нашло цель. Вокруг него закружились вражеские плащи, конские гривы и хвосты. Удар меча обрушился на щит, клинок со звоном отскочил от выпуклой бронзовой накладки. Декурион пронесся сквозь гущу противников и, натянув поводья, тут же развернул коня, одновременно выхватив меч. Раздались крики и лязг клинков — подоспели остальные кавалеристы.

Высоко подняв меч, декурион устремился в центр схватки. Его люди дрались отчаянно, но врагов было вдвое больше. Отбивая удар одного противника, боец оказывался открыт для другого, и пока подоспел командир, двое уже истекали кровью, лежа на земле рядом с вражеским воином, выбитым из седла копьем декуриона. Ощутив движение слева, декурион едва успел нырнуть вниз и уйти от клинка, который разрубил металлический обод его щита и застрял в нем. Он резко рванул щит, силясь вырвать меч из руки противника, и одновременно широко взмахнул собственным клинком, разворачиваясь врагу навстречу. Сверкнула сталь, распахнулись глаза неприятеля, осознавшего грозящую опасность, и он мгновенно отпрянул, так что острие меча лишь рассекло ему тунику и слегка оцарапало грудь.

— Дерьмо! — выругался декурион, сжав бедрами лошадиные бока, и стал сближаться с врагом, готовя новый удар.

Желание покончить с противником заставило его забыть об осторожности, и он не заметил, как спешившийся воин подбежал сбоку и нанес ему колющий удар в пах. Ощутив скорее толчок, чем боль, декурион оглянулся и увидел, как враг отскочил в сторону, держа в руке окровавленный меч. Декурион понял, что ранен, но думать об этом времени не было: все его люди уже лежали на земле, им удалось повергнуть лишь двоих всадников из этого странного молчаливого отряда. Враги сражались так, словно лишь в этом было их предназначение.

Чьи-то руки вцепились в его щит, последовал рывок, и декурион, вылетев из седла, повалился на дорогу с такой силой, что из легких вышибло весь воздух. Пока он лежал на земле, пытаясь вдохнуть и видя перед собой лишь синеву неба, над ним вдруг возник темный силуэт. Это конец, но воин не захотел закрывать глаза. Губы его скривились в усмешке.

— Ну давай, ублюдок, кончай меня.

Однако смертельного удара не последовало: незнакомец повернулся и пропал из виду. Только что были слышны суматошные крики, фырканье коней, топот копыт — и вдруг все сменилось торжественной тишиной летнего дня, которую нарушали лишь равномерное жужжание насекомых да стоны валявшихся на траве раненых. Декурион был поражен тем, что остался в живых, что неведомый враг вдруг пощадил его, беспомощно лежащего на земле.

С трудом вздохнув, декурион приподнялся и сел. Шестеро уцелевших всадников вновь преследовали грека, и декуриона захлестнула волна горькой ярости. Он проиграл. Несмотря на все усилия, неизвестные захватят свою добычу, и страшно представить, какую выволочку устроит ему за это командование, когда он с остатками своего подразделения притащится в укрепленный лагерь когорты.

Неожиданный приступ тошноты и головокружения заставил декуриона опереться рукой о землю. Ощутив влагу под ладонью, он опустил взгляд и увидел, что сидит посреди лужи крови. Смутно осознав, что это его собственная кровь, он вспомнил о ране в паху. Вражеский клинок рассек артерию, и яркая кровь, пульсируя, выплескивалась на траву между раскинутыми ногами декуриона. Он непроизвольно прикрыл рану ладонью, но кровь продолжала вытекать, просачиваясь сквозь пальцы. Стало холодно, и декурион печально улыбнулся, осознав, что выволочка от префекта ему уже не грозит. Во всяком случае, в этой жизни. Декурион поднял глаза и сосредоточил взгляд на фигурах грека и его телохранителей, которые скакали во весь опор, спасая свои жизни.

Тяжесть их положения его больше не трогала. Они превратились в смутные тени, маячившие где-то на грани угасающего сознания. Декурион упал навзничь, уставившись в ясное синее небо. Все отголоски недавней стычки стихли, слышалось лишь усыпляющее жужжание насекомых. Он закрыл глаза, отдаваясь теплу летнего дня и постепенно погружаясь в небытие.

— Эй, очнись! — Преторианец тряс грека за плечо. — Нарцисс, приди в себя. Нас догоняют!

— Зря время теряешь! — бросил ему товарищ, скакавший с другой стороны. — На него нечего рассчитывать.

Оба одновременно оглянулись назад, туда, где на склоне кипела схватка.

— Или этот ублюдок очухается, или мы все покойники. Не думаю, что те, на холме, продержатся долго.

— Да с ними, считай, уже покончено. Надо поднажать. Гони!

Грек издал протяжный стон и поднял голову, скривившись от боли.

— Что… происходит?

— Дело плохо, почтеннейший. Погоня. Нужно поспешить.

Нарцисс затряс головой, проясняя затуманенное сознание.

— А где остальные?

— Убиты. Болтать некогда, уважаемый, надо удирать.

Нарцисс кивнул, взялся за поводья, и конь стремительно рванул вперед — один из преторианцев добавил ему прыти, плашмя огрев по крупу мечом.

— Эй, полегче! — воскликнул Нарцисс.

— Прошу прощения. Но нельзя терять времени.

— Нет, ты меня послушай!

Нарцисс сердито повернулся, желая напомнить преторианцу, с кем тот разговаривает, но увидел вдалеке окончание схватки: преследователи как раз добили эскорт и возобновили погоню.

— Понятно, — буркнул грек. — Вперед!

И они со всей мочи погнали коней. Глядя на лагерь, что виднелся впереди, Нарцисс молил о том, чтобы стражники на валу заметили всадников и подняли тревогу. Он понимал, что, если из лагеря не вышлют подмогу, ему не добраться до цели. Солнечные лучи отражались от бесчисленного множества полированных легионерских доспехов и шлемов, но блеск этот казался далеким и недостижимым, словно свет звезд.

Позади, всего в четверти мили, грохотали копыта вражеских коней, и Нарцисс прекрасно понимал, что пощады от них ждать не приходится. Пленники им не требовались, это безжалостные убийцы, подрядившиеся расправиться с личным секретарем императора прежде, чем тот доберется до ставки командующего Авла Плавта. Другое дело, что Нарциссу очень хотелось узнать, кто именно их нанял. Если ему все же улыбнется удача и он сможет не только спастись, но и захватить в плен кого-нибудь из этой шайки, в лагере командующего найдутся мастера, способные развязать язык даже самому стойкому человеку. Правда, он подозревал, что практической пользы от сведений, полученных таким путем, будет немного. Враги Нарцисса и его господина, императора Клавдия, не так глупы, чтобы нанимать убийц открыто, под своим именем. Скорее всего, они скрылись за длинной цепочкой посредников, которые и сами не знают, кто именно их заказчики.

Другое дело, что миссия, доверенная ему, была тайной, и о том, что император послал приближенного советника в Британию, на встречу с командующим Плавтом, было известно лишь самому Клавдию и узкому кругу доверенных высших чиновников. Командующий уже встречался с греком в прошлом году: тогда Нарцисс состоял в свите императора, прибывшего в Британию. Тот оставался с армией достаточно долго и стал свидетелем разгрома местных племен при Камулодунуме, приписав эту победу своему военному гению. В тот раз императора сопровождала большая свита, и Нарцисс, правая рука владыки империи, мог в полной мере наслаждаться комфортом, не опасаясь за свою жизнь. Император и Нарцисс…

Сейчас путешествие выглядело совсем иначе: Нарцисс совершал поездку тайно, о приличных дорожных условиях не приходилось и мечтать, и единственным знаком его привилегированного положения были двое телохранителей, которых выбрал для него префект Преторианской гвардии из числа лучших воинов своего элитного подразделения. Его окружала полная секретность: он покинул дворец через заднюю потайную дверь, сопровождаемый лишь Марцеллом и Руфом.

Но надо же, каким-то образом недоброжелатели прознали о его миссии. Едва покинув Рим, Нарцисс заподозрил, что за ним следят. Дорога практически никогда не оставалась пустой — позади почти незаметно маячили неясные фигуры. Конечно, само по себе это не значило ничего: по дороге могли следовать обычные путники, ни сном ни духом не ведавшие о греке и его задании, но Нарцисс был человеком опытным, осторожным и имел все основания опасаться влиятельных врагов. Только благодаря великолепному чутью и тщательным мерам предосторожности ему удавалось выживать среди опасностей императорского двора так долго, как никому другому. Участвуя в игре, где ставки так высоки, — а Нарцисс вел именно такую игру, — требовалось иметь глаза на затылке и ничего не упускать из виду, замечать все, что происходит вокруг: поступки, слова, намеки, шепотки и даже то, как переглядываются между собой аристократы на дворцовых пирах.

Все это вызывало в памяти образ Януса, двуликого бога, способного разглядеть угрозу одновременно и сзади, и спереди. Служить при дворе — значит быть двуличным. Под внешностью покорного слуги, думающего лишь о том, как угодить своему господину и не вызвать неудовольствия высших сановников, скрывались целеустремленность и безжалостность. Он настолько привык утаивать свои истинные чувства, что открывался только приговоренным к смерти врагам, да и то перед самой казнью. Только тогда он позволял себе излить всю желчь и презрение, получая от этого величайшее удовлетворение. Ему довелось сжить со света немало недругов, но похоже, что подобная участь ожидает сейчас его самого. Нарцисс, конечно, боялся смерти, но сильнее страха было желание узнать, кто же из целого легиона его врагов все это спланировал и организовал.

На пути Нарцисс благополучно пережил два покушения. Первое произошло в трактире города Норикум, где вроде бы пустяшная ссора из-за пролитого вина быстро переросла в драку, за которой он с телохранителями наблюдал из закутка, отгороженного от общего зала. Из зала в грека и метнули нож, но зоркий Марцелл отреагировал мгновенно и не теряя времени пригнул голову императорского секретаря к столу, так что тот угодил лицом в блюдо с тушеным мясом, а клинок вонзился в доску прямо за его спиной. Затем по дороге к порту Гесориакум они заметили всадников, пустившихся за ними в погоню, и поскакали что есть мочи, сумев оторваться от погони. Они прибыли в порт, чуть ли не до смерти загнав лошадей.

У причалов было не протолкнуться: суда готовили к отплытию в Британию, грузили припасы и снаряжение для легионов Плавта, а с кораблей, только что прибывших с острова, сходили вереницы пленников — товар, которым предстояло торговать на невольничьих рынках империи. Они нашли корабль, отплывавший в Британию первым, и, когда судно уже отдалилось от шумного, многолюдного причала, Марцелл коснулся руки грека и кивком указал на группу из восьми человек, молчаливо наблюдавших за отплытием. Несомненно, именно они гнались за ними сейчас.

Оглянувшись, Нарцисс пришел в ужас. Он увидел, что преследователи уже совсем близко. А вот расстояние до лагеря, напротив, казалось, почти не сократилось.

— Они нас догоняют, — крикнул он своим телохранителям. — Сделайте что-нибудь!

Марцелл переглянулся с товарищем, и оба преторианца закатили глаза.

— Что предлагаешь? — крикнул Руф. — Спасаться самим?

— Почему бы и нет? Я не собираюсь подохнуть из-за проклятого грека.

Они припали к шеям своих коней, яростными криками побуждая их скакать еще быстрее.

— Не бросайте меня! — закричал охваченный паникой Нарцисс, как только спутники вырвались вперед. — Не бросайте меня!

Впрочем, он и сам лупил коня пятками в бока со всей силы, почти не отставая от телохранителей. Ноздри заполнил едкий запах конского пота. Стиснув зубы от ужаса, грек трясся в седле, и его сердце екало при каждом толчке, угрожавшем сбросить неумелого всадника на землю. Нарцисс в жизни не испытывал подобного страха и клялся себе, что, если спасется, никогда больше не сядет на лошадь. Только носилки, удобный паланкин — и ничего более быстрого, а стало быть, и опасного.

Когда грек наконец поравнялся с преторианцами, Марцелл подмигнул ему:

— Так-то оно лучше, почтеннейший. Осталось совсем чуть-чуть.

Троица поскакала дальше. Ветер свистел в ушах, но всякий раз, оглянувшись, Нарцисс видел, что преследователи сокращают расстояние между ними. Когда до лагеря осталось совсем немного, взмыленные, загнанные кони беглецов и их преследователей начали задыхаться и спотыкаться. Бешеный галоп замедлился, и всадникам приходилось прилагать все усилия, чтобы заставить измученных животных скакать дальше.

Когда дорога вывела беглецов на последнюю возвышенность, откуда до убежища оставалось меньше двух миль, Нарцисс увидел, что в открытом поле перед лагерными валами полно солдат — тут и учебные команды, и фуражные отряды. Не может быть, чтобы никто не заметил скачущих к лагерю всадников. Там должны поднять тревогу и выслать вперед разведчиков. Но нет, трое отчаявшихся беглецов, подгоняя своих измученных скакунов, не видели впереди ни признака объявленной тревоги. Никто не спешил к ним на помощь, а между тем преследователи догоняли их — не так быстро, но неуклонно.

— Да что вы там, ослепли, что ли? — вскричал Руф, отчаянно махая руками. — Эй вы, ублюдки проклятые! Откройте глаза! Смотрите сюда!

Теперь дорога снова шла под уклон, к ручью, что вился вдоль рощи вековых дубов. Нарцисс и его телохранители ворвались в воду на полном скаку, взметнув фонтан сверкающих брызг. Дальше дорога петляла между дубами, и теперь беглецы опережали погоню всего на какую-то сотню шагов. Вдобавок путь то и дело преграждали колдобины, глубокие колеи от тяжелых подвод с провиантом, и, чтобы кони не поломали ноги, всадникам пришлось съехать с дороги и скакать прямо по густому цепкому подлеску, пригибаясь, чтобы не задеть головой за низкие ветки. Позади послышался плеск воды — преследователи тоже пересекали брод.

— Мы уже у цели! — крикнул Марцелл. — Вперед!

Они неслись под сенью деревьев, сквозь кроны которых яркими пятнами пробивался солнечный свет. Вскоре дубы расступились, и беглецы увидели впереди укрепленные ворота лагеря. Это зрелище повергло Нарцисса в неописуемый восторг: похоже, они все-таки спасены. Мокрые от воды и пота лошади вынесли беглецов на поляну.

— Эй вы! — послышался чей-то голос. — Стой! Стой!

Голос принадлежал кому-то из группы людей, что отдыхали в тени деревьев на самом краю рощи. Рядом пощипывали травку вьючные мулы, поджидая, когда их нагрузят собранным в лесу хворостом. Мирная картина, но только на первый взгляд: у каждого из отдыхающих под рукой метательные копья, да и щиты расставлены так, чтобы их можно было мгновенно схватить.

Марцелл, рванув поводья, направил валившегося с ног коня прямо к отряду, посланному на заготовку топлива, и, с трудом набрав в легкие воздуха, заорал:

— К оружию! К оружию!

Реакция была мгновенной: воины, вскочив, схватились за копья и щиты, командовавший отрядом оптион повернулся к приближавшимся всадникам и выставил перед собой обнаженный меч.

— Эй, вы что это раскомандовались? Кем себя вообразили?

Остановив измученных лошадей, трое беглецов оказались в плотном кольце легионеров. Марцелл соскользнул с седла и указал назад, на дорогу.

— За нами погоня, — выдохнул он. — Остановите их.

— Какая погоня? — раздраженно переспросил оптион. — Ты о чем толкуешь?

— Всадники. Они гонятся за нами. Хотят убить.

— Слушай, кончай нести околесицу, приятель. Отдышись, успокойся и сначала представься. Вы кто такие?

Большим пальцем Марцелл указал на Нарцисса, который поник в седле, пытаясь отдышаться.

— Это личный посланник императора. На нас напали. Эскорт погиб в бою. Они нас преследуют.

— Да кто «они»? — ворчливо уточнил оптион.

— Я не знаю, — сказал Марцелл. — Зато знаю, что в любой момент они могут нагрянуть сюда. Пусть твои бойцы готовятся к схватке.

Оптион недоверчиво скривился, однако приказал солдатам строиться, и те, по большей части уже успевшие вооружиться, сформировали сплошную линию щитов. В правой руке каждый держал метательное копье.

Все взоры устремились туда, где дорога, пересекая травянистую равнину перед лагерными воротами, уходила под сень деревьев. Повисла напряженная тишина: все ждали появления всадников. Но напрасно — никто не появился. Не было слышно ни криков, ни топота копыт, ни конского храпа. Дубовая роща дышала покоем, никого не было под нависающими кронами. Наконец настороженную тишину нарушила гортанная трель птицы, сидевшей на ветке ближайшего дерева.

Выждав несколько мгновений, оптион повернулся к троим незнакомцам, которые бесцеремонно прервали отдых его бойцов, уставших на заготовках.

— Ну?

Нарцисс, оторвав наконец взгляд от дороги, пожал плечами:

— Должно быть, они поняли, что нас им уже не взять, и повернули назад.

— Да уж, появись они здесь, я бы сильно удивился, — промолвил оптион, выразительно подняв брови. — Но раз уж поговорить с ними не получится, может, кто-то из вас растолкует, что тут вообще происходит?

— По-моему, борода тебе не идет.

Нарцисс пожал плечами:

— Она сослужила мне службу.

— Как добрался? — вежливо осведомился командующий Плавт.

— В общем нормально, если не считать того, что ночевать приходилось на грязных, полных вшей постоялых дворах, есть какую-то кошмарную бурду, которой только бродячих собак кормить, ну и, наконец, шайка наемных убийц чудом не расправилась со мной у самых твоих ворот.

— Вот-вот, — улыбнулся командующий. — Если не считать всего этого, как добрался?

— Быстро.

Нарцисс пожал плечами и отпил глоток лимонной воды. Доверенный секретарь императора и командующий сидели под навесом, установленным на небольшом холме, по одну сторону от которого теснились штабные шатры. Между стульями стоял столик с мраморной столешницей. Чтобы собеседники могли освежиться, раб бесшумно поставил сюда изукрашенный кувшин с водой и две чаши. Нарцисс уже сменил пропотевшую насквозь дорожную одежду на тонкую льняную тунику. Но пот и сейчас выступал на коже обоих мужчин, воздух был тяжел и неподвижен, послеполуденное солнце нещадно палило в безоблачном небе.

Вокруг, куда ни глянь, раскинулся лагерь, и надо сказать, что Нарцисса такой размах сильно впечатлил. Он привык, что в Риме преторианские лагеря куда меньше по размеру. Даже притом что в прошлом году при разгроме Каратака ему довелось видеть армию из четырех легионов и множества вспомогательных когорт, зрелище стройных рядов солдатских палаток согревало и успокаивало. Каждая палатка была рассчитана на восьмерых легионеров. Сейчас все занимались повседневными делами: одни упражнялись на лагерном плацу, другие точили клинки и приводили в порядок снаряжение, команды фуражиров прибывали в лагерь, гоня перед собой скот и сопровождая подводы с припасами, собранными в окрестных поселениях, — и от всего этого буквально веяло порядком и несокрушимым могуществом Рима. Видя эту дисциплину и слаженную работу обученных воинов, трудно было поверить, что кто-то дерзнет воспрепятствовать императору и попробует помешать его планам включить в состав империи эти земли и племена, населяющие их.

Однако эта мысль не покидала Нарцисса. Именно поэтому он, тайно отправившись из императорского дворца в трудное и опасное путешествие, находился сейчас на северном берегу реки Тамесис, в передовом лагере римской армии.

— Долго ли ты пробудешь с нами? — осведомился командующий.

— Долго ли? — Нарцисс удивился. — Но ты ведь еще не спросил, зачем я прибыл.

— Полагаю, это связано с желанием императора получить более полное представление о ходе кампании.

— Отчасти так оно и есть, — признал грек. — Ну и как успехи, командующий?

— Тебе ли не знать. Ты ведь наверняка читал все донесения, которые я посылал во дворец.

— А, донесения… Конечно. Прекрасные отчеты, содержательные, со множеством подробностей. Не говоря уже о том, что у тебя превосходный стиль письма, чем-то напоминает записки Цезаря. И какую надо иметь голову, чтобы управляться с такой огромной армией. Это ведь невероятно трудно…

Плавт знал Нарцисса достаточно долго, чтобы не принимать за чистую монету лесть, которой грек всегда стремился приукрасить свои речи. Командующему не внове была принятая у придворных манера изъясняться, и в последних словах императорского посланца он почуял скрытую угрозу.

— Я, разумеется, весьма польщен тем, что ты сравнил меня с божественным Юлием, но замечу, что мне ни в малейшей степени не присуща его жажда власти.

Нарцисс улыбнулся:

— Право же, командующий, любой человек в вашем положении, в чьем полном распоряжении находится такая сильная армия, должен иметь определенные амбиции. Это вполне ожидаемо и, замечу, отнюдь не предосудительно. Рим ценит честолюбие в своих полководцах.

— Рим — возможно. Но сомневаюсь, чтобы это ценил император.

— Рим и император неразделимы, — мягко поправил Нарцисс. — Хотя находятся люди, чей мятежный дух позволяет предположить нечто иное.

— Мятежный дух? — Плавт поднял бровь. — Не может быть, чтобы ты говорил серьезно. Неужто в Риме дела так плохи?

Нарцисс сделал еще один долгий глоток и внимательно посмотрел на собеседника поверх ободка чаши, прежде чем поставить ее на стол.

— По правде говоря, Плавт, ситуация хуже, чем ты можешь себе представить. Как давно ты последний раз был в Риме?

— Четыре года назад. И не скажу, что так уж сильно туда стремлюсь. В ту пору у кормила власти был Гай Калигула. Правда, я слышал, что положение Клавдия гораздо прочнее и дела при нем пошли куда лучше.

Нарцисс кивнул:

— В основном — да, лучше, с этим не поспоришь. Беда, однако, в том, что в последнее время император склонен чересчур полагаться на людей… не того склада.

— Полагаю, мы говорим не о присутствующих здесь людях?

— Само собой. — Нарцисс нахмурился. — И замечу, это совсем не смешно. Я верно служил императору. Можно сказать, жизнь свою положил на то, чтобы обеспечить его успех.

— Друзья в Риме извещали меня о том, что в последние годы ты добился финансового процветания.

— Правда? А что плохого в том, чтобы получить награду за верную службу? В любом случае я здесь не для того, чтобы обсуждать с тобой мои личные финансы.

— Несомненно.

— А твоим друзьям я бы настоятельно посоветовал впредь хорошенько думать, прежде чем позволять себе высказываться на этот счет. Такого рода толки порождают брожение умов, а это может повлечь за собой неприятные последствия… если ты меня понимаешь.

— Надеюсь, что да. Я доведу твои соображения до их сведения.

— Очень хорошо. Так вот, как я уже говорил, в последние месяцы император попал под дурное влияние. Он не всегда способен к здравым суждениям, особенно когда взгляд его… и не только взгляд скользит по маленькой шлюхе Мессалине.

— Я о ней слышал.

— Тебе стоило бы ее увидеть, — ухмыльнулся Нарцисс. — Нет, правда стоило бы. Признаюсь, я и сам в жизни не встречал ей подобных. Как только эта женщина появляется, все мужские взгляды тут же устремляются к ней. Государственные мужи трутся у ее ног, словно щенята. Тошнит меня от всего этого. Ну а Клавдий… что ж, он еще не так стар, чтобы оставаться равнодушным к молодости и красоте. А ведь Мессалина к тому же сметлива. Одному Юпитеру ведомо, со сколькими любовниками она делила ложе прямо в императорском дворце, сумев при этом внушить Клавдию, что влюблена в него и просто неспособна на дурной поступок.

— А она делает нечто дурное?

— Ну, не уверен. Во всяком случае, не намеренно. Разумеется, скандальный образ жизни, который она ведет, наносит ущерб репутации императора, выставляя его, надо признаться, полным дураком. Что же насчет того, не таит ли она какой-нибудь злой умысел… Врать не стану, доказательств у меня пока нет, одни подозрения. Но тут ведь еще и эти ублюдки-освободители.

— Я думал, ты разобрался с ними еще в прошлом году.

— Ну да, большую их часть мы перебили во время мятежа в Гесориакуме. Но их все равно осталось достаточно, и прошлым летом они переправили в Британию несколько партий оружия. Мои агенты разузнали, что эти злодеи затевают что-то значительное. Впрочем, пока преторианская гвардия и легионы держатся вместе, все их потуги обречены на провал.

— Итак, ты хочешь удостовериться в моей лояльности? — Плавт пристально уставился на Нарцисса.

— Ну а зачем еще я, по-твоему, сюда явился? Причем тайно?

— А ты уверен, что тебя не раскрыли?

— Ну, тут сомневаться не приходится, кое-кто явно прознал, что к чему, и мне остается лишь надеяться, что эта новость не слишком широко распространится. Я распустил во дворце слухи, будто отправляюсь на Капри отдохнуть и восстановить силы после болезни, и надеюсь вернуться в Рим до того, как вражеские шпионы из твоего окружения известят своих хозяев о моем появлении.

— Вражеские шпионы из моего окружения? — Плавт изобразил на лице возмущение. — Ты что, так называешь осведомителей императора?

— Я ценю твою иронию, Плавт. Но не стоит негодовать на моих людей. Они здесь ради твоей же безопасности, ну и, конечно, чтобы выявить угрозу для императора.

— Ради моей безопасности? От кого, хотелось бы знать, они могут меня защитить?

Нарцисс улыбнулся:

— От тебя самого, мой дорогой Плавт, от кого же еще. Их присутствие, о котором ты прекрасно знаешь, служит постоянным напоминанием о том, что император повсюду имеет глаза и уши, а это волей-неволей заставляет командиров поменьше распускать языки и поумерить политические амбиции.

— Ты думаешь, я в их числе?

— Да я и сам не знаю, — признался Нарцисс, почесывая бороду. — А что ты думаешь?

Командующий Плавт опустил глаза и посмотрел на чашу, которую вертел в пальцах.

Нарцисс непринужденно рассмеялся:

— Мне кажется, нет. И это заключение подводит меня к следующему вопросу. Если ты верен императору, то почему так усердно подкапываешься под него?

Командующий со стуком поставил пустую чашу на стол и сложил руки на груди.

— Не понимаю, о чем речь.

— Хорошо, попробую выразиться иначе, возможно, я был слишком резок. Почему ты так мало усилий прилагаешь ради успеха его кампании? Насколько я вижу, после удачных наступлений прошлого года армия не сделала почти ничего: силами легата Веспасиана и его Второго легиона вы лишь немного продвинулись на юго-запад. Ты до сих пор не смог вынудить Каратака сражаться, хотя половина племен, населяющих этот дикий край, уже перешла на нашу сторону. Трудно представить себе более благоприятные обстоятельства для того, чтобы выступить в поход, окончательно разгромить врага и завершить наконец эту весьма дорогостоящую кампанию.

— Хм, так ты переживаешь из-за денег? — усмехнулся командующий Плавт. — Должен тебе сказать, что не все на свете имеет цену.

— Ты не прав! — резко возразил грек, не дав патрицию возможности пуститься в долгие высокопарные разглагольствования о высоком предназначении Рима и об обязанности каждого поколения расширять границы империи во имя чести и славы родины. — Все в этом мире имеет свою цену, и нет ничего, за что не приходилось бы платить. Ничего! Чаще всего платить приходится золотом, иногда кровью, но все равно без платы не обойтись. Победа в Британии нужна императору, чтобы упрочить положение в Риме. Риму это будет стоить многих тысяч жизней его лучших воинов. Очень жаль, но это поправимо. Людские потери всегда можно возместить. Чего нельзя допустить, так это появления еще одного императора. Убийство Калигулы едва не повергло империю на колени: не поддержи Преторианская гвардия притязаний Клавдия, мы получили бы еще одну гражданскую войну — обезумевшие от сознания собственного могущества полководцы разорвали бы державу в клочья, погубив легионы в погоне за славой. Не так уж много усилий и времени нужно для того, чтобы включить Римскую империю в длинный перечень царств, стертых с лица земли. Разве здравомыслящий человек может желать ей такой судьбы?

— Очень мило. Весьма изысканная риторика, — промолвил Плавт. — Но какое отношение все это имеет ко мне?

Нарцисс устало вздохнул:

— Твоя медлительность очень дорого нам обходится. Это ущерб репутации императора. Сам посуди, лишь год назад Рим лицезрел его триумф в связи с блистательной победой в Британии, и что мы имеем теперь? Продолжительную войну и нескончаемые просьбы прислать еще людей, еще оружия, еще припасов.

— Мы закрепляем успех.

— Нет. Успех закрепляют после окончательного разгрома врага. То, что происходит сейчас, — это не закрепление успеха, а выкачивание ресурсов. Этот остров, словно губка, впитывает и людей, и деньги, и политический капитал. Сколько еще это будет продолжаться, дорогой командующий?

— Как я отмечал в своих донесениях, мы развиваем достигнутый успех. Да, может быть, не так скоро, как хотелось бы, зато неуклонно. Мы тесним Каратака вглубь острова миля за милей. Очень скоро у него не останется другого выхода, кроме как перестать убегать от нас и принять бой.

— Как скоро, командующий? Через месяц? Через год? Или еще дольше придется ждать?

— В настоящий момент речь идет уже не о месяцах, а, скорее всего, о днях.

— О днях? — На лице Нарцисса отразилось сомнение. — Будь любезен, объясни.

— С удовольствием. Каратак и его войско стоят лагерем не более чем в десяти милях отсюда, вон там… — Плавт указал рукой на запад. — Он прекрасно знает, что мы здесь, и считает, что мы ждем, пока он снова начнет отступать, и только тогда продолжим наступление. Он готов к арьергардным стычкам, налетам и прочему. Однако нам известен его план: одновременно перейти Тамесис по нескольким находящимся неподалеку отсюда бродам, выйти нам в тыл и к югу от Тамесиса опустошить владения всех племен, признавших нашу власть. Возможно, в ходе этого рейда он даже предпримет попытку штурма Лондиниума, нашей главной базы снабжения. Звучит впечатляюще.

— Да уж, что есть, то есть. А как ты об этом прознал?

— Один из верховных вождей в его окружении — мой человек.

— Правда? Впервые слышу.

— Это слишком секретная информация, чтобы делиться ей в письменных донесениях, — самодовольно заявил Плавт. — Никогда не знаешь, в чьи руки они попадут. Я могу продолжить?

— Прошу.

— Так вот, Каратак думает, что все предусмотрел, но понятия не имеет, что Второй легион уже выступил из Каллевы, чтобы перекрыть переправы. Войско Каратака окажется в тисках между моей армией и рекой. Деться ему будет некуда, придется принять бой. Его ждет полный разгром, а вы с императором получите возможность объявить, что в Британии одержана окончательная победа. Останется лишь несколько непокорных племен, засевших в западных горах, да эти дикари в Каледонии. Вряд ли имеет смысл тратить время, усилия и деньги, чтобы усмирить кучку дикарей, обитающих в горах и болотах: лучше всего отгородиться от них, чтобы они не могли тревожить покой провинции.

— Отгородиться? Каким образом?

— Обыкновенным — ров, вал. Может быть, канал.

— Звучит пугающе — в смысле дороговизны.

— Подавлять восстания обойдется куда дороже. Но в любом случае это дело будущего. Сейчас все усилия нужно направить на то, чтобы разгромить Каратака и сломить волю мятежных племен к сопротивлению. Уверен, ты захочешь остаться здесь и стать свидетелем сражения.

— Да уж, конечно. Жду не дождусь этого события, как, разумеется, и возможности доложить о нем императору. Это будет выдающееся достижение, Плавт. И для тебя, и для всех нас.

— Ну а коли так, могу я предложить тост? — Плавт наполнил обе чаши и поднял свою. — За посрамление врагов императора и… сокрушительную победу над варварами!

— За победу! — с улыбкой подхватил Нарцисс и осушил чашу.

Центурионы Второго легиона сидели в штабном шатре на расставленных в несколько рядов табуретах, дожидаясь, когда легат начнет совещание. Весь день прошел в неустанных хлопотах: на следующее утро легион готовился выступать форсированным маршем. При этом для всех, кроме легата Веспасиана, до сих пор оставалось неизвестным, куда именно направится войско, а тот не счел возможным доверить эту информацию даже собственным командирам.

Только что зашло солнце, в воздухе было полно мошкары. Тучи насекомых вились вокруг зажженных масляных ламп, и то и дело одна из мошек, угодив по глупости в огонь, с треском вспыхивала. В глубине шатра стояла деревянная рама, на которую была натянута бычья шкура с изображением территорий, прилегающих к ближнему отрезку реки Тамесис.

Третий ряд занимали шестеро центурионов Третьей когорты. У самого края, ссутулившись, сидел долговязый молодой человек. Странно было видеть совсем юное лицо рядом с суровыми обветренными лицами зрелых воинов. Густая щетка темных волос и ясные карие глаза на худощавом лице, казалось, делали его слишком молодым и для рядового легионера. Кольчуга и надетая поверх нее просторная туника с кожаными перевязями не скрывали стройного телосложения, а обнаженные руки и ноги, пусть крепкие и жилистые, не бугрились могучими мускулами. Даже в доспехах и военной форме с прикрепленными к ремням знаками отличия он походил на мальчишку, да и чувствовал себя не в своей тарелке, судя по тому, как нервно осматривал шатер и остальных собравшихся.

— Катон, да кончай ты, на хрен, дергаться, — проворчал центурион, сидевший рядом с юношей. — Ты прямо как блоха на жаровне.

— Да жарко здесь, вот я и ерзаю. Забавная погодка, ничего не скажешь.

— Ну, по-моему, ты единственный, кого это забавляет. По мне, в таком климате, как на этом проклятом острове, и спятить недолго. Сыро, промозгло, если день пройдет без дождя, считай за чудо. На хрена нам вообще было лезть в это поганое болото? Зачем мы, скажи на милость, здесь торчим?

— Макрон, мы здесь торчим, потому что мы здесь торчим, — с улыбкой промолвил юноша. — И вот что, помнится, ты вроде бы говорил мне, что такой ответ годится на все случаи жизни.

Макрон сплюнул на землю между носками сапог:

— Ну вот, стараешься ему помочь, а в ответ нарываешься на дерзость. И кто меня за язык тянул?

Катон вновь не удержался от улыбки. Всего несколько месяцев назад он состоял при Макроне оптионом — заместителем командира центурии — и в основном именно своему командиру был обязан тем, что ему удалось усвоить за два года службы по части армейской жизни и воинского умения. Но вот и его самого произвели в центурионы, а когда десять дней назад он впервые стал командиром подразделения, на него вдруг навалился чудовищный груз ответственности. Это ведь не шутка — стоять перед строем из восьмидесяти легионеров, выдерживая суровый, невозмутимый вид, и стараться изо всех сил, чтобы они даже не заподозрили, что командир нервничает, переживает и вовсе не уверен в себе. Катон прекрасно понимал, что в таком случае в глазах подчиненных он мигом лишится авторитета, и это лишь усугубляло его страх. Тем паче у него не было времени завоевать уважение и преданность солдат, подвигом можно было считать уже то, что за столь короткий срок он ухитрился запомнить их имена. Пока даже речи не шло о том, чтобы в сложившихся обстоятельствах вникнуть в особенности характера каждого воина. Он муштровал солдат, пожалуй, с бóльшим рвением, чем другие центурионы, но отдавал себе отчет в том, что легионеры смогут по-настоящему принять его в качестве своего командира лишь после того, как увидят в бою.

«Уж конечно, — не без горечи подумал юноша, — у Макрона-то все совсем по-другому. Макрон стал центурионом после десяти лет службы и чувствует себя в роли командира как рыба в воде. Уж ему-то не пришлось никому ничего доказывать: одни боевые шрамы, покрывающие тело, служат достаточным свидетельством его отваги в бою».

Вдобавок внешне Макрон являл собой полную противоположность юному другу: низкорослый, но крепкий, поперек себя шире. Лишь раз взглянув на него, любой легионер мигом понимал: если дорожишь зубами, этого центуриона лучше не сердить.

— Ну и когда наконец начнется этот проклятый инструктаж? — ворчливо произнес Макрон, прихлопнув между делом комара, пристроившегося на его колене.

— Встать! Смирно! — раздался громовой голос префекта лагеря. — Прибыл легат!

Центурионы повскакивали с мест и вытянулись, когда в шатер, откинув боковой полог, вошел командир Второго легиона. Веспасиан был могучего телосложения, с бородатым, резко очерченным лицом. Никак не красавец, хотя нечто в его облике располагало. Во всяком случае, никто не видел на его лице холодной, высокомерной отстраненности, обычной для сенаторского сословия. Впрочем, поскольку командир сам лишь недавно выдвинулся из сословия всадников, а дед его и вовсе служил центурионом под началом Помпея Великого, то, несмотря на высокий ранг, между ним и его подчиненными не лежала такая же глубокая пропасть, как между простолюдинами и знатью. Это сказывалось на отношении подчиненных: бойцы любили умелого и удачливого командира. На долю Второго легиона, сражавшегося под его началом, выпало больше славы и успеха, чем на долю любого другого подразделения армии Плавта.

— Вольно! Прошу садиться.

Веспасиан выждал, пока в шатре воцарится тишина, которую нарушал лишь доносившийся извне гул лагеря, затем стал рядом с картой и откашлялся.

— Итак, от завершения кампании нас отделяет лишь день. Сейчас войско Каратака в полном составе движется в западню, где их всех ждет полное уничтожение. Как только войско будет разгромлено, а Каратак убит или пленен, нам не составит труда подавить сопротивление непокоренных племен.

— Ага, один день, как же, — шепнул Макрон. — Знакомая песня, сколько раз я ее уже слышал.

— Тсс! — шикнул Катон.

Убедившись, что все взоры обращены к нему, легат командирским жезлом указал на карту:

— Сейчас мы находимся вот здесь, недалеко от реки. Наши разведчики из племени атребатанов сообщают, что эту территорию местные называют «три брода» — по очевидным причинам. — Он поднял жезл и указал на участок к северу от бродов. — Каратак отходит под натиском командующего Плавта, и его войско неминуемо прибудет вот сюда, к бродам. До сих пор он не позволял втянуть себя в сражение: когда легионы под командованием Плавта приближались, Каратак попросту отводил силы вглубь острова. Все к этому привыкли, и Каратак считает, что мы и на сей раз будем ждать от него того же маневра. Однако на самом деле он задумал нечто совершенно иное. Он собирается переправиться по трем бродам через реку и таким образом зайти в тыл нашей армии и отрезать ее от Лондиниума, основной базы снабжения. Конечно, даже в случае успеха этой затеи она не обеспечит ему победу, но положение легионов основательно осложнится, и на то, чтобы вернуть все хотя бы к нынешнему раскладу сил, потребуется не меньше нескольких месяцев.

Однако, как уже догадались самые наблюдательные из вас, глядя на карту, этот тактический ход врага связан с огромным риском. Три брода расположены на широкой петле Тамесиса. Если их перекрыть, когда к горловине петли подойдут легионы командующего, Каратак окажется прижатым к реке, в ловушке. Отступать будет невозможно: ему придется либо сдаться, либо принять бой.

Завтра на рассвете Второй легион выступит к бродам и станет у переправы. Мы установим на дне реки заграждения, вобьем в дно острые колья и займем оборонительные позиции на берегу. Основные силы Каратака попытаются переправиться по этим двум направлениям, здесь и здесь. Броды широки, чтобы их надежно перекрыть, потребуется выделить значительные силы. Итак, Первая, Вторая, Четвертая и Пятая когорты выступят к броду ниже по течению. Поведу их я сам. Шестая, Седьмая, Восьмая, Девятая и Десятая когорты под командованием префекта лагеря Секста будут оборонять брод выше по течению.

Веспасиан переместился вдоль карты и легонько постучал жезлом по нужной точке.

— Третьим бродом Каратак, скорее всего, не воспользуется вовсе: он самый узкий, а течение на этом участке гораздо сильнее. Однако нельзя исключить, что для ускорения переправы он направит часть своих сил сюда, а мы ни в коем случае не должны позволить ему переправиться. За этот участок отвечает Третья когорта. Что скажешь, Максимий, твои ребята справятся?

Все головы повернулись к тому ряду, где сидел Катон. С противоположного края находился центурион когорты, в которой служили Макрон с Катоном, — воин с длинным, выступающим на худощавом лице носом. Поджав губы, он кивнул:

— Ты всегда можешь положиться на Третью, командир. Мы тебя не подведем.

— На это я и рассчитываю, — улыбнулся Веспасиан. — Потому и поручаю вам дело, с которым вряд ли справились бы преторианцы. Помни, никто из врагов не должен переправиться на наш берег. Чтобы быстро завершить кампанию, мы должны полностью их уничтожить. У меня всё. Вопросы будут?

Катон обвел взглядом ряды в надежде, что кто-нибудь поднимет руку, но, увидев, что все центурионы сидят неподвижно, нервно сглотнул и вызвался сам.

— Командир?

— Да, центурион Катон?

— Но что, если на каком-то из бродов врагу все же удастся прорваться? Как сообщить об этом другим подразделениям?

— Два кавалерийских отряда будут со мной у первого брода, по одному — с Секстом и Максимием. Если что-то пойдет не так, любое подразделение сможет оповестить остальных, и при необходимости под покровом темноты легион отступит сюда, к укрепленным позициям. Но следует сделать все, чтобы такой необходимости не возникло. Нужно занять хорошие позиции, организовать оборону, добиться того, чтобы каждый легионер проявил себя наилучшим образом. Преимущество на нашей стороне. Во-первых, наше появление будет для них неожиданностью; во-вторых, мы подготовимся к встрече, и даже пресловутая скорость передвижения врага сыграет нам на руку: они торопятся и начнут форсировать реку прямо с марша. Все зависит от нас: встретим их как следует, и тогда новую провинцию можно считать завоеванной. Если кое-где и останутся мелкие очаги сопротивления, подавить их будет не трудно. Мы сможем сосредоточиться на разделе добычи.

Последние слова были встречены одобрительными возгласами, и Катон заметил, как в предвкушении трофеев засверкали глаза его товарищей по оружию. Всем центурионам полагалась доля выручки от продажи в рабство пленников, захваченных в ходе прошлогодней кампании. Однако завоеванная страна попадала в руки императорских чиновников и откупщиков, извлекавших огромные прибыли от работорговли. Несправедливость распределения добычи была предметом постоянных сетований, особенно за выпивкой, и касалась в основном разницы между тем, что доставалось рядовым легионерам и командирам различных рангов. Истинных размеров барышей, которые извлекали для себя всякого рода посредники, большинство воинов себе даже не представляло.

— Еще вопросы будут? — осведомился Веспасиан.

Все молчали, и легат, выдержав паузу, обратился к префекту лагеря:

— Хорошо. Секст, можешь всех отпустить.

Командиры поднялись с мест и вытянулись в струнку. Как только легат покинул шатер, префект лагеря разрешил им удалиться, напомнив, чтобы никто не забыл получить в штабном шатре письменные приказы. Но когда центурионы Третьей когорты уже собрались разойтись, Максимий поднял руку:

— Не спешите, ребята. Сразу после вечерней стражи прошу всех собраться в моей палатке, надо поговорить.

Макрон с Катоном переглянулись, и это немедленно заметил Максимий.

— Двух новых центурионов нашей когорты я спешу заверить, что надолго никого не задержу и тратить попусту ваше драгоценное время не стану.

Катон покраснел.

Некоторое время Максимий молча в упор смотрел на юношу, а потом, расплывшись в улыбке, добавил:

— Просто хочу быть уверен в том, что, прежде чем прозвучит сигнал к первой смене караула, вы оба будете у меня в палатке. Понятно?

— Так точно, командир, — отчеканили оба.

Максимий резко кивнул, повернулся и зашагал к выходу. Макрон с Катоном проводили командира взглядами.

— Что бы все это значило?

Ближайший к ним центурион обернулся, бросил настороженный взгляд в сторону покидавшего шатер Максимия и, лишь когда тот пропал из виду, тихонько сказал:

— На вашем месте я бы держался настороже.

— Настороже? — Макрон нахмурился. — Ты о чем толкуешь, Туллий?

Гай Туллий был старшим центурионом Третьей когорты, главным после Максимия: он служил уже двадцать лет и участвовал во многих кампаниях. Сдержанный и не особо компанейский по натуре, он, однако, первым горячо приветствовал Макрона и Катона после назначения в Третью когорту. Двое других центурионов, Гай Поллий Феликс и Тиберий Антоний, ограничились скупыми словами одобрения, во всяком случае в адрес Катона, и юноша нутром чуял их недоброжелательный настрой. С Макроном дело обстояло иначе: они помнили его еще по тем временам, когда были рядовыми, и относились к нему с уважением, тем паче что командиром он стал раньше их обоих.

— Туллий! — поторопил сослуживца Макрон.

Туллий замешкался и уже открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но передумал и покачал головой.

— Да так, ничего особенного. Просто постарайтесь не ссориться с Максимием. Особенно это относится к тебе, юноша.

Катон поджал губы, и Макрон, заметив это, не удержался от смеха.

— Да не будь ты таким обидчивым, Катон. Ты, конечно, центурион, кто бы спорил, но нужно с пониманием относиться к людям, которые по ошибке принимают тебя за мальчишку.

— Мальчишки такого не носят, — буркнул в ответ Катон, постучав пальцем по наградным медальонам, и тут же пожалел об этом, действительно мальчишеском, порыве.

Макрон поднял обе руки, словно сдаваясь:

— Все, все. Прошу прощения. Но оглянись по сторонам, Катон, ты видел хоть одного командира, который был бы не то что твоим ровесником, но даже лет на пять старше тебя? Боюсь, ты редчайшее исключение.

— Исключение-то он исключение, — спокойно добавил Туллий, — но высовываться ему с этим не стоит, если хочет себе добра.

Проговорив это, ветеран отвернулся и последовал за Феликсом и Антонием к выходу из шатра. Макрон задумчиво поскреб подбородок:

— Что он имеет в виду?

— А ты не догадываешься? — горестно промолвил Катон. — Похоже, командир нашей когорты считает, что я не дорос до своей должности.

— Чушь все это! — Макрон ободряюще хлопнул младшего товарища по плечу. — О твоих заслугах известно всему легиону. Ты не должен никому ничего доказывать.

— Скажи это Максимию.

— Понадобится, скажу. Если он раньше сам этого не поймет.

Катон покачал головой:

— Максимий в нашем легионе всего несколько месяцев, он прибыл с пополнением, пока мы находились на лечении в Каллеве. Скорее всего, он обо мне почти ничего не знает.

Макрон потыкал пальцем в один из Катоновых медальонов:

— Все, что ему требуется о тебе знать, и так видно. А сейчас давай поспешим, а то, не ровен час, опоздаем к Максимию на инструктаж. Ведь мы этого совсем не хотим, верно?

Проверив, как оптион организовал несение караула, и вполне удовлетворившись увиденным, Катон прошел вдоль ряда палаток Макроновой центурии и просунул голову во входное отверстие самой большой из них, в самом конце линии. Макрон сидел за небольшим раскладным столом и при тусклом свете масляной лампы рассматривал какие-то навощенные дощечки.

— Готов?

Макрон поднял голову, отодвинул стопку дощечек в сторону, встал со стула и шагнул навстречу Катону.

— Конечно. В любом случае с меня хватит. Тут проклятые платежные ведомости — у меня от них голова кругом идет. Поневоле случается, что нет-нет да и пожалею о том времени, когда моим оптионом был ты. Тогда, по крайней мере, со всеми этими счетами-отчетами был полный порядок, а я мог, не забивая себе голову цифрами, сосредоточиться на настоящем деле.

Катон понимающе кивнул: по правде говоря, для них обоих жизнь еще в недавнем прошлом была легче и проще. В ту пору, когда Макрон был его командиром, Катон учился у старшего товарища правилам армейской жизни и всему, что должен уметь центурион, и при этом юношу не тяготило бремя реальной ответственности. Конечно, оптион тоже командир, и бывало, обстоятельства вынуждали Катона принимать самостоятельные решения. Он вполне успешно с этим справлялся, однако знал, что в конечном счете за все, касающееся центурии, отвечает центурион. Теперь он сам стал центурионом, а значит, был в ответе не только за себя, но и за всех подчиненных. И ведь нельзя сказать, чтобы он не справлялся с новыми обязанностями: претензий к нему пока никто не предъявлял, но и сам он был достаточно требователен к себе. Уж во всяком случае, отдавал себе отчет, что его долговязая мальчишеская фигура не лучшим образом сочетается с доспехами и должностными регалиями центуриона.

— Как справляется Фигул? — поинтересовался Макрон по пути к большому квадратному шатру в центре расположения Третьей когорты. — До сих пор не пойму, с чего это ты выбрал его в оптионы. Спору нет, парень он храбрый, в драке не пасует, но в остальном, по-моему, несносный зануда.

— Да нормально он справляется, — буркнул Катон.

— Правда? — недоверчиво пробормотал Макрон. — Неужто и со счетами сам справляется? И с прочей хреновой писаниной?

— Ну я… это… порой даю ему наставления.

— Наставления даешь, вот как? Скажи уж сразу, что буковки показываешь — тоже мне, нашел грамотея.

Катон опустил голову, пряча хмурое лицо. По существу, Макрон был абсолютно прав — Фигул плохо подходил на должность заместителя командира. Он и собственное имя мог написать с большим трудом, а уж когда речь заходила о цифрах, то вряд ли мог пойти дальше подсчета своих скромных сбережений за первый год службы в легионе. Но при всем этом Катон не колеблясь выдвинул его на командную должность. Они были почти ровесниками, к тому же Катону очень хотелось видеть перед собой в строю знакомое лицо. Большинство товарищей по оружию, с которыми он начинал службу в центурии Макрона, сложили головы или вышли в отставку, получив увечья. Уцелевших распределили по разным подразделениям, смешав с пополнением, составившим основу обновленной когорты. Так и вышло, что выбор Катона пал на Фигула.

«И ведь не сказать, чтобы малый был лишен достоинств», — порой мысленно оправдывал себя молодой центурион. В Фигуле угадывалась галльская порода: высокий, широкоплечий, он мог помериться силами с кем угодно, хоть в легионе, хоть среди местных. И, что еще важнее, был добродушен, имел простой нрав и прекрасно ладил с личным составом, что делало его неплохим посредником между молодым центурионом и рядовыми бойцами. К тому же Фигул, как и сам Катон, был полон рвения и решимости доказать, что достоин нового назначения. Все бы ничего, да только попытки привить Фигулу хотя бы элементарные навыки ведения счетов и реестров превратились для Катона в сущее мучение. Причем он отчетливо понимал: если ему не удастся исправить положение, значит он по собственной глупости неминуемо возложит на себя еще и часть обязанностей оптиона.

— Ты мог бы его заменить, — сказал Макрон.

— Нет, он справится, — упрямо заявил Катон.

— Ну смотри. Это твое решение, парень.

— Вот именно. Это мое решение. И прошу тебя, Макрон, кончай вести себя так, будто ты мне заботливый папочка.

— Ой, да пожалуйста! Пожалуйста! — Макрон поднял руки, словно сдаваясь. — Слóва больше не скажу.

— Вот и хорошо.

— Давай о другом: что ты думаешь о нашем командире Максимии?

— Да я слишком мало его знаю, чтобы судить. Вроде бы свое дело он знает. Суров по части муштры и придирчив, ну да что тут поделаешь.

Макрон кивнул:

— Да, это командир старой школы. Ему важно, чтобы ни один ремень не болтался, все пряжки были застегнуты, оружие и доспехи надраены до блеска, он нигде ни пятнышка, ни пылинки не потерпит. Такие ребята — хребет армии.

— А откуда он, где раньше служил? — поинтересовался Катон, глядя на собеседника. — Ты о нем с кем-нибудь говорил?

— Да так, перемолвился парой словечек с Антонием. Он прибыл с тем же пополнением и знает Максимия еще по службе в Гесориакуме.

— Ну и что он говорит?

— Да почти ничего. В центурионах Максимий уже почти десять лет, служил по всей империи, а до того вроде бы состоял в преторианцах. Несколько лет прослужил там и перевелся в легионы. — Макрон покачал головой. — Вот этого я, хоть убей, не понимаю: какой дурак по доброй воле уходит из гвардии! Там и жалованье выше, и снабжение поприличнее, и лучшие таверны и бордели Рима всегда под рукой. Красота!

— Слишком много хорошего — это уже плохо, а?

— Чего? — удивился Макрон. — Это ж надо такую чушь сказануть. Небось ты не сам это придумал, а, бьюсь об заклад, кто-то из этих твоих хреновых философов. Нет уж, приятель, что хорошо, то хорошо. Хорошего много не бывает, и чем его больше, тем лучше. Поверь мне.

— Да ты, Макрон, прямо эпикуреец.

— Это еще что за?..

Они подошли к палатке Максимия. Изнутри пробивался тусклый свет, и, когда центурионы приблизились, часовые сдвинули полог и расступились, давая им пройти. Макрон шагнул первым, Катон за ним. Внутри было жарко, душно. Максимий сидел за походным столом, перед которым были расставлены пять табуретов. На трех уже сидели центурионы Третьей когорты.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, — резко бросил Максимий.

Катон прикинул, что до сигнала смены караула оставалось еще чуть ли не полчаса, но, прежде, чем он успел возразить, Макрон выступил вперед со словами:

— Просим прощения, командир.

— Ну что ж, садитесь. Мы наконец начнем.

Как только они уселись, Макрон бросил взгляд на Катона и предостерегающе поднял бровь. Молодой центурион сообразил, что это, видимо, не ошибка, а особенность командного стиля Максимия, который ожидал, а вернее, требовал от подчиненных не просто точного, а максимально ревностного исполнения приказов, что предполагало способность улавливать даже то, что не озвучивалось напрямую, а лишь подразумевалось. Эта особенность командира держала подчиненных в постоянном напряжении, и Катон, зная, что некоторые действительно предпочитают так обращаться со своими солдатами, категорически этого не одобрял. По его разумению, при таком подходе командир вообще не может быть уверен в том, что его приказы будут точно исполнять, ведь, вместо того чтобы следовать указаниям, подчиненные будут изо всех сил пытаться угадать истинные намерения начальника.

Максимий откашлялся, выпрямился и обратился к центурионам:

— Ну, теперь, когда все наконец в сборе… Итак, карту легата вы видели, и общая задача, полагаю, всем ясна. Мы удерживаем броды, и для Каратака это обернется поражением. Теперь о задаче, стоящей перед нашей когортой: нам поручена охрана самого дальнего от лагеря брода, а потому и выступаем мы завтра первыми, раньше других, еще до рассвета. К броду ведет укатанная подводами дорога, по ней и двинемся. К полудню дойдем до наблюдательного поста, устроим привал, отдохнем и пополним припасы. Оттуда двинемся к северу, до брода останется миля или около того, так что нам вполне хватит времени добраться до места, укрепить его и занять позиции. Но для того чтобы двигаться быстро, приказываю не брать с собой ничего лишнего. Все пожитки оставить в лагере, с собой захватить лишь самое необходимое: нам предстоит сражение. И чтобы не было отстающих, симулянтов… Не говоря уже о том, чтобы кто-то дрогнул при встрече с врагом. Вот враг — другое дело, пусть он трепещет, и, ежели у кого из варваров возникнет разумное желание сдаться, мы, конечно, — тут Максимий осклабился, — против не будем. Потому как, если повезет, можно не только одержать победу, но и малость на этом заработать. Все меня поняли?

Все центурионы, кроме одного, кивнули. Максимий обернулся к Макрону:

— Что не ясно?

— Командир, нам правда разрешено брать пленных?

— Хм, а как это можно запретить? — рассмеялся Максимий. — Или ты имеешь что-нибудь против возможности поднакопить деньжат, чтобы не пришлось бедствовать после отставки?

— Никак нет, командир, деньги я люблю ничуть не меньше прочих. Вопрос в другом: наша когорта будет одна на дальнем фланге легиона. Если брать пленных, потребуется отряжать людей для охраны, а это ослабит наши боевые возможности. И потом, меня как-то не радует мысль о том, что какое-то количество воинов-бриттов будет находиться не только перед нами, но и в тылу, пусть даже и без оружия. Это чревато неприятностями, командир.

— Ну что ж, Макрон, твое мнение понятно. По-моему, ты преувеличиваешь опасность. А что скажешь ты, молодой Катон? Что ты думаешь?

Катон растерялся от неожиданности, но постарался не подать виду.

— Трудно ответить однозначно, командир. Все зависит от того, каковы будут вражеские силы. Если сдержать противника нетрудно, то почему бы и не брать пленных? Но если на нас станут напирать значительные силы, то, как и говорит Макрон, нам потребуется каждый воин, способный держать оружие. В таких обстоятельствах наличие пленных станет источником угрозы… командир.

— Понятно. — Максимий задумчиво кивнул. — По-твоему выходит, что на первом плане у нас должна быть осторожность. А ты уверен, что именно это качество сделало нас, римлян, владыками мира?

— Насчет этого, командир, ничего сказать не могу. Думаю только, что наш долг — исполнять приказ, избегая излишнего риска.

— Я того же мнения. — Максимий громко расхохотался.

Феликс с Антонием тоже рассмеялись, Туллий улыбнулся. Успокоившись, командир когорты подался вперед и похлопал Катона по плечу.

— Не тревожься, я не собираюсь испытывать судьбу. Уж ты мне поверь. С другой стороны, упускать возможность подзаработать я тоже не собираюсь. Но насчет осторожности ты прав, спору нет, поэтому не будем забегать вперед. Завтра посмотрим, как сложатся обстоятельства, и исходя из этого будем действовать. Ну как, парень, тебе стало спокойнее?

Катон кивнул.

— Вот и хорошо. Будем считать, вопрос улажен.

Максимий отступил на шаг и заговорил более официальным тоном:

— Мы получили четкий приказ, и все вы должны знать: я хочу, чтобы Третья когорта доказала, что заслуживает высокого доверия. Мы должны безукоризненно справиться с поставленной задачей. Поэтому завтра я жду, что и вы, и ваши люди приложите все силы, на которые способны, меньшего я не потерплю. Да, мои требования высоки, но, лишь следуя им, можно стать лучшим боевым подразделением. Не только в этом легионе, но и в любом другом.

Максимий сделал паузу и оглядел лица центурионов, словно высматривая, кто с ним не согласен. Катон приложил все усилия, чтобы не выдать своих чувств.

— И вот еще что. Да, эта когорта находится под моим командованием чуть больше месяца, но я видел центурии на марше и на учениях, так что с уверенностью могу сказать, что никогда не служил с лучшим контингентом… я имею в виду, за пределами Рима. Мне представилась возможность оценить потенциал Антония, Феликса и Туллия, и увиденное меня полностью удовлетворило. Вы отличные командиры. Что же касается недавних назначений… — Максимий всем корпусом развернулся к Макрону с Катоном, и на его суровом лице промелькнула улыбка. — Я ознакомился с вашими послужными списками и рад, что вы служите под моим началом. Ты, Макрон, имеешь двухлетний опыт командования центурией, множество наград и самые хвалебные отзывы, причем не только от легата, но и от командующего. Уверен, в рядах моей когорты ты используешь все возможности, чтобы приумножить свои заслуги.

На какой-то миг Макрон испытал горькое негодование. Как-никак он прослужил под Орлами пятнадцать лет. Пятнадцать лет труднейших испытаний, опаснейших сражений. Он сильно сомневался, что кто-нибудь из земляков, оставшихся в маленькой рыбацкой деревушке на побережье Остии, смог бы узнать в нем того коренастого парнишку, который, бросив все, удрал в Рим, чтобы поступить на военную службу. Впрочем, это и для него уже давно стало лишь туманным воспоминанием, а привычка к дисциплине мигом помогла ему подавить раздражение, вызванное покровительственным тоном начальника.

— Спасибо за доверие, командир, — промолвил он, напряженно кивнув.

Максимий улыбнулся и перевел взгляд на Катона.

— Должен сказать, центурион Катон, что не у всех послужные списки одинаково длинные, однако бывает, что и в коротких есть что прочесть. Для воина столь юных лет у тебя имеются весьма примечательные достижения: например, я прочел, что ты ухитрился освоить одно из этих невразумительных местных наречий. Это может оказаться полезным. Посмотрим, как ты проявишь себя завтра.

— Надеюсь не разочаровать тебя, командир, — спокойно отчеканил Катон, хотя и ощутил укол уязвленного самолюбия.

— Да уж постарайся. — Улыбка исчезла с лица Максимия. — Нас всех, от командующего до рядового, ждут в строю суровые испытания. Но мы выдержим их с честью и стяжаем всю славу, какую только возможно. Потому что народ Рима никогда не простит нам неудачи. Я ясно выразился?

— Так точно, командир, — ответили в один голос Антоний и Феликс.

— Прекрасно. А теперь предлагаю тост. — Он полез под стол и извлек оттуда кувшинчик с вином. — Не скажу, что это выдающийся напиток, но думаю, мое вино на вкус лучше здешнего. Итак, я возглашаю хвалу императору, Риму, его непобедимым легионам, Юпитеру и Марсу и предрекаю кровавую погибель Каратаку и его варварам.

Максимий откупорил кувшин, взял его за ручку и, положив горлышком на согнутую руку, поднес к губам. Командир когорты отпил два больших глотка, и Катон приметил, как из уголка его рта потекла вниз по щеке тонкая красная струйка. Максимий опустил кувшин и передал Туллию. Один за другим центурионы повторили тост и скрепили обет, отпив по глотку вина. Когда подошла очередь Макрона, тот приложился к сосуду основательнее, чем требовалось, а передав кувшин Катону, утер рот тыльной стороной ладони.

Подняв в свой черед кувшин и повторив тост, Катон почувствовал, что все взоры обращены к нему. Он поднес горлышко к губам, а когда содержимое полилось ему в рот, чуть не поперхнулся и с трудом сдержал порыв выплюнуть эту едкую кислятину. Не вино, а словно жгучий уксус! Такого пойла ему не наливали даже в самых дешевых забегаловках Камулодунума. Однако ему удалось даже не поморщиться: он опустил кувшин, сделав большой глоток.

— Прекрасно! — Максимий забрал у него кувшин, закупорил и вернул под стол. — Теперь до завтра. Мы покажем всей армии, на что способна наша когорта.

Было еще темно, а когорта уже готовилась выступить в поход. Две большие жаровни, установленные по сторонам ворот, освещали голову колонны. Однако их колеблющийся свет выхватывал из мрака только передовые шеренги Первой центурии, а всех остальных скрывал влажный предрассветный сумрак. Катон, стоявший у ворот вместе с другими центурионами, слышал доносившиеся из темноты приглушенные голоса да порой постукивание и звяканье оружия и снаряжения — почти пятьсот бойцов отправлялись сейчас на битву. На площадке перед воротами выстроился прикрепленный к когорте конный отряд под началом декуриона: легковооруженные всадники должны были не столько сражаться, сколько проводить разведку и развозить донесения. Спешившиеся кавалеристы держали в поводу лошадей, которые порой всхрапывали, подергивали ушами и переступали копытами. Со стороны лагеря доносились приглушенные звуки пробуждения: легионеры чертыхались, откашливались, постанывали, разминая затекшие во сне тела.

— Ну, ребята, осталось недолго, — сказал центурион Максимий.

Он стоял, подставив спину теплу одной из жаровен, отчего гигантская тень тянулась к ближайшей линии палаток.

— Смотри, какой он бодрый, — тихонько заметил Макрон.

Катон зевнул:

— Мне бы так.

— Не выспался?

— Пришлось повозиться со счетами, вот и не выспался.

— Со счетами? Накануне битвы? — вмешался удивленный центурион Феликс. — Ты что, с ума сошел?

Катон пожал плечами, и Феликс повернулся к Макрону:

— Ты вроде служил с ним некоторое время, так ведь?

— Точно. Он у меня оптионом был.

— И что, он всегда был таким?

— Ну а как же. Катон у нас аккуратист — никогда не пойдет в бой, не приведя в полный порядок всю писанину. И то подумать — до битвы ли, когда у тебя башка цифрами забита? Нет ничего хуже, чем погибнуть, не закончив писанину: в это верят дворцовые чиновники, ну и он от них научился. Душа неприкаянно мается, пока все не будет описано, обсчитано, подытожено и скреплено печатью. Лишь после этого она обретает покой.

— Неужели? — Глаза центуриона Антония расширились.

— Конечно. А почему ты спрашиваешь? — Макрон изобразил на лице ужас. — Неужели бросил свою писанину незаконченной? Беда!

Катон вздохнул:

— Да не слушай ты его, Антоний, это он дразнится. Чем славен центурион Макрон, так это своими подначками.

Антоний смотрел на Макрона сузившимися от ярости глазами.

— Идиот долбаный…

— Правда? А не ты ли в эту ахинею поверил, а? Так кто из нас, спрашивается, идиот?

— А что, ты бывал во дворце? — спросил Феликс, повернувшись к Катону. — В императорским дворце?

Катон кивнул.

— Слушай, про это ты никогда не рассказывал.

— Да рассказывать-то особо нечего. Я там родился и вырос, во дворце этом. Мой отец, вольноотпущенник, служил при дворе: это он организовал бóльшую часть знаменитых увеселений Тиберия и Калигулы. Матери я не помню: она умерла вскоре после родов. А после смерти отца меня направили на службу в легионы, с тех пор я здесь.

— Должно быть, несладко тебе пришлось, после дворца-то?

— Не без того, — признал Катон. — С непривычки было тяжеловато. Но я вот что скажу: жизнь во дворце ничуть не безопаснее, чем здесь, в легионах.

— Забавно, — промолвил Феликс и кивнул в сторону Максимия. — Он говорит то же самое.

— Правда? — пробормотал Катон. — Как раз преторианцы всегда были в выигрышном положении. Не припомню, чтобы на них когда-нибудь обрушивались гонения, если не считать Сеяна с приспешниками.

— А ты что, был там тогда? — Глаза Феликса вспыхнули. — Это и правда было так страшно, как говорят?

— Хуже. О таком не знаешь, как и рассказать. — При воспоминании о событиях, связанных с падением Сеяна, лицо Катона помрачнело. — Людей убивали сотнями. Сотнями… Даже малых детей… А некоторые из них играли со мной, когда бывали во дворце. Преторианцы хватали малышей и закалывали, они привыкли именно так сражаться…

Мрачный тон друга заставил Макрона нахмуриться.

— Давай судить по справедливости, — промолвил он, указывая кивком в сторону командира когорты. — Его ведь тогда там не было, верно?

— Не было. Во всяком случае, я не видел.

— Под Камулодунумом преторианцы сражались бок о бок с нами и неплохо себя показали. А бой был кровавый.

— Да, ты прав. Я погорячился, нельзя так обобщать.

— Слушай, — тихо произнес Туллий, — а ведь Максимий вполне мог знать твоего отца. Спроси у него как-нибудь, улучив минутку. Между вами может быть что-то общее.

Катон пожал плечами. Он сильно сомневался, что может иметь хоть что-то общее с Максимием. Пренебрежительное отношение командира когорты к молодому центуриону стало очевидным уже после нескольких дней службы. Но еще обиднее было думать, что и остальные центурионы когорты, кроме Макрона, конечно, разделяют это отношение.

Из редеющей тьмы раздалась команда «Смирно!», и Катон узнал голос Фигула. Послышался похожий на отдаленный гром топот сапог, подбитых железными гвоздями. Максимий отошел от жаровни и присоединился к своим командирам.

— Это, должно быть, легат. Становись!

Он выступил на два шага вперед и вытянулся в струнку. Остальные центурионы растянулись в шеренгу позади него, подравнялись и выпрямились. Воины стояли, расправив плечи, подняв подбородки, держа руки по швам. Все замерло, только лошади продолжали фыркать и переступать копытами. Топот стал громче, и спустя несколько мгновений в багровом свете жаровен у ворот появился сам легат Веспасиан, сопровождаемый группой приближенных. Остановившись, он ответил на приветствие центурионов.

— Судя по виду твоих ребят, Максимий, они так и рвутся в бой.

— Так точно, командир. Ждут не дождутся, когда можно будет начать сражение.

— Рад это слышать.

Веспасиан подступил ближе к командиру когорты и понизил голос:

— Приказ ты получил и понимаешь, какая важная роль отведена тебе в нынешнем деле.

— Так точно, командир.

— Вопросы есть?

— Никак нет, командир.

— Молодец!

Веспасиан протянул руку, и они сжали друг другу запястья.

— Последнее сражение. К концу дня все должно закончиться. Да пребудут с тобой боги, центурион.

— И с тобой, командир.

Веспасиан улыбнулся и повернулся лицом к востоку, где над горизонтом уже начинала заниматься заря.

— Ну, время выступать. А вечером я непременно разопью с тобой и твоими ребятами кувшинчик вина.

Легат отступил назад и в сопровождении свиты направился к деревянной лестнице, что вела на надвратную площадку.

Максимий повернулся к центурионам:

— По подразделениям разойдись! Быть готовыми к маршу.

Отсалютовав командиру, Катон и Макрон рысцой припустили вдоль молчаливой колонны легионеров к своим центуриям. Катон отметил, как сверкали полированные накладки на щитах: чехлы для защиты от влаги Максимий приказал оставить в палатках, чтобы не нести на марше лишнего веса. «Лишь бы дождя не было», — подумал Катон, вспомнив, каким тяжелым становится промокший насквозь щит.

Добежав до строя Третьей центурии, Макрон остановился, кивнув младшему другу, и тот направился в хвост колонны, где под штандартом Шестой центурии его дожидался оптион Фигул. Длинное древко украшал лишь один знак отличия, не считая квадратной подвески с номером подразделения, — диск с профилем императора Клавдия, наградной знак, пожалованный всем центуриям армии Плавта после прошлогоднего разгрома Каратака под Камулодунумом.

Катон незаметно улыбнулся. Прошлогодний разгром, надо же. И вот по прошествии года они вновь собираются разгромить Каратака. Конечно же, окончательно. Катону казалось, что, даже если сегодняшнее сражение увенчается победой, римские легионы еще услышат о своем заклятом недруге Каратаке. Год, проведенный на этом варварском острове, научил его в первую очередь одному: бритты слишком глупы, чтобы осознать свое поражение. Каждое войско, которое они высылали против римлян, терпело неудачу, но они не извлекали из кровавой бойни никакого урока и упрямо продолжали сопротивляться, несмотря на понесенные потери. Катону очень хотелось, чтобы нынешний разгром и вправду сломил их упорство ради спасения их самих и их детей.

— Шестая центурия, готовься к маршу.

Из темноты донеслись негромкие звуки: солдаты подняли стоявшие на земле щиты, вскинули на плечи метательные копья. Несколько мгновений, и все снова стихло.

До слуха Катона донесся приказ открыть ворота, прозвучавший где-то в голове колонны. Протестующе заскрипели запорные брусья, выдвигаясь из скоб, тяжелые бревенчатые створы распахнулись вовнутрь, и в чреве надвратной башни открылся черный зев.

Максимий проревел приказ, и когорта пришла в движение: четко, центурия за центурией, неуклонно соблюдая установленную дистанцию между подразделениями. Наконец прозвучал приказ Антония, обращенный к Пятой центурии. Катон дождался, пока ее последняя шеренга шагнет вперед, мысленно сосчитал до пяти и наконец воскликнул:

— Шестая центурия, шагом марш!

Во главе подразделения шел он сам, Фигул — рядом, поотстав на шаг. За ними знаменосец нес штандарт, а следом маршировала колонна из восьмидесяти бойцов — первый в жизни отряд, которым он самостоятельно командовал. Все здоровы, ни одного хворого или недужного. Катон оглянулся и преисполнился гордостью: это ведь его воины, его центурия!

Взгляд скользил по лицам бойцов первой шеренги, выступающим из сумрака, и Катон чувствовал, что не может быть в жизни ничего лучше, чем служить центурионом Шестой центурии Третьей когорты Второго легиона Августа.

Когда когорта вступила под надвратную башню, легат выхватил из ножен меч и, воздев к небу, возгласил:

— За победу! За победу! С нами Марс!

— Мечи наголо! — проревел Максимий, маршировавший во главе колонны.

Лязгнула сталь, сверкнули смертоносные клинки, и войска подхватили клич легата, восхваляя бога войны.

Славословия звучали до тех пор, пока лагерные валы, оставшиеся далеко позади, не превратились в туманные контуры в занимающемся утреннем свете.

Оглянувшись в последний раз, Катон устремил взгляд на дорогу, по которой Максимий вел своих бойцов в бой. Им предстояло решить судьбу Каратака и его войска раз и навсегда.

Уже на рассвете стало очевидно, что день выдастся исключительно жарким. На ясном небосводе не было и намека на облачко. Когорта размеренно маршировала по разбитой дороге, и подбитые гвоздями сапоги легионеров вздымали пыль, покрывавшую проложенные подводами колеи. Поскрипывали ремни, ритмично звякала хорошо подогнанная амуниция, мерно покачивались щиты и метательные копья.

Чуть справа от пехотной колонны, параллельно ей, двигалось кавалерийское подразделение. Центурионы, собранные Максимием, маршировали во главе когорты.

— Главное — не сбиваться с шага, маршировать размеренно и ровно, — наставлял командир. — Спешить нам некуда, а стало быть, не стоит выматывать людей без всякой на то надобности.

Макрон помалкивал, на этот счет у него было совсем другое мнение. Он считал, что стоит занять позицию как можно скорее. Легат достаточно ясно дал понять, что нужно быть готовыми перехватить Каратака, когда бы тот ни начал переправу. Да, спору нет, Третья когорта точно доберется до брода вскоре после полудня, но все же, будь это его, Макронова когорта, он бы привел бойцов на позицию заранее форсированным маршем, укрепился, установил все необходимые заграждения, распределил людей и дожидался появления неприятеля.

Лучше сто раз перестраховаться, чем допустить лишний риск — годы, проведенные под Орлами, буквально вбили этот принцип в голову Макрона. Однако, каковы бы ни были его соображения, не он тут командует. Не дело, чтобы подчиненный обсуждал приказы командира. Поэтому центурион Макрон держал язык за зубами и в ответ на последнее указание Максимия лишь кивнул.

— Когда доберемся до аванпоста дополнительного подразделения, устроим привал и заодно разживемся шанцевым инструментом для устройства заградительных сооружений.

— А кому из вспомогательных подразделений поручен аванпост, командир? — позволил себе поинтересоваться Катон.

— Это Первый батавский отряд — германцы и по рождению, и по воспитанию, — с улыбкой ответил Максимий. — Но ребята славные, к тому же попали в хорошие руки. Фортом сейчас командует центурион Порцин. Мы с ним приятели: он, как и я, из бывших преторианцев.

— Первый батавский? — Макрон нахмурился, припоминая. — Уж не эти ли ребята получили отменную взбучку при Тамесисе прошлым летом?

— Они самые.

— Так я и думал. — Макрон кивнул и ткнул большим пальцем в бок Катону. — Мы там были. Помнится, неразбериха вышла полнейшая. Они погнались за местными варварами, угодили в болото, потом друг друга по кочкам выискивали. Так, что ли, было, Катон?

— Что-то в этом роде, — буркнул Катон, наблюдавший за Максимием и заметивший, что командир когорты нахмурился. — Но дрались они неплохо.

Макрон с удивлением повернулся к другу, и Катон торопливо покачал головой.

— Они сражались храбро и оказались достойны своего командира, — проревел Максимий. — Потеряли половину личного состава, и сейчас Порцин возглавляет оставшуюся в живых часть подразделения. Говорю вам, они в хороших руках.

— Ну, — фыркнул Макрон, — если он такой хороший командир, тогда почему?..

Катон бросил на старшего друга многозначительный взгляд, и тот наконец сообразил, что сболтнул лишнего, и осекся. Он мельком глянул на Максимия и сделал вид, что закашлялся.

— Что «почему»? — ворчливо осведомился Максимий.

— Ну… э-э-э… почему тогда командующий его не наградил?

— Уж тебе ли не знать, Макрон? Наградит тебя центурион или нет, зависит не только от заслуг, но и от удачи. Как доложат командующему или легату, как ему возомнится. Одни остаются ни с чем, тогда как другим… — Максимий многозначительно взглянул на Катона, — награды, похоже, преподносят на блюдечке. Что поделаешь, так устроен мир. Ты согласен, центурион Катон?

— Так точно, командир, — отчеканил Катон, заставив себя улыбнуться. — В мире много несправедливости.

— Несправедливости? — повторил, словно передразнивая его, Максимий. — Да, это правильное, верное слово. Ты ведь, небось, и много других таких знаешь?

— Командир?

— Ну у тебя на уме полно всяких хитрых словечек, чтобы меня подначивать?

— Командир, да у меня и в мыслях ничего такого…

— Ладно, расслабься.

Максимий ухмыльнулся, пожалуй слишком широко, и поднял руку.

— Все в порядке, парень, никаких обид. Ты провел большую часть жизни не в строю, обучаясь ратному делу, а засунув нос в пыльные свитки, а с этим ведь ничего не поделаешь, верно?

— Так точно, командир, — буркнул Катон, глядя под ноги, чтобы скрыть одолевавший его гнев. — Но я стараюсь это исправить.

— Конечно, парень, а как же иначе, — прогромыхал Максимий, подмигивая Антонию и Феликсу. — Все ребятишки чему-то научаются рано или поздно.

— «Рано или поздно» — это когда, командир?

На сей раз Катон взглянул командиру прямо в лицо, и Максимий, приметив в глазах юного центуриона искорки гнева, слегка улыбнулся и похлопал Катона по плечу.

— Это всего лишь фигура речи, сынок. Ничего больше. Уразумел?

— Так точно, командир, — отчеканил Катон с легким кивком. — Я могу вернуться к своим бойцам?

— Да не дуйся ты, Катон.

Это, конечно, тоже подначка, и Катону непросто было справляться с накатившим гневом. Он прекрасно понимал, что Максимий намеренно пытается вывести его из себя, чтобы выставить посмешищем в глазах остальных центурионов. Его так и подмывало ответить тем же, высказаться в свою защиту, указать на свои заслуги, на украшающие портупею награды. Но это бессмысленно и глупо. У того же Максимия, да и у других заслуженных центурионов, наград куда больше, и вряд ли Катону удастся упрочить авторитет с помощью неуместного хвастовства.

Тех, кто уступал ему по части наград, похвальба может только задеть, что тоже не добавит ему популярности. А уж любая попытка открыто возмутиться поведением Максимия — прямое нарушение субординации, что лишь усугубит ситуацию. Как ни крути, а остается, скрепя сердце, терпеть сложившееся положение, постоянно ожидая со стороны командира еще каких-нибудь колкостей. В конце концов, тот просто использовал преимущество своего статуса, и Катон понимал, что тут уж ничего не попишешь. Хуже всего, что и некоторые центурионы открыто поддерживают командира. «Остается одно: не поддаваться унынию, не позволить себе сорваться или сломаться. Нужно ждать, пока все переменится к лучшему», — мысленно убеждал себя Катон, горестно улыбаясь.

А ведь в глубине души он считал, что готовить настоящих солдат армия может и по-другому. Тяготы военной службы — не только физические, но и моральные. Это неизбежно, но нет ни малейшего смысла их усугублять. Максимий, видимо, смотрел на дело иначе, и было очевидно, что при таком подходе он доведет Катона до срыва с той же неизбежностью, с какой ночь сменяет день. Единственное разумное решение, которое пришло Катону в голову, — просто держаться от Максимия подальше и постараться как можно реже попадаться ему на глаза.

Оглянувшись назад, где в хвосте колонны маршировала его центурия, Катон нахмурился.

— Командир, — обратился он к Максимию, — мне кажется, мои люди начинают отставать. Прошу разрешения вернуться к подразделению и навести порядок.

Максимий окинул юношу долгим взглядом прищуренных глаз, и Катон уже начал опасаться, что просьба будет отклонена. Но командир когорты кивнул:

— Отправляйся. Выровняй строй и не допускай сбоев.

— Есть, командир!

Катон отсалютовал, повернулся и, сопровождаемый взглядом Максимия, размашистым шагом направился в хвост колонны, где маршировали запыленные, потные легионеры.

— Макрон?

— Да, командир?

— Насколько хорошо ты знаешь этого мальчишку?

— Надеюсь, командир, достаточно хорошо, — осторожно ответил Макрон. — Мы знакомы с тех пор, как он поступил во Второй легион новобранцем.

— Даже так? — Брови Максимия изогнулись дугой. — Это что же получается, сейчас соображу… два года. Да, солидный срок.

Даже Макрон уловил в словах командира плохо скрытый сарказм и для себя решил, что Катона следует защитить, чтобы у Максимия не сложилось неверное суждение о юном центурионе. Первое впечатление особенно важно и, как правило, держится долго, а Макрону вовсе не хотелось, чтобы ветераны неверно судили о его юном друге, тем паче что тот впервые в жизни командует собственным подразделением, а это само по себе нелегкое испытание. Макрон знал, что некоторые легионеры в Шестой центурии ропщут по поводу назначения нового командира, который моложе некоторых рядовых. Не слишком удачным казался ему и выбор Фигула на должность оптиона. Фигул всего на несколько месяцев старше своего центуриона, хорошо еще, что его внешний облик достаточно внушителен, чтобы и у самых дерзких рядовых даже мысли не возникло нарушить субординацию.

«Да и вообще, — решил Макрон, — с Фигулом все в порядке. Катон его назначил, с Катона и спрос. А вот самому Катону придется приложить немало стараний, чтобы оправдать в глазах товарищей, и солдат, и командиров, столь быстрое продвижение по службе». При этом Макрон осознавал, что, хотя повышение досталось юному другу вполне по заслугам, ему остро недостает уверенности в себе. Зато мальчишеского честолюбия у него в избытке. Макрон не раз становился свидетелем отчаянной храбрости Катона и понимал: при первой возможности тот сделает все, чтобы в глазах Максимия показать себя настоящим воином, и, вполне возможно, сложит голову в бою. А если Максимий с его манерой поддразнивать неосознанно будет требовать от молодого подчиненного доказывать его командирскую состоятельность, Катон сам станет искать опасности. Макрон помедлил, поразмыслил и встревожился еще больше: «А не случится ли так, что Максимий, осознав все слабости и достоинства молодого центуриона, решит сознательно ими воспользоваться?»

Макрон прочистил горло и заговорил, как ему хотелось верить, с беззаботной уверенностью:

— Конечно, командир, по сути, он еще мальчишка. Но военному делу учится быстро, я сам тому свидетель. И он не трус.

— Мальчишка, — фыркнул Максимий. — Я бы дальше и не продолжал.

Остальные центурионы рассмеялись, и Макрону пришлось улыбнуться за компанию с ними. Если он хочет расположить Максимия к самому молодому центуриону когорты, вряд ли стоит раздражать командира.

— Он, пожалуй, чересчур чувствителен, командир, — с улыбкой добавил Макрон. — Сам понимаешь, в этом возрасте все такие.

— Прекрасно понимаю. Именно поэтому, как мне кажется, в щенячьем возрасте даже умников и храбрецов не стоит назначать на командные должности. Им недостает характера, ты не находишь?

— По большей части это так, командир.

— А в данном случае?

Макрон помедлил, подумал, потом кивнул:

— Думаю, это общее правило. Я и помыслить не мог о том, чтобы стать центурионом в возрасте Катона.

— Вот и я тоже, — промолвил Максимий, прищелкнув языком. — И по этой причине я сомневаюсь, что из такого молодого командира может выйти толк.

— Но Катон — особый случай.

Максимий пожал плечами, отвернулся и устремил взгляд вдоль дороги.

— Скоро увидим.

— Когорта! — воскликнул, резко повернувшись, центурион Максимий. — Боевое построение! Сомкнуть ряды!

Легионеры принялись формировать сплошную стену поднятых щитов, а центурионов Максимий отослал к подразделениям. Тем временем разведчики поднялись по склону, декурион в сопровождении троих всадников осторожно подъехал к воротам. Немного помедлив возле трупа, они исчезли внутри как раз к тому времени, когда Катон подбежал к стоявшему во главе Шестой центурии Фигулу.

— Что там такое, командир?

— У тебя, оптион, что, глаз нет? — буркнул Катон. — Смотри сам.

Фигул ладонью прикрыл глаза от солнца и стал вглядываться в сторону ворот. Услышав позади приглушенный встревоженный ропот, Катон гневно обернулся и рявкнул:

— Молчать!

Однако от него не укрылось, что один солдат, не удержавшись, сказал что-то соседу. Резко повернувшись, центурион шагнул вперед и, указывая на него, требовательно произнес:

— Ты! Да, да, ты, нарушитель приказа. Как тебя зовут?

— Тит Велий, командир.

— Так какого же долбаного хрена ты, Тит Велий, позволяешь себе распускать язык в строю, если был приказ молчать?

Катон смотрел прямо в глаза легионеру, который был лишь чуточку пониже центуриона ростом, но зато на несколько лет старше и гораздо более крепкого телосложения. На своего центуриона он смотрел без всякого выражения.

— Не слышу ответа!

— Мне просто показалось, что у нас неприятности, командир. Вот и все.

Он на миг встретился с Катоном взглядом и тут же снова с отрешенным видом уставился прямо перед собой.

— Оптион! — выкрикнул Катон. Его ноздри раздувались от гнева.

— Я здесь, командир! — доложил торопливо подбежавший Фигул.

— Проследи, чтобы Велий понес наказание. Десять дней чистки нужников.

— Будет исполнено, командир.

Катон отступил на шаг и оглядел строй.

— Это для начала. Следующий любитель поболтать в строю будет разгребать дерьмо двадцать дней.

С этими словами Катон отвернулся от солдат и снова устремил взгляд в сторону форта. Ворота так и оставались открытыми, пригвожденный к ним человек был неподвижен. Крепость не подавала ни малейших признаков жизни: пугающий покой нарушали лишь медленно кружившие над валами вороны. Молодой центурион внимательно оглядел окрестности, но вокруг было пусто. Ни батавов, ни врагов, ни единого местного дикаря.

Наконец после показавшегося бесконечным ожидания из тени надвратной башни выехал декурион с разведчиками. Не теряя времени, всадники припустили рысью к Максимию, который в нетерпении сделал несколько шагов им навстречу. Это понятно — его не могла не волновать судьба гарнизона.

— Ну?

Декурион выглядел потрясенным.

— Они все мертвы, командир.

— Все? Весь гарнизон?

— Полагаю, да, командир. Точного подсчета я, конечно, не производил, но там более сотни мертвых тел. И похоже, мало кому из них посчастливилось умереть быстрой смертью.

Некоторое время Максимий хмуро молчал, но потом встряхнулся и отдал приказ:

— Декурион, собери своих разведчиков. Отыщи следы тех, кто это сделал. Когда выяснишь, куда они удалились, доложишь мне.

Отдав честь, декурион развернул коня, поскакал к своим солдатам и, построив их, довел до сведения приказ командира когорты. Тем временем Максимий направился прямиком к мертвой цитадели и первым вошел в ворота.

Кавалеристы галопом ускакали на север, на поиски врага, а когорта так и осталась стоять неподвижно под палящим солнцем, с беспокойством дожидаясь возвращения командира. Времени прошло немало, по прикидкам Катона — около четверти часа, и в конце концов он нетерпеливо хлопнул себя по бедру.

— Думаешь, с ним там что-нибудь случилось, командир? — осторожно поинтересовался Фигул.

— Надеюсь, что нет. Но лучше бы ему вернуться поскорее. Мы не можем позволить себе терять время. Он сам получил приказ на этот счет.

— Может, кто-нибудь сходит проверит, все ли с ним ладно?

Катон смотрел вдоль колонны, ища глазами других центурионов. Макрон встретил его взгляд и потряс рукой в воздухе, выказывая раздражение.

— Пожалуй, ты прав, — сказал Катон. — Нужно, чтобы кто-то его нашел. Оставайся здесь.

Сопровождаемый удивленными взглядами Феликса и Антония, Катон побежал вперед и остановился рядом с Макроном.

— Время, на хрен, уходит! — бушевал Макрон.

— Знаю. Нам следует двигаться, а не торчать здесь столбом.

— Но сначала надо бы взять в крепости шанцевый инструмент.

— Значит, время забрать его и двигать к броду. Должен же кто-то занять там…

Пока Макрон скреб подбородок, обдумывая сложившуюся ситуацию, к ним подошел центурион Туллий. Обветренное лицо видавшего виды воина было тревожно.

— Что, по-твоему, нам следует делать?

Макрон посмотрел на Туллия с удивлением. Как старший по положению после Максимия, Туллий должен был сам принимать решения, а не спрашивать совета или интересоваться чьим-то мнением. Однако заслуженный ветеран смотрел на более молодых командиров с надеждой и ждал, что они скажут.

— Кому-то нужно пойти туда, — помолчав, промолвил Катон.

— Но он приказал нам оставаться с центуриями.

— Послушай, — встрял Макрон, — мы не можем позволить себе проторчать тут до конца этого хренова дня. Нам приказано занять брод. Кто-то должен пойти к Максимию. И не теряя времени, его и так уже потеряно больше, чем можно.

— Может, ты и прав. Но кто?

— Да какая разница? — фыркнул Макрон. — Вот ты возьми да сходи.

— Я?

Туллия эта идея явно не воодушевила. Он покачал головой:

— Нет, я лучше останусь с когортой. Вдруг это ловушка — нельзя допустить, чтобы когорта лишилась и командира, и старшего из центурионов. Вот что, Катон, отправляйся ты. Тебе всяко сподручней.

Не вступая в пререкания и не позволив себе выказать ни малейших признаков неудовольствия, молодой центурион повернулся в сторону укрепления и припустил вверх по склону. Почти в то же самое мгновение в воротах показалась фигура Максимия, который зашагал вниз. Завидев собравшихся вместе центурионов, он побагровел от гнева. Командиры вытянулись в струнку.

— Это еще что такое? Кто разрешил вам покинуть подразделения?

— Но, командир, мы беспокоились о твоей безопасности, — попытался оправдаться Катон.

— Кроме того, — резонно указал Макрон, — мы выбиваемся из графика, командир. К настоящему времени нам следовало уже занять позиции у брода.

Резко повернувшись, Максимий ткнул его пальцем в грудь и злобно отчеканил:

— Не смей указывать мне, как исполнять мои обязанности, центурион.

— Но, командир, я только хотел напомнить…

— Молчать! — выпалил Максимий прямо в лицо Макрону.

Некоторое время двое командиров мерили друг друга взглядами, а окружающие смотрели на них с беспокойным удивлением.

Разрядил обстановку Катон.

— Хм… командир? — промолвил он, откашлявшись.

— Что?

— Там кто-нибудь выжил?

— Никто.

— И никаких следов центуриона Порцина?

Услышав имя своего друга, Максимий вздрогнул.

— О, с ним все в порядке. Собственно, я и задержался, потому что его искал.

— Не понимаю.

— Он не понимает! Может, прикажешь мне письменно изложить? Одно скажу: попадись мне в руки ублюдки, которые это устроили, то клянусь моей фамильной честью, что смерть их будет долгой и мучительной.

Издалека донесся топот копыт, и все взоры обратились к склону, где скакали разведчики. Один из них осадил коня возле группы центурионов, основательно обдав их пылью из-под копыт, соскочил на землю и, тяжело дыша, отсалютовал Максимию.

— Докладывай!

— Командир, мы их нашли.

Кавалерист указал большим пальцем на север, в направлении Тамесиса:

— Они там, в паре миль отсюда. Пешие. Движутся на запад, вдоль берега.

— Сколько их? — спросил Катон.

— Три, может быть, четыре сотни, командир.

Максимий одарил Катона убийственным взглядом, после чего указал разведчику:

— Ты докладываешь мне, парень.

— Так точно, командир, — растерялся кавалерист. — Есть, командир. Виноват.

Командир когорты сурово кивнул:

— Ладно. Мы их перехватим. Возвращайся к своему декуриону. Продолжайте следить за ними. О любом изменении маршрута докладывать мне. Приказ ясен?

— Так точно, командир.

— Тогда исполняй.

Махнув рукой разведчику, Максимий снова повернулся к центурионам. Усталый всадник, взобравшись в седло, еще не успел отъехать, а командир когорты уже высказал свои соображения.

— Скорее всего, эта группа послана специально, чтобы проводить диверсии в нашем тылу.

— Рейдовый отряд? — удивился Катон.

— А что же еще?

Катон пребывал в растерянности.

— Ну это же очевидно…

Макрон только головой покачал, поражаясь непонятливости юного друга.

— Очевидно? Прекрасно, центурион, раз так, не сочти за труд поделиться своими тактическими озарениями с простыми смертными.

— Это разведывательный авангард армии Каратака. Он послал их проверить обстановку у бродов.

— Но с чего тогда они напали на укрепление?

— Скорее всего, потому, что гарнизон аванпоста заметил этих разведчиков. Каратак не хотел оставлять в живых тех, кто может сообщить противнику о передвижении его сил.

— Но зачем была нужна такая жестокость? Эти зверские пытки?

— Это же варвары, — пожал плечами Катон. — Жестокость для них в порядке вещей. Они даже не осознают, что в этом есть что-то дурное.

— Чушь. Всё они прекрасно осознают… проклятые мучители. А еще лучше осозна́ют, когда им придется за все это заплатить.

— Командир, а как быть с приказом командующего? — попытался вмешаться Макрон.

Но Максимий, оставив его слова без внимания, повернулся к колонне.

— Когорта! — проревел он во всю мощь своих легких. — Приготовиться к маршу!

— Но если броды останутся без прикрытия, Каратак сможет…

Максимий повернулся и с жестокой улыбкой на лице процедил:

— Макрон, нам вполне хватит времени разобраться с варварами и прикрыть брод. Положись на меня.

— Но, командир, весь шанцевый инструмент в крепости.

— Мы еще успеем сюда вернуться.

— Если нам придется еще и возвращаться…

— Чтоб тебе провалиться, Макрон! — проревел Максимий, сжав кулаки. — Бери свою центурию и отправляйся с нею за этими проклятыми кирками да лопатами. Встретимся у брода.

— Есть, командир.

— Когорта! — Максимий поднял правую руку и указал вперед. — Шагом марш!

— Третья центурия, разойдись! — скомандовал Макрон.

Его бойцы сошли с дороги, а остальная когорта во главе с центурионом Максимием форсированным маршем двинулась по склону, направляясь к Тамесису. Пропустив бóльшую часть колонны вперед и убедившись, что Максимий не оглядывается, Макрон ухватил за руку проходившего мимо Катона и торопливо заговорил:

— Послушай меня, дело оборачивается дерьмом. Максимия явно не туда занесло. Если он захочет посчитаться за своих приятелей из форта, это может обернуться для тебя и остальных ребят большой бедой.

Катон медленно кивнул:

— Сам вижу. Постараюсь сделать, что смогу, хотя тут от меня мало что зависит. Увидимся у брода.

— Надеюсь. Будь осторожен, парень.

— Я всегда осторожен, будто ты не знаешь.

Катон улыбнулся другу и вновь повернулся к своим солдатам.

Макрон проследил за тем, как его друг занял место впереди Шестой центурии рядом с Фигулом, проводил колонну взглядом и, только когда ее хвост скрылся за холмом, приказал бойцам подняться по склону. Шли молча — к скрипу амуниции и звяканью оружия примешивалось лишь хриплое карканье воронья, для которого в крепости нынче был настоящий пир.

Прошел примерно час, и когорта настигла бриттов. Плотная толпа пехотинцев быстро двигалась вдоль берега вверх по течению реки, направляясь как раз к тому броду, который когорте было приказано защищать. С самого начала было очевидно, что первыми они до брода не доберутся, но их вождь был явно человеком рисковым и продолжал гнать людей со всей мочи, в то время как римляне неуклонно приближались к ним по касательной. Но затем бритты внезапно резко изменили направление движения и устремились прочь от брода, словно движимые единственным желанием — уйти от преследователей. Максимий же приказал декуриону беспрерывно тревожить врага кавалерийскими наскоками, чтобы максимально замедлить его движение.

Конные разведчики на всем скаку неслись на плотную массу бриттов, забрасывали передние ряды дротиками и тут же, не вступая в рукопашную, уносились прочь, на безопасное расстояние. Впрочем, тактика оказалась не слишком действенной, и тогда декурион предпринял несколько ложных атак: всякий раз бриттам приходилось останавливаться, готовясь отразить возможный кавалерийский наскок. Пару раз это сработало, но вождь варваров быстро сообразил, что конница не собирается ввязываться в схватку, и третью ложную атаку просто проигнорировал. Однако в совокупности все эти маневры позволили несколько замедлить продвижение варваров и выиграть время для Максимия и его бойцов. Прошло чуть более часа после того, как когорта выступила от разоренного форта, и стало ясно, что бриттам не уйти — им пришлось остановиться, чтобы принять бой.

— Когорта, стой! — проревел Максимий. — Развернуться в боевой строй!

Пока пять центурий перестраивались из походной колонны в боевую позицию, бритты, которых отделяло от римлян не более пары сотен шагов, сформировали плотный клин, стоя спиной к широкому руслу реки. При этом они с силой ударяли оружием о щиты, издавали воинственные кличи и громко на все лады поносили противника, приводя себя в боевое неистовство. Это могло произвести впечатление на неподготовленного противника, но большинству легионеров за последний год уже не раз довелось столкнуться с подобной тактикой, и, хотя шум сильно действовал на нервы, опытные римляне привыкли к этому обычаю и называли его не иначе как «кельтской шумихой». Однако новичков «шумиха» равнодушными не оставляла.

Катон медленно прохаживался перед строем своих бойцов. Шестая центурия располагалась на левом фланге римского строя. Заметив на лицах у некоторых бойцов, особенно молодых, признаки неуверенности, а может, и страха, он решил, что их необходимо отвлечь. Молодой центурион остановился и повернулся спиной к неприятелю.

— Я бы не стал беспокоиться из-за этой шайки, — сказал он, точнее, выкрикнул, иначе не удалось бы перекрыть боевые кличи варваров. — Когда они бросятся, от нас только и потребуется, что держать строй, сомкнув щиты, и разить их из-за щитов мечами — укол в шесть дюймов. Это их быстро отрезвит. Большинству из вас уже доводилось сталкиваться с варварами, и вы знаете, что хоть они и храбры, правильного строя им не прорвать. Ну а остальные вскоре сами убедятся, что бояться нечего. — Катон ухмыльнулся. — Уж вы мне поверьте, я ведь центурион и знаю, что говорю.

Некоторые легионеры рассмеялись, и Катон с удовлетворением ощутил, что ему в какой-то мере удалось разрядить нервное напряжение.

— Ты это им скажи, парень, — послышался голос из задних рядов.

— Кто это сказал? — взревел, резко повернувшись, Фигул. — У кого тут, на хрен, язык без костей?

Фигул двинулся сквозь строй, изрыгая угрозы.

— Оптион! — окликнул его Катон. — Вернись на место.

— Есть, командир! — отчеканил Фигул, но, прежде чем занять свое место в плотном, составленном из щитов строю рядом со знаменосцем центурии, суровым взглядом обвел рядовых бойцов.

Катон мимолетно встретился с ним взглядом и слегка кивнул в знак одобрения: резкое вмешательство оптиона в корне пресекло попытку нарушить дисциплину. Ну что ж, если кому-то не по нраву ободряющие слова центуриона, пусть дожидается атаки молча. Это нервирует куда больше.

К счастью, терпение и выдержка не относились к числу кельтских воинских доблестей, так что ждать пришлось не так уж долго — раздался оглушительный рев, и толпа варваров устремилась навстречу сплошной, застывшей в неподвижности стене красных римских щитов, над кромками которых сверкали на солнце полированные шлемы. Катон медленно повернулся лицом к противнику и острым взглядом отметил выбеленные известью волосы, татуировки на лицах, спиральные узоры на обнаженных торсах, блестящие мечи и шлемы. Варвары потрясали копьями, истошно вопили, и лица их были искажены безумной яростью и жаждой убийства. То было воистину кошмарное зрелище.

Признаться, в первое мгновение Катона охватил ужас, и ему пришлось подавить внезапно возникший порыв бросить все и пуститься наутек. Однако страх опозориться перед лицом своих солдат оказался куда сильнее. Он помог юноше совладать с собой, и паника схлынула, уступив место холодной, напряженной пульсации, затронувшей каждый мускул и нерв. Это готовность к неизбежному, к необходимости убивать, чтобы остаться в живых. Испытывая себя, молодой центурион задержался перед строем чуть дольше, чем требовалось, и лишь когда ревущая орда подкатила совсем близко к линии римлян, отступил и занял место в строю своей центурии.

— Знамя в тыл!

Катону показалось, что его голос дрогнул, и он сосредоточился на том, чтобы следующий приказ прозвучал твердо.

— Сомкнуть щиты!

Катон занял позицию в центре первой шеренги своей центурии, крепко взялся за держатель поданного Фигулом щита и обнажил меч. На противоположном фланге когорты Максимий сложил руки воронкой и громовым голосом, перекрывшим даже вой и рев дикарей, отдал приказ:

— Первая шеренга, копья к бою!

Первая шеренга качнулась, и, сжимая древки метательных копий, бойцы выступили на два шага вперед.

— Готовьсь!

Легионеры приняли стойку для броска, отклонив корпус и отведя назад правую руку так, что острия копий смотрели под углом в небо. В полной готовности они ожидали приказа. Максимий, однако, не спешил: он следил, как приближается вражеский вал, оценивая расстояние между бриттами и его когортой. И лишь когда варваров отделяла от строя полоска сочной зеленой травы не шире тридцати шагов, он взмахнул рукой, подав знак своим бойцам.

— Бросай!

Одновременно мощно выдохнув, первая шеренга метнула копья вверх по дуге. Небо прочертили темные тонкие полоски: полет копий замедлялся по мере того, как они достигали высшей точки траектории, но оттуда, сверху, они со снова возросшей скоростью обрушились прямо на головы врагов. Расстояние было невелико, бритты валили плотной толпой, и прилетевшие с неба отточенные острия нанесли страшный удар.

— Задние шеренги, к бою готовьсь! — проревел Максимий.

Задние ряды когорты подступили к первой шеренге, которая тем временем смыкала щиты и обнажала мечи, готовясь к рукопашной. В следующий миг бритты яростно обрушились на первую шеренгу римлян, пытаясь прорвать сплошную стену щитов ожесточенными ударами копий и длинных мечей. Самые могучие и смелые бойцы хватались за края щитов и иногда даже раздвигали их — лишь для того, чтобы упасть под разящими ударами мечей легионеров второй шеренги. Катон, высокий, но худощавый, не выдержал наскока здоровенного варвара, прыгнувшего прямо на его щит. Его отбросило назад, и бритт ворвался в ряды Шестой центурии, но тут же был пронзен мечом воина, который стоял слева от Катона. Центурион кивнул Велию, выражая благодарность, и снова занял место в строю.

Если где-то стена римских щитов и пошатнулась под первым яростным натиском варваров, то мгновенно выровнялась, все бреши закрылись, и бриттам оставалось лишь растрачивать силы и злобу, осыпая ударами красные щиты. Катон отбивал щитом удар за ударом, а как только очередной варвар оказывался в пределах досягаемости, острый клинок, проскользнув в щель между щитами, разил его, словно змеиное жало. При этом Катон по мере возможности старался следить за ходом схватки по всему фронту центурии. Впрочем, нечего было тревожиться: при всей своей свирепости и отваге бритты уступали им и в численности, и в боевой выучке, так что угрозы для римлян почти не было.

Грохот, лязг металла, крики и проклятия не помешали Катону услышать переданную по цепочке вдоль строя когорты команду, и, глянув направо, он увидел, что Первая центурия двинулась вперед, перейдя в наступление. Затем уже ближе прозвучал адресованный его подразделению приказ центуриона Феликса:

— Вперед!

Как только Пятая перешла в наступление, Катон повторил тот же приказ своим легионерам, и те сомкнутыми рядами двинулись на нестройную массу варваров. По мере того как римляне их теснили, у бриттов оставалось все меньше возможности орудовать своими длинными клинками, а в рукопашной схватке короткие мечи давали римлянам несомненное преимущество. Уклоняться от острых клинков, разивших сквозь узкие щели между щитами, становилось все труднее. Поскольку бриттов было не так уж много, они начали отступать. Глядя поверх металлического обода щита, Катон увидел, как метнулся назад воин, находившийся прямо перед ним, и тут же во вражеских рядах образовались новые бреши. Римляне между тем по-прежнему наступали сомкнутым строем: теперь они пересекали пространство, на которое пришелся удар метательных копий, добивая раненых и двигаясь дальше. Противники больше не пытались сопротивляться. Они были сломлены и бежали.

Однако за спиной у них протекала река, и бритты, быстро осознав, что им грозит опасность оказаться зажатыми между сталью и водой, припустили врассыпную вдоль берега, рассчитывая ускользнуть прежде, чем когорта успеет прижать их к реке. Но римляне предусмотрели и такую возможность: декурион разделил свой конный отряд на две половины, занявшие позиции на обоих флангах когорты, и бриттов, успевших проскочить между рекой и стеной щитов, настигали и безжалостно истребляли кавалеристы. Поняв, что спастись бегством не удастся, бритты вернулись к реке и, встав спинами к спокойной, поблескивающей на солнце воде, приготовились умереть.

По подсчетам Катона, их оставалось не более сотни, причем многие уже потеряли или бросили оружие и теперь лишь сжимали кулаки и скалили зубы, смотря на врага расширенными от злобы и ужаса глазами. Он понимал, что схватка окончена. Этим людям оставалось умереть или сдаться в плен.

Катон набрал воздуха и закричал по-кельтски:

— Бросайте оружие! Сдавайтесь или умрите!

Варвары уставились на него — кто с вызовом, кто с надеждой. Между тем легионеры продолжали теснить их, загоняя в Тамесис, так что некоторые уже стояли по пояс в воде.

— Бросайте оружие! — повторил свой приказ Катон. — Живо!

Один из воинов повернулся и забросил меч подальше в воду. Его примеру последовал другой, третий… и вот уже толпа безоружных людей стояла на мелководье, с тревогой смотря на римлян.

Катон повернулся к строю, сложил ладони воронкой и громко крикнул:

— Стой! Стой!

Центурии замедлили движение и остановились всего в нескольких шагах от линии воды. Катон увидел, что командир когорты покинул свое место на фланге Первой центурии и бежит вдоль строя прямо к нему.

— Что ты тут такое устроил? — заорал Максимий, подбежав к Катону.

— Я приказал им сдаться, командир.

— Сдаться? — Максимий поднял брови в откровенном недоумении. — С чего бы это? Я что, отдал приказ брать пленных?

Катон нахмурился:

— Но, командир, я думал, пленники и тебе не помешают…

— После того, что они устроили в крепости? Проклятье, о чем ты вообще думал?

— Я пытался сберечь побольше жизней. И наших… ну и вражеских тоже.

— Вижу.

Максимий обозрел ряды Шестой центурии и, склонившись поближе к ее командиру, зашептал:

— Ты выбрал не лучшее время проявить благородство, молодой Катон. При нынешних обстоятельствах мы не можем позволить себе дополнительное бремя в виде пленников. Кроме того, ты ведь не был в форте и не видел собственными глазами, что натворили там эти звери. Мой бедный друг Порцин… Они должны умереть!

— Командир, но они безоружны. Они прекратили сопротивление. Это будет не по правилам. Так нельзя.

— Не по правилам, — передразнил его Максимий и рассмеялся. — Это тебе не игра, Катон. Это война. Здесь никаких правил нет.

Глаза командира когорты были безжалостны, но Катон все равно предпринял еще одну отчаянную попытку.

— Командир, но ведь они могут быть источником ценной информации для разведки. Если отослать их в тыл и допросить…

— Отставить! Я не могу позволить себе выделить людей для конвоирования, — заявил Максимий, сжав губы в насмешливой улыбке, и повернулся к людям Катона. — Вытащить их оттуда. Связать руки! Нарезать ремней из их же одежды.

Бойцы Шестой центурии положили щиты и принялись вытаскивать бриттов из воды. Их побросали ничком на землю, крепко связав руки за спиной. Когда был связан последний из пленных, Максимий посмотрел на них с угрюмым удовлетворением. Катон, стоявший рядом, с облегчением решил, что их, видимо, все-таки пощадят.

— Ну пусть так и лежат, командир. Сегодня они больше не доставят нам беспокойства.

— Это точно.

— А потом мы сможем за ними вернуться.

— Ага.

— Полагаю, некоторые могут попытаться бежать, да ведь далеко им не уйти.

— Вне всякого сомнения. После того как мы с ними разберемся, они и шагу не сделают.

— Командир?

Катон похолодел и почувствовал, как зашевелились волоски у него на шее.

Не обращая на Катона внимания, Максимий обернулся к бойцам Шестой центурии:

— Ослепить их!

Фигул нахмурился, не будучи уверен, что расслышал приказ правильно.

— Я сказал — всех ослепить! Достать кинжалы.

Катон открыл было рот, желая возразить, но от ужаса не смог найти нужных слов. Пока он колебался, командир когорты подскочил к Фигулу, выхватил из ножен оптиона кинжал и склонился над ближайшим пленным.

— Это делается вот так…

Раздался вопль такой боли и ужаса, какого Катон отродясь не слышал. От страха и отвращения его чуть не вырвало. Командир когорты вырвал оружие из глаза несчастного, выпрямился и с горькой усмешкой на лице повернулся к остальным. Его правая рука крепко сжимала рукоять окровавленного кинжала, а позади вопил и корчился, пятная траву хлещущей из глазниц кровью, ослепленный бритт.

— Вот, — промолвил Максимий, возвращая кинжал Фигулу. — Это делается так. Выполнять!

Растерянный, насмерть перепуганный Фигул умоляюще посмотрел на Катона.

— Ты почему не… — гневно взревел Максимий, глядя на колеблющегося оптиона.

— Оптион, — строго сказал Катон. — Ты получил приказ. Исполняй!

— Есть… — пробормотал Фигул. — Будет исполнено, командир. — Он повернулся к солдатам. — Слышали, что сказал центурион? Кинжалы наголо!

Легионеры принялись за кровавую работу, и округа наполнилась истошными воплями. Максимий удовлетворенно кивнул:

— Ну вот, с одним делом мы успешно справились. Как только твои ребята закончат, когорта выступит к броду.

— Так точно, командир, — сказал Катон. — Лучше бы нам поспешить.

— Да. Это точно.

Неожиданно на лице Максимия отразилось беспокойство: он резко повернулся и широким шагом поспешил на командный фланг. Тем временем бойцы Шестой центурии, исполнив приказ, очистили клинки, подобрали с земли щиты и копья и построились, заняв свое место в хвосте римской колонны. Как оказалось, в ходе стычки когорта потеряла всего семь человек и еще несколько бойцов получили ранения. Их перевязали и за отсутствием лучшего убежища отправили в форт. Остальная когорта по приказу Максимия двинулась вдоль берега реки к броду.

Чем дальше они удалялись от места расправы, тем тише слышались крики и стоны ослепленных пленников, зато все громче каркали вороны, слетавшиеся отовсюду к побережью, где на зеленой траве их ждала щедрая пожива — погибшие и умирающие люди.

Брод располагался там, где русло Тамесиса сужалось вполовину обычной ширины. Посреди реки был островок, поросший ивами. Кончики длинных ветвей касались воды и отбрасывали на нее зеленые тени.

Глядя на тенистое прибежище с нескрываемой тоской, центурион Макрон волосатым запястьем утирал пот, обильно покрывший лоб. На какой-то миг он вообразил, как мирно растягивается там, под ивой, сняв сапоги и опустив натруженные ноги в прохладную воду Тамесиса. Это было соблазнительно… невероятно соблазнительно.

Нахмурившись и отбросив посторонние мысли, центурион двинулся прямо сквозь островок к северному берегу реки. Между островком и берегом тянулась галечная отмель, едва покрытая поблескивающей на солнце водой.

Как только Третья когорта прибыла к броду, Макрон лично перебрался через реку, чтобы оценить глубину на всех участках переправы. В самом глубоком месте вода доходила ему до пояса. Центурион держался на ногах твердо, однако течение было довольно сильным и запросто могло сбить с ног любого, кто зазевается при переправе. Установив на дальнем берегу наблюдательный пост на случай появления противника, Макрон незамедлительно начал готовиться к обороне. От берега до берега было, наверное, шагов сто, а ширина брода составляла не более десяти шагов; по обе стороны от узкой отмели глубина резко увеличивалась, дно реки становилось илистым, и длинные водоросли шевелились в воде, словно спутанные волосы.

Макрон отрядил половину центурии утыкать дно брода заостренными колышками. Для этого приходилось рубить прибрежные деревья, распиливать стволы, расщеплять, обтесывать и затачивать, а потом, преодолевая течение, нести в воду и забивать в дно, под углом к вражескому берегу. Конечно, если бритты решат воспользоваться этим бродом, подобное препятствие их не остановит, но, по крайней мере, замедлит, не говоря уж о том, что многие получат раны и увечья.

Вторую линию обороны Макрон расположил непосредственно на острове. Усилиями двадцати человек у самой кромки воды было возведено примитивное укрепление из поваленных стволов и тесно переплетенных ветвей утесника, которые доставили с южного берега и набросали так, чтобы перегородить отмель на всю ширину. Тяжелые, вбитые в землю бревна придавали конструкции дополнительную прочность, а некоторые ветви и сучья, обращенные наружу, были вдобавок заострены, чтобы причинить атакующим дополнительный ущерб. По мнению Макрона, это укрепление никак нельзя было назвать неприступным, но лучшего он не мог соорудить с помощью имеющихся инструментов и из подручных материалов.

К сожалению, годного инструмента в крепости нашлось не так уж много: бритты не только перебили гарнизон, но и постарались уничтожить или привести в негодность все вражеское имущество, которое не могли унести с собой. На холме дымились кострища из щитов, пращей, копий и прочего военного снаряжения, которое варвары обнаружили на захваченном аванпосту. Правда, у некоторых предметов обгорели лишь рукояти, и их вполне можно было починить. Кроме того, обшарив развалины бревенчатых казарм, легионеры сумели обнаружить несколько кирок и лопат. Однако этого едва хватило, чтобы оснастить половину Макроновой центурии, что уж говорить об остальной когорте. Впрочем, Макрон очень надеялся на то, что командир когорты быстро удовлетворит жажду мщения и приведет подразделение к броду. Возвести укрепления Третья центурия худо-бедно смогла, но о том, чтобы отстоять брод в одиночку, не приходилось и мечтать, тем более если силы врага окажутся значительными.

Кроме того, Макрона вообще бесило решение Максимия отправиться в погоню за небольшим вражеским отрядом. Этот поступок противоречил ранее полученному приказу, ведь главной задачей когорты было перекрыть брод. Когорта должна была занять позицию у переправы сразу после полудня, а в результате даже сейчас, через три часа после назначенного времени, здесь находился только Макрон со своей центурией. Между тем враг мог объявиться в любой момент, и, если это случится до того, как здесь будет остальная когорта, брод неизбежно окажется в руках варваров.

Макрон огляделся, пытаясь высмотреть на южном берегу хоть какие-то признаки Максимия и его легионеров.

— Ну давай же, ублюдок, пошевеливайся… — Макрон нетерпеливо хлопнул себя по бедру. — Куда ты, на хрен, запропастился?

И тут с северного берега донесся слабый вскрик, заставивший Макрона обернуться. Один из легионеров, несший охапку только что отесанных колышков, махал рукой, желая привлечь его внимание.

— Что такое?

— Там, командир! Вон там! — Солдат указывал назад, туда, где дорога, ведшая от брода на другой стороне реки, исчезала за холмом. На вершине холма маячила фигура караульного, который размахивал копьем. То был условный сигнал, свидетельствующий о появлении противника.

Макрон мигом проскочил в узкий проход, оставленный в оборонительной конструкции, и припустил по мелководью, держась правее того места, где были забиты колья: эту тропу специально оставили, чтобы у защитников брода была свобода маневра. Преодолевая течение, он устремился к дальнему берегу и, подняв фонтан брызг, выбрался на сушу, туда, где встревоженные легионеры прервали работу, ожидая новых распоряжений.

— Продолжайте делать, что велено! — рявкнул Макрон. — Не прекращать работы до моего приказа.

Сам он не мешкая поспешил к возвышенности, откуда открывалась панорама северной долины. Когда он, тяжело дыша, наконец добрался до наблюдательного поста, караульный указал ему копьем, куда смотреть.

— Там, командир.

Макрон прищурился. В нескольких милях за холмом дорога скрывалась в зеленом лесу, и именно там появился разъезд конных разведчиков в сопровождении нескольких боевых колесниц. Развертываясь на ходу веером, чтобы охватить как можно более широкое пространство, всадники и колесничие просматривали местность на предмет возможной опасности. А спустя несколько мгновений из леса выступила голова длинной и плотной пехотной колонны.

— Это ведь Каратак, командир?

Макрон взглянул на задавшего вопрос легионера, припомнив, что это совсем зеленый новобранец, лишь недавно зачисленный в легион. Вид у него был напряженный и взволнованный. «Пожалуй, он слишком нервничает», — подумалось центуриону.

— Ну об этом пока судить рановато, сынок.

— Мы, наверное, вернемся сейчас к остальным, да?

— Тебя ведь Лентуллом звать, так?

— Да, командир.

Новобранец был удивлен, что центурион помнит его имя, и это, несомненно, ему польстило.

— Сохраняй хладнокровие, Лентулл. Твоя задача — наблюдать за дорогой, а не переживать по поводу происходящего. Наблюдатель обязан сохранять спокойствие. Потому-то я и доверил тебе этот пост.

Конечно, это была сущая ложь: Макрон мог назначить наблюдателем кого угодно, и в данном случае его выбор был совершенно случаен, однако неопытному пареньку толика лести пойдет только на пользу. Это добавит ему уверенности в себе и поможет совладать с волнением, что в нынешней обстановке жизненно важно.

— Да, командир. Спасибо за доверие, командир.

— Просто неси караул, парень. Делай свое дело.

Лентулл кивнул, повернулся к дороге и сосредоточился на неприятельской колонне. Некоторое время они стояли в молчании. Прикрыв глаза от солнца рукой, Макрон наблюдал, как из леса вытекала целая река врагов. Судя по ее нескончаемой длине, это были главные силы неприятеля.

— Похоже, ты был прав, паренек, — спокойно промолвил Макрон. — Сдается мне, Каратак собственной персоной пожаловал именно к нашему броду.

— Ох, дерьмо!

— А мы тут как тут, чтобы подставить ему наши шеи, — продолжил центурион, похлопывая новобранца по плечу. — Бьюсь об заклад, ты и думать не думал, что столкнешься с таким волнующим приключением.

— Так точно, командир… не думал.

— Ну и ладно. Так вот: ты останешься здесь и будешь вести наблюдение до тех пор, пока это не станет слишком опасно. Я полагаю, неприятель без особых затей двинется прямо по дороге, по направлению к нам. Однако если я ошибаюсь и он свернет в другом направлении, мне нужно незамедлительно об этом узнать. И вот еще что — постарайся углядеть какие-либо признаки следующих за ним сил командующего Плавта. Все понятно?

— Так точно, командир.

— Отлично. Итак, продолжай вести наблюдение. Да пригнись ты, не торчи как столб. Привлекать внимание варваров тебе совершенно без надобности. — Макрон ткнул новобранца пальцем в грудь. — И геройствовать тебе тоже без нужды. Как только увидишь, что они совсем близко, бросай пост и возвращайся к центурии.

Лентулл кивнул и присел на корточки, не сводя глаз с приближающегося противника. Центурион повернулся, отступил на несколько шагов назад, к броду, и остановился, всматриваясь в южный берег Тамесиса. Ни на дороге, ни у воды не наблюдалось никакого движения. Затем его взгляд поймал отдаленные вспышки света, и Макрон напряг зрение, смотря в том направлении. Да, он не ошибся: над буро-зеленой равниной хоть и с трудом, но можно было уловить блики, — скорее всего, это металл отражает солнечный свет. Если это действительно Третья когорта, то она находится в добрых трех милях от брода. А значит, Каратак доберется до переправы первым.

Лентулл был еще на расстоянии оклика, и Макрон стиснул зубы, чтобы случайным возгласом или проклятием не выдать ему своих истинных чувств. Поблескивающая полоска когорты находилась слишком — слишком! — далеко и, как ему казалось, едва ползла по жаркой долине к броду. Макрон бросил в ее сторону последний тоскливый взгляд и припустил к Тамесису.

Уже возле брода центурион сбавил темп, чтобы перевести дыхание: он решил, что не стоит волновать солдат раньше времени. Чем дольше они сохранят спокойствие и уверенность, тем лучше для дела.

— Так, с этой работой все! — объявил он команде, продолжавшей вбивать в дно колышки. — Теперь на остров, одеваемся, вооружаемся. Похоже, у нас гости.

Легионеры побросали оставшиеся колья и поспешили к укреплениям по безопасному проходу, оставленному на мелководье.

— Не торопиться! — сердито проревел центурион. — Сдуру недолго и на кол напороться, а мы их расставили для бриттов.

Усилием воли легионеры заставили себя двигаться медленно и осторожно: нервное возбуждение их подгоняло, но сердить центуриона не хотелось никому.

Макрон следовал за бойцами неторопливо, осторожно, высматривая под поверхностью воды острия кольев. Бросив взгляд вперед, он увидел, что многие его подчиненные уже собрались позади укреплений и торопливо разбирают оружие, сложенное в стороне от ухабистой дорожки, пересекавшей островок. Бойцы делили между собой шлемы, щиты, метательные копья. Выбравшись из воды, промокший Макрон огляделся, и взгляд его упал на рослого жилистого легионера.

— Фабий!

— Да, командир.

Макрон шагнул к нему, и солдат встал навытяжку.

— Снимай доспехи. Тебе придется побегать.

— Есть, командир.

Пока Фабий торопливо расстегивал пряжки и снимал пластинчатый панцирь, Макрон не теряя времени объяснил ему задачу.

— Центурион Максимий направляется сюда вдоль южного берега. Сейчас до него отсюда примерно три мили. Ты побежишь к нему со всех ног, сколько хватит сил. Доложишь, что Каратак приближается к этому броду. Скажешь, чтобы он непременно послал гонца к легату и известил о происходящем… Нет, погоди…

Макрон представил себе, как воспримет командир когорты подобную рекомендацию, и решил изменить формулировку.

— Скажешь так: я почтительно предполагаю, что командир сочтет разумным направить гонца к легату. Ну и сообщишь наконец, что Каратак ближе к броду, чем он, и, чтобы спасти положение, необходимо двигаться настолько быстро, насколько это возможно. И даже быстрее. Все понятно?

— Так точно, командир.

Фабий с ухмылкой стянул панцирь и положил на землю.

— Ну и какого хрена ты тогда дожидаешься? — буркнул Макрон. — Шевелись!

Фабий повернулся, устремился к реке и помчался через брод. Макрон проводил его взглядом и повернулся к остальным бойцам. Те в основном уже оделись, вооружились и стояли в ожидании приказов. Центурион дождался, пока последний из солдат закончит возиться с амуницией, что было не так-то просто под нетерпеливыми взглядами товарищей и командира. Наконец, когда последний легионер, виновато глядя на остальных, покончил с приготовлениями, Макрон гаркнул:

— Становись!

Легионеры, держа в руках щиты и копья, сформировали заградительный строй и перекрыли дорогу.

— Менее чем через час Каратак с войском нагрянет сюда и попытается прорваться к броду и переправиться. Но сразу за ними, чуть ли не тыча мечом им в задницы, следует наша армия во главе с самим командующим Плавтом.

Несколько солдат рассмеялись, оценив шутку. Макрон выдержал паузу и продолжил:

— Остальные силы нашей когорты тоже направляются сюда, я видел это с того холма и уже послал Фабия поторопить их, чтобы они поспели сюда до того, как враг доставит нам неприятности. Но это, конечно, не значит, что нам без помощи не обойтись. Ничего подобного! Третья центурия способна выполнить поставленную задачу. Да, наше подразделение сформировано недавно, и мы служим вместе всего несколько недель, но я прослужил под сенью Орлов достаточно долго, чтобы с первого взгляда распознать настоящих бойцов. И я вижу, что вы именно такие. Так что этим жалким ублюдкам по ту сторону реки можно только посочувствовать. Им остается лишь атаковать нас по узкому фронту, натыкаясь на колья, а потом они упрутся в наши заграждения! На их счастье, я человек великодушный и во избежание излишнего кровопролития приму капитуляцию Каратака, уж так и быть.

Макрон широко ухмыльнулся, и многие воины, к его облегчению, тоже заулыбались.

— Однако, ребята, не стоит забывать и о том, что бритты — народ неразумный и страшно упрямый. Если уж им приспичит переправиться через реку, они попрут напролом. И, честно говоря, в таком случае мы сможем лишь задержать их на некоторое время. Устраивать из нашей центурии подразделение жертв мне никто не приказывал, и, если они навалятся всей ордой и возникнет угроза прорыва, я дам приказ отступать.

Так вот, услышав такой приказ, вам следует исполнять его буквально, не пытаясь проявить идиотский героизм. Вы как можно быстрее переберетесь на нашу сторону брода и двинетесь вниз по течению, чтобы соединиться с когортой. Все ясно?

Некоторые легионеры ответили кивками.

— Ни хрена не слышу ответа! — взревел Макрон. — Все ясно?

— Так точно, командир!

— Так-то лучше. А теперь перестраиваемся лицом к реке.

Бойцы центурии развернулись, прошли вперед и сформировали заслон за временными оборонительными сооружениями, лицом к северному берегу Тамесиса. Макрон осмотрел свой небольшой отряд в потускневших доспехах и перепачканных, запыленных красных туниках. Бойцы стояли в три шеренги, перегораживая островок. Восемьдесят легионеров против двадцати, а может, и тридцати тысяч варваров. Как и большинство вояк, Макрон был по натуре игроком, но сейчас отчетливо понимал, что шансов на победу у него нет и в помине. Несмотря на напускное спокойствие и желание внушить мужество и уверенность подчиненным, опытный командир знал, что все они, по сути, обречены. Правда, если Максимий поспеет к броду вовремя, останется возможность его защитить, и все еще может перемениться.

Солнце повернуло к западу. Время тянулось медленно. Чтобы солдаты не утомились раньше времени, Макрон разрешил им сесть на землю. Никакого движения поблизости от брода больше не наблюдалось, и картина окрестностей выглядела идиллически.

Макрон улыбнулся и подумал, что Катону это бы наверняка понравилось. Живописные пейзажи и идиллическое спокойствие всегда трогали поэтическую натуру юноши. Макрон же просто отметил для себя тот факт, что солнце давно миновало зенит, и лучи его, падая под углом, еще ярче расцвечивали ландшафт, сверкая на водной глади.

Все, казалось, дышало покоем, но, несмотря на это, в воздухе чувствовалось нарастающее напряжение, словно кто-то натягивал тросы спускового механизма катапульты. В напряжении пребывал и сам Макрон, стремившийся не упустить ни малейших признаков, свидетельствующих о приближении врага.

Примерно через полчаса вдалеке, на дороге, нарисовалась мчавшаяся по направлению к броду крохотная фигурка. Лентулл еще не успел добежать до кромки воды, когда на гребень холма вылетел отряд всадников и тут же поскакал вниз по склону. Лентулл, оглянувшись, со всех ног припустил по мелководью.

— Держись левее! — закричал ему Макрон. — Левее!

Слышал его Лентулл или нет, но он вбежал в реку, промчался, взметая кучу брызг, некоторое расстояние, а потом вдруг с криком повалился вперед. Бойцы на острове охнули. Лентулл выпрямился, и все увидели кровь, хлеставшую из раны на его бедре. Легионеры в ужасе смотрели на раненого товарища, которого уже настигали вражеские всадники. Лентулл оглянулся и из последних сил заковылял к острову. Бритты двигались осторожно, стараясь не наткнуться на колья, однако Лентулл терял слишком много крови и стремительно слабел. Еще несколько шагов, и колени его подогнулись, так что над водой оказался лишь торс, а голова упала на грудь. Вражеские всадники придержали коней, глядя на римлянина, а потом, видимо решив, что их вмешательство уже не требуется, вернулись на свой берег.

Некоторое время и те и другие молча смотрели на Лентулла, голова которого бессильно болталась из стороны в сторону. От того места, где он находился, вниз по течению тянулась тонкая красная полоса. Наконец он медленно завалился набок и пропал из виду: тяжесть доспехов увлекла тело под воду.

— Бедолага, — пробормотал кто-то.

— Разговорчики! — тут же рявкнул Макрон. — Всем молчать.

В напряженном молчании легионеры стали ждать появления главных сил неприятеля. Ждать пришлось недолго. Поначалу до их слуха донеслись приглушенное громыхание и топот, но с каждым мгновением шум становился все громче и отчетливее. Затем над вершиной холма, за который уходила дорога, словно сгустилась тень. Она дробилась и распадалась на отдельные силуэты — знамена, копья, шлемы, — и вот наконец стали различимы фигуры людей, усеявших гребень холма. Глядя на авангард Каратакова войска, уже переваливший за гребень, Макрон увидел, что вниз по склону к броду спускаются тысячи воинов. Он перевел взгляд на другой берег, пытаясь высмотреть хоть какие-то признаки когорты Максимия, но тщетно. По ту сторону спокойного русла Тамесиса никого не было видно.

— Ты уверен, что Макрон действительно говорил о главных силах врага?

— Так точно, командир, — ответил гонец.

— Ладно, отправляйся к декуриону. — Максимий указал на отряд всадников, прикрывавший левый фланг. — Скажи ему, чтобы немедленно сообщил о вражеской колонне Веспасиану. Исполняй!

Гонец, отдав честь, поспешил к конным разведчикам, а Максимий созвал центурионов. Они припустили вдоль остановившейся колонны, и когда все, включая Катона, которому бежать было дальше всех, собрались, командир когорты сообщил им новость.

— Каратак движется именно к нашему броду. И у него преимущество во времени. Посмотрите туда.

Командир когорты указал за реку. Вдоль дальнего берега Тамесиса тянулась туманная полоса, на которую Катон до этого момента не обращал внимания.

— А где Макрон? — спросил Туллий.

— У брода, ставит оборонительные сооружения.

— Сооружения? Да он, похоже, собирается принять бой, — воскликнул Туллий, изумленно подняв брови.

— Ну что ж, именно такой приказ и был отдан когорте.

— Да, командир, но ведь это самоубийство.

— Будем надеяться, что нет, если мы успеем с ним соединиться.

Катон выступил вперед:

— Лучше бы нам поторопиться, командир.

— Это само собой, Катон. Центурионам разойтись по своим подразделениям. Выступаем форсированным маршем, с удвоенной скоростью. И ни в коем случае не отставать.

Центурионы бегом поспешили к центуриям, после чего Максимий громовым голосом приказал когорте выступать в ускоренном темпе. Под ритмичный дробный топот сапог колонна двинулась вперед. Краешком глаза Максимий приметил Макронова гонца, бегом возвращавшегося после разговора с разведчиками: один из них, припав к конской гриве и взметая пыль из-под копыт, уже пустился вскачь, чтобы известить легата. Когда гонец подбежал к Максимию и замер в ожидании дальнейших приказаний, командир когорты оглядел бойца, оценивая его состояние, после чего спросил:

— Ты готов бежать обратно к Макрону?

— Так точно, командир, — не колеблясь ответил боец, хотя не успел еще отдышаться после недавнего бега.

Командир когорты понизил голос:

— Если он все еще там, у брода, скажи ему, что мы маршируем с максимальной скоростью и постараемся прибыть как можно скорее. Но если его там не окажется, тут же возвращайся и извести меня. Понял?

— Не окажется?.. — растерянно повторил легионер. — Командир, ты имеешь в виду…

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — рявкнул Максимий. — Вперед!

Гонец отдал честь и припустил по дороге в сторону брода. Максимий оглянулся и убедился, что все пять центурий движутся равномерно, быстрым шагом. Тогда, набрав полные легкие воздуха, он выкрикнул приказ перейти на медленный бег. На тренировках бойцам приходилось бегать в полном вооружении, и считалось, что подразделение способно поддерживать такой темп в течение часа. За это время легионеры должны добраться до Макрона. Будет ли у бойцов возможность перевести дух, или им придется броситься в бой, даже не отдышавшись, прямо с марша, это уже другой вопрос. Хотя и немаловажный.

Замыкавшая колонну центурия Катона не отставая следовала за теми, кто бежал впереди. Над дорогой разносился шум: быстрый топот сапог, ритмичное звяканье металла и хриплое дыхание отягощенных оружием и доспехами солдат.

Кое-где люди сбивались с шага, а потому то здесь, то там вдоль колонны раздавались громкие оклики центурионов и оптионов, которые требовали восстановить порядок и не скупились на брань, грозя отстающим самыми страшными наказаниями. Катон двигался чуть в стороне от своей центурии, держась примерно середины колонны.

— Шевелитесь, парни! — подбадривал он бойцов. — Жизнь Макрона зависит от нас. Не сбавлять темп!

На бегу Катон то и дело бросал взгляды на противоположный берег реки. Тучи пыли четко обозначали путь продвижения войска Каратака, и хотя основная масса варваров оставалась вне поля зрения, он по косвенным признакам понимал, что соотношение сил составит, пожалуй, пятьдесят к одному в пользу бриттов. Если Макрону придется отстаивать переправу в одиночку, на каждого его легионера придется по три сотни варваров — эти подсчеты не оставляли Макрону никакой надежды.

Катон крепился как мог, но в такую жару бег в кольчуге, шлеме, со щитом и оружием выматывал очень быстро. Довольно скоро кровь застучала в ушах, дыхание сделалось частым и прерывистым. Легкие горели: он чувствовал себя так, словно грудь обмотана железными ремнями, которые стягиваются все туже и туже. Каждый мускул, каждое сухожилие пронизывала боль. Накатила нестерпимая тошнота, почти невозможно было сопротивляться желанию остановиться, опорожнить желудок и хоть чуточку отдышаться. Катону помогала держаться на ногах лишь боязнь опозориться перед солдатами да тот факт, что его другу Макрону грозила смертельная опасность. А потому, хотя каждый шаг давался ему с мукой, юноша превозмогал боль и усталость с той железной готовностью бороться до конца, которую успел впитать и усвоить за время службы в легионе.

Итак, он бежал, не сбавляя шага, ухитряясь не только сам выдерживать темп, но и приободрять хриплыми возгласами своих солдат. Неожиданно бежавший впереди него Фигул вдруг замедлился и поравнялся со своим центурионом.

— Ты почему… место покинул? — хрипло выдохнул Катон.

— А ты слышал, командир?

— Слышал что?

— Вроде бы звучали рога. Боевые рога бриттов. Только что.

Катон попытался что-то припомнить, но нет: он определенно не слышал ничего, кроме звуков движущейся колонны.

— Ты уверен?

Фигул тоже заколебался, и на лице его появилось смущенное выражение: стыдно ведь, если он обратился к центуриону с докладом о том, что ему померещилось. Но в следующий миг лицо оптиона просветлело.

— Ну вот, снова. Теперь слышишь, командир?

— Тихо!

Катон остановился и прислушался. Сначала он слышал только пульсацию крови в ушах да собственное тяжелое дыхание, но потом… да, далекий, но различимый отголосок. Резкая тягучая нота, одна из нестройного, сумбурного хора кельтских боевых рогов.

— Да, теперь слышу. Возвращайся на свое место.

Фигул припустил вперед, в голову центурии, а Катон продолжил бежать рядом с колонной. Сейчас они должны быть не так уж далеко от брода, не более чем в миле оттуда. Катон посмотрел вперед. Река, обрамленная по обе стороны кустами и купами деревьев, изгибалась на север, благодаря чему был немного виден северный берег. И там, между двумя небольшими возвышенностями, на расстоянии примерно в полмили параллельно когорте двигалась плотная масса пехоты.

— Держать шаг! — крикнул Катон солдатам. — Уже близко. Держать шаг!

Он внутренне собрался, выбросив из головы все мысли, кроме одной — достичь брода прежде, чем войско Каратака успеет прорваться, и спасти Макрона с его центурией от полного уничтожения.

В то время как его бойцы маршировали в клубах пыли, поднятой шедшими впереди воинами, центурион Катон неустанно всматривался в противоположный берег Тамесиса. На подступах к броду собралось множество народу: пехотинцы, всадники и колесничие. Бритты стремились ускользнуть от преследовавшей их римской армии. Второй легион должен был захлопнуть ловушку, и две главные переправы действительно были надежно перекрыты, однако теперь стало ясно, что попытка командующего Плавта зажать бриттов между железными челюстями легионов и блокирующих броды сил Веспасиана не удалась. Каким-то образом Каратак ухитрился проскочить между ними и выйти к третьему броду, прикрытие которого должна была обеспечить одна лишь Третья когорта.

Однако беда была в том, что даже этой когорты на отведенной ей позиции не было. Переправу защищала горстка людей под командованием Макрона. Несмотря на тщательные приготовления и, казалось бы, детально разработанный план, они были близки к провалу. Хотя в распоряжении Плавта имелось тридцать тысяч солдат, командующий решил задействовать в операции только восемь. На этих бойцах лежала ответственность за успех или провал масштабного замысла командующего, который желал окончательно подавить организованное сопротивление варваров. Если бы Каратака удалось разгромить до исхода дня, в долговременной перспективе это означало бы спасение великого множества жизней — во всяком случае, римских.

С болезненным ужасом Катон думал о том, что Макрон тоже это осознаёт, а стало быть, постарается сделать все возможное, чтобы не дать бриттам переправиться через реку, даже если это будет означать гибель и для него самого, и для всех бойцов его центурии.

Возможно, самопожертвование Макрона задержит бриттов настолько, что командующий Плавт успеет подойти к ним с тыла, а Максимий — с другой стороны брода, отрезав врагу путь к спасению.

Ускоренно маршируя рядом со своей центурией, Катон мысленно попытался поставить себя на место Макрона и, быстро взвесив свои возможности, пришел к выводу, что принял бы решение стоять до конца. Ставки были слишком высоки, и иного выбора не предусматривалось.

— Держи шаг! Не терять темп, черт вас дери!

Услышав это совершенно неуместное понукание, легионеры Шестой центурии недоуменно переглянулись, а чей-то голос с горечью откликнулся:

— Мы и так прем вперед так быстро, насколько это, на хрен, возможно.

— Заткните пасти! — немедленно отреагировал Фигул. — Следующему ублюдку, который что-нибудь вякнет, я собственноручно снесу башку. Приберегите ругань для кельтов.

Катон снова обратил взгляд в сторону врага. Противоположный берег был буквально усыпан пехотинцами и всадниками. Должно быть, эта орда уже совсем недалеко от брода. Впереди река делала изгиб, а вслед за изгибом открывалась узкая протока: казалось, будто другой берег чудом приблизился. Катон не сразу сообразил, что на самом деле видит остров как раз посередине переправы. Сердце юноши учащенно забилось, он прищурился, стараясь рассмотреть все в подробностях. На дальней стороне острова можно было различить множество крохотных фигур. Солнце играло на полированных доспехах и сверкало в брызгах, разлетающихся из-под ног.

Деревья, росшие на островке, скрывали легионеров Макрона, и Катон не мог разглядеть, как обстоят дела у защитников. Зато он увидел, как наступавшие на остров варвары вдруг начали отступать и как муравьи побежали назад, к берегу, который заполонили их соратники. Катон возликовал, ибо это могло означать лишь одно: Макрон и его бойцы отбили вражескую атаку и остались в живых. Теперь всего полмили отделяло когорту от центурии Макрона, и от головы колонны доносился неистовый рев Максимия, всячески побуждавшего легионеров сделать последний, решающий рывок. Теперь панорама реки была открыта взгляду, и Катон видел, как на противоположном берегу враг готовится к новой атаке на остров. Однако на этот раз неприятельский натиск обещал стать более организованным и продуманным. Вопреки обычаю, варвары не собирались бежать на римские шеренги нестройной толпой. Они сформировали плотный строй и, стараясь удержать равнение, размеренным шагом двинулись по мелководью. К тому времени, когда противник приблизился к дальней стороне острова, голова когорты была всего в нескольких сотнях шагов от брода, и Максимий выслал конных разведчиков на помощь центуриону Макрону.

Погоняя лошадей, взметая огромный фонтан сверкающих брызг, они влетели в реку и поскакали к острову. Однако, преодолев примерно треть расстояния, вдруг увидели появившихся между ивами бойцов: те отходили с острова, вступая в воду. При виде всадников некоторые из них заколебались, но потом продолжили отходить к южному берегу. Это не было бегством: легионеры не снимали шлемов и продолжали держать в руках громоздкие щиты. Всадники остановились посреди протоки, и Катон увидел, как декурион гневно заспорил с легионерами, указывая рукой в направлении острова. Однако те, не обращая на него внимания, огибали конный отряд, устремляясь к берегу. Наконец с острова сошла в воду небольшая сплоченная группа бойцов со щитами, обращенными в сторону врага. Почти сразу же следом за ними к воде устремился небольшой отряд бриттов, а за ним другой. Варваров становилось все больше, они обрушились на крохотный заслон римлян, прикрывавших отход товарищей.

Максимий резко выбросил руку вперед и выкрикнул приказ наступать. Потные, запыхавшиеся легионеры побежали, тяжело стуча сапогами по растрескавшейся земле. А впереди, посреди брода, тыловое прикрытие Макрона и кавалеристы вели отчаянную схватку, пытаясь остановить и оттеснить многократно превосходившего их числом врага.

Бойцы, уже добравшиеся до берега, перестраивались, формируя перед бродом заградительный строй в две шеренги. Однако было очевидно, что если они и задержат бурный поток кровожадных бриттов, то совсем ненадолго.

Бойцы когорты изо всех сил мчались по дороге на помощь товарищам, и вот уже самые быстрые и выносливые присоединились к легионерам Третьей когорты, подкрепив маленький заградительный отряд. Катон был уже достаточно близко к броду, чтобы различать подробности неравной схватки, что велась посредине реки, и он воспрянул духом, увидев, что в гуще сражения виден алый поперечный гребень, венчающий шлем центуриона. Макрон жив, он продолжает сражаться, и для Катона это было огромной радостью, несмотря на то что смертельная опасность еще не миновала.

Стремительно сбежав по склону, центурия Катона присоединилась к передовым подразделениям, уже занявшим позиции у брода. Численное превосходство врага оставалось подавляющим, однако римляне получили тактическое преимущество, заняв позицию, штурмовать которую можно было только по узкому фронту. «Надежда все-таки есть, — сказал сам себе Катон. — Надежда на то, что они не дадут Каратаку прорваться».

— Шестая центурия! — скомандовал он. — Стройся на правом фланге.

Вконец вымотанные, его бойцы, откашливаясь, хрипло дыша, тяжело опираясь на массивные щиты, все же сформировали строй. Другое дело, что после долгого и утомительного марша под палящим солнцем у них почти не осталось сил для настоящего боя. Однако враг был уже совсем рядом, и очень скоро, даже если силы на исходе, им придется сражаться насмерть.

Уцелевшие воины из заградительного отряда Макрона вместе с разведчиками отступали по мелководью в полном порядке, сомкнув щиты, и не только держали строй, но и разили короткими мечами каждого дерзкого варвара, который оказывался в пределах досягаемости в попытке прорвать линию обороны римлян.

Максимий повернулся к бойцам, ждавшим на берегу реки:

— Четвертая когорта, расступись!

В сплошном строю легионеров образовалась брешь, позволявшая пропустить теснимых врагами бойцов.

— Разведчики первые! — приказал Макрон декуриону. — Вперед!

Кавалеристы направили лошадей в узкий проход. Один из всадников был нерасторопен, и, пока он разворачивал лошадь, из воды неожиданно выпрыгнул бритт, схватил всадника за руку и выдернул из седла. Оба, и разведчик, и нападавший, упали в воду, и в то же мгновение кавалериста с торжествующими криками окружили другие вражеские воины. Крик перешел в булькающий хрип: множество копий и мечей одновременно пронзили грудь незадачливого разведчика, разом выпустив из его легких остатки воздуха. Однако пока бритты добивали кавалериста, Макрон и его бойцы, насквозь промокшие и измазанные кровью врагов и собственных товарищей, благополучно отступили на берег и заняли освобожденное для них место в сплошном строю когорты.

Максимий, стоявший позади, в центре когорты, посмотрел на Макрона с горьким негодованием и презрительно процедил:

— Ты не удержал брод.

Впрочем, времени на споры, препирательства и оправдания не было, и Макрон снова повернулся к бойцам, готовя их отразить очередную волну варваров, катившуюся через брод навстречу фронту когорты. Они обрушились на линию римских щитов, преграждавшую выход на сушу, неистово разя противника мечами и копьями.

Некоторое время легионеры, хоть и выбившиеся из сил, стойко удерживали позицию. Жестокая муштра не пропала даром, навыки боя были доведены до автоматизма: на счет раз-два — двинуть щитом вперед, тут же отдернуть его и нанести врагу колющий удар мечом. Потом короткая пауза для контрудара и повтор. Это срабатывало, но лишь до тех пор, пока римляне удерживали сплошной строй. Именно сплоченность делала маневр смертоносным, но стоило линии щитов дрогнуть, как все преимущества, которые давали дисциплина и выучка, терялись, в то время как дикари брали силой и неистовой яростью.

По мере того как из-за реки подходило все больше и больше варваров, когорта под давлением все возрастающего численного превосходства врага начала отступать назад. Совсем по чуть-чуть, почти незаметно, но Катон, занимавший позицию на крайнем фланге и пока не участвовавший в сражении, видел, что центр римского строя начал прогибаться назад. Это не укрылось и от Максимия, который тут же повернулся к декуриону и кучке спасшихся кавалеристов.

— Найдите легата и доложите обстановку. Живо!

Декурион отдал честь и, приказав бойцам следовать за собой, направил коня вниз по реке. Уже отъезжая, он оглянулся и, обращаясь к товарищам по когорте, сказал:

— Удачи вам, ребята.

С этим и отбыл. Очень скоро топот копыт стих, заглушенный звоном оружия и яростными криками воинов, сошедшихся в беспощадной схватке.

— Держать строй! — призывал Максимий, размахивая мечом. — Держать строй, ублюдки! Не отступать ни на дюйм.

Однако ярость его приказов уступала ярости вражеского напора, и римляне, пусть медленно, шаг за шагом, но отходили назад. Хуже того, некоторые легионеры, по большей части новобранцы, не успевшие еще привыкнуть к жестокой реальности сражений, начинали нервно оглядываться. Бросив взгляд на заднюю шеренгу, Катон вдруг увидел бойца, который, отступив на несколько шагов, покинул строй. Правда, командир когорты тоже это заметил и, подбежав к нарушителю дисциплины, плашмя огрел его по голове мечом.

— А ну назад, в строй! — проревел Максимий. — Еще раз так сделаешь, я сам снесу твою чертову башку с плеч!

Легионер бросился вперед — страх перед командиром когорты пересилил ужас перед врагом. Но он был далеко не единственным, кого страшила перспектива пасть жертвой свирепых бриттов.

По мере того как римлян все дальше теснили назад, все больше легионеров начинали задумываться о том, как найти путь к спасению.

Со своей позиции на крайнем фланге Катон увидел, как один солдат из центурии Максимия внезапно бросил на землю щит, повернулся и побежал.

— Вернись на место! — заорал вдогонку беглецу Максимий.

Солдат обернулся на голос, но, вместо того чтобы выполнить приказ, принялся расстегивать ремни, крепившие к голове шлем. Справившись с ними, он сорвал шлем с головы, отбросил в сторону и припустил к ближайшим зарослям чахлого утесника.

Максимий в ярости плашмя ударил мечом по посеребренному наколеннику и заорал вслед бегущему:

— Ну погоди, предатель. Жалкий трус! Бежать с поля боя? Я тебя запомнил и, когда все кончится, лично приведу в исполнение смертный приговор!

Однако Катон понял, что бегство одного породит эффект лавины. Так и произошло — то один, то другой солдат вдруг начинал пятиться, виновато поглядывая на товарищей. Теперь римляне отступали все быстрее, враги же, напротив, наседали все с большей решимостью. По мере того как они теснили римлян дальше от брода, возникало больше возможностей расширить фронт для наступления и одновременно ввести в бой больше воинов. Было очевидно, что скоро они оттеснят от брода не только центр, но и крылья когорты, после чего ее окружат и неминуемо уничтожат.

Максимий прекрасно видел надвигающуюся опасность и понимал, что ради спасения когорты должен действовать быстро: времени на размышления не оставалось. Требовался ловкий маневр, и такая возможность была, ведь стоявшие на крайних флангах Первая и Шестая центурии еще не были задействованы в сражении.

— Первая центурия, покинуть левый фланг!

Когда его собственное подразделение перестроилось, встав под углом к центурии Туллия, Максимий повернулся к другому концу строя и прокричал Катону:

— Шестая центурия, разворот налево!

— В колонну по два становись! — приказал бойцам Катон. — Бегом марш!

Обежав когорту с тыла, они пристроились к центурии Максимия, тоже под прямым углом, параллельно солдатам, продолжавшим сражаться с бриттами. После завершения маневра Максимий в последний раз оценил ситуацию и предпринял решающий шаг.

— Когорта, направо! Выходим из боя!

Шаг за шагом когорта начала смещаться вниз по течению. Подразделения, продолжающие противостоять бриттам, сосредоточились на том, чтобы поддерживать строй, а не биться с врагом. Сейчас главное, чтобы отход был организованным. Отойдя от противника, Пятая центурия совершила круговой маневр и пристроилась к бойцам Катона. Однако теперь когорта сместилась вдоль берега так далеко, что на левом фланге образовался разрыв, чем немедленно воспользовались бритты, вступившие в схватку с бойцами Первой центурии. Непрерывный поток варваров, пересекающих брод, грозил окружить римлян, и Максимий бросил взгляд направо, обеспокоенный тем, что может не успеть завершить перестроение когорты из линии в прямоугольник до того, как варвары окажутся у него в тылу. Наконец Четвертая когорта покинула брод и, совершив обход, заняла свое место, тем самым завершив построение защитного каре. Прикрытый со всех сторон щитами, прямоугольник начал медленно отходить от брода по дороге, туда, где должны были находиться основные силы легиона. Это была их единственная надежда на спасение.

Все больше и больше варваров беспрепятственно пересекали реку, немедленно обрушиваясь на отступающих римлян. Катон, стоявший в первой шеренге своей центурии, следил за тем, чтобы щиты были сомкнуты сплошной стеной. Как и все его бойцы, он медленно отходил под беспрерывно сыпавшимися на выпуклую поверхность щитов ударами, при этом не упуская возможности делать выпады коротким мечом. Не раз и не два его удары достигали цели, свидетельством чему были то крик боли, то рев ярости. Однако и когорта несла потери по мере отступления от брода. То здесь, то там раненый воин выпадал из строя, и его место тут же занимали бойцы из задней шеренги. Раненых, которые могли идти, перемещали в центр каре, остальных, увы, оставляли лежать на земле, обрекая на верную смерть от рук безжалостных варваров.

Когда-то, в начале службы, это казалось Катону ужасным бессердечием, но теперь он воспринимал подобные действия как суровую неизбежность войны. Как ни пугала его вероятность получить тяжелую рану и оказаться брошенным в беспомощном состоянии, Катон понимал, что не вправе требовать, чтобы остальные жертвовали жизнями ради его спасения. Таков был суровый кодекс легионеров.

Слева раздался резкий крик боли. Катон не оглядывался, не рискуя даже на миг отвлечь внимание от врага, однако понял, что еще один боец рухнул на землю, и снова отступил на шаг вместе с товарищами.

— Не бросайте меня! — послышался умоляющий, полный ужаса голос. — Во имя милосердия, не бросайте!

Неожиданно чья-то рука ухватила Катона за лодыжку.

— Командир!

Катон бросил взгляд вниз. Один из его подчиненных, новобранец чуть постарше самого Катона, лежал на земле, приподнявшись на локте. Удар вражеского меча, пришедшийся под колено, рассек мышцы и сухожилия, свалив нечастного наземь и лишив способности двигаться.

— Командир! — с мольбой взывал легионер, цепляясь за него изо всех сил. — Спаси меня!

— Отпусти! — рявкнул Катон. — Отпусти меня немедленно, иначе, клянусь, я тебя сам убью!

Раненый солдат смотрел на него со страхом и мольбой. Между тем Катон заметил, что следующий в ряду воин сделал маленький шажок в сторону и в строю образовалась опасная брешь.

— Отпусти ногу! — заорал Катон.

На миг хватка раненого ослабла, но тут же в порыве паники он снова схватил Катона.

— Спаси меня! — истошно вопил легионер.

Выбора у Катона не было: помедли он хоть мгновение, и какой-нибудь вражеский воин наверняка прорвется в брешь между центурионом и следующим бойцом в шеренге. Взмахнув мечом, Катон рассек раненому предплечье чуть выше запястья. Пальцы разжались, центурион рывком высвободил ногу и, сделав шаг в сторону, восстановил целостность строя. Раненый завопил от боли, а потом разразился проклятиями в адрес покидавших его товарищей по оружию.

— Ублюдки! — орал он им вслед. — Проклятые ублюдки!

Когда Катону снова представилась возможность оглядеться и оценить ситуацию, он увидел, что брод остался позади и когорта шагает по пологому склону, куда поднимается идущая параллельно Тамесису дорога. Враги продолжали роиться вокруг каре в стремлении уничтожить римлян, но ряды атакующих больше не пополнялись варварами, которые по-прежнему во множестве переправлялись с дальнего берега. Бóльшая часть бриттов без промедления направлялась вверх по течению реки, стремясь как можно скорее уйти подальше от армии командующего Плавта, следовавшей за ними по пятам.

По мере того как когорта поднималась по склону, вражеские атаки становились все менее яростными, варвары все чаще останавливались, чтобы, опершись на древки копий, перевести дух. Но вся дорога от брода была усеяна окровавленными и искромсанными телами римлян и бриттов, павших под ударами мечей и копий.

Наконец противник отстал, но Максимий приказал своим бойцам остановиться лишь тогда, когда они поднялись на вершину холма. Всего в трех сотнях шагов от них маршировала, удаляясь от брода и не предпринимая более попыток атаковать когорту, армия Каратака. Возникни у вождя такое желание, он мог бы добить римлян достаточно быстро, но Каратак не собирался тратить на них время.

— Опустить щиты, — скомандовал Максимий.

Изможденные легионеры с облегчением поставили щиты на примятую траву и тяжело оперлись на них, радуясь возможности отдышаться. Ниже по склону бритты, сначала выбившие с переправы Макрона и его центурию, а потом отбросившие от брода остальную когорту, тоже переводили дух, опираясь на оружие. Противники устало смотрели друг на друга, но намерения возобновить схватку ни у одной, ни у другой стороны не было. Никто не желал продолжать бой.

Во время этой передышки Катон пересек центр построения и добрался до Макрона. Центурион-ветеран стоял, вытянув вперед руку, и его оптион осматривал рубленую рану. Мышцы в области предплечья были рассечены, на землю равномерно капала кровь.

— Ничего страшного, — промолвил оптион, потом полез в вещевой мешок, вытащил моток льняной ткани и принялся бинтовать рану. Макрон поднял глаза.

— О, Катон, — промолвил он с широкой ухмылкой. — Похоже, у меня добавился еще один шрам: будет что вспомнить и о чем рассказать после отставки.

— Нашел время думать о старости, — сказал Катон, пожимая другу здоровую руку. — Рад тебя видеть. Я боялся, что они просто сметут вас с переправы.

— Да они и смели́, — проворчал Макрон. — А ведь будь нас числом побольше, мы бы устояли.

Катон огляделся, но Максимий стоял к ним спиной, вне пределов слышимости.

— Тише, — пробормотал он, кивнув в сторону командира когорты.

Макрон подался к нему ближе:

— Это принесет нам кучу неприятностей. Сам увидишь.

— Командиры, ко мне! — громко распорядился Максимий.

Центурионы, слишком усталые, чтобы бежать, поплелись на зов командира. Помимо Макрона, ранены были Туллий и Феликс: последний получил глубокую рану в лицо, кровоточившую так сильно, что недавно наложенная льняная повязка уже насквозь пропиталась. Глядя на лицо командира когорты, Катон приметил, что тот явно нервничает, чему, впрочем, удивляться не приходилось. Он провалил задание, это наглядно доказывали маршировавшие ниже по склону вражеские войска. После случившегося спасти его карьеру могло только чудо.

Максимий откашлялся:

— Пока мы в безопасности. Есть предложения насчет возможных действий?

Голос его звучал хрипло и надсадно.

Воцарилось растерянное молчание, и только Макрон решился встретиться с командиром взглядом.

— Центурион?

— Да, командир?

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Никак нет, командир. — Макрон пожал плечами. — Это может подождать.

— Мы не можем позволить им уйти, командир, — промолвил Катон, глядя вниз, в сторону брода.

Максимий гневно повернулся к нему:

— И что ты предлагаешь? Припустить вниз и налететь на них сзади, так, что ли? Ты не видишь, в каком состоянии когорта? Сколько времени, по-твоему, продлится эта схватка?

— Может быть, достаточно долго, чтобы изменить ситуацию, — твердо заявил Катон.

— Какой ценой? — насмешливо фыркнул Максимий, однако Катон увидел за насмешкой признаки отчаяния.

— Это потом скажут другие, командир.

— Легко тебе сейчас говорить.

На это Катон отвечать не стал. Он смотрел мимо командира когорты — туда, где, преодолевая брод, продолжали шагать воины Каратака. Взгляд его переместился к дальнему берегу, там все еще ждала очереди на переправу темная масса людей. Солнце уже опустилось низко, и искривленные тени придавали врагу еще более пугающий и опасный вид. Вдруг за рекой взревели боевые рога, и все взоры непроизвольно обратились в ту сторону. Воины устремились прочь от брода к находившемуся примерно в трети мили от берега невысокому кряжу, где и заняли позицию, сформировав боевой строй из нескольких тысяч пехотинцев с кавалерией и колесницами на флангах.

— Командир! — воскликнул центурион Антоний, указывая вниз по течению. — Посмотри туда.

Центурионы повернулись в указанном направлении. На том берегу, справа, на расстоянии примерно мили появилась голова походной колонны.

Макрон прищурился:

— Наши?

— А кто же еще? — отозвался Катон. — А по эту сторону реки движется Второй легион.

Взоры центурионов обратились назад, к дороге. Сомнений не было, по направлению к ним маршировала еще одна колонна римской пехоты, правда, сейчас она была плохо видна, заслоненная холмом. Внезапно кровь в жилах Катона вскипела, и он смело обратился к Максимию:

— Командир, у нас еще есть время кое-что сделать. Все, что нужно, — это отдать приказ.

— Нет. — Максимий печально покачал головой. — Слишком поздно. Мы остаемся здесь.

Катон открыл было рот, чтобы возразить, но командир когорты поднял руку, не дав ему заговорить.

— Это мое решение, центурион. Обсуждать больше нечего.

И Катон понял: спорить действительно бесполезно. Третья когорта полностью провалила задание, а стало быть, все ее бойцы и командиры покрыли себя позором. Еще повезет, если они отделаются только этим.

Силы командующего Плавта подошли к броду тремя колоннами, мгновенно развернулись и атаковали врага. С другого берега реки бойцы Третьей когорты наблюдали за тем, как бритты устремились вниз с кряжа навстречу римлянам и пропали из вида. Схватка развернулась ниже по склону, и до слуха доносились лишь отдаленные звуки боя, хриплый рев рогов и сигналы римских труб. Но через некоторое время на гребне снова появились человеческие фигуры, беспорядочно бегущие по направлению к броду. Скоро они покрыли весь склон: было очевидно, что выставленный бриттами заслон разгромлен наголову.

А потом Катон заметил на гребне, в теплом оранжевом свете клонящегося к западу солнца, блеск доспехов. Римская кавалерия преследовала разбитого противника, безжалостно разя бегущих к реке варваров. Ширина брода позволяла пройти не более чем пятидесяти бойцам в ряд, и очень скоро на берегу образовалось настоящее столпотворение: пехотинцы, всадники и колесничие, тесня и толкая друг друга, пытались прорваться к переправе и уйти за реку, спасаясь от римской кавалерии.

Некоторые бритты побросали оружие и, прыгнув в воду за пределами брода, пустились вплавь: над поверхностью Тамесиса видны были головы плывущих людей. Доплывали не все: тяжесть доспехов и снаряжения увлекала на дно ослабевших, раненых и уставших.

Тем временем первые шеренги римских легионеров поднялись на гребень и, сохраняя безупречный строй, двинулись вниз по склону. В свете заходящего солнца бойцы Третьей когорты видели, в какую панику впала толпа у брода при виде легионеров. Стон отчаяния донесся до противоположного берега. Правда, некоторым варварам хватило самообладания, чтобы, понимая безвыходность положения, попытаться прихватить с собой в иной мир побольше римлян, а заодно и выиграть время для своих переправляющихся через реку товарищей, дать им дополнительный шанс на спасение. Но таких оказалось сравнительно немного, и они не могли ничего изменить. Как только красные шеренги легионеров подступили к броду, варвары полегли под ударами римских мечей.

Солнце закатилось за горизонт, сгущались сумерки, и различить среди сражающихся на том берегу своих и чужих было невозможно. Лишь громкие вопли, исторгаемые тысячами глоток, и истошные мольбы о пощаде говорили о том, что у брода разразилась настоящая бойня. Катон, надо признаться, чувствовал некоторое облегчение от того, что хотя бы не видит безжалостной резни.

Между тем по эту сторону реки, ниже по склону, множество бриттов разбегалось в разных направлениях, рассеиваясь по окрестностям в надежде, что их укроет быстро сгущающаяся тьма. Со стороны брода уже слышались выкрики на латыни, а позади Третьей когорты из сумрака доносился топот копыт.

— Когорта, смирно! — прокричал Максимий, и легионеры, все еще стоявшие в каре, торопливо подняли щиты и сомкнули ряды.

Центурионы бегом устремились к подразделениям. Из сумрака появилась колонна всадников. Невдалеке они остановились. Кони всхрапывали и били копытами, всадники сидели в седлах молча.

— Кто идет? — громовым голосом вопросил Максимий. — Назови пароль.

— Поллукс.

— Путь свободен, друзья.

Прозвучал приказ, и большой кавалерийский отряд проехал мимо когорты, направляясь вниз, к броду, в погоню за оставшимися врагами. Немногочисленная группа всадников, выехав из тени, направилась прямо к строю Третьей когорты.

— Никак самого легата нелегкая принесла, — пробормотал кто-то рядом с Катоном.

— Молчать! — рявкнул молодой центурион.

Остановив лошадей недалеко от строя легионеров, всадники спешились. Веспасиан двинулся вперед, и бойцы расступились, давая ему пройти. Когда легат поравнялся с Катоном, молодой центурион отметил его мрачный взгляд и с трудом сдерживаемую ярость.

Максимий отдал честь легату. Несколько мгновений Веспасиан молча смотрел на него.

— Центурион, — произнес он наконец холодным тоном, хотя контролировать голос ему, видимо, было непросто. — Я пока не имею точных сведений насчет того, что здесь сегодня случилось, но если это плохо отразится на мне и остальных бойцах Второго легиона, то клянусь — и тебе, и всей твоей когорте не поздоровится.

Дуновение холодного утреннего ветра не ощущалось внутри шатра командующего. Почувствовав выступивший на лбу липкий пот, Веспасиан быстро утер его рукавом туники. Он не хотел показать командующему, что нервничает, хотя причины для беспокойства у него, разумеется, имелись, и связано это было с провалом плана командующего. Возможно, непосредственная вина за то, что Каратаку и части его войска удалось ускользнуть из столь тщательно подготовленной западни, лежала на подчиненных легата, но для командующего Авла Плавта это особого значения не имело. Армейская служба устроена так, что именно на командире лежит ответственность за все действия легионеров, служащих под его началом, и в случае их оплошности на него возлагается вина за последствия. Командиру отвечать перед вышестоящими, а уж как он потом накажет своих подчиненных — это его дело.

Войдя в шатер, легат был вынужден подождать у входа, пока дежурный писец отправился доложить о его прибытии в отгороженную льняным занавесом секцию, предназначенную для Плавта и его штаба. Внутри горело множество ламп, и на просвечивающей тонкой материи плясали искаженные тени находившихся за завесой людей. Входная секция освещалась одной-единственной лампой, подвешенной на цепочке, которую прикрепили к одному из поддерживавших шатер столбов, и тусклое желтое пламя колебалось при каждом дуновении проникавшего из-за полога ветерка. Снаружи, сразу за линией охранявших подступы к шатру часовых, начинался спуск к безмятежно поблескивавшей в лунном свете реке. В районе брода, там, где поток перекатывался через галечные отмели и все еще лежавшие на мелководье мертвые тела, вода мерцала и переливалась. На противоположном берегу, в серебристом свете луны ясно виднелись валы, окружавшие лагерь Второго легиона. За их темными контурами ярко горели огни множества костров, словно упавшие на землю звезды.

Веспасиан, получив вызов командующего, покинул свой лагерь и переправился через брод в самую рань. Всю дорогу его коню приходилось выискивать путь между мертвыми телами, до сих пор устилавшими землю. Среди трупов попадались еще живые люди: некоторые уже впали в беспамятство и лишь невнятно стонали, но были и такие, что в агонии кричали, нервируя и пугая коня. Запах крови пропитал воздух, из-за чего он казался теплее, чем был на самом деле. Когда легат добрался через брод до маленького острова посреди Тамесиса, мертвых тел стало попадаться еще больше. Особенно много их громоздилось перед остатками примитивного заграждения центуриона Макрона. Но худшее случилось напоследок, тогда, когда конь Веспасиана уже преодолел брод и поднимался по склону на невысокий кряж, где разбил свой лагерь командующий.

Дорогу, ведущую к броду, очистили от трупов, и теперь по обе ее стороны громоздилось ужасающее переплетение торсов, рук и ног, успевших за ночь окоченеть и потому торчащих в разные стороны. Да и дальше, за этими придорожными завалами, земля была усеяна тысячами освещенных луной мертвых тел. Веспасиана передернуло при мысли о том, что воздух вокруг него наполнен дýхами умерших, ожидающих отбытия в мрачное царство теней, где им предстоит провести унылую вечность. Он хорошо знал, что варвары представляют себе загробный мир как беспрерывную череду пьяных пиршеств, но угрюмая суровость смерти не позволяла ему принять подобную точку зрения. Легат многое повидал на своем веку, но на сей раз смерть предстала перед ним в столь чудовищном обличье, что это было едва ли не самым гнетущим зрелищем в его жизни. «Безусловно, — подумал он, — если и есть что-то ужаснее проигранной битвы, то это битва выигранная».

— Командующий примет тебя сейчас, командир.

Веспасиан повернулся к писцу, торопливо отгоняя мысли о смерти, которая, словно черное покрывало, окутывала окружающий мир за пределами шатра. Он проворно нырнул в проем, открывшийся, когда писец услужливо отдернул перед ним льняную завесу. В следующем отсеке он обнаружил еще нескольких писцов, усердно трудившихся, несмотря на позднюю ночь. Они даже не подняли глаз от столов, когда сопровождающий провел Веспасиана к следующему отсеку в дальней части шатра. Легату подумалось, что эти всеведущие чиновники знают, какая участь ему уготована. Правда, он сам тут же внутренне посмеялся над собственными беспочвенными фантазиями: эти люди просто по горло заняты, вот и все. Дежурный писец отдернул еще одну завесу, и Веспасиан ступил в очередную, меньшую по размеру секцию шатра. В дальнем, тускло освещенном углу были видны походная кровать и несколько сундуков. В центре стоял большой стол с изукрашенной лампой посредине: ее желтое пламя трепетало и колебалось. Огромный раб-нубиец мерно обмахивал опахалом двоих сидевших за столом мужчин.

— Веспасиан! — промолвил Нарцисс с приветливой улыбкой. — Рад видеть тебя снова, мой дорогой легат.

Правда, в том, как прозвучало в устах грека последнее слово, Веспасиану послышалось пренебрежение — привычная попытка Нарцисса утвердить свое превосходство. Веспасиан, легат по должности, происходил из сенаторской фамилии, в то время как Нарцисс, простой вольноотпущенник, имел социальный статус ниже, чем любой захудалый бедняк, родившийся римским гражданином. Однако этот вольноотпущенник стал правой рукой самого императора Клавдия и обладал реальной властью, с которой, несмотря на всю его заносчивость и высокомерие, представителям сенаторского сословия приходилось считаться.

— Привет, Нарцисс, — промолвил Веспасиан с вежливым кивком, как приветствуют равных, после чего повернулся к Плавту и отдал ему честь по-военному.

— Ты звал меня, командир?

— Звал. Присаживайся. Я уже послал за вином.

— Спасибо, командир.

Веспасиан опустился на стул напротив собеседников и испытал приятное облегчение от легкого ветерка, навеянного опахалом.

После непродолжительного молчания снова заговорил Нарцисс:

— Насколько мне, как простому чиновнику, вообще возможно понять военные реалии, наша проблема в том, что кампания отнюдь не завершена. — Грек повернулся к командующему. — Полагаю, я имею право на такое суждение теперь, когда Каратак ускользнул из западни… в очередной раз.

Командующий Плавт кивнул:

— Насколько нам известно, это именно так. Несколько тысяч человек успели переправиться через реку прежде, чем мы навязали Каратаку сражение.

Брови Веспасиана на миг удивленно приподнялись: это было не сражение, а безжалостная резня. Но потом он понял, что комментарии командующего предназначены для императорского секретаря, который по прибытии в Рим наверняка представит соответствующий доклад самому императору. И безусловно, лучше доложить о победоносном сражении, чем о простой бойне.

— Конечно, — продолжил Плавт, — Каратак вполне мог оказаться среди тех, кто успел преодолеть брод. Правда, это не имеет особого значения. Что он сможет, имея под рукой всего лишь горстку людей?

Нарцисс нахмурился:

— Терпеть не могу казуистики, командующий, но, по моему скромному разумению, «горстка людей» — это все же малость поменьше, чем несколько тысяч.

— Может быть, — согласился Плавт, пожав плечами, — но при масштабах наших операций это не доставит нам особых забот.

— Значит, я могу доложить императору, что кампания завершена?

Плавт не ответил, бросив на легата быстрый предостерегающий взгляд. Прежде чем беседа возобновилась, вернулся посланный за вином раб. Он аккуратно поставил на стол бронзовый поднос, взял изящный графин и разлил жидкость медового цвета в три серебряных кубка, потом поставил графин на место, повернулся и вышел.

Веспасиан подождал, пока собеседники возьмут кубки, и потянулся за оставшимся. Серебро было прохладным на ощупь, а когда он поднес кубок к губам, его ноздри наполнил насыщенный аромат.

— Вино охладили в реке, — пояснил Плавт. — Я подумал, что, уж коли выдалась такая жаркая битва, мы заслужили право освежиться. Ну а теперь тост. — Он поднял кубок. — За победу!

— За победу, — повторил Веспасиан.

— За победу… когда она настанет.

Командующий и легат смотрели на императорского секретаря, который неторопливо пригубил вино и аккуратно поставил кубок обратно на стол.

— Да, действительно, превосходно освежает. Перед возвращением в Рим обязательно узнаю, откуда это вино.

— А когда ты возвращаешься? — напрямик спросил Плавт.

— Сразу же по окончании кампании. Как только смогу доложить императору, что на территории острова покончено с организованным сопротивлением Риму. Достигнув этой цели, император сможет заткнуть рты всем своим недоброжелателям в сенате. Мы не можем допустить, чтобы повсюду болтали о том, будто война в Британии далека от завершения. Не только у меня здесь, в легионах, есть свои шпионы, но и у противников императора. И ваша задача — сделать так, чтобы они не могли доложить своим хозяевам ничего, что можно было бы использовать во вред Клавдию.

Нарцисс произнес все это, глядя прямо на командующего, который кивнул и сказал:

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Давай на сей раз будем честны друг с другом. Скажи мне, как на самом деле обстоят наши дела после нынешней… битвы? Если предположить, что Каратак жив.

— Если он спасся, ему потребуется восстановить силы и зализать раны. Думаю, он укроется в тайной крепости, о местоположении которой мы пока не знаем, даст своим людям отдохнуть, подлечит раненых бойцов и перевооружит войско. Кроме того, он попытается пополнить численность бойцов и разошлет посланников ко всем местным вождям, чтобы обзавестись новыми союзниками.

— Понятно.

На донышке кубка собрались капли жидкости, и Нарцисс задумчиво водил по нему кончиком пальца, словно рисуя узор.

— И насколько вероятно, что Каратак найдет себе новых союзников?

— Я в этом сомневаюсь. Спору нет, он большой мастер договариваться и обзаводиться друзьями, но обстоятельства складываются не в его пользу. Мы бьем его раз за разом, и всем это известно. Варварские воины нам не соперники.

— Ну и что же он будет делать сейчас?

— Каратаку придется приспосабливать свою стратегию к реальным обстоятельствам. Он будет вынужден ограничиться мелкими стычками, нападениями на небольшие гарнизоны, фуражные отряды, патрули и тому подобное.

— И все это, я полагаю, будет постоянно держать в напряжении твое войско, а кампания в таком виде может затянуться до бесконечности.

— Такая возможность существует.

— Это не радует, дорогой командующий.

— Не радует.

Плавт потянулся за графином и долил вина в кубок Нарцисса.

— Вопрос в том, как вы вообще дали ему уйти? Не ты ли убеждал меня в том, что эта битва положит всему конец, что к концу дня Каратак будет или покойником, или пленником? Но похоже, вместо этого он продолжит портить нам жизнь. Ничего не изменилось. Император будет недоволен, и это еще мягко сказано. У вас обоих ведь в Риме семьи?

На самом деле это был не вопрос, а утверждение, и оба командира уставились на Нарцисса, не скрывая ненависти и ужаса.

— Что ты предлагаешь? — тихо спросил Веспасиан.

Нарцисс откинулся на стуле и сцепил длинные, изящные пальцы.

— Сегодня вы оба потерпели неудачу. Все имеет свою цену, и эта цена должна быть уплачена. Император ожидает этого, и я должен доложить ему, что вами предприняты соответствующие шаги. В противном случае плата будет взыскана в Риме. Так что на самом деле особо выбирать не приходится. Итак, почтеннейшие, на кого у нас ляжет позор? Кто виновен в том, что Каратак спасся?

Секретарь императора переводил взгляд с одного военачальника на другого и с бесстрастным лицом терпеливо дожидался ответа.

Наконец командующий пожал плечами:

— Это очевидно. Он бежал через брод, который должны были охранять. От этого зависел успех моего плана. — Плавт бросил взгляд на своего подчиненного. — Вина за случившееся лежит на Втором легионе.

Веспасиан поджал губы и выдержал недобрый взгляд начальника, но мысли его в это время метались в поисках подходящего ответа. Он понимал, что в сложившейся ситуации его репутация, карьера, а может быть, даже его жизнь и жизнь его близких находятся под угрозой. То же самое, разумеется, относилось и к командующему, однако Веспасиан был достаточно мудр и опытен, чтобы понимать: в данных обстоятельствах тот, кому принадлежит власть в Риме, предпочтет возложить вину на менее значимую фигуру. На роль виновника больше всего подходит человек, который, с одной стороны, занимает достаточно высокое положение, чтобы послужить примером для других, но при этом не слишком могуществен и влиятелен, чтобы с ним можно было расправиться без нежелательных политических последствий. Нужен кто-то вроде самого Веспасиана.

На какой-то миг он даже подумал о том, чтобы принять вину на себя, показав тем самым, что в чувстве гордости и собственного достоинства превосходит командующего, хоть у того и длиннющая родословная. Это доставило бы ему определенное удовлетворение. «Впрочем, — тут же подумал он, — весьма эгоистичное удовлетворение». В любом случае единственный результат такого самопожертвования — спасение репутации Плавта. Между тем Веспасиан считал, что в конечном итоге он сам может предложить Риму больше, чем престарелый, растерявший силы командующий. А потом легата осенило: какие бы соображения формально ни выдвигали на первый план, главное — это самосохранение. Так было всегда. И будь он проклят, если позволит кому-то из этих самодовольных аристократов затравить его псами ради собственного спасения. Веспасиан откашлялся, стараясь, чтобы ничто в голосе не выдало горечи или страха:

— Замечу, никто не предполагал, что неприятель вообще выйдет к этому броду. Этот план — план командующего, насколько я понимаю, — состоял в том, чтобы три легиона вместе со вспомогательными когортами неотступно преследовали Каратака и вынудили его приблизиться к одной из главных переправ, где мне предстояло дожидаться его с основными силами легиона. Третий брод никто серьезно не принимал в расчет, и предполагалось, что охранять его потребуется лишь для того, чтобы не дать уйти за реку немногочисленным беглецам, сумевшим ускользнуть после схватки у первых двух бродов. Никому и в голову не приходило, что Каратак ударит туда всеми своими силами.

— Незначительную вероятность тоже нельзя сбрасывать со счетов, — вставил Плавт. — Приказы были достаточно ясны. Твоим людям было предписано защитить переправы при любых обстоятельствах.

— Таковы были полученные приказы?

Веспасиан поднял брови.

— Уверен, там еще не то будет, — пробормотал Нарцисс. — Легат, правильно я понимаю, что, по твоему мнению, армия командующего двигалась недостаточно быстро для того, чтобы захлопнуть ловушку?

— Да.

Плавт сердито подался вперед:

— Проклятье, мы двигались со всей быстротой, на какую были способны. Нельзя же всерьез рассчитывать, что тяжелая пехота превзойдет по скорости ополчение варваров. И вообще, скорость наших войск тут не главное. Мы загнали противника в западню, и, если бы Второй легион исполнил свой долг надлежащим образом, наша ловушка сработала бы превосходно. Веспасиану следовало позаботиться о том, чтобы брод был должным образом защищен. Одной когорты для этого недостаточно, — по-моему, это каждому дураку ясно.

— Для выполнения задачи, которая на самом деле перед нами стояла, одной когорты было более чем достаточно, — отрезал Веспасиан.

На миг оба военачальника встретились взглядами: глаза сверкали в колеблющемся пламени ламп. Затем командующий откинулся на стуле и обратил взор на Нарцисса.

— Я не желаю, чтобы этот человек продолжал служить под моим началом. Он некомпетентен как командир легиона, а подобное пренебрежение субординацией и вовсе недопустимо. — Он снова повернулся к легату. — Веспасиан, я хочу, чтобы ты подал в отставку и убрался отсюда на первом же корабле, отплывающем в Галлию.

— Я не сомневаюсь, что именно этого ты хочешь, — холодно произнес Веспасиан, — ты ведь заинтересован в том, чтобы я убрался подальше и не имел возможности ответить на все те обвинения, которые ты на меня возводишь. Но ничего у тебя не выйдет. Я отказываюсь подавать в отставку и не собираюсь покидать вверенный мне легион, а все свои соображения изложу в рапорте.

Прежде чем Плавт успел ответить на эту дерзость, вмешался Нарцисс:

— Почтеннейшие, прошу вас, прекратите. Достаточно. Я уверен, вину нельзя полностью возложить ни на ту ни на другую сторону.

Оба военачальника гневно уставились на него, намереваясь возражать, но секретарь императора быстро поднял руку и, не дав себя прервать, продолжил:

— Каждый из вас настойчиво утверждает, что вина лежит на другом, и я опасаюсь, что такое упрямство при даче показаний в сенате может лишь повредить вам обоим. Однако мне кажется, есть лучшее решение: провести незамедлительное расследование и найти подходящего виновного, конечно, из числа командного состава, но не военачальника высокого ранга. Если вы оба без промедления установите виновного и подвергнете его суровой каре, то я уверен, что это удовлетворит всех, кто потребует наказать вас за вашу неудачу.

Последние слова заставили Плавта заметно вздрогнуть, но это не помешало командующему моментально уцепиться за брошенный ему и легату спасательный линь.

— Очень хорошо, — кивнул Плавт. — Соберем военный трибунал. Председательствовать будем мы с легатом. Надеюсь, Веспасиан, на это ты согласен?

— Так точно, командир.

— В таком случае к рассвету я подготовлю приказы. У всех, кто имеет отношение к делу, будут взяты показания. Если мы станем действовать быстро, все может разрешиться в течение нескольких дней. Это устроит императора?

— Устроит, — с улыбкой ответил Нарцисс. — Прошу мне поверить. Думаю, что теперь все получится к общему удовлетворению. Пусть никто из вас больше не портит себе сон, переживая из-за этой истории: вина за случившееся ляжет на другие плечи, туда, где раньше были головы виновных. — Грек издал саркастический смешок. — Проведите собственное расследование. Найдите подходящих людей, на которых можно будет возложить вину, и как только им предъявят обвинение, я смогу вернуться в Рим с докладом. Надеюсь, господа, мы пришли к соглашению?

Плавт кивнул, хотя чувствовал теперь горечь и досаду, причем на себя он злился даже больше, чем на собеседника. Веспасиан опустил голову, уставившись на стоящий на подносе графин, а потом тоже медленно кивнул.

Солдаты Второго легиона, укрывшись плащами, провели ночь под открытым небом. Спали беспробудно, ибо все смертельно вымотались, когда были вынуждены совершить форсированный марш, а потом еще и соорудить походный лагерь. Поскольку весь шанцевый инструмент остался в обозе, бойцам пришлось копать ров мечами и насыпать внутренний вал вручную. Снаружи лагерь обнесли грубым частоколом и с каждой стороны вала выставили часовых.

Легионеры Третьей когорты устали больше всех прочих, ибо на их долю, помимо нелегкой работы, выпало еще и жестокое сражение. Некоторые никак не могли заснуть и беспокойно ворочались, лежа на примятой траве. Одним не давали покоя засевшие в памяти страшные картины битвы, другие скорбели о друзьях, сраженных врагами у них на глазах. Катону же мешали спать не впечатления прошедшего дня, а опасения перед грядущим.

Бегство большей части противников фактически означало, что изнурительная военная кампания будет продолжена. Даже если Каратака не было среди спасшихся, кто-нибудь из его соратников непременно подвигнет уцелевших и дальше сопротивляться Риму, мстя за погибших товарищей. Не приходилось сомневаться, что крови прольется немало, и оставалось лишь гадать, сколько еще сможет впитать в себя земля, прежде чем сама превратится в кровавое месиво.

Этот пугающий образ заставил юношу грустно улыбнуться, повернуться на другой бок и поплотнее закутаться в плащ, пристроив голову на поножи.

Плохо, что некоторому числу врагов удалось бежать, но еще хуже, что когорта не справилась с порученным заданием. И произошло это по вине центуриона Максимия. Он не имел права отвлекать основные силы когорты и пускаться в погоню за маленькой шайкой дикарей, пусть даже они и разорили аванпост, зверски перебив гарнизон. Начальник обязан был вести когорту сразу к броду.

Сам Максимий прекрасно понимал, кому поставят в вину эту роковую ошибку, и перед отбоем, накануне неизбежного расследования созвал командиров, отвел подальше от солдат, чтобы те ничего не слышали, и начал совещание.

— Нам наверняка будут задавать вопросы о сегодняшних событиях, — начал он, пристально глядя на освещенные луной лица центурионов. — Я призываю всех вас держаться вместе, заодно. Я сам буду отвечать за всех и приму любую вину, которую легат захочет возложить на Третью когорту.

Выражение его лица было вполне искренним. Катон одновременно испытал облегчение от того, что обвинение минует лично его, и устыдился этого, сочувствуя командиру когорты, которого, очевидно, ожидало суровое наказание. С карьерой Максимия было покончено. Ему еще повезет, если он отделается разжалованием в рядовые легионеры. Но и в этом случае придется нелегко: он потеряет командирское жалованье и накопления и сможет рассчитывать лишь на солдатскую пенсию. Да и служить в новом качестве будет очень непросто. Максимий был суровым командиром, и все те, кто терпел от него наказания и затаил обиду, захотят жестоко посчитаться с ним теперь, когда он сравняется с ними в статусе.

— Мне очень жаль, что я довел вас до такого положения, — продолжил Максимий. — Вы хорошие командиры, и под началом у вас хорошие солдаты. Вы заслужили лучшего.

Повисло тягостное молчание. Наконец Феликс подался вперед и пожал командиру когорты руку.

— Для нас было честью служить под твоим началом, командир.

— Спасибо, дружище. Я знал, что могу рассчитывать на твою верность. Надеюсь, и на верность всех остальных, а?

Центурионы в один голос выразили согласие — все, кроме Макрона, который стоял с напряженным выражением лица и не издал ни звука. Однако если Максимий и заметил это, то не подал виду. Он пожал всем центурионам руки и пожелал спокойной ночи, не преминув напомнить:

— Не забудьте, я буду говорить от вашего имени.

Оптион и надсмотрщики привели Максимия назад только час спустя. Туллий выполнил приказ, и легионеры были готовы к смотру. За отпущенное им короткое время солдаты сделали все возможное, чтобы выглядеть как можно лучше. Завидев приближающегося командира когорты, Туллий громко скомандовал «Смирно!», и солдаты дружно вытянулись в струнку, глядя перед собой. Центурионы стояли перед своими подразделениями, а по обе стороны от каждого расположились оптион и знаменосец. Когда Максимий и его сопровождающие подошли ближе, Катон заметил, что вид у командира когорты напряженный и мрачный. Видимо, разговор был нелегкий. Он кивнул Туллию и, даже не взглянув на солдат, тихонько приказал ему распустить строй.

— Когорта, разойдись!

Солдаты покинули строй и разошлись обратно по спальным местам. От Катона не укрылось, что многие недовольно ворчали на командиров, мол, они сами не знают, что им надо: то затевают построение, как для смотра, то отменяют. Нет бы дать людям отдохнуть. Молодой центурион уже усвоил, что таков армейский уклад: солдата непременно нужно чем-то занять, ведь безделье — злейший враг дисциплины. Но сейчас случай был особый: люди измотаны, голодны, и их возмущение казалось вполне понятным. Но даже при этом…

Катон пригрозил жезлом паре солдат, чье ворчание достигло его слуха.

— А ну, тихо!

Бойцы — видавшие виды ветераны — умолкли, но, перед тем как отвернуться, одарили центуриона презрительными взглядами. На миг Катона охватила холодная горькая ярость, и он чуть было не приказал наглецам вернуться, чтобы наказать их за дерзость. Легионер обязан уважать командира, если не как личность, то как старшего по званию и положению. Но пока Катон об этом думал, двое ветеранов уже исчезли в кругу других бойцов центурии, и предпринимать что-либо было поздно. Катон со злости ударил себя тростью по левой ладони и поморщился от боли, которую сам себе причинил будто в наказание за собственную неисправимую нерешительность. Вот Макрон, тот бы мигом обоим яйца открутил.

Повернувшись, Катон увидел, что остальные центурионы направляются к Максимию, за спиной которого так и стоит, дожидаясь невесть чего, конвой. Катон поспешил присоединиться к остальным: презрение к себе, только что так его удручавшее, сменилось тревожным любопытством. Центурионы стали перед командиром когорты тесным полукругом. Максимий по-прежнему был в одной тунике и явно испытывал неловкость, что в таком виде обращается к подчиненным, которые одеты как на парад.

— Легат выслушал мои показания. Сейчас он хочет переговорить с каждым из вас по отдельности. Присутствующий здесь оптион поведет вас на допрос в порядке старшинства. Друг с другом ничего не обсуждать. Все ясно?

— Так точно, командир, — тихо отозвались центурионы.

Потом Туллий поднял руку.

— Да?

— Как насчет солдат, командир?

— А что насчет солдат?

— Кто-то из них тоже потребуется там или как?

— Нет. Пусть остаются здесь. И не стоит их дергать, объяви, что сегодня хозяйственный день.

Туллий хмуро кивнул. «Хозяйственные дни» объявляли редко. Они были, по сути, днями отдыха, когда легионерам формально предписывали приводить в порядок снаряжение, а в действительности предоставляли возможность отдохнуть, поболтать и поиграть в кости. Солдаты, ясное дело, очень любили такие дни, а центурионы, наоборот, относились к этому неодобрительно, считая, что дни отдыха только расслабляют личный состав, нанося ущерб порядку и дисциплине. Правда, командир, отдававший подобный приказ, мог рассчитывать на некую толику популярности.

— Хозяйственный день, — кивнул Туллий. — Будет исполнено. Объявить им прямо сейчас?

— Нет, я объявлю сам. Ты сейчас пойдешь с оптионом.

— Есть, командир.

Туллий перевел взгляд на бесстрастные лица конвоиров. Максимий заметил озабоченное выражение его лица и тихо заговорил с командирами:

— Все в порядке. Я сделал то, о чем говорил вам раньше. Вам не о чем беспокоиться. Просто говорите правду.

— Центурион Туллий, — громко сказал оптион и указал рукой на конвой. — Прошу проследовать с нами, командир.

— Да, конечно, — отозвался Туллий, нервно сглотнув.

Расстегнув ремни шлема, Туллий шагнул навстречу конвоирам, взял увенчанный гребнем шлем под мышку и зашагал в сторону палаток. Конвой последовал с ним. Когда они оказались вне пределов слышимости, центурион Антоний подступил к командиру когорты поближе:

— Что случилось, командир?

Максимий посмотрел на него безо всякого выражения:

— То, что случилось со мной… не имеет никакого отношения к вам. Понятно?

Антоний опустил глаза:

— Прошу прощения, командир. Просто… просто я беспокоюсь. Никогда раньше ни с чем подобным не сталкивался.

Губы Максимия расплылись в легкой улыбке.

— Так ведь и я тоже. Ты просто отвечай на вопросы, которые будет задавать тебе легат. Отвечай предельно правдиво и помни, что ты не кто-нибудь, а центурион лучшего легиона империи. Если центуриона и может что-то в жизни беспокоить, так это варвары, зараза, нехватка вина да безумная ревность женщин. Ну а расспросы… — Он покачал головой. — От расспросов тебе никакого вреда не будет.

Антоний улыбнулся. Заулыбались и остальные. Даже Катон, проведший детство в императорском дворце, хорошо знал: неправильный ответ на вопрос может убить человека вернее, чем самый могучий варварский воин.

— Вольно! — скомандовал Веспасиан, и Катон расставил ноги на ширину плеч и сцепил руки за спиной.

Он находился в личной ставке легата, посреди небольшой группы палаток, где размещался походный штаб Второго легиона. Боковые панели были приподняты, и внутрь проникал ветерок, ерошивший кончики тонких волос Веспасиана. Он сидел, откинувшись на стуле, а рядом на табурете устроился писец, держа на коленях вощеные таблички.

— На тот случай, если ты не вполне понимаешь ситуацию, — резко заговорил Веспасиан, — да будет тебе известно, что командующий проводит расследование вчерашних событий. Он считает, что его приказы не были выполнены должным образом, в результате чего с поля боя удалось спастись нескольким тысячам вражеских воинов, включая, насколько нам известно, и самого Каратака. Если бы врага остановили возле брода, вся его армия была бы вынуждена сдаться и нам удалось бы обойтись без резни, случившейся, когда он попытался прорваться. В результате этой оплошности кампания против Каратака неоправданно затягивается, а империя лишилась пленников, стоимость которых могла составить миллионы сестерциев. Надеюсь, центурион Квинт Лициний Катон, ты осознаешь всю серьезность положения?

Легат сделал паузу. По невыразительному тону Веспасиана Катон догадался, что те же самые слова он говорил и остальным побывавшим на допросе центурионам. Катон достаточно хорошо понимал серьезность ситуации, однако подобное формальное обращение легата придавало всему происходящему угрожающий, даже зловещий смысл. Он откашлялся, прочищая горло:

— Так точно, командир, я понимаю.

— Хорошо. А теперь, центурион, я требую, чтобы ты описал все вчерашние передвижения и действия Третьей когорты, как ты это видел. Потрудись излагать все так, чтобы писец мог заносить твои показания на таблички. Чрезвычайно важно, чтобы эти записи были максимально точными.

— Да, командир.

Катон сосредоточился и начал подробнейшим образом рассказывать о том, как когорта дошла до аванпоста; о том, что они там обнаружили; о том, как центурия Макрона получила приказ раздобыть в разоренной крепости инструменты, какие найдутся, выступить к броду и сооружать заграждения, чтобы затруднить врагам переправу, после чего занять позиции и ждать прибытия остальной когорты, которая отправилась в погоню за налетчиками, мстя за гибель воинов гарнизона. Не моргнув глазом он поведал о том, как Максимий приказал ослепить пленных, после чего осмелился задать вопрос:

— Командир, был ли кто-то послан на поиски этих пленников?

— Да. Нынче утром туда отправился кавалерийский отряд, чтобы избавить их от страданий.

— О…

— Пожалуйста, продолжай.

Катон рассказал о том, как когорта форсированным маршем направилась к броду и перешла на бег, увидев, что центурия Макрона подверглась вражескому нападению; о том, как бойцы Макрона у них на глазах отступили, соединившись с когортой, выстроившейся на берегу, чтобы попытаться остановить продвижение врага; о том, что это не удалось и под натиском врага когорта вынуждена была с боем отступить в направлении основных сил Второго легиона.

Когда он закончил, Веспасиан кивнул и, взяв у писца табличку, перечитал показания Катона. Несколько раз легат сверял текст с записями предыдущих допросов, потом сам взял чистую табличку и стило, чтобы сделать несколько дополнительных пометок, и лишь после этого снова поднял взгляд на Катона:

— Еще несколько вопросов, центурион, и можешь быть свободен.

— Слушаю, командир.

— В крепости, когда центурион Максимий отдал приказ преследовать налетчиков, указали ли ему — ты или кто-то другой из центурионов, — что такого рода действие будет прямым нарушением приказа, отданного когорте?

— Я промолчал, командир. Будучи младшим центурионом и по возрасту, и по выслуге, я не счел себя вправе обсуждать распоряжения командира когорты. Остальные центурионы тоже не возражали, за исключением Макрона. Он единственный пытался указать, что когорте предписано прибыть к броду в установленное время и мы уже опаздываем.

Веспасиан поднял бровь:

— Но из походного лагеря когорта выступила вовремя. В чем же причина задержки?

— По моему мнению, отряд маршировал медленнее, чем я привык, командир.

— Кто-нибудь еще это заметил?

— Может быть, кто-то и говорил. Но я не припоминаю.

— А Максимий?

— Не могу знать, командир.

— Хорошо…

Легат сделал еще несколько пометок и, переместив палец к нижней части таблички, задал следующий вопрос:

— Максимий приводил какие-либо доводы в пользу своего решения пуститься в погоню за налетчиками?

— В этом не было надобности, командир. Он командовал когортой.

— Понятно. Скажи, почему, по-твоему, командир когорты проигнорировал предостережение центуриона Макрона и все-таки пустился в погоню?

Катон понимал, что сейчас ступает на весьма зыбкую почву и должен продумать каждое слово, прежде чем отвечать легату.

— Полагаю, он был взбешен из-за расправы, которую варвары учинили над гарнизоном крепости.

— Он солдат и наверняка видел мертвецов и раньше, разве не так?

— Так точно, но… кажется, командир гарнизона был его другом. Хорошим другом.

— То есть, по-твоему, он нарушил приказ, поддавшись эмоциям?

Катон замер. Скажи он «да», и его показания могут стать губительными.

— Не могу знать, командир. Не исключено, что центурион Максимий счел, что этот отряд может быть опасен для когорты, если нападет на нас с тыла, пока мы будем оборонять брод. Возможно, он стремился устранить угрозу.

— Возможно, — повторил за ним Веспасиан. — Но ты этого не знаешь, потому что он об этой угрозе ничего не говорил. Так?

— Так точно, командир.

Веспасиан фыркнул:

— Тогда придерживайся того, что ты знаешь точно, а не высказывай догадки.

— Прошу прощения, командир.

— Далее… Когда вы приблизились к броду и увидели, что вражеская армия штурмует остров, можешь ты сказать, что центурия Макрона оказывала врагу ожесточенное сопротивление?

— Ожесточенное сопротивление?

— Ладно, выразимся по-другому. Как долго они пытались защищать переправу после того, как увидели, что остальная когорта на подходе?

Катон мгновенно уразумел значение этого вопроса и впервые за все время разговора испугался за своего друга.

— Мне трудно судить об этом, командир. Я двигался в хвосте колонны.

Веспасиан вздохнул и похлопал стилом по табличке.

— Когда ты подошел достаточно близко, чтобы все видеть, они защищали брод?

— Нет, командир. Они отступали к берегу, а сам Макрон с небольшим отрядом прикрывал отступление. Центурия с боем отходила на соединение с остальной когортой.

— А что, с того места на дальнем берегу, где находился ты, этот бой был виден?

— Не вполне, командир.

— Не вполне?

— Обзор частично закрывали деревья, командир.

— Таким образом, ты не можешь точно сказать, был Макрон отброшен превосходящими вражескими силами или просто покинул занимаемую позицию?

Катон ответил не сразу. Он просто не мог. Впрочем, ответь он отрицательно, это хоть и не обвинило бы друга, но вряд ли смогло бы ему помочь.

— Ты знаешь Макрона, командир. Знаешь, какой он солдат и какой человек. Он никогда не отступит без боя и будет держаться до последнего. И даже тогда…

— Это не имеет отношения к делу, центурион Катон, — прервал его Веспасиан. — Я по-прежнему жду от тебя прямого ответа на заданный мною вопрос.

Некоторое время Катон беспомощно смотрел на легата, после чего пробормотал:

— Нет… битвы на острове я видеть не мог.

Веспасиан сделал еще одну пометку, после чего пристально посмотрел на Катона. «Ну вот, — подумал молодой центурион, — сейчас будет самое главное. Самый опасный вопрос легат наверняка приберег напоследок».

Катон постарался сосредоточиться.

— Ну, осталось прояснить совсем немного, и я тебя отпущу. Как я понимаю, по прибытии к броду Третья когорта предприняла попытку остановить врага?

— Так точно, командир.

— И насколько, по твоему мнению, эффективной была оборона?

Не успел Катон сформулировать объективный ответ на этот вопрос, как перед его мысленным взором возникла картина отчаянной кровопролитной схватки.

— Противник значительно превосходил нас числом, командир. Мы были вынуждены отступить.

— Вынуждены?

— Так точно, командир. После того как они вытеснили нас с брода, возникла угроза, что они зайдут с флангов. Нам пришлось отойти и перестроиться, иначе бы нас перебили.

— А тебе не приходило в голову, что, прояви Третья когорта больше решимости и стойкости, битва могла бы завершиться для нас полным успехом?

— Командир, кто спорит? Сумей мы продержаться, результат был бы иным. Но при всем моем почтении, тебя там не было.

Писец нервно втянул ноздрями воздух и боязливо покосился на легата. Веспасиан был разъярен: где это видано, чтобы самый младший центурион легиона так говорил с легатом? Некоторое время он продолжал буравить Катона взглядом, но потом щелкнул пальцами и велел писцу:

— Эту последнюю фразу сотри, ее в отчете быть не должно.

Писец перевернул стило и использовал плоский конец, чтобы стереть оскорбительные слова, а Веспасиан тихо обратился к центуриону:

— Принимая во внимание твой послужной список и предыдущие заслуги, я оставляю эту твою выходку без последствий. Но имей в виду, в другой раз я не буду столь снисходителен. Предписываю тебе, как и всем остальным, оставаться в лагере. Больше никакого купания — тебя могут вызвать в любой момент, без предварительного уведомления. Свободен!

— Есть, командир.

Катон вытянулся по стойке смирно, отдал честь, четко повернулся кругом и вышел из палатки, после чего побрел в расположение Третьей когорты. Обоз с провиантом подоспел еще раньше днем, и легионеры, наскоро подкрепившись, ставили палатки. Вместо разложенного на земле кучками снаряжения в лагере появились сотни палаток из козьей кожи, тянувшихся ровными рядами по обе стороны Преторианской дороги. Солдаты перетащили снаряжение внутрь и теперь или спали в тени палаток, или, собравшись небольшими группами, тихонько болтали о чем-то своем, греясь на солнышке. Добравшись до расположения своей центурии, Катон убедился, что его бойцы тоже устроили лагерь как положено, поставив палатку и для него. Зайдя внутрь, он начал расстегивать ремни, но тут падавший через открытый полог солнечный свет загородила тень. Катон поднял взгляд и увидел Макрона.

— Вот смотрю, ты вернулся. Как дела?

— Хреново. Похоже, я все время говорил не то, что надо.

— Понимаю, — промолвил Макрон с горькой улыбкой. — Хотя обычно ты в разговоре не теряешься.

— Да я и сейчас вроде как не терялся. Только сдается мне, ничто из того, что я говорил, не имело значения. Похоже, легат уже составил свое мнение о том, что произошло. — Катон прекратил возиться с пряжками и уставился в землю. — Думаю, у нас неприятности… большие неприятности.

Незадолго до сумерек Веспасиан направился с докладом на другой берег Тамесиса, в главный лагерь командующего Плавта. Он вез с собой протоколы допросов, которые были сложены в большие переметные корзины, притороченные на спине коня позади седла. Вспомогательные подразделения весь день копали глубокие рвы поблизости от брода, куда оттащили тела бриттов, убитых прошлым вечером. Трупы больше не отравляли воздух, но трава, где они недавно лежали, оставалась темной от запекшейся крови. Этот запах заставлял коня нервно раздувать ноздри, а Веспасиан гнал животное, желая поскорее подняться на кряж и оставить место побоища позади.

В лагере легат спешился перед штаб-квартирой командующего и подал знак одному из караульных, чтобы тот занес в шатер корзины с записями. Как раз когда последний отблеск закатного солнца исчез за горизонтом, дежурный писец сопроводил легата в шатер, где множество других писцов работали, составляя сводный административный отчет о вчерашней битве, который требовалось приукрасить для официальной истории.

Чего там только не было: списки личного состава, перечень потерь, расходные описи оружия и снаряжения. Тут же готовились проекты приказов, касающихся дальнейшего хода кампании. Веспасиан подумал, что скоро сентябрь, и Плавт надеется надежно окопаться на берегах Сабрины до того, как пойдут дожди и осенняя распутица прикует легионы к укрепленному лагерю. Сейчас, когда войско Каратака практически уничтожено, враг будет вынужден ограничиться мелкими вылазками — во всяком случае, до тех пор, пока племена не наберут новое ополчение, вооружат и обучат людей хотя бы основным боевым навыкам. Воинская каста, составлявшая ранее костяк его армии, понесла огромные потери еще в прошлом году, и представителей этого сословия уцелело совсем немного. Правда, среди уцелевших, скорее всего, находится и сам Каратак. А пока он жив, дух сопротивления будет жить в сердцах бриттов, угрожая в любой момент вновь разгореться пожаром войны против римских захватчиков.

Веспасиан нахмурился. Этот проклятый вождь был очень важен. Куда больше, чем тысячи его соплеменников, зарытых во рву рядом с рекой. Когда Веспасиана ввели к командующему, тот изучал большую карту, разложенную на столе. Рядом стояли другие легаты и старшие трибуны. Веспасиан поймал взгляд своего старшего брата Сабина и кивнул ему. Рядом со столом с откровенно скучающим видом сидел Нарцисс, тщательно очищавший грушу богато украшенным ножом.

— Веспасиан, ты присоединился к нам в интересную минуту, — промолвил командующий, вскинув глаза. — Мы только что получили донесения от конных подразделений.

Веспасиан кивнул солдату, принесшему корзины и поставившему их возле кожаной стенки палатки, жестом отпустил его, а сам присоединился к командирам, которые собрались у стола.

Карта представляла собой большой свиток из искусно выделанных кож. В штабе командующего на нее постоянно наносили новые и новые географические объекты, открытые на острове, уточная и исправляя детали. Диспозицию римской армии обозначали красными деревянными кубиками с вырезанным на верхней грани номером подразделения. Символы вражеских сил на карте отсутствовали.

Командующий слегка кашлянул, прочищая горло:

— Нам известно, что вчера некоторому количеству врагов удалось ускользнуть. Предположительно, их около пяти тысяч. Я приказал кавалерии преследовать их и уничтожать, и командиры конницы докладывают, что порубили по меньшей мере две тысячи варваров, прежде чем те скрылись в обширных болотах… вот здесь. — Плавт подался вперед и похлопал по карте, указывая на территорию, расположенную милях в десяти-пятнадцати к юго-западу от брода. — Тамошние низины переходят в непролазные топи, благодаря чему варварам и удалось ускользнуть от нашей кавалерии. Но только после того, как они развернулись и дали нашей коннице бой. Мы стали нести потери, так что кавалерия отступила и сейчас патрулирует подходы к болотам. Таким образом, уважаемые, нам предстоит решить небольшую задачу. Конечно, в настоящий момент мы можем вообще игнорировать этих беглецов. В конце концов, их осталось не так уж много. Не настолько много, чтобы всерьез угрожать нашим маневрам. Но, с другой стороны, не приходится сомневаться в том, что они очень быстро вновь обретут боевой дух и станут нам досаждать. Кроме того, они, конечно же, будут всячески подбивать другие племена противостоять Риму. Таким образом, наша непосредственная задача состоит в том, чтобы завершить дело и покончить с тем, что осталось от армии Каратака, и с ним самим, если он действительно уцелел во вчерашнем сражении. Необходимо воспользоваться тем, что Каратак зализывает раны, и извлечь из сложившейся ситуации все возможные преимущества. Значительных вражеских отрядов уже совсем не осталось, и мы можем наконец позволить себе рассредоточить силы для скорейшего достижения наших целей. Действуя быстро, мы сможем покрыть основную территорию Британии сетью дорог и укреплений. Когда это будет сделано, дикари лишатся возможности передвигаться по стране втайне от нас, а если и попытаются, то потребуется уже не военная кампания, а простая операция по наведению порядка, чтобы покончить с ними. Вот досюда…

Плавт потянулся за одним из кубиков и переставил его далеко на восток, на земли, обозначенные как принадлежащие икенам — племени, которое в прошлом году объявило о союзе с Римом.

Потом командующий повернулся к старшему из командиров, Хосидию Гета, легату Девятого легиона:

— Девятый легион перебазируется сюда, построит укрепленный лагерь и оттуда силами вспомогательных войск начнет постепенное продвижение на север, основывая по пути небольшие крепости, которые станут служить опорными пунктами армии. Тамошние племена в основном настроены к нам дружески. Это хорошо, но я хочу, чтобы мы продемонстрировали свою силу. Понимаешь? Ты должен дать им понять, что Рим пришел навсегда. Никаких походных лагерей — только постоянные укрепленные базы, и выглядеть они должны впечатляюще.

— Будет исполнено, командир! — живо откликнулся Гета и улыбнулся. — Ты уж положись на меня, командир, я этих дикарей живо призову к порядку.

— А вот этого не надо! — заявил Плавт, подняв палец. — Как раз этого я категорически намерен избегать. Наши силы будут рассредоточены, и чего нам совсем не нужно, так это чтобы у варваров появились поводы для возмущения. После того как твой легион прибудет на место, надо будет принять все меры для установления добрых отношений с местными вождями племен. Бывай у них на пирах, ходи с ними на охоту. Пусть твои строители возводят для них мосты, бани, удобные виллы — делают все, чтобы они поняли, какие преимущества даст им присоединение к империи. Я хочу, чтобы эти варвары, обитатели болот, романизировались — и чем скорее, тем лучше. Когда это произойдет, мы сможем подумать о расширении провинции на запад и на север.

Он жестом указал на земли, принадлежащие силурийцам и бигантианам, и командирам не удалось скрыть удивления от размаха его амбиций. Плавт, наблюдая за их реакцией, улыбнулся:

— Это работа на будущее, уважаемые. Всему свое время… А пока Двенадцатый продолжит движение к северу от Тамесиса, затем переправится через Сабрину и устроит там базовый лагерь. Я сам отправлюсь туда вместе с Двенадцатым легионом, так что прекрасная коллекция вин легата Сульпиция Пизона окажется под двойной охраной.

Командиры вежливо посмеялись, после чего командующий повернулся к Сабину:

— Ты возглавишь самую сильную колонну, которая выступит прямо на север. Вот сюда. — Плавт передвинул кубик Четырнадцатого легиона по карте так, что он оказался между Девятым и Двенадцатым. — Тебе предстоит построить дорогу, которая соединит все три легиона. Это позволит нам в случае необходимости быстро сосредоточить силы в нужном месте. Уважаемые, завершение кампании не за горами. Рим наконец сможет считать эти земли частью империи. Еще несколько лет, и Британия превратится в полноценную провинцию, которая будет платить налоги в имперскую казну.

— Я склонен думать, что в Риме этот дикий край уже считают частью империи…

Все командиры обернулись к Нарциссу, который, не глядя на них и очищая ножиком вторую грушу, продолжил:

— Ведь в конце прошлого года наш император прошел по улицам столицы в триумфальном шествии. То, чем вы здесь теперь занимаетесь, официально уже не война, а зачистка захваченной территории, и на вашем месте я бы не забывал об этом. Предположить, будто император не смог сокрушить бриттов и завоевать остров, — это уже попахивает предательством и играет на руку врагам государства. — Нарцисс положил нож, отправил сочную дольку груши в рот и улыбнулся. — Это просто добрый совет относительно того, как желательно составлять официальные отчеты. Надеюсь, никто на меня не в обиде. Прошу, дорогой командующий, продолжай.

Плавт резко кивнул и вновь обратился к карте.

— Веспасиан, ты остаешься на юге. Твоей главной задачей будет полный контроль над юго-востоком, и сделано это должно быть как можно скорее. По возможности, к концу этого сезона, пока получается вести военные действия. Остатки армии Каратака следует найти и уничтожить. Если нападешь на след самого Каратака, постарайся захватить его в плен. Желательно сохранить ему жизнь.

— Сохранить жизнь, командир? Я полагал, мы хотим навсегда убрать его с нашего пути.

— Мы его и уберем. Но присутствующий здесь секретарь императора желал бы отправить этого дикаря закованным в цепи в Рим, в подарок Клавдию. В качестве напоминания о проведенной нашим императором блистательной кампании по покорению бриттов.

— Не переусердствуй, командующий, — тихо промолвил Нарцисс.

Плавт предпочел сделать вид, будто не расслышал, и продолжил наставлять Веспасиана:

— По данным нашей разведки, болота занимают огромную территорию, до самой реки Сабрины. Топи пересекает множество троп, некоторые из них относительно сухие и ведут к небольшим поселениям, но значительные пространства просто залиты водой. Есть и довольно глубокие озерца, но они слишком малы для плавания на чем-то большем, нежели плот. Ходят слухи, что где-то на этих низинах Каратак обустроил укрепленный лагерь, но нам до сих пор не удалось захватить пленных, которые могли бы выдать его расположение. Понимаю и признаю, Веспасиан, что это будет непросто, но мне необходимо, чтобы ты нашел спасшихся врагов и уничтожил. Если обнаружишь лагерь, разрушь его до основания. Сможешь захватить Каратака живым — сделай это.

Плавт помедлил и улыбнулся.

— Но если не получится, ничего страшного. Думаю, мы найдем что преподнести императору в память о его путешествии в Британию.

— Мудрые слова, — поддержал его Нарцисс.

Веспасиан присмотрелся к карте. Болотистые низины действительно занимали громадную территорию, и границы их были отмечены лишь приблизительно, на основе сведений, полученных от местных жителей и торговцев. Более или менее подробно на карте была изображена лишь долина, что тянулась вдоль края топей, следуя руслу реки, которая, собственно, и питала болота. На карту было нанесено несколько троп, предположительно пересекающих эту зону, и Веспасиан провел вдоль одной из них пальцем, прослеживая вероятный маршрут. Палец запачкался, — видимо, объект был нанесен на карту совсем недавно. Командующий поморщился, глядя на образовавшуюся кляксу.

— Обещаю, как только мы обновим карту, для тебя будет сделана копия. Итак, легат, врагов осталось немного, а значит, и покончить с ними не составит для тебя особого труда. А как только ты сокрушишь Каратака и остатки его сил, с сопротивлением на юге будет покончено. — Глаза командующего воодушевленно сверкнули. — Вот так, уважаемые. У кого есть вопросы? Нет вопросов? Очень хорошо. Письменные приказы все получат в ближайшее время. Выступить из лагеря вам предстоит послезавтра, так что рекомендую начать подготовку.

— Всего один день на подготовку, командир? — с недовольным видом уточнил Сабин.

— По-моему, я ясно выразился. Мы и так потеряли в этом году уйму времени и теперь должны действовать быстро, чтобы его возместить. А сейчас, если вопросов больше нет, предлагаю всем разойтись по своим легионам и взяться за работу.

Веспасиан дождался, пока легаты и трибуны разошлись, после чего подошел к командующему:

— Командир, я опросил всех центурионов своей Третьей когорты, их показания записаны и доставлены сюда.

Он указал на корзины, стоявшие возле стены палатки.

— Хорошо. Я передам эти документы своему главному писцу, он подготовит все необходимое для официального разбирательства. Если будем действовать быстро, то покончим с этим за несколько дней.

— Нет, — вмешался Нарцисс, — это надо сделать незамедлительно.

Командующий Плавт повернулся к вольноотпущеннику, и Веспасиан отметил, как он сжал челюсти, с трудом сдерживая гнев.

— Прошу прощения, Нарцисс, ты хочешь добавить что-то свое к дисциплинарным процедурам, принятым в моих легионах?

— Ты, очевидно, хотел сказать «в императорских легионах».

— Конечно.

Нарцисс улыбнулся:

— Боюсь, я вынужден тебя поторопить. Ты ведь знаешь, на рассвете я отбываю в Рим, и мне необходимо отправиться туда с докладом.

— Да… постыдная история.

— Вот именно. Мне ведь в любом случае придется упомянуть о том, как вчера была упущена возможность окончательно разделаться с Каратаком.

— Ну естественно.

— Император и сенат должны знать, что виновные в провале выявлены и понесли должное наказание. Поэтому, боюсь, провести настоящее, соответствующее процедуре расследование мы не сможем за неимением времени. Нужно действовать безотлагательно, прямо сейчас.

— Сейчас? — Командующий нахмурился.

— Сегодня вечером, — твердо заявил Нарцисс. — До конца ночи следствие должно быть завершено, а вынести приговор виновным необходимо к утру, до моего отъезда.

— Абсурд! — возмутился Плавт. — Это невозможно!

— Вовсе нет. А насчет того, что возможно, а что нет, я скажу тебе следующее. Вполне вероятно, что в Риме с большим неодобрением отнесутся к провалу твоей попытки уничтожить Каратака и его войско. Если только я не смогу убедить их, что ты одержал решающую победу. Бегство Каратака можно представить как досадную мелочь, тем более что виновные в том, что ему удалось ускользнуть, были незамедлительно изобличены и понесли кару. Ясно, что лучше всего для этого подойдет кто-нибудь из Третьей когорты Веспасиана.

— Но мы же еще не проводили расследование, — указал командующий. — Мы не можем признать кого-либо виновным без соответствующей процедуры.

— И все-таки это придется сделать, мой дорогой командующий, потому что иначе виновным можешь оказаться ты.

Нарцисс выдержал паузу, чтобы угроза дошла до собеседников, и заговорил снова, в своей обычной учтивой, невозмутимой манере:

— Итак, могу я предположить, что ты отдашь необходимые приказы?

Командующий Плавт гневно уставился на грека, мечтая подвергнуть этого наглеца и выскочку страшным пыткам, которые рисовались сейчас его воображению. От бесцеремонной дерзости грека перехватывало дыхание, но социальная пропасть, разделявшая сенатора и вольноотпущенника, который всего несколько лет назад был рабом Клавдия, стиралась тем простым фактом, что Нарцисс стал самым близким и доверенным советником императора. И если император управлял Римом, то императором — и Плавт это знал — управлял вольноотпущенник. Только сейчас Нарцисс обрел соперника в лице интриганки Мессалины, юной жены Клавдия, но это сделало коварного грека еще более опасным.

— Приказы будут отданы.

— Большое спасибо, командующий.

Нарцисс вновь сосредоточился на очищенной от кожицы груше, лежавшей на серебряной тарелке, которую он держал на коленях: теперь он старательно разрезал грушу на аккуратные ломтики поблескивающим ножиком.

— Извести меня, когда все будет готово. Я подожду здесь.

Плавт, которого с души воротило от пребывания в одной палатке с вольноотпущенником, подхватил вьючные корзины, хлопнул Веспасиана по плечу и подтолкнул к выходу. Оказавшись в палатке писцов, вне пределов слышимости для Нарцисса, Плавт негромко обратился к подчиненному:

— Тебе лучше вернуться к своему легиону. Третья когорта должна построиться без оружия, в одних туниках, и к ней надо приставить стражу.

— Почему, командир? Зачем подвергать их такому позору?

— Затем, чтобы они почувствовали стыд. Чтобы знали: если опозорилось подразделение, то это распространяется на каждого, вне зависимости от должности и звания. Это послужит хорошим примером для других когорт.

— Но, командир…

Эта немыслимая спешка с расследованием сбивала легата с толку, мешая сосредоточиться.

— Подумай о боевом духе солдат. Такое публичное унижение станет позором для легиона, и все, чего мы добивались в ходе этой кампании, — сплоченность солдат, возможность гордиться своим подразделением — пойдет псу под хвост.

Плавт остановился и повернулся к легату, подняв брови.

— Псу под хвост? Какое вульгарное выражение. Мне кажется, ты проводишь слишком много времени в обществе простолюдинов… Возможно, тебе стоит вернуться в Рим, пока ты не забыл, кто ты таков.

— Я знаю, кто я, — холодно ответил Веспасиан. — А также знаю, что правильно, а что нет. И говорю тебе: то, что мы тут устраиваем вместо настоящего расследования, — это большая ошибка. Ничего хорошего из этого не выйдет… командир.

Плавт уставил на него взгляд:

— Сдается мне, легат, ты забыл, кем являешься. Я отдал тебе приказ. Отправляйся к себе в легион и подготовь все к слушанию. Как только я обговорю этот вопрос со своими писцами, сразу же прибуду в расположение твоего легиона, и мы немедленно приступим к делу. Если же к тому времени необходимые приготовления не будут завершены, я расширю рамки расследования и не ограничусь командирами твоей Третьей когорты. Я ясно выразился?

— Так точно, командир.

— Тогда исполняй.

Старший трибун Плиний набрал побольше воздуху в грудь и выкрикнул приказ:

— Центурионы, ко мне!

Перед штабными палатками Второго легиона ровными шеренгами стояли бойцы когорты Максимия. Уже стемнело, но их строй был хорошо виден благодаря колеблющемуся свету множества факелов, которые горели в поднятых над головами руках легионеров Первой когорты, назначенных в конвой. В отличие от своих товарищей, подчиненные Максимия были без оружия и даже без доспехов, в одних туниках. Весь лагерь уже оповестили о том, что эти бойцы осуждены и скоро их могут изгнать из лагеря в наказание за то, что днем раньше они не смогли удержать брод. Некоторые солдаты были откровенно напуганы. «Не удивительно, — думал Катон, строевым шагом направляясь к старшему трибуну. — Это ведь и вправду страшно — оказаться без укрытия от непогоды и без оружия, чтобы защититься от вражеских шаек, которые запросто могут соблазниться возможностью, ничем не рискуя, раздобыть несколько голов римских захватчиков. И ведь неизвестно, сколько это наказание продлится».

Катон встал рядом с другими центурионами, образовавшими шеренгу перед старшим трибуном. По обе стороны от них выстроился конвой.

— Шагом марш! — скомандовал трибун, и группа направилась ко входу в самый большой шатер.

Полог был отдернут и закреплен, и было видно, что изнутри шатер залит ярким светом укрепленных на стояках масляных ламп. Сквозь проем Катон заметил, что рабочие столы писцов сдвинуты вместе, образуя длинный стол в задней части шатра, перед которым пространство оставалось свободным.

Еще несколько столов стояли сбоку: за ними уже сидели писцы, готовые вести протокол заседания.

По приказу трибуна Плиния конвой провел центурионов в шатер, и Плиний жестом велел всем выстроиться перед пустым столом. Конвоиры, держа руки на рукоятях мечей, сформировали шеренгу за их спинами. Писцы склонились над табличками со стило в руках, готовые вести записи. Все молча замерли в духоте шатра, ожидая появления членов трибунала. Катон, в первый раз оказавшийся в подобном положении, внутренне робел, но твердо решил никак не выдавать своего страха. Вытянувшись в струнку, он смотрел прямо перед собой. Однако невольно взгляд его скользнул по шеренге товарищей, и он заметил, что Феликс беспрерывно сжимает и разжимает кулаки. Неожиданно он повернул голову, и их взгляды встретились. Катон слегка кивнул, указывая глазами на кулаки, и, посмотрев вниз, Феликс явно удивился тому, что сжимает и разжимает пальцы, сам того не замечая. Он тут же прекратил нервные движения, благодарно подмигнул Катону и снова устремил взгляд вперед. Что же до Катона, ему полегчало оттого, что не он один в нынешних обстоятельствах полон тревоги.

Откинулся боковой полог, и в шатер вошел префект лагеря. Он шагнул в сторону и громогласно приказал:

— К прибытию высших командиров: встать, смирно!

Писцы встали из-за столов и вытянулись в струнку точно так же, как подконвойные центурионы и стража. Легат и командующий, войдя в шатер, быстро направились на свои места. После небольшой паузы появился Нарцисс и уселся по другую сторону от командующего.

Как только он занял свое место, префект выкрикнул:

— Вольно!

Командующий Плавт не мешкая приступил к делу.

— Прежде чем начать слушания, я прошу занести в протокол, что чрезвычайные обстоятельства делают невозможным проведение обычной, оговоренной уставом процедуры, поскольку расследование требуется завершить как можно скорее. В связи с этим я объявляю, что приговор будет вынесен сразу по окончании заседания трибунала и безотлагательно, при первой возможности приведен в исполнение.

Командиры Третьей когорты переглянулись, обеспокоенные столь серьезным нарушением их прав. Если бы слушания происходили в крепости или базовом лагере, они велись бы дольше и тщательнее, и обвиняемые имели бы больше возможностей защититься. В полевых условиях допускалось некоторое упрощение процедуры, однако в данном случае ею фактически пренебрегали, что буквально ошеломило центурионов.

Прежде чем кто-то попытался возразить, командующий продолжил:

— Настоящее расследование имеет своей целью выяснить: соответствует ли исполнение обязанностей бойцами и командирами Третьей когорты высоким требованиям, которые мы предъявляем к тем, кому оказана честь нести службу во имя императора Клавдия, а также сената и народа Рима. Суть рассматриваемого вопроса в том, что на августовские иды сего года командир когорты Гай Норбан Максимий не выполнил полученный приказ. Результатом этого пренебрежения долгом стало бегство пяти тысяч вражеских солдат. Кроме того, отдельным пунктом, согласно показаниям Максимия, центурион Люций Корнелий Макрон обвиняется в том, что не оказал должного отпора врагу, защищая остров посредине реки, и отступил, дав противнику возможность преодолеть переправу. В свою очередь, Третья когорта под началом упомянутого выше Максимия, встретив противника на берегу реки, не проявила должной стойкости и упорства в отражении атаки. После тщательного ознакомления с представленными мне материалами допросов у меня сложилось мнение, что вся Третья когорта, и в первую очередь ее командный состав, разделяет вину за случившееся. Однако прежде, чем будет вынесено решение, я спрашиваю, желает ли кто-то из командиров воспользоваться возможностью ответить на обвинения?

Командующий Плавт поднял взгляд, ожидая, решится ли кто-то из центурионов высказаться в свое оправдание.

Макрон стиснул зубы от горечи и ярости, ведь центурион Максимий фактически обвинил его в предательстве. Однако сам он не мог выступить в свою защиту, у него не было возможности оправдаться, и оставалось лишь гневно смотреть на человека, который был не только истинным виновником произошедшего, но и лгуном. Ведь он обещал командирам признать свою вину, но вместо этого, выгораживая себя, договорился до того, что позорное обвинение пало на его товарищей. И уж совсем непростительно было, что, стараясь расширить круг обвиняемых, он фактически ославил всех бойцов когорты.

— Командир, могу я высказаться?

Все взоры обратились к Веспасиану.

— Говори, легат. Но кратко и по существу дела.

— Слушаюсь, командир. Итак, прошу занести в протокол, что я возражаю против всех выдвинутых обвинений.

Глаза Плавта расширились от изумления: он никак не ожидал открытого противодействия своему, как он считал, непререкаемому суждению. Командующий нервно сглотнул и лишь потом спросил:

— На каком основании?

Веспасиан заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

— На том основании, что рамки прозвучавших обвинений слишком узки. Не отрицая того, что Третья когорта действительно не проявила должной быстроты и доблести при выполнении поставленной задачи, я не могу обойти вниманием факт, что ей приказано было оборонять брод от возможных беглецов с места основного сражения. Предполагалось, что основное сражение развернется у двух других бродов. Никто не думал, что Максимию и его бойцам придется противостоять всему вражескому войску.

Веспасиан выдержал паузу и глубоко вздохнул, прежде чем перейти к сути.

— Вопрос, который я хотел бы увидеть занесенным в протокол, таков: что же все-таки помешало армии командующего Плавта заставить противника принять бой на наших условиях, у тех двух бродов, где это планировал сам командующий?

Потрясение и изумление всех находившихся в шатре были столь велики, что воцарилась гробовая тишина. Присутствующие лишь переводили взгляды с командующего на легата и обратно, ожидая, как отреагирует Плавт на эту неприкрытую атаку.

Катон чувствовал, как в воздухе шатра повисло напряжение, словно в преддверии яростной бури. Плавт сначала ошеломленно таращился на Веспасиана, потом перевел взгляд на Нарцисса. Секретарь императора слегка покачал головой. Плавт повернулся к собравшимся в палатке:

— Данный вопрос не относится к предъявленным обвинениям и, следовательно, задан не по существу. — Он глянул на писцов. — А потому внесен в протокол не будет.

— Это неприемлемо, командир.

— Очень даже приемлемо, легат. Я отдаю это распоряжение своей властью.

— Командир, ты не вправе осуждать бойцов за то, что они не смогли устоять перед многократно превосходящими их числом силами противника.

— В истории многих армий имеются примеры героического самопожертвования, — с язвительной улыбкой указал Плавт.

— Имеются, — согласился Веспасиан. — Однако если мы обвиняем Третью когорту в том, что она не выполнила свою задачу и не сдержала противника, но освобождаем от обвинений тех, кто не выполнил свою задачу и не вынудил врага принять бой, по чьей вине когорта оказалась лицом к лицу с целой армией, то не прибегаем ли мы к двойным стандартам? Ты обвиняешь этих командиров и их легионеров в том, что они не справились с заданием. Но при этом ни в чем не обвиняешь тех, кто, действуя под твоим непосредственным командованием, не проявил достаточной оперативности, чтобы захлопнуть тобою же задуманную ловушку. А ведь именно из-за того, что эти люди не преуспели в выполнении полученных приказов, враг сумел избегнуть западни и обрушиться всей силой удара на Третью когорту.

«Ну, тут легат перегнул палку», — подумал Катон, оглядывая помещение. Потрясение на лицах находившихся в шатре командиров красноречиво говорило о том, как далеко отступил Веспасиан от обычного порядка таких заседаний. Командующий смотрел на своего подчиненного: он был охвачен таким гневом и изумлением, что некоторое время не мог вымолвить ни слова. Наконец, откашлявшись, он обратился к писцам:

— Занесите в протокол: легат предпринял попытку препятствовать проведению слушаний. В будущем мы непременно проведем дополнительное расследование, касающееся его неуместных заявлений, но в настоящий момент вернемся к непосредственному предмету слушаний. Будем рассматривать конкретные обвинения, одно за другим. Центурион Максимий.

— Да, командир.

— Ты отрицаешь обвинение в невыполнении приказа?

— Да, командир.

— Да?

— Мы двигались к броду с максимальной быстротой, командир. Но когда обнаружили, что аванпост захвачен, я счел опасным продолжать путь, зная, что противник может угрожать нашим флангам и тылу. Мы настигли врага, разбили его и продолжили путь к броду в полном соответствии с полученным приказом, командир.

— Было ли твое решение немедленно расправиться с налетчиками продиктовано исключительно тактическими соображениями?

— Разумеется, командир, — ответил Максимий после едва заметной заминки.

— А не пытался ли кто-то из командиров отговорить тебя?

— Припоминаю, некоторое несогласие имело место. Но у меня не было времени разъяснять ситуацию каждому по отдельности. Кроме того, после того как старший центурион отдает приказ, все споры заканчиваются.

— Это верно, — кивнул Плавт и обратил свой взор к Макрону. — Переходим ко второму обвинению. Центурион Макрон, почему брод не был защищен должным образом до прибытия неприятеля?

Макрон оторвал взгляд от Максимия, постарался согнать с лица гневное выражение и шумно прочистил горло.

— Потому что этим занималось меньше людей, чем следовало, командир. И, кроме того, в разоренной крепости мы почти не нашли пригодных для работы инструментов — большую их часть сожгли налетчики. Поэтому мы прибыли к броду, не имея ни инструментов, ни времени для того, чтобы вырыть ров и насыпать вал. Лучшее, что мы могли сделать, — это соорудить из поваленных деревьев, ветвей и сучьев заграждение на острове да забить в речное дно на переправе заостренные колья. У нас и топоров-то, считай, не было, так что рубить деревья пришлось мечами.

— Звучит убедительно. Я согласен с тем, что у вас вряд ли была возможность защитить брод лучше. Но почему вы отступили до того, как к переправе подошла остальная когорта? Твой отряд понес тяжелые потери?

— Никак нет, командир.

— Вас обошли с флангов, угрожая окружить?

— Никак нет, командир.

— Так почему же вы прекратили обороняться и отошли? Очевидно, на то были веские основания.

Макрон выглядел удивленным.

— Да, разумеется, командир.

— Излагай.

— Во время второй атаки противнику удалось разрушить часть нашего заграждения, и они готовились нанести удар по бойцам, оставшимся без прикрытия. При этом, командир, враг собирался использовать тяжелую пехоту, построившуюся «черепахой». Увидев это, я понял, что удержать остров мы не сможем и в такой ситуации разумнее отступить, соединиться с центурионом Максимием и попытаться удержать наш берег реки.

— «Черепахой»? — Плавт насмешливо улыбнулся. — Ты утверждаешь, что они построились «черепахой»?

— Так точно, командир. И сделали это достаточно умело.

— О, уверен, так оно и было, центурион. Настолько умело, что смогли обратить тебя в бегство.

— Я не бежал, командир, — резко возразил Макрон. — Никогда не бегал и не побегу.

— А что же ты в таком случае сделал?

— Кажется, в наставлениях такой маневр именуется «отступлением с боем».

— Хм… мы об этом подумаем… — Командующий Плавт бросил взгляд на свои заметки. — А пока перейдем к последнему пункту. Центурион Максимий, готов ли ты утверждать, что твои бойцы защищали берег реки настолько стойко и доблестно, насколько это предписывал им долг?

— Честно говоря, нет, командир. Легионеры валились с ног от усталости. Последнюю милю перед бродом мы преодолели бегом и прямо с марша бросились в бой, не успев даже отдышаться. Люди были вымотаны до предела, а когда они увидели, какое множество врагов собралось на том берегу, намереваясь напасть на нас…

— Ну?

Максимий опустил глаза, глядя на носки сапог:

— Думаю, командир, они испугались. Не были готовы сразиться с таким множеством варваров. Поэтому мы отступили от берега и стали дожидаться подкрепления. У меня не было выбора. Нет смысла бросать когорту в бой, если она к нему не готова. — Он посмотрел на командующего с вызовом. — В любой другой день…

— Центурион, — прервал его Плавт. — Ни о каком другом дне речи не идет. И одного этого хватит с избытком. Ты и твои бойцы продемонстрировали полное несоответствие высоким требованиям, какие налагает на солдата звание легионера.

Прежде чем вынести заключительное суждение, командующий выдержал паузу. Он сделал это не просто ради дешевого театрального эффекта. Плавту хотелось, чтобы эти люди пережили несколько мгновений настоящего ужаса в ожидании решения, касающегося их участи.

— Третья когорта лишается права на пребывание в лагере на шесть месяцев. Со знамен всех центурий будут удалены награды и знаки отличия, начисление выплат будет приостановлено, рацион ограничат ячменем и водой. Приговор вступает в силу немедленно.

Несмотря на полугодовую перспективу тяжкого полуголодного существования, самым сильным чувством, которое испытал Катон, был стыд. Каждому подразделению в армии станет известно, что он вместе с прочими бойцами и командирами когорты пренебрег своим долгом. Куда бы они ни направились, придется маршировать под оголенными штандартами, знаками бесчестья. Тень этого приговора будет лежать на нем куда дольше оговоренных шести месяцев: память о преступлении всегда превосходит срок наказания.

Командующий сложил свои таблички и уже собирался встать, когда Нарцисс вдруг подался к нему и положил руку на его плечо.

— Один момент, командующий.

— В чем дело?

Нарцисс склонился к Плавту поближе и заговорил так тихо, что слышать его мог только он. В шатре воцарилась неестественная тишина: все затаили дыхание и напрягли слух, пытаясь уловить хотя бы слово. Несколько мгновений Плавт внимательно слушал, потом на его лице появилось выражение ужаса, и он покачал головой. Нарцисс заговорил еще более настойчиво, тыча в направлении командующего пальцем, чтобы подчеркнуть важность сказанного. Спустя некоторое время командующий, по-видимому, уступил и мрачно кивнул, после чего повернулся к Веспасиану и что-то шепнул. Поджав губы, Веспасиан посмотрел на командиров Третьей когорты.

Командующий Плавт откинулся назад, сложил руки на груди и обратился к собравшимся в шатре:

— В силу серьезности вины Третьей когорты, пренебрегшей своим долгом, а также в назидание всей армии, служащей в этой провинции и за ее пределами, приговор дополняется указом о децимации. Жеребьевка по центуриям будет проведена немедленно. Казнь состоится послезавтра на рассвете, на глазах у представителей всех легионов. Трибун! Отведи этих командиров к их подразделениям.

Когда центурионы покидали шатер, Катон непроизвольно отмечал выражение их лиц. Максимий смотрел себе под ноги, не решаясь ни с кем встретиться взглядом. Лицо Туллия сделалось пепельно-бледным. Макрон был в ярости и, проходя мимо Катона, слегка покачал головой в знак горького негодования. Феликс и Антоний выглядели ошеломленными. Наконец дошла очередь и до самого Катона. Он двинулся к выходу за остальными, чувствуя странное онемение, словно жестокая окружающая действительность вдруг сделалась смутной и отдаленной.

Децимация. До сих пор он только слышал об этом наказании — самом страшном, которому мог подвергнуться личный состав легионов в походных условиях. Одного человека из десяти, выбранного по жребию, его же товарищам предстояло забить до смерти. Молодой центурион с трудом боролся с порожденной ужасом тошнотой.

Вернувшись к подразделениям, центурионы встали каждый перед своей центурией и в колеблющемся красном свете факелов молча ждали, пока из штабного шатра не вышли шестеро писцов. Каждый держал в руках простой самнитский глиняный горшок. Они разделились: каждый направился к одной из центурий Третьей когорты. Когда писцы заняли свои места, трибун Плиний выступил вперед:

— Каждому бойцу из каждой центурии предстоит тянуть жребий: он должен будет вслепую вынуть из горшка жетон. Кто вытянет белый жетон, возвращается в строй. Тех, кому достался черный жетон, будут под конвоем отводить в сторону.

Стон отчаяния прокатился по рядам легионеров, понявших, сколь жестокое наказание обрушилось на Третью когорту.

— Молчать! — рявкнул старший трибун. — Ни звука, когда говорит командир!

Он окинул злобным взглядом выстроившихся перед ним напуганных людей и скомандовал:

— Начать жеребьевку!

Легионеры стали по отделениям подходить к штабным писцам и тянуть жребий. Рядом с каждым писцом стояли по двое легионеров Первой когорты: один светил над горшком факелом, чтобы было ясно видно, какой кому выпал жребий, а задачей второго было конвоировать тех, кому не повезло. Катон повернулся к своим солдатам:

— Первое отделение, вперед!

Восемь человек подошли к писцу. Он поднял горшок на уровень глаз, так чтобы невозможно было туда заглянуть, и первый легионер запустил руку внутрь. Слышно было, как стучат по донышку дрожащие пальцы.

— Тащи быстрее! — рявкнул легионер, державший факел.

Бедняга вынул руку, разжал кулак и показал писцу жребий: деревянный кружок размером с денарий.

— Белый! — провозгласил писец, и солдат, дрожа от облегчения, поспешил вернуться в строй.

— Белый! — объявил писец и второму бойцу.

— Черный!

Третий солдат, оцепенев, уставился на свою ладонь, как будто кружок под его взглядом мог сменить цвет и сделаться белым.

— Пошел, пошел!

Легионер схватил его за руку и толкнул в направлении караула, стоявшего за спиной старшего трибуна.

— Туда. Шевелись.

Спотыкаясь как пьяный, солдат поплелся прочь от своих товарищей, потом оглянулся и встретился взглядом с Катоном. Его глаза были полны отчаяния и молили о помощи, но помочь ему Катон не мог. Он лишь беспомощно покачал головой и отвел взгляд.

Процедура продолжилась. Обреченных отгоняли в сторону, а те, кому повезло, возвращались в строй. Катон видел, как Максимий, когда подошла его очередь, вытащил белый кружок и вернулся на место, унося его с собой как счастливый талисман. Возможно, это был знак и для него самого, подумал Катон и повернулся к своему оптиону.

— Ну давай, Фигул. Будем тянуть жребий со следующим отделением.

Двое из восьми солдат перед ними вытащили черные метки, и Катон мигом подсчитал, что в горшке остался только один роковой кружок. Один черный на двадцать шесть белых, совсем неплохое соотношение. При этой мысли он даже воспрянул духом, хотя тут же устыдился этого, ибо его шансы улучшились благодаря тем несчастным, которым не повезло раньше.

Настала очередь Фигула. Громадный галл подошел к горшку, но замешкался.

— Шевелись, — тихо буркнул легионер с факелом. — Нечего показывать другим, что ты трусишь.

— Я не трушу! — возмутился Фигул. — Вовсе не трушу, ублюдок.

Он сделал шаг вперед, запустил руку в горшок и схватил первый попавшийся кружок.

— Белый! — объявил писец и повернулся к Катону.

Сердце юноши колотилось, он чувствовал, как стучит в ушах кровь, и весь похолодел: воздух, соприкасавшийся с кожей, казался ему ледяным, хотя ночь стояла теплая. Писец кивком указал ему на горшок:

— Командир?

— Да, конечно.

Слова сорвались с его губ и прозвучали спокойно, словно их произнес кто-то другой. Сам Катон больше всего на свете хотел оказаться подальше от этого проклятого горшка, но вдруг увидел, что стоит возле него. Рука поднялась над ободом и погрузилась внутрь. Катон заметил тоненькую трещину, сбегавшую вниз от маленького скола на ободе.

«С чего это горшок треснул?» — ни с того ни с сего вдруг подумалось ему. Потом кончики пальцев коснулись маленькой кучки деревянных жетонов, оставшихся на дне, и рука непроизвольно отдернулась. Стиснув зубы, Катон усилием воли заставил пальцы сомкнуться вокруг одного из деревянных кружочков и, глядя в глаза писцу, разжал кулак.

Тот взглянул на ладонь юноши, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость.

— Черный!

Секретарь императора покинул армию на рассвете, отбыв в сопровождении пары телохранителей и четырех полностью укомплектованных отрядов вспомогательной кавалерии. После покушения Нарцисс позаботился о том, чтобы максимально обезопасить путешествие. Побудив командующего к более активным действиям намеками на возможную немилость императора, он собрался исполнить роль благого вестника и отправиться в Рим с новостью о том, что войско Каратака полностью разгромлено. Единственное, что осталось сделать, — провести зачистку и добить немногих уцелевших. Вождь варваров лишился поддержки, которую ранее получал от жителей низин, и теперь в здешних краях вряд ли кто-то решится продолжить бороться. Целое поколение юных воинов уже принесли в жертву на алтаре этой войны, и по всей стране родители проливали слезы, поминая сыновей, павших и погребенных вдалеке от дома.

Нарцисс успокаивал себя тем, что пленение или смерть Каратака — это только вопрос времени. А потом останется лишь избавиться от вечно сеющих смуту друидов с их причудливыми верованиями, и завоеванный край можно будет считать полноценной провинцией. На какое-то время это заткнет рты тем, кто критикует императора.

Растревожив спокойную поверхность реки, конная колонна пересекла брод. Над рекой и над обоими ее берегами висел густой как молоко туман.

Всадники переправились через реку, выехали на берег и поскакали по дороге, ведущей к Каллеве. Ныне столица атребатанов входила в состав царства, которым управлял покорный Риму Когидубн, и могла считаться безопасным местом для ночлега. Нарцисс улыбнулся. Уж от кого, от кого, а от Когидубна неприятностей ждать не приходится. Этот варвар куплен с потрохами и с редкостным энтузиазмом пытается подражать своим хозяевам-римлянам. Все, что для этого потребовалось, — это пообещать ему построить дворец на римский манер, как только найдутся свободные деньги.

Проезжая мимо походного лагеря Второго легиона, Нарцисс заметил в стороне сотни людей, сооружающих частокол. «Должно быть, это Третья когорта, — подумал он с легкой довольной улыбкой. — Строгое наказание, выпавшее на долю этих солдат, послужит хорошим примером для всех их соратников в собравшихся у переправы легионах. И что еще важнее, там, в Риме, удовлетворит кабинетных военачальников из сената, которым будет приятно сознавать, что в легионах чтят древние суровые традиции, позволившие создать империю, простирающуюся почти до пределов известного мира».

В стороне под присмотром караула сидела небольшая группа солдат со связанными за спиной руками. Когда они подняли глаза на проезжавших мимо всадников, Нарцисс понял, что это обреченные, которым предстоит на следующий день быть забитыми насмерть их же товарищами. Глаза у большинства были пустыми, безжизненными, у некоторых угрюмыми, и Нарцисс вздрогнул, вдруг обнаружив, что смотрит прямо в лицо, некогда хорошо знакомое ему по коридорам императорского дворца. Он натянул поводья и съехал с дороги, дав знак эскорту следовать за ним. Телохранители молча ехали по обе стороны от грека, чуть позади.

— Катон… — Нарцисс чуть было не улыбнулся, но, встретив полный горькой ярости взгляд молодого центуриона, оставил это намерение. — Тебя должны казнить?

Катон отреагировал не сразу и ограничился одним кивком. Нарцисс, привыкший распоряжаться судьбами людей, которых просто не видел за именами и цифрами на табличках, почувствовал себя неловко, видя обреченного на смерть человека, которого знал с детства и отца которого когда-то называл своим другом. Катон должен был умереть ради поддержания веры легионов в бескомпромиссную дисциплину. «Ну что ж, — попытался успокоить себя Нарцисс, — паренек примет мученическую смерть ради большого дела. Это печально, но необходимо».

Грек чувствовал, что должен на прощание сказать молодому человеку что-нибудь, чтобы утешить его, так чтобы тот понял. Но на ум приходили одни бессмысленные, никому не нужные банальности.

— Мне очень жаль, Катон. Но это необходимо.

— Почему? — процедил Катон сквозь стиснутые зубы. — Мы выполняли свой долг. Ты должен сказать это командующему. Сказать, чтобы он отменил расправу.

Нарцисс покачал головой:

— Увы, это невозможно. Прости, но у меня связаны руки.

Катон молча посмотрел на него, а потом с горестным смешком поднял свои руки, показав связывающие запястья веревки. Нарцисс покраснел, он просто не знал, что еще сказать. У него не находилось слов ни чтобы утешить юношу, ни чтобы оправдать и объяснить необходимость его смерти. Что поделать, в жертву случалось приносить и куда более значительные фигуры, и пусть когда-то Нарцисс испытывал добрые чувства к этому мальчику, никакие чувства не должны встревать между секретарем императора и его обязанностью защищать и продвигать императорские интересы. Поэтому Катону придется умереть. Нарцисс щелкнул языком и резко натянул поводья. Лошадь фыркнула и свернула к дороге.

Катон проводил его взглядом, кривя губы в гримасе отвращения. Ему было противно просить об отмене казни на глазах у других обреченных, но юноша убеждал себя, что эта попытка была сделана и ради них. Обращение к Нарциссу — последний шанс на то, что командующий пересмотрит приказ. Сейчас этот шанс пропал вместе с колонной всадников, рысивших, взметая пыль из-под копыт, по дороге, ведущей к Каллеве.

Когда они растворились в тумане, Катон осел на землю, уставившись на траву между своими босыми ногами. Завтра в это самое время его в числе других сорока солдат, вытащивших смертельный жребий, поставят в центр широкого круга их недавних товарищей и друзей по Третьей когорте. С тяжелыми дубинками в руках они по команде обрушатся на приговоренных и одного за другим забьют их до смерти. Сейчас живое воображение, которым был наделен Катон, стало его проклятием: эта ужасающая сцена представала перед его мысленным взором как наяву, со всеми жуткими подробностями — взмахами дубинок, тяжелыми, глухими звуками ударов, треском ломающихся костей, криками и стонами искалеченных, умирающих людей, корчащихся на окровавленной траве. Некоторые на потеху своим палачам наверняка обделаются, и когда придет черед Катона, ему придется встать на колени среди их крови, мочи и экскрементов, чтобы принять свою смерть.

Это было постыдно, унизительно, и Катону оставалось лишь надеяться, что у него хватит силы духа умереть без хныканья и нытья, молча, с вызовом взирая на своих убийц. Но он знал, что на самом деле все будет совсем не так. Дрожащего, грязного его отволокут на площадку для расправы. Возможно, он и не станет умолять о пощаде, но закричит при первом же ударе и будет вопить, когда удары посыплются один за одним. Катон молился о том, чтобы плохо нацеленный удар как можно раньше проломил ему голову и чтобы он в бессознательном состоянии встретил тот момент, когда дух покинет искалеченное тело.

«Размечтался», — мысленно фыркнул юноша. Те, кому предстоит его бить, получат строжайшие наставления относительно того, чтобы сначала переломать ему руки и ноги, потом сокрушить ребра, и лишь в завершение казни им будет позволено обрушить дубинку на череп. Его тошнило, в желудке закипала желчь, и он был рад тому, что ничего не ел с прошлого утра.

При воспоминании о еде, приготовленной рабом Максимия, Катона мутило, и он поднес связанные руки ко рту, чтобы подавить рвотный импульс.

Чья-то рука мягко легла на его плечо.

— Ты в порядке, парень?

Катон торопливо сглотнул горькую желчь, оглянулся и увидел Макрона, возвышавшегося над ним с потерянной улыбкой на обветренном лице. Быстро оглядевшись и убедившись, что остальные приговоренные слишком погружены в себя, чтобы обращать на него внимание, юноша резко покачал головой.

— Не удивительно, — промолвил Макрон, сжав пальцами плечо Катона и присаживаясь на корточки рядом с ним. — То, как с нами обошлись, — вообще сплошная мерзость. А уж то, что этот жребий выпал тебе… Послушай, Катон, я даже не знаю, как об этом говорить. Сплошное дерьмо! Хотелось бы мне что-нибудь для тебя сделать. Очень бы хотелось. Но…

— Но ничего тут не поделаешь. Я знаю. — Катон заставил себя улыбнуться. — Мы здесь, потому что мы здесь. Так, кажется, говорят бывалые солдаты?

Макрон кивнул:

— Все правильно. Но эти слова относятся к обстоятельствам, которые нельзя контролировать. А все это можно было предотвратить, следовало предотвратить! Проклятый командующий напортачил сам и стал искать тех, на кого можно свалить вину. Ублюдок.

— Ну да, — тихо отозвался Катон. — Ублюдок он и есть, это уж точно… А ты когда-нибудь раньше видел децимацию?

— Дважды, — припомнил Макрон. — Но в обоих случаях те подразделения это заслужили. Бежали с поля боя, оставив нас в дерьме. Совсем не то, что сейчас.

— Не думаю, чтобы децимацию когда-нибудь отменяли. — Катон поднял взгляд, стараясь, чтобы его лицо оставалось спокойным. — Я имею в виду, ты слышал, чтобы такой приказ когда-нибудь пересмотрели?

Макрона так и подмывало солгать, дать Катону хоть крупицу надежды, чтобы ему легче было пережить оставшиеся часы. Но центурион знал, что врун из него никудышный, не был он мастером по части измышлений. Кроме того, он чувствовал себя обязанным сказать Катону правду, это обязательство налагала на него дружба.

— Нет. Никогда.

— Понятно. — Катон опустил глаза. — А ведь ты мог бы и соврать.

Макрон хмыкнул и похлопал Катона по спине.

— Только не тебе, Катон. Не тебе. Попроси меня о чем угодно, но не об этом.

— Хорошо, если так. Забери меня отсюда.

— Не могу, — пробормотал Макрон, отведя глаза в сторону реки. — Прости. Может, тебе чего-нибудь поесть принести? Или вина?

— Я не голоден.

— Лучше поешь. Желудок успокоится…

— Ни черта я не голоден! — рявкнул Катон и тут же пожалел об этом, понимая, что Макрон хотел только хорошего.

Никакой вины Макрона в случившемся не было, а в момент интуитивного озарения Катон вдруг почувствовал: для того чтобы прийти сюда поговорить с обреченным другом, Макрону потребовалось немалое мужество, ведь этот разговор никак не обещал стать легким.

— Впрочем, фляжка хорошего вина, может, и не помешает.

— Отличная идея! — Макрон похлопал юношу по спине и устало поднялся на ноги. — Пойду посмотрю, что удастся раздобыть.

С этими словами центурион зашагал прочь от приговоренных, но Катон вдруг окликнул его. Ветеран оглянулся.

Катон, чей разум был истерзан мучительными страхами, бросил на него быстрый взгляд и сказал:

— Спасибо.

Макрон нахмурился, потом кивнул, повернулся и продолжил путь. Некоторое время Катон смотрел ему вслед, затем огляделся по сторонам, отметив, что у входа в лагерь Второго легиона сменился караул. Армейская жизнь, как всегда, шла заведенным порядком, тем самым, в жесткие клещи которого он попал почти два года назад и благодаря которому стал мужчиной. И вот теперь эта самая армия отвергла его и завтра утром собиралась убить.

Прошла смена часовых, табличка со списком караульных была передана дежурному центуриону. Катон отчаянно завидовал тем, кого нескончаемые рутинные дела держали занятыми весь день напролет, тогда как ему приходилось сидеть на земле, в плену у своих мыслей, в ожидании конца.

Неожиданно караульные у ворот вытянулись по стойке смирно, приветствуя выезжавшего из лагеря всадника. Золотистые лучи восходящего солнца осветили его, и Катон узнал легата — он ехал вдоль края лагеря, мимо солдат Третьей когорты, трудившихся над возведением вала и рытьем рва. Веспасиан скользнул по ним взглядом, а потом, поравнявшись с кучкой приговоренных, сидевших под охраной двух легионеров, уставился прямо перед собой и заставил коня перейти на рысь. Лишь немногие из приговоренных встали по приближении командира: легион отвергнул их, а стало быть, они уже не были связаны воинской дисциплиной. Еще вчера они вскочили бы на ноги и вытянулись в струнку, но сейчас эти солдаты считались преступниками и, можно сказать, были уже покойниками, поэтому демонстрацию почтения к легату можно было бы счесть издевательством с их стороны. «Вот ведь как все может изменить один день, — угрюмо подумал Катон. — Во всяком случае, для обреченного на смерть». Веспасиан был волен до конца дней пользоваться привилегиями своего высокого положения, и не приходилось сомневаться, что через несколько дней он вообще забудет, что Катон и его товарищи когда-то существовали на свете.

На Катона накатила волна горестного презрения к Веспасиану — человеку, которому он верно служил и которым до недавней поры восхищался. Ну что ж, его по достоинству вознаградили за верную службу. Похоже, Веспасиан не слишком-то отличается от прочих эгоистичных аристократов, которые командуют другими легионами. Для виду он попытался поспорить с командующим, но при малейшем намеке на неприятности для себя самого смиренно согласился отдать на расправу своих людей. В крайнем раздражении Катон сплюнул и проводил хмурым взглядом всадника, ехавшего по дороге к переправе через Тамесис, держа путь в лагерь командующего.

С треском пробравшись сквозь густой ивняк, покрывавший берег реки, Макрон тяжело опустился на прохладную зеленую траву в тени деревьев. Он поручил своему оптиону Публию Сентию присмотреть за тем, как бойцы его центурии ставят палатки. Центурион Феликс предложил командирам сходить искупаться в реке, но, несмотря на изнуряющую дневную жару, ни Макрон, ни кто-либо еще из центурионов не счел возможным делать это на глазах у обреченных товарищей.

Максимий был полностью поглощен устройством для когорты отдельного лагеря: он делал все возможное, чтобы произвести впечатление профессионала, продолжающего стоически исполнять свой долг при любых обстоятельствах. Но как он ни подгонял солдат, те двигались словно в тяжелой летаргии, выдававшей состояние их духа. Третья когорта была погружена в печаль и молчаливое уныние, усугубляемое тем, что рядом, на виду, были их товарищи, обреченные на смерть. Особенно подавленное настроение было у тех, кого назначили проводить казнь: двадцать человек во главе с центурионом Макроном.

Когда легат отдал приказ, Макрон немедленно отказался, его ужаснула сама мысль о возможности забить дубинкой до смерти Катона, его друга.

— Это приказ, центурион, — сурово заявил легат. — И не вздумай отказываться, выбора у тебя нет.

— Но почему я, командир?

— Таков приказ, — с печалью в голосе ответил Веспасиан. — Ты уж постарайся, чтобы он не очень мучился… ладно?

Макрон кивнул. Сильный удар по голове лишит Катона сознания и избавит от мучительной боли, когда ему будут ломать кости и ребра. Но стоило Макрону об этом подумать, как у него скрутило желудок.

— А как с остальными ребятами?

— Нет. Только Катон. Если мы попытаемся облегчить смерть для всех, командующий просто остановит казнь и назначит для завершения новую команду.

— Понятно, — кивнул Макрон. Будь у него хоть малейшая возможность проявить милосердие ко всем приговоренным, он воспользовался бы ею не задумавшись. Но легат был прав: они могут лишь попытаться облегчить страдания друга.

— Все это очень скверно, центурион. Для всех нас. Но таким образом Катон, по крайней мере, избегнет худшего.

— Да, командир.

— А теперь отправляйся и отбери команду для исполнения казни.

Быстро отдав честь, Макрон вышел из палатки, радуясь возможности оказаться снаружи и вдохнуть полную грудь чистого воздуха. Никогда в жизни от него не требовали делать то, что настолько не соответствовало его представлениям о добре и зле. Перед мысленным взором центуриона предстал образ Катона — связанного, стоящего на коленях у его ног. Паренек поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с другом, а он, Макрон, заносит дубинку…

При этой мысли кровь застыла в его жилах. Он стукнул себя кулаком по бедру и зашагал обратно к лагерю Третьей когорты.

Для исполнения казни он отобрал бойцов преимущественно из центурии Катона — закаленных ветеранов, насчет которых можно было не сомневаться: они, и глазом не моргнув, исполнят любой, даже самый ужасный приказ. Сейчас они были заняты подбором орудий казни: лучше всего для этого подходила рукоятка от кирки. Дубинки следовало подобрать по весу и длине так, чтобы можно было наносить сокрушительные, смертоносные удары. Солдаты подошли к полученному заданию с сугубым прагматизмом, и Макрон, вроде бы и сам такой же ветеран, не мог не дивиться тому, что они, похоже, воспринимали этот приказ так же, как и любой другой. «Должно быть, — подумал центурион с хмурой усмешкой, — я слишком сблизился с Катоном». До знакомства с этим пареньком Макрон никогда не ставил под вопрос аспекты армейской жизни, воспринимая их как должное. Но сейчас он начал видеть все в другом свете и чувствовал себя не в своей тарелке. Возможно, после того как Катон умрет и будет кремирован, ему удастся забыть все и вернуться к прежнему мироощущению — принимать жизнь такой, какая она есть, рутинно исполнять свои обязанности и, главное, поменьше задумываться над сложными жизненными вопросами.

Умрет и будет кремирован.

И это о Катоне — таком сообразительном, таком живом? Нет, это просто невозможно! Недопустимо! Должно быть, легат спятил, раз отдает такие распоряжения. Во-первых, спятил, а во-вторых, возможно, еще и струсил до такой степени, что решил возложить самую грязную работу на Макрона. Чего Макрон ему в жизни не простит.

— Проклятье! — пробормотал центурион. Он был зол на легата и на себя самого, прежде всего за то, что вообще сдружился с Катоном.

Отломив ивовую ветку, Макрон принялся методично очищать ее от листьев. По ту сторону Тамесиса группа солдат из других легионов, сняв туники, входила в воду. Темный загар их лиц и рук резко контрастировал с белизной торсов и чресел. Над рекой разносились их крики: сначала охи и ахи по поводу того, какая холодная вода, а потом смех и гогот, когда они принялись забавляться и обрызгивать друг друга. Это разозлило Макрона еще больше, и он устремил взгляд дальше, на берег, туда, где бойцы вспомогательных подразделений заполняли последний из погребальных рвов полуразложившимися на жаре трупами. Смерть существовала бок о бок с живой, беззаботной молодостью. Макрон отломил еще одну ивовую ветку и стал яростно обрывать с нее листья.

Потом он заметил, что шагах в пятидесяти выше по течению к берегу спускается Фигул. Громадный галл присел на корточки в траве и уставился на реку, держа во рту соломинку.

Потом Фигул медленно огляделся, заметил сидевшего под ивой центуриона, поднялся на ноги и, немного помедлив, направился к Макрону.

— Дерьмо! — буркнул центурион себе под нос.

Макрона так и подмывало послать Фигула куда подальше: он отправился к реке специально для того, чтобы побыть одному и попробовать разобраться в своих мыслях, а не отягощать сердце ненужным разговором с оптионом. Но потом, подумав, что Фигул наверняка тоже расстроен участью Катона, Макрон смягчился и по приближении Фигула даже ухитрился вымучить улыбку.

Оптион вытянулся и отдал честь.

— Да ладно, парень, мы сейчас не на службе. Брось ты, на хрен, эти церемонии.

— Есть, командир.

Фигул чуть отступил и переминался с ноги на ногу в нескольких шагах от лиственной завесы.

Макрон вздохнул:

— Ты что-то хотел мне сказать, да?

Оптион слегка опустил голову и кивнул.

— Ну так выкладывай.

— Есть, командир.

— И присядь в тенечке, а то на этой жарище твои и без того-то крохотные мозги совсем спекутся.

— Есть, командир.

Могучей мускулистой рукой Фигул сдвинул в сторону загораживающие солнце ветки, на миг возвысился над Макроном, словно башня, а потом присел на корточки неподалеку, но все же на почтительном расстоянии от старшего по званию.

— Ну?

Фигул настороженно огляделся, его соломенные брови угрюмо сдвинулись.

— Я насчет центуриона Катона, командир. Они не имеют права так с ним поступать. Ни хрена это не справедливо… прошу прощения, ежели не так выразился, командир.

Макрон посмотрел на него искоса:

— Ага, тебя забыли спросить. Не по чину тебе обсуждать такие вещи.

— Виноват, командир, — с серьезным видом кивнул Фигул. — Больше не повторится.

— Смотри у меня, на хрен, чтоб не повторилось.

Видя испуганное лицо Фигула, Макрон расслабился, согнал с лица суровое выражение и усмехнулся.

— Смотри не обмочись, парень.

— Ну да…

Улыбка Макрона стаяла.

— Что же касается Катона, то, боюсь, мы с тобой тут ничего не можем поделать. Решительно ничего. Приказ есть приказ. Так что, приятель, привыкай к тому, что ты теперь исполняешь обязанности центуриона. Как, кстати, дела?

Фигул без воодушевления пожал плечами, машинально потянулся к ивовой ветке и только потом заметил, что Макрон тоже лениво обдирает листья. Рука его замерла и опустилась: судя по всему, он подумал, что, если начнет вот так, ни с того ни с сего делать то же самое, что и Макрон, тот решит, будто оптион передразнивает старшего по званию. Вместо ветки он подобрал с рыхлой прибрежной земли камушек, подбросил несколько раз на ладони, а потом швырнул в медленно текущую воду. Послышался плеск, по гладкой поверхности от места падения разбежались круги. Он дождался, пока рябь уляжется, и лишь тогда, не поворачиваясь к Макрону, упрямо сказал:

— А все-таки мы могли бы что-нибудь сделать, командир.

— Например?

— Ну, пойти поговорить с легатом.

Макрон покачал головой:

— Бесполезно. Я с ним уже говорил. Поверь мне, он своего мнения не изменит.

— Ну тогда с командующим.

— А уж он, определенно, и слушать нас не станет. А если все же услышит, что мы собираемся протестовать, то попросту отправит нас на расправу заодно со всей компанией. И вообще, — Макрон пожал плечами, — что мы можем им сказать? Что это несправедливо? Не сработает, тут и думать нечего. Наше подразделение провалило задание, и со стороны очень смахивает на то, что нам не хватило храбрости. Никто не позволит Третьей когорте соскочить с крючка.

— Но мы ведь не бежали, а отступили потому, что получили приказ Максимия. Да начать с того, что и у брода мы вовремя не оказались из-за него. Он и должен нести ответственность, командир, а не Катон и все остальные.

Макрон резко повернулся к оптиону:

— Ты что, думаешь, я этого не знаю? Думаешь, я не переживаю по этому поводу? Я тебе так скажу, Фигул, весь хренов легион знает, как все было на самом деле. Удивлюсь, если этого не знает вся долбаная армия. Но кто-то должен был поплатиться за учиненный им бардак, и судьба распорядилась так, что этим несчастным оказался Катон. Ты прав, справедливостью тут и не пахнет. Это просто невезение. И мне от этого так же тошно, как и тебе.

Оба умолкли, глядя на купальщиков у другого берега. Макрон, задумавшись, машинально чертил что-то на земле ободранной веткой, но потом вдруг прочистил горло и добавил:

— Но ты прав. Кое-что можно было бы сделать.

Макрон велел всем, кому Фигул разрезал путы, не дергаться, чтобы случайно никого не поранить. Дождавшись своей очереди, легионеры растирали запястья и лодыжки, разминали болезненно затекшие руки и ноги. И конечно, все это время беспокойно озирались по сторонам, опасаясь, что попытка к бегству будет обнаружена. Каждый солдат получил от центуриона меч или кинжал: тот раздавал оружие, пока не опустошил принесенный с собой мешок. Лишь один несчастный, потерявший разум, остался лежать на земле даже после того, как разрезали его путы, и отказался от предложенного ему меча.

— А ну бери! — сердито шепнул ему Макрон. — Возьми эту хреновину, она тебе пригодится.

Вместо ответа легионер свернулся в клубок и застонал, причем стоны его делались все громче, переходя в душераздирающие вопли. Макрон бросил через плечо быстрый взгляд на поблескивающую линию палаток. Не заметив там никакого движения, он вновь обернулся к лежавшему на земле человеку и с силой пнул его между лопаток. Тот напрягся и вскрикнул. Макрон опустился рядом с ним на колени, подобрал с размокшей земли валявшийся меч и приставил острие солдату под подбородок.

— Заткнись. Еще раз пикнешь, и это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни.

Голова легионера дернулась назад, глаза панически расширились, руки в попытке вывернуться скребли землю.

— А ну не дергайся! — яростно прошипел центурион. — Не дергайся, кому сказано!

— Оставь его, командир, — прошептал Катон. — Оставь, да и все.

Несколько мгновений Макрон жег легионера свирепым взглядом, но потом отпустил его, встал и повернулся к Катону.

— Нельзя его просто взять да оставить. Он может рассказать о моей причастности к побегу. Тебе нужно забрать его с собой.

Катон кивнул, и Макрон спокойно вложил меч в ножны.

— Давай подними его.

— Командир, я думаю, тебе лучше уйти отсюда.

— Так я и сделаю, как только вы все уберетесь. Давайте двигайте прямиком к частоколу.

— Но ведь тогда мы окажемся прямо напротив главного лагеря.

— Это всяко лучше, чем обходить кругом палатки. Там вас непременно заметят, особенно с этим бесполезным куском дерьма.

Носком сапога центурион пнул солдата, скулившего у его ног. Катон посмотрел на него и, проникнувшись жалостью к ошалевшему от ужаса человеку, наклонился и мягко потряс его за плечо.

— Как тебя зовут, боец?

Легионер повернул голову на его голос, и Катон увидел, как оскалились зубы на его искаженном гримасой лице.

— Прокул… Прокул Секунд.

— Когда ты говоришь со мной, то должен называть меня «командир». Понял, Прокул?

— Т-т-ак точно, командир.

— Поднимайся на ноги, — тихо произнес Катон, делая все возможное, чтобы его голос звучал твердо как сталь. — Мы никого не собираемся оставлять здесь на верную смерть. Вставай.

Он крепко взял Прокула за предплечье, помог ему подняться, а потом вручил меч, за миг до того брошенный Макроном с ним рядом.

— Вот. Держи крепко… так лучше?

— Так точно, командир. Думаю, да.

— Вот и хорошо, — промолвил Катон, похлопав солдата по крепкому мускулистому плечу. — А теперь идем.

Освобожденные солдаты поднялись с земли и последовали за Макроном, который двинулся в направлении лагерного вала. Катон озирался то налево, то направо, но никого на небольшом валу не заметил.

Макрон указал на подножие вала:

— Думаю, вы сможете перебраться через частокол и ров незамеченными. Во всяком случае, в лагере.

Беглецы вскарабкались по внутреннему склону, а когда они добрались до коротких деревянных кольев, вбитых вдоль гребня земляной насыпи, Макрон повернулся и махнул рукой. Люди замешкались, скучковались, натыкаясь друг на друга, но даже в этой сутолоке ухитрились не поднять шума. Макрон между тем снова повернулся к частоколу, взялся обеими руками за один из кольев и с усилием, так что у него на шее набухли вены, принялся его расшатывать. Наконец с мягким чмокающим звуком он вытащил бревно из утрамбованной почвы. Очень скоро рядом с первым тихонько лег и второй, вывороченный из земли кол. Катон беспокойно озирался по сторонам, утирая со лба капли дождя, и присматривался к палаткам, с замиранием сердца ожидая тревоги. Однако, судя по всему, легионеры Третьей когорты крепко спали, и предпринятая приговоренными попытка к бегству до сих пор оставалась никем не замеченной.

Наконец проем в частоколе сделался достаточно широким, чтобы в него мог пролезть человек. Катон повернулся и отыскал взглядом могучую фигуру Фигула.

— Оптион, пойдешь первым. Спускайся в ров и двигай к углу лагеря. Пригибайся.

Кивнув, Фигул протиснулся в лаз, лег на живот и соскользнул по крутому склону на дно защитного рва. Затем Катон подтолкнул к пролому следующего солдата, и так, один за другим, все они спустились в ров, распределившись по дну. Когда Катон остался один, они с Макроном обменялись крепкими рукопожатиями. Катон понимал, что, скорее всего, до новой встречи с другом не доживет, и при мысли о том, что дышащего уверенной силой, многоопытного Макрона уже никогда не будет с ним рядом, ему стало не по себе. Однако ему приходилось быть сильным, ведь отныне от него будет зависеть, какое будущее выпадет на долю беглецов. Глядя на старшего друга, в темноте сидевшего на корточках напротив него, молодой центурион заставил себя улыбнуться.

— Спасибо, командир.

Макрон кивнул и подтолкнул Катона к пролому в частоколе.

— Давай двигай. Вам нужно оказаться как можно дальше отсюда, прежде чем они обнаружат побег.

— Ты прав.

Катон соскользнул по глинистому склону, а когда, уже со дна рва, поднял взгляд на проем в частоколе, Макрон уже исчез.

Катон пригнулся и двинулся вдоль вереницы вымазанных в грязи, лежавших вдоль рва людей. Сверху их нещадно поливал дождь, под ними на земле растекались лужи. Добравшись до спустившегося первым Фигула, Катон указал на угол укрепленного лагеря когорты, дал беглецам знак следовать за ним и ползком заскользил вперед. Достигнув угла, он поднял голову и осторожно огляделся, напрягая глаза и пытаясь углядеть часовых на стенах главного лагеря. Несколько расплывчатых теней неторопливо перемещались по гребню вала, но он был уверен, что если беглецы будут двигаться медленно и осторожно, то в такой темноте их с укреплений не заметят. Главная опасность исходила от Прокула: этот малый в любой миг мог снова удариться в панику и выдать товарищей. Оглянувшись, Катон тихо заговорил с Фигулом:

— Мы двинемся тем путем. Трава здесь высокая, она нас прикроет. Передай по цепочке: всем следовать за мной ползком, не поднимаясь.

— Есть, командир.

— И вот еще что: проследи за Прокулом. — Катон понизил голос, чтобы никто, кроме оптиона, не мог его услышать. — Если у него начнется истерика, заставь его замолчать.

— Заставить замолчать?

— Сделай, что потребуется. Понял?

— Так точно, командир.

Катон отвернулся, бросил последний взгляд на валы, после чего сосредоточился на большой дубовой роще, которую приметил еще раньше, днем, когда фуражиры собирали там валежник для костров. Выбравшись из рва, он прополз некоторое расстояние в высокой траве, затем медленно приподнялся на четвереньки, напрягая зрение и слух, чтобы уловить любой признак опасности. Остальные легионеры один за другим тоже выбирались изо рва и следовали за ним. Беглецы двигались осторожно, стараясь не производить ни малейшего шума, и едва ли не самым громким звуком было неистовое биение их сердец. Фигул переместился в тыл и теперь подталкивал вперед Прокула. Последний пребывал в таком страхе, что при любом случайном звуке, дрожа, припадал к земле и не двигался с места до тех пор, пока Фигул не побуждал его к этому чувствительными уколами острия меча.

Преодолев примерно две трети расстояния до рощи, Катон вдруг замер, поднял голову и обернулся в сторону лагеря Второго легиона. Нет, тревоги не было, и он уже собрался продолжить путь, когда вдруг ощутил вибрацию под упершимися в землю ладонями.

— Стой! — прошипел он. — Лежать!

Приказ передали по цепочке, люди замерли, припав к земле, а Катон напряг слух, стараясь определить источник усиливавшейся вибрации.

Вокруг по-прежнему равномерно сыпал дождь, ветер слегка посвистывал в ушах и шелестел в высокой траве. А потом из-за той самой рощи, к которой они направлялись, появилась высокая тень. К ней присоединилась другая, затем еще одна — они словно выплывали из-за деревьев сплошным потоком. Затаившиеся в траве люди услышали, как над прибрежной равниной раздалось тихое конское ржание. Припав к земле, юноша напрягал зрение, стараясь ничего не проглядеть. Неожиданно ехавший первым всадник повернул лошадь и направил ее, как показалось, прямо на Катона.

— Проклятье! — прошипел он, и его рука непроизвольно потянулась к рукояти меча, заткнутого за пояс.

Потом он сообразил, что в кромешной темноте всадники вряд ли их увидят. Но все равно…

— Лежать! Не высовываться! Пусть проезжают! Лежать, держать мечи наготове, и чтобы никто не двигался, пока не двинусь я.

Приказ торопливым шепотом передали по цепочке назад, и легионеры распростерлись в траве, стараясь вжаться в землю. Катон снова повернулся к всадникам, находившимся не более чем в двухстах шагах. По его прикидкам получалось, что там как минимум два отряда конных разведчиков. Более чем достаточно, чтобы разделаться с беглецами. «Ехали себе в лагерь, понятия не имея ни о каких беглецах, а сейчас, того и гляди, на нас наткнутся», — с горечью подумал Катон, прижимаясь к земле и чувствуя щекой, как она подрагивает под конскими копытами, стучавшими все ближе.

В это же время сзади Фигул ухватил Прокула за складку туники.

— А ну, на хрен, лежать! Лежать, кому сказано?

— Нет, нет! Надо бежать! Спасаться!

Порываясь встать, Прокул пнул ногой руку, удерживавшую его за тунику.

— Отпусти!

Бросив взгляд на приближающихся кавалеристов, Фигул инстинктивно приподнялся позади Прокула и обрушился на него всей тяжестью, припечатав к земле. В следующее мгновение оптион ударил его рукоятью меча в висок, и Прокул мгновенно обмяк. Предпринять что-либо еще у Фигула не было никакой возможности: он остался лежать поверх бесчувственного тела, приставив меч к его горлу, в то время как всадники с топотом ехали прямо на них.

Но чуть ли не в последний миг конный отряд опять слегка изменил направление движения и проехал мимо не более чем в дюжине локтей от распростертых в траве беглецов. Повернув голову набок и тяжело дыша, Катон проводил взглядом темные тени закутанных в плащи всадников, торопивших коней, чтобы поскорее добраться до места и укрыться от дождя и ветра в теплых палатках.

Колонна с грохотом проезжала мимо, не подозревая о затаившихся легионерах, однако Катону казалось, что всадники будут ехать бесконечно. Это ощущение переросло в почти непреодолимое желание вскочить и броситься на конных разведчиков, но тут последний из них наконец проскакал мимо. Глядя на удаляющуюся спину последнего из всадников, возвращавшихся в лагерь, Катон испустил глубокий вздох и только сейчас почувствовал, что все его мускулы вздулись от напряжения, сделались тугими, как кошель интенданта. Он ждал до тех пор, пока хвост конной колонны не пропал из виду, и лишь после этого передал бойцам приказ продолжить движение к роще.

Только спустя полчаса Фигул присоединился к остальным беглецам, сидевшим на корточках в тени под кронами дубов, откуда на них капала вода. Прокул пришел в сознание, но соображал плохо и не протестовал, когда оптион толчками направил его к остальным. Катон снова оглянулся на крепость и в очередной раз убедился, что тревогу так и не подняли. Он уже прикинул, что под прикрытием темноты им осталось двигаться не более четырех часов, а значит, разрыв между ними и первыми преследователями составит около десяти миль. Между тем до болот, насколько он помнил, было миль пятнадцать. Шанс успеть ускользнуть невелик, но он есть.

Ну а что потом?

Неопределенное, полное опасностей будущее тяготило Катона, словно мешок с камнями. Если их все-таки захватят свои, казнь последует быстро, причем забивание насмерть камнями или дубинками можно считать самой мягкой карой из тех, что пожелает обрушить на них взбешенный командующий Плавт. Вероятнее всего, их ожидает распятие — медленная мучительная смерть на кресте. А попади они в руки варваров, можно не сомневаться в том, что их ожидают самые жестокие пытки: сожжение заживо, сдирание кожи, травля охотничьими псами. Но даже если им удастся ускользнуть и от тех и от других, то чем они смогут прокормиться, скрываясь в болотах? Может быть, до наступления холодов еще можно будет что-то найти или украсть, но голода все равно не избежать, а с наступлением зимы их ждет неминуемая гибель.

На миг у Катона возник порыв повернуть обратно и принять свою судьбу, может быть наименее ужасную из всех возможных, но он тут же выругался, кляня себя за дурость. Он жив, и на самом деле только это и имеет значение. И он будет цепляться за жизнь во что бы то ни стало, потому что, какой бы она ни была, самая трудная жизнь несравненно лучше бесконечного забвения смерти.

Катон не больно-то верил в то, что после смерти попадет в загробное царство Митры, загадочного восточного бога, у которого в последнее время появилось немало почитателей в легионах. Смерть виделась ему абсолютным и окончательным концом всего, а стало быть, ей следовало противиться, уклоняться от ее холодных объятий до последнего вздоха.

Усилием воли Катон отогнал мрачные мысли и встал, подставив промокшее тело пронизывающему ветру.

— Всем встать! За мной! — приказал центурион и, даже не удосужившись проверить, выполнена ли его команда, отвернулся от лагеря и зашагал на запад — туда, где под серым унылым небом раскинулись болота.

Когда прозвучал сигнал тревоги, Макрон бодрствовал. Вернувшись в палатку, он так и не смог сомкнуть глаз. То было нечто совершенно новое для Макрона, который, как и большинство ветеранов, обычно проваливался в глубокий сон в тот самый момент, когда голова его касалась подушки. Но ведь и ситуация была далека от обычной. Катон бежал, но шансы на его спасение оставались ничтожными, да и самому Макрону угрожала нешуточная опасность. В тот самый момент, когда в интендантском шатре обнаружат связанных помощников интенданта с кляпами во ртах, станет очевидно, что беглецам кто-то помог. И если обнаружится его причастность, он сам окажется в числе приговоренных. На сей счет у центуриона сомнений не было. Ни послужной список, ни боевые награды во внимание приняты не будут. Его казнят.

Сквозь щели полога палатки было видно, что по тусклому серому небосклону уже начал разливаться слабый утренний свет. Дождь хотя и лил уже не так сильно, как ночью, но все еще продолжался, упорно стуча по кожаной крыше палатки и мокрой земле вокруг нее. Крик, раздавшийся в отдалении, призвал дежурную центурию к оружию. Поднятое по тревоге отделение пробежало мимо палатки: темные силуэты вырисовывались на фоне разгорающейся зари, сапоги скользили и хлюпали в грязи.

Макрон решил, что ему лучше выбраться наружу, чтобы его видели среди откликнувшихся на сигнал тревоги. Ради собственного спасения следовало делать вид, будто он удивлен так же, как остальные. Центурион встал с походной койки и потянулся за сапогами. Но едва пальцы коснулись потертой кожи, он помедлил, потом оставил сапоги и вынырнул из палатки.

— Эй ты! — остановил он пробегавшего мимо солдата. — Что тут, на хрен, за суматоха?

Легионер остановился и, тяжело дыша, встал навытяжку.

— Э-э-э… осужденные, командир.

— Что «осужденные»?

— Они исчезли, командир. Сбежали!

— Ну ни хрена себе? Как же им удалось?

Легионер, разумеется, лишь пожал плечами. Он понятия не имел, да и трудно было ожидать, что он знает такие подробности.

Макрон кивнул:

— Ну ладно. Действуй!

— Есть, командир!

Легионер отдал честь, повернулся и поспешил туда, где над линией палаточных крыш виднелся штандарт его подразделения, которым медленно поводили из стороны в сторону, обозначая место сбора. Макрон проводил его взглядом и убедился, что как ни торопись, а не получится быстро двигаться по вязкой грязи, окружавшей палатки. Это хорошо, как и все, что способно хоть ненадолго задержать погоню за Катоном и остальными беглецами. Нырнув обратно в палатку, Макрон торопливо натянул и зашнуровал сапоги и накинул тяжелый плащ. Плотная шерстяная ткань, совсем недавно пропитанная жиром, почти не пропускала воду. «А вот Катоновым ребятам приходится туго, дрожат небось в своих промокших туниках», — подумал он, ощутив вдруг укол совести. Но времени на то, чтобы снабдить беглецов чем-то еще, кроме оружия, у них с Фигулом не было, да и оно было добыто с огромным риском. «Вообще, Катону надо радоваться уже тому, что он остался жив», — размышлял Макрон на ходу, размашистым шагом направляясь к легионерам, собиравшимся под штандартом.

Центурион Максимий, схватив под мышку плащ, подбежал к своим командирам.

— Почему поднята тревога?

Туллий, командир дежурной центурии, выпрямился и выступил вперед:

— Осужденные совершили побег, командир.

— Побег? — изумился Максимий. — Это невозможно! Покажи!

Туллий повернулся в сторону открытой площадки, где содержали арестованных, и легионеры расступились, давая дорогу командирам. Те проследовали на площадку и подошли к двум часовым, которых вырубил Фигул. Они сидели на земле и пили из фляжек, которые им дали освободившие их товарищи.

— Это еще что такое? — заорал Максимий. — А ну, на хрен, встать!

Оба солдата кое-как поднялись на ноги и смотрели на приближающихся командиров, вытянувшись по стойке смирно. Поначалу командир когорты оставил их без внимания: он изумленно таращился на примятую траву, обозначавшую место, где сидели осужденные. Сделав три быстрых шага, он наклонился, поднял с земли несколько обрезков кожаных ремней, внимательно их осмотрел и показал другим командирам.

— Перерезаны.

Макрон сглотнул и кивнул:

— Надо думать, кто-то им подсобил.

— Да уж, похоже на то, — согласился Максимий и повернулся к двоим караульным. — Васс, что здесь произошло?

Легионер постарше стоял навытяжку и смотрел прямо перед собой, избегая взгляда командира когорты.

— Ну, — тихо произнес Максимий, — выкладывай.

— Командир, меня и моего напарника захватили врасплох. Они выскочили из темноты, невесть откуда взявшись, и набросились на нас.

— Они? Сколько их было?

— Двое, командир, — встрял часовой помоложе. — Ох и здоровенные были оба.

— Ты их узнал?

— Так ведь темно же было, командир, — пробормотал старший часовой. — Тут разве с уверенностью скажешь?

Глаза его мрачного товарища расширились.

— Командир, одного мы точно узнали. Это был Фигул.

— Оптион Фигул? — Командир когорты поскреб подбородок. — Оптион Катона. Ну что ж, это кое-что проясняет. А как насчет второго?

Макрону потребовалось усилие, чтобы скрыть тревогу, охватившую его в ожидании ответа ветерана.

— Его я толком не разглядел. Заметил только, что ростом он поменьше Фигула, ну так ведь это почти про любого сказать можно.

— Понятно. — Максимий оглянулся на Макрона. — Объявляю общее построение когорты. Надо выяснить, кого еще мы хватимся. Действуй!

Макрон повернулся и стал высматривать трубача когорты. Как он и ожидал, солдат стоял под штандартом дежурной центурии, держа наготове изогнутый дугой бронзовый инструмент. Макрон шагнул к нему:

— Труби общий сбор!

Громкие звуки прокатились над рядами палаток. Все остававшиеся там солдаты повыбегали на дневной свет и, хлюпая по грязи, заторопились к месту построения у внутренней стороны вала. Центурионы стали перед своими подразделениями, в то время как оптионы проводили быструю перекличку, проверяя личный состав. Центурию Катона, лишившуюся и командира, и исполняющего его обязанности, Макрон взял на себя.

В скором времени командиры доложили о результатах проверки Максимию.

— Что, отсутствует один Фигул? Но часовые говорят, их было двое.

— Может, у них в глазах двоилось? — с улыбкой предположил Макрон. — Перебрали или еще что.

— Мне они пьяными не показались, — пробормотал центурион Туллий.

— Нет, — согласился с ним Максимий. — Они не пили. Похоже, один из тех, кто помогал осужденным бежать, остался в лагере. Он здесь, среди нас.

— А может, и нет, командир, — указал Макрон. — Вдруг это был кто-то из рабов?

— Да… ты прав. Пошли кого-нибудь, пусть рабов тоже пересчитают.

Они стояли, ожидая результата, и вдруг Макрон заметил, что на лице его начальника отразилось беспокойство. Посмотрев в сторону главного лагеря, куда был направлен взгляд Максимия, он мигом понял причину.

— Думаю, легата долго ждать не придется.

Максимий фыркнул и издал горький смешок.

— Легата, командующего и первые когорты всех легионов. Нас выставят на всеобщее посмешище.

— Сомневаюсь, чтобы легат стал смеяться, — хмуро заметил Туллий. — Скорее, он зажарит наши яйца себе на завтрак.

Макрон кивнул:

— Это еще если нам повезет.

В это время за рекой запели трубы, возвещавшие утреннюю смену караула и начало нового дня. А спустя миг трубы в расположении Второго легиона грянули еще громче. Максимий и его командиры нервно переглянулись. Солдаты когорт, отобранные, чтобы присутствовать при казни, должно быть, торопливо натягивали туники и доспехи. Учитывая, сколько времени им потребуется, чтобы полностью собраться, пересечь реку и построиться на открытой площадке перед валами лагеря Второго легиона, у Максимия и его легионеров оставалось не более получаса до того, как все узнают о случившемся. После чего гнев высшего командования армии обрушится на них, словно каменная лавина.

— К прибытию легата, на караул! — раздался возглас дежурного оптиона у главных ворот.

Максимий понурился: вот-вот ему предстояло встретиться с Веспасианом, и ничего хорошего эта встреча не сулила. На миг Макрону даже стало его жалко, и он чуточку устыдился того, что устроил побег. Но он тут же вспомнил, что вся полнота ответственности за беды, обрушившиеся на когорты, включая то, что Катон и другие невинные люди были несправедливо осуждены на казнь, лежит именно на командире. Лицо Макрона посуровело, сердце сжалось от горестного презрения к старшему центуриону.

Дежурный оптион выкрикнул приказ открыть ворота и тут же сбежал вниз, чтобы занять место перед строем караула на въезде в лагерь. Заскрипели бревна, створы разошлись, и в открывшийся проем было видно, как по размытой дороге приближается группа всадников — легат и несколько командиров из его штаба.

Максимий нервно пригладил волосы и сморгнул с ресниц дождевые капли.

— Ну и ладно, раз деваться некуда, лучше пройти через все это не откладывая. Вперед.

Центурионы Третьей когорты, буквально придавленные ужасом перед тем, как легат отреагирует на известие о бегстве приговоренных, медленно двинулись к воротам, ему навстречу. И без того унылое настроение усиливал надоедливый, непрекращающийся дождь.

Веспасиан скользнул взглядом по страже у ворот и, оценив бравый вид и экипировку караула, удовлетворенно кивнул. На сапогах, конечно, можно было углядеть пятнышко-другое грязи, но, учитывая погоду, это приемлемо. Он повернулся к оптиону:

— Молодец. Можешь их отпустить.

— Есть, командир!

Отдав честь, оптион четко повернулся к своим солдатам и громко, словно не стоял с ними рядом, а командовал парадом на плацу, выкрикнул приказ. Солдаты выслушали его, вытянувшись в струнку, и, как только с формальностями было покончено, поспешили искать укрытие от дождя.

Легат мягко соскочил с седла на землю. Пятеро центурионов подтянулись и расправили плечи.

— Доброе утро. Надеюсь, все необходимые приготовления сделаны?

— Э-э-э… да, командир.

Веспасиан мигом уловил неуверенность в тоне докладчика и нахмурился.

— В чем дело?

Макрон, покосившись, увидел, как центурион Максимий беспомощно опустил голову.

— Командир, я вынужден с сожалением доложить, что осужденные скрылись.

На миг легат остолбенел, наморщил широкий лоб. Лишь когда лошадь мотнула головой, дернув поводья, которые он все еще держал в руке, он выдавил:

— Сбежали? И много их сбежало?

— Все, командир, — с содроганием ответил Максимий.

— Все? Что за бред, центурион? Как это может быть, чтобы все арестованные сбежали? Они ведь были под стражей, не так ли?

— Разумеется, командир.

— Ну и?..

— У осужденных нашлись пособники, которые напали на караульных. Их вырубили и связали, а осужденных освободили, и они ускользнули за валы.

— Полагаю, ты послал за ними погоню?

Максимий слабо покачал головой:

— Я сам только что узнал об этом, командир. Тревогу подняли на заре.

Легат сжал руку в кулак и на миг зажмурился, чтобы совладать с яростью, которую вызвало признание командира когорты, после чего осведомился:

— Ты не находишь, что будет разумно послать кого-нибудь на их поиски прямо сейчас?

— Да, командир. Я мигом. Туллий, организуй все немедленно.

Центурион бегом помчался исполнять приказ, а Веспасиан щелкнул пальцами, подзывая старшего трибуна. Тот немедленно соскочил с седла и подбежал к легату.

— Плиний, разведывательный патруль не докладывал ни о чем необычном?

Трибун Плиний задумался, потом покачал головой:

— Никак нет, командир. Ничего необычного.

— Ладно. Вот что — возвращайся в лагерь и скажи им, чтобы снова садились в седла. Пусть прочешут местность к югу, западу и востоку от реки. Если наткнутся на кого-то из дезертиров, пусть попробуют захватить живьем его и доставить назад на казнь. Если беглецы будут сопротивляться, я даю разведчикам разрешение убивать их на месте. Все понятно?

— Так точно, командир.

— Тогда исполняй. Вперед.

Трибун поспешил к коню, вскочил на него и, натянув поводья, поскакал к главному лагерю. Грязь из-под копыт полетела и на легата, и на центурионов Третьей когорты. Макрон моргнул, когда комок глины угодил ему в щеку.

— Прошу прощения, командир.

Макрон оглянулся и увидел солдата, которому было поручено сверить личный состав в лагере когорты.

— Ну?

— Из всего состава отсутствует только один человек, оптион Фигул. Все остальные, и легионеры, и рабы, находятся в лагере.

— Ты уверен? — спросил Макрон, подняв темные брови.

— Так точно, командир. Но это еще не все. В складском шатре мы нашли связанных интендантских помощников. Похищено оружие.

— Ладно, можешь идти.

Макрон обменялся беспокойными взглядами с центурионом Максимием.

— Что, центурион Макрон, проблема? Так сказать, еще одна, в добавление к списку?

Макрон кивнул:

— Так точно, командир. По-видимому, дезертировал вместе с приговоренными только один Фигул.

— Но наши часовые докладывают, что на них напали двое. Похоже на то, что второй нападавший до сих пор в лагере.

— Тогда нам лучше бы его найти, — тихо промолвил Веспасиан. — Думаю, командующему Плавту в качестве возмещения потребуется чья-то голова. И лучше, если это будет голова виновного, чем кого-нибудь из вас, не так ли?

Ответа не последовало, да и не требовалось, достаточно было взглянуть на унылые, отчаявшиеся лица командиров. Тем временем позади них Туллий провел отделение легионеров через оставленный беглецами пролом в частоколе. Бойцы в полном вооружении съехали по склону в ров и двинулись по следам, оставленным на дне, к углу лагеря.

Веспасиан покачал головой:

— Плохо дело, центурион Максимий. Мало того, что ты сам провалился в дерьмо по самые яйца, так еще и меня за собой тянешь… Спасибо, удружил.

Сказать на это Максимию было нечего. От извинений толку никакого, они только усугубят бремя позора, лежавшее на его плечах. Поэтому он молча смотрел на легата. Тот отвернулся и взобрался на коня. С высоты седла Веспасиан с презрительной усмешкой уставился на центурионов:

— Я доложу о случившемся командующему, пока он не отправил сюда из-за реки когорты, назначенные присутствовать при казни. У меня почему-то возникли сильные сомнения в том, что Авл Плавт воспримет новости спокойно. Вам лучше привести дела в порядок.

Веспасиан развернул коня, выехал за ворота и поскакал по грязной дороге, направляясь к главному лагерю. Штабной эскорт последовал за ним. Когда они огибали угол легионного лагеря, отряд конных разведчиков галопом промчался в другом направлении. Развернувшись, они поскакали в промежуток между двумя лагерями, туда, где Туллий и его команда прослеживали путь беглецов через покрытую высокой травой равнину к дубовой роще. Потом внимание Макрона привлекло движение на пологой возвышенности, что виднелась за главным лагерем, и, приглядевшись, он увидел темные фигуры кавалеристов другого отряда. Они галопом скакали вверх по склону, развернувшись веером, чтобы проверить западное направление.

— Будем надеяться, что они быстро найдут Катона, — пробормотал Феликс. — Как думаете, в каком направлении они могли двинуть?

— На запад, — уверенно заявил Антоний. — Или на юго-запад. Это единственное, что имеет смысл.

— Какой смысл в том, чтобы пробираться в самое сердце вражеской территории? Ты в своем уме? — буркнул Феликс, покачав головой.

— А что им еще остается? Если двинутся на восток, их либо перехватят наши, либо выдадут союзные нам племена. К тому же на западе раскинулись непролазные топи. Лучшее место, чтобы спрятаться.

— Дерьмовое место! Сунуться туда — это все равно что добровольно отдаться в руки Каратаку, а ты знаешь, что он и его шайка делают с пленными римлянами.

— А я утверждаю, что для них это лучший выбор, — твердо заявил Антоний и повернулся к Макрону. — А ты как считаешь?

Макрон молча уставился на него, потом как бы между делом проводил взглядом всадников, уже исчезавших за гребнем холма позади главного лагеря. Прочистив горло, чтобы не выдать терзавшего его изнутри страшного беспокойства, центурион промолвил:

— На запад. Согласен с тобой, для них это лучший выбор. Я бы сказал, единственный шанс.

Не согласный с этим Феликс раздраженно хмыкнул и повернулся к Максимию.

— Ну а ты, командир? Что ты думаешь?

— Думаю? — Максимий глянул на него с отсутствующим выражением, потом нахмурился. — Что я думаю? Я думаю, ни хрена это не важно, в какую сторону они направились. Главное, совершилось преступление, и оно затронуло каждого из нас. Случившееся исковеркает послужной список каждого командира этой когорты, словно ужасный шрам. Вот что я думаю.

Он смотрел по очереди на троих центурионов, горестно кривя губы. Последним, на ком остановился его взгляд, был Макрон.

— И вот что еще я думаю. Если сумею выявить того, кто помог им удрать, я с него живьем кожу сдеру. Причем собственноручно.

— Придется оставить его, — тихонько промолвил Катон.

Фигул покачал головой:

— Нельзя. Если они его поймают, то заставят говорить. А потом казнят.

Оптион умолк и оглянулся на легионера, который сидел на камне возле речушки и поглаживал вывихнутую лодыжку. С этого самого камня, мокрого и скользкого из-за дождя, он некоторое время назад и упал. Один неверный, слишком поспешный шаг, и вконец вымотанный солдат полетел на землю, получив тяжелейший вывих, такой, что, попытавшись встать и перенести вес на поврежденную ногу, заорал от боли. Стало ясно, что идти дальше он не сможет. Рассвет застал их, по прикидкам Катона, чуть дальше чем в восьми милях от лагеря, а стало быть, до кромки болот оставалось еще миль шесть. Не приходилось сомневаться, что легат вышлет конницу на их поиски, как только будет достаточно светло, чтобы видеть следы. Чтобы улучшить шансы на спасение, следовало припустить бегом, а раненый и ковылять-то не мог. А понести его означало существенно замедлить движение и подвергнуть дополнительному риску жизни всех остальных.

Катон впился в оптиона взглядом:

— Мы не можем взять его с собой. Не можем себе этого позволить. Теперь ему самому придется позаботиться о себе, понимаешь?

— Это неправильно, командир, — ответил Фигул. — Я не стану соучастником в его смерти.

— Он так и так был мертв. Вы с Макроном просто добавили ему несколько часов жизни. Я принял решение, оптион. И больше мои приказы не обсуждать!

Несколько мгновений Фигул молча смотрел ему в глаза, а потом сказал:

— Приказы? Командир, но ведь мы больше не солдаты. Мы дезертиры. С чего ты вообще взял, что я стану повиноваться…

— Заткни глотку! — оборвал его Катон. — Ты, оптион, будешь делать то, что я скажу. Что бы ни случилось, я здесь старший по званию командир. Не забывай об этом, или я убью тебя на месте.

Фигул уставился на него в изумлении, потом кивнул:

— Да, командир. Так точно.

Только теперь Катон осознал, что сердце его бешено колотится, а кулаки сжаты, и подумал, что, наверное, выглядит дурак дураком. Изнурение вкупе со страхом, что его изловят, возвратят в лагерь и предадут казни, вконец истрепало нервы. Но если он хочет пережить это суровое испытание сам и помочь своим бойцам, необходимо быть сильным. В его сознании уже наполовину оформился план, правда чересчур амбициозный и оптимистичный. Но когда человек цепляется за жизнь, словно взбираясь по отвесному склону, впору ухватиться за любую, пусть самую невероятную возможность спасения. Впрочем, стоит ли мечтать о том, что божественная десница чудесным образом укроет их от опасности? Катон едва не рассмеялся над самим собой. Искушение было почти непреодолимым, но он знал, что здесь таится опасность истерики, которая парализует и погубит их всех, стоит ей поддаться. Потерев глаза, Катон сжал плечо своего оптиона:

— Прости, Фигул. Я обязан тебе жизнью — тебе и Макрону. Мы все вам обязаны. Жаль, что ты оказался втянутым во все это, ты заслуживаешь лучшего.

— Да ладно, командир, все нормально. Я же понимаю. — Фигул слегка улыбнулся. — Признаться, мне действительно трудно прийти к согласию с самим собой. Знай я заранее, что будет вот так… Ну и что нам с ним делать?

— Мы его оставим. Он уже покойник, ты сам это знаешь. Нам только нужно быть уверенными, что он погибнет, сражаясь, и в любом случае не будет захвачен живым. — Катон выпрямился и откашлялся. — Веди людей дальше. А я переговорю с ним и вас догоню.

— Переговоришь? — с подозрением спросил Фигул. — Только переговоришь?

— Ты мне не веришь?

— Верить центуриону? После того, как мы оказались в такой ситуации? Не испытывай судьбу, командир.

Катон улыбнулся:

— Я испытываю ее с того самого дня, как поступил на службу. И до сих пор фортуна мне не изменяла.

— Все когда-то случается впервые, командир.

— Может быть. Ну давай, уводи людей. И двигайтесь в темпе.

Фигул кивнул:

— Направление прежнее?

Катон на миг задумался, оглядывая окрестности:

— Нет. Поворачивай на юг, вон к тому кряжу. А когда переберетесь через него и окажетесь вне зоны видимости с равнины, возвращайся к первоначальному направлению. Что, как, зачем — это я потом объясню. Двигай!

Оптион направился к усталым беглецам, устроившимся в высокой траве возле ручья, а Катон подошел к пострадавшему солдату.

— Ты ведь из центурии Туллия, да?

Легионер поднял глаза. У него было обветренное лицо, дубленая кожа, обрамленная редеющими седыми кудряшками. Катону подумалось, что этому бойцу оставалось всего несколько лет до отставки с полной выслугой. Судьба жестоко посмеялась над ветераном, выбрав его для казни.

— Так точно, командир. Вибий Поллий. — Солдат отсалютовал Катону и бросил взгляд на товарищей, уже поднимавшихся с травы. — Ты собираешься меня оставить, ведь так?

Катон медленно кивнул:

— Прости. Мы не можем позволить себе сбавить темп. Будь какой-то другой выход…

— Но его ведь нет. Все понятно. Я не в обиде.

Катон присел на ближайший валун, горделиво возвышавшийся над быстрой речушкой.

— Послушай меня, Поллий. Пока мы не замечали никаких признаков погони. Если ты заляжешь где-нибудь на земле и попытаешься вправить лодыжку, то, может быть, позже нас и найдешь. У тебя вид человека, который мог бы мне пригодиться. Постарайся найти укрытие и не высовывайся, пока не заживет нога. Мы пойдем на юго-запад.

— Но ведь мы собирались скрыться в болотах, командир.

Катон покачал головой:

— Нет. Это небезопасно. Если мы попадем в руки приспешников Каратака, они заставят нас мечтать о смерти как об избавлении.

Оба они улыбнулись, после чего Катон продолжил:

— Фигул считает, что наши шансы улучшатся, если мы найдем дамнониан. Вроде бы некоторые из них в родстве с тем племенем в Галлии, из которого происходит он сам. Он немного знает их язык и может попросить их принять нас. Так что, если окажешься среди варваров, назови его имя.

— Непременно, командир. Я все так и сделаю, как только нога заживет.

Поллий хлопнул себя по бедру.

Катон задумчиво кивнул:

— А если не заживет…

— Ну тогда в этом мире мы уже не свидимся. Не беспокойся, командир, живым они меня не возьмут. Даю тебе слово.

— Этого мне вполне достаточно, Поллий.

Катон кивнул, внутренне сгорая от стыда из-за того, что вынужден покинуть несчастного ветерана.

— Просто хочу быть уверенным, что, даже если они тебя схватят, ты и словом не обмолвишься о том, куда мы направились. И о роли Макрона в этой истории.

Поллий вытащил из-за пояса меч:

— Эта штуковина позволит некоторое время держать их на расстоянии. Ну а ежели станет ясно, что мне не отбиться, будь уверен, я сумею использовать ее так, что им не представится возможности заставить меня говорить.

Понимая, что этот человек почти наверняка так или иначе обречен на смерть, Катон постарался, чтобы его последние слова звучали особенно взвешенно и осторожно.

— Защищайся всеми возможными средствами. Но помни: те, кого пошлют за нами вдогонку, — всего лишь солдаты, выполняющие приказ. То, что произошло с нами, не их вина. Ты меня понял?

Поллий кивнул, печально глядя на меч:

— Вот уж никогда не думал, что мне придется обратить его против себя. Мне всегда казалось, что бросаться на меч — это причуда сенаторов и им подобных.

— Может быть, ты возвысишься в этом мире.

— Не с того места, где я сейчас сижу.

— Тоже верно… Ладно, Поллий, мне пора идти. — Катон крепко пожал солдату руку. — Уверен, я тебя еще увижу. Через несколько дней.

— Нет, командир, если я увижу тебя первым.

Катон рассмеялся, потом встал и, не промолвив больше ни слова, припустил за Фигулом и остальными беглецами, успевшими уже отойти на некоторое расстояние. Он оглянулся, когда место, где они переправлялись через речку, уже почти скрылось из вида за невысоким бугром. Поллий кое-как поднялся по берегу повыше и сейчас сидел, вонзив в землю меч между раздвинутыми ногами. Опершись подбородком о руки, лежавшие на рукояти меча, он смотрел им вслед — в ту сторону, куда они удалились. В этот момент Катон понял, что не было надобности пытаться обмануть ветерана. Поллий готов умереть, он был решительно настроен на то, чтобы это случилось прежде, чем он произнесет хоть слово, способное выдать товарищей. Но даже при этом Катон не мог отказаться от мысли о необходимости дополнительной подстраховки. Даже самого благородного человека, исполненного благих намерений, удается порой застать врасплох. Катон видел, как работают пыточных дел мастера Второго легиона, и прекрасно понимал: нужна исключительная стойкость, чтобы не выдать им сведения, которых они добиваются. А Поллий не больше чем человек, чьи дни близятся к закату.

В течение утра дождь постепенно ослабевал, превратившись наконец в мелкую морось, но небо по-прежнему затягивали унылые серые тучи, отказывая беглецам в возможности погреться на солнышке. Катон с Фигулом вели их вперед, чередуя бег с шагом и уводя все дальше к болотам, сулившим наилучшую возможность укрыться от конных разъездов, которые неминуемо пустятся за ними в погоню. Дождь смыл бóльшую часть глины, в которой они измазались ночью, но кожа была заляпана глубоко въевшейся грязью, и всякий раз, как они, вспотев за время пробежки, переходили на шаг, тело пробирала зябкая дрожь. Фляг не было, и утолить жажду можно было лишь из ручья, близ которого остался Поллий, и по мере выматывающего марш-броска Катон чувствовал, как все больше и больше набухает во рту липкий язык. Но, невзирая на усталость, никто не выбывал из колонны. Отстающих не было, поскольку каждый прекрасно знал: оставшегося позади ждет неминуемая смерть. Именно на это Катон и полагался, зная, что страх смерти способен побудить человека двигаться на пределе физических возможностей, когда уже не помогают ни увещевания, ни угрозы, ни побои.

Центурион пытался понять, сколько времени уже прошло, но без солнца на небосводе он мог лишь приблизительно оценить прошедшие часы, исходя из примерной скорости их движения. По его подсчетам, было около полудня, когда они перевалили через невысокую холмистую гряду и увидели, что меньше чем в миле впереди лежит огромная, раскинувшаяся до самого горизонта низина. В тусклом, пробивающемся сквозь облака свете открывалась унылая, мрачная перспектива нескончаемых камышовых зарослей, узких протоков, луж и разбросанных тут и там островков и холмиков, где над густыми зарослями боярышника и дрока изредка поднимались чахлые деревца.

— Не больно-то уютно, — буркнул Фигул.

Прежде чем Катон смог откликнуться, ему пришлось отдышаться.

— Да уж… но ничего лучше у нас нет. Какое-то время придется довольствоваться этим.

— А что потом, командир?

— Потом? — Катон издал горький смешок. — А это «потом», Фигул, скорее всего, не наступит. Мы будем жить одним текущим моментом, под постоянной угрозой быть обнаруженными не одними, так другими, что в равной степени означает смерть… если только мы не добьемся отмены приговора.

— Отмены? — фыркнул Фигул. — Да как это может быть, командир?

— Я сам не уверен, — признал Катон, — поэтому не хочу раньше времени внушать никому надежду, которая может оказаться тщетной. Мне надо еще как следует продумать все детали, тогда я тебе все объясню. А сейчас надо двигаться.

Впереди на склоне дорога раздваивалась: одна тропа шла налево, огибала край болота и быстро пропадала из виду в легком мареве, которое затягивало горизонт, поднимаясь над самыми глубокими топями и провалами между холмами, где еще лежал плотный туман. Правая тропа, менее разбитая и исчерченная колеями, вела прямо в сердце болот.

— Двигаться по правой тропе! — скомандовал Катон, выбежав из колонны и обернувшись к Фигулу. — Веди их дальше. Не останавливаться до тех пор, пока не углубитесь в болота самое меньшее на четверть мили.

— Будет исполнено, командир. А ты куда?

— Вернусь на холм и посмотрю сверху, как дела позади, нет ли погони. Ты вообще поглядывай, когда я появлюсь, а то мне не больно охота заблудиться в болотах.

Фигул улыбнулся:

— До встречи, командир.

Они расстались. Фигул повел вымокших, перепачканных беглецов дальше на запад, где раскинулись негостеприимные топи, а Катон повернул назад, к холмистой гряде, за которую они только что перевалили, хотя сам не очень-то понимал, почему ему вдруг показалось нужным бросить сверху последний взгляд назад. Быть может, им двигала необходимость остановиться и подумать, спланировать следующий шаг. А может, просто требовалось перевести дух и в последний раз посмотреть на остающийся позади мир, прежде чем окончательно окунуться в жизнь, состоящую из скитаний и ужасных лишений. Но каким бы ни был мотив этого поступка, Катон медленно, с тяжелым сердцем, скованным безнадежностью ситуации, поднялся обратно по склону. Что, если никакой надежды на искупление нет? Что, если он весь жалкий остаток своей жизни обречен скрываться в диких пустошах, в ужасе перед возможностью быть обнаруженным и схваченным своими же соотечественниками? Да стоит ли вообще такая жизнь того, чтобы за нее цепляться?

Даже если ему удастся в ближайшем будущем не угодить в руки легионерам или уцелевшим соратникам Каратака, до конца года легионы все равно установят контроль над южной частью острова. Тогда у них появится достаточно времени для поиска и уничтожения последних оплотов тех, кто дерзает противиться Риму. Рано или поздно беглецов найдут, схватят и предадут казни, даже если военные власти с трудом вспомнят, в чем, собственно, состоит их преступление.

Но раз уж ему выпала такая судьба, решил Катон, не лучше ли рискнуть всем и попытаться вновь вернуть расположение командующего Плавта и легата Веспасиана, с тем чтобы приговор был пересмотрен. Альтернатива была такова, что о ней и задумываться-то страшно, и он надеялся, что сумеет внушить это остальным, когда придет время изложить свой план. Ему потребуются добровольцы, а ведь на самом деле они уже не воинское подразделение, в котором он, как командир, обладает безусловным правом отдавать приказы. Сейчас вся его власть основана лишь на вере в способность принимать правильные решения. Вот и Фигул усомнился было в его праве командовать, но у оптиона хватило здравого смысла понять, что кучка беглецов имеет шанс выжить, лишь если кто-то поведет ее за собой, и лучшей кандидатуры на роль вожака, чем Катон, не имелось… во всяком случае, пока.

Катон был столь поглощен размышлениями о будущем, что сам не заметил, как поднялся на гребень холма, и оттуда принялся оглядывать затянутую пеленой мелкого дождя долину, которую они недавно пересекли.

Он сразу увидел кавалерийский заслон примерно из двадцати всадников, скачущих врассыпную. Они придерживались расстояния шагов в пятьдесят друг от друга и находились не далее чем в паре миль, двигаясь по касательной к маршруту, по которому прошли Катон и его команда. Молодой центурион мигом упал на землю, с замиранием сердца следя, не был ли он замечен. Он проклинал себя за беспечность: это ж надо было взять да и подняться на гребне в полный рост. Усталость тут не оправдание, особенно когда от осторожности зависят жизни твоих спутников.

— Дурак! — процедил Катон сквозь зубы. — Проклятый болван!

Однако не было никаких признаков того, что разведчики заметили одинокую фигуру, появившуюся в отдалении на холме. Скорее всего, они просто не смотрели вдаль, а пристально изучали землю перед собой в поисках оставленных беглецами следов. Конница неспешно продвигалась по травянистой равнине и всякий раз, когда на пути попадалась рощица, задерживалась, чтобы ее прочесать. Катон прикинул, что, следуя этим курсом, они проедут довольно далеко от него, и начал понемногу успокаиваться. Он задумался о том, наткнулись ли всадники на Поллия. Поднял ли ветеран меч против своих недавних соратников или, памятуя слова Катона, предпочел обратить оружие против себя? А возможно, ему удалось найти укрытие и преследователи проехали мимо? Катон поймал себя на том, что надеется: бедолагу все-таки поймали, принудили говорить, и он, выложив то, что с умыслом рассказал ему Катон, навел погоню на ложный след.

Во всяком случае, кавалеристы определенно следовали в том направлении. Однако когда ехавший впереди всадник находился примерно в миле от Катона, посредине их растянувшейся линии возникло какое-то замешательство. Один из разведчиков остановился, спрыгнул на землю и замахал руками, подзывая товарищей. Призыв был передан по цепочке в обе стороны, и солдаты, повернув коней, направились к нему, образуя все более разраставшуюся группу. Катон напрягал глаза, пытаясь разглядеть, что именно происходит в долине. Большинство всадников спешились, командиры что-то обсуждали с человеком, остановившим продвижение. О чем речь, Катон, разумеется, понять не мог, зато, присмотревшись, выяснил, что это не разведчики из легиона. Покрой плащей и закинутые за спины кожаные щиты, натянутые на раму, выдавали в них бойцов вспомогательной когорты, а когда он разглядел венчавшую штандарт тускло поблескивающую медвежью голову, кровь застыла у него в жилах.

— Батавы…

Командующий Плавт имел в распоряжении несколько конных когорт, набранных из воинов этого безжалостного германского племени, славившегося безрассудной отвагой. В прошлом году при форсировании реки Мидуэй батавы стяжали себе зловещую репутацию, в приступе кровожадной злобы перебив на месте всех попавших в их руки пленников. Катон с ужасом припомнил, что воинственные германцы не раз проявляли подобную кровожадность: если они настигнут его товарищей, пощады ждать не придется. Между батавами и легионерами существовало напряжение, выходившее далеко за рамки обычного соперничества между подразделениями в большинстве армий, и, когда войска стояли в Камулодунуме, между находившимися в увольнении римлянами и германцами нередко происходили кровавые стычки, в том числе и со смертельным исходом.

Командир патруля выбрался из толпы своих воинов, расправил плечи и, почесывая спину, принялся озирать окрестности. Катон инстинктивно припал к земле за мгновение до того, как взгляд германца обратился к тому самому холму, где он находился. Правда, юноша пытался убедить себя, что бояться ему нечего, поскольку при столь тусклом свете и на таком расстоянии все равно ничего не разглядеть. Тем временем вождь батавов повернулся и замахал руками. Спешившиеся воины быстро вскочили в седла и подтянулись к нему в свободном порядке, ожидая приказа. Вождь тоже вскочил на коня и натянул поводья. По взмаху его руки небольшая колонна всадников тронулась с места, быстро перейдя на равномерную рысь. Секунда ушла у Катона, чтобы осознать, что они скачут почти прямо к нему. Он понятия не имел, заметили ли они лежавшего на земле человека, но, как бы то ни было, батавы правильно определили направление, в котором ушли беглецы.

Катон поспешно сполз вниз по склону, а как только решил, что его уже не смогут увидеть, вскочил, повернулся и со всех ног припустил по дороге, ведущей к болотам. В полумиле перед собой он видел маленькие фигурки товарищей, утопающие в призрачном тумане, который начал затягивать дорогу. Чтобы не споткнуться, он то и дело на бегу смотрел себе под ноги и всякий раз видел в грязи четкие отпечатки сапог легионеров, бежавших впереди. Он с ужасом понимал, что эти следы ведут всадников прямо к ним.

Мало того, что этот проклятый дождь не переставая изводил и без того измученных беглецов, так теперь он коварно вознамерился выдать их батавам. Преследователи неизбежно настигнут свою добычу, а настигнув, расправятся с беглецами без всякой жалости.

Командующий Плавт, сопровождаемый беспокойными взглядами, медленно шел по площадке, где держали осужденных. Собрались не только центурионы Третьей когорты, но и легат Веспасиан, его старшие трибуны, префект лагеря Второго легиона и старшие командиры остальных трех легионов, которые должны были присутствовать на казни, намеченной на это утро. Лишь немногие позволяли себе переговариваться, да и то так тихо, что их голоса едва пробивались сквозь равномерный шум дождя. Остальные, кутаясь в плащи, смотрели на командующего армией с неподвижными лицами. Из-за тепла их тел жир, которым пропитывали ткань плащей для придания водоотталкивающих свойств, испускал запах плесени, всегда казавшийся Веспасиану тошнотворным: он навевал воспоминания о сыромятне, принадлежавшей его дяде в Реате, где дубили шкуры мулов. Веспасиан припомнил и грязный маслянистый смрад, вечно висевший над мастерской, и данную себе клятву ни за что и никогда не заниматься ничем, связанным с животноводством.

Заставив себя вновь сосредоточиться на настоящем, Веспасиан бросил взгляд на Максимия и прочих командиров Третьей когорты. К ним трудно было не испытывать сочувствия. Они оказались под дурным руководством и вовсе не заслуживали тех наказаний, которые их ожидали. Максимий, несмотря на свой многолетний опыт, просто не обладал моральной устойчивостью и холодным рассудком, необходимыми для командира когорты. Вот классический пример того, к каким последствиям приводит назначение человека на слишком высокую, явно не по способностям, должность. Веспасиан горько сожалел о том, что зачислил Максимия во Второй легион, и гадал, скольким центурионам, стоявшим сейчас рядом с командиром когорты, события последних нескольких дней безнадежно испортят карьеру. «А ведь среди них есть хорошие, заслуженные люди, — размышлял легат. — Вот Туллий, он уже немолод, до полной выслуги осталось всего два года. Он человек опытный, с железными нервами, никогда не подводил товарищей. Или Макрон — на него всегда можно положиться. Во многих отношениях это просто идеальный центурион — смелый, находчивый и стойкий, как старая дубленая кожа. Возможно, лишенный воображения, но для центуриона это, пожалуй, не недостаток, а достоинство». Двоих других Веспасиан знал хуже. Лишь недавно получившие повышение Антоний и Феликс имели прекрасные послужные списки, и их произведение в центурионы всячески поддерживал префект лагеря Второго легиона. Но, припомнив, как неуверенно они вели себя на дисциплинарных слушаниях, Веспасиан предположил, что Секст мог рекомендовать их, получив взятку. В качестве рядовых легионеров они проявили себя прекрасно, но были ли готовы проявить себя так же и в качестве центурионов?

Последним из подчиненных Максимия, о котором подумал Веспасиан, был отсутствующий центурион Катон. Легат намеренно отгонял всякие мысли об этом молодом человеке, надеясь, что командующий закончит осмотр места происшествия до того, как опять вспомнит о Катоне. Карьера Катона оборвалась, а скоро, очень скоро, оборвется и его жизнь. Веспасиана это всерьез огорчало, поскольку ему не потребовалось много времени, чтобы понять — людей с такими способностями очень мало — и в его легионе, и в любом другом тоже. Всего за два года со времени зачисления во Второй легион этот юноша на глазах Веспасиана возмужал и вырос в настоящего командира, отважного и сообразительного. Конечно, он совершал ошибки, но зато всякий раз извлекал из этого уроки. А еще он умел побудить каждого солдата, служившего под его началом, проявить себя наилучшим образом. Такие люди, как Катон, приобретя необходимый командирский опыт, становились как мозг и хребет для профессиональной армии и могли рассчитывать окончить службу на высоких должностях главных центурионов, лагерных префектов. Могли даже — правда, это бывало в исключительных случаях — получить префектуру в легионах Египта — наивысший военный пост, доступный римлянину, не принадлежащему к высшему сенаторскому сословию. При том условии, разумеется, что их карьеру не губили случайные превратности войны или политические соображения вроде необходимости поддерживать репутацию императора Клавдия.

Уловив какое-то движение на валу, Веспасиан встрепенулся. Он настолько погрузился в свои мысли, что в какой-то момент перестал следить за передвижениями командующего, и теперь с удивлением обнаружил, что тот дошел до пролома в частоколе. Легат сказал себе, что должен сосредоточиться. Позволять себе отвлекаться в присутствии вышестоящих — вредная и опасная привычка.

Командующий Плавт наклонился, заглянул в проем, потом осторожно перегнулся через частокол и всмотрелся в ров по ту сторону, после чего медленно повернулся и зашагал обратно, к своим командирам.

Секст подался поближе к легату и, понизив голос, пробасил:

— Вот сейчас до нас доберется.

Командующий остановился в нескольких шагах от молча ожидавших его командиров и стоял, переводя взгляд с одного на другого, пока его глаза не остановились на Веспасиане.

— Все до единого?

— Так точно, командир.

— И никаких следов?

— Пока никаких, командир. Но я послал на их поиски всех своих разведчиков и конную когорту батавов. Как только они что-нибудь обнаружат, тут же доложат.

— Могу себе представить, — отозвался Плавт с язвительным сарказмом. — Иначе нет смысла болтаться по буеракам в такую погоду, верно?

— Так точно, командир, — ответил Веспасиан, усилием воли заставляя себя не опустить и не отвести в сторону взгляд. — Немного.

— Итак, сорок с лишним человек исчезли, и никто ни в этом, ни в главном лагере Второго легиона ничегошеньки не заметил. Мне это кажется прямо-таки невероятным. Или все твои наблюдатели слепы, точно Тиресий, или… арестованным позволили сбежать. В любом случае, легат, твои люди за это в ответе.

Веспасиан слегка склонил голову. Плавт несправедлив. В такую темную, дождливую ночь часовые в лагере вполне могли не заметить движения на валу Третьей когорты. Правда, если на это указать, то будет похоже на попытку оправдаться, и легат мигом представил себе приглушенные смешки и иронические косые взгляды, которые за этим последуют. Поэтому он воздержался от оправданий и вместо этого, глядя командующему прямо в глаза, сказал:

— Коль скоро речь о моих людях, то, поскольку ими командую я, вина лежит на мне в той же степени, что и на них… командир.

Командующий кивнул:

— Совершенно верно, легат. Вопрос в том, что мне со всем этим делать? Какое наказание будет подобающим для тебя и твоего легиона?

Веспасиан вспыхнул от гнева. Он прекрасно видел, к чему клонит Плавт, и, чтобы хоть как-то помочь своему легиону, должен был действовать быстро. Если генерал жаждет крови и для него это важнее поддержания боевого духа, Второму легиону придется принять еще один удар. Позор децимации уже лежал на них тяжким бременем, но тот факт, что наказанию подверглась только Третья когорта, давал остальному легиону возможность остаться в стороне и сохранить высокую репутацию, добытую ценой крови товарищей и основанную на впечатляющих ратных подвигах.

Естественно, Веспасиан, как их командир, грелся в лучах их достижений. Но в первую очередь он подумал о солдатах — о том, какой стыд они испытают, снова оказавшись мишенью для гнева командующего. И за все спасибо незадачливому Максимию да Третьей когорте. По всему получалось, что, если Веспасиан желает сохранить хотя бы то, что еще осталось от боевого духа легиона, необходима жертва.

— Командир, мой легион не заслуживает того, чтобы ответственность за упущения опозоренной когорты возлагали на всех. В ходе этой кампании Второй показал себя прекрасно. Мы сражались как львы — это твои собственные слова, командир, сказанные несколько месяцев назад. Как львы. Если кто-то и должен понести наказание, то это когорта, допустившая, чтобы арестованные бежали из ее расположения. Вину следует возложить на Третью, командир.

Командующий ответил не сразу: он обдумал слова легата и по прошествии некоторого времени кивнул.

— Ну что ж, в таком случае пусть из числа тех, кто допустил бегство товарищей, будет избрана замена каждому приговоренному.

При этих словах у Веспасиана бешено застучало сердце. Не может же быть, чтобы он и вправду намеревался снова устроить децимацию? «Что подумает по этому поводу враг? — посетила легата случайная мысль. — Решит, что, если предоставить римлян самим себе, они изведут себя сами, избавив своих недругов от лишних трудов сплошными децимациями?»

— Командир, — промолвил Веспасиан, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, — мы не можем снова подвергнуть Третью когорту децимации. Она просто прекратит существование как боевая единица.

— Может, и прекратит, — ответил Плавт. — Но зато других эта безжалостная расправа побудит сражаться, когда придет время, а не поворачиваться и бежать, как эти подонки. Возможно, когда мы казним следующую группу, это станет уроком, который я хочу преподать наконец армии. Легат, когорта, о которой мы говорим, лишила нас возможности одержать окончательную победу над Каратаком. И в ближайшие месяцы нам придется дорого заплатить за их оплошность. А теперь еще и это! Сколько ущерба должны они нанести моей армии и репутации твоего легиона? Да, вторая децимация — это меньшее, чего они заслужили.

— Может быть, и нет.

Мысли бешено метались в голове Веспасиана. Было бы крайне негуманно снова приговаривать людей к казни. Кроме того, они еще могли принести определенную пользу. Но, с другой стороны, все должны увидеть, что они наказаны, и наказаны сурово.

Он посмотрел на командующего, глаза его блестели.

— Может быть, нам стоит использовать их для того, чтобы выманить бриттов из болот? Использовать как приманку. Это смертельно опасно, но ты ведь сам сказал, командир, что они должны понести наказание.

— Приманку? — скептически переспросил Плавт.

— Так точно, командир, — ответил Веспасиан, энергично кивая, но тут же понял: чтобы убедить Плавта согласиться с замыслом, который еще только начал вызревать в его голове, потребуется нечто большее, нежели с энтузиазмом высказанное предложение принести Третью когорту в жертву.

— Командир, может быть, вернемся ко мне в шатер и обсудим план в деталях? Для этого мне необходима карта.

— План? — с подозрением откликнулся Плавт. — Не знай я тебя лучше, мог бы предположить, что ты сам причастен к побегу. Смотри, чтобы этот твой план не оказался очередной безрассудной фантазией.

— Нет, нет, командир. Ничего подобного. Надеюсь, ты согласишься со мной, и он хорошо послужит достижению всех наших целей.

Плавт задумался. Веспасиан ждал, изо всех сил стараясь не выказать ни малейших признаков возбуждения, из-за которого каждый мускул его тела был в невыносимом напряжении.

— Вот, командир, — промолвил Веспасиан, разложив карту на походном столе.

— Очень красиво, — холодно отозвался Плавт и поднял глаза на легата. — Но может быть, ты все-таки объяснишь, что в этой карте такого интересного?

— Вот.

Веспасиан наклонился вперед и постучал пальцем по участку рядом с обширным пространством, обозначавшим не нанесенное на карту болото.

— Ну… и что это?

— Долина, командир. Маленькая долина. Торговец, один из наших агентов, пересек ее и прислал доклад. Я отправил разведчиков на проверку, и оказалось, что там действительно долина. Маленькое селение, разбросанные фермы и дорога, проходящая через нее и ведущая дальше, через самое сердце топей.

— Все это очень интересно, — пробормотал Плавт, — но мне-то от этого какая польза? И какое отношение это имеет к твоей Третьей когорте?

Легат помедлил. Ему все было ясно, но, похоже, столь очевидная для него возможность ускользала от командующего. А стало быть, излагая план, следует действовать особенно тактично, чтобы не обидеть Плавта.

— Я полагаю, командир, нам по-прежнему нужен Каратак?

— Разумеется.

— И он скрывается в этом болоте. Возможно, у него тут есть что-то вроде тайной передовой базы.

— Ну да, конечно, мы это все знаем. Что из этого?

— Начать с того, командир, что вряд ли нам удастся легко отыскать эту базу, если вообще удастся. Вспомни, чего мы натерпелись в болотах у Тамесиса прошлым летом.

При этом напоминании Плавт нахмурился. Легионам пришлось нарушить строй и пробираться через топи отдельными маленькими подразделениями. Множество петляющих среди болотных кустов троп только сбивали солдат с толку, заводя неведомо куда. Несколько подразделений угодили во вражескую засаду, несколько подверглись внезапному нападению и понесли тяжелые потери. Пережить подобное снова никому не хотелось.

— Как бы то ни было, но мы обязаны выковырять оттуда Каратака, — заявил командующий. — Нельзя оставлять ему время и территорию для перегруппировки.

— Вот именно, командир. И чтобы его вытащить, мы вынуждены посылать солдат в самые топи.

Веспасиан выдержал паузу, чтобы дать возможность своей маленькой, состоящей из штабных командиров аудитории обменяться невеселыми взглядами, и едва сдержал улыбку. Сами того не ведая, они играли ему на руку.

— Или мы выманим самого Каратака из топей.

— И как это сделать?

— С помощью приманки.

— Приманки? Ты имеешь в виду Третью когорту?

— Так точно, командир. Ты ведь считаешь, что их беречь не стоит.

— Не стоит. Но как ты намерен их использовать?

Веспасиан вновь склонился над картой и указал на долину.

— Мы отправим их сюда. Пусть создадут опорный пункт возле самого болота. Кроме того, Максимий получит приказ разорить всю эту местность и обращаться с тамошними жителями так, что хуже некуда. Очень скоро они побегут к Каратаку с просьбами явиться и спасти их от римских угнетателей. И он не сможет отказать им в просьбе по двум основательным причинам.

Первое: для него это будет возможность склонить на свою сторону больше союзников. Если он придет на выручку жителям долины, то, уж будь уверен, извлечет из этого, что только возможно, потому что такого рода победы, вроде бы и не столь значительные, пробуждают в варварах дух сопротивления. Подобные примеры весьма заразительны.

Второе: наши разведчики смогут добавить к общей картине весьма полезную информацию.

Обведя взглядом присутствующих, Веспасиан остановил его на Плавте. Теперь легат широко улыбался, игнорируя недовольство, написанное на лице начальника.

— Ну давай выкладывай, в чем дело? — буркнул Плавт.

— Есть, командир. Оказалось, что вождь, правящий этой долиной, состоит в дальнем родстве с Каратаком. Сильно сомневаюсь, что он останется в стороне и не попытается помешать нам насадить его родича на меч. Есть все шансы на то, что он ударит по нашему форпосту, постарается сделать все, чтобы помешать нам контролировать долину. Однако мы будем ждать этого удара и встретим его в полной готовности. Если нам удастся выманить Каратака из логовища, у моего легиона появится отличная возможность с ним покончить.

Плавт с сомнением покачал головой:

— Тебя послушать, так все очень просто. А что, если Каратак не клюнет на твою наживку?

— Тогда надо позаботиться о том, чтобы он вышел из топей и сразился с нами.

— Каким образом?

— У него не могло остаться больше двух, в крайнем случае трех тысяч человек, да и это число будет постоянно уменьшаться за счет дезертиров, пока он не воодушевит своих людей новой победой. Чем сложнее его положение, тем больше Каратаку нужна битва. Стало быть, надо усложнить его положение, насколько возможно. Видишь вот этот изгиб северного края болота?

Плавт присмотрелся к карте и кивнул.

— Я мог бы перекрыть это место, командир. Если ты разрешишь мне разместить блокирующие отряды на каждой дороге и тропе, ведущей в болота с севера, в то время как Третья когорта блокирует их с юга, мы в конечном счете перекроем Каратаку все пути снабжения. Если подвоз припасов прекратится и у него не будет возможности рассылать фуражные отряды, в войске очень скоро начнется голод. Выбор будет прост: или умереть с голода, или дать бой. Разумеется, они предпочтут бой. А когда враги выступят, чтобы напасть на нас, мы будем в полной готовности. Уверяю тебя, он клюнет на наживку.

— А если клюнуть-то он клюнет, но спасти Третью когорту ты не успеешь?

Веспасиан пожал плечами:

— Тогда будем надеяться, они исполнят свое предназначение.

«И, — подумал легат, — пав смертью храбрых, похоронят вместе с собой позор, который иначе пал бы на весь Второй легион и его командира». Правда, легат тут же ощутил угрызения совести из-за того, что так, между делом, размышлял о возможной гибели почти четырехсот человек. С другой стороны, у них есть шанс не только спастись, но и восстановить свою честь. Пусть самая ничтожная, но все же возможность возместить большую часть вреда, причиненного Максимием, проявив мужество в бою и достойно завершив кампанию.

Один из штабных трибунов командующего поднял руку.

— В чем дело, трибун?

— Даже в том случае, если Каратак действительно выйдет из болот, чтобы напасть на Третью когорту, нам вряд ли удастся его поймать. Он бросит на нас тыловое охранение, чтобы выиграть время, а остальное войско уведет обратно в убежище. В результате мы останемся с тем, что имели — минус, разумеется, одна когорта.

— Да, такая возможность не исключена, — согласился Веспасиан, задумчиво кивая. — Тогда нам придется просто заморить его голодом. В любом случае, если мы будем действовать без промедления, ему конец. Но если удастся выманить его на битву, это будет хорошо, потому что позволит покончить с ним поскорее, пока он не успел заручиться поддержкой племен, которые все еще остаются вне нашего влияния. — Веспасиан повернулся к командующему. — Ну а Максимию и его легионерам это даст возможность не просто понести наказание, но и принести при этом некоторую пользу.

Командующий нахмурился:

— Если повезет, об этом позаботится сам Каратак.

— Так точно, командир. Не думаю, чтобы им удалось уцелеть, когда все его войско на них обрушится. Особенно после того, что они сделают с сородичами Каратака.

— Понятно. — Командующий Плавт поскреб щеку, обдумывая план легата. — Постарайся вывести его из себя и настроить на максимальную жестокость.

Веспасиан улыбнулся:

— Учитывая, в каком расположении духа пребывает сейчас и он сам, и вся его шайка, я сомневаюсь, чтобы для этого потребовалось много усилий. Скорее всего, он будет в ярости и сделает все, чтобы посчитаться за своих.

— Ну что ж, — промолвил Плавт, поднимаясь из-за стола и распрямляя спину. — Я распоряжусь, чтобы в штабе подготовили письменный приказ.

— Батавы?

Фигул оглянулся в сторону гребня так, словно ожидал, что там в любой момент могут появиться преследователи, и снова повернулся к запыхавшемуся центуриону.

— И много ты их видел, командир?

Катону пришлось как следует отдышаться, прежде чем он смог ответить.

— Не больше… одного… отряда… скачут сюда. Надо укрыть людей.

Фигул бросил последний взгляд назад, на дорогу, и принялся отдавать приказы. Он обращался к легионерам, понизив голос, как будто батавы могли услышать его прямо сейчас. Беглецы поспешно сошли с дороги и, отбежав подальше, рассыпались, прячась в высокой траве и приземистом кустарнике, росшем по обе ее стороны. Припав к земле, они обнажили мечи и кинжалы и держали их наготове. На дороге остались только Катон с Фигулом. Центурион согнулся пополам, он все еще не мог отдышаться.

— Мы будем с ними сражаться? — спросил Фигул.

Катон смотрел на оптиона как на сумасшедшего:

— Нет, если только они сами нас к этому не вынудят. Зачем нам лишний риск?

— Но, командир, численно мы их превосходим.

— Они лучше вооружены и едут верхом. Нам ничего не светит.

Фигул пожал плечами:

— Очень даже светит, если захватить их врасплох. Зато мы смогли бы раздобыть лошадей.

— В болотах от них пользы мало, одни хлопоты.

— Но, командир, — улыбнулся Фигул, — мы всегда сможем их съесть.

Катон в отчаянии покачал головой. Их вот-вот могли обнаружить, на них могли напасть, а его оптион думал о еде.

Отдышавшись, центурион наконец выпрямился.

— Мы будем всячески избегать стычек. Понял?

— Так точно, командир.

— Я буду с ребятами по эту строну дороги. Ты — по другую. Следи, чтобы они не высовывались и молчали, пока не услышишь мой приказ.

— А если нас заметят, командир?

— Ничего не предпринимать, пока я не отдам приказ. Решительно ничего.

Фигул кивнул, повернулся кругом и побежал к своим солдатам, сбивая дождевые капли с густой высокой травы. Катон проводил его быстрым взглядом и увидел, что бойцы в поисках укрытия изрядно примяли подлесок. Предпринимать что-либо было уже слишком поздно, и Катон побежал к легионерам, дожидавшимся его по другую сторону дороги. Лишь шевеление высокого камыша указывало на то, что некоторые из них еще устраивались поудобнее.

— Не двигаться, черт возьми! — рявкнул Катон.

Коричневые головки стеблей тут же перестали покачиваться, а Катон, оказавшись в зарослях между двумя солдатами, припал на одно колено и, приложив ладони ко рту, позвал:

— Фигул!

Шагах в тридцати по ту сторону дороги из кустов высунулась голова.

— Командир?

— Помни, что я сказал. Ничего не предпринимать без моего приказа!

— Есть!

Фигул вновь скрылся, а Катон последний раз оглядел свою группу беглецов. Несколько человек поблизости от него распластались на земле и настороженно прислушивались, ожидая приближения батавов.

Катон тоже оставался начеку и ждал. Неожиданно для себя он понял, что беззвучно молит богов — пусть всадники потеряют след и не вздумают съезжать с дороги, чтобы искать беглецов в другом направлении. От нервного напряжения сердце его билось так сильно, что стук в ушах мешал прислушиваться. Но пока под тоскливым, затянутым серыми тучами небом, усердно поливавшим листву мелким, моросящим дождем, царили неподвижность и тишина. Время тянулось невыносимо медленно, напряжение возрастало.

Катон уже почти поверил, что батавы поехали другим путем, когда услышал позвякивание сбруи, а потом и глухой перестук копыт. Оглядев своих людей, Катон с негодованием увидел, что некоторые из них подняли головы, высматривая источник звука.

— Вниз! — скомандовал он яростным шепотом, и головы любопытных солдат пропали из виду.

Катон последним припал к мокрому мягкому торфянику, крепко сжимая меч. Голова его была повернута к дороге, стук сердца походил на приглушенный бой барабана. Мышцы были напряжены до такой степени, что он почувствовал дрожь в ногах и никак не мог ее унять. Сырой воздух уже доносил приглушенные, но грубые гортанные голоса, пока резкий приказ не заставил батавов умолкнуть. Теперь тишину нарушал лишь всхрап лошадей, и Катон понял: командир конницы остановил отряд и прислушивается, выискивая признаки добычи.

Некоторое время во влажном воздухе разносились лишь звуки окружающей природы, и Катон, которому мягкий равномерный шелест дождя обычно даже нравился, сейчас был напряжен до предела. Его так и подмывало вскочить на ноги и отдать приказ об атаке, лишь бы покончить с невыносимым ожиданием, но вместо этого он стиснул зубы и сжал руку в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь. Катон надеялся, что Фигулу хватит силы воли и выдержки, чтобы не поддаться искушению. Однако оптион был прирожденным бойцом, и Катон вовсе не был уверен, что ему удастся обуздать свою кипучую кельтскую натуру.

Наконец командир батавов снова отдал резкий приказ, и его отряд двинулся по дороге, проехав не более чем в десяти шагах от того места, где неподвижно, стараясь не выдать себя даже дыханием, залег Катон. По стуку копыт можно было понять, что двое или трое всадников поскакали рысью вперед поискать следы, основной же отряд равномерным шагом стал углубляться на территорию топей. Ну что ж, если богиня Фортуна будет снисходительна к беглецам, батавы могут пересечь болота, так никого и не заметив. Катон беззвучно вознес богине молитву и пообещал посвятить ей копье, если ему удастся пережить сегодняшний кошмар.

Батавы проехали мимо, и стук копыт стал медленно удаляться, когда вдруг всадники разразились восклицаниями. Катон насторожился, готовый вскочить и броситься на батавов при первом признаке того, что их уловка раскрыта. И тут до него дошло, что их идея была обречена на провал с самого начала. Батавов привели сюда следы, оставленные беглецами. Дальше по дороге следы исчезали, и это могло означать только одно.

Сейчас все могло решиться в любой момент.

Уловив слева тень, Катон повернул голову. Один из кавалеристов отошел на небольшое расстояние от дороги и не далее чем в четырех локтях от Катона, стоя спиной к нему, приподнял тунику и развязал шнур, поддерживавший штаны. Он закряхтел, и к равномерному шуму дождя добавился плеск струи совсем другого происхождения.

Внезапно звук оборвался. Катон увидел, что воин слегка подался вперед и вдруг резко повернулся, уже открывая рот, чтобы поднять тревогу.

— В атаку! — закричал Катон, выскакивая из укрытия. — Вперед, в атаку!

Кавалерист повернулся на его голос: одна рука еще держалась за пенис, а другая уже схватилась за рукоять меча. Катон бросился на батава и ударил его мечом в живот за миг до того, как они столкнулись. Сбитый с ног кавалерист полетел в высокую траву. Выскакивая из укрытия, перепачканные легионеры устремлялись к дороге, чтобы обрушиться на заметавшихся в беспорядке лошадей и людей. Бросив взгляд за дорогу, Катон увидел, что Фигул и его солдаты бросились в атаку с той стороны.

Командир батавов отреагировал на нападение как истинный воин: он еще выкрикивал приказы, а меч уже сверкал в руке. Однако времени на приказы уже не было. Бурная лавина покрытых грязью демонов обрушилась на всадников так внезапно и с такой яростью, что на дороге воцарился хаос. Кавалеристы не могли справиться с насмерть перепуганными животными, и это мешало им защищаться. Однако если на стороне легионеров были внезапность и численное превосходство, то все их снаряжение сводилось к мечам и кинжалам, тогда как противники имели щиты, шлемы и кольчужные безрукавки. Длинные кавалерийские мечи со свистом описывали в воздухе смертоносные дуги и обрушивались на незащищенные тела атакующих.

Краешком глаза уловив блеск стали, Катон нырком ушел от удара, и клинок рассек воздух в том месте, где мгновение назад была его голова. Он ощутил дуновение ветра прямо над макушкой, когда меч пролетел над ней. Резкий запах плесени и лошадиного пота заполнил его ноздри. Катон вскинул глаза на противника, пытавшегося его убить, и увидел, что инерция мощного замаха наполовину развернула всадника в седле. Прежде чем тот успел повернуться назад, Катон нанес ему удар по локтю, с треском перерубив сустав. Батав вскрикнул, меч выпал из разжавшихся пальцев. В это время чьи-то руки вцепились в его плащ, сдернули с коня, и тут же солдата прикончили, осыпав ударами мечей, хотя ему досталось и от копыт собственного коня.

— Бей, руби! — ревел Фигул, и его голос перекрывал лязг стали, выкрики дерущихся людей и конское ржание. — Убивай всех!

Один из легионеров, стоя как раз впереди Катона и не имея возможности в толчее дотянуться до всадника, вместо этого вонзил кинжал в шею лошади, пробив лоснящуюся черную шкуру. Из-под косматой гривы ударил фонтан крови. Всадник, увидев, что случилось с его животным, дико взревел от ярости и обрушил меч на шею легионера с такой чудовищной силой, что начисто перерубил шейные позвонки. Голова с жарким выплеском крови слетела с плеч.

— Не давайте никому уйти! — крикнул Катон, быстро озираясь по сторонам в поисках новой мишени.

Несколько батавов были уже повержены, одного придавил собственный конь, бешено молотивший копытами. Животное пыталось подняться на ноги, не обращая внимания на истошные вопли прижатого всадника. Увертываясь от копыт, Катон обогнул упавшего коня, и тут перед ним появился увенчанный черным гребнем шлем батавского командира. При виде Катона глаза батава сузились, он высоко поднял меч и, вложив в удар всю ярость и силу, обрушил его на центуриона. Однако в момент удара конь кавалериста споткнулся, отшатнулся в сторону, всадника тряхнуло в седле, и удар не достиг цели. Батав гневно взревел и резко натянул поводья, чтобы, развернув скакуна, снова напасть на Катона. Но, совершая разворот, он на мгновение оказался спиной к римлянину, и тот не упустил момента: прыгнул вперед, ухватил всадника за край туники и попытался выдернуть из седла. Всадник накренился, но удержался, крепко сжав бедрами конские бока, и в этот момент другой римлянин, подскочив, дернул его за левую руку, в противоположном направлении от Катона. Это помогло батаву выровняться в седле, и он тут же, с плеча, рубанул легионера по руке. Тот завопил, а Катон, заскрежетав зубами, с силой вонзил меч всаднику в спину, пробив кольчугу и рубанув позвоночник. Ноги раненого судорожно дернулись, и, лишившись сил, он вывалился из седла на дорогу, отчаянно размахивая руками. Катон подскочил к нему и одним взмахом меча рассек горло, после чего, низко пригнувшись, поспешил по дороге в сторону болот.

— Ты! — Он схватил какого-то легионера за руку и повернулся в поисках еще одного. — И ты тоже. Со мной.

Маленькая группа покинула бой, Катон повел людей вдоль кромки трясины, пока они не добрались до дороги, выходившей из болота.

— Перекрыть дорогу! И чтобы никто из них не прорвался!

Солдаты закивали, держа мечи наготове. Между тем схватка уже близилась к концу, и завершалась она в пользу легионеров. В живых оставалось всего шестеро батавов. Сбившись в тесный кружок, они с высоты седел продолжали отбиваться от легионеров, обступивших их со всех сторон. Пританцовывая на безопасном расстоянии, они не упускали возможности нанести коротким мечом удар человеку или коню, стоило им оказаться в пределах досягаемости.

Катон мигом сообразил, в чем таится опасность. Как только всадники сообразят, что единственное их спасение — бежать, они все вместе рванутся в одном направлении, пробьются сквозь неплотное окружение и умчатся прочь.

— Не крутитесь вокруг! — закричал он. — Фигул, с ними надо сойтись вплотную. Они пойдут на прорыв!

В этот миг один из батавов издал клич, тут же подхваченный пятью его соратниками. Они подняли мечи и, ударив коней пятками в бока, устремились вперед. Ближайшие к ним легионеры рассы́пались в стороны, не желая угодить под копыта. Их товарищи из задних рядов тоже расступились, но уже намеренно, готовые наносить удары всадникам, когда те поскачут мимо. Батавы не стали нападать, они вознамерились бежать, не желая сложить головы в отчаянной схватке у какого-то болота на самом краю земли. Прикрывшись большими овальными щитами и припав к гривам, они гнали коней вперед. Однако узкая дорога позволяла скакать лишь двум всадникам в ряд. Из-за тесноты скачка замедлилась, и тут же самые смелые легионеры набросились на кавалеристов, стараясь наносить удары по крупам коней или по обнаженным лодыжкам всадников.

Первая лошадь, получившая удар в круп, брыкаясь, развернулась поперек дороги, перекрыв путь трем, скакавшим следом. Они столкнулись, и раненая лошадь упала на бок. Всадник в последний момент успел соскочить, чтобы не оказаться придавленным, и тяжело рухнул прямо под ноги легионерам. Его зарубили в то же мгновение. Три всадника, ехавшие позади, попытались укротить перепуганных животных и объехать упавшую лошадь. Но поздно. Момент был упущен, с ходу прорваться не вышло, и легионеры, набросившись на батавов со всех сторон, стащили их с седел и прикончили.

Катон едва успел проследить за ними взглядом и тут же сосредоточился на тех двух, которые, возглавив скачку, успели прорваться из окружения и теперь, оскалив зубы и выпучив глаза, неслись по дороге, бешено погоняя коней. Увидев валявшийся неподалеку на земле кавалерийский меч, Катон поднял его, ощутив в руке, всегда орудовавшей коротким пехотным клинком, непривычный вес и баланс. Люди по обе стороны от него при виде несущихся прямо на них по дороге всадников подались назад.

— Стоять! Ни с места! Не дать им уйти!

Миг — и батавы налетели на них. Катон поднял меч, направил острие в лоснящуюся конскую грудь и расставил ноги, стараясь держаться крепче: конь на полном скаку сам налетел на клинок, пронзивший шкуру, рассекший мышцы и поразивший сердце. Катон вложил в удар весь свой вес: от столкновения он отлетел в сторону и с такой силой грохнулся на землю, в высокую придорожную траву, что из легких выбило весь воздух. На миг его ослепила белая вспышка, потом перед глазами замелькали яркие искры. Когда наконец зрение прояснилось, Катон обнаружил, что лежит навзничь и смотрит прямо в серое небо, перечеркнутое темными травинками. Он не мог вздохнуть и лишь беспомощно пытался хватать воздух широко открытым ртом. В ушах словно звенели колокола, и когда над ним с озабоченным видом склонился Фигул, Катон поначалу никак не мог разобрать, что говорит его оптион. Однако скоро звон стих, и он снова стал слышать.

— Командир! Командир! Ты меня слышишь, командир?

— Кончай… — прохрипел Катон и попытался набрать еще воздуху.

— Кончать? Что кончать, командир?

— Кончай… на хрен, орать мне прямо в лицо.

Фигул улыбнулся, взял Катона за плечи и усадил. На залитой кровью дороге валялись мертвые человеческие и конские тела. Несколько лошадей еще слабо дергались, находясь при последнем издыхании. Остальные, потеряв всадников, разбежались. Один конь оставался на ногах, но не убежал, а стоял, обнюхивая тело батавского командира.

— Что тот, последний? — первым делом спросил Катон.

— Удрал. Умчался в сторону легиона быстро, точно сам Меркурий.

— Проклятье… каковы наши потери?

Улыбка Фигула стаяла.

— Треть, а если считать с ранеными, может, и половина. Некоторые из раненых умрут, в любом случае нам придется их оставить.

— Ох…

На Катона, как это всегда бывало после боя, накатил озноб. Его буквально затрясло.

— Давай, командир, поднимайся, — промолвил Фигул. — Нужно разобраться с тем, что мы имеем, и найти безопасное место для отдыха, пока не стемнело.

— А потом? — живо осведомился Катон.

Фигул усмехнулся:

— А потом угостимся жареной кониной.

На следующий день армия командующего Плавта снялась с лагеря. Веспасиан следил за этим с наблюдательной вышки на валу Второго легиона, с южного берега Тамесиса. Он встал рано и, облокотившись о деревянные перила, смотрел, как в огромном укрепленном лагере, раскинувшемся за рекой, копошатся, сворачивая палатки, крошечные фигурки. Зрелище, разворачивающееся в рассеянных утренних лучах солнца, уже изрядно затуманивала пыль, поднятая при возне и смешавшаяся с дымом лагерных костров. Небольшие команды солдат деловито разбирали частокол и собирали со дна рва шипастый металлический «чеснок». Когда они закончат, сменщики поднимутся на валы с лопатами и сроют их, забросав землей ров. В течение нескольких часов походный лагерь полностью исчезнет, и на его месте не останется ничего, что могло бы принести хоть какую-то пользу врагу.

Веспасиан многократно наблюдал все это и раньше, но всякий раз испытывал удовлетворение и гордость от увиденного. Около тридцати тысяч человек способны за короткое время соорудить нечто вроде маленького города, а потом, прежде чем рассветное солнце успеет прогреть землю, могут сровнять все сооружение с землей. Это похоже на чудо. Правда, он тут же напомнил себе, что чудеса ни при чем: такое умение достигается годами опыта, который нарабатывают в нелегких трудах, на учениях и в походах. То был римский способ ведения войны, на котором зиждилось будущее империи.

С дальней стороны лагеря, через проем в валу на месте уже демонтированных ворот выступала плотная колонна солдат. Веспасиан прищурился, чтобы рассмотреть все детали. Случайные блики света, отражавшегося от полированных шлемов, вспыхивали то здесь, то там над колонной, из-под солдатских сапог поднималась густая пыль, которая уже начала заволакивать строй легионеров.

Девятый легион, подкрепленный двумя кавалерийскими формированиями и двумя когортами вспомогательной пехоты, поворачивал в сторону от Тамесиса, направляясь на восток, дабы подавить в умах икенов и триновантов саму мысль о сопротивлении. Когда цель будет достигнута, легат Хосидий Гета примется выполнять задачу по строительству множества небольших крепостей, что позволит держать под постоянным контролем обширные плодородные земли, простирающиеся до непроходимых топей, которые лежат вдоль северной границы царства икенов. Среди этих болот запросто могла укрыться намного большая армия, чем жалкие остатки Каратакова войска, и римским разъездам вряд ли удалось бы ее обнаружить.

Сейчас, когда бритты потерпели поражение на поле боя, Плавт получил возможность не держать все свои силы собранными в кулак, а рассредоточить их, начав процесс превращения разоренной войной южной части острова в полноценную новую провинцию. Там предстояло основать колонии и связать их между собой сетью дорог. Одновременно потребуется создать систему управления провинцией, набрать штат чиновников и писцов и проследить за тем, чтобы все заработало как можно скорее.

Уже сейчас, всего через несколько дней после поражения Каратака, командующий получил предписание назначить на завоеванных землях местных гражданских чиновников, которым предстоит готовить систему налогообложения. Нужна полная инвентаризация имущества и угодий вкупе с переписью населения на землях тех царств и племен, которые полностью перешли под власть Рима.

Для целого ряда подвластных царств следовало определить приемлемый уровень регулярных платежей, которые будут вноситься в имперскую казну.

Это деликатная задача, поскольку одни подвластные царства были в стратегическом отношении важнее других. Например, кантианы никак не могли повлиять на ход текущей кампании, а вот с икенами, народом многочисленным и воинственным, чьи владения лежали правее от основных, освоенных римлянами территорий, следовало обращаться весьма осторожно и уважительно, по крайней мере до тех пор, пока не появится возможность направить туда достаточные силы, чтобы указать им их место. Дальше, гораздо дальше на север, находилось царство бригантов. Управляла им молодая, но властная и обладавшая колоссальной силой воли царица Картимандуа. Она решила, что от мира с Римом выиграет больше, чем от противостояния. Во всяком случае, пока. Со временем всем таким царствам предстояло стать частью империи и перейти непосредственно под управление римлян. Обычно появления поблизости укрепленных римских лагерей было достаточно для того, чтобы отбить у местных всякое желание восставать против нового порядка. Если же кто-то все-таки попытается противиться, им преподнесут быстрый и кровавый урок, показав, что в реальности представляет собой новый порядок. Отправка на юг колонны под началом Геты была лишь первым шагом по присоединению земель икенов к новой провинции.

Между тем командующий Плавт намеревался отправить Двенадцатый и Четырнадцатый легионы наряду с большей частью вспомогательных когорт прямо на север от Тамесиса, ибо там предстояло проложить еще одну границу новой провинции. Необходимо было быстро построить военные дороги, чтобы связать между собой гарнизоны и формирования, рассредоточенные по всему острову.

Третья колонна, возглавляемая Веспасианом, состояла из его собственного Второго легиона, четырех батавских конных когорт, двух когорт батавской пехоты и двух больших смешанных отрядов иллирийцев. Кроме того, как только легат, покончив с Каратаком, займется усмирением тех южных племен, которые пока еще не признали верховенство Рима, командующий обещал ему возможность использовать для этой цели корабли флота, базировавшегося в Гесориакуме, в Галлии.

Но это будущее, пока же Каратак скрывался, и Веспасиан прекрасно понимал, что выманить хитрого и коварного бритта из норы будет не так-то просто. А сделать это желательно как можно скорее. Лето подходило к концу, очень скоро листья на деревьях пожелтеют и начнут опадать. Пойдут затяжные осенние дожди, дороги превратятся в месиво вязкой грязи, и транспорт, особенно обозы и подводы с припасами, станет передвигаться по ним изматывающе медленно. Устранить угрозу со стороны Каратака — это, пожалуй, последняя операция, которую Веспасиан может осуществить до завершения сезона активных действий.

Он командовал легионом уже почти три года, но теперь сомневался в том, достаточны ли его заслуги на этом поприще для того, чтобы продлить пребывание на этом посту. Пришел конец сердечным отношениям, установившимся у него с командующим за прошедшие два года. Теперь военачальники относились друг к другу с нескрываемой враждебностью, и Веспасиан был убежден, что Авл Плавт заменит его при первой же возможности. Как правило, легат командовал своим легионом от трех до пяти лет, после чего возвращался в Рим и строил политическую карьеру, но Веспасиана это поприще особо не увлекало. Какой смысл формально занимать высокий политический пост в сенате, если все настоящие рычаги управления сосредоточены в императорском дворце? Кроме того, получение поста, дающего реальную власть, напрямую зависело от благорасположения императорского секретаря Нарцисса, а Веспасиану делалось тошно от одной мысли о том, что придется подольщаться к вольноотпущеннику-греку, выходцу из народа, пребывающего в упадке. С другой стороны, он мыслил достаточно здраво и понимал, что старые республиканские добродетели, коим был так привержен его отец, совершенно чужды современному миру. Если прежде судьба Рима определялась в дебатах сотен сенаторов, нынче им правил император. Такова действительность, с которой приходится считаться.

С момента начала командования Вторым легионом Веспасиан чувствовал себя на своем месте. Армейская жизнь избавлена от бесконечных интриг, лицемерия и подобострастия, столь характерных для политической жизни столицы. Служа под сенью Орлов, человек по большей части сам определял свою судьбу, и его продвижение в основном зависело от боевых заслуг. Здесь не было места хитроумным заговорам и коварству. Все было просто: перед солдатом ставилась простая и четкая задача, а то, какие действия необходимы для исполнения приказа, определял, исходя из ситуации, сам исполнитель. Конечно, если уж быть до конца честным, то громоздкая машина римской бюрократии не оставляла в покое и армию, так что львиную долю времени любого командира поглощала возня с документами, и времени на отдых у Веспасиана почти не оставалось. Зато даже после нескольких часов сна он всегда поднимался с ощущением того, что жизнь исполнена смысла, поскольку он занят действительно важными делами, которые имеют значение для судеб как его подчиненных, так и самого Рима.

Мысль о том, что Флавия будет довольна, когда ему придет время покинуть легион, порождала у него чувство вины. Жена всегда рассматривала пост легата как неприятную, но необходимую формальность, своего рода испытание, предваряющее назначение мужа на какую-нибудь высокую должность. Неудобства жизни в крепости на Рейне навсегда отвратили ее от армии, и теперь она нетерпеливо ждет его возвращения в фамильном особняке в Риме.

Но ждет не в одиночестве, — мысленно улыбнулся Веспасиан. Компанию ей составляет маленький Тит, хотя, как она тактично замечает в письмах, мальчик доставляет немало хлопот. Это, по мнению Веспасиана, к лучшему, пусть уж она будет полностью занята мальчишкой и не тратит времени ни на что другое.

Вся тихая радость утра истаяла при мысли о неизбежном возвращении в змеиный ров римской политики. Даже здесь, на краю мира, в окружении собственных солдат он чувствовал, как из самого сердца империи тянутся к нему зловещие щупальца вероломства и коварства, желая опутать и сокрушить.

Веспасиан с горечью думал, что простая солдатская жизнь, увы, не для него. Он был дураком, рассчитывая на иное. Воздух, которым дышал высший класс империи, был пропитан политикой, и поделать с этим он ничего не мог.

Боковым зрением он заметил какое-то движение, и это привлекло его внимание. Веспасиан повернулся и бросил взгляд за валы, туда, где Третья когорта его легиона закончила демонтаж временного лагеря и теперь строилась в походную колонну. За передней центурией следовала знаменная группа, затем еще четыре центурии, маленький обоз и тыловое охранение. Менее четырехсот человек. По сравнению с огромными маршевыми колоннами, которые только что выступили в поход на том берегу Тамесиса, когорта казалась совсем маленькой, и Веспасиан взирал на нее со смешанным чувством неприязни и надежды. Они запятнали репутацию его легиона, и лишь гибель могла стереть это пятно позора или великий подвиг, который оправдал бы их в глазах товарищей по легиону и всей армии. В этом и коренилась надежда: в любом случае неприятная проблема Третьей когорты будет решена. Веспасиан почти наверняка знал, что, если его план сработает и Каратак выйдет из убежища и заглотит приманку, Максимия и его бойцов безжалостно уничтожат задолго до того, как их товарищи захлопнут ловушку, в которую заманили врага.

Некоторое время легат смотрел на центурионов, которые выравнивали ряды подразделений и занимали места во главе своих центурий. Командир когорты провел последнюю проверку готовности, после чего присоединился к знаменной группе, сложил руки чашечкой и поднес ко рту. С того расстояния, на котором находился Веспасиан, приказ Максимия был едва слышен, однако колонна моментально пришла в движение.

— Ночью умер Гонорий, — пробормотал Фигул, присев на корточки рядом с тлеющими остатками походного костра.

Катон сидел напротив на давным-давно упавшем, покрытом лишайником и ярко-желтыми грибами древесном стволе. Центурион кутался в батавский плащ и изо всех сил старался не дрожать.

— Ну он из них последний.

— Так точно, командир.

Фигул кивнул, протянул руки к серому пеплу и слегка улыбнулся, чувствуя, как согреваются пальцы.

— Нас осталось двадцать восемь.

Катон поднял голову и обвел взглядом лужайку, где лежали спящие люди. Когда первый слабый свет стал пробиваться сквозь кроны приземистых деревьев, некоторые заворочались и закашляли, просыпаясь, двое тихонько переговаривались, но умолкли, когда заметили, что центурион смотрит в их сторону. Лужайка находилась в лощине, и со всех сторон ее окружали густые заросли дрока. Дальше лежало болото, над которым каждый вечер поднимался густой туман. То, что на следующий день после стычки с батавскими всадниками беглецы набрели на это место, было несомненной удачей. Шестерых павших они оставили рядом с мертвыми батавами, а тяжелораненых унесли с собой по извилистым тропам, вглубь болотной страны. Катон помогал раненым как мог, они один за другим слабели и умирали. Гонорий получил глубокую рану копьем в живот. Крепкий и стойкий, он упорно цеплялся за жизнь до последней возможности, скрежетал зубами, превозмогая страшную боль, лицо его блестело от пота. Теперь он отмучился и лежал неподвижно, вытянув руки вдоль тела. Таким его оставил Фигул, таким тело увидел Катон.

Центурион поднялся на ноги и на миг скривился, напрягая затекшие мышцы. Глядя на своего оптиона, он сказал:

— Надо раздобыть еды. Мы уже не первый день голодаем.

Устроив в лощине лагерь, Катон выбрал несколько человек и отправился с ними на поиски припасов. Двинувшись по дороге мимо лощины, они через пару миль набрели на мазанку и возле нее нашли в загоне четырех овец. В хижине лежал мертвый старик. Он умер уже довольно давно, запах разложения они учуяли раньше, чем увидели труп. Катон решил, что старик, должно быть, заболел и умер у себя дома. Поживиться в лачуге было нечем, кроме жалкого тряпья, но римляне забрали и это, а потом попытались загнать в лощину овец. Увы, едва они вывели из загона животных, три овцы из четырех со всех ног припустили в болото. Некоторое время из камышей доносилось блеяние и плеск воды, потом все стихло. Когда совсем стемнело, Катон разрешил своим людям развести огонь, и четвертую овцу зарезали и поджарили на костре. Животное оказалось совсем тощим, видимо, поэтому и не удрало вместе с остальными. Кое-как запас постного мяса удалось растянуть на пару дней, но теперь в животах вновь урчало от голода, и солдаты все чаще поглядывали на Катона, ожидая, что он решит эту проблему. По правде говоря, животные в окрестностях водились, но им пока не удалось изловить даже птицу, и только однажды на глаза попался маленький олень, тут же скрывшийся в густом кустарнике. Копья, которые люди Катона забрали у убитых батавов, так и не отведали крови, и животы изголодавшихся солдат бурчали все громче, норовя заглушить отдаленные крики выпи.

— Я поведу отряд на поиски, когда полностью рассветет, — промолвил Катон. — Уверен, мы раздобудем что-нибудь поесть.

— А что, если нет, командир?

Катон внимательно посмотрел на оптиона, но не заметил в выражении его лица никаких сомнений в авторитете командира и ощутил угрызение совести. Уж конечно, после того как Фигул помог бежать Катону и остальным, ему не нужно было ничего доказывать. Верность своему центуриону сделала его изгоем и обрекла на полные опасности скитания, и Катон ощутил вину и сострадание к соратнику. То был долг, оплатить который ему, скорее всего, не удастся никогда.

Но если верность Фигула сомнению не подлежала, то относительно остальных несчастных беглецов нельзя было с уверенностью сказать то же самое. За четыре дня, с тех пор как они углубились в болото, Катон проникся ощущением, что дистанция между ними и легионом увеличилась не только в прямом смысле слова. Люди еще только начинали осознавать истинную безысходность своего положения, а наступит время, когда они откажутся признавать, что звание центуриона дает ему право командовать ими, и когда это случится, поддержать авторитет командира сможет один лишь Фигул. Если Катон утратит преданность оптиона, ему крышка. Да и остальным тоже, поскольку для выживания им необходимо сохранять сплоченность и действовать как единое целое.

Интересно, как бы справился со всем этим Макрон? Катон ничуть не сомневался, что будь его друг здесь, уж он-то сумел бы удержать все под контролем.

Катон опустил голову, чтобы оптион не заметил неуверенность на его лице, и лишь тогда ответил на вопрос:

— Тогда мы продолжим поиски снеди до тех пор, пока что-нибудь не найдем. А если так ничего и не найдем, умрем с голоду.

— Даже так?

— Даже так, оптион. Других возможностей для нас нет.

— Но что же будет, когда придет зима, командир?

Катон пожал плечами:

— Сомневаюсь, что мы протянем так долго…

— А вот это зависит от тебя, командир.

Фигул огляделся по сторонам и, наклонившись, стал ворошить тлеющие угольки. Он придвинулся к центуриону так близко, что можно было говорить совсем тихо, не рискуя быть услышанными.

— Тебе лучше бы предложить какой-нибудь план. Людям необходимо что-то, что будет постоянно занимать их мысли и удержит от размышлений о будущем. И лучше бы тебе, командир, придумать что-нибудь поскорее.

Катон от безысходности развел руками:

— Что придумать-то? У них нет снаряжения, чтобы поддерживать его в порядке, нет казарм, чтобы проводить там проверки, мы не можем заниматься муштрой и в нынешнем своем состоянии не способны вести боевые действия. Нам ничего не остается, кроме как не высовываться.

Почувствовав, как у него скручивает желудок, и услышав противный урчащий звук, Катон добавил:

— И надо раздобыть что-нибудь поесть.

Фигул покачал головой:

— Этого недостаточно, командир. Ты способен на большее. Люди смотрят на тебя.

— И что же делать?

— Ну не знаю. Ты центурион. Просто в нынешних обстоятельствах, что бы мы ни решили делать, это надо делать быстро… командир.

Катон поднял глаза на оптиона и кивнул.

— Мне нужно подумать. Но пока я буду на охоте, займи тут людей устройством пристанища.

— Пристанища, командир?

— Да. На какое-то время мы здесь задержимся, поэтому надо устроиться поудобнее, насколько это вообще возможно в нашем положении. Кроме того, — Катон кивнул в сторону солдат, — они будут при деле.

Фигул встал на ноги, тяжело вздохнул, повернулся и побрел на другой край поляны. Там он достал свой короткий меч, прилег на землю, выудил точильный камень, который носил с собой завернутым в тряпицу, и начал медленно, в размеренном ритме, со скрежетом водить им по клинку. Катон понаблюдал за ним. Ему очень хотелось приказать Фигулу немедленно прекратить, чтобы исчез этот раздражающий звук, но с огромным трудом он сумел сдержаться. Катон вдруг осознал, насколько Фигул прав. Если солдат ничем не занят, у него нет цели. А без цели любой отряд рано или поздно превратится в заурядную разбойничью шайку. Это только вопрос времени.

Но чего могут добиться двадцать восемь человек, у которых нет ничего, кроме мечей да нескольких щитов и копий, отобранных у батавов? Простое выживание, казалось, предел их возможностей, и это погружало Катона еще глубже в темное марево уныния.

Третья когорта добралась до долины через два дня после того, как выступила из лагеря у Тамесиса. Максимий отдал приказ ставить палатки и копать оборонительный ров, когда день уже шел на убыль. Перед ними лежала узкая полоса земли, не более двух миль в поперечнике и около восьми миль в длину. А дальше за ломаной линией предгорий, насколько мог видеть глаз, простирался болотный край: унылая низина, поросшая тростником с вкраплениями чахлых деревьев, с темными озерцами и омутами да небольшими, поросшими дроком островками, которые выступали над водой, словно спины громадных подводных чудовищ.

С маленькой смотровой вышки, возведенной над воротами, центурион Макрон мог обозревать всю долину. Он видел дюжины тонких дымков, поднимавшихся над пологими склонами, а ближе к лагерю заметил небольшие скопления круглых хижин и туманную дымку, висевшую над маленьким леском примерно в центре долины, — это указывало на то, что там есть какое-то поселение. «Да уж, — подумалось ему, — мирная картина. В ближайшие несколько дней все это изменится».

Послышался стук железных гвоздей по деревянным ступеням, и в следующий момент над площадкой смотровой вышки появилась голова Максимия. Он выбрался на помост и тыльной стороной ладони утер пот со лба.

— Жаркая работенка.

— Так точно, командир.

— И для этого пришлось гнать людей так, чтобы мы добрались сюда засветло.

— Так точно, командир, — откликнулся Макрон, бросив взгляд на легионеров, которые продолжали работать над последним участком защитного рва и вала вокруг лагеря. В ста шагах перед рвом в одну разреженную шеренгу был выставлен заслон. Большинство солдат тяжело опирались на щиты и выглядели совершенно измученными. Вздумай враг напасть сейчас или нынешней ночью, изнуренные бойцы вряд ли смогут должным образом защитить лагерь. Но чтобы не быть несправедливым к Максимию, следовало признать, что необходимость выбора между тем, чтобы создать надежные оборонительные укрепления или дать людям отдохнуть и подготовиться к сражению, отравляла жизнь большинству командиров. По крайней мере, когда настанет утро, впереди у Третьей когорты будет лишь один недолгий переход, и уж тогда она будет готова встретить любую угрозу, которая способна появиться со стороны болот.

Некоторое время центурион Максимий смотрел вниз, на долину, в направлении скрытого за деревьями поселения, а потом поднял руку и, указывая вдаль, спросил:

— Видишь холмик вон там, возле леса, за ручьем?

Макрон проследил за его взглядом и кивнул.

— На мой взгляд, это прекрасное место, чтобы устроить постоянный лагерь. Хороший обзор во всех направлениях, и вода рядом, так что не придется об этом беспокоиться. В самый раз для нас, как по-твоему?

— Согласен, командир.

Макрон уже начал уставать от этих попыток завязать беседу. Если Максимию приспичило поболтать, так поискал бы лучше общества центуриона Феликса, всегда готового угодить. Кроме того, Макрон, на которого постоянно давило осознание своей причастности к бегству Катона и прочих приговоренных, вообще опасался вступать с Максимием в разговоры. Он знал, что командир когорты пытается найти виновного, и постоянно держался начеку, чтобы тот хитростью не заставил его неосторожно обмолвиться и выказать хоть малейший намек на соучастие или вину в этом преступлении.

Командир когорты повернулся к своему подчиненному и некоторое время внимательно изучал выражение его лица.

Макрон под его взглядом чувствовал себя неуютно, но не очень-то понимал, как лучше отреагировать, а потому просто молча смотрел вперед, словно приглядываясь к долине, через которую когорте предстояло пройти на следующее утро.

— Не больно-то я тебе нравлюсь, верно?

Теперь Макрону пришлось поднять на него глаза и нахмуриться, изображая удивление.

— Не понял, командир?

— Да ладно тебе, — с усмешкой промолвил командир когорты. — С самого твоего назначения в Третью когорту ты не делал особого секрета из своего ко мне отношения.

Макрона это заявление удивило и испугало: неужели он был так неосторожен? Или у него все на лице написано? Это не могло не беспокоить. Что еще мог заприметить в нем Максимий?

На миг Макрон ощутил пробежавший сзади по шее холодок страха. Мысли его заметались в панике: Максимий мог играть с ним, проверять его, пытаться заманить в ловушку.

— Командир, я не хотел выказать никакого неуважения. Просто такая уж у меня натура, не больно-то я схожусь с людьми.

— Ни хрена себе, а вот мне говорили совсем другое. Что ты прирожденный вожак. Да это и так видно. — Глаза Максимия сузились. — Может быть, так оно и есть. Ты считаешь, что сам ты лучше меня.

Макрон покачал головой.

— Чего башкой трясешь? Или говорить боишься?

Макрона это взбесило, и он не выдержал.

— Ни хрена я не боюсь, командир, просто никак не пойму, чего тебе от меня надо. Чего ты хочешь, командир?

— Полегче, центурион, полегче… — Максимий издал смешок. — Просто мне хотелось узнать, что ты думаешь, вот и все. Без всякого злого умысла.

Без злого умысла… Подобное поведение начальника заставило Макрона почувствовать горечь и презрение. Честные солдаты никогда не играют в подобного рода игры. Это дело политиков и безумцев, причем он не был уверен, что разница между ними так уж велика.

— Так или иначе, мне хочется кое о чем с тобой поговорить. Ты ведь знал Катона уже некоторое время, не так ли?

— С самого его зачисления во Второй легион, командир.

— Знаю, я смотрел послужные списки. Получается, что ты как раз тот человек, с которым можно посоветоваться насчет его планов.

— Откуда мне о них знать, командир?

Максимий задумчиво кивнул:

— Но этого человека ты знал. Для меня ценны твои соображения. Что, по-твоему, Катон станет делать? Конечно, не исключено, что он уже мертв. Но предположим, что все-таки жив. Что в таком случае он предпримет? Ну?

— Я… Я правда понятия не имею, командир.

— Ну давай, Макрон. Пошевели мозгами. Не знай я тебя лучше, у меня могло бы сложиться впечатление, будто ты его прикрываешь.

Макрон чуть было не заставил себя рассмеяться, но сообразил, что смех будет звучать фальшиво и никого не одурачит, а менее всех — его нервного командира.

— Командир, ты ведь знаком с моим послужным списком. А раз так, ты знаешь, что я всегда играю по правилам и не испытываю сочувствия к тем, кто их нарушает, не говоря уж о тех, из-за кого я и мои товарищи оказались по уши в дерьме. А с Катоном, по моему разумению, как раз такой случай. Что же до того, как он может сейчас поступить, тут я могу разве что строить догадки. Я никогда не знал Катона настолько хорошо, чтобы предугадать его поступки.

Последнее было чистой правдой, и Макрон, продолжая, едва не улыбнулся.

— Катон способен выкинуть что угодно. Мог бы, например, затеять игру с самим Каратаком.

— Это абсурд. У него нет никаких шансов.

— Он и сам это знает, командир. Но армия — единственная семья, которая была у Катона. Без нас он никто. И он сделал бы что угодно, желая заслужить право вернуться в легион. Вот почему я уверен, что он скрывается где-то там, в болоте, тянет время и дожидается подходящего момента. К слову, возможно, как раз нас и дожидается. И не он один, командир. Посмотри туда.

Макрон кивнул в направлении ближайшего хутора, находившегося примерно в полумиле. Какие-то люди выглядывали из-за низких стогов сена, явно присматриваясь к укрепленному лагерю.

— Может, мне выслать патруль и шугануть их, командир?

— Нет, — ответил Максимий, сурово взирая на них. — Это может подождать до завтра. Тем временем весть о нашем прибытии уже распространится среди местных, вот пусть и боятся. Мы должны нагнать на них как можно больше страху.

Легионеры начинали открыто роптать, и Катон гадал, скоро ли эти разговоры перерастут в нечто более опасное. Беглецы скрывались среди болот уже десять дней, от голода у всех мучительно скручивало желудки, и эта боль не позволяла думать ни о чем, кроме еды. В последний раз им довелось поесть несколько дней назад, когда на узкой тропе они наткнулись на поросенка. Животное закололи копьем, и тут Катон услышал неподалеку голоса. Осторожно пробравшись с Фигулом сквозь заросли, он обнаружил небольшую усадьбу, построенную на клочке пригодной для возделывания земли, почти не возвышавшейся над уровнем окружающих болот. На земле трудились две или три семьи, жившие тут же, в маленьких хижинах. Возле одной хижины молодой мужчина и его полногрудая жена играли с двумя ребятишками, один из которых еще не умел стоять на ногах. Сбоку к хижине прилепились два загона: один служил курятником, а в другом содержали большую свиноматку и несколько поросят-сосунков. В ограде загона виднелась небольшая дыра.

— Это объясняет нашу находку, — прошептал оптион. — Если еще парочке поросят придет в голову отправиться исследовать большой мир, мы сможем попировать по-царски.

— Размечтался. А вдруг они сейчас хватятся этого поросенка. Лучше бы нам отсюда убраться.

Катон собрался было отползти назад, но оптион удержал его.

— Погоди… командир.

Катон смерил спутника ледяным взглядом:

— Убери руку!

— Есть, командир.

— Так-то лучше. Чего ты хотел?

Фигул кивнул в направлении хуторянина и его семьи: в теплом воздухе разносился беззаботный смех старшего ребенка.

— Там только один мужчина.

— На виду да, только один, — поправил его Катон.

— Ну и ладно, пусть в лачуге еще один, мы все равно их одолеем.

— Нет!

— Их убьем, тела спрячем, а животных заберем себе, — гнул свое оптион, пожирая взглядом довольно хрюкающую в загоне свинью. — Это же недельный запас провизии.

— Нет, я сказал. Мы не можем так рисковать. Уходим.

— Да в чем тут риск?

— Как только кто-нибудь из местных обнаружит, что хутор пуст, поднимется тревога. Они прочешут тут все, это ведь их болото. Поэтому рисковать мы не станем. Ты меня понял, оптион?

Тон центуриона не оставлял возможности возражать, поэтому Фигул кивнул и осторожно попятился в заросли, прочь от усадьбы. Когда они вернулись назад к маленькому охотничьему отряду, поросенок был уже выпотрошен, а тушка насажена на копье для доставки в лагерь. Бойцы радовались добыче, но, заслышав, что кто-то приближается, к удовлетворению Катона, встрепенулись и схватились за оружие. Напряжение на лицах спало лишь тогда, когда они увидели, что из болотных зарослей на тропу выбрались их основательно промокшие командиры.

— Ну как, есть там что-нибудь еще, командир?

— Больше, чем ты можешь вообразить, — с улыбкой ответил Фигул. — Там чудесная маленькая…

— Заткнись! — рявкнул Катон, мгновенно повернувшись к нему. — Ничего интересного для нас тут нет. Все поняли? А теперь в путь, вернемся и поедим.

Солдаты недоуменно переглянулись, подхватили добычу и направились к лагерю, выслав одного человека вперед, а одного оставив на некотором расстоянии позади, чтобы убедиться, что их никто не преследует. Шли в молчании, время от времени останавливаясь, чтобы убрать следы крови, капавшей на землю с сочной тушки. В противном случае кровь могла бы навести на их след местных, обнаруживших, что из загона пропал поросенок.

Когда над горизонтом угасли последние отблески розового заката, Катон разрешил Метеллу развести маленький костер. Остальные сидели тесным кругом и с выпученными от нетерпения глазами ждали, когда костер прогорит и можно будет запечь сочную свинину в золе и на угольях. Скоро ноздри наполнил аромат жарящегося мяса и еще более резкий, дразнящий запах капавшего в огонь жира, заставив облизывать губы от предвкушения. Как только мясо прожарилось, Катон велел Метеллу достать его из костра и поделить поровну. Легионер рьяно принялся отдирать толстую кожу и отделять от костей истекающие соком жирные кусочки. Солдаты один за другим рассаживались вокруг костра, держа горячее мясо в грязных руках и вгрызаясь в него зубами. Ели молча, лишь порой, по мере того как желудки наполнялись теплой свининой, беглецы перемигивались и обменивались блаженными улыбками.

Катон дождался, когда последний легионер получил свою долю, и кивнул Метеллу.

— Теперь себе.

Солдат кивнул, разрубил припасенный для себя кусок филейной части и сдвинулся в сторону, поближе к центуриону, передав тому остаток. Достав нож, Катон увидел, что лучшие куски уже розданы и ему придется довольствоваться обрезками с поросячьей шеи.

Он сел рядом с товарищами, поднес мясо ко рту, и в нос ударил такой головокружительный аромат, что он впился в кусок зубами с жадностью уличного нищего, которому выпало счастье подобрать объедки с пиршественного стола богача. Эта мысль вызвала у него грустную улыбку: в нынешнем своем положении он бы с радостью поменялся местами с самым ничтожным из попрошаек, бродящих по улицам Рима. Те, во всяком случае, не живут в постоянном страхе, ожидая, что их выследят и перебьют, как собак.

Когда костер медленно угас, легионеры, уже покончив со своими порциями, набросились на быстро остывавшие остатки туши, отдирая и обгладывая с костей что только возможно. Катон хотел было приказать им оставить хоть что-то на потом. Никто не мог предвидеть, когда снова удастся раздобыть еды, а как только головокружительное ощущение сытости пройдет, мучительный голод скрутит им животы с еще большей силой. Но, видя отчаяние на лицах людей, которые, сидя на корточках, пытались кто ножами, кто пальцами оторвать хоть что-то от костей, Катон понял, что, если попытается отдать подобный приказ, это, возможно, будет последний приказ в его жизни. Здравый смысл требовал растянуть добытую пищу по крайней мере на несколько дней, но голод пересиливал доводы рассудка, и он понял, что сейчас должен обращаться с людьми осторожнее, чем когда-либо. В результате все косточки маленького поросенка были с жадностью обглоданы, от него остались лишь объеденная голова с насмешливо скалящимися челюстями, голые кости да обсосанные хрящи. Правда, следующим вечером голову и копыта тоже отправили в котел, но от этого варева Катон отказался в пользу солдат, чтобы по возможности оттянуть момент, когда пища закончится. Но этот момент все равно наступил, и голод, словно вор, снова пробрался в лагерь. «А ведь это было два дня назад», — подумал Катон, проснувшись и морщась от боли в пустом желудке. Он лежал на боку в тени одного из деревьев, окружавших их спартанский лагерь.

Катон перевернулся на спину и прищурился, глядя, как солнечные лучи, мерцая, пробиваются сквозь мягко шелестящую над головой листву. Было уже хорошо за полдень, но Катон провел ночь в карауле и был не прочь поспать подольше. Тем паче было бы ради чего просыпаться. Им остается только дожидаться возвращения высланных на разведку патрулей в надежде на то, что они все же раздобудут еды. И скорее всего, надежда вскоре сменится отчаянием, поскольку станет ясно, что и в эту ночь их желудки останутся пустыми.

Разведчики не только возвращались с пустыми руками, кроме того, они не доставляли и никаких сведений о Каратаке и его воинах, тоже скрывавшихся среди здешних топей. Создавалось впечатление, будто исходящая миазмами трясина поглотила остатки армии варваров так же, как сделала это с несчастным Прокулом.

Катон поспешно подавил страшное воспоминание и вновь вернулся мыслями к плану, который, как он надеялся, даст им шанс на пересмотр приговора и возможность вернуться в ряды Второго легиона. Он ясно воображал себе эту картину: колонна грязных, оборванных, вооруженных чем попало легионеров горделиво марширует в расположение части, и изумленный легат выслушивает подробный доклад Катона о том, где находятся Каратак и его воины, с указанием точных мест на карте, развернутой на походном столе Веспасиана. «Сладкие мечты, не более того», — с печальной улыбкой подумал Катон. Чем дальше, тем меньше он сам верил в свою способность осуществить задуманное, и сейчас, когда он лежал на спине, рассеянно глядя вверх, это видение уже не сулило ему надежду, а только дразнило.

Через некоторое время стало невмоготу мучить себя подобными мыслями. Центурион присел и оглядел лагерь. Люди по большей части сидели на корточках небольшими группами и тихонько переговаривались. Двое или трое посмотрели в его сторону и заметили, что он проснулся. Катон подумал: о чем же таком они шептались, если побоялись встретиться с ним взглядом и тут же отвели глаза? Потом он напомнил себе, что сам отдал приказ производить как можно меньше шума. В последнее время центурион во всем выискивал признаки угрозы, хотя и сам порой думал, что его осторожность начинает граничить с манией. Но нет, это не мания, что-то здесь не так…

Катон снова оглядел лагерь и остановил взгляд на Фигуле, который сидел под низкой веткой неподалеку от него и, срезав, обстругивал ножом тонкий, относительно прямой сук. Центурион быстро поднялся на ноги и подошел к нему.

— Ты что тут делаешь? — спросил он. — Ты же должен быть в патруле.

— Так точно, командир, должен. Но кое-кто добровольно вызвался меня подменить.

— Кое-кто? — Катон снова огляделся и посмотрел на оптиона. — Метелл, да?

— Так точно.

— И куда он отправился? — спросил Катон с неприятным ощущением того, что ответ ему уже известен.

— Ну, отправился проверить местность за той усадьбой, где мы побывали несколько дней назад. Он считает, что там может найтись дорога, ведущая к другому, более крупному поселению в самом сердце топей.

— Он, стало быть, так считает? — с горькой иронией уточнил Катон.

— Так точно, командир.

— И ты ему поверил?

— А почему бы и нет? — Фигул пожал плечами. — Он может найти что-нибудь полезное, командир.

— О да, конечно, что-нибудь он найдет. Можешь на это рассчитывать. — Катон хлопнул ладонью по бедру. — Ладно… поднимайся. Пойдешь со мной. Возьми копья для нас обоих.

Оптион мгновенно вскочил и направился за копьями в центр поляны, где было сложено оружие. Катон в это время тер глаза, решая, что же им делать.

— Командир?

Катон оглянулся. Фигул протягивал ему древко копья. Он взял оружие, положил на плечо и проверил, надежно ли заткнут кинжал за кушак, заменявший ему кожаный ремень.

— Прошу прощения, командир, — тихо произнес Фигул. — Я не подумал, что он может отмочить какую-нибудь глупость.

— Правда? — буркнул Катон. — Ну это мы скоро выясним. Пойдем.

Он повернулся и повел оптиона прочь из лагеря. На самом краю маленькой поляны он обернулся и крикнул через плечо остальным:

— Лагерь никому не покидать. Быть настороже!

Катон двинулся по тропе, уходящей в болото. Он шел, мысленно нанося на карту все те тропы, по которым проходил с тех пор, как они обосновались на поляне. Если Метелл вознамерился наведаться на хутор, то должен был воспользоваться той самой тропой, по которой они шли в тот день, когда убили поросенка. Тогда была одна из немногих разведывательных вылазок с участием Метелла: центурион считал, что грубость и недисциплинированность этого солдата могут в случае чего породить серьезные проблемы, и предпочитал по возможности держать его в лагере. К усадьбе вел и более короткий путь — узкая тропка, местами просто исчезающая в болоте. Идти по ней было нелегко, но зато, поторопившись, Катон с Фигулом могли добраться до места раньше Метелла и не дать ему наделать глупостей.

Центурион спешил, ради быстроты жертвуя даже осторожностью, ставшей для него привычной при передвижении по этой унылой местности. С ясного неба припекало солнце, а всякий раз, когда тропа ныряла в болото, превращаясь в полоску липкой, дурно пахнущей грязи среди камышей, вспотевших римлян с писком облепляли тучи насекомых.

— Что они, интересно, делают, когда рядом нет римлянина, чьей крови можно попить? — пробормотал Фигул, прихлопнув севшего на шею слепня.

Катон оглянулся:

— Если мы не успеем остановить Метелла, им на прокорм достанется куда больше римлян. Вперед!

Они шли уже около двух часов, когда Катон вдруг сообразил, что местность вокруг совершенно ему незнакома. Если судить по солнцу, они двигались в правильном направлении, но в таком случае им следовало уже давно выйти к усадьбе. По всему получалось, что они прошли мимо, не заметив ее, а стало быть, не смогли остановить Метелла. «Теперь наверняка уже поздно», — подумал Катон с упавшим сердцем. А когда он оглянулся назад, помогая Фигулу выбраться из очередной перекрывавшей тропу вязкой лужи, то вдруг застыл как вкопанный.

— Что там такое, командир?

Несколько мгновений Катон молча смотрел вдаль, а потом указал направление.

— Посмотри туда…

Выбравшись на сухое место, Фигул вытянул шею, всматриваясь туда, куда показывал центурион. Поначалу он ничего необычного не замечал, но потом углядел вдали клубы грязноватого дыма.

— Вижу.

Прямо у них на глазах дым загустел, превратившись в серый столб, поднимавшийся к ясному небу. Место, откуда валил этот дым, можно было определить безошибочно.

Катон обернулся и бросил взгляд на солнце, все еще висевшее над горизонтом.

— Стемнеет не скоро, через час, а то и через два. Это слишком долго. Нам нужно вернуться, и поскорее.

Он пошлепал обратно через грязь, из которой они только что выбрались. Фигул, тяжело вздохнув, повернулся и нехотя поплелся за центурионом. Обратный путь оказался вдвое тяжелее, потому что Катон и сам торопился, и оптиона заставлял идти так быстро, насколько хватало сил, не обращая внимания на усталость и боль в слабеющих ногах. При этом он постоянно с тревогой поглядывал на дымовой столб, который, как казалось ему в убывающем свете, даже не приближался.

Визг поросят они услышали задолго до того, как сошли с пролегающей через болото тропы. Из последних сил, задыхаясь и с трудом переставляя ставшие свинцовыми ноги, они припустили к лагерю.

Солнце раскаленным медным диском висело низко над горизонтом позади них, и вместе с ними по маленькой поляне к лагерю неслись длинные искаженные тени. В центре поляны, рядом с прогоревшим костром, лежали два нанизанных на вертел поросенка. Привязанная к дереву свинья истошно визжала, оплакивая участь своих детенышей. Остальные поросята, еще живые, сгрудились вокруг свиноматки, испуганно тычась в нее розовыми пятачками.

Солдаты, жадно поглощавшие жареную свинину, один за другим с виноватым видом поднимали глаза на вернувшихся командиров. Кто-то слегка подтолкнул Метелла локтем, и тот медленно поднялся на ноги, когда Катон и Фигул, тяжело дыша, подошли к костру. Изобразив на лице улыбку, легионер наклонился, взял из кучки нарезанного мяса сочный кусок, выпрямился и протянул его центуриону.

— Вот, командир. Смачный кусок брюшины. Угощайся.

Катон остановился в нескольких шагах от костра, опершись на копье. Грудь его ходила ходуном.

— Ты… проклятый болван, — запинаясь, так и не отдышавшись, произнес он. — И вы… тоже сплошное дурачье. Этот ваш костер… его видно за много миль.

— Ничего подобного, — покачал головой Метелл. — Увидеть его некому, потому как далеко вокруг нас никого нет. Никого, командир. Нет и в помине.

— Где ты взял мясо? — спросил Катон, глядя на легионера.

— На том хуторке, который нашел ты, командир.

— А люди?.. — Катон почувствовал тошноту. — Что с ними?

Метелл ухмыльнулся:

— Не беспокойся, командир. Они никому не нажалуются. Я об этом позаботился.

— Все?

— Так точно, командир, — ответил Метелл, наморщив лоб. — А как же иначе?

— Ага, командир, — хмыкнув, подтвердил один из солдат. — Только сначала мы позабавились с бабенкой.

Катон закусил губу и опустил голову, чтобы солдат не увидел его лица.

Он сглотнул и попытался дышать ровнее, хотя сердце в груди неистово колотилось, а руки и ноги дрожали от усталости и ярости. Все это для него было уже слишком, и в какой-то момент желание отказаться от каких-либо притязаний на главенство над этими людьми было почти непреодолимым. Раз эти недоумки сами хотят навлечь на себя погибель, так и ладно, пусть привлекают к себе внимание вражеских воинов, разжигая костры, дым от которых виден за много миль. Ему-то что? Он делал все возможное, чтобы, невзирая на все препоны, продлить их жизни. И чем, спрашивается, ему за это отплатили?

Но тут запах жареного мяса растревожил его пустой желудок, и тот громко заурчал в предвкушении пиршества. На Катона накатила холодная волна презрения к самому себе и возмущение своей слабостью. Он же центурион. К тому же центурион Второго легиона. И будь он проклят, если допустит, чтобы это ничего не значило.

— Командир?

Катон поднял голову и посмотрел на Метелла. Легионер с умиротворяющей улыбкой протягивал ему кусок мяса. Ощущение, будто с ним обращаются как с капризным ребенком, подсказало Катону, что он должен делать. Усилием воли центурион заставил себя смотреть не на мясо, а на легионера, эгоистично подвергнувшего опасности их всех.

— Ты дурак! Что хорошего, если завтра мы умрем в тот самый момент, как только они нас найдут?

Метелл не ответил, он просто смотрел на центуриона, сначала с удивлением, потом с угрюмым вызовом. Потом бросил порцию мяса к остальным кускам со словами:

— Воля твоя, командир.

Катон мгновенно взмахнул копьем и ткнул Метелла тупым концом древка в грудь, так что тот полетел назад, прямо на сидевшего позади него на корточках и евшего легионера. Напряжение, висевшее в воздухе, разрядилось хором негодующих возгласов.

— Молчать! — рявкнул Катон срывающимся от ярости голосом. — Заткните ваши хреновы пасти!

Он гневно уставился на них, словно спрашивая, кто дерзнет бросить ему вызов, а потом снова глянул на Метелла.

— Ну а ты… никакой ты не солдат, одна только видимость… Ты арестован!

Брови Метелла поползли на лоб, а потом он неожиданно рассмеялся.

— Арестован? Ты помещаешь меня под арест, да, командир?

— Заткнись! — крикнул Катон, отводя древко назад, чтобы нанести второй удар. — Заткнись! Здесь командую я!

Метелл расхохотался:

— Пустые слова, ничего больше! И какое, хотелось бы знать, ты мне назначишь наказание, командир? Пошлешь нужники чистить? Велишь отстоять лишнюю стражу у главных ворот? — Он обвел рукой поляну. — Открой глаза, оглядись. Это никакой не лагерь. Здесь нет валов, чтобы выставлять часовых, нет казарм, чтобы наводить там порядок, нет нужников, чтобы их чистить… ничего нет. Нечем тебе тут командовать. Кроме нас. Заруби это на носу, парень.

Катон перехватил копье острием вперед, так что наконечник оказался меньше чем в локте от горла мятежного легионера. Остальные, забыв о еде, потянулись к рукоятям мечей и кинжалов, недобро поглядывая на центуриона.

На миг все застыло в неподвижности и молчании. Сердца неистово колотились, мускулы были напряжены, но тишину нарушал лишь непрекращающийся визг свиньи, доносившийся с края поляны.

И тут вперед выступил Фигул. Он мягко отвел наконечник Катонова копья в сторону и сказал:

— Командир, с этим куском дерьма я разберусь.

Катон взглянул на него, сведя брови, и опустил копье, потом перевел взгляд на Метелла и плюнул на землю радом с легионером.

— Ладно, оптион. Он в твоем распоряжении. Займись им немедленно.

Произнеся эти слова, Катон поспешно отвернулся, чтобы блеск слез в уголках глаз не выдал эмоционального напряжения, и зашагал к краю поляны, где возвышался травянистый бугор, с которого открывался вид на болото.

Позади него Фигул рывком поднял Метелла на ноги:

— Сдается мне, пришло время преподать тебе урок.

Оптион вытащил из-за пояса меч, бросил его в сторону и поднял кулаки. Метелл, смотревший на него с опаской, вдруг улыбнулся. Оптион был высок ростом и широк в плечах — сказывалась текшая в его жилах галльская кровь. Метелл был худощав, но годы суровой службы под сенью Орлов закалили его, сделав безжалостным и опасным бойцом. Предстояло состязание между силой и опытом, и Фигул, судя по тому, как Метелл, приняв низкую стойку, поманил его рукой к себе, понял, что его противник высоко оценивает свои шансы.

Сделав быстрый шаг вперед, легионер вдруг взревел и бросился в атаку, но цели так и не достиг. Фигул мгновенно, так что не уследить глазом, выбросил перед собой правый кулак, и тот с приглушенным хрустом врезался легионеру в лицо. Метелл рухнул наземь, вырубленный единственным ударом. Пнув неподвижное тело сапогом, Фигул повернулся к остальным солдатам, улыбнулся и мягко осведомился:

— Есть еще желающие оспорить власть командиров?

— И что, по-твоему, они с нами сделают? — пробормотал Фигул.

Они сидели в коровнике. Прежних обитателей куда-то угнали, но унавоженная солома осталась, и теперь затвердевший помет домашних животных добавлялся к той глубоко въевшейся грязи, которая уже стала для римлян второй кожей.

Катон сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на свои сапоги.

— Понятия не имею. Не представлю себе… Я даже не очень-то понимаю, почему они оставили нас в живых. До сих пор они редко брали римлян в плен.

— А что стало с теми, кого они захватывали?

Катон пожал плечами:

— Кто знает. Мы находили только тела… или части тел. Я бы и рад тебя обнадежить, да нечем.

Фигул повернул голову и заглянул в маленькую дырочку, процарапанную в плетенной из ивовых прутьев стенке коровника. Там, снаружи, занимая весь остров, раскинулся вражеский лагерь: сотни круглых хижин, обнесенных невысоким частоколом. Подход к лагерю имелся лишь один — по узкой дамбе, пересекавшей окружающее остров мелководье. Дамбу прикрывали два грозных укрепления из толстых, прочных дубовых бревен, сооруженные с обеих сторон от главных ворот. Там, за воротами, уцелевшие бойцы армии Каратака отдыхали и зализывали раны, ожидая, пока их командир решит, что делать дальше.

Когда маленькую колонну пленных римлян привели в лагерь, им навстречу высыпала огромная толпа воинов в сопровождении небольшого количества женщин и детей. Они с презрительной насмешкой забросали грязных, оборванных, голодных представителей высокомерного народа-завоевателя комьями грязи, камнями и сухим навозом. Прикрывая голову, Катон, однако, присматривался к лагерю взглядом профессионального воина. Он обратил внимание, что армейское снаряжение содержалось в порядке, а у многих, стоявших в толпе, лица в поту: надо полагать, перед прибытием пленников они упражнялись в боевых искусствах. Катон думал, что после разгрома дикари должны быть деморализованы и сломлены, но те, кого он видел сейчас, несомненно, были готовы к новым схваткам и стремились в бой.

Торжествуя, бритты провели пленников по всему лагерю, подвергая их обычному в таких случаях осмеянию, после чего загнали в коровник, где они оставались уже на протяжении тридцати дней, связанные по рукам и ногам. Кормили их объедками.

В тесном загоне, где раньше пахло навозом, теперь отвратительно смердело еще и мочой, калом, рвотой и пóтом пленных, неспособных куда-либо переместиться для отправления своих надобностей без того, чтобы не потревожить товарищей, потому что все были скованы одной цепью. Днем под палящим солнцем вонь и духота становились совершенно нестерпимыми, и каждый вдох отзывался внутри тошнотой. А снаружи доносился лязг оружия, сопровождающийся резкими выдохами и боевыми кличами: бритты неустанно тренировались, и чувствовалось, что эти люди всеми фибрами души стремятся посчитаться в бою с римскими легионами.

— Да, немного шансов проложить себе путь сквозь всю эту толпу, — пробормотал Фигул, повернувшись и привалившись спиной к плетеной стенке.

Оптион нагнулся и попытался сместить стягивающий лодыжки ремень, чтоб меньше натирало.

— Даже если бы нам удалось выбраться из сарая…

Катон пожал плечами. Объективно оценив ситуацию, он уже давно отказался от мысли о побеге. Коровник день и ночь охраняли трое часовых.

К тому же если стена сарая сама по себе не представляет серьезного препятствия для тех, кто решится на побег, то этого никак нельзя сказать о сковывавшей пленников длинной цепи. Бежать из коровника невозможно.

Выбросив из головы помыслы о побеге, Катон бóльшую часть времени гадал, почему варвары вообще оставили их в живых. Это, казалось, полностью лишено смысла, поскольку для целей врага они были совершенно бесполезны. Что вообще могли значить для командующего Плавта жизни горстки легионеров? А уж тот факт, что эти легионеры бежали от римского правосудия, делал их еще менее ценными в качестве заложников. Но если их взяли не в заложники, то зачем тогда? Альтернатива, казалось, была только одна, и мысль о ней наполняла Катона леденящим ужасом. Он думал о человеческих жертвоприношениях.

Каратак, как и все предводители кельтов, почитал тех, кто по местным понятиям занимал положение даже выше, чем цари, правившие крупнейшими племенами острова, — друидов. Катону уже доводилось иметь с ними дело, и на память об этом у него остался шрам от страшной раны, которую нанес серпом кельтский жрец. Но куда страшнее были свидетельства о том, что вытворяют друиды с теми мужчинами, женщинами и детьми, которых они приносят в жертву своим богам. Неудивительно, что все то время, пока Катон сидел в коровнике в одной связке с товарищами, его изводили кошмарные видения. Он видел себя то терзаемым на каменном алтаре, то сжигаемым заживо в деревянной клетке.

Легионеры в большинстве своем разделяли его мрачные предчувствия и пребывали в угрюмом молчании, сидя совсем неподвижно и меняя позу лишь тогда, когда становилось совсем невмоготу из-за затекших членов. Даже Метелл и его приятели больше не распускали языки и молча ожидали неминуемого конца. Боевой дух, похоже, сохранил только Фигул, внимательно присматривавшийся и прислушивавшийся ко всему, что происходило в лагере. И хотя Катону неугомонность оптиона казалась бессмысленной, он восхищался им и не предпринимал попыток уговорить его смириться со своей участью.

На исходе третьего дня Катона вырвал из дремоты внезапно грянувший снаружи оглушительный хор ликования.

Даже караульные у коровника кричали вместе со всеми, при каждом возгласе потрясая в воздухе копьями.

— Что за шум? — не понял Катон.

Фигул прислушался, а потом ответил:

— Каратак. Это Каратак — они выкрикивают его имя.

— Вроде бы его несколько дней не было в лагере. Интересно, куда его носило?

— Наверняка разъезжал от племени к племени, стараясь подбить их на сопротивление легионам Рима, командир. Только, думаю, скоро он останется совсем без союзников.

— Может быть, — уныло согласился Катон. — Только вот нам с тобой это вряд ли поможет, верно?

— Похоже на то…

Восторженные крики раздавались довольно долго, но наконец воины вернулись к своим упражнениям и прочим повседневным занятиям. Солнце опустилось ниже края стены, так что пленники оказались в тени. Обычно караулившие их воины в это время заходили внутрь с корзиной объедков, и сейчас пленные уже нетерпеливо зашевелились, предвкушая возможность заглушить мучительный голод. Катон поймал себя на том, что облизывает губы, глядя на ворота. Ждать пришлось несколько дольше, чем обычно, и Катон даже успел испугаться: вдруг сегодня их оставят без еды. Но вот звякнула запиравшая створы цепь и ворота распахнулись, впустив в грязный, загаженный коровник бледный свет снаружи. На фоне проема обрисовалась фигура могучего воина, который осматривал скованных вместе чумазых оборванцев.

— Кто из вас старший по званию?

Несмотря на сильный акцент, латынь говорившего была вполне внятной, и Катон поднял руку. Фигул тут же попытался остановить его и хотел вызваться сам, но Катон отстранил его руку и громко произнес:

— Я.

Воин оглядел Катона и поднял брови.

— Ты? Мне нужен твой командир, а не ты, щенок. Итак, кто из вас главный?

Катон вспыхнул от гнева, откашлялся и как можно отчетливее произнес:

— Я центурион Квинт Лициний Катон, командир Шестой центурии Третьей когорты Второго легиона Августа. Выше меня рангом здесь никого нет.

Воин улыбнулся, оглядел Катона с ног до головы, а потом, уже на своем языке, промолвил:

— Вот не думал, что в ваших легионах солдатами командуют мальчишки. На тебя посмотреть, так ты, похоже, еще и бриться не начал.

— Может быть, — ответил Катон по-кельтски, — но зато я уже усвоил, что за дерьмо бритты. Иначе как бы я смог перебить такое множество вашего брата?

Улыбка воина стаяла, и он вперил в молодого центуриона холодный взгляд:

— Мальчик, я бы на твоем месте попридержал язык, пока он у тебя есть. Это ты сейчас по шею в дерьме, а вовсе не я. Тебе стоит хорошенько это запомнить.

Катон пожал плечами:

— Так или иначе, зачем я тебе нужен?

Воин наклонился, расстегнул стягивающий лодыжки Катона ремень, открепил его от общей цепи и рывком поставил на ноги, прорычав в лицо:

— Кое-кто хочет тебя видеть, римлянин.

Оскаленные зубы и горящие глазищи варвара внушали такой ужас, что Катон едва не отпрянул, но вовремя сообразил, что бритт как раз и хочет, чтобы он выказал страх. Знал Катон и то, что за ним внимательно наблюдают товарищи. Они напуганы, да, но им любопытно, как поведет себя молодой командир.

— А пошел ты… — произнес Катон на латыни с усмешкой и плюнул воину в лицо.

Правда, во рту у него пересохло, слюны почти не было, и получилось, что он не столько плюнул, сколько дунул, но это произвело должный эффект. Катон тут же получил от варвара кулаком под дых, сложился пополам и осел, пытаясь набрать в грудь воздуха. Зато в ушах звучали одобрительные, восхищенные возгласы легионеров.

Воин схватил центуриона за волосы и рывком поднял на ноги.

— Забавно получилось, да, римлянин? В следующий раз я тебе яйца откручу, так что больше не придется говорить мужским голосом. Пойдем.

Он вытащил Катона из коровника. Как раз в это время к дверям приближался караульный с корзиной еды для пленных. Неожиданно воин взмахнул кулаком и треснул им по корзине, так что все содержимое разлетелось, попадав на землю. Тут же со двора ближайшей хижины выбежали две курицы и принялись склевывать кусочки. Воин удовлетворенно кивнул и лишь потом заявил испуганному караульному:

— Сегодня римляне обойдутся без еды.

Караульный кивнул и осторожно наклонился, чтобы поднять корзину. Воин же схватил Катона за руку и потащил за собой в самый центр лагеря. Близилось время ужина, и в воздухе витали запахи пищи, терзавшие едва восстановившего дыхание Катона. Однако, несмотря на муки голода, он беспрестанно озирался по сторонам и все примечал. Здесь было много воинов — суровых с виду мужчин, поднимавших глаза, когда мимо них вели пленного. В снеди нехватки не наблюдалось: коптились заготавливаемые впрок туши, зерновые ямы были заполнены почти до краев. Эти люди явно обладали и волей, и материальными возможностями, чтобы стать тем ядром, вокруг которого вновь объединятся все противники Рима. Катон понимал: если легионы хотят утвердить на острове власть империи, им сначала придется покончить с этими людьми.

Правда, это уже не его проблема. Он больше не был римским солдатом и, по правде сказать, был почти уверен, что в ближайшем будущем его вообще не станет. Не исключено, что как раз сейчас его и волокут на казнь, если, скажем, друиды задумали совершить ночное жертвоприношение.

Через некоторое время, когда вокруг лагеря уже сгущались сумерки, Катона втолкнули ко входному проему одной из самых больших хижин, а поскольку руки его оставались связанными, он потерял равновесие и упал на усыпанный тростником пол. Перекатившись на бок, Катон увидел, что посредине хижины потрескивает небольшой костер, а у огня на табурете сидит крупный мужчина с зачесанными назад и перехваченными шнуром волосами песочного цвета. На нем были простая туника и обтягивающие штаны, которые подчеркивали могучую мускулатуру. Лицо украшали борода и длинные висячие усы, подбородком он опирался на могучие руки. Блики костра играли на его лице, высвечивая поджатые губы, густые брови и высокий лоб. По виду ему было лет около сорока. На шее сверкал крученый золотой обруч, при виде которого Катону, уже видевшему подобное украшение, стало не по себе.

— Где ты взял это ожерелье? — спросил Катон по-кельтски.

Варвар удивленно поднял брови и склонил голову набок с таким видом, словно его это позабавило.

— Римлянин, я не для того велел доставить тебя ко мне, чтобы обсуждать твои вкусы по части ювелирных украшений.

Катону удалось привстать на колени. Он заставил себя успокоиться.

— Я и сам так думаю.

Со связанными запястьями менять позу было неудобно, однако Катон сумел сесть на полу и скрестить ноги. Теперь он мог получше присмотреться к бритту. Несомненно, это был не простой воин, а, судя по всему, прирожденный вождь. Витой обруч на его шее был точно такой же, как у Макрона.

Макрон снял свой трофей с шеи Тогодумна, принца из могущественного племени катавеллаунов, брата Каратака.

Катон слегка склонил голову:

— Как я понимаю, ты — Каратак, царь катавеллаунов?

— К твоим услугам. — Вождь с насмешливым смирением поклонился в ответ. — Да, я имел честь так называться, пока ваш император Клавдий не решил, что этот остров будет неплохим дополнением к его обширной коллекции земель. Я был когда-то царем, верно. Впрочем, нет — я остаюсь им, хотя мое царство и ужалось до размера островка на болоте, а моя армия — до горстки воинов, уцелевших после последнего столкновения с вашими легионами. А кто ты?

— Квинт Лициний Катон.

Царь кивнул:

— Я знаю, твои соплеменники предпочитают, чтобы их называли последним именем.

— Это принято среди друзей.

— Понимаю. — На лице Каратака промелькнула легкая улыбка. — Ну что ж, поскольку последнее имя легче всего использовать, можешь пока рассматривать меня как друга.

Катон почувствовал, что в этих словах есть какая-то ловушка, а потому промолчал, стараясь, чтобы лицо осталось бесстрастным.

— Ладно, — решил царь, — буду звать тебя Катоном.

— Почему ты послал за мной?

— Потому что мне так было угодно, — властно ответил Каратак, выпрямившись и посмотрев на Катона сверху вниз. — Впрочем, он тут же расслабился и улыбнулся. — А что, у вас, римлян, в обычае задавать дерзкие вопросы?

— Нет.

— Вот и я так думаю. Насколько мне известно, ваши императоры вообще не склонны позволять простому люду обращаться к ним напрямую.

— Это так.

— Но мы сейчас не в Риме, Катон. Так что можешь говорить свободно. Я бы сказал, более свободно, чем мог бы среди своих.

Катон склонил голову:

— Я постараюсь.

— Хорошо. Мне было бы интересно узнать, что ты и твои люди делали на болоте. Будь вы вооруженным отрядом легионеров, я бы без раздумий приказал вас перебить. Но у вас был такой жалкий вид и такое скудное вооружение, что, по-моему, вы скоро перемерли бы и сами. Итак, сознавайся, римлянин, кто вы такие. Дезертиры?

Он посмотрел на Катона с надеждой.

Катон покачал головой:

— Нет, мы осужденные. Несправедливо приговоренные.

— За что вас осудили?

— За то, что мы позволили тебе и твоим людям с боем прорваться за реку.

Брови Каратака слегка приподнялись.

— Ты был среди тех бойцов, на другом берегу?

— Да.

— Тогда ты из тех, кто погубил мою армию. Ваши бойцы, защищавшие остров, сражались как демоны. Их и была-то всего горстка, но как они дрались! Положили сотни моих воинов. Ты был с ними, римлянин?

— Нет, на острове меня не было. Тем подразделением командовал мой друг. Я же находился на дальнем берегу, с главными силами.

Каратак, казалось, смотрел сквозь Катона, припоминая ход битвы.

— И ведь вы с нами едва не разделались. Продержись вы, не отступая, чуть подольше, мы были бы зажаты в клещи и уничтожены.

— Да, таков был план.

— Но как вы такими небольшими силами могли отстоять брод против целой армии? Вы и так задержали нас настолько, насколько могли. Неужели командующий Плавт приговорил вас за то, что вы не смогли совершить невозможное?

Катон пожал плечами:

— В легионах не прощают неудач. Кого-то следовало призвать к ответу.

— И призвали тебя с этими солдатами? Не повезло. И какое вас ждало наказание?

— Нас должны были забить до смерти.

— Забить до смерти? Сурово… Хотя, наверное, не более сурово, чем то, что ожидает вас как моих пленников.

Катон сглотнул:

— А что нас ожидает?

— Я пока не решил. Моим друидам потребуется совершить жертвоприношение перед тем, как мы возобновим боевые действия. Наверное, несколько твоих соотечественников станут славным подношением для наших богов войны. Но окончательное решение я пока не принял. Сейчас мне интереснее присмотреться к вам, узнать, что вы, легионеры, собой представляете. Врага надо узнать получше.

— Скажу сразу, — твердо заявил Катон, — я тебе ничего не выдам.

— Успокойся, римлянин. Я не собираюсь тебя пытать и выведывать военные тайны. Просто я хочу получше понять вас, прежде всего простых солдат. Знаешь, мне доводилось иметь дело с вашими благородными командирами — с несколькими трибунами, попавшими к нам в плен. Правда, двое из них покончили с собой, прежде чем их успели расспросить. Третий же был высокомерен, исполнен холодного презрения и заявил, что я варвар и свинья и что он скорее умрет, чем унизится до того, чтобы со мной разговаривать. — Каратак улыбнулся. — Ну что ж, он сам сделал свой выбор. Мы сожгли его заживо. Признаю, он держался почти до самого конца, хотя потом все же орал и выл, как ребенок. Но так или иначе, мы не добились от него ничего, кроме глубокого презрения. Так что, Катон, я сомневаюсь, что от представителей вашей знати можно почерпнуть что-либо интересное. В любом случае я хочу знать побольше про тех, кто стоит в строю, потому что именно о них атаки моих воинов разбиваются, словно волны о скалы.

Помолчав, он взглянул Катону в глаза:

— И о тебе мне тоже хочется узнать побольше. Каков твой ранг, Катон?

— Я центурион.

— Центурион? — Каратак хмыкнул. — А не слишком ли ты молод для такого чина?

Катон почувствовал, что опять краснеет.

— Я прослужил достаточно долго и был свидетелем не одного твоего поражения.

— Все еще изменится.

— Изменится ли?

— Конечно. Мне только нужно собрать побольше людей. Мои силы возрастают с каждым днем. Время на моей стороне, и мы еще посчитаемся с Римом. Наши поражения не могут быть вечны, центурион, это даже ты должен понять.

— Неужели вы еще не устали сражаться с нами? — тихо промолвил Катон.

Каратак уставился на него, и на миг Катон испугался, что эта дерзость дорого ему обойдется. Но вождь лишь кивнул:

— Конечно. Я сам устал. Но я дал клятву защищать мой народ от любых захватчиков и буду исполнять свой долг до последнего вздоха.

— Ты не сможешь победить, — мягко сказал Катон. — Ты должен это понять.

— Не смогу победить? — Каратак улыбнулся. — Этот год был трудным для всех нас, римлянин. Вы, легионеры, должно быть, тоже устали от походов и сражений.

Катон пожал плечами:

— Это наш образ жизни. Мы ничего другого не знаем. Даже если войны нет, мы постоянно готовимся к ней, тренируясь каждый день. И каждое бескровное учебное сражение, которое проводят мои товарищи, усиливает их желание вступить в настоящую схватку. Что же до твоих людей, то в храбрости им, конечно, не откажешь, но они же по большей части земледельцы, а не воины.

— Не воины? Может быть, — согласился вождь. — И все же мы были всего на волосок от того, чтобы вас победить, даже гордые римляне должны это признать. И мы еще не разгромлены. Мои разведчики доносят, что твой Второй легион встал лагерем к северу от болот. Твой легат отправил на юг одну когорту. Только представь себе — одну когорту! Или он вправду настолько самонадеян, что вообразил, будто одна когорта способна меня сдержать? — Каратак улыбнулся. — Думаю, твоему легату надо преподать урок. Может быть, совсем скоро мы покажем ему, да и другим римлянам, что эта война еще не закончена.

Катон пожал плечами:

— Я признаю, что бывали моменты, когда успех нашей кампании вызывал сильные сомнения. Но сейчас… — Он покачал головой. — Сейчас для тебя возможно только поражение.

Каратак ответил не сразу. Он нахмурился, словно услышав оскорбление:

— Катон, по возрасту я гожусь тебе в отцы, а ты разговариваешь со мной как с мальчишкой. Берегись, римлянин. Такое высокомерие трудно сносить долго.

Катон опустил глаза:

— Прости. Я не хотел тебя обидеть. Но пойми, я действительно уверен, что ты не можешь победить, и считаю, что жертвы, которые приносят жители этих земель, совершенно бессмысленны. Этому нужно положить конец. Они сами просили бы тебя об этом.

Каратак поднял руку и погрозил центуриону пальцем.

— Не воображай, будто можешь говорить от имени моих сородичей, римлянин.

Катон нервно сглотнул:

— А от чьего имени говоришь ты? За тобой лишь горстка племен, которые еще сохраняют верность твоему делу. Остальные смирились со своей участью и пришли к соглашению с Римом. Они наши союзники, а не твои.

— Союзники! — Вождь презрительно сплюнул в огонь. — Рабы, вот они кто. Они хуже псов, что подбирают объедки с моего стола. Стать союзником Рима означает для любого царства умереть заживо. Взгляни хоть на этого дурака Когидубна. Я слышал, твой император обещал построить ему дворец, достойный союзника царя. Этот человек обрек своих подданных на рабство, после его смерти они станут рабами Рима лишь ради того, чтобы он мог прожить остаток дней в золотой клетке, презираемый как твоим императором, так и собственными соплеменниками. Царь не должен так жить.

Каратак умолк, печально глядя в огонь, потом повторил:

— Царь не должен так жить. Как он вообще может жить в таком позоре?

Катон молчал. Он знал: все, что говорил Каратак насчет царей, союзников императора, — чистая правда. История империи полна рассказов о вождях, добровольно подчинившихся Риму: польстившись на предложенные им яркие побрякушки, они закрывали глаза на судьбу собственных подданных. «Но с другой стороны, — думал Катон, — был ли у них иной выход? Если не согласиться на роль царя под властью Рима, то что тогда? Тщетные попытки сопротивления, а потом покой холодной могилы и для царя, и для его подданных, которые ценили свободу от Рима выше самой жизни». Катон решил, что обязан донести до вождя свои мысли, обязан уговорить его прекратить бессмысленную резню, и так уже чуть не затопившую эти земли кровью.

— Сколько твоих армий уже было разбито Римом? Сколько твоих людей уже погибло? Сколько крепостей и селений превратилось в пепелища? Именно ради твоих людей ты должен добиваться мира. Ради них.

Каратак покачал головой, продолжая смотреть в огонь. Долгое время оба молчали, и Катон понял, что они зашли в тупик. Каратаком владел дух сопротивления. Груз традиций и воинский кодекс, впитанные им с молоком матери, неуклонно увлекали его все дальше по пути самоуничтожения. Однако, избрав этот путь для себя, вождь не сознавал, какими страданиями оборачивается этот выбор для других. Катон чувствовал, что, упомянув о бессмысленных жертвах, он достиг цели, ибо, судя по всему, Каратак был наделен неплохим воображением и мог поставить себя на место другого человека. Признай он, что поражение неизбежно, выход из тупика мог быть найден.

Наконец Каратак поднял глаза и потер лицо.

— Центурион, я устал. Мне трудно думать. Мы поговорим в другой раз.

Он кликнул стражу, и в хижину, нырнув в низкий проем, явился тот самый воин, который привел центуриона из коровника. Отрывистым кивком вождь дал ему понять, что разговор с римлянином окончен, после чего воин грубым рывком поставил Катона на ноги и выпихнул в темноту. Катон оглянулся и, прежде чем вход закрыл кожаный полог, успел бросить последний взгляд на вождя. Тот сидел, уронив голову на руки, всем своим видом выражая одиночество и отчаяние.

— Он нас всех погубит, — промолвил центурион Туллий, кивнув в сторону командира когорты.

Максимий проводил инструктаж для оптионов, ответственных за дневные патрули. Каждый командир возглавлял группу из двенадцати человек, к ним в качестве проводника приставляли местного жителя. С местными в лагере обращались как с пленниками, каждого держали в железном ошейнике и на цепи, крепящейся к поясу легионера. Вроде бы нужды в такой суровости не было. Римляне взяли в заложники детей, и вряд ли взрослые попытались бы при таких условиях сопротивляться, бежать или даже отказываться от повиновения своим хозяевам. Но Максимий не хотел допускать даже малейшего риска, считая, что в его распоряжении слишком мало людей.

Центурион Туллий стукнул своим командирским жезлом по наголеннику, и тот задребезжал. Макрон раздраженно смотрел себе под ноги.

— Что? О, прошу прощения.

Туллий сунул жезл под мышку и поднял глаза на командира когорты, но продолжил тихонько говорить с Макроном.

— Вообще-то, я думал, что нас послали сюда ловить Катона и прочих беглецов. Понятия не имел, что мы, черт побери, оказывается, собираемся заодно и подбить дикарей на восстание. Он как будто нарочно этого добивается… ублюдок.

— Возможно, он это делает специально, потому что получил такой приказ, — отозвался Макрон, размышляя вслух.

— Что ты имеешь в виду?

Макрон пожал плечами:

— Ну я сам пока не уверен. Просто мне кажется, это странный способ побудить местных помогать нам.

— Странный? — Старый центурион покачал головой. — Тебя здесь не было, когда мы гнали этих дикарей вдоль реки. Он просто ума лишился. — Туллий понизил голос. — Он похож на одержимого — необузданный, опасный, жестокий. Ему нельзя было поручать командование. С тех пор как он получил в свое распоряжение Третью когорту, у нас сплошные неприятности. Он уже довел нас до самого жалкого положения. Понимаешь, Макрон, моя служба подходит к концу. Два года осталось до отставки. И до последнего времени у меня был незапятнанный послужной список. Даже если Максимий не доведет нас до погибели, эта история с децимацией погубила многие карьеры. Тебе и другим центурионам еще служить и служить, но на какое продвижение можно рассчитывать с такими записями в послужном списке? Точно тебе говорю, пока этот ублюдок будет командовать, все мы останемся в глубоком дерьме. — Он отвел взгляд от Макрона и, глядя на стоявшего в отдалении командира когорты, пробормотал: — Если, конечно, с ним чего-нибудь не случится.

Макрон нервно сглотнул и выпрямился.

— На твоем месте я был бы поосторожнее с разговорами. Да, конечно, он опасен. Но такие разглагольствования — тоже.

Туллий пристально посмотрел на собеседника:

— Ты правда считаешь, что он опасен?

— Очень может быть. Но кто меня пугает сейчас, так это ты. Что ты предлагаешь, Туллий? Темной ночью засадить ему острый кинжал в спину?

Туллий издал короткий неуверенный смешок:

— А что, такое случалось.

— Ну да, знаю, — фыркнул Макрон. — А еще знаю, что случалось с людьми из тех подразделений, на которых возлагалась за это ответственность. Мне, знаешь ли, неохота закончить свои дни на каком-нибудь императорском руднике. И потом, ну прикончат его, и что? Командование перейдет к тебе. — Макрон сурово взглянул собеседнику в глаза. — Ты уж не обессудь, но мне кажется, что ты для этого не годишься.

Туллий опустил глаза прежде, чем Макрон успел заметить в них боль.

— Наверное, ты прав… Может быть, я годился в свое время, да только оно прошло. А шанса мне так и не представилось.

«То-то и оно», — подумал Макрон и усмехнулся.

Туллий поднял взгляд:

— А вот ты, Макрон, мог бы принять командование.

— Нет.

— Почему? Я уверен, люди пошли бы за тобой. Да я бы и сам пошел.

— Я сказал, нет!

— Нам только и нужно, чтобы смерть Максимия не выглядела подозрительной.

Внезапно Макрон схватил старшего сослуживца за плечо и встряхнул, чтобы придать вес своим словам.

— Я сказал, нет! Ты меня понял? Еще одно слово, и я сам, лично сдам тебя Максимию. И даже добровольно вызовусь поработать палачом. — Он убрал руку и добавил: — И больше со мной на эту тему даже не заговаривай.

— Но почему?

— Потому что он наш командир. И наше дело не обсуждать его приказы, а выполнять их.

— А если он отдает приказы, которые могут стоить нам жизни? Что тогда?

— Тогда… — Макрон пожал плечами. — Тогда мы умрем.

Туллий испуганно уставился на него:

— Похоже, ты такой же сумасшедший, как и он.

— Может быть. Но мы солдаты, а не сенаторы. Мы здесь для того, чтобы исполнять приказы и сражаться, — это не обсуждается. Мы с тобой оба принесли присягу, подписали обязательство, когда поступили на службу. И на этом все, разговор окончен.

Смерив Макрона удивленным взглядом, Туллий ткнул его пальцем в грудь и сказал:

— Ты точно сумасшедший.

— Командиры!

Оба центуриона встревоженно обернулись на голос Максимия. Тот закончил инструктировать оптионов и подошел к ним так, что они даже не заметили его приближения. Заметив удивление и испуг на лицах центурионов, Максимий сначала нахмурился, а потом широко улыбнулся.

— Вид у вас такой, будто вы готовы вцепиться друг другу в глотку.

Туллий издал легкий смешок, Макрон изобразил улыбку.

— Это так, ерунда, мелкие разногласия, — ответил старший по возрасту центурион. — Ничего серьезного.

— Ладно. И о чем у вас вышел спор?

— Да ерунда, командир. Не стоит упоминания.

— Это уж мне судить, — с улыбкой произнес Максимий. — Итак, выкладывай.

Туллий бросил взгляд на Макрона и махнул рукой.

— Разница во мнениях, командир, мы разошлись во взглядах на стратегию войны. Я говорил, что мы бы покончили с врагом гораздо быстрее, если бы вместе с нами в кампании участвовали подразделения преторианцев.

— Понятно.

Максимий некоторое время внимательно изучал выражение лица подчиненного, после чего повернулся к Макрону.

— А что думает центурион Макрон?

— Он считает, что гвардия — это толпа бездельников, — встрял Туллий, прежде чем Макрон успел ответить.

Максимий поднял руку:

— Тихо. Пусть Макрон сам за себя скажет. Итак, что ты думаешь?

Макрон, раздраженный тем, что приходится выкручиваться, наградил Туллия испепеляющим взглядом и сказал:

— Они хорошие бойцы, командир. Да, хорошие, но… Мне кажется, долгое пребывание в Риме размягчает воина… командир.

— То есть ты считаешь, что в легионах служат солдаты покруче?

Макрон беспомощно пожал плечами:

— Ну, в общем, да, командир. Я так считаю… да.

— Чушь! — взревел Максимий. — Тут никакого сравнения и быть не может. Гвардейцы — лучшие солдаты в империи, самые лучшие. Мне ли не знать, я так долго прослужил с ними. Туллий прав. Если бы Клавдий, возвращаясь в прошлом году в Рим, оставил часть из них здесь, кампания была бы уже завершена. Гвардия разделалась бы с Каратаком вдвое быстрее. — Он в упор смотрел на Макрона, ноздри его раздувались от возбуждения. — Мне казалось, что командир с твоим опытом должен это знать. Да как вообще можно сравнивать преторианцев с какими-то там легионерами.

— Да, командир, — буркнул, покраснев, Макрон.

Его так и подбивало завести спор и отстоять точку зрения, которую приписал ему Туллий, ведь он действительно был с ней согласен. Хотелось напомнить Максимию про неразбериху в прошлогодней битве под Камулодунумом, которая едва не стоила преторианским хвастунам жизней. Но Макрон не был уверен в том, что сможет удержаться в рамках допустимого, если продолжит спор: он по опыту знал, что, разгорячившись, может наговорить и наделать глупостей. Лучше уж стерпеть обидные слова командира когорты: пусть окатят его, да и схлынут, как накатывали на берег, а потом отступали морские волны на побережье Остии в его детстве. Макрон вытянулся и, глядя Максимию в глаза, заявил:

— Так точно, командир. Никакого сравнения и быть не может.

Максимий, конечно, уловил в его тоне иронию, но не стал заострять на этом внимания и взмахом руки отпустил Туллия, а когда тот оказался вне пределов слышимости, снова обернулся к Макрону.

— О чем именно ты поспорил с Туллием?

— Он же сказал. Разногласия во взглядах.

— Понятно. — Максимий смерил Макрона тяжелым взглядом и закусил нижнюю губу. — И совсем ничего насчет предателя, которого мы ищем, так?

Макрон, чувствуя, как забилось его сердце, взмолился о том, чтобы на лице не отразилось чувство вины.

— Никак нет, командир.

— Не больно-то мы с тобой продвинулись в этих поисках, а, Макрон?

— Мы, командир?

— Разумеется. — Максимий подозрительно огляделся по сторонам и понизил голос почти до шепота. — Кому еще я могу довериться в этом деле, Макрон? Туллий — старая баба. Феликс с Антонием еще слишком молоды, чтобы им можно было доверять секреты. Ты единственный из моих командиров, на кого можно положиться. Я хочу, чтобы предателя нашли и доставили ко мне в цепях. Для такого дела ты подходишь лучше всех, Макрон.

— Да, командир, — кивнул Макрон. — Но что именно я должен делать?

— Просто осторожно разговаривать с людьми, не пытаясь давить на них ради информации. Говори немного, ровно столько, сколько необходимо, но внимательно слушай. И докладывай мне.

— Есть, командир.

— И вот еще что… — Максимий повернулся и кивнул в сторону последнего патруля, вольно стоявшего возле ворот. — Я хочу, чтобы сегодня ты прошелся с ними. Проводник говорит, что к востоку отсюда есть несколько небольших хуторов. Возможно, стоит их проверить. В конце концов, шайке Катона нужна еда. Если заметишь хоть малейшие признаки того, что дикари укрывают беглецов, ты сам знаешь, что делать. Пусть их судьба послужит примером другим.

— Есть, командир.

— Там с ними оптион, Кордом кличут, он из центурии Феликса. Парень хороший, можешь на него положиться. Приказ ясен?

— Так точно, командир.

Командир когорты помедлил, пристально глядя на Макрона.

— Когда вернешься, доложишь обо всем, обо всем!

— Я все понял, командир, — ответил Макрон и отдал честь.

— Тогда желаю удачи.

В последующие дни чуть ли не каждый вечер Каратак посылал за Катоном и задавал ему вопросы, удовлетворяя свое любопытство. Во время второй встречи он предложил центуриону угоститься, и тот, не в силах совладать с голодом, уже готов был вонзить зубы в баранью ногу, но вдруг остановился. Дразнящий запах жареного мяса заполнял ноздри, и ему стоило невероятных усилий опустить руку и положить угощение обратно на плоское деревянное блюдо, придвинутое Каратаком.

— В чем дело, римлянин? Боишься, что я тебя отравлю?

— Нет. Но раз мои люди голодают, должен голодать и я.

— Правда? — Каратака это, похоже, позабавило. — Почему?

Катон пожал плечами:

— Центурион обязан сносить все тяготы вместе со своими солдатами, иначе он утратит их уважение.

— Откуда они об этом узнают? Ты голоден. Вот и угощайся.

Катон снова взглянул на баранью ногу, чувствуя, как увлажняются слюной десны. Он представил себе вкус мяса, и искушение накатило на него с такой ошеломляющей силой, что этому почти невозможно было сопротивляться. Но следом пришло шокирующее осознание того, что он слаб и не властен над потребностями собственного тела. Не желая потакать этой слабости, он собрал всю свою волю, крепко сжал за спиной кулаки и заставил себя покачать головой.

— Нет, пока мои люди голодают…

— Ну, дело твое, центурион.

Каратак потянулся к блюду, взял голяшку и швырнул ее охотничьей собаке, которая, свернувшись, лежала у стены. Собаку задело по морде, и она удивленно взвизгнула, но, тут же сообразив, что к чему, ухватила нежданную добычу и, придерживая кость мохнатой лапой, вгрызлась в мясо. У Катона сводило живот от голода, и при виде длинного розового собачьего языка, который облизывал мясо, его чуть не замутило. Центурион поспешно отвернулся, снова устремив взгляд на вражеского вождя.

Каратак смотрел на него внимательно, не без удивления.

— Хотел бы я знать, многие ли центурионы поступят таким образом.

— Все, — мгновенно ответил Катон, и Каратак рассмеялся.

— В это трудно поверить. Мне вообще кажется, что ты, римлянин, вовсе не типичный представитель своего народа и армии, хоть и пытаешься таким казаться.

Катон расценил это как своего рода комплимент, несмотря на то что Каратак упрекнул его в притворстве.

— Да, я вовсе не типичен. Большинство центурионов куда лучшие солдаты, чем я.

— Ну, тебе, конечно, виднее, — ухмыльнулся Каратак. — Если ты худший из них, то мне и вправду следует опасаться за исход войны.

Он оторвал от другой бараньей ноги полоску мяса и начал медленно жевать, рассеянно поглядывая на тени между потолочными опорами хижины.

— Знаешь, я вдруг поймал себя на мысли, что гадаю, способны ли мы вообще превзойти таких людей. Я видел, как тысячи и тысячи моих лучших воинов умирали под ударами ваших мечей. Это были лучшие представители поколения, таких мы уже не увидим. А великое ополчение племен скоро станет не более чем воспоминанием для тех немногих, кто еще жив и сражается на моей стороне. Что же до погибших… по всей земле звучат причитания их жен и матерей, ведь гибель принесла им честь и славу, но не привела к победе. Однако если наша борьба тщетна, что проку в том, чтобы умереть, хотя бы и с честью. Это не более чем символ.

Он перестал жевать и выплюнул хрящик.

Катон деликатно прочистил горло и заговорил:

— Коли так, отправь послание командующему Плавту. Сообщи ему, что ты готов обсудить условия заключения мира. Почетные условия. Тебе незачем враждовать с нами. Заключи мир, и тебе и твоим людям найдется место в нашей империи.

Каратак печально покачал головой:

— Нет. Мы уже говорили с тобой об этом, римлянин. Мир любой ценой? Это путь к порабощению.

— Но ведь выбор, стоящий перед твоим народом, — это выбор между миром и гибелью.

Некоторое время Каратак смотрел на Катона молча, словно обдумывая его слова, потом нахмурился, опустил голову и подпер лоб ладонью, медленно пропустив волосы сквозь пальцы.

— Оставь меня, Катон. Оставь. Мне нужно… нужно подумать.

Неожиданно для себя самого Катон ощутил, как в нем всколыхнулось сочувствие. Каратак, в котором римляне видели лишь неутомимого и безжалостного врага, был, в конце концов, только человеком. Человеком, уставшим от войны, однако впитавшим ее дух с молоком матери. Он воевал чуть ли не с того самого дня, как стал достаточно взрослым, чтобы держать оружие в руках, и он просто не умел искать мира. Катон смотрел на Каратака, испытывая странное желание найти нужные слова, чтобы приободрить его или высказать свое сочувствие. Но тут Каратак встрепенулся, вспомнив, что Катон все еще находится в помещении. Он заморгал и выпрямился в кресле.

— Чего ты ждешь, римлянин? Уходи.

— Получается, что они где-то здесь? — задумчиво протянул Максимий, глядя мимо Макрона за откинутый полог палатки.

Солнце уже село, и снаружи сгущалась тьма. Командир когорты выложил на стол между собой и Макроном пергаментную карту и разгладил.

— Эта усадьба, о которой ты говорил, она… вот здесь?

Макрон посмотрел, куда указывает палец командира, и кивнул.

— Отлично. Они, надо думать, тоже где-то неподалеку. Скорее всего, в половине дневного перехода, не дальше.

— Почему ты так думаешь, командир? — спросил Макрон, обводя рукой широкое пространство вокруг метки, обозначающей усадьбу. — Они могут быть где угодно.

— Это возможно, но не больно-то вероятно, — улыбнулся Максимий. — Подумай сам. Они прячутся. А стало быть, должны избегать дальних переходов, поскольку не хотят нарваться ни на римлян, ни на местных. Проводников у них нет, троп они не знают и наверняка опасаются увязнуть в топях, заблудиться или потерять друг друга. Скорее всего, они подыскали себе укрытие, куда и возвращаются каждую ночь. Нужно прочесать местность вокруг усадьбы, только и всего. Если, конечно, это они вырезали дикарей.

— Да вроде больше некому, командир. Раны почти наверняка нанесены римскими мечами. Да и маловероятно, чтобы Каратак и его бойцы стали шастать по окрестностям, нападая на своих же соплеменников.

— Это точно… — Максимий постучал пальцем по карте. — Но есть тут маленькая странность. У меня, конечно, было не так много времени, чтобы получше узнать Катона, но резня с изнасилованием?.. По-моему, это на него не похоже.

— Совершенно не похоже, — негромко подтвердил Макрон. — Не думаю, чтобы он мог устроить такое.

— Ну кто-то же устроил. — Командир когорты поднял глаза. — Я думал, ты его неплохо знаешь.

— Я сам так думал, командир.

— И мог Катон на самом деле это устроить?

— Нет… не знаю… Я на самом деле не знаю. Могло ведь как выйти: они изголодались, искали, чего бы поесть, захотели украсть на хуторе снеди, а местные их заметили и подняли шум. Завязалась схватка, и хуторяне полегли под мечами.

— И увиденное тобой наводит на мысль, что дела обстояли именно так?

Макрон помедлил, размышляя, но на самом деле то, что произошло в усадьбе, оставляло мало места для сомнений.

— Нет.

— Итак, Катон или кто-то из его людей устроили резню. Надо думать, они в отчаянном положении. Ну что ж, тем лучше. Легче будет с ними разобраться, когда придет время.

Макрон поднял бровь:

— Когда придет время, командир? Я думал, мы здесь как раз для этого.

— Так оно и есть, — весело рассмеялся Максимий. — Но вдобавок у нас есть прекрасная возможность научить дикарей правильно себя вести.

Макрон посмотрел на него. Если жестокость последних дней следовало понимать как преподнесенные местным жителям уроки, то чему именно дикари научатся у своих новых хозяев? Что они усвоят? Разве то, что Рим не менее кровожаден и жесток, чем любая вражеская орда. Маловероятно, чтобы это поспособствовало установлению добрых отношений с местными жителями в тот жизненно важный период, когда в новой провинции нужно будет устанавливать власть Рима, основанную на римских законах. С одной стороны, Максимий сурово притесняет здешний народ, а с другой — Катон со своими беглецами устраивает беспощадную резню. Все это может лишь пробудить в местных жителях решимость помочь Каратаку и его воинам в борьбе. Получается, что Максимий, словно в ослеплении, действует на руку врагу. Ладно. Что же до Катона… в какой-то момент Макрон просто не знал, что и думать. Он был уверен, что хорошо знает молодого центуриона, но резня в усадьбе была делом рук человека совсем иного характера. Два эти образа просто никак не совмещались, казалось, подобного и быть не может. Но опять же, мало ли в последнее время произошло событий, которые тоже кажутся ему невероятными и бессмысленными? Децимация в наказание когорте за то, что ее оттеснил от брода противник, имеющий подавляющее численное превосходство. Извращенная игра судьбы, избравшей для расправы ни в чем не повинного Катона, тогда как Максимий был подлинным виновником того, что Каратаку удалось ускользнуть. А сейчас еще и эта необъяснимая жестокость Максимия по отношению к жителям долины, под стать которой и дикая выходка Катона, перерезавшего хуторян вместе с женами и детьми. Создавалось впечатление, будто мир сошел с ума. Макрона пробрал холод при мысли о том, что жизнь его зависит от прихоти маньяков, таких как центурион Максимий, сейчас смотревший на него с ухмылкой.

— А я тебе говорю, Макрон, что все это нам очень даже на пользу. Скоро здешние дикари и вздохнуть не посмеют, не задумавшись о том, как к этому отнесемся мы. И уж конечно, они возненавидят нас больше, чем что бы то ни было в своей никчемной жизни. А случись Каратаку наткнуться на Катона и его ублюдков раньше нас, можно быть уверенными, что варвары выкажут к ним не больше милосердия, чем мы сами.

— Так точно, командир, — сказал Макрон — Все обстоит так, как ты объяснил.

— Раз след Катона обнаружился, мы можем уделить внимание Каратаку.

Макрон попытался скрыть удивление. Одно дело выслеживать кучку жалких беглецов, но пытаться устроить силами одной когорты охоту на такого зверя, как Каратак, — это уж вовсе из области безумия.

Внезапно к удивлению присовокупилась крайне неприятная догадка: он внимательнее присмотрелся к своему командиру, сосредоточенно осмысливая каждое его слово.

Максимий улыбнулся:

— Если мы доставим Каратака к командующему, нам будет позволено воссоединиться с легионом. И мы с тобой окажемся на лучшем счету у легата.

— А как насчет остальных: Туллия, Феликса, Антония?

Максимий фыркнул:

— Туллий — старая баба. А двое других — глупые щенки, хвала богам, что не такие хитрые и коварные, как этот ублюдок Катон. Ты единственный в когорте, кому я могу довериться. Только ты.

— Хм… — Макрон покраснел. — Спасибо, командир. Надеюсь, что смогу оправдать твое доверие. Но мне кажется, ты судишь других командиров слишком строго. Они хорошие солдаты.

— Ты так думаешь? — Максимий нахмурился. — А я вот сомневаюсь. Удивительно, что ты не замечаешь их недостатков, если только… если только ты не на их стороне.

Макрон заставил себя рассмеяться.

— Мы все на одной стороне, командир.

Максимий не ответил и лишь пристально присмотрелся к подчиненному. Воцарилась напряженная тишина, но потом командир немного расслабился.

— Конечно, Макрон, ты прав. Извини. Я просто должен был убедиться в твоей верности. Ну а сейчас давай вернемся к нашему делу. Ради этого я и назначил тебя в этот патруль. Ну как, удалось кого-нибудь разговорить? Узнал что-нибудь новое про предателя, освободившего Катона?

— Я бы сказал, что нет, командир. Судя по тому, что я услышал, это мог сделать практически каждый. Никто из солдат не рад тому, что приходится охотиться на своих же товарищей, тем более что они считают их несправедливо наказанными. Прошу прощения, командир. — Макрон пожал плечами. — Это все.

— Это все, — повторил, передразнивая его, Максимий. — Нет, центурион, это не все. Никоим образом.

Макрон ощутил знакомый холодок беспокойства, но постарался ничем себя не выдать.

— Командир?

— Если эти люди настроены таким образом, они сами ничем не лучше предателей.

Максимий зажал подбородок пальцами и потер щетину, глядя вниз, себе на колени.

— Если они вообразили, что им это сойдет с рук, то их ждет большой и неприятный сюрприз. Я им покажу… Это не первый случай, когда мне приходится иметь дело с подобными людьми. О нет! Но я уже не раз давал им понять, кто я такой, и этих предателей ждет то же самое. Попытка сделать из меня дурака ни для кого не останется безнаказанной.

Макрон и во время этого словесного взрыва, и после него благоразумно молчал, не желая лишний раз привлекать к себе внимание и предоставив командиру возможность сыпать угрозами, сколько ему заблагорассудится. Наконец Максимий поднял глаза и, казалось, удивился тому, что Макрон еще здесь. Он помотал головой, словно отгоняя наваждение, и натянуто улыбнулся.

— Ладно, Макрон, тебе лучше пойти отдохнуть. В следующие несколько дней нам может оказаться не до отдыха, если мы собираемся показать этому отребью, что к чему.

Макрону было не по себе. Он не был уверен, что понимает, кого именно подразумевает Максимий под «отребьем», но уточнять этого, разумеется, не стал. Когда командир когорты махнул рукой по направлению к выходу из палатки, центурион кивнул и поспешно поднялся на ноги. Ему самому не терпелось отсюда убраться.

— Спокойной ночи, командир.

Он повернулся, шагнул к выходу и вынырнул наружу, на свежий, прохладный воздух. Макрон с удовольствием вздохнул полной грудью. Рядом с входом в палатку за раскладными столами работали два писца. Один заправлял маслом лампу, желая зажечь свет, когда на западном горизонте угаснет последний отблеск вечерней зари. Макрон направился к палаткам своей центурии и по дороге встретился с идущим в противоположном направлении оптионом Кордом. Тот, проходя мимо, отдал ему честь, а Макрон, сделав еще несколько шагов, оглянулся. И как раз вовремя: он увидел, как оптион входит в палатку командира когорты.

— Любопытно, — пробормотал Макрон себе под нос. С чего это Максимий решил выслушать еще и доклад Корда? Или он не доверял Макрону настолько, чтобы положиться на его слова, желая узнать подробности этого патрулирования?

Тут его осенило. Макрон горько улыбнулся: ну конечно, Максимий ему не доверяет. И в патруль послал совсем не для того, чтобы выведывать настроения и мысли других, а для того, чтобы Корд разговорил его самого. Максимий «доверяет» ему настолько, что подозревает в нем предателя. Слежка, провокации…

Макрон вздохнул. Преторианец Максимий провел слишком много времени вблизи от императорского двора с его нескончаемыми интригами. Ну что ж, если он склонен видеть повсюду заговоры, так тому и быть. Макрону это только на руку: среди множества подозреваемых легче затеряться. Слегка успокоившись, Макрон вернулся в палатку и, удостоверившись, что оптиону не о чем ему докладывать, разделся, рухнул на койку и быстро заснул.

— Он убил людей, которых забрали отсюда раньше, — сказал Катон, когда воины снова посадили его на цепь и покинули загон.

Фигул кивнул:

— Я так и думал. А куда они возили тебя, командир?

— В одну усадьбу. Ту самую, где побывал Метелл. Каратак хотел, чтобы я увидел тела.

— Зачем?

Катон пожал плечами:

— Он считает, что в этом убийстве повинна Третья когорта. И я не посмел открыть ему правду.

— Чему я, в общем, очень рад.

Катон слегка улыбнулся:

— Радоваться нечему. Я надеялся, что смогу убедить его изменить свое мнение, но теперь, думаю, никакой надежды на примирение не осталось. Он будет сражаться до конца, скольких бы жизней — и римлян, и его соплеменников — это ни стоило.

— А ты правда думал, что он может пойти на мировую?

— Я надеялся на это.

Фигул печально покачал головой:

— Ты ведь не очень хорошо знаешь кельтов, командир, верно? Война у них в крови. — Он улыбнулся. — Наверное, и в моей крови тоже. Мой дед был воином племени эдуи, которое в последний раз восстало против Рима незадолго до моего рождения. И хотя племя потерпело поражение, он не сложил оружия. Вместе с другими воинами, уцелевшими в последней битве, они ушли в леса и продолжали борьбу до тех пор, пока не стали слишком стары для того, чтобы держать меч. А после многие просто умерли с голоду. Помню, как нашли их тела. Я тогда был мальчишкой, и мы охотились в лесу. В один прекрасный день дед приполз в селение — больной, изможденный. Моя матушка еле его узнала. Я тогда впервые его увидел. Как бы то ни было, он умер, но знаешь, что за слова последними сорвались с его губ, последними в его жизни? Проклятия, адресованные Риму и его легионам. Каратак слеплен из того же теста. Он не сдастся, командир.

— Однажды вечером он выглядел так, будто был близок к этому.

— Не обманывайся, командир. Это была лишь легкая тень сомнения, и ничего более. А теперь он будет драться, пока не умрет.

Несколько мгновений Катон молча смотрел на оптиона, потом пожал плечами и отвел глаза.

— Может быть. Но ты-то служишь под сенью Орлов. Возможно, к этому можно было бы склонить и его.

Фигул тихонько рассмеялся:

— Еще мой отец понял, что Рим победить нельзя, поэтому сам служил во вспомогательной когорте, а меня вообще постарался вырастить римлянином, насколько это возможно. Может быть, даже бóльшим римлянином, чем настоящие римляне. Сомневаюсь, чтобы матушкина родня вообще меня признала, не говоря уже о том, чтобы считать своим. Я поступил на службу к римлянам и сражаюсь за Рим, но, как кельт по рождению, понимаю кельтскую душу, потому и говорю, что Каратак никогда не покорится Риму. Никогда. Попомни мои слова.

— Стыдно так себя вести. Должен ведь он понимать, что разбит. Нужно уметь смотреть в лицо правде.

— Неужели? — Фигул повернулся и посмотрел на центуриона. — Тогда как насчет тебя, командир? Похоже, у нас нет никакой надежды отсюда выбраться. Ну и как, готов ты с этим смириться и безропотно принять смерть?

— Это не одно и то же.

— Да ну?

Катон кивнул:

— На нем лежит ответственность. Каратак держит в своих руках судьбы многих людей. Я же просто сражаюсь за себя. Стремлюсь выжить. Изо всех сил.

Фигул помедлил, глядя на него, а потом сказал:

— Разница не так уж велика, как тебе хотелось бы считать, командир. У него есть люди, о которых он обязан думать, и у тебя тоже.

Оптион кивнул на остальных пленников, содержавшихся в загоне.

Катон обвел взглядом легионеров, сидевших на корточках у плетеной ограды и в основном тупо смотревших в землю у себя под ногами. Никто не разговаривал, и Катон понял, что они смирились с неизбежностью скорой смерти. И он ничего не мог с этим поделать.

У Каратака дела обстояли иначе, у него была возможность все изменить. Потому-то он и обязан был склонить своих людей к миру, пока они еще продолжают признавать его волю. Пока они готовы следовать за ним. «С этими бедолагами дело другое», — подумалось Катону. Они уже не были ограничены рамками обычной воинской дисциплины, предписывающей выполнять его команды, а хоть какое-то чувство цели, несмотря на кажущуюся безысходность обстоятельств, похоже, осталось только у одного Метелла. Он сидел, склонившись над цепью в том месте, где она крепилась к ножным узам, и ковырял что-то камешком. Катон плохо представлял себе, что собирается делать этот малый, даже если ему удастся освободиться. Загон по-прежнему охраняли трое караульных, и он находился посреди вражеского лагеря и тысяч кельтских воинов.

Катон покачал головой и, повернувшись к Фигулу, тихо сказал:

— Мы разделим судьбу остальных в ближайшем будущем. Как только Каратак разделается с Третьей когортой.

— Они где-то рядом?

— Да. Я видел Макрона во главе патруля. Каратак сказал, что они стали лагерем у самого болота. И похоже, Максимий набросился на местных жителей даже с большим, чем обычно, остервенением. Каратак, ясное дело, не будет сидеть сложа руки и позволять ему зверствовать. Кроме того, у меня такое чувство, что его воинам позарез нужна победа.

Некоторое время Фигул молчал.

— Как я понимаю, — сказал он наконец, — на каждого из наших ребят придется по пять, а то и по шесть варваров.

— Похоже, так, — согласился Катон. — Если их застигнут врасплох, с ними покончат очень быстро.

— Да… и непохоже, командир, чтобы мы могли как-то этому помешать.

Катон был вымотан, и безысходность ситуации давила на него тяжким грузом. Даже этот разговор давался центуриону с трудом. Оглядываясь по сторонам, он и в остальных видел те же подавленность и отчаяние. Они тоже понимали, что конец близок, и воспринимали неизбежность смерти с таким же тихим отчаянием, что и он сам.

С наступлением темноты на открытых площадках между хижинами во вражеском лагере запылали костры, и скоро сквозь ограду загона стал просачиваться запах жареной свинины, добавляя мучений запертым пленникам.

— Ох и убил бы я свинью, — проворчал Метелл, и несколько человек разразились ироническим смехом.

— Ты уже раз убил, — хмуро указал Катон. — Именно по этой причине мы здесь и торчим. Из-за тебя и твоего проклятого ненасытного желудка.

— Ты уверен, что это стоит делать? — пробормотал Непот, пока они сидели на корточках в высокой траве, в сотне шагов от главных ворот крепости.

Перед ними в предрассветном тумане грозно вздымался серый вал. Все в долине дышало ужасом и злобой: выйдя из болота, двое римлян увидели, что впереди дорога, ведущая к укрепленному лагерю, окаймлена вбитыми в землю кольями, на которые насажены человеческие головы. Непот смотрел на центуриона с сомнением.

— Командир, если мы войдем туда и сдадимся, мы покойники. Может, избавить их от лишних хлопот и не ждать, пока нас забьют дубинками, а самим разбить головы о ближайший камень?

— Их необходимо предупредить, — твердо заявил Катон.

— А может, нам просто прокричать им все снаружи и по-быстрому свалить?

— Нет. А сейчас заткнись.

Катон сделал глубокий вдох, сложил ладони у рта и, как всегда делали возвращавшиеся в лагерь патрули, выкрикнул предупреждение часовым на стенах:

— Приближаюсь к крепости.

После недолгого молчания из-за частокола откликнулись:

— Подойди и назови пароль.

Катон оглянулся на Непота:

— Ну, теперь пошли.

Катон медленно направился к воротам, и легионер неохотно встал и зашагал с ним рядом. Он уже слышал, как часовые громко призывают начальника караула, и представлял себе, как центурион и оптион, чертыхаясь и отвешивая пинки, поднимают по тревоге дежурную центурию. Бойцы торопливо натягивают доспехи, хватают оружие и спешат на валы, подгоняемые бранью командиров.

Когда из тумана, шагая по росистой траве, вышли двое заросших, небритых, грязных беглецов, над частоколом уже маячили шлемы и, как тростник на легком ветру, покачивались наконечники копий.

— Проклятье! — прошептал Непот. — Вот нам и крышка.

— Заткнись! — рыкнул Катон. — Больше ни слова.

Они остановились перед самым оборонительным рвом, протянувшимся вдоль вала по обе стороны ворот.

— Вы кто, на хрен, такие? — прозвучал голос с надвратной башни.

Прежде чем ответить, Катон набрал в грудь воздуха и постарался по возможности придать голосу уверенность.

— Центурион Катон, легионер Непот, Шестая центурия, Третья когорта, Второй легион.

Многие стали вытягивать шеи над частоколом, чтобы разглядеть нежданных пришельцев получше. По всей стене зазвучали возбужденные голоса.

— Молчать! — прогремел приказ, и Катон увидел над воротами поперечный гребень шлема центуриона. В сумрачном свете лица было не разглядеть, но голос он узнал точно. Гомон на стенах стих, и центурион Туллий, скользнув взглядом по двум фигурам и оценив их плачевный вид, сосредоточил внимание на одном из пришельцев, высоком и худощавом. Заговорил он не сразу, и Катон успел с испугом подумать, не совершил ли он глупость, открыто назвав себя перед воротами. Возможно, Непот был прав. Им следовало прокричать предупреждение издалека и бежать со всех ног от лагеря. Но Катон справился со страхом, напомнив себе, что, как бы все ни обернулось, его будущее неотделимо от армии.

— Центурион, — крикнул со стены Туллий, — какого хрена тебя сюда принесло?

Катон почувствовал, что Туллий пытается дать ему последнюю возможность бежать. Но он уже принял решение.

— Мне нужно поговорить с Максимием. Немедленно.

Туллий смерил его взглядом, пожал плечами и, повернувшись, стал отдавать приказы караулу:

— Открыть ворота. Дежурный оптион, послать отделение и взять этих людей под стражу.

Застонали петли, ворота тяжело распахнулись, выпустив восьмерых легионеров, которые тут же окружили Катона и Непота, держа в руках обнаженные мечи. Они не пытались скрыть удивления, точнее, как вдруг сообразил Катон, удивления и отвращения. Он вдруг остро осознал, как ужасно они выглядят, какое грязное рванье на них надето, и устыдился своего облика. Но, несмотря ни на что, центурион выпрямился, стараясь держаться со всем достоинством, на какое был способен, и проследовал с конвоирами в ворота. «Из одной тюрьмы прямиком в другую», — подумал он и не смог сдержать горькой усмешки.

Войдя в крепость, конвой остановился, ворота тут же закрыли. Катон обернулся к надвратной башне и увидел, что Туллий уже спускается вниз по лестнице. Лицо ветерана ничего не выражало, и Катон согнал с лица приветливую улыбку, непроизвольно тронувшую его губы. Остановившись в нескольких шагах от Катона, Туллий покачал головой:

— Ты вообще соображаешь, что делаешь?

Катон прочистил горло:

— Мне необходимо поговорить с центурионом Максимием, командир.

Некоторое время Туллий молча смотрел на него в упор, потом рявкнул:

— Дежурный оптион!

— Слушаю, командир.

— Передай мое почтение командиру когорты. Скажи, что его ждут у ворот.

Оптион побежал исполнять приказ, а Туллий подступил ближе к Катону и заговорил вполголоса:

— Что за игру ты затеял, парень? Как только Максимий тебя увидит, тебе конец.

— А если я не смогу его предостеречь, вам тут всем конец.

— Предостеречь? — Туллий нахмурился. — Насчет чего?

— Каратак. Он собирается нагрянуть сюда со всеми оставшимися силами. Хочет вас… — Катон улыбнулся и поправился: — Нас… Хочет всех нас уничтожить.

Вдруг он заметил, как посланный Туллием оптион остановился, и увидел, что из-за угла палаточной линии на дорогу, ведущую к воротам, вышел сам командир когорты. Жестом отстранив оптиона с дороги, Максимий закричал на караул у ворот:

— Это еще что такое? Привечать в моей крепости каких-то грязных оборванцев? У нас тут не приют для бродяг!

Туллий повернулся к нему и вытянулся.

— Докладываю, командир, прибыл центурион Катон с одним из своих подчиненных.

— Катон?

Максимий споткнулся, замер, а потом, шагнув вперед, с неподдельным изумлением уставился на Катона. Через некоторое время, когда Максимий убедился, что ошибки нет и это действительно сбежавший центурион, изумление на его лице сменилось злобным удовлетворением. Он встал перед Катоном подбоченившись и стал рассматривать беглецов, чуть склонив голову набок и морща нос.

— От тебя воняет.

— Командир, я должен сказать…

— Заткнись! — заорал Максимий. — Заткни пасть, мерзкий кусок дерьма. Еще слово, и я перережу тебе глотку. — Он повернулся к Туллию. — Бросить их в выгребную яму и выставить караул!

Брови Туллия поползли вверх.

— Командир?

— Ты слышал приказ? Выполняй!

— Но центурион Катон явился сюда, чтобы предупредить нас.

— Центурион Катон? — Максимий ткнул пальцем в грудь Туллия. — Никакой он не центурион. Он приговорен к смерти. Он покойник. И чтобы я больше не слышал, как его именуют по званию. Я ясно выразился?

— Так точно, командир, — тихо ответил Туллий. — Но как быть с предупреждением?

Максимий сжал кулаки, кровь отхлынула от его лица.

— Выполняй приказ! Если не хочешь кончить, как Макрон, шевелись, чтоб тебе сдохнуть!

Туллий отшатнулся:

— Есть, командир. Будет исполнено, командир.

Старый центурион повернулся и отдал приказ отделению, которое привело беглецов в крепость. Катона и Непота схватили за руки и повели прочь от ворот, в дальний конец лагеря. Катон извернулся в руках стражи и закричал:

— Командир, ради всего святого, выслушай меня!

— Центурион! — рявкнул Максимий. — Заткни ему рот!

— Каратак идет! — успел выкрикнуть Катон, прежде чем подскочивший Туллий с размаху влепил ему оплеуху. Наполовину оглушенный, Катон почувствовал, как его рот наполнился кровью, сплюнул и закричал снова.

— Не надо…

Туллий занес кулак.

— Ладно, — пробормотал Катон, — ладно. Что он там говорил насчет Макрона?

Туллий оглянулся, увидел, что Максимий устраивает разнос часовым, стоя возле ведущего к надвратной башне пандуса, и снова повернулся к Катону.

— Макрон арестован.

— Арестован?

На миг Катон ужаснулся, подумав, что друга уличили в пособничестве беглецам, но потом все же решил выяснить, в чем дело.

— За что его арестовали?

— За отказ выполнить приказ о репрессивных мерах в отношении местных.

— Репрессивных?

— Вчера варвары прямо напротив лагеря замучили насмерть шестерых из твоих людей. В ответ Максимий приказал Макрону казнить шестьдесят жителей этого селения. Макрон отказался. Максимий распорядился взять его под стражу, а командование центурией возложил на оптиона Корда. Ну а этот кусок дерьма приказ выполнил с радостью.

— Ты серьезно? — взглянул на него Катон.

— Еще как. А сейчас затихни! — Неожиданно голос Туллия упал до шепота. — Поговорим позже. Сейчас поблизости слишком много ушей.

В молчании они проделали путь до постройки с односкатным навесом, установленной над выгребной канавой. Вонища здесь стояла такая, что казалась ужасающей даже после загаженного загона, где держали своих пленников бритты. Туллий подошел к подъемному люку, накрывавшему канаву между отхожим местом и решеткой, сквозь которую нечистоты попадали в дренажный ров, а потом стекали по склону за пределы лагеря. Морщась, он поднял крышку и прислонил к стене нужника.

— Залезай.

Катон заглянул в полную вонючей мерзости яму и покачал головой:

— Нет.

Туллий вздохнул и обернулся было к конвою, но Катон схватил его за руку:

— Кода мы шли сюда, то видели вдоль дороги, что ведет к болоту, головы на кольях. Что тут вообще происходит?

Видя, что старый центурион колеблется, Катон настойчиво попросил:

— Расскажи.

Туллий нервно огляделся, но потом кивнул:

— Ладно. Он словно спятил… я о Максимии. Режет местных, как скот, словно ему за каждую голову платят. — Туллий почесал подбородок. — В жизни не видел ничего подобного. Как одержимый. Так и Макрон считал. Похоже, он вымещает на местных злобу за все то дерьмо, в котором оказалась Третья когорта.

— Может быть, — согласился Катон и задумался. — Но хотелось бы мне знать, зачем вообще легат послал сюда когорту. Уж верно не только для того, чтобы изловить нас.

— Что ты говоришь?

— Подумай об этом. Мы потеряли след Каратака. Командующему желательно найти способ выманить его из топей. И вот пожалуйста, это происходит.

— Но откуда командующему знать, что Максимий обезумел и будет провоцировать Каратака на нападение? Не мог же он этого предвидеть.

— Еще как мог… если сам приказал Максимию жестоко притеснять местных жителей.

Туллий покачал головой:

— Нет. Он обычно так не действует. Просто безумие.

— Он и вправду спятил, — согласился Катон, — если никак не готовится отразить атаку. К концу нынешнего дня Каратак появится у вала во главе нескольких тысяч воинов. Ими будет двигать дух мщения: они возьмут крепость штурмом и перережут всех до единого. Дело для нас практически безнадежное.

Туллий смотрел на Катона, не в силах скрыть охвативший его страх, и Катон решил этим воспользоваться.

— Есть только один способ спасти когорту, другого я не вижу. Мне… Нам необходимо переубедить Максимия.

— Нет, — покачал головой Туллий. — Он не будет слушать. И будь уверен, позаботится, чтобы я пожалел о том, что вел с тобой такие разговоры. Так что полезай в яму.

— Да мать твою!.. — Катон схватил ветерана и повернул к себе лицом. Легионеры потянулись к мечам. — Послушай меня!

Туллий поднял руку:

— Спокойно, ребята.

Катон благодарно кивнул и отчаянным торопливым шепотом продолжил:

— Ты, Туллий, старый служака, и все эти награды ты получил не за то, что подбивал счета или прикрывал свою задницу. Если тебе не хватает духу выступить против Максимия, так дай, по крайней мере, мне это сделать.

Продолжая смотреть старому центуриону в глаза, Катон ослабил хватку и деликатно, ободряюще пожал ему запястье:

— Речь идет не об одной человеческой жизни. Если Максимий не станет слушать, все мы покойники. Ты можешь все изменить прямо сейчас.

— Как?

— Отпусти солдат. Потом отведи меня в его палатку. Пошли кого-нибудь за Макроном. Он может встретиться с нами там. Мы должны убедить Максимия, пока не поздно. Так что давай отпускай ребят и выслушай меня.

Катон увидел, что ветеран колеблется, и подался ближе:

— Мы можем остаться в живых. Более того, можем выйти из этой передряги с честью. А главное, мы можем покончить с Каратаком раз и навсегда.

— Как? — спросил Туллий. — Скажи мне — как?

Через час Катон пролез под задней стенкой в палатку Максимия, огляделся и с облегчением убедился, что никого нет: писцы были на утренней проверке, которую проводил командир когорты. Придерживая кожаный полог, Катон жестом подозвал Непота. Легионер пролез в палатку и подвинулся в сторону, так чтобы центурион по-прежнему видел Туллия.

— Все чисто. Я подожду тебя здесь, внутри, командир. А тебе лучше сходить за Максимием.

Он испытывал некоторую неловкость, отдавая распоряжения ветерану, тем паче что понимал — если он хочет, чтобы Туллий был на его стороне, то должен проявлять такт и оказывать этому человеку подобающее уважение. Центурион уже далеко не молод, нервы у него временами сдают, но здравого смысла хватает, чтобы понять, что необходимо сделать. Катон знал: прежде чем решиться на противостояние с центурионом Максимием, ему нужно заручиться любой поддержкой, какая только возможна.

Туллий кивнул:

— Хорошо. Только не показывайся из палатки, молодой Катон.

Катон кивнул и опустил кожаный полог. Осмотревшись, он увидел личный сундук командира когорты. Сверху лежал сложенный красный плащ, рядом был прислонен меч. Не тот клинок прекрасной работы, который командир когорты обычно носил, а стандартный легионерский гладиус с рукояткой, до гладкости отполированной за долгие годы службы. Катон улыбнулся. Должно быть, это реликвия, сберегаемая на память, сохранившаяся с того времени, когда Максимий сам был легионером. Весьма полезная реликвия. Катон тихонько вытащил клинок и набросил уголок плаща на верхний край ножен, чтобы скрыть отсутствие меча.

Оружие он передал Непоту.

— Возьми его и спрячься где-нибудь рядом, скажем, в спальном отсеке. Сиди там тихо, не высовываясь. Появишься только в том случае, если я тебя позову. Понятно?

— Так точно, командир!

— Вот и хорошо. Ступай.

Непот удалился, а Катон огляделся по сторонам, ища укрытие для себя, и взгляд его снова задержался на сундуке. Большой, вместительный, он стоял в задней части палатки, не заслоняя проход. Обойдя вокруг сундука, молодой центурион устроился на полу позади него и стал ждать, когда вернется Максимий со своими командирами. Стоило порадоваться неизменному распорядку дня в римских легионах: командир когорты вернется в свою палатку, чтобы провести утреннее совещание с командирами, — это столь же непреложно, как то, что день сменяется ночью.

Снаружи доносились привычные и после всех блужданий и скитаний по топям радующие слух звуки — шла повседневная гарнизонная жизнь. Прислушиваясь, Катон далеко не впервые ощутил, что легион стал для него родным домом и что только здесь он может чувствовать себя в безопасности и на своем месте.

Правда, он тут же с горечью подумал о том, что сейчас здесь совсем не безопасно и, скорее всего, жить ему осталось недолго. Если даже Максимий и не прикончит его на месте, это вполне могут сделать вражеские воины, вознамерившиеся захватить крепость. В какой-то миг Катон даже подумывал о том, чтобы позвать Непота, бросить все это да убраться из лагеря, пока командир не вернулся в палатку, но он лишь стиснул зубы и сердито хлопнул себя по бедру. Нет уж, это его решение, и он обязан встретиться с Максимием — только это дает им хоть какой-то шанс избежать гибели.

Время тянулось нестерпимо медленно, но в конце концов Катон, напряженно вслушиваясь, уловил звуки приближения командира когорты: громогласные приказы и злобные разносы, которые он устраивал подчиненным при обходе лагеря. Всякий раз Катон внутренне собирался, готовя себя к тому, что предстояло сделать, и всякий раз ложная тревога гасила в нем решимость, делая его еще на шаг ближе к тому, чтобы поддаться страху, все бросить и пуститься наутек.

Но наконец голос Максимия зазвучал совсем рядом с палаткой:

— Туллий!

— Да, командир?

— Ты провел инструктаж оптионов, назначенных сегодня в патрули?

— Так точно, командир. Еще до утренней проверки.

— Хорошо. Осталось на сегодня дать задачи центурионам. Ага, все собрались! Заходите в палатку. Поживее.

Катон скрючился за сундуком, едва осмеливаясь дышать. Кровь оглушительно стучала в ушах. Кожаные стенки палатки колыхнулись, когда Максимий, отбросив полог, вошел внутрь и, кряхтя, опустился на стул. Стенки заколыхались снова — следом за командиром и Туллием в палатку, запыхавшись, входили другие центурионы.

— Садитесь, — приказал без предисловий Максимий, — сегодня вы еще набегаетесь.

Шарканье ног, скрип стульев, и командиры расселись.

— А где исполняющий обязанности центуриона Корд? — буркнул Максимий. — Туллий, в чем дело?

— Прошу прощения, командир. Я послал его в селение, за дикарями. Отводной канал из лагеря засорен и нуждается в углублении.

— И что, такая ерунда требует личного участия центуриона?

— Он оказался под рукой, командир. И потом, он хорошо годится для такой работы.

— Это уж точно, — издал смешок Максимий. — Толковый парень, ничего не скажешь. Если бы все мои командиры были столь же ревностны в исполнении приказов, когда дело касается этих варварских паразитов… Туллий, ты его отослал, ты и приведи.

— Да, командир… я могу идти?

— Ступай, не задерживайся.

Пока Туллий не вышел из палатки, все молчали, потом Максимий снова рассмеялся:

— Смотрите, ребята, чтобы вам тоже не кончить, как этот.

Катон слышал, как центурион Феликс угодливо рассмеялся, вторя командиру. Неожиданно смех Максимия оборвался.

— Что с тобой, Антоний? Язык прикусил?

— Никак нет, командир.

— Чего тогда с лица спал?

— Командир…

— Ну давай, выкладывай, парень.

— Да у меня все из головы не идут слова Катона. Его предупреждение.

— Ха, предупреждение! — фыркнул Максимий. — Ему просто надоело сидеть в болоте. Ты видел, как он выглядит? А все эти дерьмовые предупреждения — не более чем жалкая попытка добыть себе прощение и вернуться в когорту. Так или иначе, теперь, когда этот мерзавец в наших руках, а остальные, вне всякого сомнения, мертвы, мы можем закончить наши дела здесь, доставить его Веспасиану и воссоединиться с легионом. А ты, Антоний, не переживай из-за ерунды, как старая баба.

Катон услышал, как Феликс насмешливо фыркнул, прежде чем Антоний пробормотал:

— Да, командир…

— Чем это здесь воняет? — Максимий принюхался. — Смердит так, будто кто-то забрался сюда, обделался и издох. Что за смрад?

Полог приподнялся снова, и на заднюю стенку упал блик света.

— Туллий? — прозвучал удивленный голос Максимия. — Ты уже вернулся? А где в таком случае… Что все это значит? Откуда здесь взялся Макрон? Почему он вооружен?

Сделав последний глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, Катон встал и вышел из-за сундука.

— Командир, ты должен меня выслушать.

— Что еще… — Максимий повернулся на звук его голоса. — Катон? Что тут, на хрен, происходит? Стража!

Туллий покачал головой:

— Бесполезно, командир. Твою охрану я послал искать Корда. От твоего имени.

— От моего имени? — Взгляд Максимия перебегал с Туллия на Макрона и снова на Катона. — Что это значит? Мятеж?

— Никак нет, командир. — Туллий поднял руку и шагнул вперед. — Просто ты должен нас выслушать. Выслушать Катона.

— Вы у меня раньше все сдохнете! — выкрикнул Максимий и вскочил на ноги. — Антоний, Феликс — мечи наголо!

— Стоять на месте!

Макрон подскочил к Феликсу и приставил острие меча к его горлу.

— Даже не думай шелохнуться. Туллий, проследи за ним.

Макрон кивнул в направлении командира когорты, но было поздно: он еще говорил, а вскочивший со стула Максимий уже выхватил меч. Туллий запнулся, растерянно переводя взгляд с одного на другого.

Катон повернулся к завесе, отделяющей спальный уголок палатки командира когорты.

— Непот, ко мне!

В то же миг легионер выскочил оттуда, держа меч Максимия наготове для удара. Глаза командира когорты сузились, мускулы дрожали от напряжения. Вперив пронизывающий взгляд в легионера, он властно произнес:

— Брось оружие. Это приказ!

Кончик Непотова меча чуточку опустился. Катон, тревожно следивший за происходящим, шагнул вперед и встал между Максимием и Непотом, чтобы прервать зрительный контакт.

— Если ты его послушаешься, можешь считать себя покойником. Понял?

Непот медленно кивнул, и Катон повернулся к командиру когорты:

— Убери меч, командир.

Несколько мгновений Максимий оставался неподвижен, затем напряжение немного ослабло, и он улыбнулся:

— У тебя преимущество, Катон. Пока…

— Меч, командир… убери его.

Максимий опустил меч, но из руки не выпустил.

— Убери меч, командир! — настойчиво потребовал Катон. — Больше предупреждать не буду.

— Что, прикажешь своему человеку меня убить? Сомневаюсь.

В гробовой тишине Катон протянул руку к командиру когорты. Он слышал отчаянное биение собственного сердца, горло перехватило от напряжения в попытке справиться со страхом. В какой-то момент юноше показалось, что Максимий видит его насквозь, губы его тронула презрительная усмешка. Катон наклонил голову, глядя на командира в упор.

Наконец Максимий кивнул и вложил меч в ножны.

— Ладно, парень. Так и быть, я тебя выслушаю, — промолвил Максимий, небрежно повернувшись к Катону спиной, и направился к столу. — Что там у тебя насчет атаки?

Катон заметил, как Туллий испустил глубокий вздох облегчения, но сам он понимал, что дело далеко не кончено. Быстро шагнув следом за Максимием, он выбросил вперед руку, ухватил меч командира когорты за рукоять, с резким звуком вырвал из ножен и приставил к его спине. Максимий замер.

— Лучше убери его, пока еще не слишком поздно, — промолвил командир когорты.

— Уже слишком поздно, — отозвался Катон.

Туллий выступил вперед:

— Ты что вообще делаешь, Катон? Он же согласился нас выслушать.

— Командир, мы не можем ему доверять. Выслушать он нас, может, и выслушает, но, как только мы выйдем из палатки, прикажет взять всех под стражу, а то и убить на месте. Непот!

— Да, командир?

— Свяжи его.

— А что насчет этого? — Макрон указал на центуриона Феликса. — Он ведь не пойдет против своего начальника.

— Да, Феликса тоже. И побыстрее.

Пока двоих командиров держали под остриями мечей, Непот торопливо вытащил из их сапог кожаные шнурки и стянул им запястья и лодыжки. Туллий и Антоний смотрели на это с возрастающим ужасом.

— Так нельзя поступать, — промолвил Туллий. — Это же мятеж. Проклятье, нас же всех казнят!

— Поздно, командир, — мягко сказал Катон, — мы все уже причастны к этому — и я, и ты, и Макрон, и Антоний. Если мы сейчас их отпустим, нам точно конец.

Максимий покачал головой:

— Для тебя, Туллий, еще не поздно. И для тебя, Антоний. Остановите этого сумасшедшего, и я даю слово, что вы не предстанете перед судом.

Взглянув на Туллия, Катон увидел, что тот колеблется.

— Туллий! Ты отпустил меня. Ты дал Макрону возможность вооружиться и прийти сюда. Никакого снисхождения тебе не окажут. Но сейчас, перед нападением Каратака, на кону стоит больше, чем только наши жизни. Будь тверд, командир. Твои люди в тебе нуждаются.

Переводя взгляд с Катона на Максимия и обратно, Туллий потер лицо:

— Проклятье, Катон, ты навлек на меня погибель.

— Командир, все мы в конце концов умрем. Главное, чтобы наша смерть не была бессмысленной. Если мы сейчас отпустим его, Максимий перебьет нас, как собак, а если решит сохранить для суда и казни, мы умрем в цепях, когда лагерь захватит Каратак. Но если мы, точнее, если ты примешь на себя командование, появится шанс, что кто-то из нас переживет нападение. Более того, может быть, мы даже сумеем нанести Каратаку серьезный урон. Тогда, глядишь, и командующий посмотрит на все это иначе.

— Да как же, размечтался! — фыркнул Максимий.

Катон оставил его слова без внимания, полностью сосредоточившись на Туллии.

— Командир, если ты сейчас отступишь, тебе конец. Действуй согласно нашему плану, и тогда, может быть, останешься в живых. Другого выбора у нас нет.

Туллий в болезненной нерешительности кусал губы, но в конце концов кивнул в знак согласия.

— Хорошо!

Макрон хлопнул его по плечу и повернулся к Антонию.

— Ну а ты? Ты с нами?

— Да… Но если дойдет до суда, то хочу, чтобы было ясно: я только выполнял ваши приказы.

— Спасибо за верность и поддержку, — фыркнул Макрон.

— Верность? — Антоний поднял бровь. — Да какая там верность. Я просто хочу жить, а если дела обстоят именно так, как описал Катон, то больше всего шансов на выживание я получу, действуя с вами заодно.

— Меня это устраивает, — сказал Катон. — Непот, отведи этих двоих в спальное помещение и привяжи к кровати. Да, и кляпы не забудь, чтобы они не подняли шума.

— Есть более надежный способ обеспечить их молчание, — сказал Макрон.

— Нет, командир. В этом нет необходимости. Во всяком случае, пока.

Пока Непот перетаскивал связанных командиров в соседнее помещение, остальные собрались вокруг стоявшего в центре палатки большого письменного стола. Воцарилось неловкое молчание, но после недолгого замешательства Катон откашлялся и повернулся к Туллию.

— Командир, какие будут приказы?

— Приказы? — Ветеран явно растерялся.

— Ты первый по старшинству, — сказал Катон. — Мы должны быть уверены в том, что когорта сможет себя защитить. Нужен план, командир.

— План? А, конечно!

Собравшись с мыслями, Туллий взглянул на стол, где лежала карта окрестных болотистых земель, составленная Максимием на основании донесений от патрулей и сведений, выбитых из местных жителей. На заштрихованную зону, изображающую болотный край, была нанесена сетка извилистых троп, а самая широкая линия обозначала главную дорогу, пересекающую болота и ведущую на север, к верховьям Тамесиса.

Туллий ткнул в карту пальцем:

— Если Катон прав, Каратак и его силы двинутся вот этим путем. Есть еще несколько троп, по которым можно добраться до долины, но все они слишком узкие и не годятся для того, чтобы быстро перебросить большое количество сил. Исходя из этого, нам следует ожидать Каратака со стороны главной дороги. Стало быть, надо укрепить ворота с той стороны и надеяться, что мы сможем их удержать.

Антоний удивленно поднял глаза:

— То есть надо покинуть крепость? Но не безумие ли это, командир? Если численное превосходство на их стороне, то почему бы нам не встретить их под защитой настоящих укреплений? По-моему, это наш лучший шанс.

— Вовсе нет, — вмешался Катон. — Центурион Туллий прав. Мы должны попытаться не дать ему выйти из болот и прорваться в долину.

— Но почему?

— Когда я бежал из его лагеря…

— Из его лагеря? — изумился Антоний. — Да как вообще…

Катон поднял руку, призывая к молчанию:

— Я тебе потом все расскажу, сейчас некогда. Главное, что своего оптиона я послал на север предупредить Веспасиана. Сейчас он уже должен быть там. Таким образом, Веспасиану известно местонахождение лагеря Каратака. Известно ему и то, что Каратак собирается напасть на Третью когорту, и, уж конечно, он понимает, каким путем скорее всего двинется враг. Насколько я знаю легата, он увидит, что это шанс покончить с Каратаком. Если он поднимет легион и выступит по дороге через топи, то сможет подойти к вражеским отрядам с тыла. Каратак будет зажат между силами Веспасиана и Третьей когортой, и тогда мы его в клочья порвем. Но для этого нужно занять и удерживать позиции на дороге. Если мы засядем в крепости, Каратак сможет уйти на юг, как только узнает о приближении Веспасиана.

— Тут много всяких «если», — спокойно указал Антоний. — И я добавлю несколько своих: а что, если Фигулу не удалось добраться до Веспасиана? Или Веспасиан ему не поверил? Что, если ты ошибаешься и Веспасиан не станет действовать?

— Спору нет, может статься, что Фигул не добрался до легиона, — признал Катон. — Нам остается лишь надеяться, что ему это удалось. То, что человек, рискующий быть казненным, решился явиться в лагерь легиона, придаст вес его словам. Нам следует рассчитывать на то, что легат не упустит возможности завершить эту кампанию раз и навсегда.

— А если нет?

— Тогда мы, по крайней мере, будем удерживать Каратака так долго, как только сможем. Если мы нанесем войску существенный ущерб, то, возможно, нам удастся отбросить его назад при первом натиске и получить возможность отступить в крепость. В противном случае… — Катон пожал плечами. — В противном случае они обрушатся на нас и разорвут когорту в клочья.

— Спасибо. — Антоний прищелкнул языком. — Самый вдохновляющий инструктаж, на каком мне приходилось присутствовать.

— Дела обстоят так, — продолжил Катон. — Нам необходимо как можно скорее выдвинуться на позиции и приготовиться к обороне.

— Командир, — он обернулся к Туллию, — мы ждем твоих приказов.

— Один момент, — вмешался Антоний, указывая большим пальцем на спальный отсек палатки. — С этими-то двумя что делать?

— Я предлагаю оставить их здесь.

— А как мы объясним отсутствие Максимия солдатам? И отсутствие Феликса?

— Мы вообще ничего объяснять не станем. Туллий будет отдавать приказы от имени Максимия. Он первый по старшинству, кто подвергнет сомнению его право командовать?

— Если Максимий так и не появится, кое у кого такие мысли возникнут.

Катон улыбнулся:

— Сдается мне, к тому времени у них появятся другие, более насущные заботы.

И тут он услышал ритмичный топот сапог, приближающихся к палатке, и взглянул на Туллия.

— Кто-то идет.

Центурион метнулся к пологу, выглянул наружу и сказал:

— Это Корд. И с ним стража Максимия.

Макрон схватил Туллия за плечо:

— Вылезай наружу и разберись с ним.

— Что я ему скажу?

— Да что угодно, только не пускай его внутрь. Если он зайдет, нам конец.

Туллий нервно сглотнул, затем, постаравшись взять себя в руки, вынырнул наружу.

— Корд. Вот и ты. Где тебя носило?

— Я был в поселке, командир, — ответил он обиженным и немного высокомерным тоном. — Согласно твоему приказу. Дикари уже начали заниматься рвом.

— Прекрасно. Хорошо поработал. Ну а у нас снова дел по горло. Общий сбор. Передай по подразделениям, всей когорте быть готовой к общему сбору в полном снаряжении.

— Всей, командир?

— Так распорядился Максимий.

— А кто будет надзирать за дикарями?

— Отошли их обратно в поселок и освободи заложников.

— Освободить… — Голос Корда едва не сорвался, но он овладел собой. — Есть, командир. Я прослежу за этим.

— Хорошо. А потом выводи свою центурию на дорогу, что ведет к болоту, и приступай к укреплению ворот. Нужно приготовиться к отражению мощной атаки. Вал следует насыпать выше, ров — углубить и расширить так, чтобы мы смогли защитить дорогу.

— От кого, командир?

— От врага. От кого же еще? Кажется, Каратак собирается на нас напасть. Все, ступай. Выполняй приказ.

— Да, командир, но… Прошу прощения, но сначала я должен доложить центуриону Максимию…

Внутри, в палатке, Катон тревожно переглянулся с Макроном и поплотнее перехватил рукоять принадлежавшего Максимию меча.

— Доложишь потом! — рявкнул Туллий. — Выполняй приказ, а не то худо будет.

— Я так не думаю, командир, — спокойно ответил Корд. — Посмотрим, что скажет на это центурион Максимий.

— А от чьего, по-твоему, имени я отдаю приказы? — гневно воскликнул Туллий. — Прочь с глаз моих, жалкий выскочка! Проваливай, пока я не привлек тебя к ответу за вопиющее нарушение субординации!

Последовала пауза, Катон и Макрон в крайнем напряжении ждали, чем все кончится. Наконец Корд уступил.

— Слушаюсь, командир.

— И караул забери с собой. Максимий хочет, чтобы все, кто может, отправились на оборонительные работы. Советую тебе найти повозку, и прихвати все инструменты, какие сможешь найти.

— Ну раз таков приказ центуриона Максимия…

— Именно таков. Выполняй.

Корд скомандовал «кругом!» и повел караул к главным воротам. Полог сдвинулся в сторону, и в штабную палатку нетвердым шагом вошел и тут же рухнул на стул возле письменного стола центурион Туллий.

— Здорово получилось, командир! — с улыбкой промолвил Катон. — Отменное представление. Корда мы с пути убрали, мешать не будет. А есть еще кто-нибудь из командиров, с кем могут возникнуть проблемы?

— Нет, — буркнул Туллий. — Максимий настроил против себя большинство из них. Он заигрывал с личным составом, подрывая авторитет командиров, а такое никому не понравится. Оптионы в большинстве своем были бы рады от него избавиться. Но они никогда не поддержат мятеж.

— Так мы им ничего подобного и не предложим, командир, — ободряюще промолвил Катон. — В ближайшее время они будут заняты по горло, а там, глядишь, все так или иначе разрешится. Еще до того, как они вообще узнают, что у когорты новый командир.

Снаружи трубы заиграли общий сбор, и в палатке стали слышны приглушенные звуки: воины торопливо надевали доспехи, хватали оружие и выбегали из палаток, чтобы не опоздать на построение. Все бежали на площадку с внутренней стороны от главных ворот.

— Да, да, конечно. Антоний, пошли со мной. — Старый центурион оглянулся на Макрона и Катона. — А за вами я пошлю, как только Корд уберется из крепости.

Макрон поежился:

— Если кто-нибудь спросит, а кто-нибудь уж наверняка спросит, тебе стоит придумать объяснение, почему нас отпустили. И лучше бы тебе убедить всех в том, что это была идея Максимия.

— Командир, скажи им правду, — посоветовал Катон. — Скажи, что перед атакой Каратака когорта нуждается в каждом бойце, а уж тем более — в центурионе. Каждый меч на счету, поэтому Максимий и освободил нас, временно.

— Ладно… — Туллий, похоже, сомневался. — Пойдем, Антоний.

Дождавшись, когда двое центурионов покинут палатку, Макрон обернулся к Катону:

— Скажи по правде, не больно-то все это обнадеживает, да?

Катон пожал плечами:

— После всего, с чем мне пришлось столкнуться за последние дни, нынешнее положение кажется очень даже выигрышным.

— Ты, черт возьми, оптимист, как всегда, — хмыкнул Макрон.

— Но все равно, пока Туллий не послал за нами, мне необходимо тут кое-что уладить.

— Что именно?

— Нужно, чтобы Непот остался здесь караулить Максимия с Феликсом. Если ты посторожишь, командир, я схожу, дам ему нужные распоряжения.

— Валяй.

Макрон подошел к пологу и украдкой выглянул наружу. Поблизости никого не было, лишь вдали между палатками маячили фигуры. Солдаты строились, готовясь выступить из крепости. Макрон оглянулся на Катона и увидел, как молодой центурион что-то тихо, но настойчиво втолковывает Непоту. Что именно, Макрон не слышал. Непот выслушал внимательно, потом покачал головой.

— Ты должен! — повысил голос Катон, после чего оглянулся, бросил быстрый взгляд на Макрона и снова заговорил с солдатом. Наконец он закончил свой инструктаж, и легионер медленно кивнул. Центурион похлопал Непота по плечу и, сказав ему еще несколько ободряющих слов, повернулся и медленно пошел к Макрону.

— Что-то твой Непот вроде бы не рад.

Катон испытующе посмотрел на него и пожал плечами.

— Не больно-то ему охота здесь оставаться.

— Я заметил.

— Удивляться нечему, — улыбнулся Катон. — Какая радость торчать здесь, когда вся когорта уходит из крепости?

— Честно говоря, — пробормотал Макрон, — я даже не знаю, что лучше. А ты уверен, что твой Непот не переметнется на другую сторону?

Катон издал сухой смешок и оглянулся в сторону Непота, тихо удалявшегося обратно, в спальный отсек командирской палатки.

— Ну я бы сказал, что это очень даже возможно.

Уронив флягу, Катон вскочил на ноги и стал громко выкрикивать приказы:

— К оружию! К оружию! Шевелись!

Повсюду вокруг него легионеры быстро вставали, натягивали подшлемники, нахлобучивали шлемы и торопливо возились с креплениями, которые только что развязали. Жара, жажда и все прочие мелкие неприятности были забыты в тот самый миг, когда солдат призвали к оружию. А с дороги неслись крики наблюдателя, спешившего к товарищам:

— Они идут!

Подхватив с пыльной земли щиты и копья, легионеры сформировали строй. Катон, выхватив меч, поднял его над головой, чтобы привлечь к себе внимание, и выкрикнул приказ:

— Шестая центурия! Шестая центурия, копья к бою!

Некоторые бойцы, потянувшиеся было за мечами, убрали руки с рукоятей и перехватили древки метательных копий. Они с тревогой поглядывали на дорогу. Катон тоже повернулся в ту сторону, желая скорее послушать, что скажут наблюдатели. Первый, задыхаясь под тяжестью доспехов и оружия, подбежал к центуриону, остановился перед ним и сложился пополам, ловя ртом воздух.

— Докладывай, боец! — рявкнул Катон.

— Есть… командир.

Дозорный заставил себя выпрямиться и сглотнул, чтобы очистить горло от мокроты.

— Докладываю… враг приближается, командир. Они уже в четверти, ну может быть, в трети мили отсюда.

— В каком составе?

— Есть и кавалерия, и пехота, командир. Вперед высланы разведчики, человек восемь, может, десять. Они нас увидели и поспешили обратно, к главным силам.

— Сейчас они тоже докладывают, — задумчиво промолвил Катон. — А потом Каратак бросит на нас авангард, попробует вышибить с позиции до подхода главных сил.

Септим презрительно фыркнул:

— Они только зря время теряют. Развернуться им негде, значит придется атаковать нас по узкому фронту, а это дает нам бесспорное преимущество. Нападать им будет куда тяжелее, чем нам защищаться.

Катон слегка улыбнулся, глядя на дорогу. Вряд ли имело смысл напоминать оптиону о том, что даже без возможности зайти с флангов несколько тысяч бриттов имеют весьма неплохие шансы одолеть горстку легионеров. Он снова повернулся к дозорному:

— Вот что, сейчас ты бегом рванешь к центуриону Туллию. Засвидетельствуешь ему мое почтение и скажешь, что враг уже рядом. Мы будем отходить медленно, чтобы задержать Каратака как можно дольше. Все понял?

Легионер кивнул. Катон поднял руку, прикрывая глаза ладонью, и всмотрелся в дорогу.

— Эй, а где твой напарник?

Легионер проследил за взглядом центуриона.

— Перед тем как последовать за мной, Децим решил оценить численность противника. А вот и он, командир!

Из-за поворота показался воин. Он бежал, нагнув голову, тяжелый щит подпрыгивал на каждом шагу. Товарищи стали подбадривать его громкими криками, хотя Децим и без того мчался изо всех сил. Но время от времени он оглядывался, и скоро стало понятно почему: первый вражеский всадник появился из-за поворота, когда Децима отделяло от центурии около полутора сотен шагов. Катон сложил ладони воронкой у рта и закричал, вызвав этим неодобрительный взгляд оптиона. Ветераны вроде Септима могут неодобрительно относиться к командирам, которые не умеют держаться с холодной отстраненностью, но ему было наплевать. Может быть, командиру и подобает сдержанность, но сейчас не до того.

— Беги быстрее! — кричал Катон. — Этот гад тебя настигает!

Децим бросил копье на дороге, а щит оставил при себе. Он мчался со всех ног, а из-за поворота появилось уже больше тридцати всадников. Они погоняли коней в явном намерении растоптать римлянина прежде, чем он успеет укрыться за надежной, преградившей дорогу стеной красных щитов. Острия копий, нацеленных в спину убегавшего человека, сверкали на солнце.

— Ему не уйти, — промолвил Септим. — Они его нагонят.

— Как бы не так! — мгновенно возразил Катон. — Беги, Децим, беги!

Легионеру оставалось совсем недалеко до строя товарищей, но расстояние между ним и преследователями сокращалось быстрее.

— Ну, что я говорил…

В голосе оптиона безошибочно угадывалось самодовольство, и это бессердечие повергло Катона в холодную ярость. Но всадники и вправду догоняли Децима, и нужно было что-то срочно делать. Центурион отвел взгляд от дороги и отчаянной гонки и повернулся к строю.

— Первая шеренга, копья к бою!

Солдат настолько захватило действо, разворачивавшееся на их глазах, что приказ дошел до них не сразу.

— Копья к бою, чтоб вам сдохнуть! — взревел Катон.

Теперь приказ был выполнен: солдаты перехватили древки, сделали два шага вперед и отвели копья для броска. Децим увидел это движение, запнулся, но тут же с удвоенной прытью рванул вперед, стремясь попасть под защиту щитов. Бритты, скакавшие следом, глумливо завывали, полагая, что, хоть жертва уже всего в тридцати шагах от товарищей, римлянину не удастся уйти.

— Децим! — заорал Катон что есть мочи. — Падай!

На искаженном ужасом лице отчаявшегося легионера вдруг отразилось понимание. Он сообразил, что намерен сделать центурион, и не мешкая бросился прямо на дорогу, чуть откатился в сторону, прикрылся щитом и съежился под ним насколько возможно. В тот же миг Катон отдал приказ первой шеренге:

— Копья… бросай!

Резкие, надсадные выдохи — и с десяток темных древков взмыли в воздух. Пролетев над упавшим Децимом, серией глухих ударов они обрушились на скакавших за ним всадников. Отточенные наконечники пронзали плоть всадников и их скакунов. Воздух наполнился людскими криками и конским ржанием, раненые лошади поднимались на дыбы. Всадники, скакавшие следом, кричали и натягивали поводья, чтобы не налететь на раненых и успеть повернуть в сторону. Один варвар с пронзенной грудью выпал из седла и свалился прямо на Децима. Древко торчавшего из него копья с громким треском переломилось. Он дернулся и затих.

Инерция атаки была сбита, раненые лошади истошно ржали и брыкались, всадники с трудом удерживались в седлах. Децим понял, что у него появился шанс, выскользнул из-под щита и, бросив его, метнулся вперед, навстречу первой шеренге товарищей.

— Давай! — кричал ему Катон. — Первая шеренга, расступись!

Два бойца расступились, так что в стене щитов образовалась брешь. В этот момент Катон заметил, как что-то мелькнуло в воздухе и легионер с криком боли влетел в строй. Катон бросился к упавшему солдату, склонился над ним и увидел, что легкий дротик сзади вонзился ему в ногу, выше сапога. Из раны сочилась кровь.

— Вот дерьмо! Больно! — процедил Децим сквозь стиснутые зубы.

Подняв взгляд, Катон увидел, что всадники отступили и перестраиваются, готовясь к новой атаке.

Септим склонился над ним, осмотрел дротик и кивнул Катону.

— Подержи его.

Крепко ухватившись за древко и удостоверившись, что держит его под правильным углом, оптион резко потянул дротик на себя и вырвал острие из ноги. Децим взвыл от боли, из раны хлынула кровь. Оптион быстро осмотрел ее, снял с шеи легионера платок и наложил тугую повязку.

— Нога тебе еще послужит, — приободрил солдата Септим. — А вот щит ты зря бросил. Тебя чему учили на тренировках?

Децим заморгал:

— Виноват, командир!

— Ладно, вставай. Толку от тебя с одной ногой никакого. Дуй назад, к когорте.

Легионер покосился на Катона, который кивнул, подтверждая приказ. Скрипя зубами, Децим поднялся на ноги и заковылял сквозь ряды товарищей и потом дальше по дороге в тыл, оставляя на земле капли просочившейся сквозь повязку крови.

— Они атакуют снова! — послышался чей-то голос.

Катон поднял щит и протиснулся вперед, к первой шеренге. Септим торопливо занял позицию на крайнем правом фланге. Оглядевшись, Катон увидел, что бойцы с суровой решимостью приготовились отразить вражескую кавалерийскую атаку. Стоявший за его спиной знаменосец центурии вытащил из ножен меч и нетерпеливо подался вперед.

— Штандарт в тыл! — рявкнул на него Катон. Знаменосец моргнул, вложил клинок в ножны и стал протискиваться в задние ряды плотного строя. Катон гневно покачал головой: уж знаменосцу-то следует знать, что его долг оберегать штандарт как зеницу ока, а не лезть в самую гущу схватки. С этим знаменосцем надо будет серьезно поговорить, если, конечно, они доживут до завтра.

Варвары издали дикий боевой клич, копыта лошадей загрохотали по сухой земле, и конница устремилась в атаку. Катон едва не отдал приказ снова забросать атакующих копьями, но вовремя вспомнил, что центурии предстоит отнюдь не скоротечная схватка, а долгий отход с боями и оружие лучше поберечь.

— Вторая шеренга, — крикнул он, — копья вперед!

Древки качнулись вниз, и вторая шеренга передала свои копья вперед, первой. Катон перехватил древко, полученное от бойца из заднего ряда, и выставил наконечник вперед, навстречу приближавшимся всадникам. Точно так же поступили стоявшие с ним в одной шеренге бойцы: сомкнутый строй ощетинился наконечниками просунутых между щитами копий. Наклонив голову, чтобы обод щита прикрывал лицо снизу, Катон смотрел на приближающихся врагов. С оглушительными боевыми кличами и дикими воплями конные варвары налетели на римский строй. На щиты посыпались грохочущие удары, шеренга с надсадным кряхтеньем качнулась под этим напором. Катон ощутил сильный толчок в руку, когда вражеская лошадь сама налетела на наконечник его копья. Отпрянув, животное чуть не вырвало оружие из его руки, но Катон успел дернуть древко на себя: в гладкой шкуре осталась кровоточащая рана. Что-то промелькнуло над его головой: он успел уклониться, и острие вражеского копья пронеслось мимо. Оно лязгнуло, задев прикрывавшую горло пластину. От толчка голова Катона откинулась, и он вдруг увидел прямо над собой замершее в жестокой усмешке лицо вражеского всадника. Повинуясь инстинкту, Катон взмахнул копьем и нанес удар, целя недругу по глазам, но тот успел резко натянуть поводья и развернул коня, одновременно ударом ноги отбив копье в сторону.

На мгновение оставшись без противника, Катон огляделся по сторонам. Одна раненая лошадь упала и неистово била в воздухе копытами, придавив к земле вопившего всадника. Еще двое врагов валялись на дороге, получив смертельные раны: у одного из них был рассечен живот, и он тщетно пытался не дать внутренностям вывалиться, зажимая рану ладонями. А вот из римских бойцов ни один не покинул строй. Хоть они и дрогнули под ударом, но сохранили строй, не дав противнику прорвать стену щитов, несмотря на яростные удары.

Некоторое время всадники все никак не ослабляли натиск, а потом их вождь зычным голосом отдал приказ, и они мгновенно вышли из боя, отъехав на расстояние, чуть превышающее дальность полета метательного копья. Позади них показалась голова вражеской пехотной колонны. Враг выходил из-за того самого поворота, где недавно несли дозор двое римлян. Пришло время начать отступление.

— Отходим. Оптион!

— Слушаю, командир.

— Возьми половину бойцов, отведи назад на сто шагов, и снова построй в оборонительную линию. Но оставь проход, чтобы мы, поравнявшись с вами, могли укрыться за вашими спинами.

— Будет исполнено, командир.

Септим собрал легионеров, и они припустили назад, пока не добежали до места, где дорогу с обеих сторон снова обступали непролазные заросли колючего кустарника. Там оптион остановил солдат, и они снова построились, преградив дорогу.

Удовлетворенно кивнув, Катон вновь обратил взор к противнику, оценивая положение. Всадники явно готовились к новой атаке, покрепче перехватывая оружие и поводья лошадей. Как только первый из них тронул коня, Катон отдал приказ приготовиться к бою, и вражеские конники дрогнули при виде готовых к броску смертоносных копий. Они остановили лошадей, так и не приблизившись к римлянам на расстояние полета копья.

— Отлично, — пробормотал Катон и во весь голос стал отдавать приказы: — Копья на плечо! Шестая центурия, к отходу готовьсь! Назад шагом марш!

Легионеры стали отходить в безупречном порядке: держась лицом к врагу, двигаясь осторожно, чтобы не натыкаться друг на друга и избегать толчеи. Всадники уставились на них, а потом вдогонку понеслись улюлюканья, завывания и свист. Один из солдат выкрикнул ответное оскорбление.

— Молчать! — приказал Катон. — Не обращать на них внимания, нам нечего им доказывать. Это не наши люди валяются мертвыми на дороге.

Пять отделений под командованием Катона равномерно отступали к Септиму и его бойцам. Однако, когда солдаты Катона прошли в оставленный Септимом проход в строю, стало заметно, что расстояние между римлянами и головой колонны Каратака заметно сократилось.

— Теперь моя очередь отходить, — промолвил Катон. — Имей в виду, их пехота может навалиться на тебя прежде, чем ты успеешь до нас добраться.

— Я прослежу за этим, командир, — заверил его Септим, кивая. — А ты не отходи слишком далеко.

— Не буду. Удачи.

— Да уж, — пробормотал Септим, — когда имеешь дело с таким множеством врагов, впору просить о вмешательстве каких-нибудь богов.

— Ты недалек от истины. — Катон улыбнулся. — Ну, держись, оптион.

Септим отсалютовал и повернулся к солдатам, проверяя, готов ли строй встретить вражеский натиск. Катон повел своих солдат дальше по дороге, добравшись до очередного поворота, остановил и снова сформировал оборонительный строй. Вдалеке, поверх тростника, утесника и низкорослых деревьев, было видно, как в отдалении остальные бойцы когорты трудятся в поте лица, укрепляя вал и частокол.

— Не так уж далеко отступать, ребята.

— Но и не больно близко, — проворчал кто-то.

— Тихо там! — рявкнул, повернувшись, Катон и снова стал смотреть вперед, туда, где вел бой оптион. Септим уже скомандовал отходить, задняя шеренга медленно пятилась, а впереди вражеские всадники разъехались по краям дороги, открывая путь пехотной колонне. Неприятельские пехотинцы рвались вперед, стремясь поскорее схватиться с ненавистными римлянами и порубить их на куски.

В голове колонны двигалась колесница с платформой, где позади возницы стоял Каратак. Он был без шлема, обнаженный по пояс, с массивным золотым обручем на мускулистой шее. В одной руке вождь сжимал древко длинного, почти вдвое превышающего его рост, боевого копья, другой легко придерживался за ограждение колесницы. Несмотря на тряску по ухабистой дороге, вождь безупречно сохранял равновесие, держась на платформе легко и уверенно.

Подняв копье, Каратак яростно взмахнул им в направлении отступающих римлян, и его воины, откликнувшись на приказ неистовым ревом, устремились вперед, занося для ударов мечи и копья. Септим остановил отход, приказал сомкнуть щиты и приготовить к броску метательные копья. Это крайняя мера обороны, и Катону подумалось, уж не позволил ли оптион отчаянию взять верх над здравым смыслом. Конечно, эффект от броска, произведенного по скученной толпе с небольшой дистанции, бывает ужасающим, но при этом безвозвратно теряются метательные копья и легионеры остаются с одними лишь мечами.

— Копья… бросай! — проревел Септим так оглушительно, что его команда на миг перекрыла шум боя.

Взметнувшиеся по дуге темные полосы прочертили воздух и обрушились на варваров с грохотом, стуком и лязгом, достигшим ушей Катона и его товарищей. Миг, и боевые кличи сменились истошными воплями и яростными проклятиями раненых, а Септим тут же выкрикнул приказ продолжить отступление.

Последовала короткая пауза, и бритты снова устремились вперед, перескакивая через лежавших на дороге убитых и раненых соратников, из тел которых под разными углами торчали древки римских копий.

Вновь зазвучали боевые кличи, однако если в первый раз враги налетели на римлян тесной толпой, то теперь, после смертоносного града копий, они атаковали врассыпную, каждый сам по себе. Они бросились на широкие щиты и сверкающие клинки легионеров. Атаковавшие первыми полегли на месте, отступавшие легионеры даже не сбились с шага, отражая этот натиск, но потом враги снова сгрудились плотной массой. Теперь Септиму пришлось остановить бойцов, чтобы встретить вражескую атаку в плотном строю. На сей раз римлянам пришлось сражаться за свои жизни.

Падая под ударами римских мечей, враги валом накатились на них, подступавшие сзади напирали на передние ряды, и легионеры снова начали пятиться по направлению к Катону. Только сейчас они уже не совершали запланированный отход, их теснили навалившиеся силы противника. Наблюдая за отступлением, Катон понял, что при таком развитии событий Септим рано или поздно потеряет столько бойцов, что уцелевшие не смогут удерживать строй. Это лишь вопрос времени, а как только строй будет прорван, всему конец. Стало очевидно, что их тактика отхода становится бесполезной. Теперь, чтобы уцелеть, Шестой центурии нужно было держаться вместе.

Когда легионеры Септима стали проходить в тыл строя Катона через оставленный им проход, центурион подозвал оптиона.

— Путь твои легионеры строятся позади меня. Мы больше не можем позволить себе разделять центурию.

Септим кивнул и поспешил к своим бойцам, а пять свежих отделений под командованием Катона, сменив их, приняли натиск врага на себя. Сам Катон, прикрываясь щитом, протиснулся в первую шеренгу, и тут же на его щит обрушился страшный удар вражеской секиры. Однако легионы Рима очень хорошо умели биться в плотном строю, эти приемы упорно отрабатывались на тренировках, и Катон, отшатнувшись под ударом, тут же восстановил равновесие, перенес вес на правую ногу, чтобы вложить его в толчок, и щитом сделал выпад вперед. Щит с силой врезался в чье-то тело. Враг надсадно крякнул от боли и удивления, Катон же, не теряя времени, сделал из-за края щита молниеносный выпад коротким мечом. Судя по толчку, который ощутила державшая меч рука, выпад достиг цели. Отдернув клинок, он заметил, что на шесть дюймов от острия сталь испачкана кровью. Скорее всего, рана смертельная, и при этом Катон не без удивления отметил, что он даже не видел воина, которого сразил.

Он снова ударил щитом, но на сей раз чьи-то пальцы схватились за верхний край щита совсем близко от его лица и потянули на себя. Удерживая щит что было сил, Катон нанес по пальцам резкий удар головой, раздробив костяшки тяжелым металлическим налобником шлема. Пальцы отдернулись, и Катон снова ткнул щитом вперед, на сей раз в пустое пространство, и отступил на шаг назад, чтобы перевести дух.

— Шестая центурия! Шестая центурия, отходим! Оптион!

— Я здесь, командир.

— Считай!

— Есть, командир. Раз… два! Раз… два!..

На каждый счет бойцы отступали на один шаг перед лицом врага. Катон был рад возможности передать оптиону контроль за ходом отступления. Он целиком отдался схватке, достигшей уже такого ожесточения, что весь мир вовлеченных в нее воинов обратился в хаос, наполнился лязгом оружия, криками, стонами и проклятиями. Инстинкты, выработанные годами упорных тренировок, полностью возобладали над разумом, а чувство времени исчезло, ибо каждый миг был наполнен отчаянной борьбой за выживание.

Бой не на жизнь, а на смерть не способствует ясности мысли, но Катон, нанося и отражая удары, не мог оторвать взгляда от Каратака, который, находясь всего в дюжине локтей от него, громовым воинским кличем, который перекрывал шум боя, вновь и вновь бросал своих воинов вперед, вселяя в их сердца неистовую отвагу.

— Раз!.. — звучал счет Септима.

«Если бы только удалось убить Каратака», — отстраненно подумал Катон, сделав шаг назад и полоснув клинком по чьей-то босой ноге, которой варвар хотел выбить щит у него из рук.

— Два!

«Если Каратак падет, то тогда, возможно, этих демонов покинет одержимость жаждой боя. А то сейчас они так бросаются на римские щиты, будто вовсе не ведают страха».

Напор врага не ослабевал, а между тем легионеры первой шеренги уже начинали уставать, двоих из них сбили с ног и немедленно предали смерти. Их места в строю тут же заняли бойцы из задней шеренги, целостность строя не нарушилась, и римляне под беспрерывным напором продолжали отходить. Но враги тоже несли потери, бойцы то и дело падали под ударами, и даже при ранении волна безудержно рвавшихся вперед варваров тут же затаптывала их насмерть.

Ударив щитом в лицо старому воину, который дрался ничуть не менее яростно, чем его молодые соратники, Катон попятился из передней шеренги.

— Займи мое место! — крикнул он в ухо легионеру из второй шеренги, и тот, прикрываясь щитом и держа меч наготове, шагнул вперед. Центурион протиснулся сквозь плотный строй римлян и добрался до Септима, находившегося позади строя, рядом со знаменосцем.

— Жаркая работенка, командир, — промолвил оптион, кивая Катону.

— Да уж, жарче не бывает.

Катон заставил себя улыбнуться, сокрушаясь из-за того, что ему упорно не удавалось придать лицу выражение холодной отстраненности, подсмотренное у Макрона. Он бросил взгляд назад, по направлению к укреплениям когорты, которые находились теперь за последним поворотом дороги.

Септим проследил за его взглядом и спросил:

— Не послать ли гонца за подкреплением, командир?

Мысль о возможности получить подкрепление была слишком соблазнительной, но Катон понимал, что, даже если Туллий откликнется на их просьбу, это лишь подвергнет опасности еще больше солдат и ослабит когорту. Бойцы были нужнее всего на валу, ибо именно там им предстояло сдерживать основной натиск Каратака, не давая ему и его воинам прорваться из болот в долину.

Он покачал головой:

— Нет. Будем обходиться своими силами.

Оптион медленно кивнул:

— Это разумно, командир. Одна беда, своими силами мы их долго сдерживать не сможем. А если они прорвут строй, нам всем конец.

Строй теперь имел глубину не в шесть, а всего лишь в пять рядов, и Катон понимал: если им не удастся добраться до укреплений достаточно скоро, их станет еще меньше, и тогда враг уж точно разделается с оставшимися. Пришло время действовать, сделать в игре последний ход — применить оставшиеся метательные копья.

Катон повернулся к оптиону:

— Я хочу отдать приказ использовать оставшиеся копья для последнего залпового броска. Сразу после него сделаем быстрый отход. Если повезет, мы успеем проделать бóльшую часть пути до позиций когорты, прежде чем враг оправится и насядет на нас снова. Понятно?

— Так точно, командир. Не знаю только, мудро ли это — растратить все копья.

— Может, и нет. Но, по моему разумению, лучше уж использовать копья, пока у нас есть такая возможность, а?

Септим кивнул.

— Задние ряды! — хрипло выкрикнул Катон. — Копья к бою! Дальний прицел. Главная цель — тот ублюдок на колеснице.

Строй перестал отходить назад, и пока передняя шеренга отбивала вражеский натиск, бойцы тыловых рядов отвели руки назад, приготовившись метать копья.

— Помните, дальний прицел. Копья… бросай!

Темные древки, расчертив воздух, взметнулись по высокой дуге и обрушились на плотную людскую массу, теснившуюся вокруг Каратака и его колесницы. Катон, внимательно следивший за последним залпом, увидел, что одно из копий угодило Каратаку в плечо: он упал с колесницы и пропал из виду.

Стон ужаса, вырвавшийся у воинов-бриттов, которые увидели, что сражен их вождь, на миг заглушил даже крики раненых. Двигавшаяся по дороге колонна заколебалась, воины из передних рядов останавливались и оборачивались посмотреть, что случилось. Многие, забыв о римлянах, устремлялись к колеснице вождя. Катон понял, что ему представился шанс, и ухватился за него.

— Назад! Назад!

Остатки Шестой центурии начали поспешно отходить, отрываясь от врага и со всей возможной быстротой двигаясь к укреплениям когорты. Катон отвел легионеров за последний поворот, и теперь между ними и поспешно возведенными укреплениями простирался последний прямой отрезок дороги не более чем в две сотни шагов. Искушение повернуться и преодолеть это расстояние бегом было почти нестерпимым, но Катон знал, что ему и его бойцам следует отступать, не нарушая строя.

— Не бежать, парни! Держать ряды!

В это время громовой голос возвысился над сумятицей в рядах врага. Катон тут же узнал его: это Каратак приказывал своим соратникам возобновить натиск, и они дружным ревом откликнулись на его призыв.

Катон взглянул на оптиона:

— Недолго же они были в замешательстве.

— Недолго, командир, — согласился Септим с печальной улыбкой. — Да и то сказать, что может надолго отвлечь кельта от хорошей драки?

Катон уже видел фигуры бойцов, спешно занимающих позиции на валу, который преграждал дорогу, с обеих сторон углубляясь на некоторое расстояние в болото. На каждом фланге вал заканчивался маленьким редутом. Теперь до ворот, распахнутых в ожидании отступающих бойцов, оставалось всего сто пятьдесят шагов. Но их еще надо было преодолеть, а между тем первые вражеские воины уже выбежали из-за поворота, размахивая оружием и издавая боевые кличи. Под стук копыт и громыхание колес из-за поворота выкатила и колесница Каратака. Вождь снова стоял на ней, одной рукой зажимая рану в плече. В другой руке он сжимал копье, которым потрясал, указывая на римлян.

Катону оставалось лишь восхищаться волей и целеустремленностью этого человека, которые были сильнее, чем боль.

Когда Шестая центурия одолела уже половину пути до укреплений, Катон снова оглянулся и был потрясен, увидев, что враг почти настиг их. Впереди тянулся защитный ров, дно которого было утыкано острыми кольями, а дальше дорогу перекрывал увенчанный частоколом земляной вал. Высыпав на него, бойцы когорты пытались сверху приободрить своих товарищей криками. Катон, однако, понимал, что враг настигнет их прежде, чем они успеют укрыться за воротами. А если так, надо встретить его в строю.

— Стой! Кругом! Сомкнуть ряды!

Хотя манящие спасительные ворота были, казалось, совсем рядом, бойцы Шестой центурии не колеблясь выполнили приказ: они развернулись навстречу врагу и подняли щиты, приготовившись отразить атаку. На сей раз вражеский удар отбросил легионеров назад: линия щитов прогнулась, один солдат не устоял на ногах, и, прежде чем кто-то успел занять его место в шеренге, туда уже ворвался громадный кельт, вовсю размахивая топором.

В следующий миг топор обрушился на сбитого наземь легионера. Тот заметил угрозу и вскинул руку, прикрываясь от удара. Тяжеленный топор легко перерубил запястье, разнес бойцу шлем и глубоко вонзился в череп.

— Убрать его! — хрипло заорал Катон. — Убить!

Сразу три меча вонзились в бритта, и тот, захрипев, осел на землю. Пальцы разжались, он выпустил топор из рук и испустил дух. Но прежде чем римляне успели закрыть брешь в строю, другой воин, совершив огромный прыжок, приземлился рядом с телом павшего товарища, рубанув ближайшего римлянина длинным мечом. Легионер едва успел убрать голову, подставив под удар наплечник пластинчатого доспеха. Удар был такой силы, что у воина с сухим треском сломалась ключица.

В прорыв уже устремлялись другие вражеские воины, не давая восстановить целостность строя. В отчаянной попытке предотвратить это, Катон бросился вперед и, упираясь в землю ногами, стал толкать в спину стоявшего впереди легионера, пытаясь выпихнуть его в первую шеренгу. Но напор вражеских воинов, побуждаемых громовым ревом Каратака, был уже неодолим. Как ни упирался Катон, он чувствовал, что шаг за шагом отступает. Однако оттесняемая центурия уже была возле самого рва, в тени земляного вала.

Воин, сражавшийся впереди него, пошатнулся, повалился в сторону и упал в ров, где напоролся на один из заостренных колов, какими было утыкано дно. Катон занял его место и оказался в самой гуще беспорядочной безжалостной свалки, в которой сцепились римляне и бритты. Строя больше не существовало, противники перемешались, но теснота и толчея отчасти играли на руку римлянам, ибо в такой сутолоке длинные мечи кельтов были почти бесполезны, а короткие клинки легионеров гораздо чаще попадали в цель. Однако бритты не ослабляли натиска и там, где не могли действовать с помощью оружия, пускали в ход кулаки, ногти и зубы, вцепляясь во все не прикрытые доспехами части тел врага. Один юный воин с пронзительным воем бросился на Катона, перехватил запястье его правой, державшей клинок руки, а сам попытался вцепиться в горло. На миг Катона охватила паника, мускулы парализовал смертельный ужас, но инстинкт самосохранения пришел ему на помощь. Он сбросил с левой руки щит, сжал ее в кулак и вмазал противнику по лицу. Тот лишь моргнул, не оставив отчаянной попытки задушить римского центуриона. Катон ударил во второй раз, с тем же результатом, потом потянулся к висевшему на поясе кинжалу, выхватил его и вслепую ударил, угодив нападавшему в живот. На лице юноши, только что исполненном ярости и злобы, отразились удивление и боль. Катон из последних сил нанес еще один удар, провернул кинжал в ране и почувствовал, как руку обдала теплая струя крови. Противник обмяк и больше уже не порывался душить его, хотя теснота и давка не давали ему упасть на землю.

— Бегите! — крикнул Катон уцелевшим бойцам центурии. — Бегите!

Толчея прекратилась, когда бойцы — одни быстро пятясь, другие просто поворачиваясь спиной к врагу — со всех ног устремились в узкий проход наскоро сколоченных ворот. Теперь битва продолжалась на бегу. Римляне ожесточенно отмахивались от врагов, стремясь поскорее скрыться под защиту вала, а бритты преследовали их с остервенением охотничьих псов, ни за что не желающих дать добыче уйти. Катон устремился к знаменосцу и с облегчением увидел, что Септим находится рядом с ним, поражая каждого бритта, дерзнувшего оказаться слишком близко. Бок о бок они втроем отходили к воротам, до которых оставалось всего несколько локтей. Они отступали по узкому пандусу, пролегавшему между защитными валами. Их конфигурация позволяла забросать наступающих копьями, но, увы, защитники укреплений не решались на это, опасаясь, что под удар попадут их товарищи. Почувствовав плечом воротный столб, Катон пропихнул знаменосца внутрь.

— Теперь ты, оптион.

— Командир… — попытался было возразить Септим, но Катон оборвал его. — Это приказ!

Прижавшись спиной к столбу, Катон подобрал с земли оброненный щит и вновь схватился с врагом. Один за другим бойцы проходили мимо него в ворота, а центурион продолжал колоть и рубить, отбиваясь от людей Каратака, словно загнанный зверь от собак. Наконец живых римлян за воротами, похоже, не осталось, но Катон все не покидал позицию, так как не был в этом уверен. Кончилось тем, что чья-то сильная рука схватила его за плечо и втянула в проем.

— Закрывай! — крикнул Макрон, и два отделения солдат налегли на бревенчатые створы, а вражеские воины навалились с другой стороны, пытаясь их распахнуть. Но легионеры, действуя более слаженно, быстро закрыли ворота и задвинули в петли запорный брус за миг до того, как бревна содрогнулись под обрушившимися на них ударами.

— Получите! — раздался с вала голос Туллия, и Катон увидел, как легионеры обрушили на врагов, сгрудившихся у ворот, настоящий град метательных копий. Воздух огласили вопли, а потом удары по створам прекратились и вражеские крики смолкли.

Катон сидел на корточках, одной рукой держась за щит, а другой сжимая рукоять меча, на который он опирался, едва держась от усталости.

— Ты в порядке, приятель?

Катон поднял глаза и при виде Макрона покачал головой:

— Не отказался бы промочить горло.

— Прости. — Макрон улыбнулся и потянулся за флягой. — Все, что у меня есть, — это вода.

— Сойдет на худой конец.

Катон отпил несколько больших глотков тепловатой жидкости, вернул флягу, медленно поднялся на ноги и бросил взгляд за плечо Макрона.

— Что там интересного?

— А ты посмотри.

Катон указал рукой. В той стороне, где находилась крепость, к небу поднималась струйка дыма.

— Что это значит? — прорычал Макрон. — Они же не могли нас обойти, верно?

— Не могли. Это невозможно.

— Почему?

Катон кивнул головой в сторону болота:

— Если бы авангард Каратака прошел там, его бойцы первым делом добрались бы до нас.

— И кто же тогда орудует в крепости?

Прежде чем Катон успел ответить, к ним подбежал встревоженный центурион Туллий.

— Уже увидели, да?

— Так точно, командир, — спокойно ответил Макрон. — Потому мы и смотрим в ту сторону.

— Они обошли нас. Зашли к нам в тыл. — Туллий не смог сдержаться от страха, его понесло. — Ну мы и нарвались! Сейчас они покончат с крепостью и навалятся на нас. Зажмут в клещи с обеих сторон и разорвут в клочья. Прав Максимий, не надо было покидать крепость. — Туллий обернулся к Катону. — Это ты во всем виноват. План был твой, и этот кровавый кошмар — твоих рук дело. Зря я тебя послушал.

Сначала Катона охватил гнев, потом презрение к старшему командиру, но он молчал, понимая, что давать волю чувствам никоим образом нельзя. Сейчас нет времени защищаться от беспочвенных обвинений. Следует осторожно выправить ситуацию, пока старый центурион окончательно не поддался панике и не принял поспешных, губительных решений.

Кроме того, Катон знал, что Туллий не прав.

— Я, должно быть, спятил, потому и стал тебя слушать, — с горечью продолжал Туллий. — Не надо было тебя отпускать. Думаю, тебя нужно отстранить от командования.

— Погоди минутку, командир, — выступил вперед Макрон. — Это несправедливо. Мы все согласились с его планом, так что нельзя валить все на парня.

Туллий перевел горестный взгляд на Макрона:

— Может быть, следует вас обоих заковать в цепи.

— Командир, — тихо прервал его Катон, — не стоит это делать. И разговоры такие не стоит вести в присутствии солдат.

Туллий огляделся и увидел, что легионеры с любопытством поглядывают на них.

— А ну, на позиции! Нечего тут высматривать, лучше за врагом следите!

Бойцы отвернулись, делая вид, будто спор командиров их вовсе не интересовал. Убедившись, что никто больше не может их подслушать, Туллий вновь обратился к Катону с Макроном:

— С вами двумя я разберусь позже. Сейчас не до того, на счету каждый, кто может держать оружие. Но обещаю вам: если мы каким-то чудом останемся в живых, со всех будет спрос по полному счету.

Ноздри Макрона раздулись, и он подался вперед, желая ответить Туллию в том же духе, но Катон удержал его за запястье и, пока друг не усугубил и без того напряженную ситуацию, сказал:

— Да, командир. Мы согласны. Но первым делом надо отразить атаку врага. А уж потом, когда будет время, займешься нами.

Центурион Туллий кивнул:

— Ладно. Сейчас надо выбираться из этой западни.

— Если мы покинем вал, пока варвары зализывают раны и готовятся к следующему приступу, то сможем отойти в крепость прежде, чем они нас перехватят, — указал Макрон. — Там у нас больше шансов отразить натиск.

— Это в том случае, если силы, просочившиеся в крепость, невелики и мы сможем их одолеть, — заметил Туллий, глядя на поднимавшийся в отдалении дым. — К тому же мы знать не знаем, как сильно повреждены оборонительные сооружения.

— Можно сказать, командир?

— Ну что у тебя, Катон? Еще один блистательный план?

— Никак нет, командир. Мне просто подумалось, что нет никакого смысла возвращаться. Да, оборонительные сооружения могли сохраниться, а могли и нет. В этом случае нам лучше остаться здесь. Кроме того, сдается мне, кто бы ни напал на крепость, мы можем не беспокоиться на их счет.

— Правда? И что заставляет тебя так думать?

— Это не люди Каратака, — ответил Катон, игнорируя сарказм Туллия. — Скорее всего, это жители поселка. Им представилась возможность отомстить за своих погибших, и они ею воспользовались. Надо думать, они утащат из крепости все, что можно, а остальное постараются разрушить, но после этого, наверное, ударятся в панику и попрячутся кто куда.

— Это ты так думаешь.

— А если Катон прав, — промолвил Макрон, с тревогой глядя на дым, — то как насчет Максимия с Феликсом? И Непота? Мы обязаны послать кого-то им на выручку. Я возьму полцентурии и…

— Бессмысленно, — оборвал его Катон. — Они уже мертвы. Кто бы там ни хозяйничал, поселяне или враги, ни те ни другие их не пощадят. Кроме того, командир когорты верно сказал: все люди необходимы нам здесь, чтобы сдерживать Каратака до тех пор, пока не подоспеет Веспасиан.

— Если он подоспеет, — буркнул Макрон.

— Пусть так, — кивнул Катон, — если он подоспеет. От этого сейчас все и зависит. Если легион не придет, то, что бы мы ни делали, в конечном счете нас все равно перебьют. Но если легат направляется сюда, мы просто обязаны держаться, пока можем. Это единственное, что имеет смысл. — Катон в упор посмотрел на Туллия. — Командир, у нас нет выбора. Мы должны держаться.

Туллий помедлил, видимо пытаясь найти альтернативу затруднительному положению, которое обрисовал Катон, но не преуспел. Чем больше об этом думал, тем меньше видел возможностей, так что в конце концов раздраженно стукнул себя по бедру.

— Ладно, так тому и быть. Остаемся и принимаем бой. Макрон!

— Да, командир?

— Нужно послать дозорного на вершину холма, пусть следит за крепостью и смотрит, не выступит ли оттуда кто-нибудь, чтобы напасть на нас. Позаботься об этом.

— Есть, командир.

Туллий кивнул и зашагал к воротам. Дойдя до ворот, он стал подниматься по лестнице на вал.

Макрон повернулся к Катону и, надув щеки, с облегчением вздохнул.

— Да, еле выкрутились. В какой-то момент мне показалось, что быть нам с тобой в цепях. А ты правда думаешь, что на крепость напали поселяне?

Катон пожал плечами:

— Это не важно.

— Не стоило нам никого там оставлять, — виновато промолвил Макрон. — Как думаешь, есть хоть какой-то шанс…

— Нет. Никакого.

Катон повернулся к нему с невозмутимым видом.

Макрон нахмурился:

— Что ты имеешь…

— Враг наступает! — послышался крик дозорного. Оба центуриона помчались на вал и, расталкивая стоявших за частоколом легионеров, присоединились к Туллию. Антоний и Корд уже были там и смотрели через частокол на поток вражеских воинов, катившийся по дороге к укреплениям. Катон отметил, что по обе стороны от ворот во рву валяется немало тел. Иные, проткнутые вбитыми в дно острыми кольями, еще слабо подергивались.

Туллий повернулся к командирам и отдал приказ:

— Каждый из вас знает свою позицию. По местам!

Корд направился к редуту на правом крыле, где собрались его бойцы, приготовившиеся метать копья по флангу наступающего врага. Макрону была поручена защита редута с противоположного края укреплений, тогда как центурии Туллия и Антония распределились по всей длине стен между ними.

— А как насчет моих солдат, командир? — спросил Катон.

— Собери уцелевших позади ворот. Будешь в резерве. Если они вломятся в ворота, будешь сдерживать их любой ценой.

— Есть, командир.

Туллий обнажил меч, взял щит и рявкнул на Катона:

— Ступай! Глаза бы мои тебя не видели.

Быстро отдав честь, Катон поспешил вниз. Завидя его, уцелевшие бойцы Шестой центурии устало поднялись на ноги. Катон произвел быстрый подсчет — оказалось, что в его распоряжении сорок шесть человек.

— Септим!

— Я, командир. — Оптион вытянулся по стойке смирно.

— Построй солдат позади ворот. Мечи наголо, щиты наготове. Мы можем понадобиться очень скоро.

Оптион без промедления повел солдат на указанную позицию, сам же Катон отправился осмотреть ворота. Некоторые бревна после первого натиска расшатались и держались кое-как.

Катон повернулся к своим легионерам:

— Первое отделение, ко мне!

Выступив из строя, к нему поспешили двое бойцов.

Катон нахмурился:

— Где остальные?

— Убиты или пропали без вести, командир, — ответил один из легионеров. — Там, на дороге, нам здорово досталось.

— Верно, — признал Катон и, бросив взгляд на строй у ворот, приказал: — Второе отделение, ко мне!

На сей раз перед ним встали навытяжку пятеро бойцов. Он указал на ворота:

— Открывать их нам больше не потребуется. А вот укрепить нужно. Возьмите повозку, подоприте ею ворота изнутри, а потом навалите на повозку и перед воротами как можно больше земли. Щиты оставьте у подножия вала. Выполняйте, живо.

Солдаты принялись выполнять приказ, а Катон подошел к Септиму, который стоял перед строем бойцов из резерва, готовых отправиться туда, где оборона даст слабину. Из-за вала уже доносился рев идущих на приступ врагов. Несколько стрел и легких дротиков взвились над частоколом и полетели за стену. Послышался резкий звук удара о металл, и один из бойцов Туллия, которому по шлему угодило камнем, не устояв, скатился с вала и неподвижно распростерся на земле.

— Поднять щиты! — приказал Катон, и его бойцы укрылись от непрекращающегося града метательных снарядов. В основном обстреливали защитников вала, но отдельные дротики, стрелы или камни перелетали за вал и со стуком падали на щиты уцелевших бойцов Шестой центурии. Катон, продолжая внимательно следить за событиями на валу, отметил, что враг сумел очень быстро преодолеть рвы и подняться. Он видел, что на некоторых участках бойцам пришлось оборонять частокол. Пока они справлялись успешно, обходясь без подмоги, и ни одному вражескому воину не удалось прорваться за частокол. Однако это не значило, что потери несли только атакующие. Тела по меньшей мере дюжины римлян валялись на склоне, ведущем с вала, а на караульной дорожке у самого частокола их, надо думать, было еще больше. Раненые пытались выбраться из свалки, чтобы не получить еще больше повреждений и не мешать товарищам в битве с врагом.

Солдаты, которым Катон поручил дополнительно укрепить ворота, подкатили к ним повозку, перевернули ее и поставили так, чтобы она подпирала слабо державшиеся бревна. Сейчас они бойко работали лопатами, нагружая повозку землей. Створы ворот уже дрожали под ударами вражеских топоров и мечей, кое-где в воздух летели щепки.

Катона бесило, что во время боя ему приходится стоять за воротами и смотреть, ничего не предпринимая. К тому же неизвестно зачем: ему казалось, что неприятель скорее сомнет защитников частокола и прорвется на каком-нибудь участке стены, чем сумеет проломить ворота.

Бой продолжался. Солдаты на фланговых редутах уже израсходовали оставшиеся метательные копья, а вот пращники еще раскручивали над головами кожаные ремни, посылая смертоносные снаряды в плотную толпу, подступавшую к линии обороны. Остальные легионеры в отчаянной попытке сбить атакующий порыв воинов Каратака сбрасывали им на головы камни и скатывали с вала заблаговременно заготовленные тяжелые валуны. Катон видел, как Макрон наклонился, подхватил камень из быстро уменьшавшейся в размерах кучки и со всех сил швырнул его за частокол. Проследив за полетом снаряда, он торжествующе потряс в воздухе кулаком. В следующий миг Макрон навзничь упал на площадку, а там, где он только что стоял, пролетела вражеская стрела.

— Катон! — Голос Туллия донесся с вала, с площадки над воротами. — Они тащат таран. Держи ворота!

— Есть, командир! Шестая центурия, мечи в ножны. За мной!

Катон привел бойцов к повозке и, навалившись, подпер ее щитом. Остальные последовали его примеру, обступив повозку со всех сторон, а те, кому не хватило возле нее места, уперлись в спины товарищей. Как раз в этот момент снаружи перестали доноситься рубящие удары, и уши Катона наполнил торжествующий рев.

— Держись! — крикнул он своим и стиснул зубы.

Спустя мгновение снаружи на ворота обрушился удар такой силы, что Катона отбросило назад так, словно его лягнул бешеный мул. Но, восстановив равновесие, он тут же опять налег на телегу, с удовлетворением почувствовав, что его поддерживают сзади. Снова навалились на повозку и остальные его бойцы.

— Опять таранят! — крикнул кто-то, и страшный удар отбросил солдат Шестой центурии назад. Но ворота устояли.

— Бейте всем, что под руку подвернется! — расслышал Катон голос Туллия, который донесся с вала, перекрывая шум боя. — Разите ублюдков! Убивайте!

Таран ударил по воротам еще пять раз, и под натиском последнего удара одно бревно треснуло, проломившись внутрь. Кто-то из бойцов вскрикнул — длинная острая щепка вонзилась ему в лицо чуть пониже глаза. Стиснув зубы, легионер схватился за щепку и вырвал ее из раны. Кровь заструилась по лицу, заливая доспехи, но он уже снова устремился к воротам.

— Храбрый малый, — отметил Катон, на миг задумавшись, как бы он повел себя, получив подобную рану. Затем центурион опять сосредоточился на воротах и с ужасом понял, что они смогут выдержать лишь еще несколько ударов тарана, а потом неминуемо будут сокрушены.

Обрушился новый удар, из уже треснувшего бревна снова полетели щепки, но Катон почувствовал, что этот удар почему-то оказался не таким мощным, как предыдущие. А еще ему показалось, что с дороги больше не доносятся торжествующие вопли, хотя за это он поручиться не мог: слышал он теперь плохо, слишком уж громко отдавался в ушах бешеный стук сердца. Потом крики ликования возобновились, и до Катона не сразу дошло, что это ликуют римляне, свистя и улюлюкая, насмехаясь над варварами.

— Должно быть, их отбросили! — крикнул кто-то из бойцов Катона.

— Тихо там! — рявкнул Септим. — Всем оставаться на местах.

Ликование продолжалось, а вот таран больше не бил по воротам. Выждав время и убедившись, что угроза миновала, Катон приказал легионерам отойти на резервную позицию. Они выстроились там, тяжело дыша, смертельно усталые, но довольные тем, что укрепления устояли, а сами они остались живы.

— Центурион Катон! — донесся с вала голос Туллия.

Катон внутренне собрался и заставил себя выпрямиться.

— Да, командир?

— Хватит твоим парням отдыхать, заменишь Антония. Поднимайся сюда, как только Пятая центурия спустится со стены.

— Есть, командир.

— Отдыхать, — пробормотал кто-то из Катоновой команды. — Ни хрена себе шуточки.

Некоторые легионеры принялись ворчать, но Септим, повернувшись, рявкнул:

— Всем заткнуться! Поберегите ругательства для долбаных варваров.

Ропот смолк, но недовольство и обида остались. Однако, когда мимо стали проходить спустившиеся с вала бойцы Пятой центурии, все увидели, что многие из них ранены, а кто-то едва стоит на ногах.

— Что, досталось вам там, наверху? — спросил один из людей Катона.

— Они просто сумасшедшие, эти дикари, — ответил оптион Пятой центурии, похоже все еще ошеломленный увиденным. — Бросались на стену, словно сами искали смерти… проклятые психи.

— Оптион! — Катон поманил его к себе. — Где центурион Антоний?

— Погиб.

— Погиб, командир! — рыкнул на него Катон. — Когда отвечаешь старшему по званию, надо говорить «командир».

Оптион вытянулся в струнку.

— Так точно, командир. Виноват, командир.

Катон кивнул, затем подался к нему ближе и, смягчив голос, продолжил:

— Ты ведь теперь сам командуешь, так должен подавать пример: соблюдай дисциплину сам и поддерживай ее в центурии. Не давай людям распускаться.

— Понял, командир.

Катон испытующе посмотрел на него: похоже, малый действительно все понял.

— Продолжай.

— Есть, командир.

— Катон! — прокричал Туллий. — Ты там заснул, что ли? Шевели задницей, лезь сюда!

— Сию минуту, командир.

Бойцы Шестой центурии подхватили щиты и последовали за Катоном наверх, на вал. Центурион выглянул за частокол, и взору его открылась картина, увидеть которую он был не готов. Слова оптиона насчет безумия варваров полностью подтверждались — за стеной, внутри образованного валом угла все было завалено трупами. Кровавая мешанина тел, рук, ног, щитов и оружия образовывала неправильный треугольник, обращенный к дороге через болото. То здесь, то там шевелились раненые. На глазах у Катона человек, позвоночник которого пронзило метательное копье, полз к товарищам, которые уже перестраивались для нового приступа в сотне шагов от укреплений. Ноги раненого были парализованы, но он сумел-таки сползти с кургана мертвых тел, и лишь на дороге силы покинули его окончательно, и он распластался на твердой земле, тяжело дыша. Его обнаженный торс поблескивал от пота.

— Приятное зрелище.

Катон оторвал взгляд от раненого воина и повернулся к Туллию, который протолкнулся к нему сквозь толпу защитников вала и заметил, как потрясен молодой центурион тем, что увидел за линией обороны.

Катон взглянул на него и молча кивнул. Туллий посмотрел на дорогу и удивленно покачал головой.

— Трудно в это поверить, но похоже, что они в любой момент могут снова пойти на приступ. Так что тебе лучше подготовить бойцов.

— Есть, командир.

Отдав честь, Катон бросил взгляд вдоль частокола в сторону флангового редута, где Макрон обходил своих людей, улыбаясь и одобрительно похлопывая то одного, то другого по плечу. Поймав взгляд Катона, он показал ему большой палец. Катон кивнул, после чего сосредоточился на неотложных вопросах. Он обратил внимание на тела легионеров, лежавшие вдоль частокола. Оставаясь под ногами, они будут мешать защитникам отражать следующий приступ.

— Убрать трупы с вала!

Бойцы бесцеремонно подхватили павших товарищей под мышки и, волоча тела по земле, потащили вниз. Когда задача была выполнена, солдаты распределились вдоль частокола лицом к врагу, держа мечи наголо. Обходя их линию, Катон с удовлетворением отметил, что на лицах бойцов нет ни малейших признаков страха, а лишь готовность и решимость, присущие закаленным ветеранам. Они будут сражаться, удерживая позицию до тех пор, пока не отбросят врага или не полягут на месте. Их спокойствие радовало Катона, а огорчало лишь одно — что их не может сейчас увидеть Веспасиан или сам командующий. Они пережили позор децимации, а теперь как герои были готовы задорого отдать свои жизни. Если легат не прибудет вовремя, единственными свидетелями их доблести будут воины противника, а они настолько одержимы желанием уничтожить когорту, что вряд ли воздадут должное мужеству римлян.

Катон даже улыбнулся, подумав о странностях жизни в легионе. Вроде и служит он уже два года, и сражений повидал немало, но каждая битва для него как первая… и последняя. Неизвестно, сможет ли он вообще привыкнуть к той необычной остроте ощущений, с которой переживается каждый бой.

— Сюда бежит человек!

Голос донесся издалека, и Катон даже не сразу понял откуда. Но когда все головы на валу повернулись в сторону крепости, он последовал примеру других и увидел, что наблюдатель, выставленный Макроном, машет руками, чтобы привлечь внимание своих товарищей, и указывает в сторону поднимающегося над лагерем столба дыма. Все застыли, но не от страха, ибо один человек в любом случае не представлял собой угрозы, а от любопытства — всем хотелось узнать, что же это за одинокая фигура движется в их сторону.

Дозорный присмотрелся внимательнее, потом снова повернулся и крикнул:

— Это наш!

По спине Катона пробежала ледяная струйка. А вдруг это Максимий? Или Феликс? Появление любого из них для него опаснее вражеского меча. Но в следующий миг он сердито сказал себе, что эти страхи беспочвенны и стыдно давать им волю. На самом деле он знал, кем окажется этот человек, задолго до того, как тот перевалил гребень холма и, пошатываясь, направился вниз, к валу.

— Командир! — крикнул с холма дозорный. — Это Непот!

Туллий огляделся в поисках Катона.

— Центурион Катон, ко мне!

Спустившись с вала, они двинулись навстречу легионеру, одолевавшему склон холма.

— Докладывай! — нетерпеливо потребовал Туллий, едва Непот оказался перед ним. — Что случилось в крепости?

Запыхавшийся Непот облизал пересохшие губы и бросил быстрый взгляд на Катона.

— Рассказывай все, — велел Катон.

— Поселяне, командир… они все разорили… лагерь подожгли. Я вышел из палатки на шум… посмотреть, что происходит. Меня заметили… пустились в погоню. Я хотел вернуться обратно в штабную палатку… но кое-кто из них попал туда раньше меня.

Туллий бросил на Катона испуганный взгляд и снова повернулся к легионеру.

— Что с Максимием? С Феликсом?

Непот, тяжело дыша, опустил голову.

— Что с ними? — Туллий схватил его за руку. — Отвечай!

— Они погибли, командир. Я ничего не мог сделать, чтобы их спасти. Меня преследовали дикари. Мне пришлось бежать.

Добавить ему было нечего. Туллий отпустил руку Непота и бросил взгляд в сторону нависавшего над долиной столба дыма.

— Бедолаги.

— Так точно, командир, — кивнул Катон. — Но откуда нам было знать, что поселяне атакуют крепость?

— Вам ни в коем случае не следовало их там оставлять.

— Командир, мы не могли этого предположить. В первую очередь нам приходилось думать, как отразить угрозу со стороны Каратака, — произнес Катон спокойно, но с заметным нажимом. — Винить тут некого. Превратности войны. Сейчас, командир, с этим уже ничего не поделаешь.

Некоторое время центурион Туллий молча смотрел на него, а потом подтвердил:

— Да. Ничего не поделаешь.

— А сейчас, командир, — продолжал Катон, — противник готовит новую атаку. Нам нужно вернуться на стены. Непот!

— Я, командир!

— Возьми снаряжение у кого-нибудь, кто вышел из строя, и бегом ко мне. Я буду на валу.

— Есть, командир.

Туллий проследил взглядом за тем, как боец подбежал к одному из мертвых тел, чтобы взять себе меч, шлем и щит, и со вздохом промолвил:

— Хочется верить, что он говорит правду.

— Конечно правду, командир. После всего, что Максимий в последнее время проделывал с местными жителями, я был бы весьма удивлен, если бы они не воспользовались первой же возможностью совершить отмщение. А разве ты на их месте поступил бы иначе? Да кто угодно поступил бы иначе?

Туллий вперил в Катона испытующий взгляд и, помолчав, спросил:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Катон поднял брови:

— Боюсь, я не совсем понимаю, командир.

— Что ты…

Но задать вопрос центурион Туллий не успел, поскольку с частокола донесся крик:

— Враг наступает!

На сей раз противник проявил бóльшую осторожность. Каратак сумел обуздать своих воинов, и голова колонны, двинувшейся по узкой дороге, состояла из бойцов, держащих щиты. Вопреки обычаю нестись в атаку сломя голову, кельты подступали к воротам медленно, стараясь по возможности сохранять строй, причем многие держали щиты над головами. Получалось пока довольно неуклюже, но это явно напоминало маневр, который враг ранее применил при попытке форсировать Тамесис. «Да уж, — подумал Катон, — если варвары и дальше будут с той же настойчивостью перенимать римские приемы ведения войны, руки Рима не на один год окажутся связанными».

Септим покосился на центуриона и проворчал:

— Ишь чему выучились. Впору формировать из них вспомогательную когорту.

— Иметь союзников всяко лучше, чем врагов, — пробормотал в ответ Катон.

Он посмотрел дальше, за стену щитов, и увидел Каратака, который руководил штурмом с дороги, вне досягаемости выпущенных из пращи камней или метательных копий. Вражеский вождь стоял на колеснице, а оруженосец менял грубую повязку на его плече. Когда первая шеренга колонны была уже не более чем в пятидесяти шагах от укреплений, Каратак поднес ладонь ко рту и выкрикнул приказ остановиться. Воины стали, подтянулись и развернулись во всю ширину дороги, до самых краев болота. Щитоносцы выдвинулись вперед, заняв позицию, и все замерло.

Каратак повернулся к группе воинов, теснившихся возле колесницы, и махнул рукой, указывая вперед. Катон видел, что ни мечей, ни щитов у них не было, лишь тяжелые заплечные мешки, переброшенные на грудь, да что-то гибкое в руках, словно они держали за хвосты змей. Пращники…

Он резко втянул в себя воздух и крикнул солдатам:

— Приготовьтесь к обстрелу из пращей. Поднять щиты!

По всей длине частокола бойцы пригибались за щитами, готовясь к тому, что вот-вот на них обрушится град метательных снарядов, более смертоносных, чем стрелы. В отличие от римских метательных копий, камни для метания всегда имелись практически в неограниченном количестве. Катон, готовый нырнуть вниз, как только враг начнет обстрел, смотрел на дорогу поверх края щита. Пращники выбежали вперед прикрытого щитами строя пехоты, развернулись, распределившись так, чтобы не мешать друг другу, и стали раскручивать длинные кожаные ремни с мешочками для зарядов над головами. Донеслось зловещее гудение, предвещавшее смертоносный залп.

— Сейчас! — крикнул Септим. — Пригнись!

Гудение достигло высшей точки, а потом воздух наполнил резкий свист и следом по частоколу замолотили камни. Один со звоном угодил прямо в металлическую выпуклость в центре щита Катона, удар с силой отдался в руку. «Удачный выстрел!» — с улыбкой подумал Катон. Так и было, заряд угодил в щит. Но в следующее мгновение повезло пращнику: снаряд, влетевший в просвет между кольями наскоро поставленного частокола, угодил прямо в легионера, стоявшего рядом с Катоном, и перебил ему кость. Боец вскрикнул, упал, схватился за лодыжку и завыл от нестерпимой боли.

Катон обернулся к оптиону:

— Септим! Убери его с вала.

Прикрываясь щитом, оптион подобрался к раненому, схватил его за предплечье и потащил вниз, к основанию вала, куда стаскивали всех раненых. Заниматься ранами, пока когорта подвергалась атаке, было некому, и бойцы лежали под солнцем, предоставленные сами себе. Некоторые кричали, но большинство крепилось, вынося боль молча. Те, кому это было под силу, перевязывали себе раны, а потом помогали пострадавшим товарищам. Септим положил своего раненого с краю и помчался обратно, на позицию у частокола.

Обстрел не прекращался, и все больше снарядов находило цель, медленно, но неуклонно собирая урожай убитых и раненых. Камни продолжали молотить по обрамлявшим вершину вала широким щитам.

— Время на стороне римлян, — пытался успокоить себя Катон, укрывшись за щитом и стискивая зубы всякий раз, когда в щит попадал снаряд. Чем дольше Каратак будет вести обстрел, тем ближе подойдет Веспасиан, чтобы захлопнуть ловушку. А раз так, то Третьей когорте не стоит подвергаться большей опасности, чем это необходимо.

— Не высовываться! — крикнул Катон своим бойцам, а сам, покинув позицию, пробрался вдоль частокола туда, где укрывался щитом Туллий.

— Командир, — окликнул его Катон.

Туллий оглянулся.

— Командир, почему бы нам не отвести бойцов с линии обстрела на задний склон?

Туллий покачал головой:

— Они могут этим воспользоваться. И вообще, пусть враг не думает, будто мы уклоняемся от битвы.

— Так ведь это не битва, командир. — Катон указал рукой вниз, где у подножия вала все прибавлялись раненые. — Мы лишь понапрасну теряем хороших солдат.

— Об этом мне судить, центурион, — рявкнул на него Туллий. — Марш на позицию.

Катон хотел было возразить, но глаза Туллия сверкали так, что было ясно: слушать он не станет. Старый командир был сыт по горло советами Катона, и сейчас давить на него было опасно.

— Есть, командир, — ответил Катон и отправился обратно к своим бойцам, которые в безропотном молчании стояли под смертоносным градом. Не ослабевая, камни продолжали молотить по частоколу и защищавшим его легионерам. Многие ли уцелеют к тому времени, когда над болотами сгустятся сумерки? К тому времени, когда, надо полагать, подоспеет легат…

— Движение на дороге! — крикнул Септим, и Катон рискнул выглянуть из-за краешка щита.

Позади пращников, мимо колесницы Каратака двигалась плотная колонна, многие воины несли охапки хвороста и грубо сколоченные лестницы.

— Шестая центурия, мечи наголо! — скомандовал Катон солдатам, снова нырнув за щит.

По валу прокатился лязг — это бойцы Катона выхватили оружие из ножен. То же сделали и легионеры из других центурий. Римляне напряглись, ожидая приказа, им предстояло отразить новую волну атакующих. Катон снова посмотрел в сторону врага. Стена щитов перед валом раскрылась, пращники позади нее разошлись по обе стороны дороги, пропуская вперед штурмовой отряд. Воины перешли на бег, чтобы быстрее одолеть расстояние до римских укреплений. Поверх их голов снова полетели камни: пращники возобновили обстрел Третьей когорты. Вопреки обыкновению, не издавая боевых кличей, варвары стали преодолевать рвы прямо по телам погибших в предыдущей атаке товарищей. Впереди их поджидали римляне, позади продолжали обстрел пращники, они хотели завершить штурм как можно скорее. Связки хвороста полетели в ров перед невысоким валом, и воины, перебравшись через него, устремились вверх по крутому склону.

— Встать! — прокричал Туллий, и командиры повторили приказ по всему валу. Легионеры поднялись и устремились к частоколу с мечами в руках, готовые отразить штурм. Последние снаряды, выпущенные из пращей, просвистели в воздухе, упал еще один римский воин, но на этом обстрел прекратился — пращники боялись поразить своих.

Между последними пролетевшими над головами снарядами и мгновением, когда над валом зазвенело вражеское оружие, почти не было передышки. Воины хлынули по приставленным к частоколу лестницам в попытке одолеть вал и раздавить защитников. Катон и Макрон, оборонявшие фланговые редуты, воодушевляли своих бойцов давать отпор, и те рьяно забрасывали атакующих всем, что только подворачивалось под руку.

Перехватив покрепче меч и щит, Катон протиснулся вперед как раз тогда, когда на частокол слева от него легла верхушка грубо сколоченной лестницы. Спустя мгновение взобравшийся по ней плечистый воин ухватился рукой за край частокола и попытался перелезть через него. Катон сделал выпад, нанеся колющий удар в висок. Треск височной кости отдался в руке, воин полетел вниз, а центурион обернулся к ближайшему легионеру.

— Помоги! Помоги мне!

Надавливая гардой меча на верхушку лестницы, Катон пытался открепить ее от частокола и опрокинуть на головы атакующих, но оказалось, что другой британский воин уже взлетел про ней наверх, и испуганный Катон вдруг встретился со взглядом варвара, в котором пылало безумное торжество.

— Хрен ты сюда залезешь, малый!

Легионер с такой яростью и силой обрушил на голову врага меч, что раскроил ему череп, обрызгав своего центуриона кровью и мозгами. Как только варвар свалился вниз, Катон оттолкнул лестницу от частокола и кивнул легионеру в знак благодарности.

Оглядевшись, Катон увидел, что пока еще ни один из варваров не смог забраться на вал, однако прямо на его глазах неподалеку, по правую руку от него, целый участок частокола оказался выворочен из вала и рухнул вниз, обдав атакующих рыхлой землей. Почва ушла из-под ног оборонявшего этот участок легионера, и он с криком упал прямо в гущу вражеских воинов и был зарублен на месте.

— Смотрите! — крикнул Катон своим бойцам. — Они выкорчевывают частокол!

В то время как одни варвары штурмовали укрепления с помощью приставных лестниц, другие подкапывались под основание вбитых в земляной вал бревен и расшатывали их, чтобы они вывалились из гнезд. Окинув вал взглядом, Катон увидел, что обрушения происходят и на других участках. Еще чуть-чуть, и в образовавшиеся проломы хлынет такой поток варваров, что они просто сметут защитников с вала.

— Проклятье! — в ярости вскричал Септим. — Глубже надо было вбивать!

— Поздновато опомнились!

Катон снова обернулся навстречу врагу, и как раз вовремя: успел рубануть мечом воина, которого подсаживали наверх товарищи. Варвар, вооруженный топором на длинном древке, блокировал удар центуриона, но, потеряв равновесие, покатился вниз.

Не всюду на позициях Шестой центурии дела обстояли хорошо. В двух местах, где частокол был обрушен, неприятелям удалось взобраться на вал, и они старались оттеснить защитников, чтобы расчистить место для напиравших сзади товарищей.

— Септим!

— Да, командир!

Катон указал на ближайший пролом в частоколе:

— Возьми шестерых солдат. Сбрось их со стены, пока еще не поздно! Действуй!

Оптион мгновенно понял опасность и устремился к пролому, по пути выдергивая из строя бойцов для поддержки. Приблизившись к бреши, легионеры сомкнулись, сформировав живой таран из плоти и металла шириной в два щита — насколько позволяла ширина вала. Налетев на вражеских воинов, они сразили их мечами прежде, чем кельты успели понять, что происходит, и сбросили убитых и раненых на головы товарищам, карабкавшимся на вал. Топчась по развороченной земле, они наносили удары всем, у кого хватало дерзости и глупости попытаться одолеть вал на этом участке. Но Катон видел, что дальше на валу, у следующего проема, дело обернулось гораздо хуже. Врагу удалось захватить площадку на валу, и сейчас туда устремлялись все новые и новые воины.

— Беги в обход этой шайки к центуриону Макрону. Скажи, что необходимо сбросить их со стены и перекрыть пролом. Пошел!

Легионер наполовину сбежал, наполовину съехал вниз по склону, а Катон, неожиданно ощутив под ногами глухую дрожь, бросил взгляд на ворота. Бойцы, находившееся в резерве позади вала, со всех ног спешили к створам, чтобы подпереть их, в то время как варвары по ту сторону ворот подняли с земли таран, валявшийся среди мертвых тел, и возобновили попытки проломить ворота.

Катон понимал, что когорта проигрывает сражение. Бревенчатые ворота были сооружены для того, чтобы контролировать перемещение врага по дороге к болоту и обратно, но никак не были рассчитаны на штурм, да еще и с применением тарана. Враг непременно проломит их, и произойдет это довольно скоро. А если нет, то рано или поздно в частоколе будет столько брешей, что легионеры уже не смогут их защищать. Так или иначе, когорта обречена.

Некоторые из прорвавшихся на вал варваров, одержимые жаждой крови, увидели лежавших у подножия раненых и разразились криками, полными дикого злобного ликования. Почти неподвижные, практически беззащитные раненые римляне не имели возможности обороняться от безжалостного врага, однако и варвары польстились на легкую добычу себе же на погибель, позабыв о том, что проделанную ими брешь в частоколе — ту, что открыла им путь на вал, — надо еще и охранять. Неожиданно для врага Макрон, ведя за собой половину центурии с флангового редута, с громовым ревом устремился по валу к бреши. Кучку бриттов, пытавшихся отстоять захваченную на валу площадку, порубили на месте или сбросили в ими же проделанный пролом. И вовремя, ибо помедли римляне хоть чуть-чуть, врагов на валу было бы уже слишком много, и отряду Макрона вряд ли удалось бы их сбросить. Увидев, что происходит, варвары, увлекшиеся избиением раненых римлян, снова полезли на вал, чтобы отбить у римлян клочок пропитавшейся кровью земли перед брешью в частоколе. Но они опоздали, и их было слишком мало, чтобы изменить ситуацию: все они были убиты, так и не добравшись до гребня вала, а тела, скатившись по склону, распростерлись рядом с теми, кого они только что столь безжалостно убивали.

Убедившись, что обстановка на валу выправилась, Катон обернулся посмотреть, как обстоят дела у ворот.

Атакующие безостановочно наносили ритмичные удары, потом послышался треск расщепленного бревна. Внутри у Катона все упало, он понял, что еще несколько ударов — и ворота подадутся, а потом толпа врагов снесет их, пробьется за вал и порвет оставшихся бойцов Третьей когорты в клочья.

Затем он осознал, что удары вдруг оборвались, и, глянув в обе стороны вдоль вала, увидел, что многие бойцы на стене уже не сражаются, а стоят, опершись о поставленные на землю щиты и тяжело дыша. Кельты отхлынули от вала и устремились назад — туда, где, широко расставив ноги, стоял на колеснице Каратак. Только сейчас взгляд его был устремлен не на укрепления Третьей когорты, а в противоположную сторону, на дорогу.

— Командир, — воскликнул протолкавшийся сквозь толпу защитников вала к Катону Септим, — ты это слышишь?

— Что?

— Да послушай!

Катон напряг слух, но, если не считать отдававшегося в ушах гулкого стука сердца, слышал только панические вопли вражеских воинов, улепетывавших от вала и сбивавшихся вокруг своего вождя в плотную, неподвижную толпу. Катон покачал головой, и Септим стукнул кулаком по частоколу:

— Да послушай же, командир!

Катон снова напряг слух и на сей раз уловил кое-что еще, кроме полных паники и отчаяния криков вражеских воинов. Отдаленный звон оружия и тонкий зов трубы. Звук, который на этом острове могли издавать трубы только одной армии.

Катон расплылся в улыбке: волна облегчения омыла его, наполнив сердце радостью.

— Он должен был прийти.

— Так оно и есть, командир! — со смехом воскликнул оптион, хлопнув его по плечу. — Этот ублюдок просто откладывал все до последнего момента.

Все больше и больше легионеров, услышав и узнав звуки, начинали озираться по сторонам, делясь радостью с товарищами. Потом на валу зазвучали ликующие крики и насмешки в адрес удирающих врагов. Та яростная отвага, с которой бритты, презирая опасность, еще недавно штурмовали вал, испарилась мгновенно, стоило распространиться известию о появлении в тылу значительных римских сил. Теперь они думали лишь о том, как спасти свои шкуры. В рядах врага царил хаос, и порядок сохраняла лишь личная стража Каратака — отборный отряд знатных воинов, сомкнувшийся вокруг своего вождя и с презрением отталкивающий валом валивших мимо них простолюдинов. Некоторые варвары уже сообразили, что единственную надежду на спасение им сулит болото: они сходили с дороги и рассеивались, бредя сквозь заросли тростника, тяжело волоча ноги с налипшей на них тиной и увязая в грязи, так что каждый шаг становился испытанием силы и выносливости.

— Не больно-то приятное зрелище, не находишь?

Катон обернулся к Макрону, подошедшему сзади. Ветеран с грустью взирал на происходящее на дороге.

— Все-таки жалкое это зрелище — разбитая армия.

— Ну, может, и так, но для меня это зрелище предпочтительнее многих других.

— Выше гóловы!

— Осторожно, — тихо промолвил Макрон, глядя Катону через плечо. — Туллий идет… Мои поздравления, командир.

— А?..

Туллий выглядел недовольным, и Катон заметил, что взгляд его устремлен на дорогу — туда, где позади толпы, в которую превратилось войско Каратака, уже показались поблескивавшие в лучах вечернего солнца штандарты Второго легиона.

— Сомневаюсь, чтобы Веспасиан поспешил присоединиться к твоим поздравлениям.

Окинув Катона и Макрона многозначительным взглядом, Туллий шуганул находившихся поблизости легионеров, а когда те оказались вне пределов слышимости, посмотрел на подчиненных и тихо, но настойчиво спросил:

— Что вы собираетесь рассказать легату?

Катон поднял брови:

— Рассказать легату? Прошу прощения, командир, но я не понимаю.

Туллий подался ближе и ткнул ему пальцем в грудь:

— Нечего передо мной придуриваться, парень. Как ты собираешься все это объяснить?

— Еще раз прошу прощения, командир, но оправдываться нет надобности, главное — держаться заодно. Антоний погиб, так что всю правду знаем только ты, я, Макрон да Непот.

— Вычеркни Непота из списка, — сказал Макрон, указывая пальцем на вал. — Он остался там, насквозь пробитый копьем. Как добрался сюда, так сразу бросился в бой, а найти доспехи у него времени не было. Жаль.

— Жаль, — медленно повторил за ним Катон. — Итак, командир, нас осталось только трое. Все, что нам нужно, — это придерживаться той версии, которую мы скормили Корду. Не то чтобы она безупречна, но это все, что у нас есть, да и опровергнуть ее никто не сможет.

— А что, если Непот ошибся? Вдруг Максимий жив? Или Феликс?

— Они мертвы, — твердо заявил Катон.

— А если нет? Нам надо сказать правду. Объяснить Веспасиану, что Максимий подвергал когорту опасности. Что нам пришлось взять его под арест, чтобы спасти людей и поймать Каратака в ловушку. — Неожиданно глаза старого командира засветились воодушевлением. — Мы одержали победу. Это наша заслуга, и наверняка она нам зачтется.

— Нет, — покачал головой Макрон. — Не зачтется. Если мы скажем правду, то фактически признаемся в мятеже. Ты ведь знаешь командующего. Даже если Веспасиан нам это спустит, от Плавта такого решения не дождешься. Для него это будет прекрасная возможность продемонстрировать свою приверженность дисциплине. А мне как-то неохота умирать из-за этого ублюдка Максимия. Парнишка прав. Если мы хотим остаться в живых, надо держаться нашей истории… и надеяться, что Максимий с Феликсом мертвы.

Туллий перевел взгляд на Катона и нахмурился.

— Ты, кажется, вполне уверен, что они мертвы?

Катон выдержал взгляд ветерана и невозмутимо ответил:

— Я не вижу никакой вероятности, чтобы они спаслись при нападении местных дикарей. И Непот был уверен, что они мертвы. Для меня этого вполне достаточно.

— Будем уповать на то, чтобы этого оказалось достаточно для Веспасиана, — тихонько добавил Макрон.

Туллий бросил взгляд за вал, в сторону приближавшегося легиона, все еще скрытого за изгибом дороги, потом пожевал нижнюю губу и кивнул:

— Ладно, будем придерживаться нашей истории. Но чтобы наверняка улучшить свое положение, мы можем сделать кое-что еще.

Макрон посмотрел на него с подозрением:

— Вот как? И что же именно, командир?

— Преподнести легату Каратака.

Центурион Туллий перевел взгляд на вражеского вождя, стоявшего на колеснице в кольце телохранителей, вокруг него бурлила хаотичная перепуганная толпа. Больше не оборачиваясь к собеседникам, Туллий приказал:

— Возьмите два отделения, спуститесь вниз и захватите его!

— Что сделать? — Макрон рассмеялся.

— Ясно ведь сказано: взять два отделения, спуститься и захватить его в плен. Тебе и Катону.

— Это безумие. Ты хочешь, чтобы нас убили, или как? Ох… — Удивление на лице Макрона сменилось презрением. — Ну конечно, все ясно.

Туллий, не глядя в их сторону, ледяным тоном произнес:

— Ясно, вот и хорошо. Вы оба получили приказ. Исполняйте!

Оглянувшись и удостоверившись, что его никто не подслушает, Макрон процедил:

— А теперь слушай меня, ублюдок…

— Командир, — Катон схватил товарища за руку, — пойдем.

— Чего? — Макрон уставился на друга. — Ты спятил, что ли?

— Командир когорты прав, командир. Если нам удастся преподнести легату пленного Каратака, можно будет считать, что мы чисты. Прошу, командир, пойдем, пока он не удрал.

Макрон последовал за Катоном, думая, что, видимо, весь мир сошел с ума. Как еще можно объяснить то, что Катон согласился с нелепым приказом Туллия?

Пока Катон отбирал для операции легионеров, Макрон наблюдал за соратником с глубокой озабоченностью на лице и в конце концов спросил:

— Слушай, что за игру ты затеял?

— Мы должны это сделать, командир.

— Но почему?

— Потому что у нас нет другого выхода. Мы и так под подозрением, а на что это будет похоже, если мы открыто откажемся выполнить приказ?

— Но он же нас на смерть посылает. Специально!

— Конечно. — Катон повернулся лицом к другу. — С его стороны это разумный ход. Если мы погибнем, он сможет свалить на нас все, что угодно, не беспокоясь больше о том, что раскроется его причастность к смерти Максимия. Ну а если мы уцелеем и захватим Каратака, у него получится произвести впечатление на легата. И то и другое для него всяко лучше, чем сидеть и ждать, пока сюда явится Веспасиан и начнет разбираться, что к чему.

— А с нами-то как?

Катон пожал плечами:

— Так ведь и наше положение, сумей мы пленить Каратака, заметно улучшится по сравнению с тем, что было бы, предстань мы перед легатом с пустыми руками.

Макрон выдержал паузу, глядя на друга, а потом сказал:

— Не хотел бы я оказаться против тебя за игровым столом.

Катон нахмурился:

— Командир, это же не игра в кости. Все логически вытекает из сложившихся обстоятельств. Это самое разумное, что можно сделать.

— Ну раз ты так говоришь… В общем, если уж мы беремся за дело, так давай поживее, без проволочек.

Полуразбитые ворота распахнулись, и два отделения во главе с Макроном и Катоном плотной колонной проследовали за вал. Они осторожно пробирались среди наваленных перед римскими укреплениями вражеских тел. Не все поверженные враги были мертвы, а иные из раненых норовили хоть перед смертью нанести последний удар ненавистным римлянам. Макрон едва успел увернуться от врага, целившего ему в ногу, а когда с мечом в руке обернулся к нападавшему, увидел, что это был совсем мальчонка, лежавший, опираясь на труп взрослого воина. В одной руке он держал кинжал, другой сжимал руку убитого гиганта. Грудь мальчишки была пробита острием метательного копья и вся залита поблескивающей кровью. Макрон покачал головой, опустил меч и вернулся в строй.

По мере того как они удалялись от защитных сооружений, тел становилось все меньше, идти было легче, и колонна стала двигаться быстрее, направляясь к Каратаку и его телохранителям.

— Стой! — скомандовал Макрон. — Построиться клином.

Катон занял место рядом с другом, плечом к плечу, остальные легионеры развернулись по обе стороны позади них. Маленький резерв из шести человек расположился внутри клина, чтобы придавать дополнительную инерцию напору. Когда римляне плотным строем обрушились на толпу врагов, те разошлись в стороны почти без сопротивления. Хотя численное превосходство было на их стороне, боевой дух был напрочь утрачен. Лишь сам Каратак да его телохранители держались твердо. Подняв руку, вражеский вождь отдал приказ, и его стража, выдвинувшись вперед, преградила римлянам дорогу. Катон насчитал в отряде двадцать два бойца, а стало быть, силы римлян и бриттов были почти равны. Эта схватка обещала стать испытанием для лучших бойцов и с той и с другой стороны. С виду варвары разительно отличались от римлян и ростом, и телосложением, и оружием. Все бойцы Каратака были огромны, могучи, тела разукрашены замысловатыми спиральными татуировками. Они держали в руках длинные мечи или копья и овальные щиты. Почти у всех были шлемы и кольчуги.

Когда римляне приблизились, кельты разразились боевыми кличами, бранью и оскорблениями. Каратак, стоя за их спинами, надменно взирал на римлян с колесницы. Он гордился своими воинами. Макрон, заметивший это, указал на вражеского вождя острием меча и крикнул ему:

— Эй, малый! Мы пришли за тобой!

Каратак презрительно усмехнулся. Макрон же рассмеялся и оглянулся на своих легионеров.

— Будьте готовы к атаке по моему слову. Нужно ударить быстро и сильно, чтобы прорвать их строй.

Враждующие стороны разделяло сейчас не больше двадцати шагов, и Катон был уверен, что Макрон прикажет атаковать прямо сейчас. Однако опытный центурион еще некоторое время ждал, давая колонне приблизиться к врагу, двигаясь размеренным шагом. Напряжение возрастало, и варвары не выдержали. Каратак выкрикнул приказ, и воины устремились вперед.

— В атаку! — в тот же момент приказал Макрон, и Катон рванул навстречу врагу.

Миг спустя два маленьких отряда столкнулись. Послышались глухие удары, выкрики и лязг клинков. Плотный римский клин прорвал тонкую вражескую линию, после чего легионеры развернулись в обе стороны, разя вражеских воинов. Нескольких человек, сбитых с ног при столкновении, прикончили на месте, прежде чем они успели восстановить дыхание и подняться на ноги. Но атака нарушила целостность римского строя, превратив бой в множество разворачивавшихся вокруг Катона поединков между легионерами и кельтскими воинами. Один из них, темноволосый варвар с вытатуированной на груди лошадью, издал боевой клич и бросился на Катона, норовя обрушить длинный меч на гребень шлема центуриона. Катон вскинул свой меч под углом и отбил вражеский удар. Клинок задребезжал и заскрежетал, задев поверхность щита. Воин, замахнувшись, на миг оставил собственный бок без прикрытия, и Катон стремительным выпадом всадил клинок ему между ребрами с такой силой, что острие, разорвав мышцы и пройдя сквозь плоть, пронзило сердце. Оттуда хлынула кровь. Катон вырвал меч из раны и занес для нового удара, но его не потребовалось. Враг, выдохнув проклятие, осел и повалился навзничь.

Повернувшись, Катон увидел, как спиной к нему другой вражеский воин сражается с одним из легионеров. Это было не состязание, схватка шла не на жизнь, а на смерть, и Катон не раздумывая всадил врагу в спину клинок.

— Берегись! — крикнул Катон легионеру.

Тот кивнул ему в знак благодарности, но было поздно: лицо бойца исказили боль и изумление, когда острие копья вышло из его горла, сорвав металлическую пластину с кожаного ремня, скреплявшего части доспеха. Легионер повалился вперед, вырвав застрявшее копье из рук атаковавшего его сзади варвара. Обогнув смертельно раненного товарища, Катон прыгнул на оставшегося безоружным врага и полоснул мечом ему по глазам, заодно почти отхватив нос. Воин заорал, схватившись за лицо руками, а Катон стремительно огляделся, ища нового противника.

Схватка близилась к концу. Бóльшую часть телохранителей перебили, и на каждого, кто еще продолжал сражаться, приходилось теперь несколько римлянин, поэтому исход битвы был делом решенным. Покончив с очередным противником, Макрон огляделся и, поймав взгляд Катона, крикнул:

— За ним!

Катон кивнул, и, оставив позади схватку, они устремились к колеснице. Каратак выкрикнул вознице приказ и соскочил с платформы. Возница натянул вожжи, лошади вздыбились и рванули вперед. Катон ощутил удар в бок: Макрон столкнул его с пути колесницы, и он скатился с дороги прямо на обочину, в затоптанную траву.

— Макрон!

Катон огляделся, и как раз вовремя: он успел увидеть, как друг бросился наземь и прикрыл свое крепкое тело щитом. Мчавшиеся прямо на него лошади испугались алого щита, попытались резко свернуть, и колесница завалилась набок, а одно колесо с грохотом проехало по Макронову щиту. Платформа накренилась, возница с отчаянным криком попытался не дать колеснице перевернуться, рванув вожжи, и в результате на полной скорости она влетела в кучку бойцов, еще продолжавших сражаться.

— Проклятье… — испуганно пробормотал Катон, поднимаясь на ноги. Он подхватил меч и рванул к Макрону.

— Командир!

— Я в порядке. — Макрон помотал головой.

Катон помог ему встать.

— Только рука, которой щит держал, онемела. А где Каратак?

Оглядевшись по сторонам, Катон увидел, что вражеский вождь убегает в болото, окровавленная повязка на его плече мелькала среди тростника.

— Он там!

Макрон ткнул товарища кулаком в плечо:

— За ним! Вперед!

Они перебежали дорогу и по узкой полосе берега вбежали в тростники, начинавшиеся там, где кончалась твердая почва. Под сапогами тут же захлюпала вода, и Катон заметил на поверхности пя́тна взбаламученной грязи, отмечавшие путь Каратака.

— Туда!

Густой тростник обступал их со всех сторон, плотные бледные стебли, сквозь гущу которых ломились римляне, издавали сухой шелест. Вода под ногами становилась все глубже, и следов Каратака больше видно не было.

Катон поднял руку:

— Стоп!

— Какого хре…

— Тихо! Слушай!

Они замерли, стараясь не упустить ни одного звука из тех, что мог бы издать беглец.

Воздух был неподвижен, издалека доносились отзвуки боя: это легион добивал остатки Каратакова войска. Отдельные возгласы, полные ужаса или ненависти, едва слышались, а поблизости было совсем тихо.

— Что будем делать? — шепотом спросил Макрон.

— Разделимся. — Катон ткнул мечом налево, где в камышах виднелся просвет, возможно оставшийся после беглеца. — Я проверю это направление, а ты прочеши ту сторону. Пойдем вперед, а если никого не встретим, сойдемся. Годится?

Макрон кивнул, даже не задумываясь над тем, что его юный друг фактически принял командование. Молодой центурион двинулся по воде дальше.

— Катон… только без глупостей.

Катон быстро изобразил на лице улыбку:

— Это ты кому? Мне?

Макрон проследил за тем, как товарищ исчез среди высоких стеблей, и устало покачал головой, дивясь молодому соратнику. Когда-нибудь Катон непременно ухватит фортуну на лету…

Катон продвигался вперед среди тростника, маслянистая вода плескалась уже на уровне бедер. Когда он приблизился к участку, где заросли были особенно плотными, перед глазами у него мелькнуло что-то красное. Он присмотрелся. Так и есть, некоторые стебли запачканы кровью. Покрепче перехватив меч, Катон двинулся дальше, осторожно продвигаясь через переплетение водорослей, скрытых под темной поверхностью воды. Звуки битвы позади него постепенно стихли, поглощенные окружавшей его болотной растительностью. Катон двигался с опаской, напрягая зрение и слух, чтобы не упустить малейшего следа, легчайшего звука, способного указать на беглеца. Но нет, слышно было лишь жужжание и попискивание сонно вившихся вокруг него насекомых.

Заросли становились реже, зато вода сделалась глубже, когда Катон вышел на маленький открытый участок.

Рядом находился небольшой островок с лежавшим на нем поваленным деревом; ствол его уже успел покрыться густым изумрудным мхом. Возвышенность сулила возможность оглядеться, и Катон, хлюпая, двинулся туда. Выбравшись из воды на сушу, он увидел, что на сапоги налип толстый слой черного ила, отчего они стали тяжелыми, словно свинец. Присев на ствол дерева, он потянулся за склизкой веткой, чтобы счистить грязь, и тут где-то рядом истошно закричала выпь. Катон от неожиданности аж подскочил.

— Хренова птица, — тихонько пробормотал он, и в этот миг кто-то накинулся на него сзади, поймал в захват, надавив предплечьем на горло, и рывком опрокинул на спину, сдернув со ствола. Юноша полетел на землю, размахивая руками, выронил меч и упал на человека такого крепкого телосложения, что казалось, будто он сделан из кирпичей. Тот еще сильнее схватил его за горло: Катон затылком чувствовал хриплое дыхание напрягшегося противника. Пытаясь высвободиться, юноша отчаянно вертелся, он впился ногтями в руку врага, но ослабить хватку не удавалось.

— Прощай, центурион, — прозвучал у самого его уха хриплый шепот. Сказано это было по-кельтски.

Катон резко опустил голову и зубами вцепился в предплечье, сдавившее ему горло. Зубы прокусили кожу, глубоко впились в татуированную плоть. Противник еле сдержал рвавшийся из груди вопль боли, но хватки не ослабил. Катон почувствовал, что от нехватки воздуха у него начинает кружиться голова, и стиснул зубы с такой силой, что они, прокусив руку, сомкнулись, а в его полном крови рту оказался еще теплый кусок плоти. Враг охнул от боли, но продолжал сдавливать горло с неослабевающей силой.

Катон понял: если он немедленно не предпримет что-нибудь еще, ему конец. Опустив руку вдоль тела, он завел ее за спину, ухватившись пальцами за ткань штанов противника, нащупал промежность и что было сил сдавил пальцами мошонку. Одновременно он резко откинул голову назад, нанеся удар шлемом по лицу врага, и услышал хруст сломанной переносицы. Раздался стон, и хватка на миг ослабла. Этого оказалось достаточно. Катон оторвал руку врага от своего горла, скатился с противника и в одно мгновение оказался на ногах в низкой стойке, готовый к схватке. Локтях в четырех перед ним, возле поваленного ствола сложившийся пополам Каратак стонал, зажимая руками промежность. Из разбитого носа и прокушенной руки лилась кровь, а потом от невыносимой боли его вдобавок еще и вырвало. Теперь вождь не представлял для Катона ни малейшей угрозы, и центурион выпрямился, осторожно массируя себе горло, огляделся, увидел свой меч и двинулся за ним.

Когда Каратака перестало рвать, он, морщась, привалился спиной к древесному стволу и вперил в Катона затуманенный болью, полный горечи и ненависти взгляд. Вдруг в глазах его промелькнула тень узнавания.

— Я тебя знаю.

Катон кивнул, развязал кожаные крепления и стянул с пропотевшей головы тяжелый металлический шлем. Каратак рыгнул.

— Мальчишка-центурион. Мне надо было тебя убить.

— Наверное.

— Правда ведь, забавно все обернулось? — пробормотал вождь и скривился от приступа боли.

— Забавно? — Катон пожал плечами. — Нет, ничего забавного. Даже близко.

— Похоже, у римлян плохо с чувством юмора.

— На мой взгляд, слишком много смертей. Мутит меня от этого.

— Теперь к ним добавится еще одна, и все кончится.

Катон покачал головой:

— Нет. Ты теперь мой пленник, и я доставлю тебя к своему легату.

— Вот как, — слабо усмехнулся Каратак. — Ну конечно, таково римское милосердие. А по-моему, лучше умереть здесь, чем быть принесенным в жертву во время победного торжества твоего императора.

— Никто не собирается приносить тебя в жертву.

— Дураком меня считаешь? — буркнул Каратак. — Думаешь, мой народ забыл, что ваш Цезарь сделал с Верцингеториксом? Нет уж, я не дам провести меня по вашему форуму связанным, как обычного преступника.

— Этого не случится.

— Ты уверен?

Катон пожал плечами:

— Не мне решать. Давай-ка лучше я помогу тебе встать. Но без фокусов, понял?

Зайдя сзади, Катон осторожно поддержал вождя за здоровое плечо, помогая ему встать с бревна. Правда, это вызвало у раненого такой приступ боли, что некоторое время он мог только скрежетать зубами.

— Я не могу идти. Дай мне умереть здесь… прошу тебя, римлянин.

Глядя на то, что осталось от человека, который два года подряд вел против Рима кровопролитную, изнурительную войну, Катон думал о том, что этот пленник, несомненно, станет трофеем. Клавдий будет похваляться, держа его в оковах и демонстрируя чужеземным послам и владыкам. А когда ему это надоест, позабавит напоследок римский плебс, выставив пленника на гладиаторских играх, где тот и найдет свой конец.

— Я пощадил тебя, римлянин, — промолвил Каратак с мольбой. — Я сохранил тебе жизнь. Так дай же мне, по крайней мере, самому выбрать, как умереть.

— Ты собирался сжечь меня живьем.

— Это не важно. — Он поднял руку и указал на Катонов меч. — Прошу тебя.

Катон смотрел на этого человека, некогда самого могущественного из вождей острова, а ныне разбитого и сломленного. Плачевное зрелище… Поняв, что испытывает к нему жалость, Катон сам себе подивился: с какой стати ему жалеть человека, выказавшего себя жестоким, безжалостным врагом? Но, так или иначе, он принимал все происходящее близко к сердцу, с каким-то особенным чувством, словно унижение давнего врага влекло за собой своего рода утрату. Катону захотелось помочь ему завершить свой путь достойно, упокоиться с миром, а потому он невольно глянул на меч.

Бритт, проследив за его взглядом, кивнул:

— Сделай это быстро, римлянин.

Каратак отвернулся и зажмурился. На миг оба застыли в неподвижности — и вождь варваров, молча ждущий смерти, и Катон, крепко сжимающий в руке меч. Отдаленный шум битвы уже стих, теперь сюда доносились лишь вопли раненых. Вокруг вились тучи насекомых, привлеченных запахом крови, которая насквозь пропитала повязку на плече Каратака. А потом Катон резко покачал головой, улыбнулся, ослабил хватку и ловким движением вбил клинок в ножны. Каратак открыл один глаз и покосился на него.

— Нет?

— Прости. Не сейчас. Живой ты представляешь для меня бóльшую ценность.

Каратак открыл второй глаз, посмотрел на Катона и пожал плечами.

— Что ж, вполне разумно. Но это был бы хороший конец. А так, глядишь, ты еще пожалеешь, что не убил меня.

— Не стоит предаваться пустым надеждам.

Катон отступил от пленника, сложил ладони у рта и позвал:

— Макрон! Макрон! Сюда!

— Это весьма нелегкое чтение, — промолвил Веспасиан, постучав толстым пальцем по лежавшему перед ним на столе пергаментному свитку. — Полагаю, уважаемые, вы знаете, что это такое?

Катон сдержал порыв краешком глаза взглянуть на Макрона и кивнул.

— Полагаю, рапорт центуриона Туллия, командир.

— Совершенно верно.

Веспасиан обвел взглядом лагерь Второго легиона. Во всех направлениях тянулись ровные ряды палаток из козьей кожи, а за ними виднелись внушающие уверенность валы лагеря, сооруженного на случай вражеской атаки. Пусть даже с Каратаком и его войском было наконец покончено, Веспасиан не мог чувствовать себя спокойно. Он знал, что некоторые военачальники считают его чересчур осторожным, и мысленно усмехнулся, полагая, что этот упрек выглядит особенно нелепо после сегодняшнего безумного марша через самое сердце болот. Но в целом Веспасиан действительно был осмотрительным человеком, особенно когда дело касалось жизней его подчиненных.

Все вокруг было залито серебристым светом полумесяца, с неба, словно холодные бриллианты, подмигивали звезды, а здесь, на земле, многочисленные огни костров походили на россыпь живых рубинов. Не далее как сегодня эти люди сразились с противником, а сейчас были вполне довольны и счастливы. Вокруг слышались беззаботные разговоры, то и дело перемежающиеся взрывами грубого смеха. Веспасиану пришло на ум, что это, наверное, и есть мир. Мир, наступивший после двух сезонов самой кровопролитной кампании, какая только была на памяти его солдат.

Единственным напоминанием о произошедшем днем столкновении был запах гари, исходивший от тлеющих кострищ покинутого лагеря Третьей когорты. По приказу Веспасиана частокол восстановили, а к внешнему рву добавили внутренний, чтобы исключить возможность побега для содержавшегося в плену Каратака и нескольких сотен его бойцов. Разумеется, Веспасиан был бы не прочь преподать урок поселянам, разорившим лагерь, да только они, завидев приближение легиона, бежали, правда не забыв при этом сжечь штабные шатры и часть солдатских палаток. Впрочем, ущерб от нападения мстительных дикарей на покинутый лагерь оказался не столь велик, как можно было опасаться.

Лагерь покинули все, кроме командира когорты и одного из центурионов, которые поплатились жизнью за то, что задержались там, чтобы подготовить срочную депешу или что-то в этом роде — так, во всяком случае, докладывал первый по старшинству командир. Это подтверждали и двое людей, которые сейчас стояли перед походным столом легата.

Веспасиан поднял свиток и постучал им себе по подбородку, глядя на двух центурионов и обдумывая ситуацию. То, что Туллий представил свой рапорт на свитке, а не на восковых табличках, как обычно, свидетельствовало о его желании сохранить документ в архиве на будущее. Это само по себе казалось подозрительным: так предпочитают действовать те, кому нужно прикрывать спину.

— Боюсь, уважаемые, я не верю ни единому слову из того, что здесь написано, — промолвил Веспасиан, бросив свиток на стол. — Так что выкладывайте, что там случилось на самом деле?

— Все было так, как докладывает Туллий, командир, — ответил за обоих Катон. — Нам предоставили возможность принять участие в сражении.

— Не обещая отмены приговора?

— При всем моем уважении, командир, — Макрон склонил голову, — когда речь идет о жизни и смерти, нет времени обговаривать условия. Надо просто сражаться.

— Это я понимаю. Но вот история с Максимием, якобы оставшимся в лагере, чтобы доделать какую-то писанину… да, вроде как депешу для меня, это уж ни в какие ворота не лезет.

Катон пожал плечами:

— Так получилось, командир. Могу я говорить свободно?

— Это будет для меня большим облегчением, центурион. Валяй.

— Подозреваю, командир когорты считал, что мы идем на безнадежный бой. И искал для себя способа этого избежать.

— Ладно, допустим. А Феликс?

— Возможно, он пытался спасти Феликса. У Максимия были любимчики, командир.

Веспасиан улыбнулся:

— Ага, но к вам двоим это не относится. Один бежал от исполнения приговора военного суда, другой открыто отказался выполнять приказ. Я бы сказал, что он имел полное право не числить вас обоих в любимчиках. Вы согласны?

— Со стороны это именно так и выглядит, — согласился Макрон. — Но ведь тебя здесь не было, командир, ты не видел, как он командовал когортой. Он просто-напросто не соответствовал своей должности. Начать с этой бестолковщины у Тамесиса, из-за которой Катон и другие угодили под децимацию. Это было несправедливо, командир. Ну а как он обращался с местными: впечатление такое, словно он нарочно подстрекал их к бунту. Я бы сказал, он просто спятил.

Веспасиан поерзал на стуле и откашлялся:

— Это не имеет отношения к делу, Макрон, и тебе это прекрасно известно. Иногда командир вынужден поддерживать дисциплину самыми суровыми мерами. Возможно, Максимий считал, что это необходимо.

Катон посмотрел на легата в упор:

— Если, конечно, ему не было приказано устроить варварам веселую жизнь… — Глаза центуриона сузились. — Так вот почему легион встал лагерем на другом конце дороги через болото. Вот почему ты так быстро выступил нам на выручку. Ты ожидал, что Каратак объявится и нападет на когорту, командир.

— Молчать! — рявкнул Веспасиан и холодным, угрожающим тоном продолжил: — Что на уме у легата этого легиона, его центурионов не касается. Я ясно выразился?

— Так точно, командир, — сдержанно ответил Катон.

— Вот и хорошо. Сейчас важно решить, что мне с вами делать.

Веспасиан откинулся на стуле и некоторое время рассматривал обоих без всякого выражения на лице. Катон почувствовал, что у него потеют ладони, и за спиной сжал руки в кулаки.

— Вы снова оказали ценную услугу и своим товарищам, и императору, — промолвил легат. — Думаю, будет справедливо признать, что именно ваши действия, не позволившие врагу выйти из болот, определили участь Каратака. Ну а того, что вы вдвоем захватили в плен вражеского командира, более чем достаточно для получения высших воинских наград. Не говоря уже о продвижении.

Макрон просиял, но Катон чувствовал, что это лишь прелюдия к чему-то не столь приятному.

Выдержав короткую паузу, Веспасиан продолжил:

— Однако я должен заметить, что ты, Катон, все еще числишься приговоренным к смерти, а ты, Макрон, виновен в неповиновении командиру и мятеже, что опять-таки карается смертью. По свидетельству одного из уцелевших командиров Третьей когорты вы двое приложили руку к убийству центуриона Максимия.

— Корд! — Макрон сплюнул. — Вот ведь ублюдок! Если он…

— Помолчи! — оборвал его Веспасиан и поднял руку, видя намерение протестовать. Макрон осекся, проглотив рвавшиеся с языка возражения. — Как вы сами понимаете, его обвинения голословны, никаких доказательств нет. Но при этом я не могу игнорировать тот факт, что по легиону распространятся различные слухи насчет подозрительных обстоятельств смерти Максимия. Таким образом, вы ставите меня в затруднительное положение, хотя я, конечно, не могу считать вас соучастниками убийства командира, не имея веских доказательств вашей причастности. Впрочем, я и без того не сомневаюсь, что смог бы получить одобрение командующего на применение к вам строгого наказания…

Он выдержал паузу, чтобы они осознали угрозу.

— Проблема, однако, в том, что в глазах солдат легиона вы стали героями. Если вас казнят после совершенного вами подвига, боевой дух подразделения будет подорван всерьез и надолго. Командующий Плавт не может допустить, чтобы на его плечи легло дополнительное бремя. В равной мере и я не могу позволить вам продолжать службу в легионе, личный состав которого подозревает о вашей возможной причастности к убийству одного из командиров. Это грозит подорвать дисциплину, необходимую, чтобы командовать легионом. Немыслимо, чтобы каждый мой старший центурион постоянно озирался, опасаясь, что какой-нибудь обиженный легионер или, берегите нас боги, другой командир вдруг вздумает свести с ним старые счеты. Недопустимо, чтобы вы служили живым примером того, что такое возможно. Понимаете, в чем сложность моего положения?

Первым заговорил Макрон:

— И что ты предлагаешь, командир? Собираешься уволить нас со службы?

При одной мысли о такой возможности на лице ветерана отразился ужас, ведь это означало лишиться всего, что было его жизнью. Это значит забыть о добыче, наградных и спокойной, обеспеченной старости в какой-нибудь провинциальной колонии после почетной отставки по полной выслуге. Макрон не знал другой жизни, кроме солдатской. Что он будет делать, если его изгонят из армии без пенсиона? Попрошайничать? Наниматься в телохранители к какому-нибудь развратному бездельнику из числа сенаторских сынков? Все, что рисовало ему воображение, сулило одни лишь страдания. Это разрушение привычного уклада жизни, а следом идет неизбежная деградация до полного ничтожества.

В отличие от старшего друга, Катона услышанное не столько испугало, сколько заставило задуматься. Он был молод, но успел повидать в жизни всякое. Он видел больше смертей, чем еще совсем недавно мог себе вообразить, а доказательством приобретенного им опыта служили многочисленные шрамы. Возможно, он уже достаточно пожил этой жизнью и ему стоит поискать что-нибудь получше? Что-нибудь менее опасное и более выгодное — такое жизненное поприще, на котором у него будет меньше шансов угодить в могилу молодым.

— Уволить? — Веспасиан поднял брови. — Ну уж нет, вы слишком ценны для Рима, чтобы вот так вами разбрасываться. Слишком ценны. Если я и научился чему-нибудь, будучи легатом, то одному: если в армии недостает хороших командиров, то выдающиеся командиры — это совсем большая редкость. Рим не может позволить себе терять таких людей. Правда, боюсь, что служба во Втором легионе для вас действительно закончилась. Вас нужно перевести в другой легион.

— В какой, командир? — спросил Катон.

— Ну точно ни в один из тех, что входят в армию командующего Плавта. Вы так прославились, что слухи неизбежно будут следовать за вами по всей провинции. Вас ждет переназначение. Вам придется покинуть Британию. Отправитесь в Рим вместе со мной. Посмотрим, что я смогу устроить для вас с помощью высшего военного совета при императоре. Нарцисс кое-чем мне обязан и, думаю, поспособствует.

— Так ты тоже покидаешь Британию, командир? — воскликнул Катон, не в силах скрыть удивления. — Почему?

— Мое пребывание в должности закончилось, — без обиняков ответил Веспасиан. — Я получил уведомление вскоре после твоего бегства и уже через несколько дней сдам командование Вторым легионом. Командир, который сменит меня, прибудет со дня на день.

— Но почему, командир? После всего, чего ты достиг…

— Сдается мне, я утратил доверие командующего, — ответил Веспасиан с усталой улыбкой. — Кроме того, в Риме полно сенаторов, которые прямо-таки в очередь выстроились за возможностью стяжать толику воинской славы. У меня нет особого влияния при дворе Клавдия, а у них есть. И должен ли я в самом деле тебе все это растолковывать?

— Никак нет, командир.

— Вот и хорошо. — Веспасиан кивнул. — Теперь меня ждут другие дела, многое нужно уладить и утрясти, подготовиться к передаче командования. Ну а у вас есть несколько дней, чтобы привести в порядок дела в связи с расставанием со Вторым легионом. Рассчитайтесь со всеми долгами, получите все, что вам причитается, попрощайтесь с товарищами. Вы свободны, можете идти.

Спустя десять дней Катон с Макроном сидели на грубой деревянной скамье напротив торгового корабля, которому предстояло переправить их вместе с легатом через море на побережье Галлии, в Гесориакум. «Аякс» был пришвартован к причалу в Рутупие. Одетые в простые туники, они сидели в тени и смотрели, как капитан покрикивает на грузчиков, которые тащат доставленное им с материка вино. Рабы, понятное дело, всячески старались продырявить хоть одну из амфор и вволю напиться, но опытный капитан уже много раз перевозил подобный груз и потому знал все их уловки. Он громко обещал, что сдерет шкуру с того, кто посмеет повредить сосуд. Его охрипший голос перебивали резкие крики чаек, круживших над гаванью и подчищавших с воды все, что годилось в корм.

Прошло больше года с тех пор, как они последний раз побывали в этом порту. Отсюда началось вторжение на остров. Катон был тогда оптионом в центурии Макрона — стеснительным, неуверенным юношей, который сильно сомневался, что доживет до зимы. Рутупия была центром снабжения, через который в течение первого сезона кампании шло постоянное пополнение запасов продовольствия, оружия, снаряжения и личного состава. Сотни судов теснились в узком канале, ведущем в открытое море, ожидая своей очереди занять место у причала. Тысячи рабов разгружали припасы, питавшие прожорливую римскую военную машину, позволяя ей двигаться вперед и перемалывать все на своем пути.

За год были построены передовые базы, расположенные намного выше по течению Тамесиса, где император Клавдий присоединился к своей армии перед тем, как она выступила в поход на северо-восток и нанесла Каратаку поражение под стенами его столицы Камулодунума. Теперь военное значение Рутупии было невелико, зато возле порта вырос настоящий городок с немалым гражданским населением. На месте огороженных складских площадок выросли крытые пакгаузы, к которым примыкал импровизированный форум, где местные купцы заключали сделки с торговцами, прибывшими из Галлии и желавшими воспользоваться преимуществом нового рынка, который только-только открылся для товаров империи.

— Трудно поверить, что все это произошло так быстро, — промолвил Катон.

— Ну не удивительный ли прогресс? — ухмыльнулся Макрон. — Еще несколько лет, и все будет выглядеть так, будто Рим был здесь испокон веку. Пожалуй, здесь вполне можно будет поселиться после отставки.

— Ты серьезно?

Макрон ненадолго задумался.

— Нет. Климат дерьмо, да и выпивка тоже. Пожалуй, я предпочту крохотную аккуратную ферму где-нибудь в Кампании. Стану этаким дядюшкой с собственной скромной винодельней в Геркулануме. Вот такая отставка по мне. Тихое местечко где-нибудь у моря, где самую большую угрозу для жизни и здоровья представляют некачественные устрицы.

Катон заставил себя улыбнуться. Макрону оставалось служить меньше десяти лет, самому же Катону предстояло провести под сенью Орлов двадцать три года, конечно, при условии того, что оба они проживут так долго и дождутся отставки по выслуге лет. На действительной службе это удается далеко не всем, ибо, даже если бойца щадит вражеское оружие, его вполне могут добить тяготы и невзгоды походной жизни.

Оба приумолкли, озирая городок в окружении сельских угодий и отчетливо осознавая, что, скорее всего, никогда больше не увидят этой земли. Первым прервал молчание Катон:

— Как по-твоему, что с нами будет?

Макрон поджал губы:

— Полагаю, зачислят в новый легион. Надо молиться о том, чтобы выпало нести службу в тихом гарнизоне, в какой-нибудь мирной провинции. Например, в Сирии. — Глаза Макрона затуманились, словно в этот миг его взору предстала сокровенная мечта. — Да, Сирия, это было бы чудесно…

Катон, по опыту зная, что если друга понесло, то он еще довольно долго будет предаваться счастливым грезам, подозвал проходившего виноторговца и велел налить обоим по чаше вина. Торговец, смуглый малый, говоривший с греческим акцентом, хмыкнул, когда они достали из вещевых мешков походные котелки.

— Солдаты, да?

Катон кивнул.

— Новоприбывшие? — с надеждой спросил торговец. — Я могу показать вам лучшие питейные заведения. Лучшие места с лучшими девчонками.

— Нет, мы отплываем. — Катон кивком указал на пристань. — На этом корабле.

— Жаль. В последнее время легионеров прибывает немного, для торговли это нехорошо.

Наливая легионерам по порции из своего кувшина, торговец окинул их взглядом.

— Надеюсь, вы не отставлены со службы по здоровью?

— Нет, просто переводят на другое место.

— Ну, вы, похоже, первые такие. До сих пор здоровых солдат переводили только сюда. Вам повезло, что покидаете этот остров целыми и невредимыми.

— А то!

После неудачной попытки заманить их в бордель, находившийся «прямо за углом» и «с исключительно разумными ценами», виноторговец удалился.

Тем временем капитан, покончив с разгрузкой вина, стал принимать на борт обратный груз, по большей части кипы мехов и несколько больших клеток с огромными мохнатыми охотничьими псами, сонно таращившимися сквозь прутья, пока их заносили на палубу, а потом в трюм. Стояла середина октября, и воздух уже тронула прохлада, но на лице капитана от напряжения выступили капли пота. Заметив на пристани двух римлян, он поманил их к себе.

— Видишь, — промолвил Катон, — нас зовут.

Они взяли на плечи вещевые мешки, пересекли полосу причала, осторожно поднялись по узкому трапу и спрыгнули на палубу.

— Ну конечно, вы можете прохлаждаться на берегу сколько угодно, — раздраженно проворчал капитан. — Будто мне нет нужды ловить прилив, и все такое.

— Я думаю, он очень спешит. — Макрон подмигнул Катону, который медленно поставил на палубу вещмешок и распрямил спину. — Да только ты все едино никуда не поплывешь, пока не прибудет еще один пассажир.

Капитан скрестил на груди толстенные ручищи:

— Не поплыву?

— Даже и не попытаешься, если не хочешь неприятностей.

— Никто не смеет угрожать мне на борту моего же судна. А уж в последнюю очередь какая-то солдатня. Как только колокол пробьет вторую стражу, мы отплываем.

— Ничего подобного, — твердо заявил Макрон. — Сомневаюсь, чтобы легат отнесся к такой выходке с юмором.

— Легат? — Брови капитана поползли на лоб.

— Тит Флавий Веспасиан, до последнего времени командир Второго легиона Августа. К слову, и мы тут не «какая-то солдатня», а центурионы.

— Центурионы? — Капитан с сомнением покосился на Катона. — Что, оба?

— Именно так. Поэтому советуем тебе, приятель, нас не донимать.

Капитан не ответил, лишь окинул их взглядом и, быстро отвернувшись, принялся выкрикивать приказы своей команде.

— Вот ведь хрен собачий, — пробормотал Макрон.

— Интересно, почему легат задерживается, — промолвил Катон, смотря на причал. — Предполагалось, что он только нанесет визит вежливости командиру здешнего гарнизона.

Макрон пожал плечами:

— Сам ведь знаешь, каковы эти аристократы. Компанейская публика, когда они в своем кругу. Небось здешний командир завалил нашего просьбами передать от него письма и приветы куче родных и знакомых в Риме.

Неожиданно Катон вытянул шею:

— Ага, вот и он.

— Ну вот, вопрос сам собой решился, — буркнул Макрон. — По крайней мере, мы сможем отчалить, покуда этого хренова капитана не хватил удар.

Легат, как и его центурионы, путешествовал налегке. Весь его багаж должны были отправить в Рим позже, а дорожный сундук уже подняли на борт. Он был одет в шелковую тунику с золотым шитьем по кайме. Одежда простого покроя, но столь наглядно указывавшая на высокое положение ее обладателя, что, когда он шагал по причалу, высматривая «Аякс», люди расступались перед ним.

Катон помахал рукой, привлекая внимание легата, и вскоре его подбитые железными гвоздями сапоги уже загромыхали по палубе. Макрон с Катоном по привычке вытянулись по стойке смирно.

— Вольно! — Вид у Веспасиана был озабоченный. — Я только что узнал новости, которые могут быть вам интересны. Утром прибыл армейский курьер.

Макрон почесал подбородок:

— И что за новости, командир?

— Каратак сбежал.

— Сбежал? — Макрон с сомнением покачал головой. — Да как это могло быть?

— Кажется, пленники устроили бунт из-за плохой кормежки. Людей послали их усмирить, но оказалось, что это была инсценировка, устроенная ради побега. Едва ворота открылись, пленники устремились в проем и бросились на солдат с голыми руками. Сотни погибли, отдав свои жизни за то, чтобы Каратак вырвался на свободу. Вот это верность! — Веспасиан повернулся к Катону. — Ты ведь с ним знаком. Как думаешь, что он теперь будет делать?

Катон пожал плечами:

— Почем мне знать, командир, я говорил с ним всего несколько раз.

— Он попытается продолжить войну?

Катон кивнул:

— Да, командир. Я думаю, этот человек никогда не покорится. Скорее умрет, если придется.

— Стало быть, война не окончена. — Веспасиан печально покачал головой. — А ведь после всего, что случилось, я надеялся…

Не закончив фразу, легат устало отвел взгляд, прошел дальше по палубе и остановился, облокотившись о носовое ограждение.

Оба центуриона проводили его взглядами. Потом Макрон сказал Катону:

— Надо отдать Каратаку должное. Он никогда не отчаивается.

Катон кивнул и тихонько добавил:

— И на том спасибо, что он не удрал до того, как с нас в благодарность за его пленение сняли все обвинения.

Макрон вытаращился на Катона, а потом расхохотался и хлопнул друга по плечу. Катон вздрогнул.

Приняв на борт последнего пассажира, капитан приказал отчаливать. На воду опустились тяжелые весла, гребцы налегли, и корабль медленно отошел от причала, подальше от других судов. Когда судно оказалось в водах канала, весла подняли на борт, а вместо них распустили паруса. Легкий ветерок вынес корабль из канала в открытое море, где ветер был сильнее и мигом наполнил главный парус так, что он прогнулся, словно днище котелка. Теперь нос корабля то высоко вздымался на волнах, то опадал. Катон с Макроном перешли на корму и, облокотившись на ограждение, смотрели на удаляющийся берег Британии, пока он не превратился в размытое пятно на горизонте. Тут Макрон потерял к нему интерес и направился к главной мачте, решив подбить кого-нибудь из команды на игру в кости.

Катон остался у ограждения, удивляясь самому себе: почему он так расчувствовался, видя, как отдаляется земля, где на его долю выпало столько боли и опасностей и где он видел столько жестокости, что этого с лихвой хватит на всю жизнь? Вроде бы, покидая остров, ему пристало ощущать облегчение, так нет же, вместо этого внутри какая-то странная пустота, словно он оставил на этом берегу важную часть самого себя. Спустя мгновение корма «Аякса» вздыбилась, Катону в последний раз открылся вид на отдаленную землю, а потом корабль соскользнул по волне вниз, и Британия окончательно пропала из виду.

Почувствовав, что кто-то стоит за плечом, Катон оглянулся и увидел Макрона, глядевшего на белую пену за кормой.

— Кажется, на этой долбаной посудине никто не готов сыграть в кости с центурионом.

— Можно ли их в этом винить? — улыбнулся Катон.

— И ты, конечно, не станешь…

— Конечно.

— Ну ясное дело, — проворчал Макрон, не скрывая разочарования. — А о чем ты тут тоскуешь?

Катон посмотрел на друга, но ответил не сразу. По правде сказать, он стал размышлять о будущем. О том, что будет теперь, когда они расстались со Вторым легионом. Легат обещал, что по прибытии в Рим будет покровительствовать им и использует все свое влияние, чтобы они получили назначение в новый легион, но ведь нужно еще, чтобы нашлись вакансии. В настоящее время нигде, кроме Британии, боевые действия не велись, и потребность в центурионах для легионов, расквартированных по мирным провинциям империи, была весьма ограниченной. А перспектива несколько месяцев отираться без дела в Риме в компании все больше и больше впадающего в раздражение Макрона не слишком воодушевляла Катона. Он очень надеялся, что назначение в новый легион и возвращение к настоящей службе произойдут быстрее, чем его друг спятит от тоски и безделья.

Катон улыбнулся:

— Просто задумался.

— О чем?

— О том, что нас ждет. Впрочем, в любом случае это будет лучше того, что нам пришлось пережить за эти два года.

— Ты так думаешь? — фыркнул Макрон. — Поверь мне, бывают места и похуже. А имея в виду наше с тобой везение, можно не сомневаться в том, что нам доведется их повидать.

Катон обернулся и посмотрел за корму. Его взгляд скользнул по исчезающему пенному следу, тянувшемуся за «Аяксом», а потом устремился к горизонту.

— Интересно, увидим ли мы еще когда-нибудь Британию?

Макрон пожал могучими плечами:

— Честно говоря, парень, боюсь, что это очень даже возможно.

Хотя легионы выбили с поля боя Каратака и его воинов на следующий год после вторжения, неукротимый военный вождь бриттов продолжал ожесточенно сопротивляться, не давая Риму установить свою власть. После нескольких поражений на юге острова Каратак бежал во владения племен, населявших территорию нынешнего Уэльса. Эти дикие, воинственные горные племена разделяли его стремление к независимости, тем паче что воинственный дух в них поддерживали друиды, которые нашли себе пристанище на острове Англси. Могучий боевой дух этих племен и труднодоступная горная местность, где они обосновались, мешали римлянам проводить карательные операции, еще долгие годы племена основательно портили жизнь наместникам новой римской провинции Британия. Каратак поделился с жителями гор наиболее эффективными методами ведения боевых действий против римлян, выработанными им на собственном нелегком опыте, и летучие отряды горцев были постоянной угрозой для римских гарнизонов, рассредоточенных по обширной территории, и особенно для уязвимых путей снабжения. Впрочем, Рим имел давнюю традицию не мириться с неудачами и не допускать существования локальных очагов сопротивления на территориях, объявленных своими. Со временем Каратака вытеснили из Уэльса, и он бежал на север Британии, предполагая заручиться поддержкой могущественной конфедерации бригантов. Значительная часть бригантской знати относилась к нему с сочувствием, однако верховная правительница, царица Картимандуа, боялась навлечь на себя гнев Рима. Впрочем, то, чем все это обернулось, — совсем другая история. История, которая, вполне возможно, потребует возвращения в Британию двоих опытных и одаренных командиров.

Ныне же Катон и Макрон находятся на пути в Рим. Надписи на надгробиях центурионов свидетельствуют о том, что эти люди действительно служили в различных подразделениях, в разных частях империи. А стало быть, вполне можно ожидать, что наши герои в будущем посетят новые земли и столкнутся с новыми опасными врагами. Но прежде чем Катон и Макрон получат назначение в новый легион, им еще надо будет побороться со слухами и подозрениями, возникшими на почве их недавних действий в войне с Каратаком. Они должны доказать, что достойны снова занять командные должности в легионах императора Клавдия. Ну а еще их ожидает рискованная тайная миссия, связанная с обретением священного артефакта, который определит судьбу империи.

Римляне не были склонны к проведению военных операций на море и обзавелись постоянным флотом лишь в правление Октавиана Августа (27–14 гг. до Р. Х.). Основные военно-морские силы были разделены на две флотилии, базировавшиеся в Мисено и Равенне, служившей основной морской базой.

Во главе каждой флотилии стоял префект. Этот пост являлся прежде всего административным, и опыт флотоводца не являлся обязательным условием для его занятия.

Префекту подчинялись командиры эскадр, именовавшиеся на греческий лад навархами, что свидетельствует о сильнейшем влиянии эллинистической морской традиции. Под началом наварха находилось десять боевых кораблей. Командная должность наварха приравнивалась к должности центуриона в сухопутных войсках. При желании наварх мог ходатайствовать о переводе в легионы на должность центуриона. Старший наварх флотилии, именовавшийся Navarchus Princeps, или первенствующий наварх, занимал положение, аналогичное таковому старшего центуриона в легионе, и в случае надобности являлся техническим советником префекта. Командиры военных кораблей (триер) именовались триерархами. Как и навархи, они выслуживались из рядовых моряков и несли всю полноту ответственности за вверенные им корабли, однако их роль отличалась от роли капитанов современного военно-морского флота. Триерарх отвечал за корабль, его состояние и оснастку, и распоряжался корабельной командой. Боевые действия вели расквартированные на кораблях отряды пехоты во главе с прикомандированными центурионами. По этой причине я использую греческие наименования чинов и должностей, а не их английские эквиваленты.

Основу флота составляли корабли, именовавшиеся триерами или триремами. Каждая трирема имела около тридцати пяти метров в длину и шести метров в ширину. На борту находилась команда из ста пятидесяти гребцов и матросов и центурия морских пехотинцев.

Существовали более крупные (например, квинкверемы) или, напротив, мелкие (биремы или либурны) корабли, но все имели схожую конструкцию и оснастку и создавались прежде всего как средства ведения боя, благодаря чему при достаточно высокой быстроте и маневренности не отличались отменными мореходными качествами и были решительно не приспособлены для длительных путешествий, так что плавание, продолжавшееся более пары дней, превращалось в сущую муку.

Три корабля приподнялись на мягкой волне, прошедшей под их килями, и на миг, прежде чем корпуса плавно ушли вниз, с высокой рулевой палубы торгового судна открылся вид на Равенну. Судно было зажато между двумя обтекаемыми либурнами и надежно зафиксировано несколькими швартовыми крючьями, переброшенными с кораблей по обе стороны. Пираты с обеих либурн втянули на борт весла, опустили главные паруса и ринулись на палубу купеческого судна. Абордажная схватка была жестокой и кровопролитной: на палубе как доказательство злобной ярости пиратов оставались мертвые, искромсанные тела матросов. Темные лужи крови растекались по истертым до гладкости доскам палубы.

Однако среди погибших валялись тела и пары десятков пиратов, и лицо взиравшего на это с мостика захваченного судна капитана той либурны, что покрупнее, было угрюмым. Захват этого торгового судна стоил морским разбойникам слишком больших потерь. Обычно, стоило атакующим с диким ревом, размахивая оружием, ринуться на палубу обреченного корабля, как его команда в ужасе прекращала и помышлять о сопротивлении. Но на сей раз все вышло иначе.

Команда транспортного судна при поддержке горстки пассажиров встретила атакующих у бортового ограждения, и они получили такой ожесточенный отпор, какого капитан не мог припомнить. И уж какого они точно не встречали в последние месяцы, с неизменным успехом захватывая торговые суда. Вооруженные баграми, крючьями, плотницкими топорами и лишь несколькими мечами, защитники держались до последней возможности, пока наконец не были смяты намного превосходящим их численно и лучше вооруженным противником.

Более всего внимание капитана привлекли четверо крупных, крепких мужчин в простых коричневых туниках, с короткими мечами. Отступив к главной мачте и став спина к спине, они дрались до конца и, прежде чем с ними удалось справиться, уложили добрую дюжину пиратов. Последнего из них капитан прикончил лично, но тот ухитрился полоснуть его клинком по бедру. Сталь лишь рассекла плоть: рана была не очень глубокая и не опасная. Ее плотно перевязали, так что она больше не кровоточила, но пульсирующая боль не унималась.

Пиратский капитан спустился с мостика на главную палубу, подошел к мачте, пнул сапогом одно из тел, а потом перевернул его на спину.

То был мускулистый, солдатского вида мужчина с несколькими шрамами на лице. Да и остальные ему под стать: этим, наверное, и объясняется их умение обращаться с мечами.

Капитан распрямился, продолжая смотреть на мертвого римлянина. Надо думать, легионер, как и его товарищи. От этой мысли капитан насупился еще пуще. Откуда на обычном торговом судне легионеры? И не просто легионеры: судя по тому, как они дрались, отборные воины. Вряд ли это всего лишь случайные пассажиры, возвращавшиеся с востока. И уж конечно, это они подбили команду на сопротивление, возглавили его и дрались до последней капли крови, даже не помышляя о сдаче. «А жаль», — подумал капитан, который был бы не прочь предложить таким отменным бойцам место в своей команде. Такое случалось: некоторые пленники становились пиратами, а остальных продавали в рабство. Разумеется, капитан имел дело с надежными торговцами, у которых хватало ума продавать таких рабов на невольничьих рынках на другом конце империи. Легионеры представляли ценность и как пираты, и как рабы — за таких крепких мужчин платили хорошо, а если человеку отрезать язык, ему будет весьма затруднительно пожаловаться на несправедливое обращение в рабство… Впрочем, они все равно приняли смерть. «Погибли ни за что ни про что, — подумал капитан, — если только они не были связаны клятвой защищать что-то или кого-то».

Что же все-таки они делали на борту?

Пиратский капитан потер повязку на бедре и обозрел палубу. Его люди уже открыли люки в трюм и вытаскивали на палубу сундуки, ящики и клети, которые тут же вскрывались и обыскивались в поисках того, что поценнее. Многие обшаривали помещения под палубой, разбираясь с пожитками пассажиров: снизу то и дело доносились глухие удары и треск.

Переступив через валявшиеся под главной мачтой тела, капитан двинулся вперед, куда согнали уцелевших: горстку матросов, по большей части раненых, и нескольких пассажиров. Они настороженно следили за его приближением. Капитан чуть не ухмыльнулся, заметив, как один из матросов, дрожа, пытается сжаться в комок, словно надеясь сделаться незаметным, но постарался, чтобы на его лице не было никакого выражения. Его черные глаза пронизывающе взирали из-под высокого лба, увенчанного всклоченной шапкой темных волос. Нос его был сломан и сросся криво, подбородок, губы и щеку пересекал глубокий, длинный, грубо зарубцевавшийся шрам. Он прекрасно знал, что его внешность производит должный эффект на тех, кому случается иметь с ним дело, однако все эти повреждения не имели никакого отношения к пиратскому промыслу, которым он занимался уже долгие годы. На самом деле все эти жуткие отметины были с ним с детства, когда родители бросили его в трущобах Пирея, а как, при каких обстоятельствах он их получил, капитан просто не помнил. Зато пассажиры и моряки торгового судна сникли в ужасе, когда столь грозного обличья пират остановился на расстоянии длины меча и вперил в них взгляд черных глаз.

— Меня зовут Телемах, я вождь этих пиратов, — произнес он по-гречески, обращаясь к устрашенным морякам. — Кто ваш капитан?

Ответа не последовало: лишь хриплое, нервное дыхание людей, осознающих жесткий и неминуемый конец.

— Я спросил — кто капитан?

Не сводя глаз с пленников, пират потянулся рукой к поясу и неторопливо обнажил фалькату — короткий изогнутый иберийский клинок.

— Господин, пожалуйста… — прозвучал голос, и глаза пирата переместились к говорившему, в страхе отпрянувшему под этим грозным взглядом.

Матрос поднял дрожащий палец и указал на палубу:

— Капитан там, господин… он убит. Я видел, как ты убил его, господин.

— Вот как?

Губы пирата изогнулись в усмешке.

— Который из них?

— Вон тот, господин. У кормового люка. Толстый.

Пиратский вожак оглянулся через плечо и в указанном направлении действительно увидел распростертое на палубе тело, выглядевшее очень коротким, потому что было укорочено на голову. Головы поблизости не наблюдалось, и Телемах на миг нахмурился, припоминая момент, когда он прыгнул на палубу торгового судна. Человек, оказавшийся прямо перед ним, видимо этот самый капитан, завопил от ужаса и повернулся, чтобы бежать. Отточенный клинок фалькаты описал в воздухе дугу, почти без сопротивления рассек мясистую шею, и отсеченная голова отлетела за борт.

— Да… припоминаю. — Ухмылка пирата сделалась шире. — Ладно, а кто первый помощник?

Матрос, у которого уже развязался язык, повернулся и кивком указал на стоявшего рядом громадного нубийца.

— Ты?

Пират уставил на него острие меча.

Нубиец смерил выдавшего его товарища по команде презрительным, испепеляющим взглядом и медленно кивнул.

— Выйди вперед.

Первый помощник нехотя повиновался, настороженно поглядывая на Телемаха, которому понравилось, что у нубийца хватает мужества выдерживать его взгляд. По крайней мере хоть один из выживших настоящий мужчина. Пират указал назад, на тела, валявшиеся под главной мачтой:

— Эти парни — ублюдки, перебившие столько моих людей, они кто?

— Телохранители, господин.

— Телохранители?

Нубиец кивнул:

— Взошли на борт на Родосе.

— Понятно. И кого они охраняли?

— Римлянина, господин.

Телемах взглянул через плечо нубийца на остальных пленников:

— Ну и где он?

Нубиец пожал плечами:

— Не знаю, господин. Не видел его с того момента, как ваши попрыгали на палубу. Может, убит. Может, свалился за борт, господин.

— Нубиец… — Пират подался к нему и заговорил ледяным, зловещим тоном: — Я ведь не вчера родился. Покажи мне этого римлянина, или я покажу тебе, как выглядит твое сердце… Где он?

— Здесь, — донесся из кучки пленников голос, и вперед протиснулся высокий, худощавый мужчина, отмеченный всеми отличительными признаками его народа: темными волосами, оливковой кожей и длинным носом, поверх которого римляне свысока посматривают на остальной мир. На нем была простая туника: явная попытка выдать себя за обычного палубного пассажира. Правда, его все равно выдало бы сверкавшее на пальце правой руки дорогущее золотое кольцо с огромным, тут же привлекшим внимание капитана рубином.

— Тебе стоило бы помолиться о том, чтобы этот перстенек легко снимался.

Римлянин посмотрел на свой палец:

— Этот? Он передавался в моей семье из поколения в поколение. До меня его носил мой отец, а после меня будет носить мой сын.

— Не будь таким самоуверенным, — хмыкнул капитан, и его изуродованное лицо скривилось в усмешке. — Впрочем, ладно, скажи лучше, кто ты такой. Любой, кто путешествует в сопровождении четверки этаких головорезов, должен быть человеком влиятельным… и состоятельным.

На сей раз усмехнулся римлянин:

— И то и другое: больше, чем ты можешь себе вообразить.

— Сомневаюсь. Когда дело касается денег и сокровищ, воображение у меня весьма богатое. Однако, хоть мне и выпало редкое удовольствие побеседовать с культурным человеком, боюсь, времени на разговоры у нас нет. Вполне возможно, что кто-то из наблюдателей в Равенне уже заметил наше маленькое морское приключение и передал донесение местному флотскому командиру, и как бы ни были хороши мои корабли, я не уверен, что они одолеют в бою римскую эскадру. Итак, римлянин, кто ты? Спрашиваю в последний раз.

— Ладно. Гай Целлий Секунд, к твоим услугам.

Он склонил голову.

— Ну что ж, прекрасное имя, звучное и благородное. Думаю, столь знатная семья сумеет собрать достойный выкуп?

— Разумеется. Назови сумму — разумную сумму. Она будет уплачена, когда ты высадишь меня с моим багажом на берег.

— Так просто? — Капитан ухмыльнулся. — Мне нужно подумать.

— Капитан! Капитан!

Кричал пират, выскочивший на палубу из люка, что вел в пассажирские каюты. Он бежал к вожаку, держа в руках что-то завернутое в гладкую хлопковую ткань.

— Капитан, посмотри! Взгляни на это!

Все взоры обратились к пирату, который, подбежав к капитану, опустился на колени, положил узел на палубу и аккуратно развернул. Внутри оказалась шкатулка из гладкого темного, почти черного, дерева, вытертая до блеска, свидетельствовавшего о древности и несчетном множестве прикосновений. Дерево скрепляли золотые ободки, а в места их пересечения были вставлены маленькие ониксовые камеи с изображениями самых могущественных эллинских богов. На крышке красовалась маленькая серебряная табличка с надписью «M. Antonius hic feсit».

— Марк Антоний?

На миг, похоже, пиратского капитана захватила красота вещицы, но потом он профессионально прикинул ее возможную ценность и снова воззрился на римлянина:

— Твоя?

Лицо Гая Целлия Секунда ничего не выражало.

— Ладно, скажем так: не твоя… но в твоем распоряжении. Милая вещица. И должно быть, стоит целого состояния.

— Стоит, — подтвердил римлянин. — И ты можешь его получить.

— Могу… Надо же! Ты очень щедр, — иронически хмыкнул капитан. — Впрочем, думаю, я его и вправду получу.

Римлянин учтиво склонил голову:

— Почему бы и нет? Только позволь мне сохранить ее содержимое.

Темные глаза капитана сверкнули.

— Содержимое?

— Всего лишь несколько книг. Они помогут мне скоротать время в ожидании выкупа.

— Книги? Интересно, что же за книги можно хранить в такой шкатулке?

— Да так, выдумки, — поспешно ответил римлянин. — Ничего, что могло бы представлять для тебя интерес.

— А вот об этом позволь уж мне судить самому, — буркнул капитан и наклонился, чтобы получше осмотреть сундучок.

В передней части виднелась крохотная скважина для ключа, а сама шкатулка была сработана так тщательно, что зазоры между крышкой и нижней частью почти невозможно было различить.

Капитан поднял глаза:

— Дай мне ключ.

— Я… у меня его нет.

— Не вздумай со мной шутить, римлянин. Давай ключ, или тебя порежут на мелкие куски и скормят рыбам.

Несколько мгновений римлянин молчал и не шевелился. Клинок пирата, сверкнув, замер на ширине пальца от горла римлянина. Тот вздрогнул, выказав наконец страх.

— Ключ… — мягко произнес Телемах.

Секунд взялся пальцами левой руки за перстень и начал его снимать. Кольцо подавалось туго, длинные, покрытые лаком ногти царапали кожу. Кровь смазала ее, золотой ободок заскользил легче, и наконец римлянин со стоном усилия и боли снял кольцо. Однако он не сразу отдал его Телемаху, а повертел, держа на ладони, пальцами. Перстенек оказался с секретом: с нижней стороны параллельно пальцу из него выступал маленький тонкий стержень с изящно орнаментированной головкой.

— Это?

Плечи римлянина поникли, когда пиратский капитан схватил перстень и, не мешкая, вставил ключ в скважину. Нужное положение удалось подобрать не сразу, и, пока капитан возился, его товарищи, сгрудившись вокруг, наблюдали за происходящим. Наконец ключ с легким щелчком повернулся, и крышка подалась. Телемах нетерпеливо поднял ее и откинул на петлях, чтобы увидеть содержимое. А увидев, нахмурился:

— Свитки?

В маленьком сундучке лежали три больших свитка с креплениями из слоновой кости, в мягких кожаных чехлах. Кожа была истертой и истонченной, что навело капитана на мысль о древности свитков, но на его лице отразилось нескрываемое разочарование. В такой чудесной шкатулке должны были находиться драгоценности или золотые монеты, но уж никак не какие-то там книги. И с чего бы вообще человеку пускаться в путь с таким удивительным сундучком, засунув в него какие-то старые свитки?

— Я же говорил, — промолвил римлянин с натянутой улыбкой. — Всего лишь свитки.

— Всего лишь свитки?

Глаза капитана сверкнули.

— Я так не думаю.

Он поднялся и повернулся к своей команде:

— Эй, перенесите сундучок и всю добычу на наши корабли. Живо!

Пираты без промедления принялись за дело, перетаскивая самое ценное из найденного на захваченном судне на палубы сцепленных с ним разбойничьих либурн. Основным грузом судна был мрамор, ценный, но слишком тяжелый для того, чтобы перегружать его на быстроходные корабли пиратов. «Зато, — с ухмылкой подумал капитан, — этому грузу найдется другое применение. Когда придет время, он быстро увлечет ограбленное судно прямиком на дно».

— Что ты собираешься с нами делать? — спросил Секунд.

Пиратский капитан, следивший за работой своих подчиненных, обернулся и увидел, что пленные матросы таращатся на него, даже не пытаясь скрыть страх.

Телемах почесал подбородок:

— Сегодня я потерял нескольких хороших людей. Я бы сказал, слишком много хороших людей. Может, их заменят некоторые из ваших.

Римлянин усмехнулся:

— А что, если мы не захотим к тебе присоединяться?

— Мы? — Капитан ответил ему такой же усмешкой. — Какая мне польза от изнеженного римского аристократа? Ты останешься с остальными, с теми, кто нам не подойдет.

— Понятно.

Римлянин покосился в сторону горизонта и отдаленного маяка Равенны, прикидывая расстояние.

Неожиданно капитан рассмеялся и покачал головой:

— Нет, ты не понимаешь. Никакой помощи от вашего флота не придет. И ты, и все остальные будете мертвы задолго до того, как они смогут прислать сюда какой-нибудь корабль. Кроме того, им ничего не удастся найти: и ты, и эта посудина будете вместе лежать на дне.

Не дожидаясь ответа, Телемах развернулся, широким шагом пересек палубу и с привычной легкостью перепрыгнул на палубу своего корабля. Сундучок уже дожидался его у подножия мачты, но он, удостоив добычу лишь одним, хоть и жадным взглядом, принялся отдавать приказы.

— Гектор!

Над бортом торгового судна поднялась седеющая голова могучего моряка.

— Да, командир.

— Приготовься поджечь судно. Но после того, как заберешь лучших пленников. Переведи их на свою посудину, а остальных прикончи. Только пусть этот самонадеянный римский хлыщ умрет последним: хочу, чтобы он малость попотел от страха, перед тем как ты с ним разделаешься.

Гектор осклабился и пропал из виду. Вскоре после этого послышался треск: пираты выламывали доски и складывали в трюме ограбленного судна костер. Капитан снова обратил внимание на сундучок: присел на корточки и присмотрелся, любуясь вблизи чудесной работой. Его пальцы мягко скользили по блестящей поверхности, чуть приподнимаясь над золотыми скрепами и ониксовыми вставками. Телемах снова покачал головой:

— Надо же, свитки…

Действуя обеими руками, капитан осторожно поднял крышку, чуть помедлил, а потом осторожно извлек один из свитков. Он оказался гораздо тяжелее, чем выглядел со стороны, и Телемах даже подумал, уж не спрятано ли внутри золото, а когда, взявшись пальцами за шнур, поднес свиток поближе, чтобы проверить свою догадку, вдруг ощутил исходивший изнутри тонкий лимонный запах. Узел развязался почти без усилия, и он, отбросив шнур в сторону и держа край пергамента одной рукой, другой развернул свиток, открыв первые страницы текста.

Письмена были греческие, явно очень старые, но вполне читаемые, и Телемах погрузился в чтение, пробегая взглядом по каждой строчке. Правда, первыми его ощущениями были смущение и раздражение.

Неожиданно с палубы захваченного судна раздался крик ужаса, быстро оборвавшийся. Последовала короткая пауза, потом новый крик, а за ним мольба о пощаде, тоже оборвавшаяся на полуслове. Капитан ухмыльнулся — какая уж там пощада? Он знал своего подручного, Гектора, достаточно хорошо и понимал, что тот получает удовольствие, убивая других людей, а причинять боль умеет даже лучше, чем командовать маневренной пиратской посудиной с самой кровожадной командой, какую только можно представить. Капитан вернулся к чтению, больше не обращая внимания на то и дело оглашавшие воздух крики.

Спустя несколько мгновений он обнаружил фразу, которая многое для него прояснила: накатило внезапное осознание того, что он держит в руках. Теперь он знал, где это было написано, кем было написано, и, главное, представлял себе, сколько эти письмена могут стоить. Но тут же до него дошло и другое: чтобы получить за это сокровище правильную цену, нужно найти подход к правильному покупателю.

Он бросил свиток обратно в сундучок, вскочил и закричал:

— Гектор! Гектор!

Над бортом захваченного судна снова поднялась седеющая голова. Гектор положил на бортовое ограждение руки, в одной из которых держал длинный кривой кинжал. В разделявшую корабли воду с клинка капала кровь.

— Этот римлянин… — заговорил Телемах, — ты его еще не прикончил?

— Нет. Оставил напоследок. А что — хочешь посмотреть?

Гектор ухмыльнулся:

— Нет. Он мне нужен живым.

— Живым? — Гектор нахмурился. — Он неженка, для нашего дела не годится. От таких, на хрен, вообще никакой пользы.

— Нет, приятель, польза от него будет, да еще какая! Он поможет нам сделаться богаче Креза! Тащи его сюда, живо!

Спустя несколько мгновений римлянин уже стоял на коленях у мачты. Тяжело дыша, он смотрел на пиратского капитана и его кровожадного помощника, однако, как заметил Телемах, даже сейчас в его взгляде чувствовался вызов. Он был римлянином до мозга костей, и скрывавшееся за холодной маской презрение пересиливало даже ужас, который он не мог не испытывать в ожидании смерти.

Капитан постучал носком сапога по сундучку:

— Я все знаю про эти свитки. Знаю, что они собой представляют. И догадываюсь, где ты их взял.

— Вот и догадывайся.

Римлянин плюнул на палубу у ног капитана:

— Я тебе ничего не скажу.

Гектор поднял кинжал и злобно зарычал:

— Эй, ты…

— Оставь его! — рявкнул капитан, выбросив вперед руку. — Я же сказал, он нам нужен живым.

Гектор помедлил, переводя взгляд со своего капитана на римлянина и обратно, и неуверенно переспросил:

— Живым?

— Ага… Нужно, чтобы он ответил на некоторые вопросы. Я хочу знать, на кого он работает.

Римлянин ощерился:

— Я ничего не скажу.

— Еще как скажешь, — промолвил, склонившись над ним, капитан. — Знаю, ты себя храбрецом считаешь. Только я видел целую уйму храбрецов, не тебе чета, но ни один из них не продержался долго, когда его обрабатывал вот этот малый, Гектор. Он очень хорошо умеет причинять боль, лучше, чем любой, кого я когда-либо знал. Своего рода гений, пыточный художник, можно сказать. И как истинный художник, вкладывает в свое дело всю душу.

Капитан выдержал паузу, глядя пленнику в лицо, и, когда того передернуло, удовлетворенно улыбнулся, выпрямился и повернулся к подручному:

— Перебей остальных. Не затягивай с этим, поджигай судно — и сюда, на борт. По пути домой нам нужно будет поговорить с этим нашим гостем…

— Рим… ну ни хрена же себе! — проворчал, поднимаясь со своего матраса и морщась от страшной головной боли, центурион Макрон. — Я все еще в Риме.

Пробивавшийся сквозь треснувший ставень и пересекавший комнату луч света упал прямо на его лицо. Он зажмурился, покрепче сжав веки, и сделал глубокий вдох. Накануне вечером он опять напился до бесчувствия и теперь, как обычно, давал себе молчаливый зарок больше не прикасаться к дешевому вину. Последние три месяца, можно сказать, прошли под знаком таких зароков. Правда, особенно тревожный характер эта тенденция стала приобретать в последние дни, когда Макроном начало овладевать сомнение в том, удастся ли вообще ему и его другу Катону получить новое назначение. Казалось, будто с тех пор, как они расстались со Вторым легионом и отплыли из Британии в Рим, миновала уже целая вечность. Макрону не терпелось вернуться на военную службу, и он полагал, что уже где-нибудь в одном из множества легионов, рассредоточенных по рубежам необъятной Римской империи, должны сыскаться вакансии. Однако походило на то, что все до единого центурионы, несшие армейскую службу, пребывали в добром здравии и в отставку не собирались. Или это, угрюмо размышлял Макрон, или некие силы сговорились не допускать его и центуриона Катона до действительной службы, заставив дожидаться положенных выплат. По глубокому убеждению Макрона, так разбрасываться его знаниями и долгим опытом решительно никуда не годилось, не говоря уж о том, что было скверным началом для Катона, возведенного в ранг центуриона меньше чем год назад.

Разлепив наконец веки, Макрон уставился через голый дощатый пол на другую сторону маленькой комнатушки, где из-под нескольких слоев покрывавших его плащей и одеял виднелись темные кудри Катона, растянувшегося на набитом соломой изношенном тюфяке, являвшемся, когда они сняли эту каморку, чуть ли не единственным предметом ее обстановки.

— Катон, — негромко окликнул друга Макрон, но ни отклика, ни даже шевеления не последовало.

«Крепко, должно быть, паренек дрыхнет, — подумалось Макрону. — Впрочем, и ладно, пусть себе спит».

Нынче, в конце января, по утрам было холодно, и вставать до того, как солнце хоть немного прогреет этот битком набитый народом город, все равно не имело смысла. Ладно и то, что здесь не бывает такой стужи, какую им пришлось пережить прошлой зимой в Британии. Сырость, холода, вечно поднимавшийся над болотами туман овладевали сердцами легионеров, вызывая тоскливые мысли о доме. Но вот сейчас он, Макрон, был дома и исходил раздражением и злобой из-за убогой и бессмысленной жизни, которую ему приходилось здесь вести.

Подняв руку, Макрон принялся чесать голову, проклиная вшей, населявших, похоже, каждый уголок этого старого, запущенного дома со сдающимися внаем комнатушками.

— Проклятые вши, как всегда, при деле, — проворчал он. — А кроме них, до нас, похоже, никому дела нет.

По сути, его сетования были более чем справедливы. Большую часть последних двух лет он и Катон провели, сражаясь с дикими племенами Британии, и в том, что в конечном счете Каратак и его кельтские орды потерпели поражение, была и их заслуга. И что они получили в награду за все опасности и лишения? Сырую каморку в осыпающемся доходном доме, в трущобном районе Субура, где им приходится дожидаться возвращения на действительную службу. Хуже того, из-за всякого рода бюрократического крючкотворства им с самого возвращения в Рим ничего не платили, так что Макрону с Катоном приходилось проживать те деньги, которые они привезли из Британии.

Между тем, несмотря на стылое, промозглое зимнее утро, город за ставнями пробуждался и с улицы уже доносился разноголосый гомон. Макрон поежился, поплотнее запахнул наброшенный на широкие плечи армейский плащ, поднялся, морщась от пульсирующей боли в черепе, на ноги, подошел через комнату к окну и, отцепив шнур от косо вбитого гвоздя, позволявшего удерживать две деревянные створки в закрытом положении, отвел одну из них, треснувшую, в сторону. Ржавые петли протестующе заскрипели, а в комнату влилось разом столько света, что Макрон от неожиданности прищурился. Правда, только на миг. Перед ним снова открылась, казалось бы, уже столь знакомая панорама Рима, и при виде величайшего из городов мира он не мог не ощутить благоговения. Доходный дом был построен на «простонародной» стороне холма Эсквилин, и из окон его верхних этажей был виден не только расстилавшийся внизу, переполненный народом грязный муравейник Субуры, но и высившиеся вдалеке, обступая форум, дворцы и храмы, а за ними склады, теснившиеся у берегов Тибра.

Ему говорили, что в пределах городских стен Рима обитает чуть ли не миллион человек, и, глядя на город оттуда, где стоял сейчас Макрон, этому легко можно было поверить. Казалось, что ниже по склону все было хаотически застроено стоявшими впритык зданиями, о существовании проходов между которыми порой можно было лишь догадываться, ибо узкие проулки перекрывались выступавшими вперед верхними этажами грязных кирпичных строений. Над городом постоянно висел густой дым бесчисленных очагов, печей и жаровен, такой едкий, что он забивал даже вонь, исходившую от находившейся на дальнем конце улицы сыромятни. Даже сейчас, после трех месяцев пребывания в столице, Макрон так и не привык к здешним запахам: улицы провоняли дерьмом и прогнившими объедками, к которым не прикоснулся бы и самый убогий нищий. И все эти улицы были битком забиты людьми: рабами, торговцами, купцами и ремесленниками. Собравшиеся со всех концов империи, они одевались каждый на свой лад, создавая невообразимое смешение фасонов и стилей. В толпе выделялись апатичные свободнорожденные римские граждане, сновавшие в поисках развлечений, или стоящие в очередях за раздаваемым бесплатно зерновым пайком, а порой ее рассекали носилки богачей, которых рабы проносили над толпой. Они прижимали к носам флакончики с благовониями, перебивая гнилостный запах более приятными ароматами.

Такова была реальность столичной жизни, которой Макрон к настоящему времени был сыт по горло. Он не переставал дивиться тому, как вся эта людская масса терпит подобное надругательство над своими чувствами и не бежит из города подальше в поисках свежести, чистоты и свободы. Самому ему казалось, что Рим скоро сведет его с ума.

Опершись локтями на истертый подоконник, Макрон выглянул в окошко и осмотрел затененную улицу, над которой высился доходный дом. Его взгляд скользнул по кирпичной кладке под окном вниз, к мостовой, двигавшиеся по которой люди с высоты верхнего этажа казались похожими на суетливых насекомых, быстро пропадающих из вида, удаляясь по сумрачной улице в обоих направлениях. Комната находилась на пятом этаже: Макрону в жизни не доводилось бывать на большей высоте в строении, возведенном человеком, и хотя ему пора бы уже было привыкнуть, он все равно ощутил легкое головокружение.

— Дерьмо…

— Это ты о чем?

Обернувшись, Макрон увидел, что Катон проснулся: потягивается, зевает и трет глаза.

— О себе. Чувствую себя полным дерьмом.

Катон окинул друга оценивающим взглядом и неодобрительно покачал головой:

— Ты и выглядишь полным дерьмом.

— Ну, спасибо.

— Лучше бы тебе привести себя в порядок.

— Зачем? За каким хреном? Стоит ли утруждаться, если остаток дня все равно придется изнывать от безделья?

— Мы солдаты, нам распускаться негоже. Привыкнем, потом будет не отвыкнуть. Да и вообще, легионер всегда и везде легионер. Не ты ли сам это мне твердил?

— Я твердил?

Макрон поднял бровь:

— Должно быть, это с перепою.

— С чего ты взял?

— Ладно, хватит, — проворчал Макрон, чувствуя, что головокружение усиливается. — Мне надо еще отдохнуть.

— Нельзя тебе отдыхать. Мы должны находиться в готовности.

Катон натянул сапоги и принялся завязывать кожаные шнурки.

— В готовности? — фыркнул Макрон. — В готовности к чему?

— А ты забыл?

— Забыл? Что это я забыл?

— Что нам назначено прибыть во дворец. Я же тебе вчера говорил, когда нашел тебя в той таверне.

Макрон наморщил лоб, пытаясь восстановить в памяти детали прошлого вечера.

— В какой таверне?

— В «Роще Диониса», — терпеливо ответил Катон. — Ты хлестал винище с ветеранами Десятого легиона, когда я пришел к тебе и сказал, что нас ждут на собеседование к прокуратору, ответственному за служебные назначения. Через три часа. Так что у нас не слишком много времени на то, чтобы позавтракать, умыться и привести себя в подобающий вид. Кроме того, сегодня в Большом цирке скачки, и нам лучше выйти пораньше, чтобы не застрять в толпе. Тебе надо подкрепиться. Перекусить, чтобы успокоить желудок.

— Сон, — тихо отозвался Макрон, уже добравшись до своей койки и нырнув под плащ. — Сон успокоит мой желудок наилучшим образом.

Катон закончил шнуровать сапоги, встал и тут же пригнулся, чтобы не приложиться макушкой к потолочной балке: это был один из немногих случаев, когда то, что он на голову выше Макрона, оказывалось не преимуществом, а совсем наоборот. Потянувшись за кожаным мешком с ячменем, стоявшим у стены возле двери вместе с прочими их пожитками, он развязал его и отсыпал по мерке в обе их оловянные плошки, после чего аккуратно встряхнул мешок и снова завязал, плотно, чтоб не залезли мыши.

— Пойду сварю кашу. А ты, пока меня нет, лучше бы почистил оружие.

Когда дверь за его другом закрылась, Макрон снова смежил веки, пытаясь не обращать внимания на головную боль. Пустой желудок урчал и скручивался узлом; Катон был прав: если перекусить, глядишь, и станет получше. Тем временем солнце уже поднялось довольно высоко, и он снова со стоном, разлепив глаза, сбросил плащ и потащился к сложенным у двери доспехам и оружию. Хоть они и были равными по званию центурионами, Макрон прослужил на дюжину лет дольше Катона и порой сам дивился тому, с чего это он, ветеран, исполняет указания зеленого юнца. Но, — тут же с горечью напомнил себе Макрон, — они нынче на действительной службе, так что ни ранг, ни опыт, ни послужной список сейчас значения не имеют. Сейчас они просто боевые товарищи, которым приходится бороться за выживание в ожидании положенных выплат, которые оттягивают скаредные писцы из Имперского казначейства. В результате до нового назначения им приходится экономить каждый сестерций. Что было не так-то просто: Макрона всю дорогу подмывало пустить все свои скромные сбережения на пропой.

— Центурионы Макрон и Катон? — Преторианец наморщил лоб, всматриваясь в лежащую перед ним на столе таблицу. — Вас нет в списке.

Макрон широко улыбнулся:

— Посмотри еще раз, а? Как следует посмотри, если ты меня понимаешь.

Караульный пожал плечами, устало вздохнул, всем своим видом показывая, как ему надоели подобные, бесконечно повторяющиеся сцены, слегка откинулся назад и покачал головой:

— Прошу прощения, центурион. Я выполняю приказ. Никто не может быть допущен во дворец, если его нет в списке.

— Но мы должны быть в списке, — возразил Катон. — Нам было назначено на сегодня. У нас встреча в военном ведомстве с прокуратором, который занимается служебными назначениями. Сейчас как раз подошло время, так что прошу нас пропустить.

Караульный поднял бровь:

— Ты знаешь, сколько народу пыталось проскочить мимо меня таким манером?

— Но я говорю правду!

— Правда может быть одна: если вам назначено, вы должны числиться в списке. Раз вас там нет, вам и не назначено.

— Да погоди же! — принялся пылко доказывать свою правоту Катон. — Если нас и нет в списке, то просто по ошибке, мы должны там быть. Нам назначено на сегодня: я лично договаривался об этом с писцом прокуратора не далее как вчера. Его зовут Деметрий. Пошли к нему, сообщи, что мы здесь. Он подтвердит мою правоту.

Дежурный помешкал, потом обернулся к кучке мальчишек-рабов, толпившихся в нише по одну сторону обрамленного колоннадой входа во дворец.

— Эй, вы! Пусть кто-нибудь сгоняет в военную канцелярию, найдет Деметрия. Тут пришли два командира и говорят, что у них назначена встреча с прокуратором.

— Спасибо, — побормотал Катон и, отведя Макрона в сторонку от стола дежурного, направил его к скамьям, стоявшим вдоль стен по обе стороны. Когда они сели, Макрон заворчал:

— Хренова канцелярская крыса. О боги, вот бы мне вывести этого хлыща на плац да помуштровать пару часов! Сразу бы видно стало, каков он есть. Ох уж эти преторианцы — воображают, будто мир обязан им своим существованием. А дворцовая стража — это вообще наихудшие ублюдки из всех!

Он умолк, и они принялись ждать возвращения посланца. Катон поднял глаза на колоссальный, в несколько ярусов, дворцовый комплекс, возведенный на склоне холма и высившийся над форумом.

Он вырос в этих стенах. Когда-то они представляли для него чуть ли не весь мир — пока, уже больше двух лет назад, не умер его отец и Катон не поступил на службу в легионы. А сейчас эти некогда такие знакомые стены и колонны ощущались чужими, да и казались почему-то меньше, чем раньше.

Впрочем, Катон резонно рассудил, что покинуть дворец ему довелось почти мальчишкой. С тех пор он побывал в разных частях империи, в том числе и за морем, повидал ужасы сражений; естественно, что это изменило его и заставило видеть мир иначе. Только вот оттого, что эти колоссальные стены и колонны, с которыми было связано столько воспоминаний, вдруг показались ему совсем чужими, у Катона потяжелело на сердце. Неожиданно он ощутил себя гораздо старше, чем был на самом деле, поежился и поплотнее закутался в военный плащ.

Вернувшийся мальчишка подбежал к преторианцу, что-то сказал ему, и дежурный, повернувшись, подозвал к себе центурионов.

— Ты был прав, — промолвил он, кивая Катону. — Деметрий вас примет прямо сейчас.

— Надо же, неужели? — Макрон фыркнул. — Как это великодушно с его стороны.

Преторианец отреагировал кривой улыбкой:

— Ты и вообразить не можешь, насколько великодушно. Ну да ладно, следуйте за этим пареньком.

Они прошли по входному портику, пересекли маленький двор и вошли в главный корпус дворца. Топот их подбитых гвоздями тяжелых кожаных сапог эхом отдавался от высоких, обрамлявших коридор стен. Путь их пролегал мимо широких дверей, за которыми были видны корпевшие за письменными столами чиновники и писцы, чья беспрестанная работа обеспечивала бесперебойное вращение колес управления империей. Вдоль стен рабочих помещений высились стеллажи, сплошь уставленные свитками и табличками, причем каждая ячейка была аккуратно помечена и пронумерована. Свет попадал в помещения через высокие зарешеченные окна, и Макрон невольно задумался о том, каково это, проводить год за годом, работая в тесном замкнутом пространстве, отгороженном от внешнего мира?

Коридор вывел их к узкой лестнице, поднявшись по которой на четыре пролета они попали в другой коридор. Примыкавшие к нему комнаты были просторными и светлыми, в большинстве из них имелись широкие окна, откуда открывался вид на город. Наконец мальчик-раб остановился у широких дверей и постучал по деревянной раме.

— Войдите, — прозвучал изнутри высокий визгливый голос.

Прежде чем ступить внутрь, Катон повернулся к своему другу и торопливо шепнул:

— Давай говорить буду я. Мне приходилось иметь дело с дворцовыми служителями.

Мальчик-раб провел центурионов за дверь, и они оказались в передней с двумя стоявшими у стен скамьями и тремя окнами, впускавшими достаточно света и воздуха.

«Более чем достаточно», — подумалось Катону, ощутившему холод. Напротив, в другом конце приемной находилась закрытая дверь, а рядом с ней большой, сработанный из какого-то темного дерева письменный стол. За ним сидел тот самый писец, с которым у Катона накануне состоялась краткая встреча. Деметрий был худощавым мужчиной в простой, но чистой, аккуратной тунике, с классическим греческим профилем и редеющими, но тщательно напомаженными и завитыми темными волосами. Весь его облик говорил о высоком самомнении и убежденности в важности своего положения. Рядом с ним стояла жаровня, от которой исходило тепло.

На скамье, поближе к жаровне, сидели еще трое военных командиров. Деметрий оторвал взгляд от лежавшего перед ним свитка и кивнул вошедшим:

— Центурионы Макрон и Катон? Вы опаздываете.

Макрон от возмущения аж щеки надул, но Катон заговорил прежде, чем тот успел выразить негодование:

— Нас задержали при входе. Дежурный не обнаружил наших имен в списке тех, кому назначен прием. — Он изобразил улыбку. — Вечно у них, дежурных, путаница. Но мы ведь пришли не слишком поздно, чтобы встретиться с прокуратором.

— Вы пропустили встречу.

— Пропустили?

Макрон уставил в писца палец:

— Послушай меня, приятель…

— Приходите завтра.

— Не дождешься!

Писец пожал плечами:

— Вам же хуже.

Он перевел взгляд на мальчишку-посыльного и добавил:

— Покажи центурионам, где выход из дворца.

— Мы останемся здесь! — взревел Макрон. — И увидимся с прокуратором. Лучше тебе с этим смириться.

— Прокуратор занятой человек. Вам следовало явиться сюда в назначенное время.

Макрон склонился над столом, вперив в писца пылающий взгляд:

— А тебе следовало внести наши имена в список.

— Это не моя проблема.

— Ничего, сейчас будет твоя!

Макрон потянулся к мечу. Деметрий вздрогнул, увидев появившуюся из ножен полоску стали, вздрогнул и поднял глаза на исполненное холодной решимости лицо Макрона:

— Ты не посмеешь…

— А ты проверь.

Деметрий заколебался, воззрился, явно взывая о помощи, на других командиров, но те и не подумали вмешиваться: лишь насмешливо молчали.

— Я вызову стражу.

— Это ты можешь. Но задолго до того, как она здесь появится, я вышвырну твою тощую задницу за окно. Вниз лететь, должно быть, высоко…

По его лицу расплылась улыбка.

— Так что будь добр, пропусти нас к прокуратору.

Деметрий сглотнул, неловко вертя в руках навощенную табличку:

— Э… Дайте подумать. Хм, да, думаю, когда закончится текущая встреча, он сможет уделить вам чуточку времени. — Вид у него был растерянный. — Вы бы присели, а?

Макрон выпрямился и удовлетворенно кивнул:

— Огромное спасибо.

Когда они с Катоном уселись на скамью рядом с другими командирами, он подмигнул Катону и шепнул:

— Теперь говорить буду я. Похоже, мой подход к дворцовым служителям — самый правильный.

Остальные трое военных повернулись к ним и представились. Двое были седовласыми, покрытыми шрамами ветеранами со множеством наградных медальонов на портупеях, а у одного на запястье красовался еще и крученый золотой браслет. Третий, совсем молодой, наградами отмечен не был и в обществе бывалых, заслуженных вояк чувствовал себя неуверенно. Один из ветеранов указал кивком на Деметрия и сказал:

— Хорошая работа, центурион, — ты, кстати, Макрон или Катон?

— Макрон. Служил во Втором легионе Августа вместе с Катоном.

— Я Луллий Асиний. Это Хосидий Мутил. Переведены в Десятый легион, ждем подъемных. Ну а наш молодой товарищ, Флакк Сосий, дожидается первого назначения.

Молодой командир улыбнулся, с интересом глядя на новоприбывших:

— Второй Августа, говорите? Так вы, выходит, были в Британии. Ну и каково там?

Макрон ответил не сразу, словно воскрешая в памяти время, заполненное самыми ожесточенными, какие ему только удалось повидать, сражениями. Столь многих павших товарищей — славных бойцов, которых он знал годами, и тех, кого он так и не успел толком узнать, так быстро они сложили головы. И врагов, жестких, смелых, с их жуткими предводителями-друидами.

— Так каково же там?

— Холодно.

— Холодно? — Сосий выглядел удивленным.

Макрон кивнул:

— Ага, холодно. Лучше туда не попадать. Найди себе местечко поуютнее. Вроде Сирии.

Катон лишь покачал головой. Сколько он помнил Макрона, тот всегда говорил о Сирии как о лучшем месте службы во всей империи. Его давней мечтой было погреть косточки где-нибудь на востоке.

— Сирия? — Асиний рассмеялся. — Мы как раз оттуда. Обучали в Дамаске вспомогательные когорты.

Глаза Макрона загорелись воодушевлением, он подался к собеседнику:

— Расскажи мне об этом, о Сирии. Там и правда так хорошо, как рассказывают?

— Ну, не знаю, что там рассказывают, но…

Дверь кабинета прокуратора открылась, и оттуда вышел человек. Катон с Макроном тут же вскочили и вытянулись по стойке смирно, остальные быстро последовали их примеру. Деметрий встал последним, выдержав паузу, которая должна была подчеркнуть его привилегированное положение. Вышедший мужчина был облачен в церемониальную сенаторскую тогу с широкой пурпурной каймой. Кивнув центурионам, он покинул приемную, а Деметрий тут же отправился в кабинет своего начальника.

— Господин, центурионы Лициний Катон и Корнелий Макрон ждут приема, — доложил он.

— Они есть в моем списке?

— Недосмотр писца, господин. Виновный будет наказан.

— Ладно. Пусть войдут.

Деметрий пригласил центурионов, пропустил их мимо себя, а когда они вошли внутрь, плотно закрыл за ними дверь.

Они обнаружили, что стоят на толстом ковре, одном из нескольких, устилавших просторное помещение. Кабинет располагался в углу здания и имел два окна, выходивших на разные стороны.

«А окна-то застекленные!» — отметил про себя Макрон, с трудом пытаясь скрыть удивление, вызванное роскошной обстановкой рабочего места прокуратора. В дальнем конце комнаты за огромным мраморным столом восседал прокуратор, полный мужчина с густой копной темных волос и множеством золотых перстней на коротких толстых пальцах обеих рук. Он поднял на них глаза с нескрываемым раздражением:

— Ну, подходите сюда. Не тяните.

Катон с Макроном прошли вперед и встали навытяжку перед столом. Прокуратор фыркнул и откинулся в кресле, выставив напоказ обтянутый тонкой шерстью туники округлый живот:

— Что у вас за вопрос?

— Мы ждем нового назначения, командир, — ответил за обоих Катон.

Прокуратор постучал по стопке восковых табличек, лежавших перед ним на столе:

— Понятно. Ты, должно быть, центурион Лициний Катон. Уже несколько месяцев упорно добиваешься назначения в новый легион.

— Три месяца, командир, — уточнил Катон.

— Ага, видно, из-за твоих бесчисленных прошений и обращений к моим писцам сложилось впечатление, будто это продолжается гораздо дольше. Но должен сказать, я не могу принять решение по этому вопросу, пока не прояснится ваше положение.

— Наше положение? — встрял Макрон. — Что ты имеешь в виду, командир?

Прокуратор сцепил толстые пальцы и опустил на них подбородок:

— Несколько дней назад я получил сведения о том, что центурион Катон был приговорен к смерти Плавтием, командующим нашими силами в Британии. Это правда?

Катон, ощутивший холод в желудке, кивнул:

— Так точно, командир. Но я могу объяснить.

— Думаю, тебе лучше так и сделать.

Катон сглотнул:

— Наша когорта была приговорена к децимации за то, что нам не удалось выполнить приказ, в результате чего вражескому полководцу с некоторым количеством приспешников удалось ускользнуть. Но потом мы с центурионом Макроном сумели захватить его, и смертный приговор был отменен командиром Второго легиона.

— Понятно. Но должен сказать, что, аннулируя вынесенный тебе приговор, легат Веспасиан превысил свои полномочия. И должен добавить, что в высоких кругах бытуют еще и некоторые подозрения насчет причастности вас обоих к гибели вашего командира когорты.

Он умолк, глядя на двоих центурионов, стоявших по стойке смирно и изо всех сил старающихся не позволить каким-либо чувствам отразиться на их лицах. Не смея переглянуться, они смотрели прямо перед собой. Выдержав паузу, прокуратор продолжил:

— Насколько я понимаю, после этой истории с децимацией вы испытывали не лучшие чувства по отношению к командиру когорты.

— А тебя это удивляет, командир? — воскликнул Макрон. — Большинство бойцов винили именно его в том, что когорта понесла наказание.

— Большинство бойцов? — Прокуратор подался вперед. — И командиров тоже?

Макрон кивнул.

— В таком случае вы должны понимать, что смерть центуриона Максимия вызывала соответствующие подозрения. Дело это нешуточное, и мы здесь, в военном ведомстве, приняли решение провести полное расследование. Я отправил письмо командующему Плавтию, с тем чтобы он представил обстоятельный доклад по этому вопросу. И жду его ответа. В зависимости от итогов расследования вы будете или полностью очищены от подозрений и получите новые назначения, или же взяты под стражу и познакомитесь с удобствами императорской тюрьмы… А до той поры я бы настоятельно рекомендовал вам не пытаться покинуть город.

Он поднял глаза, увидел отчаяние на их лицах и, позволив себе на какой-то миг снять холодную чиновничью маску, сочувственно покачал головой:

— Очень жаль, но я на самом деле не могу больше ничего ни сказать, ни сделать. А встречу эту допустил лишь потому, что считаю: вы должны быть в курсе происходящего. Принимая во внимание ваши послужные списки, вы вправе рассчитывать хотя бы на это.

Макрон слегка улыбнулся:

— Я бы сказал, на это и на нечто большее.

— Может быть, — пожал плечами прокуратор. — Не мне судить. Но сейчас, думаю, вам лучше уйти.

Макрон с Катоном молча смотрели на него, пока прокуратор не потянулся за пустой восковой табличкой и стилосом, явно показывая, что разговор окончен.

Когда они вышли из кабинета, Катон медленно повернулся к Макрону, и тот увидел, что его молодой друг совершенно ошеломлен словами прокуратора. Он осунулся, худые плечи поникли.

— Пойдем, Катон.

Макрон взял друга за руку и повел на улицу.

Выйдя из дворца, они двинулись через набитый народом форум. Семьи, старавшиеся держаться вместе, и шумные компании молодых людей с кувшинами вина двигались по направлению к Большому цирку, чтобы занять хорошие места перед началом состязаний. С трудом протолкавшись через этот нескончаемый людской поток, они направились в таверну на ближайшем углу. Обычные утренние посетители, возницы и грузчики, работавшие в ночную смену, вымотавшись за ночь, а теперь еще и захмелев, уже начинали расходиться по домам, чтобы завалиться спать.

Макрон жестом подозвал подавальщика.

— Что угодно, господа? — спросил юнец, с виду большой проныра, с любопытством поглядывая на доспехи и снаряжение и явно думая, как бы содрать с центурионов побольше.

— Кувшин самого дешевого вина. Две чаши. И побыстрее.

— «Быстро заказали, мигом обслужили», — улыбнулся юнец. — Таков наш девиз.

— Здорово, — буркнул Макрон, подняв на него глаза. — Только если без девизов и прочей болтовни, то получится еще быстрее.

— Э… да, наверное. Я сейчас.

Прислужник умчался, а Макрон снова обернулся к другу. Тот с отсутствующим видом таращился через заполнявшую Форум толпу дальше, на сурово возвышавшийся Палатин и дворец. С того момента, как они покинули кабинет прокуратора, Катон не вымолвил ни слова. Молчал он и сейчас.

— Веселее, парень, — промолвил Макрон, похлопав его по руке. — Вино уже заказано.

Катон повернулся и встретился с ним взглядом:

— У меня нет должности, почти не осталось денег, а теперь, оказывается, меня еще и могут казнить в самом скором времени. И ты правда считаешь, что чаша дешевого вина способна мне помочь?

Макрон пожал плечами:

— Ну, хуже от нее тебе в любом случае не станет. Как ни крути, а вино — это лучший способ заставить вещи казаться лучше, чем они есть на самом деле.

— Тебе, конечно, виднее, — пробормотал Катон. — За последние три месяца ты вылакал столько, что хватило бы свалить с ног целую армию.

Вернувшийся прислужник со стуком поставил на деревянную столешницу перед центурионами две самнитской работы чаши, наполнил их из кувшина, после чего, с показной услужливостью поставив на стол и его, осведомился:

— Слыхали новость?

Макрон и Катон повернулись к нему с раздраженными физиономиями, всем видом давая понять, что лучше бы ему заткнуться да поживее от них убраться. Однако отделаться от юнца, рассчитывавшего поживиться, было не так-то просто: прислонившись к крепкому деревянному столбу, служившему опорой для трех этажей, находившихся над таверной, он с заговорщическим видом объявил:

— Порций вернулся в город.

— Порций? — Макрон поднял бровь. — Кто он, на хрен, такой, этот Порций и с какого перепугу его возвращение должно меня интересовать?

Юнец покачал головой, явно показывая, что удивлен подобным невежеством, да еще и со стороны армейских командиров.

— Он всего лишь лучший колесничий, когда-либо участвовавший в гонках за «синих». Общепризнанный фаворит сегодняшних состязаний: с упряжкой управляется так, словно родился с вожжами в руках. Я вам вот что скажу, — он подался к ним ближе, — сделав сегодня правильную ставку, можно сорвать хороший куш. И я готов вам в этом помочь.

— Кончай дурить людей, — донесся ворчливый голос из-за соседнего стола, и Макрон, обернувшись, увидел смотревшего на центурионов стражника. — Пустое место этот твой Порций, на него ставить — все одно что кости бросать. Да и вообще, ежели возница на что-то годен, он ездит только за «зеленых». Поберегите свои денежки, командиры. Ставьте на Непота, он «зеленый».

— Непот? — Служитель таверны возмущенно плюнул на пол и воззрился на стражника с той привычной враждебностью, которую всегда испытывали по отношению к соперникам агенты ипподромных партий. Затем он отступил к своей стойке, не преминув, однако, напоследок пробормотать: — Чем ставить на этого Непота, лучше уж сразу выбросить свои деньжата в клоаку.

— Я слышу твое вранье! — крикнул из-за стола стражник.

— Ох уж эти гонки, — вздохнул Катон. — Если что и погубит империю, так это они.

Макрон, однако, друга не слышал: его взгляд бы прикован к стражнику. Потом он развернулся и похлопал его по плечу.

— Привет, приятель, — с улыбкой промолвил центурион. — Эти скачки… надеюсь, у тебя найдется добрый совет для товарища по оружию?

— Совет? — Он обвел взглядом зал, но, похоже, никто больше их разговор не слушал. — Да, один совет у меня найдется. Ни за что не ставьте на этого прощелыгу Порция. — Он постучал себя пальцем по носу. — Непот, командир, вот правильный выбор. Поставь на него всего несколько денариев, и тебе будет весело. Ну а сейчас прошу прощения, но я должен идти.

Заскрежетал по напольным плитам отодвигаемый табурет: стражник нетвердо поднялся на ноги, двинулся, пошатываясь, к дверям и, едва выйдя из таверны, исчез в заполнявшей форум толпе.

— Сюда ему, надо думать, лучше не возвращаться, — пробормотал Катон. — Впрочем, это мелочи: мне бы его проблемы.

Макрон повернулся к другу: ему очень хотелось чем-то его утешить, но по этой части он никогда не был силен.

— Это просто невезение, парень.

— Невезение? — Катон горько рассмеялся. — Нет, куда больше, чем просто невезение. Я что имею в виду: после всего, что нам пришлось испытать, после всего, что мы сделали для командующего, этот патрицианский ублюдок добьется-таки того, чтобы со мной расправились. Вот на это ты можешь ставить любые деньги без риска. И все только ради того, чтобы сохранить незапятнанной свою репутацию поборника строгой дисциплины. Ну а императорский секретарь, ясное дело, его в этом поддержит.

— Он может предложить помилование, — предположил Макрон.

— Ничего такого он не предложит, — отрезал Катон. — И в любом случае: ты ни о чем не забываешь?

— Не понял. Что ты имеешь в виду?

— Да то, что ты тоже под угрозой. Что, если командующему приспичит объявить тебя причастным к делу о смерти центуриона Максимия?

— Не думаю, чтобы он так поступил. Никаких свидетельств моей причастности к этому убийству у него нет, только слухи, распускаемые горсткой идиотов, почему-то не верящих, что Максимия убили враги. Нет, это меня вовсе не тревожит, я беспокоюсь о тебе. — Он вдруг смутился, отвел глаза и непроизвольно покосился на крепко привязанный к поясу кошель. — Но и с тобой все, может быть, еще обойдется, а вот что меня беспокоит в первую очередь, так это факт, что мы вконец издержались и, если в ближайшие несколько дней не получим положенных выплат, нам придется голодать. А если не получим и до следующего месяца, то нас вышвырнут на улицу, потому как мы не сможем заплатить за комнату. Одно к одному, и все не радует. Верно говорю, парень?

— Верно.

— Стало быть, надо с этим что-то делать.

— Что, например?

Макрон улыбнулся и подался к нему через стол:

— Например, воспользоваться советом и отправиться, пока не поздно, в Большой цирк.

— Ты совсем спятил? У нас осталось несколько последних монет, а ты хочешь спустить их на скачках?

— Спускают деньги одни дураки. А мы будем действовать наверняка.

— Нет. Ты, похоже, неисправимый оптимист. А я? Я реалист. Поставить деньги на скачках — это все равно что просто их выбросить.

Макрон хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подскочили чаши:

— Да кончай ты, Катон! Просто выбросить — это одно, а воспользоваться советом и попытать счастья — совсем другое. Денег у нас все равно в обрез, но шанс выиграть есть всегда, и, если повезет, мы еще некоторое время продержимся. Да и что мы рискуем потерять?

— Да ничего, кроме здравого смысла.

Макрон смерил его взглядом:

— Давай хоть раз положись на судьбу, и посмотрим, что из этого выйдет.

Катон задумался, но размышлял недолго. Макрон был прав: он уже потерял все, что имел в жизни, да почти наверняка и ее тоже. Так стоит ли ему переживать из-за нескольких монет? Еще неизвестно, что случится раньше: придет ответ командующего из Британии или костоломы хозяина дома начнут вышибать из него долги. Но пока он жив, и надо, по крайней мере, попытаться прожить оставшиеся дни получше.

— Ладно, уговорил. Пошли.

— Прочь с дороги! — проревел Макрон и, оттолкнув Катона в сторону, устремился к прилавку и размахнулся, метя тяжелым кулаком в физиономию подавальщика. Тот, однако, несмотря на молодость, давно работал в тавернах у форума, навидался всякого и знал, как действовать в подобных случаях. Он поднырнул под руку центуриона, проскользнул мимо него и нанес ему сзади такой сильный удар, что он, опрокидывая столы и табуретки, отлетел к прилавку и врезался в него так, что это столкновение вышибло весь воздух из его легких. Пока Макрон пытался прийти в себя, тряся головой, юнец метнулся за свой прилавок и выудил оттуда увесистую дубину. Остальные посетители вскочили из-за столов и выбежали наружу, однако в дверях остановились, с любопытством глядя, что же будет дальше.

— Надо кликнуть стражу! — предложил один из посетителей, и его дружно поддержала собравшаяся у входа толпа.

Вот уж чего Катон никак не хотел, так это оказаться в руках стражников из патрулировавшей улицы когорты. Он поспешил к прилавку и потряс Макрона за плечо:

— Макрон, они за стражей послали. Надо уносить ноги.

— Сейчас. Только разберусь с этим ублюдком.

— Не сейчас.

Катон оглянулся и увидел, что юнец стоит, держа дубинку наготове и глядя на них со злобой.

— Эй, сколько я должен тебе за выпивку?

— За выпивку? — Парень нахмурился. — Да ни хрена! Только забери отсюда этого урода.

— Ладно, ладно.

Катон осторожно подошел к Макрону, крепко взял его за руку и сказал:

— Пошли. Нам нужно идти.

Видимо, уловив настоятельность в его тоне, Макрон кивнул, и центурионы, пробравшись среди раскиданной мебели и утвари, вывалились на улицу. Толпа непроизвольно подалась назад, освободив пространство перед ними. Но в отдалении, за головами зевак, уже показались красные гребни из конского волоса, венчавшие шлемы направлявшихся к таверне стражников.

— Сюда!

Катон потащил Макрона к лоткам и прилавкам, обрамлявшим форум по краям, спеша затеряться в плотной толпе покупателей и праздношатающихся гуляк. Лишь почувствовав, что непосредственная опасность миновала, Катон, затащив друга в узенький проулок позади форума, позволил себе и ему остановиться и, привалившись к испачканной штукатурке стены древнего святилища, перевести дух.

— Что ты тут, на хрен, устроил? — выдохнул Катон, когда к нему вернулось дыхание.

— А?

— Драка в таверне. На кой хрен ты ее затеял?

— Этот ублюдок из сторонников Порция.

— Знаю. И что с того?

— Порций победил.

— А при чем тут… Ох дерьмо! — Катон уронил голову. — Ставка! Ты лишился всех наших денег.

— Что значит «ты лишился»? — возмутился Макрон. — Деньги были наши. В случае выигрыша ты получил бы честную долю.

— Но выигрыша-то нет.

— Знаю. — Макрон ударил себя кулаком в грудь. — Мне ли не знать, я ведь был там, когда Непот потерял управление своей хреновой колесницей и врезался в стену. Меньше чем в сотне шагов от финиша. Преторианцы со смеху покатились…

— И?

— Что «и»? — Макрон опустил глаза. — Ну, врезал я одному.

— Одному?

— Ну двум. А может, и еще нескольким досталось, кто их разберет. Мне уже не вспомнить. Один так лежать и остался.

— Понятно, — процедил Катон сквозь сжатые зубы. — Стало быть, ты не только наших денег лишился, но еще и посадил нам на хвост преторианцев. А потом устроил эту бучу в таверне, в результате чего нас также разыскивает и городская когорта. — Катон потер лоб, стараясь привести в порядок мечущиеся мысли. — Ну а вдобавок ко всем этим радостям Нарцисс знает, что мы в Риме.

Макрон вскинул глаза:

— Точно?

— Он меня видел. Там, в цирке.

— Ты уверен?

— Да уж так уверен, что дальше некуда. Он мало того что смотрел прямо на меня, так даже рукой помахал. Ну а потом послал за мной стражу. А ты как думал, почему я так поспешно оттуда убрался?

Макрон пожал плечами:

— Я гадал об этом, да так ни к чему и не пришел. Ладно, теперь-то что будем делать?

— Вопрос хороший. Плохо то, что на него нет ответа. Бежать из города — это не выход: они наверняка пошлют соглядатаев с нашими приметами к городским воротам. Но остаться в Риме и залечь на дно мы тоже не можем: на это нужны деньги, а их у нас нет.

Повисло молчание. Потом Макрон прикоснулся рукой к разбитому лицу и поморщился, когда его палец уткнулся в здоровенный кровоподтек:

— Ох ты! Больно!

— Ты это заслужил.

— Спасибо за сочувствие, — проворчал Макрон. — Тебе не кажется, что сейчас нам лучше убраться с улицы?

Макрон выругался и потянулся было к лежавшему у стены мечу, но преторианец отреагировал мгновенно, ударив кованым сапогом по запястью и придавив руку к полу. Центурион вскрикнул от боли, но, прежде чем успел еще что-нибудь сказать или сделать, почувствовал у горла острие клинка.

— Командир, мне бы не хотелось проливать кровь, — урезонивающим тоном промолвил преторианец. — Мы превосходим вас числом, застали вас врасплох, и в случае сопротивления вы оба будете убиты, прежде чем успеете обнажить мечи. Поэтому давайте не создавать друг другу лишних проблем.

Он выжидающе умолк, а когда Макрон кивнул, медленно поднял сапог, хотя клинок продолжал держать нацеленным на горло. Не сводя с центуриона глаз, он распорядился:

— Фронтин, забери их оружие.

Один из его людей вложил свой меч в ножны и, пройдясь по комнате, собрал мечи и кинжалы центурионов. Только после того, как он вышел из помещения, начальник стражи убрал клинок от горла и отступил на шаг:

— Одевайтесь. И соберите свои пожитки.

Катон нахмурился:

— Пожитки?

— Да, командир. Боюсь, сюда вы уже не вернетесь.

По жилам Катона разлился холод, он онемел. Походило на то, что их сейчас отведут на казнь, а их имена будут навсегда вычеркнуты из истории. Впрочем, последняя мысль едва не заставила Катона горестно рассмеяться вслух. Что за нелепая претенциозность, они с Макроном не заслужили и строчки в примечаниях. Двое второстепенных участников провинциальной драмы отыграли свое и обречены на забвение. Их имена не сохранятся даже в памяти людей, которые отведут их на смерть.

Все шло именно к тому, и в Катоне внезапно всколыхнулась ярость из-за того, что его жизнь обрывается так нелепо и бессмысленно, фактически едва начавшись.

— Куда ты нас поведешь? — спросил он начальника стражи.

— Я же сказал, командир: Нарцисс желает вас видеть.

Катон горько усмехнулся. Ну конечно, секретарь императора не преминет попрощаться с ними, чтобы у них и в последний миг не оставалось сомнений в том, кто определил их участь. Пусть это и мелочь, но ему хочется прочувствовать свое торжество лично.

В не столь драматических обстоятельствах Катон, возможно, задумался бы о том, не является ли подобная мелочность признаком неуверенности в себе, однако перспектива неминуемой смерти не оставляла в его сердце места ни для чего, кроме ненависти и отчаяния.

— А сейчас, командир, прошу, поднимайся. У меня и так утро выдалось нелегкое, кроме вас, еще уйма других поручений. Так что, если не возражаете…

Катон встал с тюфяка. В голове его бешено крутились мысли: он пытался придумать способ спасения, а заодно гадал, когда и где преторианцы их прикончат и почему бы им не сделать это прямо сейчас. Впрочем, на последний вопрос ответ у него нашелся немедленно: тогда стражникам пришлось бы уносить трупы, а им лень. Куда удобнее, если жертвы сами придут к месту назначения.

Стараясь не поворачиваться к преторианцам спиной, Катон натянул и зашнуровал сапоги, после чего собрал скудные пожитки и завернул в одеяло. Макрон по ту сторону комнаты проделал то же самое, благо уносили они с собой немного, а оставляли и того меньше: остатки еды да кое-что из одежды, заношенное и уже не подлежащее починке. Сначала Катон не понимал, почему преторианцы велели им собирать вещи, но потом решил, что, наверное, они полагают, будто имущество двух центурионов может представлять какую-то ценность.

Увязав одеяло в узел, он туго затянул концы и забросил узел на плечо, как вещмешок. Макрон поступил так же, после чего подошел к Катону, встал с ним рядом на некотором расстоянии от следивших за их действиями преторианцев и, глядя себе под ноги, словно проверяя, хорошо ли завязаны шнурки, шепотом спросил:

— Как думаешь, стоит попробовать прорваться?

— Нет!

Преторианец улыбнулся, давая понять, что хоть и не слышал этого обмена репликами, но догадывается, о чем речь:

— Прошу, не надо делать глупостей. Я и мои ребята здорово поднаторели в эскортировании людей.

— Ты хотел сказать, арестантов, — буркнул Макрон.

Преторианец пожал плечами:

— Да мне все равно кого, командир. Наше дело простое: найти кого приказано и доставить куда надо. Люди попадаются разные, бывают сложные случаи, и я просто хочу предупредить, чтобы вы оба не пытались бежать. Толку от этого не будет, а вот неприятностей — куча. Вы меня поняли?

— До меня бы дошло быстрее, если бы ты говорил без обиняков, — заявил Макрон. — Мы, в легионах, не привыкли ходить вокруг да около и всегда называем вещи своими именами. Потому что нам приходится действительно иметь дело со сложными случаями.

— Но мы ведь не в легионах, а, командир? В Риме все делается более утонченно.

— Смерть всегда смерть, парень. Ее ничем не замаскируешь.

— Ты бы удивился, узнав, сколько всего нам удается маскировать, — отозвался преторианец с холодной улыбкой, после чего отступил в сторону и указал на дверь. — А теперь, если вы не возражаете…

В сопровождении четверых — двое спереди, двое сзади — преторианцев с обнаженными мечами центурионы спустились по узкой лестнице на нижний этаж доходного дома. Приход стражников не остался незамеченным, и у выхода собралась небольшая толпа любопытствующих зевак. Когда арестованные и их стража ступили на мостовую, из пекарни выглянула жена булочника. При виде Макрона и Катона, несущих узлы с пожитками, глаза ее удивленно расширились, и она, сойдя с крыльца, заступила преторианцам путь:

— Катон, в чем дело?

— С дороги, женщина! — рявкнул стражник.

— Катон! — снова позвала Велина, заглядывая через его плечо, но конвоир без колебаний схватил ее за руку и отшвырнул к стене доходного дома. Арестованные и стража двинулись дальше.

Они прошли во дворец через один из служебных входов, открывавшийся на тихую боковую улочку в стороне от людных магистралей. Катон помнил эту дверь, он и сам пользовался ею в детстве, когда жил во дворце, там, где квартировали служители. Как они входили, почти никто не видел, и Катон вдруг понял, как легко может исчезнуть человек в самом центре огромного города. Миновав караул у входа, преторианцы провели их по длинному коридору к лестнице, откуда начинался путь в сердце императорского дворца.

— Так вы не ведете нас в казематы? — спросил Катон, повернувшись к старшему из стражников.

Тот поднял брови:

— Да уж конечно. — На миг суровое выражение его лица смягчилось, и он почти добродушно пояснил: — Послушай, командир, нам было приказано доставить вас обоих к Нарциссу. Никаких других приказов, если тебя это заботит, мы не получали.

— Так вы нас не на казнь ведете?

— Нет, командир. Мы ведем вас к Нарциссу. Это все. Пока. Если он прикажет вас прикончить — дело другое: тогда мы отведем вас к ребятам, которые занимаются такими делами.

Катон вздохнул, глядя на служаку и гадая, как можно так относиться к подобным обязанностям. Впрочем, наверное, для преторианцев это просто дело привычки. Ему вспомнилось, как все три года правления императора Калигулы они только и делали, что хватали и казнили неугодных ему людей.

Одолев четыре пролета, они вышли в широкий коридор с узорчатой мозаикой на полу и большими, высокими окнами, заполнявшими его светом. Здесь Катону бывать не доводилось, а теплый ток воздуха под ногами дал ему понять, что пол подогревается.

Макрон поджал губы:

— Да уж, этот малый, Нарцисс, умеет устроиться.

Стража подвела их к впечатляющим, вдвое выше человеческого роста дверям, по обе стороны которых стояли двое гвардейцев, а рядом, в нише, за большим ореховым столом сидел писец, плотно укутанный в тунику из мягкой шерстяной ткани. Заслышав шаги, он поднял глаза. Старший из преторианцев кивнул ему:

— Центурионы Макрон и Катон доставлены по требованию секретаря императора.

— У него сейчас встреча с императором. Придется подождать вон там.

Он указал стилосом на нишу по другую сторону коридора, где стояли скамьи с мягкими сиденьями. Вся компания перешла туда, и оба центуриона, с облегчением опустив на пол свою поклажу, сели. Двое стражников встали по обе стороны от них. Здесь, поблизости от рабочих покоев секретаря императора, царила строгая аккуратность, и Макрон вдруг ощутил неловкость оттого, как не соответствует этой обстановке его изрядно помятая, разукрашенная синяками физиономия. Он покосился на Катона и увидел, что тот сидит, уставившись на мозаику под ногами, видимо полностью поглощенный тягостными мыслями.

Беседа секретаря с императором Клавдием все никак не кончалась. Солнце над головой поднималось все выше, пока наконец не заглянуло прямо в окна, заливая коридор, включая нишу с задержанными, не только светом, но и теплом. Макрон откинулся назад, закрыл глаза и, несмотря на всю сложность их положения, постарался извлечь максимум удовольствия из представившейся возможности погреться на солнышке, которое даже сквозь опущенные веки давало о себе знать оранжевым свечением. Зажмурившись, он не видел, как с легким скрипом растворилась дверь: стражи тут же вытянулись по стойке смирно, писец вскочил и поклонился. Катон тоже вскочил, но, прежде чем успел растормошить Макрона, в коридор уже вышли император Рима и его самый верный и доверенный слуга Нарцисс.

— Тттак ты правда считаешь, что это важно?

— Да, Цезарь, — заверил его Нарцисс, энергично кивая. — Это важнейший элемент всей работы. Обойтись без него — значит навеки обездолить потомков.

Клавдий воззрился на него расширенными глазами, голова его дернулась еще сильнее, чем обычно.

— Дддействительно? Ты действительно так думаешь?

— Да, Цезарь. Без сомнений.

— Положим, так: и чччто я могу сказать? Я думал, что мои дддетские стишки не годятся для автобиографии. — Он улыбнулся, снова дернул головой и сжал руку Нарцисса. — Но ты меня убедил. Как всегда, показал свой отменный вккус и способность судить о произведении искусства.

— Цезарь, — молвил Нарцисс, подавшись к императору, — я не заслуживаю твоей похвалы. Любой смертный, хоть немного чувствующий литературу, безошибочно ощутит божественную искру, отмечающую все написанное тобой.

Просияв, Клавдий благодарно сжал руку Нарцисса и тут же замер. Его взгляд случайно наткнулся на клевавшего носом на скамье Макрона.

— Я почему-то сомневаюсь, что этот малый разделяет твою точку зрения.

Нарцисс воззрился на нишу.

— Поднять этого дурака на ноги, — прошипел он.

Стражники схватили его с обеих сторон и резко подняли. Он открыл глаза и растерянно заморгал:

— Что? Что? Ох!

Узнав императора, он мигом вытянулся в струнку и замер неподвижнее мраморной колонны. Клавдий подошел ближе и внимательно присмотрелся к нему:

— Этто те самые люди, о которых ты мне говорил, Нарцисс?

— Да, Цезарь.

— Не ссскажу, чтобы этот образчик производил благоприятное впечатление. Но с другой стороны, таким человеком можно и пожертвовать, не лишившись сна, верно?

— Истинная правда, Цезарь. Ты, как всегда, прозреваешь мои мысли.

Клавдий повернулся к Катону, и на лице его отразилось удивление.

— А этот, другой, он ведь не может быть тем командиром, о котором ты говорил. Это почти мальчишка: с виду так он едва ли бреется.

Нарцисс выдавил смешок, угодливо подхваченный писцом. Клавдий тут же повернулся к столу:

— А тебя никто не просил подавать голос.

Писец застыл, побледнев и опустив взгляд.

— Вот так-то лучше, — бросил император, продолжая внимательно осматривать центурионов. — Ппполагаю, Нарцисс, ты знаешь, что делаешь. Второе дело, которое мы с тобой обсуждали, требует особого подхода. Ты уверен, что эти… эти люди годятся для такой работы?

— Если не они, то никто, Цезарь.

— Хорошо. Увидимся за обедом.

— Да, Цезарь.

Нарцисс поклонился; то же самое сделали преторианцы, писец и оба центуриона. Их головы оставались опущенными, пока Клавдий, пройдя по коридору, не исчез в боковой галерее, и как только император пропал из виду, у всех разом вырвался вздох облегчения. Макрон и вовсе чувствовал себя так, будто разминулся со смертью только на волосок, и сердце его все еще отчаянно колотилось.

— Внутрь их! — приказал Нарцисс, окинув взглядом центурионов, повернулся и направился в свой кабинет. Катон с Макроном подхватили поклажу и в сопровождении стражи проследовали в высокие двери, за которыми находилась канцелярия императорского секретаря.

Рабочее помещение было громадным, с высоченным, как и в коридоре, потолком. Пол устилали звериные шкуры, снизу тянуло теплом подогрева. Стену по правую сторону занимал похожий на соты стеллаж, сплошь уставленный свитками и книгами, а на левой красовалась картина: морской залив, уходящий к теряющемуся в дымке горизонту, а над берегом высилась колоссальная гора, по сравнению с которой жавшиеся к морю у ее подножия городки казались совсем крохотными. В дальней стене было четыре больших окна, из которых открывался впечатляющий вид на форум и растянувшиеся позади склоны Субуры.

Нарцисс пересек комнату и устроился за дубовым письменным столом, по размерам вполне соответствовавшим помещению и огромному количеству громоздившихся на нем пергаментов, папирусов и табличек. От Нарцисса не укрылось удивленное выражение на лицах обоих центурионов, которые, выглянув из окна, впервые в жизни увидели столь широкую панораму города.

— Впечатляет, да? — с улыбкой промолвил он. — Это первое, на что обращают внимание все, впервые попадающие сюда. Я нахожу это зрелище воодушевляющим и в каком-то смысле пугающим. Даже устрашающим.

Отвернувшись от Катона с Макроном, он сам бросил взгляд в окно и задумчивым тоном продолжил:

— Империя управляется отсюда. Из этого дворца. Дворец — это мозг, который двигает мускулами империи. Там, внизу, на форуме, можно узреть публичное воплощение этого могущества. Прекрасные храмы, посвященные дюжинам богов. Базилики, где создаются состояния и заключаются регулируемые законами сделки. Люди со всего мира собираются на форуме и дивятся величию наших достижений.

Вместе дворец и форум представляют собой святилище могущества и порядка.

Он сделал паузу и взмахом руки указал на возвышавшийся склон Субуры, усеянный развалюхами, грозившими, казалось, сползти на форум, словно грязевая лавина.

— С другой стороны, мы видим отсюда эти трущобы, воплощение хаоса, нищеты и порока, постоянно грозящие поглотить и уничтожить созданный и оберегаемый нами порядок. Субура — это постоянное напоминание о том, во что мы можем превратиться, если власть императора и тех, кто осуществляет его замыслы, будет сметена. Плебс — это те же варвары, но не за стенами, а внутри их. Пока мы кормим и развлекаем толпу, мы удерживаем ее в своей хватке. Но стоит нам допустить, чтобы плебс начал сознавать собственную силу… или, хуже того, позволить, чтобы кто-то другой начал играть на инстинктах толпы, на ее суевериях, — с нажимом произнес Нарцисс, — и нам всем перережут глотки.

Секретарь императора с печатью усталости на лице снова повернулся к центурионам:

— Так вот, моя задача, цель моей жизни в том, чтобы обеспечить сохранение порядка и пребывание Клавдия у власти. А это значит, что мой долг выявлять и подавлять все возможные угрозы в отношении императора. Но это и ваш долг, ибо вы воины, принесшие ему клятву верности, а значит, обязанные помогать мне на этом поприще всеми способами, какие я найду нужными. Я ясно выражаюсь?

— Так точно, — в один голос ответили Макрон с Катоном.

Конечно, Катон понятия не имел, чего именно хочет от них секретарь императора, но в его словах прозвучал намек на какую-то службу, а казненные центурионы никаких услуг не оказывают. В его сердце начала воскрешаться надежда.

Нарцисс кивнул, одобряя их готовность, подался вперед, опершись руками о столешницу, и продолжил:

— Тогда слушайте внимательно. У меня есть для вас задание. Сразу скажу, опасное, связанное с большим риском. Но ведь вам нечего терять. Не так ли, центурион Катон?

— Прошу прощения?

— Юноша, только не надо прикидываться дураком! Твоя жизнь ничего не стоит. Я могу кликнуть стражу, и тебя убьют на месте. И тебя, да и твоего друга с тобой заодно. И никто даже не спросит меня, в чем причина. Раз я так поступил, стало быть, у меня имелись веские основания. Видишь? — Он поднял со стола свиток. — Это письмо прибыло вчера из Британии. Догадываешься, от кого оно?

Сердце Катона упало.

— От командующего Плавтия.

— Верно. И ты можешь догадаться, о чем он пишет, — промолвил Нарцисс с легкой улыбкой. — Смертный приговор остается в силе. Вдобавок командующий считает, что существует достаточно косвенных доказательств, чтобы вынести такой же приговор и центуриону Макрону по обвинению в мятеже и убийстве. Так что вы оба — покойники.

Он выдержал эффектную паузу, буравя центурионов взглядом глубоко посаженных карих глаз. Катон встретил его взгляд со злобой и страхом, ибо понимал, что их новые беды — это дело рук императорского секретаря, преследующего какие-то свои цели. Молодой центурион нервно сглотнул и уточнил:

— Мы покойники, если не примем твоего предложения?

— Верно, — кивнул Нарцисс. — Вы примете мое предложение, или до исхода сегодняшнего дня отправитесь кормить стервятников.

— А что за дело нашлось у тебя для нас? — скривившись, спросил Макрон. — Надо кого-нибудь убить? Сделать так, чтобы человек исчез? Что?

— Ну уж нет, — рассмеялся Нарцисс. — Стал бы я разглагольствовать тут с вами из-за такой ерунды. Исполнителей подобных услуг у меня более чем достаточно. Нет, для того, что у меня на уме, мне требуются не убийцы и костоломы, а два толковых командира, умелых, решительных и, опять же, находящихся в отчаянном положении, что заставит их добиваться успеха любой ценой. Нужны люди, знающие, что от выполнения приказа зависят их жизни. Короче говоря, именно такие люди, как вы двое. И учтите, то, что я намерен вам предложить, свидетельствует о моем уважении к вашим умственным способностям. Выбор за вами: или вы согласитесь, или умрете здесь и сейчас. Все, что осталось, это сообщить вам детали. Все понятно?

— Так точно… почтеннейший.

— Вот и отлично.

Нарцисс откинулся в кресле, собираясь с мыслями.

— Так вот: месяц назад неподалеку от побережья близ Равенны был захвачен торговый корабль. Такое случается время от времени. Всегда находятся желающие попробовать свои силы на пиратском поприще и начинают грабить суда. Конечно, до поры до времени мы можем мириться с потерей посудины там, посудины здесь, но, когда жадность морских разбойников становится чрезмерной, посылаем эскадру, чтобы их пугнуть. Тут, однако, случай особый: пираты захватили судно, на борту которого находился один из самых доверенных моих агентов, выполнявший очень важное и деликатное поручение. Он угодил в руки пиратов, был подвергнут пыткам, а потом они прислали требование уплатить за него выкуп. Приложив к нему палец, на котором он носил перстень. Я так понимаю, это своего рода пиратская традиция.

— Ты хочешь его вернуть? — спросил Катон. — В этом твое поручение? Это все?

— Не совсем. У моего агента было при себе нечто очень важное для императора.

— Сокровище? — нахмурился Макрон. — Ты посылаешь нас на охоту за сокровищем?

— Сокровище? Можно сказать и так, — ответил Нарцисс. — Но сокровище более ценное, чем все золото и драгоценности Египта.

— Правда? — Макрон фыркнул. — Как-то слабо верится.

— О какого рода сокровище мы говорим? — перебил друга Катон.

— О свитках, — ответил Нарцисс. — О трех свитках. Пираты требуют за них десять миллионов сестерциев.

— Десять миллионов? За три свитка? — Макрон рассмеялся и покачал головой. — Ты ведь это не серьезно, почтеннейший?

— Напротив, я в жизни не был настолько серьезен.

Смех Макрона замер в его горле: по выражению лица секретаря императора было видно, что тот и вправду не шутит.

— Да что в них такого, в этих свитках?

Нарцисс смерил центуриона взглядом:

— А вот это вам знать не обязательно. Вы узнаете больше, если того потребует ситуация, а пока достаточно того, что обладание ими позволит мне отвести серьезную угрозу от императора. В настоящий момент вас должен беспокоить только успех вашей миссии. Вам необходимо найти свитки, вернуть их и доставить сюда. Желательно, конечно, вместе с моим агентом, но это уж как получится. Но если придется выбирать между ним и свитками, без агента можно и обойтись.

— Кто еще знает об этом? — спросил Катон.

Нарцисс задумался:

— Император. Мой писец… ну и еще один человек.

— Кто именно, почтеннейший?

Нарцисс улыбнулся и покачал головой:

— Этого вам тоже знать не нужно. Пока. Между тем я устроил для вас назначение в Равенну, на морскую базу. Мы направляем туда подкрепление для осуществления операций против пиратов, к этой колонне и присоединитесь. Префект получит приказ найти и уничтожить логовище пиратов, но для вас главное, когда пираты будут разгромлены, найти свитки и моего агента. Да — и проследить за тем, чтобы никто из пиратов, читавших свитки или хотя бы имевших с ними дело, не остался в живых. И последнее. — Он подался вперед. — Вполне возможно, что пираты послали предложение выкупить свитки не только мне. Если так, то мои враги в Риме не остановятся ни перед чем, лишь бы заполучить их в свои руки. Поэтому никому не доверяйте. Ясно?

Оба центуриона кивнули.

— Когда нам отправляться? — спросил Макрон.

— Без промедления. Подкрепление для Равенны выступило из Рима на рассвете. Закончим разговор, и отправляйтесь вдогонку.

— А как с нашими бумагами, приказами и всем таким?

Нарцисс махнул рукой:

— Все уже готово: выйдите из кабинета и получите у моего писца. Так что, если не хотите натереть мозоли, догоняя отряд, не затягивайте и отправляйтесь.

— Последний вопрос, почтеннейший, — промолвил Макрон.

— Что еще?

— Деньги. Нам надо на что-то жить, и в Равенне могут случиться расходы.

— Это точно. Хорошо, получите мелочь на расходы у моего писца.

— Спасибо.

— Не за что, — улыбнулся Нарцисс. — Сделаете дело, и будем в расчете. Ну а сейчас — в дорогу.

Нарцисс откинулся назад и скрестил руки на груди, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Катон с Макроном повернулись к дверям, и, когда подошли, их распахнули перед ними стоявшие по обе стороны преторианцы. Писец поднялся из-за стола, держа в обеих руках восковые таблички, и, как только центурионы вышли в коридор, протянул таблички им. Взяв свою, Катон начал было засовывать ее в вещмешок, но, бросив случайный взгляд напротив, замер. Макрон, заметив это, проследил за его взглядом. В нише сидел крепко сбитый, полнеющий мужчина в тоге сенатора. При виде двух центурионов на его лице расплылась ухмылка.

— О, если не ошибаюсь, это мои давние товарищи по оружию, центурион Макрон и его юный оптион.

Потом его взгляд упал на гребень высовывавшегося из узла Катона шлема, и он развел руками:

— Не оптион, центурион Катон! Глазам своим не верю.

Катон склонил голову, формально приветствуя старшего по рангу, и холодно отозвался:

— Трибун Вителлий, вот уж не чаял, что мы встретимся снова.

— Какого хрена тут делает этот ублюдок Вителлий? — ворчал Макрон, на ходу прилаживая поудобнее поклажу. — Я уж надеялся, что после той истории в Британии никогда больше его не увижу. Так нет же, выплыл на поверхность. Сразу видно, что дерьмо не тонет и к такому же тянется.

Катон ворчливо согласился со своеобразным фатализмом друга. Так уж устроена жизнь: он повидал достаточно, чтобы это понять. И то, что Макрон обеспокоился, правильно. Конечно, размышлял Катон, тот факт, что этот тип заявился к Нарциссу сразу после того, как их отправили выполнять навязанную им миссию, может быть простым совпадением: в конце концов, Нарцисс осуществляет великое множество всевозможных операций одновременно. Но, признавая такую возможность, Катон не мог отделаться от ощущения, что их встреча с вероломным Вителлием, бывшим трибуном второго легиона, не случайна. Они помешали изменнику осуществить заговор, направленный на убийство императора Клавдия, но этот хитрец вышел сухим из воды, поскольку не оставил им доказательств своей вины и тем принудил их к молчанию. Но Катон был уверен: Вителлий ничего не забыл, и если на время и затаился, то лишь с целью потом разделаться с ним и Макроном самым решительным образом.

Эта новая угроза добавилась к уже имеющимся страхам, и мысли о Вителлии не шли из головы Катона, пока они с Макроном торопливо шагали по Фламиниевой дороге. Хотя день был холодный и ветреный, на голубом небе виднелись лишь отдельные пятнышки облаков, а отпахав по дороге добрую милю, Катон так разогрел мышцы, что больше уже не ежился. Они покинули Рим в полдень, задержавшись у ворот близ храма Санка, чтобы пополнить фляги водой, и, лишь когда городские стены, оставшись позади, пропали из виду, Макрон счел себя находящимся в достаточной безопасности, чтобы озвучить свои мысли. Мощеную дорогу по обе стороны обрамляли склепы и мавзолеи, теснившиеся рядом с более скромными надгробиями множества поколений умерших, погребенных за городскими стенами.

Движение по Фламиниевой дороге было оживленным: в сторону Рима нескончаемым потоком катили подводы и телеги, груженные снедью и различными товарами для продажи на огромных столичных рынках, а в обратном направлении двигался такой же поток пустых повозок. Центурионы шли со всей быстротой, на какую были способны, стараясь догнать маршевую колонну, выступившую из города за несколько часов до них и уже успевшую уйти далеко вперед, в сторону Окрикулума. Движение военной колонны облегчало и ускоряло то, что пешеходы и повозки обязаны были освобождать ей путь, тогда как двое идущих сами по себе центурионов такой привилегией не обладали и им приходилось лавировать в плотном потоке.

— Этак мы и к ночи их не нагоним при такой-то скорости, — проворчал Катон.

— Нагоним, — откликнулся, оглянувшись через плечо, Макрон. — Главное, не сбавлять шага. Давай, парень, не ной.

Катон стиснул зубы и ускорил шаг, догоняя друга, а когда поравнялся с ним, спросил:

— Слушай, ты знал кого-нибудь из флотских?

— Из флотских, говоришь? — Макрон сплюнул на землю. — Было дело, пересекался с некоторыми. С Рейнской флотилии. Они при выходе в отставку получали участки в Аргенторате, как и легионеры. Бездельники хреновы, вот кто они такие. Знай прохлаждались да дрыхли на своих палубах, пока наш брат легионер тянул лямку.

Катон улыбнулся:

— Я так понимаю, между легионерами и корабельной пехотой особой любви не было?

— И в помине! — с воодушевлением подтвердил Макрон. — А вот драки — да, бывали, да еще какие.

— Надо же, кто бы мог подумать. Однако, раз мы с тобой нынче сами получили назначение в корабельную пехоту, все это придется простить и забыть, а?

— Простить и забыть? — Макрон поднял брови. — Хрен в глотку! На дух не выношу ублюдков, как и любой честный легионер. Попомни мои слова: хорошего человека среди флотских не сыщешь. Лентяи, бездельники, отребье — вот они кто. Все нормальные ребята поступили в легионы. Вот увидишь, нам придется иметь дело с никчемными отбросами.

— Ты, наверное, ждешь возможности подтянуть их муштрой?

— Катон, парнишка, нормальная муштра — это ведь не тот бестолковый хаос, который отличает службу на этих деревянных посудинах.

— Так что, служба на море уже и не служба? А ведь она нас ждет.

Макрон на миг прикрыл глаза:

— Катон, кончай испытывать нашу дружбу.

— Прости, я просто пытался поднять настроение.

— Ладно, проехали. Просто имей в виду, что у нас и так все хреново без твоих дурацких шуточек.

— Тут ты прав.

Взгляд Катона скользнул по веренице повозок, кативших по ту сторону дороги. В каждой сидели по несколько сурового вида крепких мужчин с мощной мускулатурой. Катон слегка подтолкнул друга локтем:

— Побольше бы таких ребят в легионах, а?

Макрон взглянул в указанном направлении:

— Таких? Это ты про гладиаторов? Ну нет. Такой малый в армии — последнее дело. Эти парни воображают, будто насчет сражения знают все на свете, а на деле их умения сводятся к красивым, танцующим движениям и картинным взмахам клинками. Обычный варвар уложит такого позера без затей, не дав ему покрасоваться. Гладиаторы… — Макрон устало покачал головой. — Нет уж, если ты хочешь стоять плечом к плечу с человеком, на которого можно положиться, всегда выбирай легионера. Ну, на худой конец, ежели легионера под рукой нет, сойдет и боец из вспомогательной когорты.

Катон внимательно посмотрел на него:

— Прости, но все-таки откуда у тебя такая неприязнь к корабельной пехоте? Наверняка ведь есть личная причина. Может, твоя сестрица дала деру с одним из них или что-то в этом роде?

Макрон взглянул на друга исподлобья:

— Сестрица? Нет, приятель, тут дело не в сестрице. А в моей матушке.

— В твоей матушке?

Макрон кивнул:

— Как-то раз в Остии остановилась трирема подправить оснастку. Команда на несколько дней сошла на берег, и один из этих хлыщей охмурил мою мамашу так, что она бросила всех нас, на хрен, и уплыла со своим морячком навстречу долбаному закату, а я уже больше ее никогда не видел. Сам-то я тогда был почти мальчишкой: это случилось двадцать лет назад.

Катон был ошеломлен. За два года, которые он знал Макрона, его друг почти не заговаривал о своем прошлом. И теперь вдруг такое! Правда, Катон уже привык ко всякого рода ветеранским байкам и не смог скрыть сомнений.

— Это правда?

— Я тебе когда-нибудь врал?

Катон беспомощно пожал плечами:

— Ну, всякое бывало. Я бы сказал, даже частенько. Солдатские побасенки, сам знаешь. Дело обыкновенное.

Макрон поджал губы.

— Ну, бывает… Но это чистая правда. Поэтому я на дух не переношу флотских, — признался он.

У Катона потяжелело на сердце. Если Макрон донесет свое предубеждение до Равенны, их жизнь на морской базе обещает стать весьма нелегкой. Обычное соперничество, существовавшее между родами войск, уже само по себе осложняло притирку в новой ситуации, но, когда на это накладывалась еще и личная обида, все усугублялось.

Катон попытался урезонить друга:

— И ты правда считаешь, что по поступку одного из них можно судить обо всех остальных?

— А что, нет?

Катон аж присвистнул от досады:

— Это едва ли справедливо.

— А при чем тут справедливость? Один ублюдок сманил из дома мою мамашу. Сейчас пришла моя очередь, и я намерен отыграться. И не собираюсь морочить себе голову всякой ерундой насчет справедливости.

— Предубеждения не решают проблем, — спокойно возразил Катон.

— Чушь собачья! Какой из твоих дурацких философов это тебе напел? Предубеждения помогают разрешать проблемы, и очень быстро: надо только иметь для этого смелость. А как, по-твоему, нам удалось построить империю? Может, играя в справедливость с ордами волосатых варваров? Думаешь, мы уговорили их сложить оружие и отдать нам свои земли? Как бы не так! Мы решили, что имеем право властвовать над ними, потому что они невежественные дикари. Все они. Что, по моему убеждению, правильно. Потому что при таком подходе куда проще лупить их по голове, а вот если ты начнешь задумываться о том, кто прав, они или мы, спорить сам с собой, выдвигая «про» и «контра», тебя самого прикончат — глазом моргнуть не успеешь. Такой подход, как у меня, облегчает жизнь, а возможно, и удлиняет. Так что, Катон, дружище, избавь меня от своих соображений о справедливости, ладно? Если я терпеть не могу флотских, значит мне так надо. Это упрощает жизнь. Ты можешь относиться к ним, как тебе заблагорассудится, но ко мне с этим не лезь. Договорились?

— Ну, если тебе так угодно…

— Мне так угодно. Все. Давай сменим тему.

Катон понял, что в этом вопросе ему друга с места не сдвинуть, во всяком случае пока. Возможно, со временем Макрона удастся убедить если не изменить свою точку зрения, то хотя бы вести себя осмотрительнее и сдержаннее, и тогда их служба на флоте станет не столь уж суровым испытанием. Если Нарцисс говорил правду (а сомневаться в этом оснований не было), Катона с Макроном и так ожидала чрезвычайно опасная миссия, и в такой ситуации раздоры со своими же людьми представлялись крайне нежелательными.

Чуть наклонившись вперед, Катон поправил поклажу на спине и молча зашагал дальше. Некоторое время Флавиниева дорога взбиралась на невысокий кряж к северу от столицы, а когда снова выровнялась, он сошел с обочины в тень пары высоких кипарисов и опустил свой узел на землю. Макрон, пройдя еще несколько шагов, остановился, неохотно покинул мостовую и подошел к другу:

— Уже устал?

— Есть немного, — признался Катон. — Давненько не участвовал в марш-бросках, вот и отвык.

— Правда? — ухмыльнулся Макрон. — Ну, тогда тебя можно причислить к долбаной корабельной пехоте.

— Очень смешно.

Катон отпил глоток из своей фляги и взглянул вдоль дороги назад, в сторону Рима, раскинувшегося на склонах семи холмов и прилегающем к ним пространстве. После того как он несколько месяцев прожил в городской толчее, Катон испытывал странное чувство оттого, что теперь мог охватить столицу с миллионным населением одним взглядом. Огромный комплекс императорского дворца был прекрасно различим даже с расстояния в несколько миль, только отсюда он казался маленьким, словно детская постройка из кубиков. На миг Катон задумался о том, сколь малы все человеческие достижения во вселенском масштабе. Дворец со всей его властью и могуществом, кознями и интригами, город с муравейниками домов и лабиринтами заполненных людьми улиц — все это, стоило взглянуть с отдаления, виделось далеко не столь величественным и впечатляющим, как вблизи.

Молодой центурион покосился на друга. Макрону все виделось иначе. Он привык жить в конкретном, овеществленном мире, решая практические, непосредственно встающие перед ним задачи. В определенном смысле Катон завидовал ему и был бы не прочь и сам обрести такой же незамысловатый и деловой подход к жизни. Он тратил слишком много времени на отвлеченные размышления, а когда думал о том, что в легионах это может стоить жизни, перед ним снова разверзалась пропасть сомнения в себе. Будучи произведен в центурионы, он стал глубже осознавать свою ответственность, острее воспринимать оплошности, и оттого тоска по простой и незатейливой жизни, какую, по его мнению, вел Макрон, делалась еще сильнее.

— Ну как, налюбовался? — прервал его размышления Макрон. — Может быть, пойдем дальше?

— Да-да. — Катон заткнул флягу пробкой, глубоко вздохнул и вскинул поклажу на плечи. — Я готов. Пошли.

Катон поспешил за Макроном, который, распахнув толчком казарменную дверь, ввалился внутрь, в просторный питейный зал, освещавшийся и согревавшийся множеством вделанных в стены железных жаровен. В нем имелся прилавок и несколько столов, за которыми сидело около двух десятков командиров. Эффектное появление Макрона не осталось незамеченным, все взоры обратились к нему. Вспышка молнии высветила коренастую фигуру центуриона в дверном проеме, Катон маячил за его спиной. Молния погасла, но и в свете жаровен было видно, что Макрон улыбается.

— Добрый вечер. Центурион Луций Корнелий Макрон к вашим услугам. Может, кто-нибудь из вас скажет мне, какой сволочи принадлежит тот красивый возок, что стоит среди подвод во дворе?

На миг все замерли в неподвижности и молчании, лишь Катон протиснулся внутрь, подальше от холода и дождя, сбросил с облегчением свою поклажу и в довершение эффекта чихнул так мощно, что чуть ли не сложился вдвое, и этим разрушил заклятие.

— Это центурион Марк Лициний Катон. Продрог, бедняга. Ну так как насчет моего вопроса?

Трактирщик из-за прилавка поманил Макрона рукой:

— Командир, проходи, присаживайся, выпей вина. Только вот дверь надо бы закрыть.

Двое новоприбывших затворили дверь, отрезав непогоду, но сами под молчаливыми взглядами командиров остались на пороге. С них стекала вода. Краешком глаза Катон приметил человека, поднявшегося из-за стола у дальней стены: тот торопливо направился к боковой двери и исчез за ней в темном коридоре. Хозяин заведения достал две чаши и аккуратно наполнил их из большого кувшина.

— Вот, пожалуйста. Проходите, угощайтесь, заодно и потолкуем: не стоит портить вечер другим посетителям.

Когда Катон и Макрон устроились за стойкой, хозяин кликнул одного из своих рабов, и из соседней комнаты выбежал, растирая глазенки, чтобы прогнать сон, тощий узколицый мальчишка.

— Возьми поклажу командиров и отнеси в комнаты. Потом вернешься за их плащами: их надо будет высушить. Шевелись!

Мальчишка-раб покорно кивнул, обогнул прилавок и поспешил к оставленным у дверей узлам. Под взглядом Катона он, напрягшись, взвалил поклажу себе на спину и, пошатываясь, удалился.

— Так вот, командир, — промолвил трактирщик, обращаясь к Макрону, — чтобы выпивать в моем заведении, нужно вести себя прилично, понятно? В противном случае я буду вынужден попросить тебя уйти.

— Попросить-то ты можешь, — промолвил Макрон со сладчайшей улыбкой. — Но почему ты думаешь, будто я тебя послушаю?

Не отводя взгляда от Макрона и не озираясь, трактирщик позвал:

— Урса!

Дверной проем примыкавшей к залу кладовки заполнила огромная фигура, светловолосая голова поднырнула под притолоку, а когда гигант, ступив внутрь, выпрямился, казалось, что его макушка достает до стропил. По бокам свисали огромные ручищи, туника обтягивала бугрящийся мышцами торс.

— Да, хозяин.

— Постой здесь, пока я беседую с командирами.

Урса кивнул и перевел взгляд на двух центурионов за стойкой, с подозрением сузив глаза. Трактирщик снова обратился к Макрону:

— Если я попрошу уйти, ты уйдешь. Понятно?

— Абсолютно, — кивнул Катон.

Макрон бросил на него неодобрительный взгляд и снова повернулся к содержателю заведения:

— Ладно. Так как насчет возка?

— Принадлежит старшему командиру. Он едет на север. Если хочешь узнать больше, можешь поговорить вон с теми ребятами. — Он указал на стол, из-за которого, как приметил Катон, только что встал и ушел человек. Остальные трое пристально смотрели на двух центурионов. — Поговори с ним, это сколько хочешь, но чтобы без глупостей. Иначе я велю Урсе выставить тебя взашей.

— Все понятно, спасибо за выпивку, приятель. Пошли, Катон.

К тому времени, когда они двинулись через зал, напряженное молчание уже разрядилось и помещение вновь заполнилось обычным для таких заведений хмельным гомоном и гулом. Макрон подошел к указанному трактирщиком столу и кивнул сидевшим за ним людям:

— Добрый вечер.

Они кивнули в ответ.

— Может, потолкуем, а? Вы не против, если я поинтересуюсь, кто вы такие? И на кого работаете?

Люди за столом переглянулись, потом один из них прочистил горло:

— Уважаемый, мы не вправе это обсуждать.

— Позвольте мне самому попробовать догадаться. — Макрон склонил голову набок, оценивающе присматриваясь к собеседникам. — Для простых легионеров вы слишком хорошо одеты. И слишком боитесь драки, чтобы быть кем-нибудь, кроме преторианцев. Ну что, я угадал?

Один и из компании кивнул и быстро заговорил:

— Да, командир. И ты знаешь порядок: без приказа мы не можем поднять руку на старшего по званию, пусть и из легионов. За это можно головой поплатиться.

Макрон улыбнулся:

— А что, если мы просто выйдем наружу и разберемся без всяких там чинов и званий: мы двое против вас троих? Уладим это недоразумение?

— Да какое недоразумение, командир?

— А вот это, — Макрон указал на измазанную грязью тунику, — это память о канаве, в которую нам пришлось свалиться, чтобы не угодить под копыта одной компании, мчавшейся сломя голову по Фламиниевой дороге этак пару часов назад.

Глаза преторианца расширились: он припомнил происшествие на дороге.

— О командир, мы приняли вас двоих за бродяг. Конечно, я приношу извинения. Надеюсь, все улажено?

— Еще нет. До тех пор, пока ты и твоя компания не согласитесь разобраться с этим как мужчины.

— Разобраться с чем, центурион?

Голос донесся из дверного проема, ведущего в темный коридор. Макрон и Катон обернулись, но увидели лишь смутную, в тенях фигуру. Говоривший выдержал паузу, потом продолжил:

— Ну и ну, до чего, однако, мир тесен! Надеюсь, ты согласен с этим, центурион Макрон?

— Вителлий, — выдохнул Макрон.

— Он самый.

Издав легкий смешок, Вителлий выступил вперед, на свет. Преторианцы вскочили так стремительно, что лавка, которую они оттолкнули, заскрежетала по полу.

— Но я предпочел бы слышать, как ты обращаешься ко мне не по имени, а сообразно чину: мне не по нраву, когда нарушают субординацию. Ты, наверное, это помнишь.

— Так точно… командир.

— Вот-вот. Точно.

Вителлий смерил центуриона холодным взглядом, после чего в четко рассчитанный момент на его губы вернулась улыбка.

— Но как я понимаю, ты хотел поговорить со мной. Из-за происшествия с моей повозкой.

— С твоей?

Катон удивленно поднял брови.

— Да, с моей. Привет и тебе, центурион Катон. Рад видеть вас обоих, как в старые времена. Нам непременно нужно выпить. Хозяин!

— Да, почтеннейший.

— Подай вина, самого лучшего. И три кубка. Настоящих кубка, понял?

— Да, почтеннейший.

Вителлий махнул рукой своим охранникам:

— Оставьте нас наедине. Но проследите, чтобы моей беседе с друзьями никто не помешал.

Преторианцы салютовали ему и пересели за другой стол неподалеку, но не настолько близко, чтобы это позволило им подслушать разговор их господина с центурионами.

— Прошу садиться, — молвил Вителлий, указывая на освободившиеся места.

Макрон покачал головой:

— Спасибо, командир, но…

— Никаких «но», центурион. Садись. Оба садитесь.

Помедлив достаточно долго, чтобы показать свое нежелание, центурионы все же сели. Вителлий с ехидной улыбкой устроился напротив. Подоспевший трактирщик принес вино, поставил на стол, наполнил им три серебряных кубка и удалился, чтобы не мешать беседе. Первым заговорил Макрон:

— Что ты здесь делаешь, командир?

— Еду к месту нового назначения.

— Назначения? — Макрон нахмурился. — Значит, ты вернулся на военную службу. И трибуном какого легиона ты будешь теперь?

— Трибуном? — Вителлий взглянул на него с удивлением. — Почему ты решил, что я остался в прежней должности? За прошедшее время я добился многого, благо мне покровительствует сам Клавдий.

Макрон подался через стол и, понизив голос, сказал:

— Если бы он узнал, как ты злоумышлял против него…

— Да, он не знает. И никогда не узнает, уважаемые. Он полностью доверяет мне, так же как и Нарцисс. Поэтому не советую вам даже думать о том, чтобы обвинять меня. Подкрепить свои слова вам все равно нечем, и я добьюсь того, чтобы вам от этих обвинений было гораздо хуже, чем мне. Надеюсь, мы друг друга поняли, уважаемые?

Макрон медленно кивнул:

— Вполне, командир. Так все-таки что ты тут делаешь?

— Я же сказал, еду к новому месту назначения.

— И что это за место?

— Все-таки, центурион, не забывай об уставном обращении. Особенно с учетом того, что служить нам вместе: я назначен префектом флота, базирующегося в Равенне.

— Ты? — У Катона аж челюсть отвисла. — Быть не может!

— Еще как может, уверяю тебя! Да, конечно, никакого опыта проведения морских операций у меня нет, но в этом мне есть на кого положиться. На самом деле передо мной стоит куда более важная задача, и в этом мне потребуется полное сотрудничество со стороны вас обоих. Я хочу, чтобы вы это усвоили.

Катон потер лоб:

— Ты один из тех, о ком говорил нам Нарцисс.

— Правильно. С этого момента вы находитесь под моим началом. И как командиры, приписанные к флотилии, и как агенты Нарцисса. Я буду внимательно следить за вами, и если вы дадите хоть малейший повод усомниться в вашей верности императору или мне, я тут же отправлю донесение Нарциссу. А вы знаете, что это значит, не правда ли? Короткий допрос у дворцового дознавателя — и позорная смерть. Вам не оправдаться, уверяю вас. Ваши жизни в моих руках. Служите мне хорошо — и будете жить. Я вам больше того скажу: вы можете сохранить свои жизни, но не можете получить все. А я смогу — и в один прекрасный день получу. И когда этот день настанет, для вас же будет лучше оказаться на моей стороне.

— Ушам своим не верю, — шепнул Макрон Катону.

— А зря, — отозвался Катон, стараясь скрыть свою тревогу. — Он говорит вполне серьезно.

— Твой юный друг прав, Макрон, — с улыбкой промолвил Вителлий. — Ну а сейчас, когда мы разобрались в ситуации и поняли друг друга, пришло время немного выпить.

Он взял кувшин, до краев наполнил каждый из кубков, поднял свой и, с улыбкой глядя на них поверх поблескивающего обода, сказал:

— Уважаемые, за наше сотрудничество. Наконец-то, как мне кажется, мы на одной стороне. — Вителлий поднес кубок к губам и стал пить, глядя при этом на центурионов, кубки которых, когда он поставил свой на стол, так и остались нетронутыми. Вителлий улыбнулся. — Как вам угодно, уважаемые. В данном случае я прощаю вам ваше неуважение. Но попомните мои слова: если вы еще раз попытаетесь выказать мне хоть намек на неуважение и презрение, вы за это поплатитесь.

Походная колонна собралась во дворе на рассвете. Центуриону с приписанной к нему целой командой оптионов было поручено отвести подкрепление маршем в Равенну. Первым делом эти командиры двинулись по казармам, сдергивая дрыхнувших бойцов с тюфяков, осыпая бранью и выгоняя на улицу. Особенно плачевно выглядели устрашенные новобранцы, многие из которых выскочили на утренний холод, не успев толком одеться. Некоторые натягивали одежду и снаряжение уже в строю. Когда наконец все заняли свои места, собрали поклажу и изготовились к маршу, Макрон, окинув это воинство критическим взглядом, обратился к Катону:

— Не слишком впечатляющее пополнение, а?

Катон пожал плечами:

— Не лучше и не хуже того, с которым я в свое время прибыл во Второй легион.

— Да что ты говоришь! — Макрон покачал головой. — Поверь мне, Катон, я новобранцев на своем веку повидал достаточно. Это мутный осадок, с самого дна бочки.

Катон повернулся к нему:

— Что в тебе сейчас говорит, опыт или предубеждение?

— Если честно, и то и другое, — улыбнулся Макрон. — Но скоро мы увидим, кто из нас прав. Бьюсь об заклад, мы потеряем четверть этого стада, прежде чем доберемся до Равенны.

Катон пригляделся к людям, собравшимся возле обозных подвод. Большинство новобранцев и впрямь имели никудышный вид, у некоторых даже не было сапог, почти все выглядели тощими заморышами, а одежду их составляли чуть ли не лохмотья. Макрон был прав: то были представители городского дна, не сумевшие устроиться в гражданской жизни и от полного отчаяния записавшиеся в корабельную пехоту. Да, можно сказать с уверенностью, что ни один легион такое пополнение не принял бы, да и из корабельной пехоты немалую долю этих доходяг вышвырнут до того, как закончится предварительное обучение. Так или иначе, для многих из них это был последний шанс, а в такой ситуации человек или быстро ломается, или находит в себе внутренние резервы, мобилизуя силы и волю, о которых, может быть, сам не подозревал. Как это в свое время произошло с самим Катоном.

Он снова повернулся с Макрону:

— Так сколько, говоришь?

— Что, хочешь побиться об заклад?

Катон кивнул.

— Ну и дурак, — ухмыльнулся Макрон.

Они бились об заклад не раз, и почти всякий раз Макрон выигрывал. Его опыт в большинстве случаев брал верх над попытками Катона оценить шансы с позиций рассудка. По правде сказать, упорство и вера в свою правоту, присущие его юному другу, трогали Макрона. Но не настолько, чтобы он отказался от легких денег.

— А вот посмотрим, кто дурак. Ставлю первое месячное жалованье.

Макрон поднял брови:

— А не многовато будет?

— Нет, в самый раз. Месячное жалованье. Годится?

— Годится!

С этими словами Макрон быстро, пока друг не передумал, пожал Катону руку.

Окрик центуриона, поставленного во главе маршевой колонны, заставил бойцов прекратить болтовню и толчею в строю, тем паче что оптионы принялись расхаживать вдоль шеренг, выравнивая их с помощью длинных, крепких посохов, которые безжалостно пускали в ход против тех, кто не выказывал должного внимания и сноровки. Макрон с Катоном прошли в голову колонны — командующему центуриону, костлявому ветерану по имени Минуций, они уже представились. Тот встретил их дружелюбно, рассказал, что начинал службу в корабельной пехоте, потом много лет оттрубил во вспомогательных когортах, а некоторое время назад был снова переведен ближе к морю, с повышением. Понятно, что такая служба сделала его приверженцем суровой муштры, и никаких поблажек своим новым подчиненным он давать не собирался. После того как Катон с Макроном представились по всей форме и показали ему свои сопроводительные документы, он предложил им занять места в переднем фургоне. Одна повозка должна была ехать в голове колонны, и еще три — позади. Их груз состоял из провизии, палаток для ночлега в пути, небольшого денежного сундука и почты. Катон огляделся по сторонам:

— А где Вителлий?

Центурион Минуций пожал плечами:

— Отвалил. Отбыл еще час назад со своим эскортом. Такое впечатление, что префекту просто не терпится вступить в новую должность. Так что, боюсь, удовольствия проделать оставшийся путь в его аристократической компании мы будем лишены. Тот еще тип! — Он ухмыльнулся.

— Ты и половины про него не знаешь, — тихо промолвил Макрон.

— А есть такое, что мне стоит узнать?

— Да ерунда все это, — вмешался Катон, — ничего важного. Просто нам довелось раньше служить с Вителлием. В Британии.

— Ну и?

Катон нахмурился:

— Что «и»?

— Что он собой представляет? — От Минуция не укрылось, что центурионы озабоченно переглянулись. Он хмыкнул. — Да ладно, ребята. Мы ведь не мальчишки, и нам предстоит служить бок о бок не один месяц. Ежели знаете что-то про префекта, так поделитесь. В конце-то концов, кто будет вводить вас в курс дела по прибытии в Равенну, если не я?

Катон прокашлялся:

— Скажем так: по некоторым вопросам мы с Вителлием не сошлись во взглядах.

— Не сошлись во взглядах, а? — Минуций понимающе посмотрел на собеседников. — Короче говоря, этот Вителлий — ублюдок и сукин сын, верно?

Катон поджал губы и пожал плечами.

— Ты сам это сказал, — мягко промолвил Макрон, — а не от нас услышал. Верно?

— Я тебя понял, — добродушно ухмыльнулся Минуций. — «Предупрежден — значит вооружен». Буду знать, что рядом с новым префектом надо держать ухо востро.

— Это точно, — пробормотал Макрон, когда Минуций уже зашагал к подводам, чтобы убедиться в их готовности отправиться в путь. — И тебе, и нам тоже. Нам — в первую очередь.

На следующий день колонна начала двигаться по гористой местности. Дорога шла на подъем, петляя по ущельям, между поросшими сосняком отвесными склонами. Потом подъем сделался столь крутым, что мулам потребовалась помощь, и новобранцам пришлось подталкивать подводы. Срывая спины, бедолаги напрягались несколько часов подряд, а когда объявили привал, под колеса подвод, чтобы они не скатились вниз, пришлось засунуть деревянные клинья. К полудню отряд пересек линию снегов: дальнейший путь пролегал по слякоти, а потом и по льду, что делало его еще труднее и опаснее. Местами проходившая под обледенелыми ветвями деревьев дорога оказывалась так завалена снегом, что, прежде чем идти дальше, приходилось разгребать сугробы. Но Макрона усталые, мрачные физиономии новобранцев только радовали. Все шло к тому, что спор с Катоном он выиграет. Ну а трудности — дело преходящее: еще несколько дней, и он окажется там, где тепло и сухо. «Впрочем, насчет „сухо“ — это не совсем точно, — с ухмылкой подумал Макрон, — потому что промочить горло на выигранные у Катона деньги можно будет очень даже основательно». Он едва ли не сочувствовал незадачливому другу, так упорно и опрометчиво стоявшему на своем. Но ничего, пусть парнишка на собственном опыте набирается ума.

С приходом сумерек Минуций приказал остановиться, благо они выбрались на относительно ровный участок дороги, к которому сбоку примыкала лужайка. Впереди дорога огибала скалистый выступ, представлявший собой часть горы, высившейся над выбранным Минуцием для ночлега местом. Подводы стащили с дороги, и обессиленные бойцы попадали в снег рядом с ними.

— Это еще что такое? — грозно взревел Минуций. — А ну встать, живо! Ставить палатки! Остолопы несчастные, да если вы заснете прямо в снегу под открытым небом, половина из вас утром не проснутся. Шевелитесь!

Центурион Минуций ждал их у лагеря. Когда они, поддерживая с двух сторон освобожденного пленника, приблизились, он, скрестив руки на груди, произнес:

— А это, стало быть…

— Марк Анобарб, — буркнул Макрон. — Мы с ним уже встречались. Он был в Гиспеллуме, как раз когда мы там ночевали.

— Ага, а потом вы вышли прогуляться посреди ночи и случайно на него наткнулись, я так понимаю? — промолвил Минуций, почти не скрывая подозрений. — В связи с этим хотелось бы понять, кто же вы такие.

— Центурионы, направляющиеся к месту назначения. Как тебе было сказано.

— Вот именно, было сказано.

— Ты видел наши документы, — указал Макрон. — На них печать военной канцелярии, верно?

— Подумаешь, подделать табличку сумеет любой мальчишка, был бы грамотный.

— Может, и сумеет, но кому и зачем это нужно? — отозвался Катон. — А сейчас позволь, мы отведем этого человека в палатку: надо позаботиться о его ранах.

— О ранах? Что еще за раны?

— Когда мы нашли Анобарба, кое-какие ребята забавлялись, придумывая для него разные пытки.

— С чего бы это?

Макрон пожал плечами:

— Давай отведем его в палатку, а там, глядишь, и выясним.

В палатке двое центурионов уложили торговца на постель Макрона. Спустя момент появился Минуций, прихвативший с подводы тяжелую коробку с бинтами и мазями. Он поставил ее рядом с постелью, в то время как Катон, осторожно сняв плащ, продемонстрировал ожоги.

— Дерьмо! — Минуция аж перекосило. — Зачем они это делали?

— Пытались развязать ему язык, — пояснил Катон. — Хотели, чтобы он ответил на их вопросы.

— Что за вопросы?

— Без понятия. Они что-то искали, а он твердил, что у него этого нет.

— Да, исчерпывающие сведения…

Макрон кивнул на торговца:

— Он шевелится. Давайте у него и спросим.

Анобарб снова открыл глаза, встревоженно вгляделся в склонившиеся над ним лица, но, когда узнал Катона и Макрона, страх исчез из его глаз. Он облизал губы и через силу улыбнулся:

— Мои спасители. На миг мне показалось, что это снова… Что с ними?

— Один удрал, — ответил Макрон. — Трое мертвы. Может, расскажешь, кто они и чего хотели?

— Погоди, — вмешался Минуций. — Дай я сначала займусь его ранами.

Он поднял крышку лекарского ящика, в котором находилась подборка мазей, бальзамов и припарок. Порывшись в нем, выудил маленький горшочек, заткнутый пробкой. Внутри находилось маслянистое снадобье, которым он бережно смазал ожоги на груди и лице торговца.

— Гусиный жир, — пояснил центурион. — Способствует заживлению ожогов. Теперь приподнимите его, а я наложу повязку.

Пока Минуций обматывал его торс полоской чистой льняной ткани, которую завязал сбоку, торговец скрежетал зубами от боли. Наконец Анобарб смог с облегчением откинуться на постель, в то время как Минуций закрыл короб со снадобьями и отставил в сторону.

— Ну вот, все сделано, — промолвил Макрон. — Теперь расскажи нам, что случилось.

Анобарб прикрыл на миг глаза и заговорил:

— Как уже было сказано, я купец. Ехал в Равенну, чтобы переправить доставленный туда морем, закупленный в Греции товар в Рим, моим клиентам. Из столицы я выехал неделю назад, имея при себе немалую сумму денег, и путешествовал неплохо, но потом на Фламиниевой дороге меня настигла снежная буря. Когда она унялась и посветлело, я увидел на дороге, на некотором расстоянии впереди себя, этих людей. Должно быть, они подкарауливали путников. Я повернул лошадь и поскакал в обратном направлении, но они запрыгнули на своих лошадей и пустились в погоню. Со мной был денежный ящик, довольно тяжелый, и я понял, что, если не облегчу конскую ношу, меня догонят. Поэтому, оторвавшись от них, я остановился и спрятал золото.

— Спрятал золото? — прервал его Макрон. — Где?

Анобарб вскинул на него взгляд:

— С чего бы это я стал тебе говорить?

— Ну ни хрена себе! — вспылил Макрон. — Мы тебе жизнь спасли. И вообще, мы центурионы на службе у императора, а не разбойники с большой дороги!

— Ладно, — промолвил после недолгого раздумья торговец. — Там, близ дороги, устроено маленькое святилище, а с ним рядом лисья нора, туда я и сунул деньги. И пусть лучше они остаются там, пока я за ними не вернусь, иначе я буду знать, кого винить. У меня есть связи. Очень серьезные связи.

Макрон печально покачал головой:

— Они у нас у всех есть, приятель, только не все ими без конца похваляются… Ладно, что там дальше-то было?

— Думаю, вы сами догадываетесь, — ответил Анобарб. — Лошади у разбойников оказались лучше, и они меня догнали. Хотели прикончить прямо на месте, но увидели, что денег со мной уже нет, и сообразили, что я их спрятал. Сначала меня просто отлупили, но я молчал. Их вожак пригрозил, что сейчас меня прирежет, но я понимал, что умру, как только они узнают, где деньги. Поняв, что побоями и угрозами ничего не добьются, они раздели меня, привязали к дереву и развели чудный маленький костерок. Я понятия не имел, что это значит для меня, пока не увидел, как один из них раскаляет на огне свой меч. Остальное вы сами знаете. Вы поспели как раз вовремя. Честно говоря, не уверен, что у меня хватило бы выдержки, займись он и вправду моими яйцами.

Катон поежился:

— А у кого бы хватило?

— Ну вот, я было совсем отчаялся, и тут появились вы. Вдвоем против четверых. И яйца остались целы. — Анобарб улыбнулся.

— Вот и радуйся, пусть они тебе еще послужат, — промолвил Макрон и повернулся к Минуцию. — Мы напали на них неожиданно, так что первые двое вообще не успели отреагировать. Мы схватились с другими двумя: своего я уложил, а от Катона его противник удрал.

— Эй, ты что несешь, — возмутился Катон. — Это ты за ним погнался, когда тот ублюдок ухватил меня за лодыжку. От тебя он и удрал!

Макрон умиротворяюще поднял руки:

— Ладно, парень, это просто фигура речи… Короче, он успел вскочить на коня и ускакал по дороге.

Катон повернулся к торговцу и, уставив в него палец, сказал:

— Ты вроде говорил, что торгуешь предметами старины.

— Ну. А что?

— Какими именно?

— Да разными. Обыкновенными вещами — старинными статуэтками, керамикой, мебелью, книгами — всем, за что можно содрать хорошую цену с коллекционеров в Риме. Ты бы ужаснулся, узнав, сколько они готовы выложить за некоторые старые вещицы. Правда, меня это не ужасает, а радует.

— А как насчет свитков? — поинтересовался Катон.

Его собеседник нахмурился:

— Свитков? Каких свитков?

— Да не знаю. Просто скажи мне, исходя из своего опыта, что делает свитки ценными?

— Смотря для кого. Есть люди, готовые заплатить целое состояние за подлинный сборник кулинарных рецептов. Другие собирают хроники, кто-то — легенды, кто-то — предсказания… Вкусы разные. Конечно, если смотреть с точки зрения перспективности вложения денег, лучше всего иметь дело с эротикой. Особенно хороши материалы с Дальнего Востока: по ним и шлюхи из Субуры могли бы научиться паре полезных трюков.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Катон. — Но все-таки хотелось бы знать, что может придать свитку чрезвычайную ценность?

Анобарб помолчал, потом пожал плечами:

— Прошу прощения. Пожалуй, я уже все… Ох!

Лицо его перекосило, он потянулся к груди.

— Не трогай! — крикнул Минуций, отбрасывая его руку. — Оставь повязку как есть. Тебе нужно отдохнуть.

— Да. Отдохнуть. — Торговец закивал. — Отдохнуть — это то, что надо. Надеюсь, я ответил на все вопросы?

Макрон покачал головой, Катон надул щеки. Анобарб закрыл глаза и, хотя лицо его оставалось напряженным, постарался расслабиться. Постепенно дыхание его выровнялось, с лица сошло напряжение, и он провалился в глубокий сон.

— Ну и что ты думаешь? — спросил Катон.

— О чем?

— О его истории. Она тебя устроила?

Макрон покачал головой:

— А почему нет? Катон, тебе, похоже, повсюду чудятся заговоры. Почему все не могло быть именно так, как он рассказал? История простая и вполне правдоподобная.

— Слишком простая, — задумчиво протянул Минуций.

Макрон воззрился на него:

— И ты туда же?

— А почему нет? — отозвался старый центурион. — Между прочим, у меня не только насчет этого малого уверенности нет, но и насчет вас. Похоже, вы тоже темните. Что, например, это была за муть насчет свитков?

— Ладно, с меня на сегодня хватит, — проворчал Макрон. — Мне надо поспать.

— Вон как дрыхнет, — заметил Минуций, кивком указывая на торговца.

— Это как раз то, что надо и мне, — буркнул Макрон, поднялся на ноги и двинулся к выходу.

— Ты куда собрался?

— Пойду отолью. Если ты не против. А потом попробую приткнуться и хоть немного поспать.

Два дня спустя, чуть задержавшись по пути, чтобы извлечь из-за святилища небольшой деревянный сундучок, колонна достигла Урбинума. Анобарб решил остаться с ними, объяснив, что ему лучше добраться до Равенны, где у него есть друг, который приютит его, пока он залечивает свои раны.

Во время перехода через горы пропали еще два человека: просто потерялись в ночи, видимо решив от отчаяния предпринять попытку вернуться к своим близким в Рим. Минуций считал, что у них почти нет шансов спуститься с гор живыми, а Макрон мысленно подсчитывал, сколько ему еще осталось до выигрыша.

К тому времени, когда пополнение добралось до порта Ариминум, во всех придорожных гостиницах только и толковали что о последних деяниях свирепствовавших в ближних морях пиратов. И хотя вторжение варваров Умбрии вроде бы пока не грозило, местное население пребывало в состоянии паники. Расквартированный в Ариминуме гарнизон перебрался в цитадель, куда вслед за солдатами отправились от греха подальше и городские богатеи. Кораблей в порту стояло немного, а морской горизонт, насколько хватало глаз, был свободен от парусов.

Бирема дрейфовала в предрассветном море. Она приподнималась на взбухавшей под ее кормой волне, а потом оседала, отчего Катона, стоявшего, ухватившись руками за бортовое ограждение, снова и снова выворачивало в маслянистую темную бездну за бортом. Тошнота подступала и тогда, когда был виден горизонт, ориентируясь на который еще можно было как-то сохранять равновесие, но когда маленькая, ходящая ходуном под ногами посудина двигалась неведомо куда в темноте, ему становилось в десять раз хуже. Практически всю ночь он провел у борта, свесив голову, то и дело содрогаясь от выворачивавших наизнанку его желудок приступов рвоты.

Катон мог лишь порадоваться тому, что Макрону приказали остаться в Равенне. Стойкий, привычный ко всему ветеран воспринимал плавание по морю с той же легкостью, как и любой другой вид путешествия, и сейчас наверняка радовался бы освежающему холодному ветерку или еще чему-нибудь, присущему этому несносному плаванию.

Узнав о предстоящей встрече, друг напрямую обвинил Катона в том, что он держал подробности в секрете. Если честно, молодой центурион и впрямь втайне гордился тем, что был избран для столь ответственного поручения, но сейчас с удовольствием поменялся бы с Макроном местами.

— Ну что, полегче?

Повернувшись, Катон увидел появившегося из темноты Децима, триерарха биремы, и покачал головой:

— Я думал, ты из центурионов корабельной пехоты.

— Так и есть.

— Ты только не сочти за обиду, но непохоже, чтобы это было твое призвание.

— На дух не переношу моря.

— Я так понимаю, ты малый сухопутный.

— Ага…

Тело Катона содрогнулось от очередного приступа: он отвернулся, перевесился через ограждение и вновь изверг за борт горечь и желчь из уже опустошенного желудка. Затем, отплевавшись и утерев с губ липкую слюну, он снова повернулся к Дециму:

— Я переведен из легионов.

— Переведен? Понятно…

Децим кивнул, тактично не спросив, за что Катон сподобился фактического понижения.

— А вот мне, например, даром не надо этой вашей беспрестанной маршировки, рытья траншей да насыпки валов. Мне куда больше по душе жизнь на море, хоть на берег не сходи.

Катон уставился на него, думая, что он предпочел бы собственными руками возвести акведук, чем провести лишний момент на проклятой посудине.

Децим прислонился к перилам рядом с Катоном, выше по ветру, и понюхал воздух:

— Свежий и соленый. Похоже, денек будет неплохим. Правда, с небольшой качкой, но точно без шторма.

— С качкой… — Катон сглотнул и сжал челюсти. — Где мы находимся?

— В нескольких милях от мыса. Я отдал приказ лечь в дрейф, чтобы не подходить к нему слишком близко в темноте.

— А почему?

— Почему? — Моряк рассмеялся. — Ты никогда прежде не видел мыс?

— Я до хрена чего до сих пор не видел. В том числе и твоего долбаного мыса Мортепонтум.

— А как думаешь, откуда у него такое название — Мортепонтум, «Мост Смерти»? Говорящее само за себя, ты не находишь?

Катон нервно огляделся:

— Опасное место, да?

— Возле этого мыса погибло больше кораблей, чем в любом другом месте вдоль всего побережья.

— А что так?

— Думаю, когда солнце взойдет и мы подойдем поближе, ты сам поймешь, почему я предпочитаю держаться подальше. А сейчас извини, но мне надо к команде. Все должны поесть и занять свои места еще до рассвета.

— Беспокоишься?

— Ты серьезно? — Децим в удивлении покачал головой. — Тебе не случалось иметь дело с пиратами?

— Нет.

— Они заслуживают такого же доверия, как акула в колбасной лавке, только они вдвое опаснее.

Катон поднял брови:

— Колоритно. Но не когерентно.

— Чего? — не понял Децим.

— Сравнение у тебя странное: акула ведь не сухопутное существо.

Децим пожал плечами:

— Ты явно не встречался с моим кредитором.

Как только над восточным горизонтом забрезжил рассвет, Катон увидел туманные очертания гористого побережья.

— Вот это, — указал Децим на темный участок, — и есть мыс. — Теперь мы можем к нему приблизиться. — Он повернулся лицом к корабельному носу, приложил ладони ко рту и стал выкрикивать приказы: — Поднять парус! Подтянуть рифы!

Босые матросы вскарабкались к нок-рее и распределились по ней, а когда все были на местах и помощник выкрикнул приказ, они распустили узлы и принялись разворачивать парус. Развернувшись, тот стал медленно наполняться ветром и надуваться, в то время как матросы на палубе, ухватившись за шкоты, крепили их к деревянным планкам бортов. Когда парус развернулся до нужной длины, матросы на рее, зафиксировав его, вернулись на палубу.

Бирема начала ощутимо набирать скорость, и Катон слышал плеск и шипение рассекаемой корпусом воды.

— Рулевой! — выкрикнул Децим. — Право руля, на три пальца от носа!

— Право руля, три пальца от носа — есть, командир!

Позади Катона, совсем рядом с ним, могучего сложения рулевой, упершись ногами, изо всех сил налег на тяжелое, прочное рулевое весло, подвешенное над бортом биремы близ кормы. Корабль начал медленно разворачиваться по ветру, носом к отдаленному берегу, и вскоре бирема уже неслась вперед, оставляя за кормой клочья пены.

Децим, явно пребывавший в своей стихии, повернулся к Катону с удовлетворенным блеском в глазах:

— Ну что, теперь тебе лучше?

— Намного.

— С попутным ветром мы скоро доберемся до места встречи. Другое дело, что, если он не переменится, обратно в Равенну возвращаться будет трудно. Парус придется свернуть, зато гребцам работа найдется.

Он кивком указал на палубную решетку, под которой в сумраке угадывались фигуры сидевших на скамьях людей.

— А смогут они, если что, уйти от опасности?

— Должны. Это быстроходный корабль, так что оторваться от возможного преследователя сможет и на веслах. Другое дело, насколько долго гребцы будут способны выдерживать гонку. Я всегда слежу за тем, чтобы они были как следует накормлены и отдыхали, чтобы у них, если возникнет нужда, нашлось достаточно сил. Но лучше, конечно, чтобы она не возникла. Будем на это надеяться, а?

— Слева по борту парус! — выкрикнул с мачты наблюдатель и указал рукой в названном направлении. Катон непроизвольно повернулся туда и прищурился, но не увидел ничего, кроме неразрывной линии горизонта.

— Эй, что ты различаешь? — крикнул Децим дозорному.

После недолгой паузы последовал четкий доклад:

— Парус черный. Теперь вижу и корпус. Судно большое.

— Это он? — спросил Катон.

— Скорее всего. Сейчас, зимой, судов в морях мало. А из-за этих пиратов нынче их даже меньше, чем обычно.

— Эй, на палубе!

Катон с Децимом подняли головы к верхушке мачты. Наблюдатель указывал на юг:

— Еще один парус!

По хребту Катона пробежал холодок.

— Это ловушка!

— Успокойся, — улыбнулся Децим. — У нас уйма времени, чтобы уйти в открытое море.

— Еще парус! И еще! — выкрикнул наблюдатель, указывая за корму биремы.

Катон понимающе кивнул и с натянутой улыбкой снова повернулся к Дециму:

— Так что ты говорил?

Триерарх не ответил: привстав на цыпочки, он всматривался в море на вздымающиеся за кормой его корабля волны. Там, над горизонтом, маячили два едва различимых треугольных паруса.

— Хитро придумано, — проворчал Децим. — Должно быть, они начали следить за нами с востока задолго до того, как мы легли ночью в дрейф.

— Почему ты так решил?

— Они терялись в темноте, а наш силуэт был отчетливо виден на фоне заката.

— Ладно, а что теперь?

— Что теперь? — Он пожал плечами. — Нас схватили за яйца, вот что. Остается надеяться, что никакого вероломства они не затевают. Пытаться удрать бесполезно. Остается лечь в дрейф и ждать их подхода.

— Так он, значит, дал нам два месяца? — уточнил префект Вителлий, выслушав доклад Катона.

— Так точно, командир.

Вителлий прикрыл глаза, размышляя вслух.

— Времени достаточно для того, чтобы послать донесение в Рим, к Нарциссу, и получить от него ответ для Телемаха.

— Прошу прощения, командир, но неужели секретарь императора и впрямь собирается предложить пирату больше, чем его конкуренты?

— Да. Ему просто деваться некуда. Если свитки попадут не в те руки, это может серьезно осложнить жизнь всего Рима. — Вителлий поднял глаза и увидел, что Катон качает головой. — Ты мне не веришь?

— Как я могу, командир? Мне ведь неизвестно, что в этих свитках. Просто мне кажется, это уж как-то чересчур.

— Ну, это как раз тебя не касается. Ты солдат, твое дело — исполнять приказы. Ничего больше от тебя не требуется. Об остальном позаботятся те, кто выше тебя. — Взгляд Вителлия вновь переместился к восковым табличкам. — Ладно, но тут добавился новый вопрос. Дань, которую он требует, чтобы не разорять наши колонии. Это его первая крупная ошибка.

— Не понял, командир.

— Телемах становится слишком жадным. Свитки — одно дело, но его требование о дани — совсем другое. Такой вопрос даже поднимать нельзя: император никогда на это не согласится.

— Но почему, командир? Платим же мы некоторым племенам в Германии за поддержание мира.

Катон пытался осмыслить ситуацию: как возможно, чтобы Рим был готов заплатить двадцать миллионов за какие-то свитки, но при этом отказывался выделить вдвое меньшую сумму ради спасения тысяч жизней и десятков поселений.

— Тут есть разница. Германцы — это буфер между империей и другими варварами, еще более дикими и злобными. А пираты — всего лишь шайка грабителей и убийц.

— Похоже, они стали чем-то большим, чем просто шайка бандитов, командир.

— Это правда. Но я сразу могу сказать тебе, что Клавдий не унизится до того, чтобы поддаться на вымогательство со стороны пиратов. Он прикажет найти и уничтожить их, и не видать нам отдыха, пока приказ не будет выполнен.

— Даже если его выполнение будет сопряжено с риском утраты свитков, командир?

— Возможно, нам удастся совместить эти две задачи.

Префект поднялся с кресла и прошел через кабинет к карте. Катон последовал за ним. Некоторое время Вителлий обозревал береговую линию Иллирии, а потом спросил:

— Центурион, на месте Телемаха где бы ты расположил свою базу?

Катон, сосредоточившись на подробной карте, собрался с мыслями и ответил:

— Если исходить из тех донесений разведки, с которыми ты позволил мне ознакомиться, это где-то в стороне от идущих вдоль морского побережья торговых путей. Не может он базироваться лишь там, куда купеческие суда пристают на ночь. Таким образом, побережье Либурнии, пожалуй, можно исключить, да и лежащую южнее Македонию тоже, слишком много там портов и прибрежных колоний. Но с другой стороны, ему необходимо находиться если не в непосредственной, то в достаточной близости от торговых путей, которые он грабит. На некоторых из его кораблей есть команды гребцов. Если он берет на борт такой же запас провизии, как и мы, это дает ему оперативный радиус в пять, максимально шесть дней плавания. То есть место базирования должно находиться где-то между Фланоной и, скажем, Диррачиумом. Скорее всего, на берегу одного из заливов или на одном из маленьких островов. Другое дело, что их здесь сотни. — Катон отвернулся от карты и заключил: — Это все выводы, к которым я могу прийти на основании имеющихся у меня сведений, командир.

— Согласен, — кивнул префект Вителлий. — Теперь посмотрим, как с этим можно работать. Мы оставим здесь гарнизон, а флот переместим к побережью Иллирии, выбрав в качестве временной базы, скажем… — Он еще раз пробежался взглядом по карте. — Скажем, Бирнисиум. — И снова повернулся к Катону. — Завтра в полдень я проинструктирую командиров. Можешь быть свободен, центурион. Да… на выходе скажи моему старшему писцу, чтобы зашел ко мне.

Катон отсалютовал и покинул кабинет, оставив префекта обдумывать его планы.

Вернувшись в командирскую казарму, Катон переоделся в свежую тунику и отправился в баню. При входе в калдариум, помещение для первого омовения, он увидел сидевшего на одной из мраморных скамей Макрона, который, заметив друга, тепло улыбнулся:

— Катон, рад тебя видеть. Как прошла поездка?

Он внимательно выслушал рассказ о встрече с пиратами, а потом, растираясь губкой, спросил:

— Каков он из себе, этот Телемах?

Катон описал пиратского вожака, даже на миг прикрыл глаза и представил его воочию, чтобы не упустить ни малейших деталей.

— Судя по всему, он способный малый. Крепкий, ловко владеющий клинком. И корабли у него содержатся как надо. Конечно, в этом вопросе из меня судья никудышный, но это признал Децим. И ему неведома жалость.

Катон пожал плечами, вспомнив, как Вителлий, когда бирема вскоре после полудня вернулась в Равенну, приказал бойцу выбросить содержимое плетеной шкатулки в воду. Он потряс головой, прогоняя это воспоминание, и продолжил:

— Совершенно ясно, что его люди боятся своего командира.

— Судя по всему, это крепкий орешек, — пробормотал Макрон. — Драка нас ждет серьезная.

— Может быть, — пожал плечами Катон. — Но мне всегда говорили, что вера придает человеку большую стойкость в сражении, чем страх.

Макрон улыбнулся, окунул губку в кадку с теплой водой и выжал Катону на лицо.

— Скажи честно, Катон, ты большой специалист по тому, что движет людьми?

— Думаю, у меня есть об этом некоторое представление, — ответил Катон, утирая воду и пот со лба.

— Ладно, — уступил Макрон, — некоторое представление. Но я тебе так скажу: эти пираты, они вроде нас. Они бойцы, а лучший способ сделать людей настоящими бойцами — суровая дисциплина. А воодушевление, идеи и тому подобное больше подходят для художников или философов-фантазеров вроде…

— Вроде меня?

Макрон пожал плечами:

— Ты сам это сказал. Так что нечего на меня дуться.

— Дуться?

Макрон рассмеялся:

— Ладно, пошли-ка отсюда.

— Куда?

— Как следует выпить, вот куда. У нас сегодня в порту встреча с Анобарбом и Минуцием.

— Да ну?

Предложение друга несколько озадачило Катона.

— Слушай, я устал. Пришел сюда отдохнуть и расслабиться, а ты хочешь заманить меня на попойку и небось до утра…

— Ничего подобного: мы собираемся посидеть чинно-благородно. Минуций хочет познакомить нас со своей женщиной: она, к слову, владелица таверны. — Макрон улыбнулся. — Не женщина, а мечта любого солдата. — Затем он присмотрелся к Катону и поправился: — Я хотел сказать — любого нормального солдата.

— Макрон?

— А?

— Хрен на!

Макрон рассмеялся и хлопнул друга по плечу:

— Так-то оно лучше, паренек. А теперь пошли, а то время идет, а мы не пьем.

Они переоделись в простые, неприметные туники вместо своих форменных красных, поскольку с учетом господствовавших среди населения Равенны настроений военным не стоило привлекать к себе внимание, выскользнули с базы через боковые воротца и, следуя указаниям, полученным от Минуция, двинулись по узким улочкам к портовому предместью. Там было полно питейных заведений, борделей и дешевых, сдававшихся внаем каморок, а на улицах то и дело попадались пьяные моряки и бойцы корабельной пехоты с базы, на которых горожане, собиравшиеся группами у общественных питьевых фонтанов, посматривали откровенно недружелюбно. За порядком в районе следили патрулировавшие улицы немногочисленные провосты.

— Похоже на то, что драка может развязаться в любой момент, — пробормотал Катон. — Может, вернуться от греха подальше в казармы?

— Да ладно тебе! — Макрон подтолкнул друга локтем. — Ты что, кучки сопливых недоростков боишься?

— Представь себе, да, — признался Катон. — Во всяком случае, этих. Потому что, судя по виду, если уж они затеют драку, то будут драться насмерть.

Макрон заохал и сделал вид, будто дрожит.

— Страх какой, надо бы поскорее найти укрытие… Ну, мы почти пришли. Вот и Крабовая улица.

Они свернули на широкую улицу, по обе стороны которой теснились питейные заведения, а от пьяного ора посетителей у Катона чуть уши не заложило. Макрон что-то крикнул ему, силясь перекрыть шум и гам, и указал рукой через дорогу на красовавшуюся над перепачканной стеной броскую вывеску.

— «„Танцующий дельфин“ — мы не разбавляем вино водой», — прочел Катон. — Забавное название.

Центурионы пересекли людную улицу и вошли в таверну. Внутри витал запах дешевых курений, а света тусклые лампы давали ровно столько, сколько требовалось, чтобы посетители могли найти дорогу к стойке или выбраться к нужнику. За стойкой управлялись крепко сбитый, крутой с виду мужчина и рослая седовласая женщина, в настоящий момент отвернувшаяся от входа и разбиравшаяся с пьяным посетителем, вознамерившимся было ее пощупать. Кончилось тем, что на глазах у Катона один из служителей врезал пьянчуге так, что тот рухнул на пол.

Питейный зал был заставлен лавками и столами на козлах, за которыми кучки клиентов пили вино, шумно обсуждая новости или сделки. Вдоль стены тянулись альковы с занавесками, которые можно было задернуть, обеспечив себе некоторую приватность.

— Катон!

Оба центуриона повернулись на голос и увидели Минуция, подзывавшего их из углового, ближайшего к стойке алькова. Напротив него сидел Анобарб, приветствовавший протиснувшихся к ним сквозь толпу пьяниц Макрона и Катона дружеской улыбкой. Они уселись на лавки по обе стороны от видавшего виды стола. Минуций немедленно наполнил две кожаные чаши и передвинул их к центурионам, расплескав часть вина.

— Я уж думал, вы не придете.

— Выпивку я ни за что на свете на пропущу, — отозвался Макрон. — Но мы припозднились, так что нужно вас догонять. Поехали!

Он поднял чашу и отпил вина.

Катон, сидевший возле Анобарба, повернулся к нему:

— Как заживают твои раны?

— Неплохо. Но еще побаливают. Такое впечатление, будто кожа на груди села и нынче годится для человека в половину моего размера.

Катон кивнул:

— Знаю, у меня самого были ожоги. Все будет в порядке, надо только потерпеть.

— Вот и лекарь то же самое говорит. Будь здоров!

Они сдвинули чаши и выпили. Катон с одобрением отметил, что они с Анобарбом родственные души: тот тоже лишь пригубил вина, а не поспешил осушить чашу, как будто другого случая уже не представится.

— Минуций сказал, что тебе уже довелось побывать в плавании, — промолвил Анобарб, поставив чашу.

Катон вскинул на него взгляд:

— Было дело. В патруле.

Анобарб улыбнулся:

— Ну и каковы твои впечатления от жизни на море?

— Какие там впечатления: я всю дорогу маялся от морской болезни.

— А куда плавали-то?

— Да просто патрулировали, — осторожно ответил Катон. — Прошлись у побережья Иллирии и обратно.

— Да ну? — удивился Анобарб. — Мне кажется, в нынешних обстоятельствах, когда свирепствуют пираты, соваться туда небезопасно. А ты, надо думать, непривычен к морю?

Катон покачал головой:

— Плавал до этого пару раз, и мне не понравилось. Да ладно, что мы все обо мне, ты-то как? Раздобыл редкостей для своих клиентов?

— Нет. Торговли сейчас, считай, никакой, но я все равно задержусь, пока полностью не поправлюсь. Возможно, побываю и в других портах вдоль побережья: глядишь, посмотрю, не найдется ли там что для продажи в Риме…

— Ну что ж, надеюсь, это твое путешествие будет удачнее предыдущего.

— Я тоже, — тихо ответил Анобарб. — Удача мне не помешает.

— Эй, ребята! — Макрон подался к ним через стол. — Давайте выпьем, мы ведь в питейном заведении! Предлагаю тост за женщину Минуция, да благословят ее боги!

Чаши сдвинулись, на стол пролилось еще больше вина, но остальное, как положено в таких случаях, осушили до дна. Вино, к удивлению Катона, было пристойного качества, и молодому центуриону хотелось, чтобы Макрон тоже смог оценить его вкус. Но тому, похоже, было не до букета: они с Минуцием уже прикончили первый кувшин и Макрон поднялся с лавки:

— Теперь я угощаю!

— Здесь это без надобности, — улыбнулся Минуций. Усадив гостя обратно на скамью, он полез под стол и вытащил оттуда второй кувшин.

Глаза Макрона расширились.

— И много их там у тебя?

— Ну, нам до поры до времени хватит. Выпьем!

— А где твоя женщина? — Макрон огляделся по сторонам, но стойку от него загораживала толпа посетителей. — Где она? Хочу ее обнять.

— Обнимешь еще, она подойдет к нам позже. Когда тут все малость поутихнет.

— Тогда ладно. — Макрон повернулся к остальным. — Эй, слышали новости?

— Что за новости? — поинтересовался Анобарб.

— Префект собирается задать жару пиратам. Весь флот и корабельная пехота отправятся в Иллирию охотиться за ублюдками.

Катон подался через стол и положил руку на запястье друга:

— Макрон!

— Чего?

— Это не для всеобщего сведения.

— Чего-чего? — не понял Макрон.

— Предполагается, что это тайна.

— Тайна? От кого тайна? Как только мы начнем загружать корабли, все, один хрен, станет ясно для каждого.

— Это не имеет значения. Префект хочет, чтобы пираты узнали о походе только тогда, когда им будет уже поздно что-то предпринимать.

— Но ведь мне ты сказал.

— Тебе я верил.

Макрон виновато поежился:

— Ладно, понял. Извини, парень. Все равно, кроме нас четверых, никто об этом не узнает, верно ведь, ребята?

— Само собой, — улыбнулся Минуций. — Мы сейчас принесем клятву и скрепим ее тостом.

— Нет, — твердо заявил Катон, — просто не будем больше об этом вспоминать. Это всех касается, и тебя, Анобарб.

Торговец кивнул:

— Буду держать рот на замке. Не беспокойся.

— Не беспокойся? Легко сказать, а попробуй не беспокоиться рядом с такими двумя пьянчугами.

Неожиданно Минуций просиял и вскочил, так толкнув при этом стол бедром, что едва не уронил только что поставленный на него кувшин. Но Анобарб успел выбросить вперед руку и удержать его, прежде чем из него успела пролиться хоть капля.

— Отличная реакция, — восхитился Макрон.

— Вот она, ребята, — промолвил Минуций. — Моя подруга. Моя девочка. Любовь всей моей жизни.

Катон обернулся, всматриваясь в толпу, которая неожиданно расступилась перед высокой, стройной и элегантной, хоть и немолодой, женщиной, на которую посетители посматривали с вожделением. Центурион узнал ее по одежде: та самая особа, которую он уже видел возле стойки. Она подошла к столу и улыбнулась Минуцию.

Светясь от гордости, ветеран-центурион повернулся к собутыльникам:

— Ребята, разрешите представить вам Порцию, хозяйку этого заведения, которая скоро станет моей стыдливой невестой.

— Не слушайте его, — рассмеялась Порция. — Он уже лет двадцать как обещает сделать меня честной женщиной.

Минуций рассмеялся и повернулся к сидевшим за столом:

— Порция, это те люди, о которых я тебе рассказывал, как и про наше приключение в горах. Это Анобарб, молодого человека зовут Катон, ну а этот безнадежный тип, ясное дело, центурион Макрон.

Анобарб с Катоном кивнули, но Макрон стоял как громом пораженный с побелевшим лицом.

— Что с тобой? — встревожилась Порция.

Макрон нервно сглотнул, а потом пробормотал:

— Привет, матушка.

Воцарившееся было гробовое молчание нарушила Порция, вскрикнув и тут же прикрыв рот ладонью. Глаза ее закатились, и она осела на пол. Минуций подскочил к ней, отчаянно взывая:

— Порция, что с тобой? Откликнись, любовь моя!

Пока он пытался привести женщину в чувство, взгляд Катона перебегал с нее на Макрона и обратно, в то время как сам Макрон смотрел только на Порцию, словно эта немолодая женщина представляла собой самое удивительное зрелище во всем мире. Наконец Катон сам осознал значение произошедшего, и реакция друга стала ему понятна.

— В чем, вообще, дело? — Ничего не понимающий Анобарб подергал Катона за рукав. — Как он ее назвал?

— Матушка. Он назвал ее матушкой.

— Она его мать? — Анобарб улыбнулся. — Но как она сюда попала? Я думал, вы оба явились из Рима.

— Не знаю, — покачал головой Катон. — Макрон рассказывал, что мать бросила его еще в детстве: сбежала с каким-то малым из корабельной пехоты… Ох!

Катон посмотрел на Минуция, который сидел на корточках и гладил седые волосы своей возлюбленной.

— О нет! Макрон!

Макрон все еще смотрел на Порцию с ошеломленным видом. Катон схватил его за руку и сильно встряхнул:

— Макрон, пошли отсюда. Нам пора.

Тот перевел на Катона непонимающий взгляд:

— Пора? Куда?

— Ты меня слушай: раз говорю, значит надо идти. Прямо сейчас.

— Но это моя матушка.

— Я знаю. Вернешься и повидаешься с ней, когда будешь трезвым.

— Я ее двадцать лет не видел. — В уголках глаз центуриона выступили слезы. — Последний раз видел еще мальчишкой.

— Да, конечно… — Катон легонько похлопал его по руке. — Удивительная встреча, ничего не скажешь! Но ты ведь не хочешь, чтобы она после столь долгой разлуки увидела тебя таким пьяным? Тебе надо сначала протрезветь. Пошли!

Катон встал, подошел к Макрону и, встав между ним и его матушкой, попытался поднять друга с лавки.

— Анобарб, помоги.

— Да что тут происходит?

— Просто помоги. Нужно увести его отсюда.

— Это моя матушка, — бормотал Макрон, и по щекам его струились слезы. — Моя матушка. Она бросила меня, сбежала с каким-то флотским…

Неожиданно Макрон замер, и взгляд его переместился к Минуцию.

— Он!

— О нет! — Сердце Катона сжалось. — Да пошли же!

Невероятным усилием ему удалось-таки поднять Макрона с лавки, но унять его было уже невозможно.

— Это ты, ублюдок! — заорал он во всю глотку, бросаясь на Минуция. — Ты сманил ее! Заставил ее бросить нас!

Минуций поднял глаза, напуганный таким приступом ярости, машинально прикрылся руками, и голова Порции стукнулась об пол. Она открыла глаза, увидела Макрона и закричала.

Прежде чем Катон успел что-то предпринять, Макрон налетел на Минуция, схватил за плечи и оттолкнул назад, в толпу посетителей. Люди отпрянули в разные стороны, несколько столов опрокинулось, кувшины попадали на пол, разбиваясь и расплескивая красное, словно кровь, вино. Отчаянно завизжали шлюхи, толпу которых Макрон, толкая перед собой Минуция, пропахал, словно разъяренный бык, подцепивший на рога гибкого акробата.

Катон повернулся к Анобарбу и пожал плечами:

— Ну вот, опять…

Торговец нахмурился:

— И часто с ним такое?

— Не очень. Опять же: сегодня, как ни крути, особый случай. Воссоединение семьи.

В дальнем конце таверны Макрон прижал Минуция к деревянному столбу и колошматил что было мочи. Посетители по большей части рванули наружу: никто не хотел подвернуться под руку провостам, когда те явятся на шум, а некоторые вдобавок решили воспользоваться суматохой и свалить, не заплатив за выпивку.

Порция между тем оправилась, сориентировалась в происходящем и, прихватив по дороге железный ковш, устремилась к дерущимся.

— А ну оставь его! — кричала она на бегу. — Оставь, кому сказано, кошмар ходячий!

Макрон, однако, этим призывам не внимал и продолжал обхаживать Минуция увесистыми тумаками.

— Ах так, неслух несчастный! Получай!

Размахнувшись изо всех сил, Порция приложила Макрона ковшом по макушке. Раздался звук, похожий на удар гонга. Колени Макрона подогнулись, хватка разжалась. Минуций с разбитым в кровь лицом зашатался и рухнул на пол. Порция уронила ковш и заверещала, как попугай, угодивший по неосторожности в мясорубку. Все ее тело содрогалось от рыданий.

— Эй, там! — послышался испуганный голос с улицы. — Провосты идут.

— Надо убираться, — сказал Катон Анобарбу. — И его забрать, пока провосты не отходили как следует и его, и нас.

— Да ну, разве они тронут центурионов?

— Почем им знать, кто тут центурион? Мы ведь одеты не по форме.

Выход был забит торопившимися убраться посетителями, но Катон с Анобарбом проследовали через разгромленный зал не туда, а к Порции. Катон мягко взял ее за плечи, повернул лицом к себе и сказал:

— Нам нужно их отсюда убрать. Есть в таверне какие-нибудь задние помещения?

Матушка Макрона сначала уставилась на него непонимающе, но быстро сообразила, что к чему.

— Есть, а как же. Вон туда.

Она указала на маленькую дверь позади прилавка. Анобарб с Катоном подхватили бесчувственное тело Макрона, оттащили туда и вернулись за Минуцием. Пока они переносили его в безопасное место, Порция держала возлюбленного за руку и гладила по волосам.

Между тем перед входом в «Танцующий дельфин» поднялся шум: вывалившие наружу пьяные корабельные пехотинцы столкнулись с вооруженными увесистыми дубинками провостами.

— Эй, — крикнула наружу Порция, — наведите порядок. Я плачу за это хорошие деньги!

— Все будет сделано, хозяйка, — кивнул один из провостов, не прекращая охаживать дубиной сбитого с ног моряка.

Оттащив обоих центурионов в безопасное место, Катон закрыл дверь, задвинул щеколду, чтобы никто за ними не последовал, и, оглядевшись, понял, что они находятся в большой кладовке, вдоль стен которой теснились большущие, чуть не в человеческий рост, амфоры с вином. В одну стену был встроен маленький письменный стол, на истертой поверхности которого лежала открытая счетная книга. Запертые ворота выходили отсюда прямо на улицу: за ними слышались крики, метались в панике тени, доносились удары. Но как оказалось, за кувшинами находилась еще одна маленькая дверь. Порция махнула рукой, указывая на нее:

— Туда.

Кряхтя от напряжения, Катон поднял Макрона на ноги, обхватил за плечи и наполовину понес, наполовину поволок в дверной проем. Анобарб последовал за ним, таща тем же манером гораздо более легкого Минуция. За дверью находился длинный узкий проход, освещенный в дальнем конце единственной масляной лампой. Звякая ключами, Порция открыла следующую дверь, и перед ними открылось скудно освещенное пространство. Катон опустил Макрона на вымощенный плитами пол, выпрямился и огляделся. Они находились в аккуратном, скромных размеров атриуме: в центре его поблескивал, отражая звездное небо, небольшой бассейн. В углу, над маленьким алтарем богов-хранителей домашнего очага светились масляные лампады. Из-за двери в заднем конце дворика доносилось мягкое журчание воды.

— Удивительное местечко, — пробормотал Катон, переведя дух.

— Да уж, стараюсь хоть где-то поддерживать порядок, — с горечью сказала Порция. — Можешь сказать об этом своему приятелю, когда очухается. И сразу же забери его отсюда.

— Моему приятелю? — Катон поднял брови. — Вообще-то, если не ошибаюсь, это твой сын.

Порция подняла на него глаза:

— Похоже на то… Ладно, тащи его в мою столовую, вон туда. Попробуем, когда придет в себя, потолковать с ним и вложить в его тупую башку хоть крупицу здравого смысла.

Столовая была так же опрятна и со вкусом оформлена, как и атриум. По римской традиции здесь находился низкий стол и три ложа. На одно из них уложили Макрона. Минуция по указанию Порции унесли в спальню.

Анобарб в удивлении огляделся по сторонам:

— Вот уж не думал, что можно устроить себе такую жизнь на доходы от таверны, тем более такой, где вино не разбавляют водой.

Катон, не обращая на него внимания, посветил масляной лампой на затылок Макрона. Волосы слиплись от крови, однако череп, судя по всему, выдержал удар ковшом. Не приходя в сознание, Макрон стонал, вздрагивал и бормотал какую-то невнятицу.

Вскоре вернулась Порция с кувшином воды и старыми тряпками.

— Ну-ка в сторонку, паренек, — бросила она Катону, усаживаясь на кушетку рядом с Макроном. — И не торчи без дела: раз взял лампу, так посвети ему на голову, вот сюда.

— Прошу прощения.

На глазах у Катона женщина осторожно смыла кровь, потом промыла ранку и приложила к ней тряпицу, а свободной рукой слегка потрепала Макрона по щеке.

— Вот уж не чаяла, что это повторится снова. Мальчишкой он вечно прибегал в порезах да ссадинах, и мне приходилось с ними возиться.

— Он что, был неуклюжим мальчишкой? — заинтересовался Катон.

— Неуклюжим? Ну нет, так бы я не сказала. Другое дело, что он был сущим сорвиголовой. Вечно лез в драки, причем никогда не заботился о том, чтобы подобрать противника себе по росту и силе. Весь в папашу. Они меня чуть с ума не свели.

Катон нервно закашлялся:

— Поэтому ты их и бросила?

Порция смерила его ледяным взглядом:

— Паренек, а ты вообще кто такой?

— Квинт Лициний Катон, друг твоего сына. Два года прослужил с ним во Втором легионе.

— Легионер, значит.

— Нет, почтеннейшая, центурион. Как и твой сын.

— Макрон — центурион? Этот никудышный сорванец — центурион?

— И очень хороший, почтеннейшая.

Она погрозила ему пальцем:

— Меня зовут Порция, так ко мне и обращайся. Никаких «почтеннейших», я не твоя бабушка, паренек.

— Как угодно, — кивнул Катон. — Только в таком случае, может, и ты, Порция, станешь называть меня не «паренек», а Катон?

Она вскинула глаза, но возмущение на ее лице быстро сменилось улыбкой.

— Хорошо сказано. — Снова повернувшись к сыну, Порция запустила пальцы ему в волосы и нахмурилась. — Это еще… вот так шрам! Ужас! Удивительно, как он вообще жив остался.

— Да, досталось ему здорово, — подтвердил Катон. — Я был там, когда это случилось. Кельт едва не снес ему макушку. Он потом не один месяц провалялся в легионном лазарете. Мы лежали на соседних койках.

— Ты бывал в боях? По виду не скажешь, больно уж молод.

— Я бывал в боях. И если до сих пор жив, то во многом благодаря Макрону.

Порция улыбнулась:

— Вижу, ты хорошо к нему относишься.

Катон помедлил, а потом сказал:

— Да. Очень хорошо. Сказать по правде, ближе его у меня никого нет. Отец мой умер.

Анобарб вдруг громко прокашлялся:

— Э… хм…

— В чем дело? — спросила Порция, вновь надев маску деловой, самоуверенной женщины. — Чего тебе надо?

— Мне бы… в нужник.

— Туда, по коридору, последняя дверь налево. И смотри смой за собой. Знаю я вас, мужчин, все неряхи.

После ухода торговца Катон хотел возобновить доверительный разговор о Макроне, однако короткий всплеск материнских чувств уже сошел на нет. Порция встала, забрала кувшин с окровавленной водой и, подойдя к росшему в кадке деревцу, полила его этой водой, а пустой сосуд поставила рядом с ложем Макрона.

— Придерживай тряпицу у его головы. Когда он очухается, его, скорее всего, потянет блевать. Пусть блюет в кувшин, а не на пол.

— А ты куда?

— Посмотреть, пережил ли мой суженый нападение твоего друга. Ну а потом пойду взгляну, что осталось от моей таверны. Ты-то в порядке?

Катон кивнул, и Порция удалилась в направлении атриума.

Опустив глаза и увидев, что кровотечение ослабло, он слегка прижал тряпицу к ранке. Макрон застонал и перекатился на бок.

— Ох, дерьмо… Кто это мне так врезал? Чувство такое, будто дом на башку грохнулся.

— Тсс… Лежи спокойно.

Макрон, однако, разлепил глаза и сморщил лоб, рассматривая окружение.

— Где это я?

— Ну, может, тебе тут не нравится, но похоже на то, что ты дома.

— Что?

Макрон быстро огляделся — как оказалось, слишком быстро. Глаза у него закатились, и его вырвало, конечно же мимо кувшина, который Катон попытался подставить, подхватив с пола.

— Похоже, я выставил себя сущим болваном, — простонал Макрон, сидя на койке и щурясь от света, падавшего в окно командирской казармы. — Катон, закрой эти хреновы ставни, а то свет меня прикончит!

Катон закрыл и зафиксировал ставни, чтобы не распахивались от дувшего с моря ветерка, после чего вернулся к койке Макрона и склонился над его головой. Кровь над раной свернулась, образовав черно-пурпурную корку.

— Надо бы какую-нибудь повязку приладить.

— На кой она мне? Я не собираюсь походить на долбаного парфянина.

Макрон прощупал голову и вскрикнул, когда его грубые пальцы задели рану. Катон щелкнул языком:

— Вот на кой. Так что будь добр, не хватайся за башку, пока я не раздобуду повязку.

Оставив друга в комнате, он вышел в коридор и поспешил вниз. Гарнизонный лазарет находился напротив командирских казарм по ту сторону плаца, не больно-то близко, но по пути Катон вспомнил про имевшийся у Минуция ящик со снадобьями и, остановившись перед дверью комнаты ветерана, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, и Катон подумал, что Минуций, возможно, дома у Порции.

Он вздохнул. Случившееся сулило вылиться во вражду между Макроном и Минуцием, а им, с учетом всех сложностей и опасностей, ожидавших их в ближайшие месяцы, только этого и не хватало. Осторожно приоткрыв дверь, молодой центурион заглянул внутрь; не увидев никого, он зашел и оглядел довольно аккуратную комнату в поисках сундучка. Тот нашелся быстро, под кроватью. Катон наклонился, ухватился за ручку и потянул на себя. Он оказался неожиданно тяжелым и противно заскрежетал по полу. Отрыв крышку, Катон принялся рыться в содержимом. Бальзамы и мази его не интересовали — он выискивал льняной бинт, чем длиннее, тем лучше, а найдя, задвинул ящик обратно и вернулся к Макрону.

— Не дергайся, может быть больно.

— Тоже мне, удивил…

Со всевозможной осторожностью Катон принялся бинтовать Макрону голову. Наложив на рану несколько слоев ткани и решив, что так она будет прикрыта надежно, он завязал бинт сбоку узлом, спрятал концы под повязку и удовлетворенно кивнул:

— Вот так-то лучше. Только не тереби.

— Конечно, мамочка, — решил поддразнить его Макрон, но тут же скривился, вспомнив события прошлого вечера.

— Как хоть я сюда-то попал? — морщась, спросил он Катона.

— Мы тебя принесли.

— Мы — это кто? — подозрительно уточнил Макрон.

— Порция выделила мне в помощь пару своих рабов.

— Ох, нет… — простонал Макрон. — Кто-нибудь видел мое возвращение?

— Несколько человек видели. Но болтать, возможно, не станут.

— Ты так думаешь? — холодно спросил Макрон. — А где этот ублюдок Минуций?

— Полагаю, у твоей матушки.

При этом слове Макрон вздрогнул и откинулся на койке:

— Нет, ну надо же было такому закрутиться…

Катон кивнул, подошел к окну и, чуть приоткрыв ставень, выглянул. Окна командирских казарм смотрели через военную гавань на укрепленный мол, за которым расстилалось поблескивавшее в свете позднего утра море. В безоблачном небе кружили чайки, оглашая воздух пронзительными криками. Приготовления к кампании против пиратов уже начались: у ремонтного пирса стояло несколько пришвартованных трирем и матросы деловито устанавливали на передних палубах какие-то мостки. Катон отвернулся и прислонился к стене.

— Что делать-то собираешься?

— Надо бы, конечно, придушить старого ублюдка и мою шлюху-матушку… А если серьезно, то не знаю. Во всяком случае, сейчас сказать не могу. Я слишком… растерян.

— Знаешь, мне казалось, ты должен бы обрадоваться, увидев ее после столь долгой разлуки.

— Да что ты в этом понимаешь? — буркнул Макрон. — Ты ведь своей матери вообще не знал.

— Не знал, — тихо подтвердил Катон, и в комнате повисло неловкое молчание.

— Прости, — буркнул Макрон, — это я не подумавши.

— Забудь.

— Ты пойми, она оставила меня, не сказав ни слова. В последний раз я видел ее в гавани Остии. Я ловил рыбу у входа в гавань и видел проплывавший военный корабль: она стояла на палубе, обнимаясь с этим проклятым флотским. Я звал ее, но, думаю, она не слышала, а может, и не хотела слышать. Сначала я пытался убедить себя, что принял за нее другую женщину, но, когда вернулся домой, ее там не оказалось. Что тоже случалось: когда родители ссорились, она, бывало, уходила на денек-другой к сестре. Но время шло, матушка не возвращалась, и через некоторое время я рассказал папаше о том, что видел. Он взбесился, отлупил меня, а потом пошел и нажрался. Вернулся весь в слезах и наподдал мне еще. Это продолжалось долго, пока я не вырос и не решил, что с меня хватит. Ушел из дома под сень орлов… Я ее так и не простил.

— Извини.

Катон чувствовал себя беспомощным. У него не находилось подходящих слов, чтобы предложить другу в утешение, однако он чувствовал, что в этой истории все было не так однозначно. В ней имелась и другая сторона, на что Порция прошлым вечером намекнула. Другое дело, что сейчас было не лучшее время, чтобы говорить об этом Макрону.

— Извинить? — Макрон вскинул на него взгляд. — Тебе-то за что извиняться, приятель? Твоей вины тут и в помине не было. Эта история вообще к тебе отношения не имеет.

— Да, знаю. Но ты мой друг. И мне не нравится, когда ты в таком состоянии.

— В каком состоянии?

Макрон помолчал, потом сел на койке, а затем и поднялся на ноги:

— Хватит мусолить эту тему. Я одеваюсь. В полдень префект будет проводить инструктаж.

— Знаешь, тебе стоило бы попробовать поговорить обо всем этом с матерью. Не то чтобы прямо сейчас…

— Только через мой труп. Предпочтительнее через ее и, ясное дело, этого старого козла Минуция.

Катон понял, что расположение духа его друга никак не способствует продолжению разговора и лучше его до поры до времени отложить.

— Ладно, только пообещай, что не будешь наскакивать на Минуция.

— Катон, я не мальчишка, и нечего разговаривать со мной, как с ребенком. Пока дело касается службы, я буду нести ее бок о бок с ублюдком и слова не пророню. Но в свободнее время — это уж извини. Ему лучше не попадаться на моем пути, если он хочет дожить до отставки.

В последующие дни на морской базе царила хаотическая активность. Большая часть кораблей флотилии была поставлена на прикол до весны, а некоторые из них, преимущественно самые крупные, вообще не выходили в море уже несколько лет. Теперь их предстояло вытащить на берег и очистить корпуса от налипших ниже ватерлинии водорослей и ракушек. Отскоблив днища, их заново смолили, и едкий смоляной запах распространялся далеко от пирсов, заставляя людей морщиться и кашлять. Оснастку тщательно проверяли, все подгнившие или перетертые тросы и веревки подлежали замене. Тяжелые паруса снимали, отвозили в мастерские, где их внимательно осматривали, в случае надобности ставили заплаты и затем возвращали на корабли.

Только после того, как корабли были приведены в порядок и заново спущены на воду, началась погрузка снаряжения и припасов. На борт поднимали доспехи, связки метательных копий и стрел, тяжелые ящики со свинцовыми ядрами для пращей, запасную одежду и обувь и, наконец, провизию в количестве достаточном, чтобы прокормить людей во время плавания и в первые несколько дней после высадки на берег.

Когда корабли привели в полную готовность, с корабельной пехотой были проведены учения, имитирующие морские сражения. Команды обучали обращению с «воронами», которые поднимались и опускались с помощью воротов и в подвешенном состоянии могли быть развернуты в любую сторону навстречу вражескому кораблю.

Катона и Макрона ознакомили с азами морского боя. При этом, чтобы предотвратить возможные стычки, Минуция отослали на север, в Гиспонтум, за новыми снастями, а вводить в курс дела Макрона и Катона поручили другому командиру.

— Я так понимаю, — поделился Макрон с другом после первого дня инструктажа, — тут все примерно так же, как и на суше, кроме того, что корабли доставляют людей к месту сражения и увозят оттуда. Нет надобности без конца месить ногами грязь, как приходится в легионах.

Катон пожал плечами:

— Ну, ежели после битвы меня отвезут обратно, я буду считать себя счастливчиком.

По окончании каждого тренировочного дня корабельная пехота возвращалась в казармы: кто чистил и приводил в порядок снаряжение, кто писал завещание, а тем, у кого в городе имелись близкие, разрешалось провести ночь в Равенне.

Дабы, насколько возможно, сохранить подготовку операции в тайне, Вителлий закрыл порт и ни одному судну, даже рыбацким посудинам, не разрешалось покидать гавань. По этому поводу префекта осаждали разгневанные представители городского совета и торговых гильдий, но Вителлий был непреклонен, и горожанам оставалось лишь стенать по поводу окончательного упадка торговой и деловой активности, и без того страдавшей из-за действий пиратского флота Телемаха. На пятый день погрузка припасов завершилась, и флотилия была готова к отплытию.

Море за молами было неспокойным; огромные серые волны разбивались о волнорезы, тучами рассыпая брызги. Резкий ветер подхватывал их и сносил на палубы близстоящих судов, так что палубным командам приходилось мокнуть, как под дождем. Воздух полнился хлопаньем фалов, к которому добавлялся стон ветра, подвывающего в снастях. Триерархам с огромным трудом удалось уговорить префекта не отдавать приказ ставить паруса. Корабли были перегружены, и в такую погоду многие из них пошли бы ко дну, еще не успев отойти за пределы видимости из гавани. Наконец Вителлий отменил для команд полную готовность и отпустил корабельную пехоту в казармы. Новички, радуясь отсрочке, играли в кости, пили и травили байки, тогда как более опытные бойцы старались отоспаться и набраться сил, зная, сколь нелегким может оказаться предстоящее плавание.

Весь день ветер усиливался, и море ярилось все пуще, горизонт затягивали темные тучи, а потом на побережье обрушилась настоящая буря. Град молотил по крышам и мостовым. Даже в относительно спокойной гавани ветер и волны раскачивали пришвартованные к пристани или стоящие на якорях корабли, а с наступлением темноты обеспокоенные триерархи заставили подчиненных вычерпывать за борт воду, которой набралось достаточно с неба и из бухты. Матросы проверяли, не перетерлись ли якорные канаты, а некоторые корабли поставили дополнительные якоря. И все команды молили богов, чтобы те помогли им благополучно пережить эту страшную ночь.

В течение нескольких часов казалось, что недавний шторм лишь переводит дух, для того чтобы обрушиться на море с новой силой. Воцарившееся на море спокойствие, с мягким волнением поверхности и почти полной неподвижностью воздуха, казалось напряженным и зловещим. Небо оставалось затянутым серыми облаками, скрывавшими солнце, так что его местонахождение можно было определить лишь по пятну тусклого свечения. Матросы корабля, на котором плыл Катон, имели достаточно опыта, чтобы знать, как переменчиво зимнее море, и наблюдали за погодой с напряженным вниманием. Их тревога передавалась и пехотинцам, так что, когда «Спартанец», ритмично вздымая и опуская весла, следовал в кильватерной колонне за флагманом, обычной болтовни на палубе слышно почти не было.

Пытаясь унять неприятное ощущение угрозы, Катон прогуливался по палубе, сцепив руки за спиной. Он заставлял себя думать о чем-нибудь другом, но всякий раз, когда он проходил мимо мачты в сторону кормы, в поле зрения оказывалась не радовавшая его фигура Минуция, так что в конце концов Катон поднялся на мостик к триерарху.

— Сколько времени, по-твоему, продлится плавание?

Тит Альбин поджал губы, помедлил, а потом ответил:

— Так сразу и не скажешь, командир, это от многого зависит. При безветрии приходится полагаться на весла, а людские силы небезграничны. Поддерживая нынешнюю скорость, можно рассчитывать достичь побережья Иллирии завтра во второй половине дня — это если погода не переменится.

Катон окинул взглядом другие корабли, и его поразила неожиданная мысль.

— А что будет, когда стемнеет? Не может ли случиться, что суда потеряются?

Альбин улыбнулся и кивнул в сторону кормы триремы:

— Как только начнет смеркаться, на каждом корабле зажгут фонарь. Это позволит сохранять строй до рассвета. По крайней мере, в теории.

— В теории? — Катон резко повернулся к нему. — Что ты имеешь в виду? Это ведь не первое твое ночное плавание?

— Да уж конечно, командир, — обиженно буркнул Альбин. — Это входит в базовую подготовку. Хотя по возможности триерархи всегда стараются подойти к ночи к берегу и найти удобную якорную стоянку. Но мне, конечно же, не раз доводилось плавать на «Спартанце» ночью. Правда, ни разу в составе флота.

— Ни разу? — изумился Катон.

— Ни разу, — улыбнулся Альбин. — Это будет интересный опыт.

Катон воззрился на триерарха как на сумасшедшего.

По прошествии времени поднялся легкий северный ветер, и с флагмана по колонне передали приказ перейти с весел на паруса. Монотонный скрип уключин и плеск весел сменились шипением и свистом рассекаемого корабельным корпусом моря. Катону эти звуки показались успокаивающими. Он стоял в сторонке, в то время как Альбин отдавал приказы управлявшимся с парусом матросам. Потом триерарх взглянул на шедший в нескольких сотнях локтей впереди флагман и крикнул:

— Первый помощник!

— Да, командир?

— Проследи, чтобы мы сохраняли место в строю.

«Спартанец», корабль более легкий, мог идти по ветру гораздо быстрее, чем массивная квинквирема, и, чтобы не обогнать «Гор» и другие шедшие впереди корабли, помощник должен был проследить, чтобы большой квадратный парус не ловил полный ветер.

Когда стали сгущаться сумерки, море и небо начали сливаться в одну темную массу. Один из моряков принес снизу тяжелый бронзовый фонарь со стеклянной лицевой вставкой. Свет, горевшей внутри масляной лампы, отражался от добавлявшего ему яркости тщательно отполированного зеркала на задней стенке фонаря. Матрос повесил фонарь на железный крюк, вбитый в ахтерштевень. Фонарь мягко качнулся, вторя движениям корабля, и Катон увидел, как один за другим такие же огни зажглись и на судах, шедших впереди «Спартанца». Это напомнило ему факельное шествие почитателей Митры, которое ему довелось видеть в лагере Второго легиона.

— Эй, на палубе! Вижу парус!

Катон вскинул глаза к рее, на которой, держась одной рукой за мачту, стоял моряк; другая его рука указывала в сторону от курса колонны. Все взоры обратились в том направлении, но никто ничего не разглядел.

— Что ты видишь? — крикнул наблюдателю Альбин.

— Латинский парус, командир. Только что поднялся. Не более чем в двух милях.

— Две мили… — Альбин встревожился. — Можешь разглядеть его получше?

Быстро темнело, и наблюдатель ответил не сразу:

— Командир, он поймал ветер и ушел. Может быть, заметил нас… Я его больше не вижу.

— Дерьмо! — пробормотал Альбин.

— Думаешь, это пиратская посудина? — спросил Катон.

— Скорее всего, командир. Если он видел нас, то, надо думать, заметил и другие корабли и понял, что это движется флот. Торговому судну не было бы никакого резона поворачивать и бежать. Готов биться об заклад, что это был пират.

Катон взглянул туда, куда указывал наблюдатель:

— Не думаю, чтобы они посмели выступить против таких больших сил.

Альбин рассмеялся:

— Даже самые наглые пираты не настолько глупы, чтобы поступить таким образом.

Катон покраснел: ну надо же было ему ляпнуть этакое. Прямо как новобранец. Он невольно покосился в сторону Минуция, который качал головой. Ветеран явно слышал его реплику, и это не добавило ему уважения к Катону.

— Не беспокойся, — продолжил Альбин. — Мы в безопасности, по крайней мере до тех пор, пока враги не проведали, что заправляет всем этим человек сугубо сухопутный, вроде Вителлия.

Катон прекрасно понимал, что недоверие к неопытным в морском деле командирам распространяется не только на префекта, но и на него самого, а потому поджал губы, чтобы не сказать что-нибудь резкое.

— А что будет делать тот пират?

— Думаю, отправится с донесением к Телемаху. Но к тому времени, когда ублюдку о нас доложат, мы уже высадимся на берег и сможем начать за ним охоту.

— А что, если этот корабль следил за нами?

— Ну нет. — Альбин покачал головой. — Это случайная встреча. Откуда им знать о нашем выступлении?

— А все-таки если они знали? — не успокаивался Катон, обдумывая такую возможность. — Что, если этот корабль выслали нам наперехват?

— Зря ты волнуешься, командир, — отозвался Альбин с ноткой раздражения. — Точно тебе говорю, ничего не знали. Откуда им проведать, если префект принял такие меры предосторожности? Но даже если как-то и прознали… Ты же видел наши корабли? Более того, ты как раз видел и некоторые из их судов и должен понимать, что им нас не одолеть. — Альбин огляделся и, удостоверившись, что никто из команды не услышит его последних слов, добавил: — Командир, давай лучше покончим с этой темой. Не нужно, чтобы мои ребята думали, будто некоторые командиры теряют голову, едва завидев чужой парус. Да и твои, полагаю, тоже.

— Ты прав, — кивнул Катон. — Больше это не повторится.

— Вот и хорошо. Ты уж извини, командир, но у меня впереди долгая ночь. Мне нужно вести корабль.

— Да. Да, конечно.

Отсалютовав, Альбин отвернулся и, шлепая босыми ногами по палубе, направился к носу. Катон проследил за тем, как его фигура слилась с темной массой других, сгрудившихся перед мачтой, сжал кулак и раздраженно стукнул себя по бедру. Ему не впервые случалось обнаруживать свою неопытность и невежество. Как ни старался он этого не делать, но его всякий раз прорывало, в результате чего он остро переживал собственную неполноценность, от которой следовало избавляться во что бы то ни стало.

— Следовать за флагманом! — заорал во весь голос Альбин. — Свернуть парус! Мочить весла!

Именно к таким моментам матросов и корабельную пехоту готовили годами: грянул корабельный барабан и на палубе развернулась кипучая деятельность. Матросы взобрались по вантам на мачту и распределились по рее, чтобы свернуть парус. Катон устремился вперед, к своей центурии. Топот сапог по палубному настилу накладывался на донесшийся снизу стук и грохот вставляемых в уключины весел. Корабельные пехотинцы вокруг него поспешно облачались в доспехи, застегивали поясные ремни с мечами и кинжалами, надевали шлемы и брали в руки щиты. Подбежав к своей поклаже, Катон увидел там Феликса, который подал ему кольчугу. Катон кивнул в знак благодарности.

— Как только люди оденутся, пусть получат метательные копья. И пусть их вынесут на палубу с запасом.

— Есть, командир!

Теребя кожаные завязки шлема, Катон бросил взгляд назад, на кормовую надстройку, и увидел, что Альбин, перегнувшись через ограждение, смотрит в сторону «Гора». Когда «Спартанец» свернул парус, движение триремы начало замедляться, а потом снизу, из-под палубы, зазвучал молот павсария, отбивавший ритм для гребцов. Лопасти весел с плеском опустились в воду, гребцы с тяжким стоном налегли на них, потом поймали ритм, и корабль, снова набирая скорость, устремился вперед. Как только он оказался непосредственно за флагманом, Альбин выкрикнул приказ рулевому, который всем своим весом налег на мощное древко рулевого весла, свисавшего с кормы «Спартанца». Когда его широкая лопасть погрузилась в воду, Катон почувствовал, как под его ногами качнулась палуба, и непроизвольно ухватился за борт. Феликс заметил это и улыбнулся:

— К этому придется привыкнуть, командир. Когда мы сойдемся с пиратами вплотную, поворотов будет хоть отбавляй.

— Будем надеяться, что они не примут бой.

Феликс отреагировал осторожным взглядом:

— Почему это, командир?

— Мы перегружены. Они имеют преимущество если не в силе, то в скорости. Но я надеюсь, что они учтут наше численное превосходство и отступят.

Оптион Феликс посмотрел вперед, прямо по курсу, где над горизонтом маячили паруса. Всякий раз, когда трирема приподнималась на вспенившейся волне, пиратские корабли были уже вполне различимы на фоне поблескивающей синевы моря.

— Непохоже, чтобы они собирались бежать.

— Непохоже, — буркнул, поджав губы, Катон. Неприятельский флот сближался с римлянами и намерения менять курс не выказывал. — Передай Минуцию, пусть готовит «ворон».

Отсалютовав, Феликс повернулся вперед. Спустя момент Минуций уже приказывал своим людям положить щиты и копья на палубу и следовать за ним к поднятому на борт и закрепленному на палубе напротив мачты устройству. Они взялись за дело, а Катон, бросив взгляд вдоль палубы, прикинул время, которое потребовалось «Спартанцу», чтобы в четверть оборота развернуться за флагманом. В его глазах трирема выглядела довольно громоздкой, во всяком случае по сравнению с биремами, стремительно разворачивавшимися веером по оба фланга от «Гора». Про себя он отметил, что это напоминает сухопутное боевое построение: огромная квинквирема и тяжелые триремы в центре, подобно легионам, и легкие корабли по флангам, словно кавалерия, ждущая момента, чтобы стремительным броском преодолеть отделяющее ее от врага пространство. Два флота медленно скользили по морской глади навстречу один другому. Римляне по ходу сближения перестроились из походной колонны в широкую атакующую линию, позади которой двигался оставленный на тот случай, если придется закрывать бреши в строю, небольшой резерв из двух трирем и четырех бирем.

Катон из-под ладони огляделся по сторонам, высматривая корабль Макрона, и увидел увенчанный трезубцем нос биремы на левом фланге, а напрягши зрение, смог рассмотреть и красный гребень на одном из шлемов столпившихся на корабельном носу бойцов. Он улыбнулся при мысли о том, что Макрону в кои-то веки выпало исполнить роль кавалериста. Не приходилось сомневаться в том, что его друг уже готов к бою и наверняка прикажет триерарху протаранить первое же вражеское судно, какое окажется в пределах досягаемости. На глазах Катона над Макроном и его бойцами поднялся и развернулся под атакующим углом, готовясь обрушиться на неприятеля, «ворон».

Минуций и его люди тоже приводили «ворон» «Спартанца» в боевую готовность. Корабль поднимался и опускался на волнах, и бойцам пришлось нелегко, однако в конечном счете мостки с железными клювами-наконечниками были подвешены на раме, подняты и зафиксированы в этом положении до того момента, когда потребуется навести острие на цель. При этом Катон отметил, что под совокупным весом боевой машины и управляющейся с ней команды корабельной пехоты нос «Спартанца» заметно просел и, как ни налегали гребцы на весла, скольжение триремы по морю замедлилось.

Римский флот двигался прямо против ветра, разрезая носами кораблей встречные волны, которые, разбиваясь, осыпали тучами брызг собравшихся на передних палубах бойцов. Моргая из-за летевших в лицо соленых капель, Катон неотрывно следил за приближающимся противником. Пираты, по-прежнему шедшие под парусами, сближались с римлянами быстро и уже через час, подойдя на расстояние меньше мили, были прекрасно видны. В большинстве своем пиратские корабли относились к тому же классу, что и римские биремы, а в центре их строя находилась та самая трирема, которую Катон уже видел несколько дней назад.

Ее темный вымпел извивался на ветру, как змеиный язык. Несмотря на предостережение Альбина относительно того, что перегруженным кораблям опасно вступать в бой, Катону все равно казалось, что идущий им навстречу флот не сможет выдержать прямого столкновения с превосходящими силами римлян.

— Ну, привет, — пробормотал оптион Феликс. — Это и есть большой ублюдок?

Катон бросил взгляд на трирему. Главный парус яростно затрепыхался, и распределившиеся по рее матросы принялись его сворачивать, а борта в следующий миг ощетинились веслами. Биремы и еще более легкие либурны, шедшие по обе стороны, продолжали свой бег прямо в зубы римскому военному флоту. Однако, как только пиратская трирема перешла на весельный ход, Катон нахмурился: что-то в маневре противника показалось ему странным. Потом до него дошло, что именно.

— Они гребут назад!

Феликс уставился в том же направлении и спустя мгновение кивнул:

— Точно, командир, назад. Что за игру затеял этот подонок? Неужто вправду решил уйти?

— Не знаю.

Внезапно Катон ощутил глубоко внутри ледяной укол тревоги. Что-то шло не так: он был уверен в этом, хоть и не знал, что именно. Отнюдь не будучи докой по части морской тактики, хоть он и усвоил все то, что ему успели преподать на краткосрочных курсах в Равенне, молодой центурион не сомневался, что они имеют дело с какой-то уловкой. Однако все вокруг — и матросы, и его подчиненные, корабельные пехотинцы, — откровенно радовались при виде отступающего пиратского флагмана, решив, что битва выиграна, еще не начавшись.

— Тихо! — рявкнул Катон. — Всем заткнуться! Кто откроет свой вонючий рот, тот у меня пожалеет!

Радостный гомон смолк, и Катон вновь пригляделся к кораблям противника, находившимся уже так близко, что на передних из них можно было рассмотреть носившихся по палубам людей. Трирема Телемаха продолжала отходить перед двигавшимся прямо на нее «Гором», и ликующие возгласы команды римского флагмана разносились над волнами, воодушевляя людей на остальных кораблях. Некоторые бойцы посматривали на Катона искоса, однако у всех хватало ума не нарушать приказ центуриона и держать рот на замке.

На высокой корме квинквиремы появилась фигура в алом плаще. В свете утреннего солнца сверкнул серебром меч, которым, посылая своих людей вперед, взмахнул Вителлий. Но внимание Катона привлекла другая цветная вспышка: яркий желтый вымпел взвился и затрепетал на мачте пиратского флагмана. В тот же миг остальные пиратские суда принялись разворачиваться, ставя паруса под углом к ветру. Пиратская флотилия разошлась в стороны, выйдя из-под удара тяжелых кораблей, составлявших центр римского строя, и возобновила движение вперед, но уже против римских флангов, состоявших из легких судов.

Словно не замечая опасности, угрожавшей его биремам, Вителлий продолжал вспахивать волны, преследуя пиратского вожака. Катон мог лишь с нарастающим отчаянием наблюдать с передней палубы «Спартанца» за тем, как вражеские суда уходят с курса крупных кораблей Рима, хотя и ход мыслей перфекта он понимал прекрасно. Если ему удастся убить или пленить Телемаха, с пиратским флотом будет покончено в первом же сражении. И действительно, «Гор» сближался с вражеским флагманом, правда медленно. Слишком медленно.

Пират отступал, отвлекая на себя главную ударную силу римлян, выводя их тяжелые корабли из боя, которому предстояло разразиться на флангах. И этот замысел, как с отчаянием осознал Катон, срабатывал безупречно. Телемах мог оставаться вне досягаемости, но заманивать префекта обманчивой перспективой покончить с ним одним ударом и одержать триумфальную победу, что обеспечит ему блистательную карьеру. Фокус состоял в том, чтобы создать у римлян впечатление, будто они вот-вот догонят его корабль, но на самом деле сохранять дистанцию, позволяющую в любой момент оторваться и уйти от погони.

— Вот где они наступают, — пробормотал Феликс, и Катон повернулся в направлении корабля Макрона.

В полумиле в стороне над колышущимся морем паруса пиратов уже смешались с голыми мачтами римских бирем. Прямо на глазах у Катона один пиратский корабль, движимый ветром, прошел борт в борт с биремой, сокрушив и переломав корпусом все ее весла с одного борта и полностью лишив маневренности. При этом пират двигался так быстро, что у корабельной пехоты не было ни малейшего шанса подловить его на «ворона»: устройство только начали разворачивать, а вражеский корабль, переломав в щепки весла, уже пронесся мимо, оказавшись вне досягаемости. Между тем весла другого борта продолжали грести, и бирема начала поворачиваться вокруг своей оси и крениться. На глазах у охваченной ужасом команды «Спартанца» вода перехлестнула через ее борт, люди и снаряжение попадали за борт. Крен усилился, мачта треснула и переломилась, и корабль перевернулся. Над водой, поблескивая, выступало днище, окруженное отчаянно барахтавшимися, пытаясь уцепиться за какие-нибудь обломки, людьми.

Катон оторвал взгляд от погибшего судна, высматривая корабль Макрона. Как оказалось, «Трезубец» прошел сквозь пиратский строй целым и невредимым и теперь разворачивался, чтобы вступить в бой. Но на другом участке пират протаранил бирему: сила столкновения была такова, что у атаковавшего корабля переломилась рея, однако пираты, не мешкая, налегли на весла и оторвались от пробитой биремы за миг до того, как в пробоину хлынула вода. Еще миг — и поврежденный корабль тоже перевернулся.

Катон повернулся к «Гору», продолжавшему безнадежное преследование отступавшей триремы Телемаха.

— Что у него, на хрен, с головой, у этого префекта? — прорычал Феликс, с силой ударив кулаком по борту. Неужели он не видит, что происходит?

— Все он прекрасно видит, — тихо отозвался Катон. — Он просто считает, что это оправданные жертвы.

— Жертвы. Да это просто долбаная бойня. Ты только посмотри… Еще один потопили!

Катон молча взирал на то, как пиратские корабли продолжали расправляться с флангами римского флота, где лишь немногие биремы смогли оказать им достойное сопротивление. Одна насадила вражеское судно на свой «ворон», и корабельная пехота уже ринулась на его палубу, обрушив на пиратов град яростных ударов. Совсем неподалеку другая бирема, продырявив корпус противника, оторвалась от него, и палуба пиратского корабля уже уходила под воду.

Еще несколько римских кораблей, оставшись невредимыми, пытались сблизиться и вступить с противником в схватку, но в целом обстановка на флангах складывалась далеко не в пользу римлян. Феликс был прав: если дело и дальше пойдет так, все обернется настоящей бойней.

Бросив последний взгляд на флагман, продолжавший бессмысленную погоню за Телемахом, Катон отвернулся и, протолкавшись сквозь своих подчиненных, поспешил на мостик к Альбину. Он пробежал мимо Минуция, и ветеран проводил его взглядом, в котором угадывалось презрение.

— Поворачивай! — крикнул Катон.

Триерарх воззрился на него пустыми глазами, словно ничего не слышал. Катон взлетел на мостик и указал рукой туда, где отчаянно дрались за свои жизни Макрон и другие.

— Поворачивай, я сказал!

— Не могу, — покачал головой Альбин и указал на вымпел на мачте флагмана. — Вот сигнал — мы должны следовать за ним.

— Наплюй на сигнал. Посмотри туда. Нашим товарищам нужна помощь. Прямо сейчас.

— У нас нет приказа.

— Какие, на хрен, приказы! Наши корабли крушат и топят. Если мы не вмешаемся, причем немедленно, враги перетопят их все!

— Но…

— Поворачивай! Это приказ!

На момент два командира встретились взглядом: матросы и корабельные пехотинцы, почуяв конфликт, начали оборачиваться к ним. Наконец Альбин кивнул:

— Ладно, центурион. Но я хочу получить от тебя письменный приказ.

— Получишь, если мы уцелеем, — усмехнулся Катон. — А сейчас действуй!

Альбин повернулся к рулевому:

— Клади налево, живо!

— Есть, командир!

Моряк всей мощью загорелого мускулистого тела навалился на рулевое весло, и вода под кормой триремы вспенилась. Катону казалось, что нос триремы поворачивается нестерпимо медленно, однако в конечном счете она перестала следовать за «Гором» и направилась к флангу, туда, где меньше чем в миле кипела схватка. Бросив взгляд на остальные триремы, Катон увидел обращенные к нему лица и даже — это касалось тех, кто смотрел с ближайшего корабля, — смог рассмотреть на них неподдельное удивление. Выхватив меч, Катон взмахнул им, указывая вперед по курсу «Спартанца», и, приложив свободную руку чашечкой ко рту, прокричал:

— За нами! Ради спасения товарищей, за нами!

Поначалу ответа не последовало, но потом триерарх соседней триремы принялся отдавать приказы своей команде, и Катон с воодушевлением увидел, что нос триремы начал поворачиваться в направлении «Спартанца». Еще два крупных корабля изменили курс и двинулись к флангу, хотя остальные продолжили следовать за флагманом.

— Это лучше, чем ничего, — с кривой усмешкой пробормотал Катон и повернулся к Альбину. — Держи курс прямо на этот сброд. Атакуем первую же подходящую цель.

— А ты куда?

— Надо облегчить корабль.

Альбин кивнул:

— Правильно. Но действуй быстро.

Катон сбежал вниз по трапу и, найдя центуриона Минуция, распорядился:

— Отправь своих людей вниз, в трюм. Все, что там сложено — во всяком случае, все подъемное, — нужно вытащить наверх и выбросить за борт.

Брови Минуция полезли на лоб.

— Но ведь все это нам потом понадобится.

— Если мы не избавимся от лишнего груза, никакого «потом» у нас не будет.

Минуций покачал головой:

— У тебя нет такого права.

Катон вперил в него горящий взгляд:

— У меня есть право отдавать приказы. А ты должен их выполнять, или я отправлю тебя в трюм, а командование отрядом передам твоему оптиону. Я не шучу!

Минуций, отсалютовав, принялся отдавать нужные приказы, тогда как Катон повернулся к своей центурии, ища Феликса:

— Оптион!

— Да, командир.

— Возьми отделение и бегом вниз. Тащите на палубу ядра для пращей.

— Сколько?

— Все, что есть. Давай!

Оптион прослужил достаточно долго, чтобы привыкнуть не обсуждать приказы, сколь бы неожиданными они ни были.

— Щиты и копья на палубу! — распорядился он, повернувшись к ближайшим бойцам. — Следовать за мной!

Феликс нырнул в носовой люк и исчез под палубой, за ним поспешно последовали другие. Скоро они появились наверху, нагруженные небольшими, но увесистыми мешками со свинцовыми ядрами для пращей. Потом из люка высунулась голова Феликса.

— Командир, пращи тоже тащить?

— Что?.. А, давай. Почему бы и нет? Может, сможем и их использовать, и корабль облегчить.

В то время как его люди складывали мешки в центре палубы, подчиненные Минуция уже вовсю выбрасывали за борт провиантское зерно и запасные доспехи. Оглянувшись на триремы, шедшие позади, Катон увидел, что там тоже поняли необходимость облегчить корабли перед боем, и, с удовлетворением кивнув, вышел на нос «Спартанца». Под ним, то зарываясь в воду, то поднимаясь над ней, был виден нацеленный сейчас в самое сердце шедшей менее чем в трети мили впереди битвы массивный бронзовый таран триремы.

Там, среди обломков и барахтающихся в воде людей, продолжалась битва. «Трезубец», проскочивший сквозь вражеский строй, развернувшись, бросился в атаку и протаранил корму пиратского корабля, успевшего перед этим всадить свой таран в борт биремы. Команды всех трех сцепленных таранами кораблей сошлись в ожесточенной схватке на палубе пиратского судна, в которой, насколько мог видеть Катон, римляне брали верх.

Потом он услышал пронзительные крики и увидел в воде, прямо по курсу «Спартанца» людей, как римлян, так и пиратов. Он чуть было не закричал, зовя Альбина, но успел сообразить, что сделать для этих людей уже ничего нельзя: трирема была слишком громоздкой, чтобы успеть отвернуть в сторону и обойти их. Катон видел ужас на лицах людей, прямо на которых надвигался тяжелый корабль, видел, как они отчаянно пытались отплыть в сторону, но многие были тяжело ранены и не могли плыть быстро или просто цеплялись за дрейфовавшие деревянные обломки и могли лишь в ужасе взирать на нацеленный прямо на них бронзовый таран. Кучка людей, цеплявшихся за обломок мачты, пропала из виду, когда нос корабля налетел на нее с глухим ударом. Часть пошла на дно, часть раскидало по обе стороны от триремы, и они угодили под лопасти тяжелых весел.

Пытаясь игнорировать их вопли, Катон огляделся, снова отыскал взглядом «Трезубец» — и замер. К кораблю Макрона стремительно шло на веслах находившееся уже совсем рядом пиратское судно. Римляне увидели новую угрозу, над водой разнеслись тревожные крики. Корабельная пехота продолжала схватку с командой судна, которое «Трезубцу» удалось зацепить «вороном», но теперь бойцы растерянно озирались, не зная, что будет с их собственным кораблем. Пираты, завидев подмогу, торжествующе взревели и стали драться с удвоенной силой.

— Туда! — закричал Катон, указывая рукой в направлении корабля Макрона. — Поворачивай туда!

Альбин передал приказ рулевому «Спартанца», и корабль, ставший, избавившись от лишнего груза, несколько более проворным, развернулся в направлении трех кораблей, сцепленных вместе, к которым, нацелившись на «Трезубец», уже приближался четвертый.

— Пращи готовь! — выкрикнул приказ Катон, указывая на мишень. — Целиться по тем ублюдкам! Остальные расступитесь, дайте пращникам простор.

«Спартанца» и сцепленные суда разделяло не больше пары сотен шагов, когда пиратский корабль со всего разгона врезался в бирему Макрона. Раздался оглушительный треск расщепляемого дерева, бирему встряхнуло так, что полопались троса оснастки. На всех трех сцепленных кораблях люди от мощного толчка попадали с ног, и на миг воцарилась тишина. Потом они опомнились, вскочили и продолжили бой. Пираты с прибывшего на подмогу судна зацепились за борт «Трезубца» абордажными крючьями и подтягивались к нему. Абордажная команда уже собралась на передней палубе, размахивая оружием в нетерпеливом ожидании момента, когда можно будет перескочить на бирему и смести с нее прочь римскую команду.

Отвернувшись, Катон набрал побольше воздуха, взглянул сквозь палубную решетку на тонущие в сумраке лица гребцов и заорал:

— Быстрее! А ну быстрее, бестолковые ублюдки! Налегай!

Павсарий участил ритм, гребцы налегли на весла изо всех сил, и «Спартанец» рванулся вперед, сближаясь с соединенными воедино римскими и пиратскими кораблями.

Неожиданно Катон увидел, что нос триремы стал уходить в сторону, и, взъярившись, повернулся к Альбину, уже сжимая кулак, но вовремя сообразил, что триерарх хочет обогнуть корму «Трезубца», чтобы ударить ему в борт.

Как только они оказались на расстоянии полета ядра из пращи, Катон закричал:

— Пращники, начинай! Задайте им, парни!

Засвистели раскручиваемые над головой пращи, и десяток свинцовых зарядов, описав низкую дугу, обрушился на столпившихся на передней палубе пиратов. Глухие удары, треск ломающихся костей, крики боли и ярости были прекрасно слышны на палубе «Спартанца», команда которого отозвалась нестройным ревом, выражавшим злобное удовлетворение. Затем на пиратов обрушился следующий залп, повлекший за собой новые жертвы. Несколько человек упали в просвет, остававшийся между сближающимися кораблями, и были раздавлены, когда они сошлись вплотную. Но этого Катон уже не видел, ибо трирема обогнула корму «Трезубца» и впереди показался беззащитный бимс пиратского судна. Теперь и пираты увидели новую угрозу: одни в полной растерянности и ужасе взирали на несущийся прямо на них мощный боевой корабль, другие, быстрее оценив обстановку, заметались, ища укрытие от очередного залпа из пращей, ядра которых снова обрушились на палубу. Расстояние между кораблями стремительно сокращалось, и Катон, смотревший на врагов с высоты борта, заскрежетал зубами, с нетерпением ожидая столкновения.

В этот момент оптион Феликс, оглянувшись, увидел, что его центурион перевесился через ограждение на носу триремы, подскочил к нему, схватил и что было сил рванул назад. Оба они покатились по палубе, а в следующий миг произошло столкновение. Затрещали ломающиеся доски, люди попадали с ног. Сила толчка швырнула Катона вперед так, что он приложился шлемом о носовую перегородку, вскрикнул от боли, а когда обернулся к своим людям, то увидел, что большинство из них уже вскочили и с оружием в руках спешат к сходням. Правда, не обошлось без потерь: нескольких приложило так, что они лишились чувств, кому-то переломало конечности, а снизу доносились стоны и ругательства гребцов, которых посшибало с их скамей.

Феликс уже стоял на ногах и протягивал Катону щит:

— Вот, командир. Вставай.

Пока Катон тряс головой, пытаясь справиться с ошеломлением и болью, оптион направил людей к «ворону». Трирема налетела на пиратское судно под углом, но люди Минуция у кормовой мачты уже перебрасывали на его борт крючья, чтобы стянуть корабли вместе. Выпрямившись и подняв щит, Катон осторожно приблизился к носу и взглянул вниз. Таран пробил деревянный корпус пиратского судна, войдя внутрь на четыре, если не больше, локтя: вода, бурля и клокоча, вливалась в пробоину. Уловив движение слева, он пригнулся, и легкий дротик с резким стуком отскочил от края его щита.

Пираты на передней палубе уже тоже оправились от столкновения: часть из них развернулись, чтобы с оружием в руках встретить атакующих, но остальные ринулись на «Трезубец». Катон понял, что пиратский триерарх — человек сообразительный и хладнокровный и хорошо знает, что может одолеть защитников «Трезубца» прежде, чем им на выручку поспеют бойцы с триремы. Катон видел, что Макрон с парой десятков человек отчаянно защищаются, сбившись в тесный круг у мачты.

— Спускайте мостки! — закричал Катон. — Скорее!

Пока люди Минуция, налегавшие на тросы крючьев, постепенно подтягивали трирему к пиратскому кораблю, команда «ворона» привела в действие свое устройство. Подвесные мостки со скрипом поднялись над бортом «Спартанца», преодолели полосу воды между судами, и их тень пала на пиратскую палубу.

— Отпускай! — крикнул Феликс.

Как только бойцы отпустили канаты, тяжелые железные зубья, торчавшие снизу из мостков, с треском пробивая и расщепляя настил, обрушились на вражескую палубу, и корабельная пехота с торжествующими криками устремилась по ним вперед. Несколько метательных копий и стрел полетели им навстречу, но угодили в защитное деревянное ограждение, не причинив атакующим вреда. Феликс, стоя у края мостков, погонял людей:

— Вперед! Шевелитесь, лентяи, а то для вас и дела не останется! Живо!

Выхватив меч, Катон буквально втиснулся в плотный людской поток, скатывавшийся с триремы. Часть его людей устремились к носу пиратского корабля, сметая противников со своего пути. Катон повернулся к корме, где собралась небольшая группа крепких, хорошо вооруженных людей.

— Эй, вы! — Катон призвал пехотинцев, оказавшихся с ним рядом на абордажных мостках. — За мной!

Они направились к корме, расчищая себе путь среди обломков такелажа. Палубные решетки были откинуты, и, заглянув вниз, Катон увидел, что скамьи гребцов пусты. Все они, бросив весла и похватав оружие, перебрались на «Трезубец», в то время как внизу уже поблескивала вливавшаяся сквозь пробоину вода. Кучка людей перед ними сомкнулась теснее, прикрываясь от римлян круглыми щитами. Времени для перестроений и тактических маневров не было. Набрав побольше воздуха, Катон что было мочи заорал: «Бей!» — пригнулся за щитом и устремился на пиратов.

По обе стороны от него бойцы сошлись с врагами вплотную: резкие выкрики перемежались с лязгом стали. Один из пиратов с диким криком устремился на Катона. Яростный удар обрушился на его щит, тяжелая фальката взлетала вверх в мощном замахе, чтобы обрушиться на шлем центуриона.

Катон вскинул свой меч, со звоном парировал удар и, прежде чем пират успел замахнуться снова, резко ударил его рукоятью в оскалившуюся в рыке физиономию. Голова противника дернулась, тот охнул, из глубокого пореза на лбу хлынула кровь. Не теряя времени и не давая врагу опомниться, Катон отдернул руку и нанес еще один удар по лицу, но уже клинком, полоснув по переносице и глазам. Пират с криком отлетел к бортовому ограждению. Резким ударом щита Катон столкнул его за борт и повернулся к другому противнику.

Коренастый, широкоплечий мужчина со светлыми, выбивавшимися из-под кожаной шапочки волосами стоял в низкой стойке и, прищурившись, отслеживал движения римского центуриона. Когда он, подняв острие своего меча, сдвинулся на скользящий шаг вперед, Катон напрягся, ожидая взрывной атаки. Но ее не последовало: пират вдруг остановился и удивленно уставился на свою грудь, откуда, пробив кожаную безрукавку, выступило окровавленное острие меча. Колени его подогнулись, и он повалился вперед. Стоявший позади него боец корабельной пехоты с удовлетворенной ухмылкой вырвал клинок из спины поверженного врага. Катон открыл рот, чтобы поблагодарить воина, но в этот миг сверкающая полоса стали обрушилась на шею бойца с такой силой, что его голова отлетела на несколько локтей и покатилась по палубе. Пират с торжествующим ревом прыгнул навстречу Катону, снова занося меч в широком замахе.

Катон вкинул щит, и рубящий удар пришелся по его обитой металлом кромке, рассыпав искры и отбросив Катона к ахтерштевню. Пират чуть отступил, готовясь обрушить новый удар, а Катон, быстро оглядевшись, к своему ужасу, обнаружил, что других римлян на этом участке палубы пиратского корабля нет. Все бойцы, последовавшие за ним, лежали, распростертые на досках среди тел поверженных врагов. Центурион остался один против двух пиратов.

Один из них, темнокожий толстяк, вращал над головой длинный клинок. В нескольких локтях от него стоял другой пират, тощий и смуглый, в чешуйчатом панцире, с небольшим круглым щитом и сверкающим кривым мечом, с которого на выбеленный солнцем палубный настил капала кровь. Глаза Катона метались от одного противника к другому; он принял низкую стойку, готовясь отразить атаку.

Худощавый пират выкрикнул приказ, и длинный меч со свистом рассек воздух, взлетев над головой Катона. Центурион резко присел, и клинок по инерции глубоко вонзился в ахтерштевень. Так глубоко, что его заклинило, и толстяк надсадно закряхтел, пытаясь высвободить свое оружие. Но прежде чем Катон успел воспользоваться обретенным преимуществом, пират помоложе устремился вперед, осыпая римлянина градом яростных ударов. Толстяк тем временем подобрал с палубы другой меч, и молодой пират, тяжело дыша, отступил.

Катон понимал, что находится в отчаянном положении, и в его мозгу промелькнула мысль, что спасением для него мог бы послужить прыжок за борт. Однако ему было понятно и то, что тяжесть доспехов мигом утянет его на морское дно. Ему не осталось ничего другого, как, сжимая меч и выставив перед собой щит, ожидать следующей атаки.

— Командир! — раздался вдруг, перекрывая шум шедшего на соседнем корабле боя, голос Феликса. — Вниз!

И Катон, и оба его противника услышали свистящий звук одновременно, но только римлянин осознал опасность своевременно: он бросился на палубу и прикрылся щитом. Град свинцовых ядер обрушился на палубу, молотя по доскам: несколько зарядов угодили и в атаковавших центуриона пиратов. Оба они с криками упали на палубу.

— Стоп! — скомандовал Феликс своим пращникам.

Катон выждал, удостоверившись, что обстрел прекратился, и взглянул на двоих недавних противников. Толстяк, которому ядро раскроило череп, был уже мертв. Его молодому соратнику заряд размозжил лопатку и сломал пару ребер. Он задыхался, из уголка его рта вытекала кровь, но, бросив взгляд на Катона, он потянулся к рукояти выпавшего меча. Центурион пинком отшвырнул оружие подальше и, склонившись над пиратом, спросил по-гречески:

— Ты вожак?

Раненый ничего не ответил, лишь злобно воззрился на Катона и плюнул ему в лицо кровавой слюной. Центурион вытер плевок.

— Ну, дело твое.

Катон поднял меч для завершающего удара: пиратский вожак зажмурился и дернулся. Улыбнувшись, центурион направился обратно к абордажным мосткам, у которых толпились последние бойцы Минуция. Почти две центурии корабельной пехоты собрались на тесном корабельном пространстве, так что Катону пришлось протискиваться сквозь толпу, ища Минуция и оптиона Феликса.

— Надо действовать быстрее. Эта посудина тонет, да и остальные вряд ли продержатся на плаву долго. Вперед!

Катон протолкался к носу, откуда кучка бойцов перестреливались с пиратами, находившимися на «Трезубце». Прыгать через разделявшее их узкое водное пространство, чтобы сойтись врукопашную, не рвались ни те ни другие.

— Назад! Расчистить пространство! — крикнул Катон, расталкивая людей так, чтобы у бойцов возле борта появилась возможность произвести эффективный замах. Выхватив у одного из них копье, он метнул его в пиратов и выкрикнул приказ:

— Метать копья! Расчистить палубу!

Корабельные пехотинцы, вооруженные метательными копьями, пустили в ход свое оружие. С такого расстояния промахнуться было невозможно, и пираты, которым не хватило разумения мигом пуститься в бегство, оказались насаженными на вертела. Как только палуба соседнего корабля очистилась от врагов, Катон взобрался, балансируя, на бортовое ограждение и, прыгнув, тяжело приземлился на палубу «Трезубца». Тут же вскочив на ноги, центурион подхватил щит и взмахнул мечом, призывая бойцов:

— Сюда! За мной!

Не дожидаясь и не оглядываясь, он устремился вперед, туда, где продолжалась схватка у мачты.

Некоторые пираты, осознав новую угрозу, развернулись навстречу волне римской корабельной пехоты, а у них за спиной гремел голос Макрона, подбадривавшего своих и поносившего последними словами пиратов. Катон улыбнулся, но тут же стиснул зубы и, выставив перед собой щит, налетел на ближайшего пирата. Толчок отдался в плечо. Тут же отдернув щит, центурион сделал выпад мечом, отбил в сторону пытавшийся парировать удар клинок врага и вонзил острие противнику в живот. Вырвав его, он ударил сложившегося пополам пирата щитом, сбив его с ног, и устремился на следующего врага. Им оказался гигант, вооруженный боевым топором и метнувшийся навстречу центуриону с пронзительным боевым кличем. Удар топора, со страшной силой обрушившийся на щит, заставил Катона пошатнуться, и пока он восстанавливал равновесие, пират успел размахнуться снова. На сей раз он нацелил топор вниз с намерением подрубить римлянину ноги. Катону пришлось отскочить назад, а великан с торжествующим ревом вознес топор высоко над головой. Сзади наседали свои, так что отступать Катону было некуда. В последний момент он пригнулся, проскочил под ударом и боднул пирата в лицо железной крестовиной шлема. Враг рухнул без чувств.

Римляне наседали, рубили, кололи, и пираты не выдержали этого яростного напора. Они дрогнули, подались назад, а потом повернулись и бросились кто куда в нелепой надежде укрыться от преследователей. Но бежать было некуда, и в конечном счете все они полегли под безжалостными ударами. Некоторые бросали оружие и молили о пощаде, но римские бойцы, которым пришлось идти в атаку через тела убитых пиратами товарищей, были не в том настроении, чтобы брать пленных.

Когда Катон отступил из гущи сражения, чтобы перевести дух и оглядеться, он увидел, что сражающихся врагов осталась лишь горстка и они зажаты близ мачты между бойцами Катона и уцелевшими воинами из центурии Макрона. Когда последний пират пал, Катон стал проталкиваться вперед, желая удостовериться, что его друг цел.

То, что творилось у мачты, потрясало. Вся палуба пропиталась кровью, мертвые тела римлян и пиратов валялись вперемешку, а в самом центре всего этого у подножия мачты сбились в тесный кружок около дюжины израненных, выбившихся из сил бойцов. Макрон, весь в крови, продолжал яростно озираться по сторонам, пока наконец не увидел Катона. На его физиономии медленно расплылась улыбка.

— Какого долбаного хрена ты так долго тянул?

Нахлынула волна облегчения, и Катон рассмеялся:

— Если это вся твоя благодарность, в следующий раз я вообще не стану встревать.

— Ну ты скажешь!

Вытерев клинок о плащ одного из павших пиратов, Катон вложил его в ножны, протянул руку, пожал Макрону запястье и сказал:

— Ладно, во всяком случае, мы встретились. А сейчас надо идти.

Макрон нахмурился:

— Идти?

— Надо убираться с корабля.

— Это еще зачем? Мы ведь расколошматили этих недоносков.

— Корабль тонет. Точнее, все три, сцепленные вместе. Пошли.

Не дожидаясь ответа Макрона, Катон повернулся к остальным бойцам и, набрав побольше воздуха, крикнул:

— Ребята, живо обратно на «Спартанца»! Шевелитесь!

Приметив в нескольких шагах малого, обшаривавшего тело богато одетого пирата, центурион шагнул к нему и пинком отшвырнул от трупа.

— Некогда заниматься мародерством! Эй, оптион! Проследи, чтобы никто не мешкал.

Бойцы стали отходить туда, где пиратский таран засел в борту «Трезубца», и перебираться обратно, помогая раненым товарищам. Однако происходило все это медленно, и Катон в раздражении ударил себя кулаком по бедру. Макрон, видя это, покачал головой и, глядя на друга с кривой улыбкой, спросил:

— Чем ты так недоволен, а?

В этот миг воздух наполнил глубокий стонущий звук и палуба под ногами качнулась так, что он едва устоял, а выровнявшись, кивнул в сторону корабля, протараненного «Трезубцем»:

— Вот! Чего я и боялся!

Палубу судна уже захлестывало водой, а спустя момент море сомкнулось над бортовым ограждением. Тонущий корабль увлекал за собой и «Трезубец». Рангоут трещал от напряжения, корпус содрогался, бойцы, чувствуя, что конец близок, бросились, толкаясь и теснясь, искать спасения на другом пиратском корабле. Но тут послышался страшный треск, палубный настил «Трезубца» позади носа проломился, словно снизу, из глубины, по корпусу нанес удар кулак великана. В пробоину тут же хлынула вода, корабль накренился, палуба вздыбилась. Остававшиеся на «Трезубце» люди хватались, кто за что мог. Катон отбросил щит и изо всех сил вцепился обеими руками в борт. На палубе еще оставались раненые, и их стоны переросли в крики ужаса: они были беспомощны перед лицом неминуемой гибели. На какой-то миг ледяные клещи страха сжали и сердце Катона. Затем он увидел Макрона, тоже цеплявшегося за борт в нескольких локтях от него. Заметив его взгляд, друг подмигнул ему и сказал:

— Самое время сваливать, я так понимаю.

Почти все бойцы обоих центурионов уже убрались с гибнущего судна, перепрыгнув с его борта на соседнюю палубу, где были благополучно подхвачены руками товарищей. Ожидая, когда последние римляне покинут «Трезубец», Катон и Макрон услышали крик, раздавшийся на палубе пиратского корабля, и Катон, оглядевшись, понял, что судно погружается, увлекаемое под воду совокупным весом двух остальных. Передняя палуба уже просела почти до уровня воды. Потом волна прокатилась по палубе биремы, обдав Катону ноги.

— Дерьмо! — пробормотал он. — Это в наши планы не входило.

— Да не стой ты, на хрен, столбом! — заорал Макрон. — Прыгай!

На глазах Катона его друг взобрался на борт, выпрямился, балансируя, чтобы не упасть, и, прыгнув через водный просвет, уцепился руками за бортовое ограждение у носа соседнего корабля. Бойцы тут же схватили его за руки и втянули на переднюю палубу. Между тем вода уже дошла Катону до талии, и он понял, что «Трезубец» вот-вот пойдет ко дну.

— Командир! — раздался оклик позади.

Катон оглянулся через плечо и увидел молодого корабельного пехотинца, цеплявшегося за борт одной рукой. Вторая беспомощно болталась на нескольких сухожилиях из-за страшной, глубокой раны в плече. Он смотрел на Катона с мольбой во взоре, но, увы, предпринимать что-либо было уже поздно. На глазах Катона вода сомкнулась над «Трезубцем», и молодой боец исчез в окрашенном кровью водовороте. Но это страшное зрелище пробудило в Катоне жажду жизни. Он взобрался на ограждение и прыгнул на соседний, приподнимавшийся над водой на несколько локтей корабль. Столкновение выбило из его легких весь воздух, но пальцы судорожно вцепились в борт, а спустя мгновение сильная рука схватила его за запястье, подтянула наверх и перекинула через борт. Он свалился на палубу.

Макрон стоял над ним, тяжело дыша:

— В следующий раз не хрен тянуть. Сказал я тебе — прыгай, ты и прыгай!

— Я думал, мне надо спросить, высоко ли подскакивать.

Макрон вперил в него взгляд:

— Парень, шутки-прибаутки хороши, но в подходящее время. А не сейчас. Двигаем!

Он схватил Катона за предплечье и поднял на ноги.

За бортом Катон еще мог разглядеть очертания уходящего под воду «Трезубца». Но его сцепка с пиратским кораблем никуда не делась, и спустя несколько мгновений послышался страшный треск: вес тонущего судна выламывал засевший в корпусе таран. Палубу под ногами римлян встряхнуло, кусок обшивки, так и оставшись насаженным на таран, выломился из корпуса биремы, и «Трезубец», более ничем не удерживаемый, ушел в темные морские глубины. На поверхности среди обломков осталась горстка барахтающихся, призывающих на помощь людей. Макрон оттащил друга от борта, и центурионы поспешили к перекидным мосткам, по которым их бойцы топливо поднимались на надежную, безопасную палубу «Спартанца». Что же до пиратского корабля, то, даже освобожденный от веса «Трезубца», он был обречен. Вода устремилась в пробоины, быстро заполняя проседавший корпус, и поблескивала уже неподалеку от решетки главной палубы. Потом судно накренилось, вода перехлестнула через левый бимс, и крен сделался еще сильнее.

Макрон свободной рукой обхватил основание передней мачты.

— Корабль опрокидывается, — понял Катон. — Быстро! Через борт!

Макрон воззрился на него в недоумении:

— Через…

— Это наш единственный шанс!

Зацепившись ногой за основание мачты, Катон расстегнул поясной ремень и, кряхтя от напряжения, стянул через голову панцирь и швырнул на палубу. Доспех тут же заскользил вниз и плюхнулся в воду.

— Давай и ты!

Пока Макрон избавлялся от оружия и доспехов, Катон цеплялся за мачту. Остальные бойцы уже поднялись на борт «Спартанца» и теперь выбирали троса, чтобы отцепить мостки от пиратского корабля и вернуть на трирему.

— Готово! — Макрон бросил под ноги кольчугу. — Я первый. Ты за мной: надо, чтобы эта посудина, перевернувшись, нас не накрыла.

Каркас судна трещал и стонал от напряжения, и, когда крен усилился еще больше, Макрон соскользнул в воду, уже накрывшую бортовое ограждение. Плюхнувшись, он тут же развернулся и вскинул руки, чтобы подстраховать друга. Катон нервно сглотнул, отпустил мачту, съехал по палубе и налетел на Макрона. Оба они оттолкнулись от борта, и на них накатила морская волна. Катона тут же накрыло с головой: уши его наполнились приглушенным шумом собственного надсадного кряхтения, сопровождавшего его отчаянные попытки вынырнуть на поверхность. Рядом появилась смутно осознаваемая тень: рука крепко схватила его за предплечье и потянула наверх, навстречу мерцающему свету.

Макрон с Катоном вынырнули на поверхность, отчаянно глотая воздух. Недалеко впереди виднелся выветренный борт «Спартанца», отсюда, с воды, казавшийся высоченным, как дом. Позади оглушительно шумела вода, потом на центурионов пала тень. Оглянувшись, Катон увидел темный, поблескивающий корпус пиратского судна, вот-вот готового перевернуться.

— Плывем! — отплевываясь, прокричал он. — Плывем туда.

Оба отчаянно устремились к триреме, неловко дергая в воде обутыми в сапоги ногами. Уши заполнил шум падающей воды, и на миг течение догнало Катона, но он подналег, стараясь не отставать от Макрона. А в следующий миг пиратский корабль перевернулся, подняв фонтан брызг и взметнув волну, которая подхватила обоих и пронесла на несколько локтей вперед, к триреме.

Оглянувшись, Катон увидел выступавшее над водой темное, покрытое, как скала, наростами корабельное днище. Он выплюнул попавшую в рот соленую воду и убрал со лба мокрые волосы.

— Дерьмо! Совсем близко! Слишком близко! — пробормотал Катон, ожесточенно дрыгая ногами, стараясь удержать голову как можно выше над поверхностью и в свою очередь выплюнув морскую воду. — Тьфу! Только для рыб и годится! — Он поднял руку и, замахав ею, закричал смотревшим на них с борта триремы людям: — Веревку! Бросьте нам веревку, живее!

Вителлий уставил палец вперед:

— Центурион Катон, каков был смысл той задержки, которую ты устроил?

— Командир?

Катон стоял навытяжку перед столом префекта в командном шатре. Сидевшие вокруг на табуретах старшие командиры внимательно и настороженно следили за происходящим.

— Не прикидывайся дурачком, юноша! Там, на море, во время стычки ты увел из строя половину моих трирем.

— Командир, мы должны были спасти легкие суда. Без нас неприятель порвал бы их в клочья.

— Возможно, но мы упустили шанс захватить Телемаха и закончить эту операцию одним ударом.

— Командир, у нас ведь даже не было уверенности в том, что он действительно находится на той триреме. Ведь в конечном счете он просто использовал ее как приманку, чтобы увести наши лучшие корабли от остального флота.

— Это все догадки, центурион. А тебе не приходило в голову, что атака на биремы могла быть маневром, призванным отвлечь значительные силы от защиты моего флагмана?

Катон пожал плечами:

— Командир, на войне все мы рискуем. В любом случае «Гор» и оставшиеся с ним рядом суда вполне могли отбить любую атаку. По моему убеждению, главная опасность грозила нашим биремам.

Вителлий смерил его злобным взглядом:

— По «твоему убеждению»? Здесь тебе не дискуссионное общество, а императорский флот. Каждый обязан выполнять приказы вышестоящих, а не вытворять, что ему вздумается.

— Прошу прощения, командир. Я проявил инициативу, а с твоей стороны никаких отменяющих ее распоряжений не последовало. Кроме того, не приди эти триремы на помощь остальным кораблям, наши потери были бы гораздо выше… — Катон выдержал паузу, чтобы придать веса последним словам, и закончил фразу: — Чем имеющиеся.

Губы Вителлия сжались в тонкую линию. Он обвел взглядом командиров и увидел, что не только Макрон, но и большинство из них кивают, явно соглашаясь с молодым центурионом. Неизвестно, чем бы это закончилось, но снаружи раздался голос часового, а потом в шатер, сдвинув полог, нырнул писец со связкой табличек под рукой. Выпрямившись, он подошел к префекту, отсалютовал и доложил:

— Список потерь, командир.

Писец протянул таблички Вителлию, и тот махнул рукой, давая Катону понять, что разговор окончен. Пока префект просматривал список, Катон и остальные командиры сидели в молчании. Все они были вымотаны, ибо даже после того, как ближе к вечеру корабли достигли залива, отдыхать особо никому не пришлось. Сначала им пришлось проплыть около мили вдоль берегового изгиба и обогнуть скалистый, окруженный нагромождением камней мыс, прежде чем взору открылось побережье, поросшее кустарником и чахлыми деревцами, к которому вплотную подступали крутые, поросшие густым лесом холмы, тянувшиеся в обе стороны, сколько мог видеть взгляд. Недалеко оттуда находилось давно заброшенное поселение, развалины которого ныне мало отличались от простого нагромождения камней.

В то время как триремы встали на якорь на некотором расстоянии от берега, мелкие суда были вытащены на берег, после чего команды немедленно приступили к разгрузке припасов и снаряжения. Отряду корабельной пехоты под началом центуриона Макрона выпала нелегкая задача возвести возле мыса укрепленный лагерь. В отличие от легионеров бойцы, служившие на флоте, не имели навыка фортификационных работ, так что Макрон буквально выходил из себя, в то время как его люди надрывали спины. Им пришлось не покладая рук работать и после захода солнца, прежде чем уже в колышущемся свете факелов был откопан оборонительный ров и насыпан земляной вал. В то время как основная масса бойцов исходили потом на земляных работах, вокруг места строительства были выставлены пикеты. Караульные настороженно всматривались в сумрак, ожидая, что дерзкие пираты могут продолжить нападения и на суше.

Как только триремы встали на якоря, образовав линию, нос к корме, Вителлий отдал приказ установить на палубах и развернуть к морю метательные машины. Теперь, попытавшись атаковать римский флот, корабли пиратов попали бы под обстрел десятков катапульт и понесли тяжелейшие потери, прежде чем смогли бы приблизиться к триремам. Но Телемах не предпринимал таких попыток: его суда курсировали в отдалении, наблюдая за римлянами и дожидаясь захода солнца. Затем, когда горизонт осветился заревом заката, пиратский флот отошел дальше в море и удалился вдоль побережья, оставив потрепанного противника подсчитывать понесенные за день потери.

Префект Вителлий положил таблички и уставился на стол: весь облик обычно невозмутимого аристократа выдавал отчаяние. Катон едва не проникся к нему сочувствием, но тут же вспомнил, что во всех бедах прошедшего дня виновен сам префект. Малые корабли ни в коем случае нельзя было так перегружать припасами и снаряжением, большая часть которого теперь покоилась на морском дне. Если бы для этой цели собрали караван транспортных судов и повели его под охраной, все необходимое было бы доставлено на побережье, а любые попытки пиратов помешать транспортировке грузов легко отбиты. Да, конечно, сбор и переход такого каравана занял бы больше времени, но зато это не пришлось бы оплачивать столь страшной ценой.

Однако, размышляя о том, что могло бы быть, Катон пришел к заключению, что виноват в случившемся не только префект. То, что его флот посреди дня подвергся атаке, не могло быть результатом несчастливой случайности. Даже если какой-то пиратский корабль и заметил, как римский флот покидает Равенну, времени на то, чтобы он доложил об этом Телемаху — а тот успел собрать воедино свои суда и перехватить римлян в открытом море в наиболее уязвимом положении, — все равно бы не хватило. Телемах явно был предупрежден заранее.

Вителлий глубоко вздохнул и встал.

— Новости, как, я уверен, вы и сами понимаете, отнюдь не радуют. Мы потеряли восемь бирем, а вдвое большее их число получили тяжкие повреждения. И одной триреме — у нее пробоина — потребуется ремонт в доках. Кроме того, мы лишились большей части метательных и осадных машин. Провизия по большей части была погружена на триремы, так что голод, по крайней мере, нам не грозит. — Он слабо улыбнулся, но никто из командиров его не поддержал, и улыбка растаяла, когда префект, оставивший самые болезненные известия напоследок, продолжил: — Около восьмисот человек погибли вместе с кораблями; еще шестьдесят были убиты, а восемьдесят три получили ранения на уцелевших судах.

Катон оглядел других командиров и увидел на лицах большинства мрачную озлобленность. Людские потери были ужасны, и многие из присутствовавших лишились товарищей, которых знали годами. Но для Вителлия, напомнил себе Катон, это еще более тяжелый удар. Фактически он потерпел поражение, и скрыть этот факт, докладывая о ходе операции в Рим, ему не удастся. Правда, пока этот доклад достигнет Рима, будет прочитан, по нему примут решение и направят гонца к префекту, пройдет примерно месяц, за который Вителлий попытается выправить ситуацию.

— Это, на хрен, катастрофа! — послышался голос.

— Кто это сказал?

Никто не шелохнулся. Повисло молчание. Однако спустя момент поднялся Минуций:

— Это я сказал, командир. Озвучил то, что думают многие. Пираты задали нам основательную трепку, и ходят слухи, что тут не обошлось без предательства.

— Предательства?

Вителлий поднял бровь, сообразив, что он может обратить поиски предателя себе на пользу.

— Так точно, командир. Кто-то продал нас. Сообщил им, где нас искать.

Заявление ветерана было подхвачено хором гневных голосов, и он, чувствуя поддержку, продолжил:

— Надобно найти негодяя. И пусть он за все заплатит как следует. Долгой, мучительной смертью!

Командиры одобрительно закивали, некоторые стали высказывать конкретные предложения относительно расправы над еще не выявленным изменником. Вителлий переместился поближе к очагу, так что был ясно виден на фоне свечения, и поднял руки, чтобы унять гомон.

— Хорошо. Даю слово, как только мы найдем мерзавца, он ваш. Делайте с ним что хотите, но с одним условием.

Большинством эти слова были восприняты с подозрением, и Минуций, прочистив горло, уточнил:

— Что за условие, командир?

— Вы обещаете мне, что его смерть будет настолько мучительной, насколько это только возможно.

Командиры с облегчением рассмеялись, а когда смех стих, Минуций торжественно кивнул. Воцарилось неловкое молчание, все ждали, что скажет Вителлий. Наконец затянувшуюся тишину нарушил, прокашлявшись, Макрон:

— Командир, а что мы будем делать сейчас?

— Действовать согласно первоначальному плану, — твердо заявил Вителлий. — У нас достаточно кораблей, чтобы совладать с пиратами.

— Никак нет, командир!

Все обернулись к триерарху, подавшему голос из задних рядов. Альбин встал, так что все могли его видеть и слышать.

— Нам нужно больше кораблей. Больше бирем.

— Это еще почему? — холодно отозвался Вителлий. — Судя по тому, что мне довелось увидеть сегодня, эти корабли более чем бесполезны.

Альбин покачал головой:

— Это несправедливо, командир. Люди на этих кораблях сражались превосходно и сделали все, что могли. В том, что преимущество было на стороне пиратов, их вины нет. А не измени мы курс и не приди им на помощь, я вообще сомневаюсь, чтобы у нас осталась бы хоть одна бирема.

Катон резко вздохнул и оглядел командиров. Вряд ли Альбин мог высказаться в адрес префекта еще более критично, и теперь все центурионы и триерархи ждали, как отреагирует Вителлий.

Некоторое время тот молча смотрел на Альбина, но потом кивнул и промолвил:

— Альбин, то, что ты сказал, звучит, спору нет, красиво, но все это общие рассуждения, а я хотел бы услышать конкретный ответ на свой вопрос: зачем нам больше бирем? Триремы, основная ударная сила нашего флота, почти не пострадали. Если мы обрушим всю их мощь на пиратов, то быстро с ними покончим.

— Так точно, командир. Но лишь в том случае, если пираты будут сидеть на месте и ждать, когда к ним нагрянут триремы.

— То есть? — уточнил префект с нескрываемым раздражением. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ты ведь служил в легионах, командир?

— И что с того?

— Значит, достаточно хорошо знаком с тактикой. Легкие формирования нужны, чтобы отыскать противника и сковать его движения до подхода основных сил. Во всяком случае, так обстоит дело на море. Но мне кажется, вы и на суше поступаете так же.

— Конечно, на хрен, так же, — буркнул Макрон. — Мы что, в легионах, дураки, что ли? Уж во всяком случае, наши парни способны построить настоящий лагерь. — Макрон махнул рукой в направлении темневших валов. — А не эти долбаные кучки земли…

— Спасибо, центурион, — прервал его Вителлий. — У тебя все?

Альбин постоял с открытым ртом, явно желая продолжить свое обличение, но потом закрыл его и кивнул.

— Вот и хорошо, — промолвил префект. — Так, стало быть, нам нужны биремы?

— Никак нет, командир. Нам нужно больше бирем! И уж в крайнем случае не меньше, чем у пиратов. Я насчитал у ублюдков не меньше дюжины, и все они хорошо управлялись. А значит, на каждой хорошая команда и толковый триерарх. Честно говоря, командир, они нас превосходят. Поэтому нам нужно больше кораблей. Нам необходимо преимущество, чтобы при следующем столкновении с ними можно было рассчитывать на успех, — твердо заключил Альбин.

— Может, и так, но больше бирем нам взять неоткуда, — отрезал Вителлий. — Я не волшебник и не могу сотворить их из воздуха.

— Ты оставил шесть кораблей в Равенне, — отметил Альбин.

Катон встал, прокашлялся и добавил:

— Кроме того, командир, это еще тысяча бойцов корабельной пехоты.

— Нет! — Вителлий в раздражении ударил себя рукой по бедру. — Я не оставлю Равенну без защиты. Если с городом что-нибудь случится, в Риме с меня снимут голову.

— В Риме могут решить сделать это и сейчас, как только узнают о сегодняшнем бедствии, — спокойно произнес Катон. — Но если мы хотим продолжить операцию против пиратов, нам потребуется каждый корабль и каждый человек, какого только можно использовать.

Вителлий шагнул ему навстречу:

— А что, если они нападут на Равенну?

— Командир, нам отдан приказ, — промолвил Катон, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно более веско. — Операция — прежде всего.

— А Равенна? — тихо спросил префект.

— Равенну придется предоставить ее участи, командир.

— Понимаю. Это твой совет. Зафиксировать его в письменном виде?

Катон стиснул зубы, чтобы не высказать вышестоящему свое презрение, сглотнул и произнес:

— Таков мой совет, командир. Он соответствует полученным приказам. Но решение принимать тебе. Сообразно рангу.

— Понятно.

Вителлий опустил взгляд и задумался. Остальные командиры тоже молчали, ожидая его решения.

Префект отдавал себе отчет в том, что находится в весьма затруднительном положении. Он потерял примерно четверть своих сил, а также значительную часть припасов и снаряжения. Поход, начавшийся как демонстрация мощи, направленной на устранение возросшей пиратской угрозы, обернулся фактическим крахом, создававшим опасность дестабилизации всего региона. Если он прервет операцию, это будет однозначно воспринято как поражение, а император не отличался терпимостью по отношению к незадачливым военачальникам. Под угрозой окажется его карьера, а возможно, и жизнь. Вителлий нахмурился: по существу, карьера и была всем, что имело для него в жизни смысл: лишиться надежды на власть и богатство было равносильно смерти. А стало быть, о том, чтобы прервать операцию, не может быть и речи. Это однозначно: кампания должна продолжаться.

Вопрос сводился к тому, хватит ли ему людских и материальных ресурсов для достижения успеха. Да, он понес урон, но если пираты в итоге будут разбиты, а свитки возвращены, это вполне загладит неудачное начало. А если ему удастся возложить вину за поражение на некоего предателя, то его вообще никто ни в чем не упрекнет. Главное, добиться конечного успеха. Но есть ли у него необходимые для этого силы? Такой уверенности у префекта не было. Альбин явно в этом сомневался, и, судя по лицам остальных триерархов, они тоже считали, что для успеха дела необходимо больше бирем. А ведь они, рассудил Вителлий, свое дело знают. Корабли и люди, оставшиеся в Равенне, могут почти возместить понесенные потери, но как можно оставить порт и военно-морскую базу вообще без защиты? Нужна уверенность в том, что пираты окажутся под таким нажимом, что не смогут позволить себе предпринять рейд на Равенну. Ибо, если это произойдет и они все же разорят город, на милосердие императора Клавдия ему рассчитывать не придется.

Затем ему вспомнились слова Катона: напоминание о том, что перед ними стоит еще более важная задача, чем расправа с пиратами. Нарцисс приказал добыть свитки любой ценой.

Любой ценой…

Однако письменных приказов на сей счет Вителлий не получал. Иначе у него, на худой конец, была бы возможность в случае чего объяснить отзыв кораблей и людей из города полученными распоряжениями. Однако проклятый Нарцисс здесь, как всегда и во всем, проявил осмотрительность и ум: вздумай Вителлий переложить вину на него, он не сможет представить никаких доказательств. Так же как не сможет ничем оправдаться, если не сумеет добыть свитки.

Ему не оставалось ничего другого, кроме как выбрать рискованную, но казавшуюся наиболее эффективной стратегию, как бы ни было трудно решиться на то, чтобы отдать необходимые приказы. Он оглядел замерших в молчании командиров, и сердце его сжалось при виде их выжидающих взглядов. Он должен изложить им план действий, и после того, как это будет сделано, пути назад у него уже не будет.

Префект прокашлялся, и все присутствующие замерли в напряженном внимании.

— Мы обязаны продолжить кампанию. Если нам не удастся разделаться с пиратами, кто знает, какую силу они смогут набрать. Это чревато полным удушением нашей торговли, чего никак нельзя допустить. Я согласен с доводами триерарха Альбина, считающего, что для успешного противостояния противнику нам необходимы достаточные силы, а потому намерен послать в Равенну одного из вас с приказом отправить сюда наши резервные силы и снаряжение.

Он оглядел собравшихся и, когда его взгляд задержался на худощавой фигуре Катона, решил, что этого малого желательно вывести из дела. Разумеется, Вителлий намеревался использовать все возможное, чтобы добраться до свитков, однако в этой ситуации перед ним могли открыться и новые непредвиденные возможности, и вовсе не нужно, чтобы агент Нарцисса заглядывал ему через плечо. Конечно, оставался еще и центурион Макрон, получивший то же задание, но старшего из двух командиров Вителлий не опасался, уж больно он простодушен. А вот разделить эту парочку вовсе не помешает. Так что пусть Катон отправляется в Равенну.

— Центурион Катон!

Тот выпрямился:

— Да, командир.

— С рассветом ты отплывешь с Альбином на «Спартанце» в Равенну. Корабельная пехота останется здесь, чтобы на обратном пути вы могли принять на борт и доставить сюда пополнение. Твоя задача — привести сюда остальные корабли, бойцов, а также припасы и снаряжение взамен утраченного. Я прикажу писцу подготовить документ, удостоверяющий твои полномочия действовать от моего имени. Все ясно?

— Так точно, командир.

— Хорошо. В таком случае на сегодня все. Первую стражу несет центурион Макрон. За ним остальные, каждый в свою очередь. Все свободны.

Командиры поднялись и потянулись к выходу из шатра, к лагерным кострам своих подразделений. Катон, однако, задержался и кивнул Макрону, который, хоть и неохотно, присоединился к другу, когда тот подошел к префекту.

— Ну что еще? — раздраженно спросил Вителлий. — Быстрее, если можно. Я устал.

Макрон кивнул:

— Думаю, командир, на нашем флоте все устали.

— Ну, в чем дело? — повторил свой вопрос Вителлий, игнорируя его и обращаясь только к Катону.

— Почему ты отсылаешь меня за подкреплением, командир? Уж конечно, здесь от меня пользы больше. Особенно с учетом приказов, полученных от Нарцисса.

— Мне нужно отправить секретарю императора депешу, — невозмутимо ответил префект. — Доложить обо всем произошедшем. Нарцисс наверняка захочет знать все подробности. Ты должен будешь удостовериться, что мое послание благополучно доставлено в Равенну и отбыло в Рим.

— Но почему я?

— Тебе я могу доверять. Любой из остальных, — он указал жестом на уходивших в ночь командиров, — может оказаться не столь уж верен императору. Как я могу доверить тайное послание для Нарцисса кому-то, кроме того, кто получил от него тайное задание? Что же до центуриона Макрона, то такие опытные командиры необходимы мне здесь на случай очередной вылазки этого мерзавца Телемаха.

Катон взглянул на префекта с холодной горечью во взоре, но затем отсалютовал:

— Я могу идти, командир?

— Конечно. — Не ответив на салют, Вителлий кивком указал в сторону палаток Катоновой центурии. — Сейчас в тебе надобности нет. Отдохни, поспи. Моя депеша будет готова к рассвету, когда «Спартанец» поставит паруса. — Он повернулся к Макрону. — Ну а тебе лучше отправиться к караулу.

— Твои приказы.

Вителлий вручил Катону пергамент с печатью. Они стояли на берегу, и лодка уже дожидалась молодого центуриона, чтобы доставить его на борт «Спартанца», стоявшего в отдалении на якоре. Отсюда, с суши, очертания триремы лишь угадывались в первых лучах поднимавшегося над горными вершинами рассветного светила.

— По прибытии в Равенну ты будешь иметь полномочия действовать от моего имени. Делай все, что необходимо, без промедления. Если кто-то из местных попытается тебе воспрепятствовать, будь безжалостен. Особые обстоятельства требуют особой решительности, понял?

— Так точно, командир.

— Прекрасно. — Вителлий вручил Катону маленький запечатанный пакет и, понизив голос, сказал: — Это мой доклад. Проследи, чтобы он был отправлен в Рим как можно скорее.

Катон принял пакет и спрятал его в свой вещмешок.

— Так, хорошо. Вроде бы все? — пробормотал Вителлий, кивнув сам себе. — Надеюсь увидеть тебя через несколько дней вместе с подкреплением. Тебе следует доставить его сюда при первой же возможности, не затягивая. Имей в виду: за любую неоправданную задержку с тебя будет спрошено.

— Я понял, командир, — отозвался Катон с холодным презрением.

— Да уж надеюсь, центурион. Было бы жаль вот так взять и положить конец нашей долгой неприязни. Впрочем, уверен, у меня скоро нашлись бы новые недруги.

Губы Катона тронула легкая улыбка.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, командир.

Вителлий напоследок смерил его долгим взглядом, а потом повернулся и зашагал прочь. Как только префект исчез среди палаток, к Катону подошел Макрон. Двое командиров крепко пожали друг другу предплечья.

— Счастливого плавания, — ухмыльнулся Макрон. — Учитывая наш недавний опыт морских путешествий, тебе может потребоваться вся удача, какая только возможна.

— Думаешь, я этого не знаю? — улыбнулся в ответ Катон. — Макрон, коли нам вообще удастся пережить эту историю, можешь из меня дух выбить, если я до конца жизни взгляну с одобрением хоть на какой-нибудь корабль.

— Да уж будь спокоен, не премину.

Катон улыбнулся. В этом капризном, переменчивом мире постоянство Макрона служило обнадеживающим фактором. Катон похлопал друга по плечу и повернулся к поджидавшей лодке. Он перебрался через транец, и матросы направили суденышко сквозь линию мягкого, шипевшего и пенившегося прибоя. Вытолкав лодку за черту прибоя, они забрались внутрь, взялись за весла и стали грести в направлении темневшего в отдалении корпуса «Спартанца».

Обернувшись, чтобы бросить прощальный взгляд на друга, Катон увидел, что Макрон помахал рукой, повернулся и зашагал назад, туда, где между побережьем и темневшим массивом вала теснились палатки.

К тому времени, когда солнце взошло над горами, трирема уже вышла из залива и устремилась в открытое море. Небо над головой затягивали тучи, серые, со стальным отливом волны тяжело вздымались и опадали. Устойчивый ветер дул вдоль побережья, и, чтобы уловить его, моряки поставили главный парус под углом. Стоя на палубе, Катон приметил, что команда поглядывает на горизонт с опаской, как будто боясь, что едва трирема окажется в отдалении от основных сил Римского флота, как в погоню за ней тут же устремятся пираты. Повернувшись, он медленно прошел к Альбину, выглядевшему столь же обеспокоенным, как и его люди. Видя это, Катон попытался изобразить то бесстрашное спокойствие, которое часто восхищало его в Макроне.

— Думаешь, они все еще там?

Альбин кивнул:

— Должны быть. Они наверняка оставили несколько судов следить за нами.

— Нам грозит опасность?

Альбин смерил его взглядом:

— В море всегда грозит опасность. И со стороны пиратов, и со стороны богов, и со стороны стихий.

Катон слабо улыбнулся:

— Я имел в виду врага.

— Да, знаю. Но море нынче неспокойное, и при такой волне мы, пожалуй, можем чувствовать себя увереннее, чем они. — Альбин взглянул на свинцовые тучи над головой. — Сейчас меня больше беспокоит погода. Есть опасение, что мы угодим в поддув.

— Угодим в поддув? — Катон поднял брови. — Это, похоже, какое-то флотское выражение, мне незнакомое.

На сей раз улыбнулся Альбин:

— Ладно, объясню. Дело пахнет бурей. Штормовой ветер, вздымающиеся волны. Жуть, да и только.

— Коли так, пусть лучше будет «поддув», — хмыкнул Катон, оглянувшись через плечо в сторону Иллирийского побережья и обнаружив, что оно уже фактически пропало из виду и лишь линия гор еще окаймляет горизонт.

— Вижу парус!

Все взоры вскинулись к мачте, а потом переместились в направлении, куда указывала рука наблюдателя.

— Два… нет, три паруса!

Альбин сложил ладони у рта и прокричал:

— Куда они направляются?

После недолгой паузы наблюдатель с фатализмом, очевидным для всех на палубе, ответил:

— Наперехват нам, командир. Теперь они уже достаточно различимы: это те самые пираты.

— Ладно. Сообщай обо всех их маневрах. — Триерарх Альбин опустил руки, крепко сжал кулаки, а потом спрятал их за спину, чтобы они не выдавали его состояние никому, кроме Катона и рулевого.

— Их три, — пробормотал Катон. — Этого достаточно, чтобы с нами справиться?

— Более чем, если ими хорошо управляют. Они поймают ветер и попытаются подойти к нам под углом.

— А мы можем от них уйти?

Альбин поджал губы, сопоставляя скорость своего корабля и пиратских судов.

— Нет, если только погода не ухудшится. Если этого не случится, они настигнут нас к полудню. Преимущество и в числе, и в скорости на их стороне. Но им придется попробовать взять нас на абордаж: пытаться протаранить при таких условиях было бы опасно. «Спартанец» — корабль крепкий, борта у него прочные, из отличного мореного дерева. — Триерарх горделиво кивнул. — Нет, им нас не продырявить.

Население Равенны пребывало в ярости. У ворот морской базы собралась толпа, и люди в гневе осыпали злобными оскорблениями стоявших на караульных башнях над входом часовых. Сами ворота были закрыты, тяжелые задвижки вставлены в скобы. Катон благоразумно решил, что от толпы лучше отгородиться и избегать каких-либо контактов. Людей, которым не нравилась сложившаяся ситуация, можно было понять, но поделать с этим он все равно ничего не мог и действовал в соответствии с полученными приказами. На территории базы центурионы корабельной пехоты и триерархи остававшихся здесь бирем руководили спешными работами по погрузке провизии и снаряжения и скорейшей подготовке к отплытию.

Катон намеревался вернуться в Иллирию как можно скорее, невзирая на мольбы городского совета. Прибывшая к нему депутация потребовала объяснений в связи с тем, что город остается без защиты. Выслушав выступившего от имени местных властей высокомерного и самонадеянного, как все провинциальные чиновники, человека по имени Руф Поллон, Катон вежливо пояснил, что связан полученными приказами и ослушаться их не имеет права.

Новость быстро разлетелась по городу и порту, и скоро множество бездельников и завсегдатаев питейных заведений собралось у гавани, понося людей за закрытыми воротами многокрасочной бранью. Скоро к ним присоединились любопытные ребятишки, и, прежде чем настал вечер того дня, когда «Спартанец» доставил центуриона в Равенну, все широкое пространство между гаванью и складами было набито разъяренными горожанами.

— Может, мне взять центурию и разогнать их? — спросил центурион Метелл, стоя рядом с Катоном и глядя через зубчатый парапет стены на бушующую толпу.

Катон обдумал предложение и покачал головой:

— В этом нет необходимости. Они скоро сами разойдутся, как только уразумеют, что попусту теряют время. Какой смысл вызывать в них еще большее озлобление, чем уже имеется?

— Звучит разумно, командир, — промолвил Метелл, стараясь скрыть разочарование. — Но с другой стороны, надо бы преподать им урок. Они ведут себя непозволительно. С тех пор как появились эти пираты, они только и знают, что поносить да оскорблять нас.

— Пусть кто-нибудь другой преподаст им урок, — устало проворчал Катон. — Но не мы и не сейчас. Мы слишком заняты.

Метелл пожал плечами:

— Если ты так считаешь, командир…

— Я так считаю! — отрезал Катон. — Проследи, чтобы никто из твоих людей не вздумал провоцировать этих горожан. Наши бойцы находятся здесь, чтобы охранять ворота. Это все. Понятно? Я пошел к себе. Если обстановка изменится, немедленно меня извести.

— Есть, командир.

Центурионы отсалютовали друг другу, и Катон, повернувшись, спустился по узкой лестнице на мостовую позади ворот и, шагая через плац, бросил взгляд на военную гавань. Четыре биремы были пришвартованы к пристани, еще две стояли на якоре, ожидая своей очереди на погрузку. Поток людей, подгоняемых резкими криками командиров, беспрерывно двигался между кораблями и портовыми складами. При таком темпе погрузку удастся завершить к ночи, а стало быть, на рассвете корабли смогут выйти в море. Северный ветер унялся, но дул равномерно, и если он продержится достаточное время, Катон с подкреплением сможет вернуться к Вителлию через пять дней после отплытия «Спартанца» из Иллирии.

Но перед этим Катон собирался кое о чем позаботиться. Мысли его вернулись к докладу префекта, лежавшему сейчас на рабочем столе в здании его резиденции. Отдав необходимые распоряжения гарнизонным командирам, Катон вернулся в кабинет Вителлия и открыл распечатанный пакет, не забыв о том, чтобы сохранить в целости и льняную обертку, и печать. Текст на табличках от воды не пострадал, и Катон, разложив их по порядку, приступил к чтению. Увы, текст оказался полной бессмыслицей. Слова не складывались во фразы да и сами представляли собой ничего не значащий набор букв. То есть, как сообразил он тут же, на самом деле очень даже значащий. Послание было зашифровано. Что удивления не вызывало, учитывая возможность того, что по пути в Равенну оно будет перехвачено врагом.

Поняв, что имеет дело с шифром, Катон припомнил, что агенты императорского дворца предпочитают использовать так называемый код Августа — перестановку букв в алфавите согласно оговоренному ключу. Метод простой, но достаточно эффективный, чтобы уберечься от тех, кто с ним не знаком и не настолько сообразителен, чтобы подобрать ключ. Впрочем, последнее оказалось делом непростым: Катон потратил большую часть утра, пробуя различные способы однозначной взаимозаменяемости букв, и все впустую. Кодировка оказалась сложнее. Однако, уразумев это, он уже после полудня вывел-таки ключевые цифры: четыре, два и пять. Дальше дело пошло: с помощью торопливо набросанной копии алфавита он уже успел расшифровать все таблички, кроме последней.

В самом начале доклада префект, смекнувший, что городские власти не преминут обратиться в Рим с протестом, пояснял, что был вынужден оставить город и порт без военной защиты, поскольку только такие меры позволяли рассчитывать на скорую и решительную победу над пиратами. О состоявшемся морском сражении Вителлий докладывал кратко и утверждал, что пираты были отбиты с тяжелыми потерями для обеих сторон; это место Катон прочел с горькой усмешкой. Далее префект сообщал об имеющихся в его распоряжении силах и о своих намерениях, но тут Катону пришлось оторваться от документов, поскольку Метелл послал за ним в связи с собравшейся у главных ворот толпой. Результаты недавней стычки с пиратами в докладе вульгарно искажались, а планы на будущее грешили избыточным оптимизмом, но решительно ничего зловещего там, во всяком случае пока, не обнаружилось. И к сожалению, ничего способного приоткрыть тайну свитков, из-за которых уже пролилось столько крови.

Сейчас Катону не терпелось вернуться и закончить расшифровку, а потом он собирался предпринять рискованную вылазку в порт, чтобы разобраться еще с одним обременявшим его вопросом.

Войдя в здание резиденции, центурион поспешил по лестнице к личным покоям префекта. За столами в прихожей работала лишь горстка писцов, корпевших над описями всего того, что загружалось на биремы. Катон проследовал мимо них, нащупывая в кошеле ключ, достал его, вставил в замок, отпер дверь, но с порога оглянулся и сказал:

— Я буду занят. Без крайней необходимости не беспокоить!

— Есть, командир!

Закрыв за собой дверь, Катон уселся за украшенный изысканной резьбой письменный стол префекта. В чаше еще оставалось налитое им ранее, разбавленное водой вино: молодой центурион отпил глоток, перед тем как взять стилос и приступить к работе над последней табличкой. Каждая буква в докладе соответствовала другой букве алфавита, и в процессе дешифровки Катон наносил новый, уже понятный текст на чистую табличку, которую для такого случая извлек из рабочего ящика префекта. Когда ему стала ясна суть последнего раздела доклада, первым его чувством был леденящий страх, постепенно уступивший место гневу и жажде мщения. Доведя расшифровку до конца, он отложил стилос и перечитал текст.

Катон положил табличку и глубоко вздохнул. По сути, этот доклад был для него чем-то вроде смертного приговора, и первой его реакцией на завершающие строки письма Вителлия был сковавший внутренности леденящий страх. И конечно, горькое озлобление. Заключение, к которому подводил этот доклад, не имело даже отдаленного отношения к справедливости. Эта лживая, своекорыстная попытка оправдать собственный провал, переложив вину за неудачное морское сражение на Катона, по сути, выдавала намерение префекта добиваться смерти молодого центуриона. Для Катона было очевидно, что при определенном стечении обстоятельств Вителлий, возможно, даже не станет дожидаться разрешения от императорского секретаря.

Катон снова налил себе вина, но разбавлять его водой на сей раз не стал. Прежде чем попытаться сообразить, что лучше предпринять в связи с обнаружившейся угрозой, желательно понять, почему префект вдруг захотел его смерти. Возможно, это было как-то связно со свитками. Дельфийскими свитками… Неужели и вправду Дельфийскими?

Как бы то ни было, императорский секретарь считал эти свитки столь важными, что готов был рискнуть ради них немалым числом и кораблей, и человеческих жизней. Судя по всему, их чрезвычайная важность очевидна и для Вителлия, который, надо думать, вознамерился избавиться от Катона, чтобы никто не помешал ему самому прибрать свитки к рукам.

Катон понимал, что оказался в отчаянном положении, из которого необходимо найти выход. Он мог, конечно, написать собственный доклад и отослать в Рим вместе с докладом Вителлия. Мог попытаться объяснить, что именно произошло на море и каковы были истинные мотивы его действий. Мог также поделиться сомнениями относительно того, можно ли доверять Вителлию в деле возвращения свитков Нарциссу. Но едва эти мысли промелькнули в его сознании, он сразу же понял, что любая его попытка открыть правду будет обречена на провал. Вителлий являлся любимцем Клавдия, считавшего, что во время визита императора в Британию тот спас его от клинка убийцы. Кроме того, он являлся одним из наиболее доверенных агентов Нарцисса. Что может значить слово простого центуриона против свидетельства аристократа? Скорее всего, любые обвинения в адрес Вителлия сочтут в лучшем случае наветом завистника, а в худшем — злонамеренной клеветой истинного виновника. Причем далеко не факт, что все это вообще дойдет до разбирательства: по ходу дела Катон может просто тихо пропасть со сцены. Еще один анонимный труп будет выловлен в Тибре, брошен в общую могилу и предан забвению.

Катон осушил чашу вина, снова воззрился на доклад префекта, и постепенно на его лице появилась улыбка. Прекрасно, вместо того чтобы собственноручно помогать Вителлию оклеветать себя, он переделает этот донос так, что виноватым окажется сам Вителлий. Склонившись над столом, Катон потянулся за новыми табличками и принялся за писанину…

По прошествии некоторого времени, когда уже стало темнеть, он выпрямился и с восхищением оценил свою работу.

«Пусть теперь Вителлий выкручивается», — подумал он, сложил таблички вместе и, вставив в отверстия деревянных рамок, аккуратно завернул в льняную упаковку. Затем сильными движениями обратной стороны стилоса Катон стер текст с подлинных табличек, накапал на них немного воска и дал ему растечься.

Наконец, растопив еще немного воска, он капнул им на пакет, вдавил в него подлинную печать перфекта флота, да так и оставил. Оценив последним взглядом результаты своей работы, молодой центурион удовлетворенно улыбнулся и поднялся из-за стола.

Перед уходом у Катона возник порыв оставить расшифрованную версию доклада на столе, чтобы префект по возвращении обнаружил его. Приятно было представить себе, как вытянется физиономия у Вителлия, когда он узнает, что человек, которого он хотел погубить, переиграл его. Потешив себя воображаемой картиной, Катон, однако, с сожалением отказался от этой идеи и тщательно уничтожил все следы своей работы: нагрел обратный конец стилоса над масляной лампой, чтобы удалить оттуда капли воска. О том, что его затея не удалась, Вителлий узнает довольно скоро, вот пусть и поломает себе голову над тем, как это могло случиться.

Открыв дверь, Катон вышел в просторное наружное помещение.

— Эй, ты! — Он поманил одного из сидевших за столами писцов. — Иди сюда!

— Что угодно, командир?

— Отнеси эту депешу в службу доставки. Она должна быть немедленно отправлена в Рим.

— Есть, командир.

— Да, и пусть лучше гонец выедет прибрежными воротами. От толпы можно ждать чего угодно, не стоит испытывать судьбу. Проследи за этим.

Писец отсалютовал и, держа послание в обеих руках, торопливо покинул помещение, а Катон задержался, борясь с охватившим его нервическим возбуждением: больно уж приятно щекотала мысль о том, каково будет Вителлию, когда он поймет, чем обернулось дело. Теперь спасти его карьеру и репутацию могли лишь боги.

Пребывая в хорошем настроении, Катон, как только стемнело, покинул территорию военной базы через неприметные боковые воротца. Сыпал мелкий дождь, усугублявшийся гнавшим брызги по улицам холодным ветром. Катон натянул на голову капюшон и сгорбился, кутаясь в шерстяную ткань. От толпы у главных ворот осталась едва ли сотня злобных пьяных горожан, однако рисковать жизнью, пробираясь сквозь это сборище к задним улочкам Равенны, не имело смысла, и Катон переоделся в простую тунику, плащ и дешевые сандалии. То была обычная одежда наполнявших портовый район матросов, так что, когда он свернул от гавани в лабиринт улочек и проулков в самой запущенной части портовой зоны, его вид совершенно не привлекал внимания.

Улица, на которой находился «Танцующий дельфин», выглядела тише, чем когда Катон был здесь в прошлый раз, поскольку военные моряки и корабельные пехотинцы, составлявшие большую часть посетителей здешних питейных заведений и борделей, находились в отлучке. Оставшиеся без клиентов шлюхи сидели в своих альковах с кислыми физиономиями, оживившимися и повеселевшими, стоило им завидеть появившегося в створе улицы Катона. Однако он проследовал мимо, опустив голову и никак не реагируя на их оклики и призывные жесты.

Войдя в «Танцующий дельфин», Катон обнаружил там лишь горстку посетителей и, придержав капюшон на голове, огляделся. Единственным, кого он узнал, был здешний служитель, с тоскливым видом облокотившийся о прилавок. Он с надеждой воззрился на нового посетителя, а Катон, лавируя между хаотично расставленными столами и лавками, направился к стойке. Служитель одарил его широкой улыбкой:

— Добрый вечер. Что угодно?

— Мульсум.

— Хорошо.

Он окунул ковшик в дымящийся жбан, зачерпнул вина с медом и, наполнив бронзовую чашу, передвинул ее по прилавку Катону:

— Три асса, пожалуйста.

Центурион извлек из кошелька три мелкие монетки и бросил их на прилавок. Несмотря на цену, напиток оказался разве что приемлемым, а отпив глоток теплой жидкости, Катон ощутил во рту осадок.

— Не угодно ли чего-нибудь еще?

Черпак снова отправился в жбан.

— Да, — ответил Катон, отпивая еще глоток. — Порцию. Мне надобно с ней поговорить. Дай ей знать о моем приходе.

— «Твоем» — это чьем?

— Я центурион Катон. Она меня знает.

Отступив от прилавка, служитель смерил Катона взглядом и, явно решив, что этот посетитель внимания не заслуживает, покачал головой:

— Не получится. Ее нет на месте.

— Прекрасно, дорогой. И где же она?

На физиономии служителя отобразилась работа мысли: он пытался придумать подходящую отговорку.

— Она, это, отправилась к винному оптовику.

— А, понятно. У него ведь только по ночам открыто, не так ли?

— Ну да… то есть нет… он специально открылся для нее.

— Да ну? — Катон безрадостно улыбнулся и подался к нему. — Послушай, приятель, не морочь мне голову. Она здесь. Просто иди и скажи ей, что пришел Катон, друг Макрона, и ему очень нужно с ней поговорить. А сейчас двигай. Не выводи меня из себя.

Сердце Катона колотилось, но он изо всех сил изображал из себя человека, не терпящего слова «нет». Однако и служитель оказался упорным: глядя на Катона, он долго молча вытирал руки грязной тряпицей, а потом поджал губы и с презрением процедил:

— Сказано же тебе, ее нет. А сейчас, думаю, тебе лучше всего допить и свалить, пока тебя не вышвырнули.

Катон отодвинул полу плаща, показав меч, и, словно между делом, вынул клинок из ножен.

— А я думаю, тебе все-таки лучше позвать ее.

Не сводя взгляда со сверкающего острия, служитель быстро закивал и забормотал:

— Да, конечно, я и запамятовал. Она здесь, счета проверяет. Сейчас я ей о тебе доложу.

Катон кивнул:

— Спасибо.

Меч оставался в его руке, так что служитель прошел по стеночке и поспешно нырнул в маленькую боковую дверцу. Катон вложил клинок в ножны и обвел взглядом заведение. Некоторые из немногочисленных посетителей с любопытством поглядывали на него, но остальные, и таких было большинство, или вели свои застольные разговоры, или просто таращились перед собой в пьяном ступоре. Он отвернулся, взял свою чашу с мульсумом, но потом припомнил осадок и с гримасой поставил ее на место.

— Что тебе не нравится?

Застигнутый врасплох, Катон резко обернулся, силясь придать облику собранность. Стоявшая в тени в дверном проеме Порция издала смешок.

— Мой человек сообщил мне про гостя, но не доложил, что это мальчишка.

— Не мальчишка, — процедил Катон сквозь сжатые зубы. — Центурион.

— Надо же, какой обидчивый молодой человек.

Она выступила вперед, и в тусклом свете заведения Катон увидел насмешливую улыбку, которую женщина даже не пыталась скрыть.

Он почувствовал, что краснеет, в то время как Порция, подойдя, встала по другую сторону прилавка и сказала:

— Я думала, ты в Иллирии, гоняешь тех пиратов, — промолвила она с горькой иронией, заставившей ее слова прозвучать как обвинение.

— Я там и был. Но префект послал меня сюда за подкреплением.

— Слышала, как же. Видать, дела у нас идут неважно. А теперь ты еще и оставишь нас беззащитными перед возможным нападением.

Ответить на это Катону было нечего, и он промолчал, виновато опустив взгляд.

— Ладно, центурион, чего это ты вдруг ко мне заявился? Из-за этого идиота, моего сыночка?

Катон кивнул:

— Да. Но не только. Есть и другое дело.

Порция подняла свои идеально очерченные брови.

— Звучит многообещающе… Ну, выкладывай, что там с моим мужчиной?

— С Минуцием-то? Он в безопасности. — Потом Катон вспомнил про ненадежный вал, прикрывавший место высадки флота, и уточнил: — Во всяком случае, когда я отплывал, с ним все было в порядке.

— В порядке, — тихонько повторила Порция и пробежалась рукой по волосам, стянутым сзади в простой конский хвост. — Ладно. К завтрашнему дню я совершу за них жертвоприношение.

— За них? — Катон улыбнулся.

— Да, а почему нет? Даже этому дуралею, твоему другу, не помешает помощь богов.

Повисло неловкое молчание, пока наконец Катон не набрался храбрости, чтобы сказать, что хотел:

— Знаешь, мне кажется, маленькое примирение никому бы не помешало.

— Ты это лучше ему скажи, — холодно откликнулась Порция. — Когда я видела своего сына в последний раз, он выказывал явное намерение расколошматить моего будущего мужа в ошметки и разрушить весь уклад моей жизни.

Катон оглядел непрезентабельное питейное заведение, и она, мигом уловив его пренебрежение, сказала:

— Думай что угодно, но это заведение годами кормило меня хлебом с маслом. Мы с Минуцием вкладывали в него каждый свободный сестерций, и если бы не полученные недавно деньги, я в жизни не простила бы Макрону устроенный здесь погром. Но суть в том, что заведение продано. Как только Минуций вернется, мы с ним покинем Равенну.

— Покинете?

— Катон, я не собираюсь до конца своих дней стоять за прилавком. Мы с Минуцием собираемся купить маленькую усадьбу и спокойно встретить старость.

Катон поднял брови:

— Неужели подобное заведение может приносит такую прибыль?

Порция фыркнула:

— Хотелось бы. Но, увы, нет. В основном это деньги Минуция. Несколько месяцев назад скончался его дядюшка, у которого хватило ума не заводить детей, и все наследство он оставил племяннику. — Она слегка улыбнулась. — Это выглядит насмешкой после всех тех лет, которые я угробила на это заведение, не правда ли?

Катон пожал плечами:

— Лучше поздно, чем никогда. Это, кстати, относится и к тому, чтобы уладить отношения с Макроном.

— Ты ничего не забыл? Я покинула его и его папашу: просто бросила их и сбежала с другим мужчиной. Ты хоть можешь представить, каким ударом это было для ребенка его возраста? Хоть у меня, конечно же, были на то свои причины, я все равно никогда не прощу себе этот поступок. Я без конца воображала, как он переживает, изводила себя этим. И все это время была уверена, что как бы плохо мне ни было, ему, этому никчемному пропойце, моему мужу, пришлось еще хуже. Ты должен понять, что Макрон никогда не сможет меня простить.

— Смог бы, — возразил Катон, — дай ты ему возможность.

Порция нахмурилась, потом похлопала его по руке:

— Похоже, ты славный паренек, Катон. Но на самом деле это тебя не касается.

— Макрон — мой друг. Это меня касается.

— Может, тогда сам с этим и разберешься?

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза, но потом она отвела взгляд:

— Ладно, передай ему, что я поговорю с ним, когда закончится вся эта заваруха с пиратами. Нужно дать ему последний шанс подрасти. Но если он не сможет вести себя по-взрослому, я умою руки. В конце концов, мое будущее связано с Минуцием. И мне нет необходимости ковыряться в прошлом.

— Справедливо, — кивнул Катон. — Я ему это передам.

— Ну, если у тебя все… Погоди. Ты вроде намекал еще на что-то?

— Да.

— Ну?

— Помнишь тот вечер, когда мы сюда заявились?

Порция выгнула брови:

— А ты как думаешь?

Катон пристыженно опустил глаза:

— С нами был один человек, торговец Анобарб.

— Помню его. Симпатичный мужчина.

— Ты видела его с той поры?

— Несколько дней после драки он сюда носа не казал, а потом появился снова. Заходил два или три раза, выпивал да толковал с флотскими. На деньги не скупился. — Порция улыбнулась. — В последний раз так и вовсе угостил всех за свой счет.

— Да ну? — Катон поднял брови. — А ты не знаешь, где я могу найти Анобарба? Мне бы надо с ним перемолвиться.

Она указала на человека, спавшего за столом у двери, уронив голову на руки.

— Это кто?

— Лик, мастер складских и погрузочных работ. Через него купцы и судовладельцы договариваются с грузчиками. Если кто и знает, где остановился твой малый, так это он.

— Лик!

Катон стоял над пьяным, морщась от запаха вина и пота. Плащ Лика валялся рядом, на лавке, сам заправила грузчиков был одет в кожаную тунику без рукавов, потертую и запятнанную за годы нелегкого труда в порту. На оклик центуриона Лик не отреагировал, и Катон слегка потряс мощное татуированное плечо.

— Эй, Лик!

На сей раз мужчина на миг приоткрыл глаза и разлепил губы, пробормотав что-то невразумительное и попутно обдав Катона мощным запахом вина и чеснока.

Катон ухватился за плечо и потряс сильнее:

— Лик! Да проснись же ты, малый!

— Отвали! — пробормотал Лик, отмахиваясь от Катона. — Оставь меня в покое, ублюдок! Не видишь, что ли, мне спать охота!

Катон потряс его снова, еще сильнее.

— А мне охота с тобой поговорить. Так что давай просыпайся. — Он повернулся к прилавку и крикнул служителю: — А ну дай сюда кувшин воды.

Дожидаясь кувшина, Катон отпустил плечо мастера, и тот опять впал в ступор, лишь бурчал что-то неразборчивое, в то время как центурион морщился. Наконец из задней комнаты появился служитель с кувшином и двумя чашами, которые поставил на стол перед Ликом.

— Налить, уважаемый? — спросил он у Катона.

— Да. Выливай все.

Служитель воззрился на чаши и нахмурился.

— Да не в чаши, дурак ты хренов! На башку! Вылей кувшин на этого пропойцу!

Служитель неуверенно ухмыльнулся:

— На башку?

Он поднял кувшин, наклонил его и опустошил на голову пьянице, после чего мигом отступил подальше. И вовремя: Лик вскинул голову, в ярости отплевываясь, и заорал:

— Какого хре… — Взгляд его упал на Катона. — Ты! Ты что это…

— Тихо! — рявкнул Катон. — Сядь и отвечай на вопросы! Сиди смирно!

— Смирно? — загоготал заправила грузчиков. — Хрен дождешься! Я тебе башку откручу, недоносок!

Лик подался вперед, раскинув над столом огромные ручищи, так что обе задетые им чаши отлетели к стене и разбились вдребезги. Однако, прежде чем он успел встать и броситься в драку, Катон, отступив на шаг, вновь выхватил меч и показал его задире со словами:

— А ну уймись! Сядь, кому сказано!

Лик замешкался, фокусируя пьяный взгляд сначала на острие меча, а потом уже на стоявшем позади клинка молодом центурионе. Но поскольку на голову ему опорожнили целый кувшин и вода до сих пор стекала с волос, он протрезвел достаточно быстро, чтобы понять: в данном случае преимущество не на его стороне. Лик подался назад, снова рухнув на скамью и прижавшись спиной к оштукатуренной стене.

— Вот и хорошо, — кивнул Катон. — А теперь слушай меня внимательно. Я сейчас буду задавать вопросы, а ты — на них отвечать. Итак: имя Анобарб тебе о чем-нибудь говорит?

— Анобарб? — Погрузочных дел мастер потер подбородок кулаком. — Нет, в жизни о таком не слышал.

— Подумай получше, — прорычал Катон. — Он немолодой. Худощавый. Торгует произведениями искусства, статуэтками и всем таким.

— А хоть бы и знаю: что мне будет за то, что я о нем расскажу?

— Тебя не отведут на базу и не станут допрашивать с пристрастием, — с тонкой улыбкой пояснил Катон. — Поверь, лучше тебе ответить на мои вопросы здесь, добровольно, чем дождаться, чтобы эти ответы выбили из тебя мои люди. Итак, еще раз — знаешь ты этого малого?

— Погоди, дай сообразить… Анобарб, говоришь… Он объявился в порту несколько дней назад?

— Ага, похоже, это тот самый малый. Ты на него работал?

— Нет.

— А знаешь кого-нибудь, кто работал?

— Нет.

— Лик, советую тебе не темнить, если не хочешь провести несколько неприятных часов в компании моих ребят. Я ясно выражаюсь?

Катон взглянул ему в глаза, и его собеседник опустил взгляд.

— Ясно, уважаемый, куда яснее. Ну да, знаю я этого малого. Мне по работе необходимо знать и его, и всех прочих купцов да торговцев, которые отираются в порту. Я как услышал, что он человек в Равенне новый, так и пошел взглянуть.

И тут Катона осенила неожиданная мысль: а ведь в порт торговец попал в составе воинской колонны, а потому не платил взноса и обошелся без регистрации своего имени и цели прибытия.

— А как ты о нем услышал?

— Да проще некуда: этот Анобарб, как прибыл, несколько раз шнырял по своим делам туда-сюда между портом и городом. Ну а у меня у ворот мальчишка прикормлен, присматривается к тем, кто может быть мне интересен, и старается о них разузнать. Обычные вещи — как зовут, зачем прибыл, где остановился…

— Понятно.

— Ну, по всему мне казалось, что с этого Анобарба можно кое-что поиметь, поэтому, когда мальчишка вызнал, где он поселился, я решил к нему наведаться.

— А что тебе известно о его делах?

Лик пожал плечами, потирая мутные глаза:

— Да так, ничего конкретного. Он говорил, что торгует всякими цацками — статуэтками, там, кувшинами, мебелью… Хорошими вещами. Это его слова.

— А сам ты его товары видел?

— Немного видел. Он под свои манатки арендовал складские места у моего кузена. Ничего особенного, если ты меня понимаешь. Так, вещички, купленные у жителей окрестных городков. — Он ухмыльнулся. — У нас ведь тут захолустье, сущая задница Италии. Богатеев да знати, таких как в Риме, днем с огнем не сыщешь, да и предметов старины тоже. Мне казалось, все, что было можно, агенты римских антикваров давным-давно выискали, скупили и вывезли, а нынче, чтобы угодить своим клиентам, выметают подчистую Грецию с Азией.

Катон почесал подбородок:

— Ну а если с товаром здесь глухо, зачем, по-твоему, этот Анобарб тут торчит?

Лик посмотрел на него в удивлении:

— Да по той же причине, что, почитай, и любой другой купчина в городе. Из-за пиратов: ждет, когда с ними разберутся. К нему должен прийти корабль с изваяниями из Греции.

— А название у этого корабля есть?

Лик кивнул:

— «Приап». Та еще старая посудина, не быстрая, но прочная.

— А ты откуда знаешь?

— Да как мне не знать, когда там капитаном мой родич. Ему бы уже месяц как пора вернуться.

— Думаешь, его захватили пираты?

— Все может быть. Но вообще-то, Кассий тот еще хмырь. Насколько я его знаю, он, скорее, сидит где-нибудь в порту и напивается вдребезги, дожидаясь, пока вы, вояки, наконец пошевелите задницами и разгоните пиратскую свору.

Насмешка задела Катона, и он, кивнув на пустой винный кувшин на столе, проворчал:

— Вижу. Это у вас, видать, семейное: хлестать вино, пока другие умирают. Скажешь, я не прав, а?

Лик осторожно поднял глаза, встретил холодный взгляд Катона и ворчливо промолвил:

— Не сочти за обиду, уважаемый, но за что вам, воякам, деньги платят?

Катон был вынужден признать, что, по существу, пьяница прав, тем паче что флот покуда со своей задачей не справился. Он пожал плечами, отгоняя эту несвоевременную мысль, и сосредоточился на насущном.

— Как, по-твоему, Анобарб бывал раньше в Равенне?

— Возможно. — Лик запустил пятерню в стриженые волосы. — Но мне почем знать? Тут столько всякого народа отирается.

— А где он остановился, ты знаешь?

Лик кивнул:

— Да, местечко он себе нарыл приличное. Гостит в доме Руфа Поллона, члена городского совета.

— Его я знаю, — заметил Катон с легкой улыбкой. — Уже встречались. Похоже, у нашего друга Анобарба имеются здесь кое-какие связи. А где, говоришь, живет Руф Поллон?

Лик неопределенно махнул рукой:

— Там, за водокачкой.

— Отлично. Вот ты меня туда и отведешь. Вставай.

Лик воззрился на Катона и покачал головой:

— Никуда не пойду, пока все не допью.

Катон кивнул на пустой кувшин:

— Ты уже давно все допил. Давай шевелись.

Лик, однако, не торопился. Он смерил Катона взглядом и хмыкнул:

— Ладно. А что мне за это будет?

— Еще кувшин вина — и удовлетворение от сознания того, что ты послужил императору. — Катон улыбнулся и показал большим пальцем на дверь. — Пошли, пошли…

К дому лидера городского совета они добрались уже заполночь, когда город стих и в лабиринте темных улиц Равенны им попадались лишь редкие, спешащие домой прохожие. Вокруг водокачки, откуда вода под напором подавалась в фонтаны, располагался более богатый квартал, и стоило им выйти из узкого прохода на широкую чистую улицу, как навстречу тут же попался бдительный патруль.

После того как Катон назвал свое имя и должность, их пропустили, а патруль двинулся дальше по середине улицы, топоча сапогами, видимо чтобы предупредить о своем приближении всех возможных преступников.

Дом Руфа Поллона, как и большинство домов состоятельных горожан, выглядел неброско: гладкие оштукатуренные стены по обе стороны от тяжелых, обитых гвоздями деревянных дверей. Изнутри, приглушенные ею, доносились голоса, обрывки смеха и нежные ноты флейты.

— Ну вот ты и на месте, — проворчал Лик. — Давай деньжата: ты обещал кувшин вина. — Он произвел в уме быстрый подсчет, удвоил результат и протянул руку. — Шесть сестерциев.

Катон отбросил его руку в сторону:

— Ничего не получишь, пока не закончим дело.

Он ступил к двери и дважды постучал железным дверным молотком. Почти сразу же в двери приоткрылся глазок, и изнутри блеснул чей-то взгляд.

— Кого это принесло в такой час? — Прежде чем Катон успел ответить, привратник уже обозрел одежду пришедших и сердито продолжил: — Шли бы вы себе и не беспокоили порядочных людей, пока я стражу не кликнул.

— Не стоит, — отозвался Катон. — На твоем месте я бы лучше пошел и доложил твоему хозяину, Руфу Поллону, что его хочет видеть исполняющий обязанности командира морской базы.

Привратник снова присмотрелся к Катону, на сей раз более внимательно:

— Исполняющий обязанности командующего? Валяющий дурака мальчишка, так оно точнее будет.

Катон вмазал кулаком прямо по глазку, заставив привратника отпрянуть.

— Я центурион Гай Лициний Катон, в настоящий момент старший из командиров находящегося в Равенне флота. Именем императора требую встречи с Руфом Поллоном. Немедленно!

Привратник заколебался, снова пригляделся к нему и, проворчав «погоди», исчез, закрыв глазок и оставив Катона и Лика перед запертой дверью. Центуриону было неловко перед портовым дельцом, и он старался не смотреть в его сторону, опасаясь, что тот не преминет позабавиться смешным положением, в котором оказался пытавшийся козырять своим высоким положением командир. Отвернувшись, Катон уставился на небо, благо тучи на нем разошлись и смолисто-черные глубины были усыпаны крохотными светящимися звездами.

— Похоже, завтра можно ждать хорошей погоды, — произнес Катон будничным тоном. — Прекрасный день для плавания.

— Может быть. — Лик плюнул в сточную канаву. — А может, и нет. В это время года погода страшно переменчива.

— Правда? — Катон все-таки взглянул на спутника. — Приятная мысль, особенно перед отплытием.

Портовый мастер с отсутствующим видом почесал бок и сказал:

— Я лично нипочем бы снова в море не пошел, даже за хорошие деньги. Ну разве только за очень хорошие деньги… Уж больно оно капризно и своевольно, это море.

Катон поднял брови:

— Хорошо сказано. Я так понимаю, ты с морем имел дело. Торговец? Или моряк?

— Ну моряк, что с того? — Лик поднял взгляд к звездам и пожал плечами.

— Почему бросил это занятие?

— Слишком люблю жизнь. Или, можно сказать, слишком люблю выпивку, чтобы наплевать на жизнь. Море, оно не для человека. Не на месте он там: оно для рыб и демонов, что живут в глубинах.

Катон посмотрел на него и впервые за этот вечер увидел в глазах пьяницы глубоко затаенный страх.

Лик прокашлялся, пытаясь заставить свой голос звучать спокойно:

— Да, демоны. А еще пираты: эти, пожалуй, будут еще хуже. Захватывают корабли, моряков убивают или продают в рабство и исчезают. Всякий раз, когда военный флот собирается с ними покончить, ничего не выходит. Такое впечатление, будто им ведомо, где и когда должен объявиться этот флот. Возможно, тут замешано колдовство.

— А возможно, отличная разведка, — высказался Катон.

Загромыхал засов, и дверь на хорошо смазанных петлях без скрипа распахнулась. За ней находился длинный, с высоким потолком темный коридор: свет был виден только в его конце, там, где он выходил во внутренний сад. Привратник жестом пригласил их внутрь и запер за ними дверь.

— Прошу сюда, уважаемый. Хозяин примет тебя за столом.

Катон замялся.

— Но в этом нет надобности. Я ведь по делу, у меня и в мыслях не было отрывать его от трапезы или развлечения.

— Так или иначе, уважаемый, ты это уже сделал, — проворчал привратник. — Прошу за мной.

— Ладно. Лик, подожди здесь. Эй, привратник!

Тот, уже двинувшийся вперед, обернулся, силясь убрать с лица раздраженное выражение.

— Да, уважаемый? — буркнул он.

— Принеси этому человеку кувшин вина.

Брови привратника от такого нахальства поползли на лоб, однако он совладал с собой и подобострастно улыбнулся:

— Я только доставлю тебя к хозяину, уважаемый, а потом позабочусь о твоем человеке.

— Спасибо.

Привратник отвернулся, чуть помедлил, ожидая, не прозвучит ли еще какое-нибудь неожиданное пожелание, и повел Катона по коридору. Толстые ковры заглушали их шаги. Из узких ниш, расположенных с равными интервалами по обе стороны коридора, на идущих взирали искусной работы бюсты, как понял Катон — фамильные.

Коридор вывел их в обнесенный колоннадой внутренний двор с садом, украшенный статуями, с фигурно подстриженными растениями, ветви которых легонько покачивались в свете множества ламп, подвешенных к натянутой над двором сети. Сейчас, ранней весной, ночи были холодными, и по всему саду горели, добавляя чаду к дымку от масляных ламп, жаровни. В сад выходила просторная трапезная, уставленная множеством столов, за которыми на скамьях возлежали богато разодетые гости. Они уже отведали яств, и сейчас домашние рабы, не смея вымолвить слово или поднять глаза и стараясь оставаться для пирующих невидимыми, убирали со столов пустую посуду. Иные гости и сами встали из-за столов и теперь прогуливались по саду, ведя громкие и дерзкие разговоры, выдававшие в них людей, слишком много выпивших и вообразивших, будто здесь, среди своих, они могут позволить себе любые вольности. Небольшая группа музыкантов, стоявших в стороне от стола, настраивала инструменты. Катон пытался углядеть среди гостей Анобарба, но того видно не было.

— Центурион!

Оглянувшись на голос, Катон увидел, что возлежавший во главе стола Руф Поллон приподнялся, сел и поднял руку, чтобы привлечь внимание Катона.

— Прошу сюда! Присоединяйся!

Протиснувшись сквозь группу возбужденных юнцов, Катон подошел к хозяину дома и приветствовал его. Поллон указал гостю на свободное место слева от себя и жестом подозвал раба.

Катон присел на край пиршественной кушетки:

— У тебя прекрасный дом, Руф Поллон.

Поллон скромно улыбнулся:

— Уверен, моему убогому жилищу далеко до блистательных домов Рима.

— Далеко? — Катон покачал головой. — Уверяю тебя, я бы так не сказал.

— Ты очень добр, — вежливо промолвил Поллон. — К сожалению, трапеза уже завершилась, но я прикажу своим людям подать тебе…

— Не надо! — Катон замахал рукой. — Я уже ужинал.

— Вот как? Хорошо.

Поллон щелкнул пальцами и жестом велел рабу убираться. Тот склонил голову, попятился на два шага, повернулся и поспешно удалился.

— Что у тебя за праздник? — поинтересовался Катон.

— Праздник? — Поллон невесело хмыкнул. — Помилуй, центурион, если мы и можем что-то отмечать, так это тот факт, что ты отбываешь из города со всеми силами, оставляя нас на милость пиратов. Праздником это не назовешь, но я решил устроить последнее пиршество, перед тем как вместе с семьей покину Равенну и отправлюсь в свое имение. Оно находится далеко от берега. Хвала богам, очень далеко.

— Тебе не кажется, что это похоже на паникерство? — тихо спросил Катон.

— А тебе кажется? — Поллон рассмеялся. — А ты знаешь, сколько людей собирается покинуть город? Я не удивлюсь, если завтра к этому времени в здешней части города останется не больше трети домовладельцев. И как их можно винить? Ни одного бойца не осталось на базе, чтобы оградить их от пиратов, когда те нагрянут!

— Если те нагрянут.

— Когда нагрянут, — упрямо повторил Поллон. — С чего бы им отказаться от такой возможности?

— Но вы не совсем беззащитны. Я оставляю на базе центурию корабельной пехоты.

— Чтобы защищать базу, — отрезал Поллон. — Не нас. Собственно говоря, я склонен считать, что ты оставляешь их защищать базу от нас…

Катон оставил этот выпад без внимания и спокойно продолжил:

— Во всяком случае, они будут здесь. И если повезет, это позволит одурачить Телемаха, внушив ему, что Равенна имеет серьезную защиту.

— Сомневаюсь, чтобы его удалось провести таким манером.

— Правда? — Катон присмотрелся к собеседнику. — А почему? Откуда вообще Телемаху знать, что тут происходит?

— Послушай, центурион, я старый человек. И не дурак. Кто-то снабжает пиратов информацией обо всех передвижениях флота. Это не тайна. — Он уставился себе под ноги, помолчал, покачал головой, снова поднял взгляд на Катона и изобразил улыбку. — Ладно, принять тебя как гостя я сегодня толком не смог. Но что я могу для тебя сделать?

Катон ответил не сразу, гадая о том, как много его собеседник может знать о пиратском осведомителе. С одной стороны, изменник вряд ли позволил бы себе подобные намеки в присутствии Катона, под началом которого находятся сотни корабельных пехотинцев. С другой стороны, в настоящий момент Катон здесь один, и бойцы, сколько бы их ни было, у него не под рукой. Неожиданно центурион ощутил собственную уязвимость, а оглядевшись по сторонам, приметил, что иные из гостей Поллона внимательно за ним наблюдают.

Его дискомфорт не укрылся от хозяина дома, который повторил:

— Итак, что я могу сделать для тебя, прежде чем ты покинешь мой дом?

— А кто сказал, что я ухожу?

— Уж поверь мне. Уйдешь, и очень скоро.

— Ладно. У меня к тебе вопрос. Я ищу одного человека. Друга. Мне сказали, что он гостит в твоем доме.

— Ну, — Руф развел руками, — сам видишь, у меня тут столько народу, что дом еще вмещает, хотя некоторые, конечно, дерзновенно отправятся спать в собственные дома. А как зовут твоего друга?

— Анобарб.

В глазах Поллона промелькнула искорка, выдавшая удивление, но он быстро совладал с собой, смерил, склонив голову набок, центуриона пристальным взглядом и, подавшись к нему, понизил голос:

— Твой друг, говоришь? А если бы я спросил тебя, чего ищет слепец, что бы ты ответил?

Катон нахмурился. Вопрос показался ему более чем странным. Он покачал головой:

— Понятия не имею. Слепец?.. Что ты имеешь в виду?

— Да так, ничего. — Поллон отвел взгляд и жестом указал на выход. — Анобарб был здесь. Но сегодня вечером ушел рано. Задолго до твоего прихода.

— Куда он направился?

— Не знаю.

— Ясно. — Катон помолчал, а потом спросил: — А могу я поинтересоваться, как вышло, что он стал гостем твоего дома?

— Конечно. Все очень просто. У нас есть общие друзья в Риме. Узнав, что он отправляется в Равенну, они посоветовали ему заглянуть ко мне.

— Что за друзья?

— Просто друзья. — Поллон улыбнулся. — Скажи, центурион, ты подозреваешь Анобарба в каком-то преступлении?

— Разве я сказал что-то подобное?

— Нет. Но мне лично кажется странным, что ты, явившись в такое время, задаешь подобные вопросы. Зачем тебе понадобился Анобарб? Ты подозреваешь его в преступлении? В измене?

Помедлив, Катон ответил:

— Мне просто хотелось бы вычеркнуть его из моего списка подозреваемых.

Поллон моргнул:

— У тебя есть список?

— Я не могу раскрывать служебные сведения.

— Понимаю. — Поллон откинулся, не сводя взгляда с Катона, потом сделал вид, будто зевает. — Но теперь, пожалуй, тебе действительно пора идти. Боюсь, больше я тебе ничем полезен быть не могу. Разве что прикажу человеку показать тебе выход.

— Без надобности. — Катон встал и отступил на несколько шагов. — Я дорогу запомнил. Желаю тебе доброй ночи, Руф Поллон. Еще увидимся.

— Это вряд ли.

Поллон помахал рукой двум стоявшим у стены трапезной могучего сложения рабам и указал им на центуриона. Катон отвернулся и быстро двинулся по коридору, а оглянувшись, увидел, что рабы торопятся следом, но им приходится лавировать между гостями. Оторвавшись от них, Катон припустил бегом, не обращая внимания на удивленные взгляды оборачивавшихся на топот бегущих гостей.

— Лик! — крикнул он на бегу. — Поднимайся! Мы уходим.

Впереди него из теней поднялась массивная фигура портового мастера, державшего в руке маленький винный кувшин.

— Что случилось, уважаемый?

— Открой дверь!

Катон устремился вперед и, пока Лик пытался сообразить, что за срочность, шарил руками по двери, стараясь нащупать железный засов. Наконец ему это удалось. Позади в коридоре слышался топот обутых в сандалии ног. Ухватившись за засов, они выдвинули его: дверь открылась вовнутрь.

— Давай! — крикнул Катон, выталкивая Лика наружу. — Беги!

Они сбежали по ступеням на выложенную плитами туфа мостовую и устремились к центру Равенны, однако еще не успели убежать далеко, как из дома Поллона вывалили отправленные в погоню рабы. Они сжимали в руках кинжалы, сверкавшие в падавшем изнутри бледном свете.

— Туда! — Один из них указал на беглецов.

— Да в чем, на хрен, дело? — пропыхтел бежавший рядом с Катоном Лик.

Центурион промолчал, лишь стиснул зубы, устремляясь в узкий проулок и молясь, чтобы тот не оказался тупиком. Улочка была темной, как душа парфянина, и вся завалена кучами мусора, которые Катону с Ликом пришлось преодолевать, спотыкаясь и запинаясь на бегу. Отчаянно пытаясь оторваться от погони, они, увидев поворот, бросились направо, потом на другом перекрестке свернули снова, в еще более узкий проход, провонявший фекалиями и гнилью. Увидев на бегу вход в маленький дворик, Катон потянув за собой Лика, метнулся туда и скрючился за маленькой повозкой.

Они сидели на корточках и пытались отдышаться. В ушах стучала кровь. Вытащив меч, Катон всматривался в темноту за аркой двора. Все было тихо, головорезы Поллона не появлялись.

Лик потянул Катона за тунику:

— Эй, может, ты все-таки скажешь, в чем дело?

— Хотел бы я знать! — шепнул Катон. — Сиди тихо!

Они выждали время, но преследователи не давали о себе знать. Откуда-то издалека донесся оклик, потом ответ на него, затем все смолкло. Катон отдышался, сердце вернулось к нормальному ритму, но, хотя его тело оставалось неподвижным, мысли в голове стремительно вертелись вокруг недавних событий. Его подозрения относительно Анобарба стали теперь более вескими, но каковы отношения между торговцем и Руфом Поллоном? Последний явно боялся, что центурион найдет его гостя, и хотел заставить Катона умолкнуть. Они что, оба поставляют сведения пиратам?

Катон нахмурился: эта версия казалась ему малоправдоподобной.

Но если ни Поллон, ни его приятель Анобарб не связаны с пиратами, кто же тогда снабжает их информацией?

Катон расстался с Ликом возле постоялого двора, вручив ему несколько бронзовых монет.

— На, выпей напоследок вина и ступай домой, — сказал он на прощание. — Ты это заслужил.

— Заслужил? Да мне это позарез необходимо после такой беготни с прятками. Не говоря уж о вонище: чтобы о ней забыть, мне нужно выпить очень много. — Он приподнял полу туники и сморщился. — Только вот домой меня в таком виде жена хрен пустит.

— Они тут сложа руки не сидели, — промолвил Альбин, и Катон, проследив за его взглядом, увидел, что за несколько дней его отсутствия береговые защитные сооружения увеличились в размерах и улучшились качественно.

Неподалеку от побережья выросла самая настоящая крепость, заключенная в треугольник глубоких рвов и высоких земляных валов. От нее к берегу тянулись две деревянные заградительные стены: эти частоколы прикрывали от возможной атаки с суши корабли, большая часть которых была сейчас вытащена на берег, и лишь горстка стояла на якорях. На ближней к берегу возвышенности была возведена наблюдательная вышка, и на глазах у Катона над ней взвился, затрепетав, сигнальный флаг, на что в крепости тут же отреагировали подъемом своего флага. В тот же миг на палубах остававшихся на воде кораблей поднялась суматоха: солнце поблескивало на оружии и полированных доспехах. Очень скоро триремы ощетинились веслами и двинулись от берега навстречу «Спартанцу» и следовавшему за ним плотному строю бирем.

Альбин повернулся к Катону и улыбнулся:

— Похоже, с нами они испытывать судьбу не собираются.

Катон кивнул:

— Вот и хорошо. Флоту уже достаточно сюрпризов. Думаю, префект кое-чему научился.

Альбин посмотрел на Катона:

— Ты ведь, как я понимаю, с ним служил?

— Было дело. В Германии, затем в Британии. Он был одним из трибунов.

— Понятно. Ну и как он справлялся?

Катон ответил не сразу. Он припомнил, как дрался бок о бок с трибуном Вителлием, защищая маленькое германское селение от орды варваров, сумевших ловко заманить когорту Второго легиона в засаду. В те отчаянные часы Вителлий проявил немалую отвагу. Другое дело, что, как выяснилось потом, он был коварным изменником, не ведавшим сострадания ни к кому: ни к мужчинам, ни к женщинам, так или иначе оказавшимся между ним и столь вожделенной им властью. Ныне путь молодого аристократа уже усеивали трупы. Он был опасен почти для всех и смертельно опасен для каждого, в ком мог увидеть для себя хоть малейшую угрозу. Для блага Альбина Катон не стал говорить ему всю правду. Он прокашлялся и, глядя не на собеседника, а на берег, промолвил:

— Справлялся-то он неплохо. Храбрости ему не занимать. Но не становись на его пути.

Катон чувствовал, что Альбин ждет продолжения, однако центурион молчал, и в конце концов триерарх, отвернувшись, тихонько пробормотал:

— Ладно, центурион, я понял. На мой счет не беспокойся. Я буду держаться подальше.

— Да уж, постарайся.

— Сигнал из форта! — прозвучал голос с мачты.

Оба командира обратили взоры к суше и увидели поднятый на сигнальной мачте и затрепетавший на ветру зеленый вымпел.

— Это запрос, — пояснил Альбин и, приложив ладони ко рту, выкрикнул приказ: — Подать сигнал опознания! Поднять наш флаг!

Двое матросов, не мешкая, вытащили из бортовой клети рулон красной материи и припустили с ним по выбленкам наверх, где закрепили полотнище. Поднятое полотнище развернулось и, похлопывая, заполоскалось на полуденном ветру. После недолгой паузы зеленый флаг над крепостью начал спускаться и пропал из виду. Корабли в гавани развернулись, убрали весла и встали на якоря. Почти сразу же после этого над флагштоком крепости взвился новый вымпел. Альбин, стоявший рядом с Катоном, напрягся и обернулся, обозревая горизонт.

— Что такое? — встревожился Катон.

— Из крепости заметили парус.

— Парус?

Катон прикрыл глаза ладонью, всмотрелся в линию горизонта и почти сразу же рассмотрел крохотный темный треугольник, почти неразличимый на фоне дальней береговой линии. Он поднял другую руку и указал:

— Вон там! Видишь?

Альбин взглянул в указанном направлении, напрягая глаза, чтобы рассмотреть подробности.

— Не, ничего… Погоди… Ага, вижу! Похоже, галера! — Он перевел взгляд на Катона и поднял брови: — Ну у тебя и зрение! Самому бы мне ни за что его не углядеть! Старею. — Он повернулся в сторону дальнего паруса. — Может, это пират, надзирающий за нашим флотом? Ну и ладно, пусть видят, что, понеся потери, мы сделали из этого выводы. Не думаю, чтобы Телемах рискнул дать второе сражение.

Катон кивнул:

— Если он такой толковый, каким кажется, то ты прав. С настоящего момента начинается состязание силы с хитростью.

Альбин почесал подбородок:

— Вопрос только в том, на чьей стороне сила, а на чьей — хитрость.

Под потускневшим синим небом эскадра подкрепления медленно проследовала к берегу. Матросы готовили крепкие причальные канаты, чтобы надежно пришвартовать трирему. Пехота и свободная от вахты команда собрались на кормовой палубе, чтобы облегчить при подходе к суше нос корабля, а потом раздался плеск: с кормы в воду сбросили якорь. Набежавшая волна сместила корабль вперед, и якорный канат натянулся, но вновь обвис, когда со следующей волной судно выровнялось. С высоты берега прибывшие корабли обозревал человек, облаченный в алый плащ и сверкающий панцирь, позволявшие издалека узнать в нем префекта.

На лице Катона, вспомнившего о клеветнических измышлениях в докладе Вителлия, отразилась горечь, но потом его губы изогнулись в легкой улыбке. Доклад уже на пути в Рим, и префекту невдомек, что его содержание отличается от первоначального.

Нос корабля заполз на сушу, и палубный настил под ногами Катона содрогнулся: трирема осела, замерла и все стоявшие на корме двинулись к носу.

— Кончай грести! — проревел Альбин. — Поднять весла на борт! Спустить сходни!

По обе стороны от «Спартанца» суда маленькой эскадры тоже приставали к суше, после чего с носа каждого корабля спускали на берег наклонные сходни. Как только был сброшен трап, Катон спустился и, хрустя сапогами по гальке, направился прямиком к префекту, стоявшему среди жесткой травы, обозначавшей границу подъема морской воды во время прилива. За почти два дня плавания ноги Катона успели отвыкнуть от твердой почвы, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы ступать по возможности уверенно. По приближении центуриона префект Вителлий сделал шаг ему навстречу, и Катон отсалютовал начальнику.

— Центурион Катон! Ну наконец-то! Я уж начал гадать, что там с тобой случилось!

Хотя все это префект произнес с улыбкой, сам факт упрека сомнения не вызывал, и Катон гневно стиснул зубы, однако, совладав с собой, ответил в подобающей, сдержанной манере.

— Мы прибыли так скоро, как смогли. Спроси у моего триерарха.

— В этом нет надобности. — Вителлий похлопал его по плечу. — Я рад тебя видеть: у меня найдется применение этим людям. — Подавшись вперед, он понизил голос: — По правде сказать, они мне позарез нужны. Все обернулось так, что я уж и сам не знаю, мы охотимся за пиратами или они за нами.

— Не может же все быть настолько плохо, командир.

Вителлий издал горестный смешок:

— Думаешь, не может? Ну, вообще-то, да, сейчас я несколько воодушевился… — Префект умолк, глядя на море. — Проклятые пираты! Юпитер свидетель, я заставлю их заплатить за наглый вызов Риму.

— Так точно, командир.

— Пошли. Нам нужно поговорить. У меня в шатре.

Повернувшись, префект зашагал к воротам укрепленного лагеря, и Катон последовал за ним. За валами, по обе стороны прямой главной дороги выстроились ровные ряды палаток. По большей части они были из козьих шкур, но попадались и другие, из потертого, видавшего виды полотна. Катон догадался, что на них пошли старые, пришедшие в негодность паруса. Люди, сидевшие перед палатками, при появлении командиров вскакивали и салютовали, но лица у всех были мрачные, и Катон не мог не задуматься о том, что же такое приключилось в его отсутствие.

Когда они подошли к установленному на небольшом возвышении в центре лагеря командному шатру, налетел, всколыхнув его полог, порыв свежего ветра. Катон поежился, а в следующий миг скривился: в его ноздри ударил принесенный этим ветерком едкий запах горелой плоти. Когда они вошли внутрь, Вителлий оглянулся и, увидев выражение лица Катона, пояснил:

— Это погребальные костры. Мы кремировали павших несколько дней назад.

Катон пригляделся к префекту, и ему, к собственному удивлению, показалось, что тот скорбит о погибших. Впрочем, возможно, Вителлий огорчался из-за того, что их гибель могла иметь для него нежелательные последствия.

Префект поморщился:

— То еще было зрелище. И увы, не последнее. Нынче ночью мы потеряли еще восемь человек. Один из них вопил от боли до последнего вздоха. Фактически мы даже не могли перевести дух между налетами.

— Налетами, командир?

— Ими самыми, — устало улыбнулся Вителлий. — Наши приятели не ослабляют нажима. Три дня назад они высадили отряд выше по берегу и принялись обстреливать из пращей наших часовых и фуражиров, а как только я высылал людей, чтобы с ними разобраться, они пускались наутек и исчезали в горах. Признаюсь, сейчас там за ними гоняется твой друг Макрон. Он сам вызвался, мне и приказывать ему не пришлось.

— Могу себе представить, командир.

— Но это еще не все. Они пытались совершать диверсии и против кораблей: подходили под покровом ночи на лодках и даже норовили захватить одну трирему. — Вителлий тяжело сел на кушетку — предмет роскоши, прихваченный из Равенны, и развел руками. — К счастью для нас, последние ночи были светлыми, лунными, и все их поползновения удалось отбить. Но следующие обещают быть темнее, а что дальше?.. — Он покачал головой.

Катон чувствовал навалившийся на его плечи смертельный груз усталости и отчаяния. Префект ничего не сделал, чтобы сразиться с пиратами. Он просто засел за валами укреплений, полностью уступив инициативу Телемаху.

— А как твой план, командир?

— План?

— Патрулировать берег. Обнаружить их базу.

— А… На следующий день после высадки я направил вдоль берега шесть трирем, да только ничего они не нашли. Все побережье изрыто заливами, вокруг масса мелких островков. Тут можно весь мисенский флот спрятать, и никто не найдет ни единого суденышка. Это безнадежно.

Катон молча присмотрелся к префекту. Вителлий явно зашел в тупик. Он уже потерпел поражение на море, а теперь операция грозила провалиться и на суше, что было невыносимо для амбициозного аристократа. Но главное, это ставило под вопрос возможность возвращения свитков, а Катон прекрасно понимал, что от того, будут ли они добыты и благополучно вручены Нарциссу, зависит будущее, причем не только Вителлия, но и его самого.

Но если префект рискует карьерой и положением при дворе, то для Катона с Макроном последствия провала могут оказаться куда как серьезнее. Стало быть, ему придется убедить или спровоцировать префекта предпринять атаку.

Кроме того, напомнил себе Катон, ставки в этом деле высоки для всех без исключения. Людям, служащим под началом Вителлия, нужна победа. Нельзя позволить, чтобы они спасовали перед врагом. Если случится худшее и равеннский флот потерпит поражение, практически вся Адриатика окажется в безраздельной власти пиратов, а на то, чтобы собрать, оснастить и вывести в море новый, достаточно сильный, чтобы совладать с противником, флот, уйдут месяцы. За это время тысячи людей сложат голову, множество поселений будет разорено, и лишь редкий торговый корабль отважится покинуть порт. А стало быть, морская торговля — кровеносная система, обеспечивающая процветание Рима, — будет удушена так же верно, как сам Катон — руками преторианского палача.

При этой неприятной мысли центурион поежился. Да, судя по всему, его личная судьба намертво связана с судьбой Рима. Значит, необходимо убедить Вителлия действовать быстро, что сейчас отвечает общим интересам. Он прокашлялся, прочищая горло.

Вителлий взглянул на него, подняв бровь:

— Что?

— Свитки, командир. Мы должны их добыть.

— Центурион, а то я без тебя не знаю.

— Но мы не сможем добыть их, если будем просто сидеть здесь и ждать, командир. Нельзя допустить, чтобы они закупорили нас в лагере и выигрывали время. Сейчас превосходство на нашей стороне. У нас больше людей, больше кораблей…

— Это сейчас, — буркнул Вителлий. — Но впереди темная ночь, и такими будут все ночи до самого новолуния. Можешь не сомневаться: как только стемнеет, они снова нападут на наши корабли.

И тут Катона обуяла мыслительная активность. В мозгу его зароились версии, варианты различных действий с их возможными последствиями и последствиями этих последствий, настоящий поток мыслей. И очень скоро из всего этого родился конкретный план — надо признать, не грандиозный, но позволяющий флоту Равенны перехватить инициативу у пиратов и перейти в наступление. Когда он взглянул на префекта, его взор светился воодушевлением, которое невозможно было скрыть.

— А раз так, командир, — улыбнулся Катон, — так пусть они приходят. Более того, нужно сделать так, чтобы они обязательно нагрянули. Предложить им наживку, от которой они не смогут отказаться.

— Это была не самая удачная идея, — проворчал Макрон, щурясь в темноту.

За бортом судна был слышен мягкий плеск разбивавшихся о корпус на некотором расстоянии волн. Небольшой залив, избранный в качестве места для засады, расстилался вокруг них сплошной чернотой, а впереди, в направлении, противоположном берегу, небо и море сливались в мрачном, грозном единстве.

— Тут же ничего, на хрен, не видно, — гнул свое Макрон.

— Так в том и задумка, — терпеливо отозвался Катон. — Это сработает на нас, поверь мне.

Сам он едва различал усталое выражение лица сидевшего с ним рядом на палубе друга. Вокруг в строгом молчании вдоль бортов биремы расположились, держа оружие наготове, бойцы корабельной пехоты. Над палубой были подняты легкие фальшборты, чтобы придать боевому кораблю облик торгового судна. После шестидневного рыскания вдоль побережья в замаскированном виде они наконец привлекли внимание алчных пиратов. И то сказать, с расстояния, тем более в темноте, мягко покачивавшуюся на волнах бирему вполне можно было принять за нечто куда более беззащитное, а стало быть, и соблазнительное.

Признаки жизни виднелись только на берегу — несколько костров, возле которых вповалку спали матросы с биремы. Двое — их фигуры смутно вырисовывались в свете огня — стояли на часах: на фоне того же свечения обрисовывался, если смотреть с моря, силуэт биремы. Как раз на этом и строил Катон свой расчет. Где-то там, в море, затаились три корабля, которые следовали за биремой всю вторую половину дня. Они проявляли осторожность, держались на горизонте и не спешили наброситься на казавшуюся подозрительно легкой добычу. Правда, на биреме делали все, чтобы развеять эти подозрения. Сначала пиратов подпустили близко якобы в силу того, что их проворонили наблюдатели. Потом, в последний момент «обнаружив» угрозу, пустились наутек и удирали до наступления темноты.

Пираты, в свою очередь, вели собственную игру. Сначала устремились в погоню, затем «прекратили» ее и даже повернули вдоль берега в обратном направлении. Как только они оказались вне видимости, Катон приказал править к берегу и бросить якорь в заливе, который он присмотрел за день до того и счел подходящим для ловушки. На берегу, у самой воды, были укрыты готовые вести стрельбу катапульты, а неподалеку в тени утеса дожидались своего часа, чтобы сняться с якоря и устремиться на веслах в бой, еще две биремы. Если пираты попадутся на наживку, их шансы на спасение будут весьма невелики.

Когда Катон в очередной раз прокручивал в голове детали этого плана, его вдруг поразило страшное сомнение. А что, если пираты не притворно, а на самом деле прекратили погоню и сейчас не таятся во мраке, готовясь к нападению, а спокойно дрыхнут где-нибудь во многих милях отсюда? Тогда поутру все — и корабельная пехота, и моряки, издерганные донельзя всеми этими гонками, маскарадом и близостью противника, — вконец взбесятся и сочтут своего центуриона никуда не годным болваном. А после поражения на море и недавних пиратских набегов на побережье это будет еще одним тяжким ударом по воинскому духу. Катон не сомневался, что, если засада закончится неудачей, других попыток Вителлий предпринимать не станет и, таким образом, Телемах одержит победу над флотом Рима. Это опять же может послужить опасным воодушевляющим примером для других пиратов, затаившихся в заливах и бухтах Средиземноморья. И уж конечно, император не проявит милосердия к тем, кто будет в ответе за такое положение дел.

Поерзав с ним рядом, Макрон приподнялся, вгляделся в темноту за бортом и, раздраженно фыркнув, вновь опустился на палубу рядом с Катоном.

— Говорю тебе, они не полезут, — тихо произнес он. — Мы и так уже шесть часов дожидаемся, только время попусту теряем.

— Терпение! — шикнул на него Катон. — Они явятся.

— С чего ты вязал?

— Они ведь пираты, верно?

— Очень даже, на хрен, толковые пираты, — угрюмо буркнул Макрон. — Они это показали с самого начала. Что заставляет тебя думать, будто они клюнут на твою приманку?

— Ты вот о чем подумай. Они месяцами потрошили суда. Но в результате все меньше и меньше купцов стало решаться покидать порты, и этим грабителям крупно повезло, если за последний месяц или около того им вообще досталась хоть какая-то добыча. Бьюсь об заклад, до нас они уже долго в глаза не видели торгового судна. Ну не устоять им перед таким соблазном! Я жизнь готов на это поставить.

Макрон хмыкнул:

— Ты уже поставил. И свою, и мою заодно.

Катон поджал плечами:

— Тогда тем более молись, чтобы я оказался прав.

— А если они не явятся?

Но Катон не ответил, он замер и напрягся, чуть склонив голову набок.

Макрон толкнул его локтем:

— Ну?

— Тсс! — Катон, не двигаясь, всматривался в море.

— Что там?

— Не уверен… Вот там, глянь!

Катон указал на темный массив ближайшего мыса. Макрон, напрягая взгляд, посмотрел туда, куда указывал его палец.

— Ничего не вижу.

— Ничего?

Макрон покачал головой.

— Я тоже, — признал Катон и издал легкий смешок.

— Очень, на хрен, весело. А уж как будет весело, когда император велит нас… — Макрон осекся и ткнул Катона локтем: — Глянь-ка, похоже, ты все-таки был прав.

Катон повернулся — и вдруг, словно тот материализовался из сумрака, увидел вражеский корабль. Пираты, чтобы быть менее заметными, укоротили составную мачту и обернули весла тканью, чтобы приглушить их плеск. Они медленно скользили по заливу менее чем в полумиле от цели.

— Передай по цепи! — шепнул Макрон на ухо ближайшему бойцу. — Враг на виду. Всем быть наготове, но без сигнала не двигаться! Давай!

Боец наклонился в темноте к соседу, чтобы передать приказ, а оба центуриона вновь повернулись к приближавшемуся кораблю. Катон сжал руку другу:

— Там… смотри. Еще два. Похоже на то, что мы разделаемся с ними всеми.

— Собираешься атаковать первым?

— Да.

Они следили за тем, как вражеские корабли продвигались по заливу, становясь все различимее по мере того, как каждый взмах весел подносил их ближе. Скоро уже стал слышен приглушенный плеск воды. На носовых палубах виднелись темные тени: там уже сгрудились в неподвижности и молчании абордажные команды. Макрон медленно обнажил меч, крепко взялся левой рукой за борт и посмотрел на Катона.

— Нет. Рано! — шепнул тот и взглянул мимо Макрона на ближайшего бойца, державшего наготове абордажный крюк, прикрепленный к свернутому на палубе тросу. Поймав его взгляд, он указал рукой вниз, и боец, сообразив, пригнул голову.

Враг был уже близко, и сердце Катона в ожидании неминуемой схватки билось все быстрее, мысли мелькали в голове, во рту пересохло. Еще чуть-чуть — и вокруг него разразится яростный хаос. Три центурии корабельной пехоты неподвижно скрючились за надстройками, и Катон ощущал их смешанные чувства: возбуждение, ярость, готовность убивать и страх. Около двухсот пятидесяти воинов, все с белыми повязками на голове, чтобы их не путали с чужаками. Но сколько пиратов находится на тех судах, что идут сейчас на сближение? Примерно по сотне на каждом? Битва будет нелегкой — во всяком случае, пока не подоспеют на помощь еще две затаившиеся биремы. Но зато, когда они подойдут, участь пиратов будет решена.

Теперь сквозь мягкий плеск воды Катон уже слышал приглушенные приказы: в голосе отдававшего их вожака отчетливо звучало возбуждение. Центурион улыбнулся. Пираты считали, что их приближение никем не замечено, и надеялись оказаться на палубе торгового судна прежде, чем там поднимут тревогу. И вот нос шедшего первым пиратского корабля глухо ударился в корпус биремы, заставив его содрогнуться. Два других судна двигались, соответственно, к ее носу и корме, с тем чтобы, высадив абордажные отряды, зажать команду в клещи.

Катон набрал побольше воздуха и вскочил на ноги:

— Вперед!

С дружным гортанным ревом бойцы выскочили из укрытий, сбрасывая маскировавшие боевой корабль и служившие ложными бортами льняные ширмы. Те, кому доверили абордажные крючья, раскручивали их над головой и швыряли в темноту, где они со стуком падали на палубы вражеских судов. Матросы тут же тянули на себя трос и, зацепив вражеские корабли крючьями и намертво скрепив их с биремой, подтягивали к ней ближе. Над кормой вспыхнул свет: один из бойцов зажег приготовленный заранее масляный маячный фонарь. Его колеблющийся свет вырвал из мрака фигуры устремлявшихся вперед бойцов и ошеломленные, растерянные физиономии пиратов на борту судна, сцепленного с кормой биремы. А спустя мгновение в отдалении зажглись другие огни. Сигнал был принят, ловушка захлопнулась.

Мгновение пираты пребывали в молчании, но затем их вожаки, опомнившись, принялись выкрикивать приказы. Волна морских разбойников с яростными криками перехлестнула через борта их кораблей, устремляясь навстречу римлянам.

— Бей их! — послышался рядом громовой голос Макрона, а потом корабельные пехотинцы и пираты столкнулись.

Еще мгновение назад противники были четко разделены: одни по одну сторону, другие — по другую; теперь же все смешались, и на палубе биремы воцарился неистовый, яростный хаос. Сошедшиеся в смертельной схватке люди рубили и кололи, орудовали мечами, кинжалами, топорами и дубинами. В бледном свете кормового фонаря лишь белые повязки на головах корабельных пехотинцев позволяли разбирать в этом месиве, где свои, где чужие. Тонкая линия бойцов рядом с Катоном распалась под стремительным напором рвавшихся вперед пиратов.

— Берегись! — раздался под самым ухом Катона крик, и пять или шесть темных фигур, промелькнув в прыжке по воздуху, обрушились на римлян.

Катон вскинул свой маленький круглый щит и сделал им выпад навстречу ближайшему врагу. Они столкнулись, оба не удержались на ногах и упали на палубу. Катона пронзила острая боль, падение выбило из его легких весь воздух. Он задыхался, но, ощутив на своем лице жаркое дыхание врага, отбросил щит и, нащупав горло противника, вцепился пальцами в его кадык. Пират захрипел, забился, стараясь вырваться. Катон с надсадным звуком всадил ему под ребра острие своего меча. Пират, отчаянно дернувшись, обмяк, руку Катона обдала горячая струя крови. Центурион оторвался от поверженного врага и, оставаясь в низкой стойке, огляделся по сторонам. Всюду кипела схватка, звенела сталь, раздавались стоны и боевые кличи, но над всем этим шумом возвысился голос оравшего изо всей мочи Макрона:

— Бей! Убивай гадов! Убивай!

Катон подхватил с палубы свой щит и устремился в гущу боя, протиснувшись между двумя корабельными пехотинцами, которых теснили наседавшие пираты. Прямо перед ним на палубу римского корабля спрыгнул здоровенный громила в стеганом холщовом панцире. Увидев перед собой римского командира, он занес свой кривой тяжелый меч в мощном замахе.

— Как бы не так! — рыкнул Катон, подставляя круглый щит под вражий клинок и нанося колющий удар мечом.

Острие угодило врагу в грудь, и тот пошатнулся, но жесткий панцирь ослабил удар, так что меч лишь рассек под ним мышцы, не повредив кость. Но это лишило удар, обрушившийся в ответ на щит Катона, большей части силы. Отскочив от щита, клинок чиркнул по палубе. Левую руку Катона пронзила боль, пальцы онемели и разжались, щит выпал из них. Катон отдернул меч и совершил новый выпад под другим углом: на сей раз клинок угодил пирату под подбородок и глубоко вонзился снизу в его череп. Пират стал заваливаться назад.

Катон с хрустом вырвал клинок, выпрямился и огляделся, но определить, чья берет верх, не представлялось возможным: казалось, вся палуба была забита ожесточенно дерущимися пиратами и бойцами корабельной пехоты. Над головами сражающихся он увидел свет фонаря. Одна из засадных бирем приближалась к месту боя.

В следующий миг на Катона устремился очередной враг. Тот размахивал топором, и на его лице кормовой фонарь высвечивал свирепый оскал. И в это самое время в толчее сосед справа притиснулся к Катону так, что, к его ужасу, рука с мечом оказалась прижатой к боку. Пират со злобной усмешкой занес топор над головой, чтобы обрушить его на беззащитную шею. Отшатнувшись, Катон упал на палубу, а взмах топора снес находившемуся с ним рядом бойцу голову, которая отлетела за борт. Стоявшего на четвереньках центуриона обдало жарким потоком крови. По палубе снова прокатилась волна дерущихся: Катон упал на бок, и он испугался, что его просто-напросто затопчут до смерти. Прикрывая, насколько возможно, голову онемевшей левой рукой и держа меч наготове для выпада, он попытался встать на ноги, но опять оказался на пути у толпы — и снова полетел на палубу. Кто-то наступил ему сапогом на грудь.

— Убери ногу! — заорал Катон. — Сойди с меня!

Человек изумленно посмотрел вниз и поспешно убрал сапог.

— Извини, командир, — промолвил он, но, прежде чем Катон успел что-то ответить, в горло бойца вонзился широкий наконечник копья, и его отбросило куда-то назад.

Катон понимал, что если он не сможет быстро подняться на ноги, то непременно погибнет, а потому сделал, собираясь с силами, глубокий вдох и вскочил, нанося вслепую кулаком и мечом удары, под которые мог попасть как чужой, так и свой. Спустя миг он уже стоял в стойке, расставив ноги, с мечом наготове. Сейчас он находился не в самой гуще схватки, ее центр переместился за мачту, ближе к корме. Он отступил в сторону, пропустив мимо нескольких устремившихся туда бойцов. Тяжело дыша, Катон улучил момент, чтобы оглядеться, и увидел, что одна из засадных бирем уже совсем рядом. Бойцы сгрудились на носу, готовые ринуться в битву и определить ее исход. А чуть позади нее, вспенивая веслами морскую гладь, неслась, спеша принять участие в схватке, и вторая бирема.

Но в это время и кто-то из пиратских триерархов осознал новую страшную угрозу для себя и своих людей. Катон увидел, что один из вражеских кораблей, атаковавший его бирему, попытался отойти от нее, а когда его удержал трос абордажного крюка, триерарх проорал приказ и один из пиратов, подскочив к борту, принялся яростно рубить его топором.

— Дерьмо! — выругался Катон, понимая, что этак, пожалуй, вражеский триерарх сможет увести свое судно. Правда, дальняя галера имела шанс его перехватить, но между ним и кормой, откуда нужно было подать сигнал, все еще кипела схватка.

Вложив меч в ножны, Катон бросился к борту, перебрался за ограждение, держась за поручень, и, нащупывая внизу опору носками сапог, начал смещаться к корме. Под ним на некотором расстоянии опасно поблескивало море, с палубы по-прежнему доносились крики, вопли и звон оружия, так что центурион, проделывая свой опасный путь, низко пригибал голову. Когда борт начал изгибаться в сторону рулевого весла и ахтерштевня, Катон, стиснув зубы, напрягся и подтянулся, но, едва его голова поднялась над бортом, тощий пират с усмешкой на беззубом лице бросился к нему, заводя кинжал, чтобы полоснуть по горлу. Катон уже готов был отпрянуть и упасть в море, когда кто-то, подскочив сзади, перехватил пирата рукой за горло и повалил на палубу. Послышался стон, тело разбойника дернулось и застыло, а Макрон, перевернув пирата на бок, вырвал свой клинок из-под его плеча.

При виде появившегося из-за борта друга Макрон поднял брови:

— Ба, кого я вижу — центурион Катон. Какими судьбами?

— Заткнись и дай мне руку.

Снова оказавшись на палубе, Катон увидел, что схватку на палубе биремы выигрывают римляне. Пиратов оттеснили к середине корабля, и те отбивались, сбившись вокруг мачты под предводительством вычурно разодетого малого, на пальцах которого в свете фонаря сверкали золотые перстни. Удовлетворенно кивнув, Катон указал на пиратское судно, норовившее уйти во тьму:

— Ублюдок пытается от нас ускользнуть.

— Ничего у него не выйдет, — усмехнулся Макрон, в то время как Катон, повернувшись к еще не успевшей присоединиться к схватке биреме, сложил ладони у рта и закричал через разделявшее их водное пространство: — Меняйте курс! Остановите его! — Он указал рукой на уходящее пиратское судно. — В погоню!

После недолгой паузы нос биремы начал медленно разворачиваться, и она, пройдя на веслах совсем рядом со сцепленными судами, устремилась за пиратом-беглецом. Два корабля направлялись к выходу из залива, где сейчас были зажжены факелы, обозначая места установки ранее маскировавшихся катапульт.

Треск и клацанье прокатились над водой: расчеты катапульт оттягивали рычаги, ставя машины на боевой взвод для обстрела. Корабли теперь почти сливались с темной поверхностью моря, и, лишь вглядевшись, можно было увидеть стремившееся вырваться в открытое море пиратские судно и преследовавшую его римскую бирему. Потом черноту ночи прочертил пролетевший по дуге с ближайшего мыса огненный шар, высветивший, прежде чем упасть в воду и потухнуть, силуэт пиратского корабля.

— Скоро они поймают цель, — заметил Катон, в то время как тьму прочертили еще три огненные дуги.

И точно: наведенные на высвеченную цель катапульты защелкали сначала по одну, а потом и по другую сторону горловины залива. Еще миг — и первый зажигательный снаряд, рассыпав искры, упал на пиратскую палубу. Издали донеслись отразившиеся эхом от прибрежных утесов ликующие возгласы. Обстрел продолжился.

Макрон ткнул Катона локтем:

— Знаешь, у меня есть неприятное ощущение.

— У меня тоже, — горестно откликнулся Катон. — Мне следовало предвидеть опасность.

Центурионы умолкли, глядя, как новые и новые зажигательные снаряды пролетают над водой. Еще миг — и бирема вошла в зону обстрела и почти сразу же получила повреждение. Затем последовали еще два.

— Дерьмо! — Катон ударил кулаком о борт. — Я должен был об этом подумать!

В то время как на пиратском судне начался небольшой пожар и команда бросилась его тушить, триерарх биремы поспешно прекратил погоню и развернул свой корабль обратно в залив, чтобы выйти из-под обстрела, оставив под огнем лишь пиратов. Увы, последний снаряд угодил ей в парус, который тут же занялся. Одновременно новый, более сильный пожар вспыхнул и на пиратском судне. Огонь начал быстро распространяться, и скоро гребцы, вскочив со скамеек, стали бросаться за борт, покидая свой корабль, превратившийся в плавучий ад, освещавший теперь горловину залива ярким, устрашающим ало-оранжевым заревом. Ближе к берегу команда биремы боролась с собственным пожаром: матросы по цепочке поспешно передавали ведра с водой людям, оседлавшим рангоут и отчаянно пытавшимся залить огонь.

Катон снова ударил по борту, терзаемый раздражением и чувством вины. Макрон легонько потрепал его по плечу:

— Кончай переживать, тут мы все равно ничего поделать не можем. И как бы то ни было, нами сегодня сделано немало. Пришло время покончить и с этими. — Он махнул в сторону кучки пиратов, прижатых к мачте.

Немногих врагов, остававшихся в носовой части, смела волна высадившихся со второй биремы бойцов. Пробираясь между разбросанными телами, оба центуриона спустились на главную палубу. Вложив меч в ножны, Макрон растолкал окружавших место последней схватки бойцов.

— А ну назад! — кричал он. — Назад, кому сказано! Дайте им малость простору!

Приказ был подхвачен младшими командирами, и в конечном счете тесная толпа бойцов отхлынула, так что между ними и сбившимися у мачты пиратами образовалось свободное пространство. Пятились римляне осторожно, стараясь не скользить на мокрой от крови палубе и не наступать на мертвые тела.

В центре их расширившегося круга осталась горстка окровавленных людей с горящими злобой глазами, держащих оружие наготове. Схватка прервалась, обе стороны выжидали, и над палубой воцарилась тишина. Катон с Макроном, протолкавшись сквозь кольцо корабельной пехоты, остановились в нескольких шагах перед пиратами. Высмотрев примеченного им раньше вожака, Катон приказал:

— Вели своим людям сдаться.

Пиратский главарь презрительно фыркнул. Что-то в нем показалось Катону знакомым, и он нахмурился, пытаясь вспомнить, где мог его видеть, но, прежде чем ему что-нибудь пришло на ум, разбойник взмахнул кривым мечом и крикнул по-гречески:

— Мы не сдадимся, римлянин. Мы не станем подыхать как собаки, распятые на ваших крестах.

Катон поднял руку, стараясь утихомирить человека, и на том же языке откликнулся:

— Могу дать слово, что никого не казнят. Вы будете обращены в рабство, но останетесь живы.

— Никогда! — вскричал пиратский вожак, но в это самое время один из его подручных бросил меч на палубу и склонил голову. Его товарищи переводили взгляд с него на вожака и обратно, а потом оружие застучало по доскам, и спустя миг меч остался лишь в руках у затравленно озиравшегося по сторонам заправилы.

Катон вытянул руку:

— Сдавайся. Битву ты проиграл. Какой смысл лишаться еще и жизни?

Молодой пират заскрежетал зубами, и на миг Катону показалось, что тот продолжит битву один. Но затем решимость покинула его, меч выпал из дрожащих пальцев, и он уставился на римлян в бессильной злобе. И тут Катон точно вспомнил, где его видел: на палубе триремы Телемаха. Вспомнил он и то, как близок этот человек к главному пиратскому вождю.

— Аякс, — пробормотал Катон.

— Но я дал слово! — возразил Катон и оглянулся на Макрона, ища поддержки. Старший центурион слегка пожал плечами.

— Ты дал слово, — повторил Вителлий с тонкой улыбкой, глядя мимо Катона на скованных вместе цепями пленников, стоявших на берегу тесной кучкой под охраной окружавших их со всех сторон бойцов корабельной пехоты. Префект покачал головой. — Но с чего ты взял, что мы должны исполнять обещания, данные таким убийцам и головорезам, как эти пираты?

— Таковы были условия, на которых они сдались. Я оговорил их с пиратским капитаном, Аяксом.

— Ну, стало быть, ты его одурачил. Кстати, надеюсь, вожака отделили от остальных? Если он, как ты, кажется, говорил, является одним из ближайших сподвижников Телемаха, мы можем надеяться выжать из него весьма полезную информацию. Доставь Аякса ко мне, и я с ним поработаю. Но остальные, разумеется, будут распяты. Наши люди порадуются, увидев этих злодеев прибитыми к крестам. — Он огляделся по сторонам и указал на выступающий мыс. — Вот там: и враги смогут их увидеть, и наши ребята полюбоваться зрелищем.

— Командир, я должен возразить.

— Прекрасно. Ты уже возразил. Я тебя выслушал, а теперь будь добр, дай мне заняться приготовлениями к казни.

Катон открыл было рот, закрыл его, открыл снова и, качая головой, произнес:

— Это нечестно.

Префект Вителлий с готовностью кивнул:

— Согласен, нечестно. Это война. И на этом дискуссия окончена. Проследи лучше за тем, чтобы твои корабли вытащили на берег, а люди получили дополнительную порцию вина. Они заслужили. И пусть знают, что сделано это по моему распоряжению. К концу дня жду подробных докладов от вас обоих. Явитесь с ними после того, как мы допросим пленного. — Он махнул рукой. — Свободны!

Катон с Макроном отсалютовали, повернулись кругом и с хрустом зашагали по гальке к линии прибоя.

— Спасибо за поддержку, — буркнул Катон.

Макрон пожал плечами:

— Прости, но в этом вопросе я заодно с префектом. Они пираты, и им нечего рассчитывать на милосердие Рима. Когда эти ублюдки решили напасть на нас, они знали, на что идут и что им грозит. И потом, представь себе, что удача улыбнулась бы им и пленниками оказались мы. Ты что, всерьез считаешь, что они проявили бы к нам снисхождение?

Макрон уставился на него с вызовом, и Катон, не решаясь встретиться с ним взглядом, опустил глаза.

— Нет, конечно не проявили бы. Но должны же мы иметь перед ними моральное превосходство. Именно то, почему и стоит воевать за Рим.

— Моральное превосходство? — Макрон остановился, воззрился на Катона и после некоторой паузы расхохотался. — Ну ни хрена же себе! Ты, похоже, это серьезно. Обалдеть можно!

Катон сердито оглянулся через плечо:

— Ладно, может, хватит об этом, а? В конце концов, мы оба только исполняем приказы.

— Вот именно! — Макрон доброжелательно похлопал друга по спине. — Я тебе так скажу: порой выполнять приказы очень даже приятное занятие.

Катон вскинул взгляд, и Макрон опять рассмеялся:

— Да шутка это, шутка. Не кипятись. Пошли.

Толпа бойцов из укрепленного лагеря высыпала к берегу посмотреть на пиратов: их поносили, высмеивали, а некоторые принялись швыряться в пленников галькой. Как раз по приближении центурионов брошенный камень угодил в лоб Аяксу.

— Эй! — заорал Макрон так, что ближайший к нему боец подскочил. — Прекратить! Этот малый нужен нам невредимым!

Бойцы расступились, пропустив Макрона и Катона к пленникам. Вдобавок к ранам, полученным во время схватки в заливе, некоторые пострадали еще и от брошенных камней. Обычно корабельная пехота обращалась с пленными куда осторожнее, потому что здоровый раб дороже увечного, а с продажи пленных бойцам полагались выплаты. Но пираты имели не много шансов быть оставленными в живых, а потому и церемониться с ними никто не собирался.

Макрон подозвал к себе оптиона, командовавшего караулом:

— Префект собирается устроить с этой компанией маленькое представление. Отведи их к плотницким мастерским. Кроме вон того. — Он указал на пиратского вожака. — Он пойдет с нами. Отцепи его от остальных.

— Есть, командир, — отсалютовал оптион.

Пленников согнали в тесную колонну, тогда как их молодого предводителя отвели в сторону под присмотром бойца, державшего одну руку у него на плече, а другую — на рукояти меча. Аякс в угрюмом молчании проводил взглядом своих товарищей, удалявшихся, звеня сковывавшими их босые ноги цепями, к лагерю.

Центурионы тем временем направились к вытащенным на мелководье биремам: Катон принялся отдавать распоряжения относительно ремонта корабля, пострадавшего от пожара, а Макрон организовал вынос на берег раненых, а заодно порадовал бойцов сообщением о дополнительной винной порции. Эта весть была встречена шумным одобрение. Люди с удвоенной энергией взялись за дело, стремясь поскорее привести все в порядок и отдохнуть от трудов за доброй чашей дешевого, но отменно крепкого вина, выдававшегося личному составу военного флота. Катон наблюдал за ними с нарастающим презрением. Наверняка в этот вечер прозвучит немало тостов во славу расщедрившегося на выпивку Вителлия, того самого Вителлия, из-за которого всего несколько дней назад сотни их товарищей сложили голову в морском бою. Неужели их память так коротка? Опять же, удачная засада на пиратов позволила им в значительной мере восстановить самоуважение, и Катон видел, как это подняло боевой дух, когда команды трех бирем с двумя захваченными вражескими судами и пленниками возвращались вдоль побережья к месту базирования основного флота. Теперь Вителлий пытался купить приверженность бойцов, и Катон не сомневался, что ему это удастся. Как только дармовое вино ударит бойцам в голову, они в большинстве своем проникнутся к нему благодарностью и пьяной любовью.

Повернувшись к пленнику, Катон снова оглядел его с головы до ног. Вне всякого сомнения, это был тот самый человек, которого он видел на борту пиратского флагмана вместе с Телемахом и которого предводитель пиратов, кажется, называл своим помощником. Но всякий раз, когда Катон вспоминал этот эпизод, ему, хоть он и сам затруднился бы сказать, почему именно, казалось, что тут нечто большее. Аякс не просто помощник и уж явно не мелкая сошка. Он один из первейших приближенных пиратского предводителя — и вот теперь угодил в руки римлян. Неудивительно, что Вителлия такой результат порадовал. В кои-то веки они сумели весьма серьезно уязвить своего доселе неуловимого врага.

Аякс, повернувшись, обозревал римские корабли и хлопотавших на них людей с явным интересом, но, встретив взгляд Катона, тут же отвел глаза и понурился, изображая крайнюю степень уныния.

Катон улыбнулся. Малый был хитер и собирался вести со взявшими его в плен свою игру.

Убедившись, что по его части все в порядке, Макрон направился к Катону.

— Готов? Тогда давай отведем этого красавчика в командный шатер на беседу. — Он шагнул к Аяксу и ткнул его пониже спины своим жезлом. — Давай шевелись, сейчас тобой займутся.

Пленник, звеня цепями, рванулся вперед, вскинул голову и плюнул в Макрона, который тут же залепил ему оплеуху тыльной стороной ладони.

— Вот тебе! Чтобы вел себя как следует. Туда! — Центурион указал жезлом вверх по береговому склону на ворота лагеря, и все трое двинулись в том направлении.

Вителлий ждал их в шатре, где в сторонке стояли двое весьма сурового вида мужчин, по догадке Катона не иначе как мастеров дознания. Как и у большинства специалистов такого рода, их облик сразу же выдавал их занятие, и Катону с первого взгляда показалось, что на нехватку практики им жаловаться не приходится.

Когда двое центурионов и пленник вошли в шатер, Вителлий кивком указал на крепкое деревянное кресло с высокой спинкой, стоявшее посередине освобожденной от всей прочей утвари зоны. Даже ковры, обычно покрывавшие пол, скатали и разместили у стен, чтобы не испачкать. Макрон направил пленника к креслу:

— Погоди здесь!

Двое дознавателей тут же подступили к нему, сорвали с него перепачканную, изодранную одежду и швырнули в сторону, тогда как его самого один из них сильным толчком усадил в кресло. Руки Аякса накрепко пристегнули кожаными ремнями к подлокотникам, лодыжки — к ножкам.

— Готов?

Вителлий неспешно прошелся вокруг кресла и остановился перед пленным.

— Думаю, запороть его до смерти будет самым верным решением.

Аякс воззрился на префекта расширившимися от ужаса глазами, и тот усмехнулся:

— Ну вот, оказывается, мы знаем латынь. Это несколько упрощает дело.

Улыбка растаяла, и префект вперил в пленника суровый взгляд:

— Слушай меня. Сейчас я задам тебе несколько вопросов. Я хочу знать, где базируется ваш флот. Я хочу знать, из скольких кораблей он состоит, как защищен и сколько у вас под рукой людей. И еще я хочу знать, где свитки. Если то, что рассказал мне о тебе центурион Катон, правда и ты действительно не последний человек в окружении Телемаха, ты прекрасно понимаешь, о чем я сейчас говорю. Вопросы ты слышал. Я желаю услышать ответы. Если ты дашь их мне сразу, то избавишь себя от лишней боли и мучений. Станешь упрямиться, и эти люди, — он указал кивком на дознавателей, — начнут с тобой работать. Они умеют причинять такие страдания, каких ты пока даже вообразить не можешь. И знай: так или иначе, но ты все равно заговоришь.

Аякс фыркнул:

— Ты судишь обо всех по себе, римлянин.

Вителлий улыбнулся:

— Ах, какая непреклонность и отвага перед лицом угрозы. Производит впечатление… почти. Ну что ж, тогда приступим. Мне даже интересно посмотреть, насколько тебя хватит. — Префект отступил в сторону. — Он ваш, уважаемые.

Палачи взялись за дело без какой-либо преамбулы. Никто не стал раскладывать пыточные инструменты в расчете на то, что воображение само развяжет допрашиваемому язык. Могучий заплечных дел мастер просто шагнул к креслу и врезал Аяксу кулаком по лицу, с хрустом расквасив нос. Молодой человек стукнулся затылком о спинку и после мгновения тишины вскрикнул от боли. Правда, он тут же собрался, стиснул зубы и воззрился на палача с вызовом, хотя кровь заливала ему губы и по подбородку стекала на грудь. Последовал второй глухой удар. На сей раз сбоку, в челюсть.

Катон с Макроном молча стояли в стороне, глядя, как заплечных дел мастер делает свое дело. Удары так и сыпались — то по голове, то по корпусу; и хотя Катона от этого зрелища мутило, он убеждал себя в том, что в данном случае насилие необходимо. Аякс обладал информацией, которая могла спасти его и Макрона, оправдать Вителлия, положить конец разгулу пиратов на море — и все это, разумеется, стоило страданий молодого разбойника. Правда, Катону все равно было противно, и он предпочел бы не иметь к этому отношения, но взять и уйти не мог. Это означало выказать свою слабость, а поскольку весть об этом быстро разнесется по лагерю, то и сделаться всеобщим посмешищем. Ему надлежит воспринимать происходящее перед ним с холодной отстраненностью. Правда, все это было не так-то просто осуществить на практике: когда брызнувшая кровь запятнала Катону щеку, он почувствовал, как желчь подступает к его горлу, и нервно сглотнул.

По прошествии некоторого времени Вителлий жестом велел дознавателю отойти в сторону и выступил вперед. В шатре было тепло, и кожа мастера допросов, отступившего от обмякшего в кресле пирата, поблескивала от пота.

— Спасибо, Требий, для начала этого достаточно, — промолвил Вителлий, улыбаясь дознавателю. — На этой стадии мы не хотим сильно его калечить.

— Знаю, командир, но я ничего такого и не делал, — пробурчал палач. — Говорить он в состоянии, и с ним вполне можно было бы еще потрудиться…

Вителлий поднял руки:

— Прости, я совсем не хотел тебя обидеть. Но прежде чем мы продолжим… Аякс, паренек, ты ничего не хочешь мне сказать?

Сначала казалось, что тяжело, хрипло дышавший пират не слышал вопроса префекта, но потом его голова склонилась на сторону, он открыл глаза и, выплюнув кровь, процедил:

— Ты за это заплатишь, римлянин. Погоди, я воздам тебе за все… А если ты убьешь меня, то мой… — Аякс осекся, умолк, а потом его лицо снова исказила гримаса ненависти. — Он заставит тебя заплатить.

Макрон взглянул на Катона и тихонько шепнул:

— Он?

Катон пожал плечами:

— Телемах, надо думать.

Вителлий подступил поближе к пленнику, наклонился и мягко промолвил: