— Отдайте мой парик! — закричал мастер Антонио.

— А вы верните мне мой, и давайте мириться.

Оба старика водрузили на головы свои парики, обменялись рукопожатием и поклялись, что останутся друзьями до конца своих дней.

— Так что же, Джепетто, — произнес столяр, желая показать, что не держит зла на приятеля. — О каком одолжении вы хотели меня попросить?

— Мне бы кусок дерева для моей куклы. Не дадите ли мне что-нибудь подходящее?

Мастер Антонио тут же кинулся к скамье и схватил так напугавшее его полено. Но едва он протянул полено приятелю, как деревяшка вывернулась из его рук и со всей силы стукнула беднягу Джепетто по ногам.

— Ага! Вот какие любезные одолжения вы делаете, мастер Антонио! Вы меня едва не покалечили!

— Клянусь, это не я!

— Получается, это я сам себя стукнул?

— Это всё полено!

— Знаю, что полено, но это же вы меня им ударили!

— И не думал!

— Врун!

— Джепетто, не оскорбляйте меня, не то назову вас Кукурузной Лепёшкой!

— Осёл!

— Кукурузная Лепёшка!

— Обезьяна!

— Кукурузная Лепёшка!

— Бабуин!

— Кукурузная Лепёшка!

Когда ненавистное прозвище прозвучало в третий раз, у Джепетто в голове всё помутилось от гнева. Он налетел на столяра, и они подрались снова.

После драки у мастера Антонио на носу красовались две царапины, а у Джепетто не хватало пуговиц на куртке. Сведя счёты, они вновь обменялись рукопожатием и поклялись в вечной дружбе.

Джепетто поблагодарил мастера Антонио и захромал домой, унося с собой полено.

Представьте себе его изумление, когда он обнаружил, что глаза эти моргают и смотрят прямо на него!

Джепетто стало не по себе, и он сердито спросил:

— Что это вы на меня смотрите, деревянные глаза?

Ответа не было.

Джепетто принялся за нос, но, едва он закончил работу, нос стал расти. И рос себе, и рос, пока не оказался такой непомерной длины, что казалось, будто у него и конца-то нету.

Бедный Джепетто пытался укоротить нос, но чем больше он отрезал, тем длиннее тот делался!

Рот ещё и закончен не был, как уже стал кривиться, хохотать и дразниться.

— Прекрати смеяться! — прикрикнул Джепетто, но с тем же успехом он мог бранить стенку.

— Прекрати, кому говорят!

Смеяться рот перестал, зато язык высунул, насколько хватало длины.

Джепетто притворился, будто ничего не видит, и продолжал свою работу. Закончив рот, он перешёл к подбородку, шее, плечам, рукам и животу.

Не успел Джепетто вырезать руки, как почувствовал, что с него сорвали парик. Джепетто обернулся — и что же он увидел? Его жёлтый паричок был в руке у куклы!

— Пиноккио! Верни мой парик!

Но вместо того чтобы отдать парик, Пиноккио нахлобучил его себе на голову, да так, что едва в нём не задохнулся.

Эта дерзкая выходка пуще всего рассердила Джепетто.

— Дрянной мальчишка! — воскликнул он. — Ты ещё толком не готов, а уже так неуважительно относишься к отцу! Скверно это, сынок, очень скверно!

И расстроенный Джепетто смахнул набежавшую слезинку.

Оставалось сделать ноги.

Едва Джепетто закончил ступню, как получил удар прямо в нос.

— Я это заслужил, — сказал он самому себе. — Мне следовало предвидеть такое. Но теперь уже ничего не поделаешь.

И, взяв Пиноккио за руки, он поставил его на пол, чтобы научить ходить.

Поначалу ноги не слушались Пиноккио, и он не мог двинуться с места. Но Джепетто вёл его за руку и показывал, как нужно переставлять вперёд сначала одну ногу, потом другую.

Как только ноги Пиноккио обрели подвижность, он начал уже без помощи Джепетто расхаживать, а потом и бегать по комнате. Тут он заметил, что входная дверь открыта, выскочил за порог и припустил по улице.

Бедный Джепетто бросился за ним, но где ему было поймать Пиноккио! Тот петлял, как заяц, и его деревянные ноги отбивали дробь по мостовой как целых двадцать пар башмаков.

— Держите его! Ловите! — надрывался Джепетто. Но прохожие, завидев деревянного человечка, мчащегося будто скаковая лошадь, сначала застывали в изумлении, а потом хохотали до упаду.

Шум услышал полицейский, он решил, что это, наверное, жеребец удрал от своего хозяина. Он храбро встал посреди улицы, чтобы перехватить беглеца, пока тот не натворил бед.

Пиноккио издалека заметил полицейского, перегородившего улицу, и попробовал перехитрить его, проскочив у него между ног.

Полицейский и с места не двинулся: он ухватил Пиноккио за нос — а длиннющий нос словно был создан для того, чтобы за него ловить проказника, — и возвратил его Джепетто. Тот собрался было в наказание надрать Пиноккио уши, но каково же было его изумление, когда он никаких ушей не обнаружил! А знаете, почему?

Джепетто так не терпелось поскорей вырезать свою куклу, что про уши он в спешке позабыл.

И тогда Джепетто схватил Пиноккио за горло и потащил домой, качая головой и приговаривая:

— Ну, дай только добраться до дома! Уж я тебе покажу!

Услышав такое, Пиноккио вырвался, повалился на землю и не желал двигаться с места. Вокруг немедленно собралась толпа зевак.

— Бедная кукла! — переговаривались люди. — Прав малыш, что не хочет возвращаться домой! Наверняка этот злобный старик изобьёт его!

А другие добавляли:

— Этот Джепетто добряк только с виду. А с детьми он просто изверг. Если оставить эту несчастную куклу у него в руках, от неё только щепки полетят!

И столько они наговорили, что в конце концов полицейский отпустил Пиноккио, а Джепетто поволок в тюрьму. Бедняга не знал, что и сказать в своё оправдание, и по пути в тюрьму плакал как ребёнок и твердил сквозь слёзы:

— Несчастье, а не мальчишка! Подумать только, а ведь я так старался, чтобы у меня получилась послушная кукла! Что ж, поделом мне! Раньше надо было думать!

В то, что произошло дальше, трудно поверить, и всё-таки я расскажу вам обо всём по порядку.

Но Сверчок был мудр и терпелив: вместо того чтобы рассердиться на грубость Пиноккио, он неторопливо продолжал:

— Раз ты не хочешь идти в школу, то почему бы тебе не научиться какому-нибудь ремеслу? Тогда ты смог бы зарабатывать себе на жизнь честным трудом!

— Я тебе скажу почему, — ответил Пиноккио, уже начинавший терять терпение. — Из всех ремёсел на свете мне по сердцу немногие.

— И какие же?

— Есть, пить, спать и развлекаться, разгуливать без дела с утра до вечера.

— Как правило, — изрёк сверчок с прежним спокойствием, — все избравшие такое ремесло заканчивают свою жизнь либо в больнице, либо в тюрьме.

— Хватит каркать, болтливая тварь! Лучше не зли меня!

— Бедный Пиноккио! Мне тебя искренне жаль!

— Почему это?

— Потому что ты всего лишь деревянная кукла, и, что хуже всего, у тебя деревянная голова.

При этих словах разъярённый Пиноккио вскочил, схватил со скамейки молоток и запустил им в Говорящего Сверчка.

Может, Пиноккио и не хотел в него попасть, но только молоток угодил Сверчку прямо в голову. Несчастный и «кри-кри-кри» вымолвить не успел, как его расплющило по стенке.

Несчастный Пиноккио так и остался стоять с разинутым ртом, держа в руках разбитую скорлупу.

Выйдя, наконец, из столбняка, он в отчаянии взвыл и затопал ногами:

— Как же прав был Говорящий Сверчок! Не убеги я из дома и будь сейчас здесь мой отец, не мучился бы я сейчас от голода! Какая же страшная напасть этот голод!

Желудок у него заныл ещё пуще прежнего, а Пиноккио не представлял, как его утихомирить. И тогда он решил обойти округу и поискать какого-нибудь милосердного человека, который дал бы ему кусок хлеба.

Будто мокрый цыплёнок, возвратился Пиноккио домой, изнемогая от голода и усталости. Он без сил опустился на стул и пристроил мокрые, перепачканные землёй ноги на жаровне с тлеющими углями.

Так он и заснул. И пока он спал, его деревянные ноги начали тлеть и мало-помалу обгорели.

Пиноккио спал себе и похрапывал, словно ноги принадлежали не ему, а кому-то другому. Ближе к рассвету его разбудил стук в дверь.

— Кто там? — спросил он, зевая и протирая глаза.

— Это я, — отозвался голос.

Это был голос Джепетто.

И он принялся за очистки. Сначала он было скривился, но затем быстро проглотил всю кожуру. Потом настал черед сердцевинок. И вот, съев всё, что оказалось в поле его зрения, Пиноккио подбоченился и весело воскликнул:

— Вот теперь мне хорошо!

— Видишь, — сказал Джепетто. — Прав я был, когда говорил, что в этом мире всё может пригодиться. Дорогой мой мальчик, мы ведь никогда не знаем, что с нами может случиться!

— Это верно, — согласился Джепетто. — Благородный господин — не тот, у кого одежда богатая, а тот, у кого она чистая.

— Да, кстати, — спохватился Пиноккио. — Не могу же я пойти в школу без азбуки.

— И правда. Но как нам её раздобыть?

— Проще простого. Пойдём в книжную лавку и купим.

— А деньги?

— У меня их нет.

— И у меня тоже нет, — сокрушённо промолвил добрый старик.

Хотя обычно Пиноккио отличался весёлым нравом, тут погрустнел и он: ведь что такое бедность, а уж тем более — нищета, понимают все, даже дети.

— Погоди-ка! — воскликнул Джепетто, вскакивая на ноги.

Он накинул на плечи свою ветхую залатанную куртку и вышел из дома.

Вскоре он вернулся, держа в руках азбуку для Пиноккио, только старенькой куртки на нём уже не было. Бедняга остался в одной рубашке, хотя на улице шёл снег.

— А где ваша куртка, отец?

— Я её продал.

— Зачем?

— Она была слишком тёплая.

Пиноккио сразу понял, в чём дело. Не в силах сдержать порыва доброго своего сердечка, он вскочил, обвил руками шею Джепетто и крепко расцеловал его.

— И на что мне твоя бумажная куртка? Пойдёт дождь, она размокнет, её и от спины потом не отдерёшь.

— Купи тогда башмаки.

— Ими только печку топить.

— А сколько ты дашь за колпак?

— Хорошая сделка, ничего не скажешь! Колпак из теста! Мыши его у меня прямо на голове сгрызут.

Пиноккио, конечно, мог предложить ещё кое-что, но только духу у него не хватало.

Наконец он решился:

— Не дашь ли ты мне пять монет за эту новенькую азбуку?

— Я у других детей такие вещи не покупаю, — возразил мальчик, который был куда благоразумнее, чем Пиноккио.

— Я куплю у тебя эту азбуку за пять монет, — вызвался уличный торговец, прислушивавшийся к разговору.

Так была продана азбука. Подумать только, а ведь бедный Джепетто, дрожавший от холода у себя дома, отдал за эту азбуку свою куртку!

— Это Пиноккио! Пиноккио! — хором подхватили куклы, выбегая на сцену. — Это наш брат! Да здравствует Пиноккио!

— Пиноккио, поднимайся сюда! — крикнул Арлекин. — Обними своих деревянных собратьев!

Услышав этот призыв, Пиноккио перепрыгнул с галёрки в партер. Ещё прыжок — и он приземлился на голову дирижёра, а там очутился и на сцене.

Поцелуи, объятия, дружеские тычки, разнообразные проявления тёплых чувств, полученные Пиноккио от взволнованных актёров и актрис кукольной труппы, — всё это не поддаётся описанию.

Но, сколь ни трогательным было это зрелище, публика, видя, что представление прервалось, была недовольна и теряла терпение. Раздались крики:

— Хотим спектакль! Продолжайте представление!

Но всё было без толку. Вместо того чтобы продолжить сценку, куклы загомонили ещё громче, подняли Пиноккио на плечи и с триумфом понесли его вдоль рампы.

Тут-то и появился хозяин театра. Это был человек исполинского роста и до того безобразный, что один его вид мог напугать кого угодно. Борода у него была чёрная как смоль и такая длинная, что доставала до самой земли, и он то и дело наступал на неё при ходьбе. Рот был величиной с печку, а глаза горели, как два фонаря с красными стёклами. И он всё время щёлкал большим кнутом, сплетённым из змей и лисьих хвостов.

При его появлении воцарилась мёртвая тишина. Никто и дышать не смел, слышно было, как муха пролетит. Бедные куклы трепетали как листья.

— Кто здесь осмелился учинять беспорядки в моём театре? — прорычал хозяин, обращаясь к Пиноккио.

— Поверьте, достопочтенный господин, здесь нет моей вины!

— Довольно! Вечером я с тобой разберусь.

Когда представление кончилось, хозяин театра вернулся на кухню. Там на вертеле медленно поворачивался целый баран, которого жарили ему на ужин. Но для того чтобы баран зажарился как следует, не хватало дров, и хозяин позвал Арлекина и Пульчинеллу и велел им:

— Тащите сюда этого мальчишку, он висит там на гвозде. Вроде бы он сделан из сухого дерева, мой ужин отлично прожарится, если подбросить его в огонь.

Арлекин и Пульчинелла не спешили выполнить приказ, но хозяин устремил на них такой свирепый взгляд,

что они не посмели ослушаться. Вскоре они вернулись на кухню, волоча за собой Пиноккио, а тот извивался, словно выловленный из воды угорь, и отчаянно кричал:

— Отец! Отец! Спасите меня! Я не хочу умирать! Не хочу!

— Здесь господ нету, — огрызнулся хозяин театра.

— Сжальтесь, о рыцарь!

— Рыцарей здесь тоже нету.

— Сжальтесь, командир!

— И командиров нет.

— Сжальтесь, ваше превосходительство!

Услышав, что его величают «превосходительством», Манджафоко расплылся в улыбке, подобрел и сразу стал гораздо сговорчивее. Он повернулся к Пиноккио и спросил:

— Ну, и чего ты от меня хочешь?

— Умоляю вас, помилуйте бедного Арлекина!

— Никаких помилований! Раз я пожалел тебя, придётся сжечь его: надо же дожарить баранину.

— В таком случае, — отважно вскричал Пиноккио, сорвав с себя колпак, — в таком случае я знаю, как должен поступить! Вперёд, стражники! Хватайте меня и бросьте в огонь! Несправедливо, если Арлекину, моему верному другу, придётся умереть из-за меня!

При этих словах все куклы, находившиеся в комнате, зарыдали. Стражники и те всхлипывали как младенцы.

Поначалу Манджафоко оставался холоден и твёрд как ледяная глыба, но понемногу и он стал оттаивать — и чихать. Чихнув четыре, а то и пять раз, он протянул к Пиноккио руки и с чувством воскликнул:

— Какой же ты славный отважный мальчуган! Иди сюда и поцелуй меня!

Пиноккио кинулся к Манджафоко, с проворством белки вскарабкался по его бороде и звонко чмокнул его в кончик носа.

— Так я помилован? — еле слышным голосом пролепетал несчастный Арлекин.

— Помилован! — отозвался Манджафоко. И добавил, вздыхая: — Ну ладно, так и быть. Придётся мне сегодня есть недожаренный ужин. Но в следующий раз горе тому, кто подвернётся мне под руку!

Услышав о помиловании, куклы выбежали на сцену, зажгли все лампы и канделябры, как для настоящего представления, и закружились в танце. За танцами их и застал рассвет.

— Добрый день, Пиноккио, — с вежливым поклоном приветствовала Лиса куклу.

— Откуда ты знаешь моё имя? — удивился Пиноккио.

— Я хорошо знакома с твоим отцом.

— Где же ты его видела?

— Вчера я видала его на пороге вашего дома.

— И что он делал?

— Стоял в одной рубашке и дрожал от холода.

— Бедный отец! Но с этого дня дрожать ему уже не придётся!

— Это почему?

— Потому что я стал богачом.

— Богачом? Ты?! — И Лиса разразилась презрительным смехом. Прикрывая лапой усы, тихонько хихикал и Кот.

— Нечего смеяться! — рассердился Пиноккио. — Просто не хочу, чтобы вы мне завидовали, но раз так, вот, полюбуйтесь: пять золотых!

И он вытащил монеты, подаренные Манджафоко.

Заслышав заманчивый звон монет, Лиса невольно вытянула казавшуюся искалеченной лапу, а глаза Кота раскрылись и сверкнули, как два зелёных фонарика. Но это произошло так быстро, что Пиноккио ничего не заметил.

— И что ты собираешься делать с таким богатством? — осторожно спросила Лиса.

— Сначала, — отвечал Пиноккио, — куплю отцу новую куртку из серебра и золота, с бриллиантовыми пуговицами, а потом куплю себе азбуку.

— А зачем тебе азбука?

— Как зачем? Я собираюсь пойти в школу и учиться, как положено хорошему мальчику.

— Посмотри на меня! — воскликнула Лиса. — Дурацкая жажда знаний стоила мне ноги.

— И на меня посмотри! — подхватил Кот. — Мне жажда знаний стоила зрения!

В это время на изгородь у дороги опустился дрозд. Он пропел:

— Пиноккио, не слушай советов плохих товарищей, не то пожалеешь!

Несчастный дрозд! Лучше бы он молчал! Кот настиг его одним прыжком и проглотил со всеми перьями, так что тот и ойкнуть не успел.

Слопав дрозда и умывшись,

Кот снова закрыл глаза и притворился слепым.

— Бедный дрозд! — вырвалось у Пиноккио. — Как ты мог так поступить с ним?

— Это ему урок. В другой раз не будет лезть в чужие разговоры.

Они уже были на полпути к дому Пиноккио, как вдруг Лиса остановилась и обратилась к деревянному мальчишке:

— А ты не хочешь приумножить свой капитал?

— Как это?

— Хочешь превратить жалкие пять золотых в целую сотню или даже в тысячу, а то и в две тысячи?

— Само собой, хочу! А как это сделать?

— Довольно просто. Не спеши возвращаться домой, пойдём лучше с нами.

— И куда это вы направляетесь?

— В Страну Дураков.

Пиноккио мгновение поразмыслил, а затем твёрдо сказал:

— Нет, не пойду. Я уже в двух шагах от дома, надо вернуться к отцу, который ждёт меня. Кто знает, что он пережил вчера, когда я не пришёл домой! Я и в самом деле был плохим сыном, и Сверчок верно говорил: непослушным детям никогда не добиться ничего хорошего. Этот урок дорого мне обошёлся: сколько на меня свалилось несчастий! Даже вчера, в доме Манджафоко, я едва... Бррр! Как подумаю, дрожь пробирает.

— Ну что ж, нет так нет, — сказала Лиса. — Ты решил окончательно? Ладно, иди домой. Тем хуже для тебя.

— Тем хуже для тебя, — эхом откликнулся Кот.

— Подумай хорошенько, Пиноккио, ты отказываешься от целого состояния!

— Состояния! — повторил Кот.

— Сегодняшние пять золотых завтра превратились бы в две тысячи.

— Две тысячи! - поддакнул Кот.

— Как такое может быть? — спросил Пиноккио, широко открывая глаза от изумления.

— Сейчас объясню, — сказала Лиса. — Дело в том, что в Стране Дураков есть волшебное поле, называемое Поле Чудес. Выкапываешь на этом поле ямку и кладёшь в неё, скажем, один золотой. Затем забрасываешь ямку землёй, поливаешь двумя вёдрами воды из фонтана и посыпаешь двумя щепотками соли, а когда наступает ночь, спокойно ложишься спать. За ночь золотой вырастает и расцветает, а утром ты возвращаешься на поле — и что ты там видишь? Прекрасное дерево, на котором сверкает столько золотых монет, сколько зёрен в июльском колосе.

— Допустим, — пробормотал ошеломлённый Пиноккио, — я зарою на этом поле свои пять золотых. Сколько же я найду на следующее утро?

— Это очень легко вычислить, — ответила Лиса. — Можно по пальцам сосчитать. Каждый золотой принесёт тебе прибыль в пять сотен. Умножь пять сотен на пять — и наутро у тебя в кармане будет звенеть две с половиной тысячи сверкающих золотых.

— Вот это да! Замечательно! — Пиноккио подпрыгнул от радости. — Как только соберу деньги, две тысячи сохраню, а пятьсот отдам вам двоим в подарок.

— Нам в подарок? — вскричала Лиса обиженно. — Не говори глупостей!

— Не говори глупостей! — вторил ей Кот.

— Мы не ради своей выгоды стараемся, — сказала Лиса. — Мы хотим обогатить других!

— Других! — повторил Кот. «Какие они хорошие», — подумал Пиноккио. И, вмиг позабыв и об отце, и о новой куртке, и об азбуке, и обо всех своих разумных решениях, он обратился к Лисе и Коту:

— Решено, я иду с вами! Отправляемся в путь немедля!

После ужина Лиса сказала хозяину таверны:

— Нужны две комнаты: одна — для господина Пиноккио, а другая — для нас с другом. Попытаемся вздремнуть немного. Только не забудьте разбудить нас в полночь: нам снова надо в путь.

— Разумеется, господа. — И хозяин подмигнул Лисе и Коту, как бы говоря: «Я-то знаю, что у вас на уме! Мы друг друга поняли».

Пиноккио заснул, едва коснувшись головой подушки. Во сне он видел поле и кусты, а на ветках кустов сверкали грозди золотых монет. Монеты позвякивали на ветру, словно приговаривая: «Кто хочет — приходи и сорви». В самый захватывающий момент, когда Пиноккио уже протягивал руки, чтобы сорвать монеты и набить ими карманы, его разбудили три энергичных удара в дверь.

Это был хозяин таверны, он сообщил, что пробило полночь.

— Мои товарищи уже готовы? — спросил Пиноккио.

— Готовы? Они уже ушли.

— С чего такая спешка?

— Коту сообщили, что у его старшего котёнка распухла лапка и он лежит при смерти.

— А за ужин они заплатили?

— Помилуйте! Они слишком хорошо воспитаны, чтобы наносить подобное оскорбление такому благородному господину, как вы.

— Какая жалость! Это оскорбление доставило бы мне немалое удовольствие, — пробормотал Пиноккио, почёсывая в затылке. Потом он спросил: — А друзья не передавали, где мы встретимся?

— На Поле Чудес, на рассвете.

Пиноккио расплатился и за себя, и за своих приятелей одним золотым и отправился в путь.

Стояла такая темень, что Пиноккио не различал собственных рук, даже поднеся их к глазам, дорогу приходилось искать ощупью. Вокруг не слышно было даже шороха листвы. Ночная птица, перепархивая через дорогу, на лету коснулась крылом носа Пиноккио. Испуганный, он отпрыгнул в сторону с криком: «Кто здесь?!» — «Здесь... здесь... здесь...» — откликнулось эхо.

И тут Пиноккио вдруг увидел на стволе дерева маленькое насекомое, от которого исходило слабое свечение, будто горел фарфоровый ночничок.

— Ты кто? — вырвалось у Пиноккио.

— Я — призрак Говорящего Сверчка, — отозвалось насекомое голосом таким тихим и слабым, будто он доносился из другого мира.

— Что тебе нужно? — спросил Пиноккио.

— Хочу дать тебе один совет. Возвращайся поскорее домой и отдай оставшиеся четыре золотых своему бедному отцу, который в отчаянии оплакивает тебя.

— Завтра мой отец будет богатым господином, а четыре золотых превратятся в две тысячи.

— Мальчик мой, не доверяй тем, кто обещает обогатить тебя за один день. Это либо глупцы, либо злодеи! Послушай меня, возвращайся!

— Нет, я решил продолжить путь.

— Час уже поздний!

— Я решил идти дальше.

— Ночь темна!

— Я решил идти дальше.

— Дорога опасна!

— Я решил идти дальше.

— Помни: дети, которые думают только о своём удовольствии и никого не желают слушать, рано или поздно пожалеют об этом.

— Опять одно и то же! Доброй тебе ночи, Сверчок!

— Доброй ночи, Пиноккио, и да убережёт тебя небо от опасностей и от разбойников.

С этими словами Сверчок исчез так внезапно, словно задули свечу, и на дороге стало темнее, чем прежде.

Пиноккио только развёл руками, как бы говоря: «Ничего нету».

— Давай деньги, или ты покойник! — рявкнул разбойник, что был ростом повыше.

— Покойник! — повторил другой.

— А убив тебя, мы прикончим и твоего отца!

— Твоего отца!

— Нет-нет, только не трогайте отца! — отчаянно завопил Пиноккио. И золотые монеты зазвенели у него во рту.

— Ах, негодяй! Во рту деньги спрятал! Ну-ка, выплюнь сейчас же!

Но Пиноккио не подчинился.

— Ага! Глухим прикинулся? Погоди, мы тебя заставим их выплюнуть!

Один из разбойников схватил Пиноккио за кончик носа, а другой взялся за подбородок, и они принялись с силой тянуть в разные стороны, пытаясь разомкнуть челюсти Пиноккио, но всё было бесполезно. Рот у Пиноккио был точно гвоздями заколочен.

Тогда тот разбойник, что был ростом поменьше, вытащил огромный нож и попытался просунуть его между губами деревянного мальчишки. Но Пиноккио с быстротой молнии вцепился в руку разбойника зубами и откусил её. Представьте себе его изумление, когда то, что он выплюнул на землю, оказалось не человеческой рукой, а кошачьей лапой!

Воодушевлённый первой победой, Пиноккио неожиданно извернулся и, вырвавшись из рук разбойников, перемахнул через живую изгородь у дороги и бросился бежать. Бандиты кинулись за ним, как гончие за зайцем. Тот злодей, который лишился лапы, скакал на одной ноге, и непонятно, как ему удалось такое проделать!

Пиноккио бежал долго и совсем выбился из сил. Тогда, отчаявшись, он вскарабкался по стволу огромной сосны и уселся на верхних ветках.

Разбойники попробовали взобраться за ним следом, но, добравшись до середины ствола, сползли вниз, ободравшись в кровь.

Но так легко бандиты не собирались сдаваться. Они набрали сухих веток, обложили ими сосну и подожгли. В считаные минуты дерево запылало как свечка. Пиноккио не собирался быть поджаренным словно голубь, и, совершив головокружительный прыжок с самой верхушки дерева, он снова бросился бежать через поля и виноградники. Разбойники следовали за ним по пятам.

Внезапно путь Пиноккио преградила широкая и глубокая канава, заполненная грязной тёмно-коричневой водой. Что было делать?

— Раз! Два! Три! — вскричал Пиноккио и, рванувшись вперёд, перемахнул на другую сторону канавы. Прыгнули и разбойники, да только расстояние они второпях не рассчитали и — бултых! бултых! — плюхнулись в самую середину канавы. Услышав всплеск, Пиноккио обернулся.

— Приятного купания, господа разбойнички! - рассмеялся он.

Пиноккио был уверен, что его преследователям не выбраться из воды, но он ошибся: разбойники по-прежнему следовали за ним, вода потоками стекала с них.

Наконец разбойники потеряли терпение.

— Ну что ж, — обратились они к деревянному мальчишке, — прощай до завтра. Надеемся, что к нашему возвращению у тебя хватит соображения умереть и разинуть рот пошире.

С тем они и ушли.

Вскоре с севера налетел шквальный ветер и принялся раскачивать бедного Пиноккио из стороны в сторону, словно язычок колокольчика. Это причиняло Пиноккио сильные страдания, а петля всё туже обхватывала его горло, не давая дышать.

Понемногу глаза Пиноккио застилала пелена, но, даже чувствуя приближение смерти, он всё ещё надеялся, что какая-нибудь добрая душа в последний момент придёт ему на помощь. Но время шло, и никто так и не появлялся, и тогда Пиноккио вспомнил своего отца; мысленно прощаясь с жизнью, он вымолвил:

— Ах, отец, если бы только вы были здесь!

И тут дыхание его прервалось, и больше он уже ничего не мог сказать. Веки Пиноккио сомкнулись, рот открылся, ноги вытянулись, по всему телу пробежала дрожь -больше он не шевелился.

На пуделе был костюм кучера — треуголка с золотой каймой, пышный белый парик и шоколадного цвета камзол с бриллиантовыми пуговицами и двумя большими карманами — специально для косточек, которыми хозяйка угощала его за обедом. Ещё на нём были алые бархатные штаны, шелковые носки, короткие сапожки и нечто вроде чехла для зонтика из голубого атласа. В этот чехол пудель убирал свой хвост, если погода была дождливой.

— Поторопись, Медоро, будь хорошей собакой, — обратилась к нему Фея. — Возьми в каретном сарае самый красивый экипаж и поезжай в лес. Возле Большого Дуба ты увидишь несчастного деревянного мальчика, лежащего неподвижно на земле. Бережно перенеси его в карету и привези ко мне. Ты понял?

Пудель несколько раз качнул атласным чехлом в знак того, что ему всё ясно, и умчался, словно лошадь на скачках.

Вскоре из каретного сарая выкатил прекрасный маленький экипаж. Подушки в нём были набиты канареечным пухом, и он был отделан изнутри взбитыми сливками, заварным кремом и сладкими бисквитами. Везла экипаж сотня пар белых мышей, а пудель, сидя на козлах, щёлкал бичом, как заправский кучер.

Не прошло и четверти часа, как экипаж вернулся. Фея, ожидавшая на пороге, взяла деревянную куклу на руки и отнесла в свою комнату, отделанную перламутром. Затем она послала за самыми знаменитыми докторами во всей округе.

Доктора явились незамедлительно, один за другим: сначала Ворон, потом Сова и Говорящий Сверчок.

— Господа, — обратилась Фея к докторам, окружившим кровать, на которой лежал Пиноккио. — Я хочу, чтобы вы установили, жив этот несчастный мальчик или мёртв.

Ворон первым приблизился к Пиноккио, послушал его пульс, затем потрогал нос и палец ноги.

Проделав всё это, он торжественно объявил:

— По моему мнению, он вполне мёртв. Однако, если он, к сожалению, не окажется мёртв, то это будет верным признаком того, что он жив!

— Я скорблю, — изрекла Сова, — что вынуждена противоречить Ворону, моему именитому коллеге и другу. Моё мнение таково, что он всё ещё жив. Если же, к сожалению, он не окажется жив, то это будет верным признаком того, что он мёртв.

— А вы? Разве вам нечего сказать? — спросила Фея Говорящего Сверчка.

— По-моему, промолчать — это самое мудрое, что может сделать благоразумный врач, не знающий, что сказать. Кроме того, я не в первый раз вижу этого деревянного мальчика, мне он хорошо знаком.

Пиноккио, до этого момента лежавшего без движения, как бесчувственное полено, внезапно охватила такая сильная дрожь, что кровать заходила ходуном.

А Говорящий Сверчок между тем продолжал:

— Это законченный негодник.

Пиноккио открыл глаза и тотчас зажмурил их снова.

— Попрошайка, бездельник и бродяга.

Пиноккио накрылся с головой одеялом.

— Непослушный сын, который разбил сердце своему отцу!

Тут в комнате послышались приглушённые всхлипывания. Вообразите изумление всех собравшихся, когда, приподняв одеяло, они обнаружили, что это плачет Пиноккио!

— Если мёртвое существо плачет, это знак того, что оно на пути к выздоровлению, — важно сказал Ворон.

— Сожалею, что вынуждена противоречить моему именитому коллеге и другу, — заметила Сова, — но, по моему мнению, если живое существо плачет, то это знак того, что оно не хочет умирать.

— Выпей, а потом я дам тебе кусок сахара, это отобьёт горький вкус.

— А где сахар?

— Вот. — И Фея вынула кусочек сахара из золотой чаши.

— Сначала дайте мне сахар, а потом я выпью эту гадость.

— Обещаешь?

— Да.

Фея протянула ему кусок сахара. Пиноккио разгрыз его, проглотил в одну секунду и произнёс, облизываясь:

— Вот бы сахар был лекарством! Я бы его каждый день принимал.

— А теперь выполняй своё обещание: выпей эти несколько капель воды, которые помогут тебе поправиться.

Пиноккио нехотя взял стакан и приблизил его к носу. Затем поднёс к губам, потом снова к носу и, наконец, сказал:

— Нет, слишком горькое. Я не могу пить такое!

— Откуда ты знаешь, если ты его даже не попробовал?

— Зато я представляю! Я по запаху чувствую! Хочу ещё кусок сахара, а уж тогда выпью.

Терпеливо, словно любящая мать, Фея вложила Пиноккио в рот ещё один кусочек сахара и снова протянула ему стакан.

— Я не могу так пить! — воскликнул Пиноккио, кривясь.

— Почему?

— Мне подушка на ногах мешает.

Фея убрала подушку.

— Не помогает! Всё равно не могу.

— А теперь что не так?

— Дверь приоткрыта. Мне это мешает.

Фея подошла к двери и закрыла её.

— И вообще, — запричитал Пиноккио, разражаясь слезами. — Не буду я пить эту горькую воду, нет, нет, нет!

— Мой мальчик, ты пожалеешь!

— Ну и пусть!

— Твоя болезнь серьёзна.

— Ну и пусть!

— Лихорадка - вещь опасная, ты можешь умереть.

— Ну и пусть!

— Разве ты не боишься смерти?

— Ничуточки! Скорей умру, чем выпью это горькое лекарство.

В это мгновение дверь комнаты распахнулась, и вошли четыре кролика в чёрных одеждах. На плечах они несли маленький гробик.

— Что вам нужно? — закричал Пиноккио, в ужасе садясь на постели.

— Мы пришли за тобой, — сказал самый большой кролик.

— За мной?! Но я же ещё не умер!

— Пока ещё нет. Но жить тебе осталось всего несколько минут: ты ведь отказался от лекарства, которое исцелило бы тебя от лихорадки.

— Фея, Фея! — завопил Пиноккио. — Дайте мне лекарство! И поскорей, ради бога! Я не хочу умирать!

Пиноккио обеими руками вцепился в стакан и осушил его залпом.

— Приходится признать, — сказали кролики, — что в этот раз мы проделали свой путь напрасно.

И, снова подняв гроб на плечи, они с недовольным ворчанием покинули комнату.

Через несколько минут вполне здоровый Пиноккио соскочил с кровати на пол. У деревянных кукол есть такое счастливое свойство: они редко болеют и очень быстро поправляются.

Фея увидела, как Пиноккио скачет и бегает по комнате, весёлый и бодрый, словно молодой петушок, и спросила:

— Значит, моё лекарство пошло тебе на пользу?

— Пошло на пользу? Не то слово! Оно вернуло меня к жизни!

— Так почему понадобилось столько уговоров, чтобы ты его выпил?

— Потому что все мы, мальчишки, такие! Больше боимся лекарств, чем болезни.

— Какая глупость! Детям следовало бы знать, что вовремя принятое лекарство может спасти их от очень серьёзных болезней и даже от смерти.

— Ну тогда в другой раз меня упрашивать не придётся. Вспомню этих чёрных кроликов с гробом, сразу схвачу стакан — и все дела!

— Вот и хорошо, а теперь иди сюда и расскажи мне, как ты попал в лапы разбойникам.

— Все началось с того, что хозяин театра, Манджафоко, дал мне несколько золотых и сказал: «Пойди, отнеси своему отцу», а по дороге домой я повстречал Лису и Кота, весьма почтенных господ, и они сказали: «Хочешь, из этих золотых получится тысяча, а то и две? Пойдём с нами на Поле Чудес», а я ответил: «Пойдём!» Дорога была длинная, и мы вечером остановились в «Красном раке», а около полуночи они тайно ушли. Хозяин сказал мне об этом. Я не стал медлить и пустился в путь прямо ночью, а темнота была такая, что вы даже представить себе не можете! По дороге меня стали преследовать два разбойника в угольных мешках. Они кричали мне: «Давай деньги!», а я ответил, что у меня ничего нет, а сам спрятал монеты во рту, и один из разбойников хотел разжать мне зубы, а я откусил ему руку и выплюнул, только это оказалась не рука, а кошачья лапа. И разбойники погнались за мной, а я бежал и бежал, пока они меня не схватили и не повесили на дереве в лесу, а сами сели ждать. Потом они сказали: «Мы утром вернёмся, а ты уже умрёшь, рот у тебя откроется, тут мы и заберём золотые, которые ты прячешь под языком!»

— И куда же ты дел эти золотые? — спросила Фея.

— Я их потерял! — сказал Пиноккио. И солгал, потому что золотые лежали у него в кармане.

Едва он произнёс эту ложь, как его нос, и без того длинный, вытянулся ещё на два пальца.

— Где же ты их потерял?

— В лесу, наверное.

После новой лжи нос стал ещё длиннее.

— Если ты обронил свои золотые здесь, в лесу, — сказала Фея, — надо поискать их, они непременно найдутся: то, что теряют в этом лесу, всегда находится.

— А! Теперь я вспомнил! — вдруг заявил Пиноккио. — Я этих четырёх золотых не терял. Я их случайно проглотил, когда пил ваше лекарство.

И при третьей лжи нос сделался таким длинным, что бедный Пиноккио не мог даже сдвинуться с места. Повернётся в одну сторону — и упрётся носом то в окно, то в кровать. Повернётся в другую — утыкается то в дверь, то в стенку. А запрокинув голову, он едва не попал носом Фее в глаз.

Фея смотрела на него и смеялась.

— Что тут смешного? — закричал Пиноккио, которого неимоверная длина носа повергла в панику.

— Меня рассмешила твоя ложь.

— С чего вы взяли, что я лгу?

— Ложь, дорогой мой мальчик, распознают сразу, потому что она бывает двух видов. У одной лжи короткие ноги, а у другой — длинный нос. Твоя, как видишь, с длинным носом.

Пиноккио, не зная, куда деваться от стыда, хотел было выбежать из комнаты, но ничего не вышло: нос у него вырос так, что не пролезал в дверь.

Пиноккио был растроган не меньше, он обратился к Коту:

— Вот посчастливилось бы мышам, если бы все коты были такими же добрыми, как ты.

— А сам-то ты что здесь делаешь? — спросила Лиса.

— Иду встречать отца: он появится с минуты на минуту.

— А твои золотые?

— Они у меня в кармане, кроме того, которым я расплатился в таверне.

— Жаль, что их только четыре, а ведь к завтрашнему дню эти золотые могли превратиться в одну или даже в две тысячи! И почему только ты не послушал моего совета? Почему не пошёл и не зарыл их на Поле Чудес? Не советую еще раз упускать удачу.

— Сегодня никак не получится, попытаю счастья в другой раз.

— Другого раза не будет, — заявила Лиса.

— Почему?

— Потому что это поле купил один богач, с завтрашнего дня там запрещено будет закапывать деньги.

— А далеко это Поле Чудес?

— И пары миль не будет. А пойдёшь с нами — доберёшься за полчаса. Можешь сразу зарыть деньги, и уже через несколько минут соберёшь две тысячи монет. Вернёшься к вечеру с полными карманами. Ну что, идёшь?

Пиноккио вспомнил о доброй Фее, о старом Джепетто, о предостережениях Говорящего Сверчка и немного помедлил, прежде чем ответить. Но в конце концов он поступил так же, как поступают все мальчишки, у которых нет ни сердца, ни здравого смысла: он кивнул и сказал Коту и Лисе:

— Да! Я иду с вами.

И они пошли вместе.

Через полдня пути они добрались до города под названием Дурья Западня. В городе было полно облезлых собак, зевающих от голода, ободранных овец, дрожащих от холода, петухов без гребней, вымаливающих зёрнышко на пропитание, огромных бабочек, которые не могли больше летать, потому что продали свои дивно раскрашенные крылья, бесхвостых павлинов, стыдящихся показаться кому-нибудь на глаза, и облезлых фазанов, оплакивающих навеки утраченные золотые и серебряные перья.

Время от времени по улицам проезжали роскошные кареты, в которых сидели лиса, или сорока-воровка, или какая-нибудь другая хищная птица.

— А где же Поле Чудес? — спросил Пиноккио.

— Совсем рядом, осталось немного.

Вскоре они вышли за городские стены и очутились на пустынном поле, по виду точно таком же, как и все остальные поля на свете.

— Мы на месте, — сказала Лиса. — А теперь сядь, вырой ямку в земле и положи туда деньги.

Пиноккио повиновался. Он выкопал ямку, сложил туда монеты и забросал землёй.

— Ну а теперь, — велела Лиса, — иди к ближайшему каналу, набери ведро воды и полей то место, где ты посеял золото.

Пиноккио отправился к каналу, но, поскольку ведра у него с собой не оказалось, он снял один из своих стареньких башмаков, наполнил его водой и полил закопанные золотые.

— Ещё что-нибудь нужно сделать? — спросил он.

— Больше ничего, — ответила Лиса. — Осталось немного подождать, а сейчас надо уйти ненадолго. Минут через двадцать можешь возвращаться, и увидишь, как из земли поднялись кусты, увешанные монетами.

Бедный Пиноккио не знал, как благодарить Кота и Лису, и пообещал им великолепный подарок.

— Нам не нужны никакие подарки, — ответили они. — С нас вполне хватит того, что мы научили тебя, как разбогатеть, не прилагая особых усилий. Нам и этого достаточно для счастья.

На этом Кот и Лиса распрощались с Пиноккио, пожелали ему щедрого урожая и отправились по своим делам.

— Имей терпение! Сейчас объясню, — сказал попугай. — Знай, что пока ты был в городе, Лиса и Кот вернулись на поле. Они забрали закопанные деньги и сбежали быстрее ветра. Теперь их только ищи-свищи.

Некоторое время Пиноккио так и стоял с открытым ртом.

Затем, отказываясь верить услышанному, он принялся раскапывать только что политую землю. Он копал и копал, и вырыл такую яму, что в ней поместилась бы целая копна пшеницы. Но денег там не было.

Вне себя от отчаяния, Пиноккио бросился обратно в город и направился прямиком во Дворец Правосудия, где и заявил, что его ограбили два вора.

Судьёй была горилла весьма почтенного возраста, с седой бородой и золотыми очками без стёкол.

Пиноккио изложил судье все подробности гнусного обмана, жертвой которого он стал. Он назвал имена и приметы двух негодяев и в заключение выразил надежду на справедливое решение его дела.

Судья слушал его историю с живейшим сочувствием и интересом, а когда Пиноккио закончил рассказ, судья позвонил в колокольчик.

Тотчас явились два мастифа в полицейской форме. Судья указал им на Пиноккио и провозгласил:

— У этого несчастного было украдено четыре золотых. Немедленно арестуйте его и отправьте в тюрьму.

Услышав этот приговор, Пиноккио оцепенел. Когда же он попробовал протестовать, полицейские заткнули ему рот и поволокли в тюрьму.

Там он и оставался четыре месяца, четыре долгих месяца, и сидел бы ещё дольше, если бы не счастливый случай. Вышло так, что молодой император, правивший Дурьей Западнёй, одержал блестящую победу над своими врагами и объявил всенародный праздник. Повсюду взлетали фейерверки, устраивались лошадиные бега и велосипедные гонки, а ещё император повелел распахнуть двери тюрем и выпустить всех заключённых.

— Раз всех освобождают из тюрьмы, значит, и мне можно идти, — обратился Пиноккио к надзирателю.

— Нет, тебе нельзя, — ответил тот. — Ты не житель нашего города.

— Это правда, — кивнул согласно Пиноккио, — но я такой же преступник, как и все остальные.

— Пожалуй, ты прав, — сказал надзиратель, снял шляпу и с поклоном распахнул перед Пиноккио тюремные двери.

При виде куклы, торчащей головой в грязи и неистово дрыгающей ногами, на змею напал приступ смеха, и она хохотала и хохотала до тех пор, пока у неё не лопнула шкура. И на этот раз она и вправду умерла.

Пиноккио быстро поднялся на ноги и помчался бегом дальше. Ему очень хотелось добраться до дома Феи до наступления темноты. Но вскоре Пиноккио почувствовал такой голод, что свернул с дороги на поле, тянущееся вдоль дороги, чтобы нарвать немного винограда. Лучше бы он этого не делал!

Едва Пиноккио потянулся к лозам, как — крак! — два ряда острых железных зубьев сомкнулись на его ногах. Боль была такой сильной, что перед глазами несчастного человечка заплясали мириады разноцветных звёзд. Пиноккио попался в капкан для куниц, разорявших птичники по всей округе.

— Ах ты, мелкий воришка! — воскликнул рассерженный крестьянин. — Так это ты таскаешь у меня цыплят?

— Нет, это не я! Правда не я! — всхлипывая, пролепетал Пиноккио. — Я только хотел нарвать немного винограда!

— Тот, кто ворует виноград, способен украсть и цыплят. Что ж, я преподам тебе урок, который ты не скоро забудешь.

Крестьянин открыл капкан, схватил куклу за шиворот и как ягнёнка поволок к себе домой.

Войдя во двор, он швырнул Пиноккио на землю и, придавив ногой его шею, сказал:

— Время позднее, давно пора спать ложиться. С тобой разберёмся завтра, а пока вот что: сегодня издох пёс, охранявший мой дом, и ты займёшь его место. Станешь моей сторожевой собакой.

С этими словами крестьянин достал огромный ошейник с бронзовыми заклёпками и застегнул его на шее Пиноккио так туго, что тот никак не смог бы из него выбраться. От ошейника к стене тянулась тяжёлая цепь.

— Если пойдёт дождь, можешь забраться в конуру, — сказал крестьянин. — Там ещё лежит солома, четыре года служившая подстилкой моему бедному псу. Да в оба смотри, и уши навостри хорошенько. И лай или кричи, если нагрянут воры.

Дав Пиноккио такие наставления, хозяин ушёл в дом, закрыл за собой дверь и запер её изнутри.

Бедный Пиноккио лежал на земле скорее мёртвый, чем живой, от голода, холода и страха. Время от времени он в отчаянии дёргал ошейник, впившийся в его шею, и твердил сквозь слёзы:

— Так мне и надо! Поделом! Сам решил стать бродягой и бездельником. Слушал плохих советчиков, вот и сваливались на меня всякие несчастья. Был бы я хорошим мальчиком, хотел бы учиться и честно работать, остался бы дома со своим отцом — не сидел бы сейчас в конуре сторожевой собакой. О, как бы я хотел родиться заново! Но теперь уж ничего не поделаешь, приходится терпеть!

И Пиноккио уныло поплёлся в собачью конуру, улёгся там и заснул.

Услышав лай, крестьянин вскочил с кровати, схватил ружьё и высунулся из окна.

— Что случилось? — крикнул он.

— Грабители! — ответил Пиноккио.

- Где?

— На птичьем дворе.

— Сейчас иду!

Крестьянин в мгновение ока выскочил из дома. Он ворвался на птичий двор, переловил куниц, засунул их в мешок и сказал с глубочайшим удовлетворением в голосе:

— Наконец-то вы мне попались! Самому бы с вами разделаться, но я не настолько жесток. Довольно будет, если я отнесу вас утром трактирщику из соседней деревни. Он сдерёт с вас шкуры и приготовит как зайцев под кисло-сладким соусом. Вы такой чести не заслуживаете, но великодушные люди вроде меня всегда рады сотворить доброе дело.

Затем крестьянин подошёл к Пиноккио и спросил:

— Как же ты обнаружил этих воришек? Подумать только, Мелампо, мой преданный Мелампо, ни разу не смог их поймать!

Пиноккио мог бы рассказать хозяину, как всё было на самом деле. Мог поведать о бесчестном уговоре между собакой и куницами. Но Пиноккио подумал о том, что пса уже нет на свете, и сказал себе: «Что толку обвинять мертвецов? Они уже не принадлежат этому миру, и лучшее, что можно сделать, — это оставить их в покое».

— Когда эти воришки пробрались во двор, — спрашивал между тем крестьянин, — ты спал или нет?

— Спал, — сказал Пиноккио. — Но куницы разбудили меня своими разговорами. Потом одна из них подошла к конуре и сказала: «Обещай, что не будешь лаять и будить хозяина, и мы подарим тебе отличного ощипанного цыплёнка!» Подумать только, у них хватило дерзости предложить мне такое! Может, я и деревянный человечек, наделённый едва ли не всеми недостатками, какие бывают на свете, но есть кое-что, чем я никогда себя не замараю: я не стану вступать в сделку с преступниками!

— Хорошо сказано, мой мальчик! — вскричал крестьянин и хлопнул Пиноккио по плечу. — Это делает тебе честь, а в знак моей признательности я немедленно освобожу тебя. Возвращайся домой!

И он снял с Пиноккио собачий ошейник.

Наплакавшись, Пиноккио вымолвил:

— О милая Фея, почему же вы умерли? Почему я, непослушный и негодный мальчишка, жив, а вы, прекрасная и добрая, умерли?! А мой отец? Где теперь он? О милая Фея, только вы могли бы помочь мне найти его! Больше всего на свете я хочу остаться с ним и никогда больше не покидать его! Фея, милая, скажите, что это неправда, что вы не умерли! Если вы и вправду любите своего брата Пиноккио, оживите снова! Станьте такой же, как прежде! Разве не тяжко вам видеть меня несчастным и всеми покинутым? Что я буду делать совсем один в этом мире? Кто накормит меня теперь, когда я потерял и вас, и отца? Где мне ночевать? Кто даст мне новую куртку? Если разбойники снова явятся и повесят меня на дереве, тогда я уж точно умру. А может, так было бы лучше, если бы я тоже умер! Да! Я хочу умереть! Ой-ой-ой!

И Пиноккио в отчаянии попробовал рвать на себе волосы, но поскольку они были вырезаны из дерева, он даже не смог запустить в них пальцы.

В это время над головой у него пролетал большой голубь, он крикнул с высоты:

— Эй, малыш, что это ты там делаешь?

— Сам не видишь? Плачу! — ответил Пиноккио, поднимая голову и вытирая глаза полой куртки.

— А скажи-ка, — продолжал голубь, — не знаешь ли ты деревянную куклу по имени Пиноккио?

— Пиноккио? Ты сказал — Пиноккио? — Мальчик быстро вскочил на ноги. — Это я и есть!

Услышав это, голубь опустился на землю. Размером он оказался крупнее индейки.

— А не знаешь ли ты заодно и Джепетто? — спросил голубь.

— Знаю ли я его? Да это же мой бедный отец! Это он сказал тебе обо мне? Ты знаешь, где он? Он жив? Ответь, ради всего святого! Он жив?

— Я оставил его три дня назад на морском берегу.

— Что он там делал?

— Строил маленькую лодочку, чтобы пуститься в плавание. Больше трёх месяцев скитался несчастный старик по свету, разыскивая тебя. Когда же все поиски оказались тщетны, он решил отправиться в дальние страны в надежде найти тебя там.

— Как далеко отсюда до того места, где ты оставил его? — спросил Пиноккио. От волнения у него дрожал голос.

— Больше шестисот миль.

— Шесть сотен миль! О, добрый голубь, если бы у меня были твои крылья!

— Если хочешь, я перенесу тебя туда.

— Как?

— На спине. Ты много весишь?

— Почти ничего. Я лёгкий как пёрышко.

И не говоря больше ни слова, Пиноккио запрыгнул голубю на спину и уселся на нём верхом, как на коне.

— Мчись во всю прыть, моя лошадка! — радостно вскричал он. — Мне не терпится скорее увидеть своего дорогого отца!

Голубь поднялся с земли и взмыл под самые облака. Очутившись на такой небывалой высоте, Пиноккио из любопытства посмотрел было вниз, но голова у него закружилась, и он крепко обхватил руками шею своего пернатого скакуна, чтобы не упасть.

Они летели весь день.

Под вечер голубь сказал:

— Меня мучит жажда!

— А я очень голоден! — отозвался в ответ Пиноккио.

— Давай передохнём несколько минут вон в той голубятне, а потом полетим дальше, тогда к рассвету мы доберёмся до берега моря.

В заброшенной голубятне они нашли только миску воды да корзину гороха.

Пиноккио всегда говорил, что ненавидит горох, и в жизни не брал его в рот. Однако в этот вечер он набросился на горох с таким рвением, что едва не опустошил всю корзину. Насытившись, он сказал голубю:

— Кто бы мог подумать, что горох такой вкусный!

— О да, мой мальчик, — ответил голубь. — Когда больше нечего есть, горох и тот покажется лакомством. Голод не знает, что такое вкусно и невкусно.

И, быстро покончив со своим нехитрым ужином, они вновь поднялись в небо и продолжили свой путь. На следующее утро они достигли берега моря.

Голубь опустил Пиноккио на землю и, не став выслушивать благодарности за доброе дело, в ту же минуту взмыл в небо и скрылся из виду.

На берегу собралось много народу. Люди кричали, толкались и указывали на что-то в море.

— Что случилось? — спросил Пиноккио у какой-то старушки.

— Несчастный отец, потерявший сына, отправился в море его разыскивать. Но море сегодня бурное, лодчонка вот-вот потонет.

— Где его лодка, я не вижу её, — заволновался Пиноккио.

— Вон там, следи за направлением моего пальца, — ответила старушка и указала на лодочку не крупней ореховой скорлупки, в которой едва была заметна крошечная человеческая фигурка.

Пиноккио пристально вгляделся в даль и вдруг издал пронзительный крик:

— Это же мой отец! Отец!

Лодка, подбрасываемая яростными волнами, исчезла на мгновение, потом появилась вновь. Пиноккио, стремительно взобравшийся на вершину нависавшего над морем утёса, стал звать отца и отчаянно размахивать то шапкой, то платком.

И Джепетто, хоть и находился далеко, похоже, услышал своего сына: он тоже сорвал с головы шапку и замахал ею, показывая знаками, что он бы вернулся, но разбушевавшееся море не даёт приблизиться к берегу.

Вдруг вздыбилась огромная волна, и лодка исчезла из виду. Люди ждали в надежде, что хрупкая посудина вот-вот вновь покажется снова, но лодка так и не появилась.

— Бедный старик, — говорили с сочувствием рыбаки, собравшиеся на берегу. Они пробормотали молитву и собрались расходиться по домам.

И тут раздался отчаянный вопль. Оглянувшись, рыбаки увидели, как маленький мальчик бросился со скалы в море с криком:

— Я спасу своего отца!

Деревянный Пиноккио отлично держался на воде и плавал как рыба. Он то исчезал, захлёстнутый свирепыми волнами, то над водой снова была видна его голова. Но в конце концов он совсем исчез из виду.

— Бедный мальчуган! — качали головами рыбаки, столпившиеся на берегу, и, наконец, потеряв всякую надежду увидеть что-нибудь в морской дали, разошлись по домам.

— И по какой дороге туда добраться?

— Держитесь тропы слева от вас и шагайте, куда нос смотрит.

— Не скажете ли вы мне ещё кое-что? Вы ведь день и ночь плаваете по морю, так не встречалась ли вам маленькая лодочка, в которой был мой отец?

— А кто ваш отец?

— Он лучший из отцов на свете — и, увы, трудно найти сына хуже, чем я.

— Во время ужасного шторма прошлой ночью маленькая лодка, должно быть, затонула, — промолвил дельфин.

— А мой отец?

— Его могла проглотить страшная акула, которая с недавних пор сеет ужас и смерть в наших водах.

— А она очень большая? — спросил Пиноккио, уже начиная дрожать от страха.

— Большая? — воскликнул дельфин. — Чтобы вы хоть немного её себе представили, скажу: она больше пятиэтажного дома, а в её пасть свободно въедет целый поезд.

— Только этого не хватало! — ахнул перепуганный Пиноккио. Он с величайшей поспешностью оделся и сказал дельфину: — До свидания, сударь! Извините, что побеспокоил вас. Премного благодарен за вашу любезность!

И Пиноккио заторопился прочь по указанной тропинке. При малейшем шуме он в страхе оглядывался назад: уж не гонится ли за ним страшная акула с поездом в пасти.

Через полчаса Пиноккио и вправду добрался до маленькой деревушки, называемой Деревня Трудолюбивых. По дороге сновали люди, поглощённые своими делами. Каждый из них был чем-то занят. Загляните хоть в какой уголок — нигде не увидите ни бездельника, ни бродяги.

— Ага, — тотчас смекнул лентяй Пиноккио, — эта деревня не для меня, сразу видно.

Я для работы не создан!

К этому времени он успел изрядно проголодаться, ведь за минувшие сутки во рту у него не было ничего, даже пары горошин. Существовало лишь два способа раздобыть пищу: или поискать работу, или выпрашивать хоть монетку, хоть корку хлеба.

Пиноккио стыдился побираться: отец всегда внушал ему, что это позволительно лишь старым и немощным. В этом мире помощи и сострадания заслуживают только те бедняки, которым преклонные годы или болезнь мешают зарабатывать себе на пропитание, все прочие обязаны трудиться. А если кто-то не хочет работать, тем хуже для него: пусть страдает от голода.

Тут на дороге появился усталый, запыхавшийся человек. Он с трудом тащил две тележки, гружённые углём.

По лицу незнакомца Пиноккио определил, что человек он добрый. Он приблизился к угольщику и, потупив глаза от стыда, тихонько попросил:

— Не дадите ли вы мне монетку? Я умираю от голода!

— Ни гроша, — твёрдо сказал тот. — Но ты получишь две монетки, если поможешь мне дотащить эти тележки до дома.

— Удивляюсь я вам, — ответил на это оскорблённый Пиноккио. — Позвольте довести до вашего сведения, что я не привык выполнять работу, годную для ослов. В жизни не таскал тележек!

— Ну что ж, — усмехнулся угольщик. — Если ты, мой мальчик, и впрямь умираешь от голода, съешь пару добрых ломтей своей гордыни, да смотри не лопни.

Спустя несколько минут на дороге показался каменщик, он нёс на плече короб с известью.

— Добрый человек, не подадите ли вы монетку голодному мальчику?

— Охотно, — отозвался тот. — Пойдём со мной. Возьми этот короб, и вместо одной монеты получишь пять.

— Но короб очень тяжёлый, — возразил Пиноккио. — Я не хочу рухнуть под его тяжестью.

— Ну, раз так, развлекайся голодом, и силы у тебя сразу прибавятся.

Меньше чем за полчаса мимо прошло человек двадцать, и у каждого Пиноккио просил подаяния, но все неизменно отвечали ему:

— И не стыдно тебе побираться? Чем шататься без дела по дорогам, поискал бы себе какое-нибудь занятие, научился бы зарабатывать себе на хлеб.

Наконец он увидел добрую женщину с двумя кувшинами воды.

— Не позволите ли вы мне выпить немножко воды из вашего кувшина? — обратился к ней Пиноккио, у которого горло горело от жажды.

— Пей, если хочешь, мой мальчик, — сказала женщина и опустила кувшины на землю.

Пиноккио пил и никак не мог напиться, и, наконец, вытерев рот рукой, пробормотал:

— Жажду я утолил. Еще бы теперь унять голод!

Добрая женщина услышала эти слова и сказала:

— Если ты поможешь мне донести до дому эти кувшины, я дам тебе большой ломоть хлеба.

Пиноккио в раздумье уставился на кувшин.

— А кроме хлеба получишь целую тарелку цветной капусты, заправленной маслом и уксусом, — добавила женщина.

Пиноккио снова посмотрел на кувшин, но ничего не сказал.

— А после цветной капусты я угощу тебя конфетами.

На этот раз искушение оказалось так велико, что Пиноккио не устоял.

— Хорошо, — сказал он. — Я донесу кувшин до вашего дома.

Нести кувшин в руках было тяжело, пришлось водрузить его на голову.

Дома добрая женщина усадила Пиноккио за маленький столик и поставила перед ним хлеб, цветную капусту и конфеты.

Пиноккио не ел, он глотал кусок за куском. Живот у него был словно дом, пустовавший целых полгода.

Немного утолив, наконец, звериный голод, Пиноккио поднял голову, чтобы поблагодарить милую женщину. Но едва он взглянул на неё, как ахнул от изумления. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, словно зачарованный, с вилкой, так и застывшей в воздухе, со ртом, набитым хлебом и цветной капустой.

— Что тебя так удивило? — рассмеялась добрая женщина.

— Просто... — пробормотал Пиноккио. — Просто... вы мне напомнили... Да, да, тот же голос, и глаза такие же, и волосы, да, точно, у вас такие же голубые волосы, как и у неё! О, милая Фея! Скажите мне, что это вы! Не заставляйте меня плакать снова! Если бы вы только знали, сколько я слёз выплакал и как настрадался!

И с этими словами Пиноккио бросился к ногам загадочной женщины, обнял её колени и громко зарыдал.

А потом, запрокинув голову и глядя на неё с любовью, спросил:

— Так скажите, матушка, значит, вы не умерли?

— Похоже, что нет, — улыбаясь, ответила Фея.

— Если бы вы знали, какое горе меня охватило, когда я прочёл: «Здесь лежит...»

— Я знаю и поэтому прощаю тебя.

Я видела, как искренне ты горюешь, а это значит, что у тебя доброе сердце. А если у мальчиков доброе сердце, то для них всегда остаётся надежда, даже если они лентяи и невежи. Всегда есть надежда, что они изменятся к лучшему. Потому я и стала тебя искать. Я буду твоей матерью.

— Ура! — завопил Пиноккио, прыгая от восторга.

— Ну а ты должен меня слушаться и делать всё, что я скажу.

— Я согласен!

— Тогда завтра же, — сказала Фея, — ты отправишься в школу.

Радости Пиноккио тотчас поубавилось.

— И вообще, тебе надо выбрать себе какую-нибудь профессию или ремесло.

Пиноккио совсем помрачнел.

— Что это ты там бормочешь сквозь зубы? — строго спросила Фея.

— Я говорю, — пробурчал Пиноккио, — что мне вроде бы уже поздновато ходить в школу.

— Нет, мой мальчик! Запомни, учиться никогда не поздно.

— Но я не хочу выбирать ни ремесло, ни профессию!

— Почему?

— Потому что я быстро устаю от работы.

— Мой мальчик, — сказала Фея, — те, кто так говорят, в конце концов оказываются или в тюрьме, или в больнице. Каждый человек, родился он бедным или богатым, обязан что-нибудь делать в этом мире — заниматься чем-то, работать. Горе тем, кто ведёт праздную жизнь. Лень — это тяжёлая болезнь, и лечить её надо незамедлительно, ещё в детстве, иначе потом от неё уже никогда не избавиться.

Эти слова возымели действие — Пиноккио вскинул голову и провозгласил:

— Я буду учиться, буду работать, я всё сделаю так, как вы скажете, потому что мне надоело быть куклой, я хочу стать живым мальчиком, чего бы это ни стоило! Вы же говорили, что это возможно, правда?

— Да, говорила, но всё зависит от тебя самого.

И мальчишки, зажав книги под мышками, ринулись к морю, и впереди всех, как всегда, был Пиноккио, у которого на ногах словно выросли крылья.

Время от времени он останавливался, чтобы подождать своих отставших товарищей. Глядя на них, запылённых и запыхавшихся, с вываливающимися языками, Пиноккио хохотал от души. Несчастный деревянный человечек, он и не подозревал, какие ужасы и беды ждут его впереди!

— Честное слово, — проговорил Пиноккио, покачивая головой, — смотрю я на вас, и меня смех разбирает.

— Ты полегче, Пиноккио! — прикрикнул самый рослый из мальчишек. — Не слишком заносись! Ишь, разговорился! Если ты нас не боишься, то мы тебя и подавно. Учти, ты здесь один, а нас семеро.

— Прямо семь смертных грехов, — фыркнул Пиноккио.

— Нет, послушайте-ка его! Оскорблять нас вздумал! Он назвал нас семью смертными грехами!

— Пиноккио, извинись, не то хуже будет!

— Как бы не так! — с издёвкой проговорил Пиноккио, показывая мальчишкам нос. - Ку-ку!

— Пиноккио, ты пожалеешь!

— Ку-ку!

— Мы тебя поколотим!

— Ку-ку!

— Придёшь домой с расквашенным носом!

— Ку-ку!

— Я тебе покажу «ку-ку»! — бросился вперёд самый смелый из мальчишек. — На тебе для начала, можешь съесть за ужином!

И с этими словами он стукнул Пиноккио кулаком по голове. Но, как и следовало ожидать, тот моментально дал сдачи, и завязалась драка.

Пиноккио, хоть и стоял в одиночку, защищался как герой. Он так успешно орудовал ногами, вырезанными из самой твёрдой древесины, что противникам волей-неволей приходилось держаться на почтительном расстоянии. Удары деревянного человечка запоминались надолго.

Раздосадованные мальчишки, не в силах подступиться к Пиноккио, прибегли к другому оружию. Они открыли свои школьные сумки и принялись швырять в него книгами. Что только в него не летело — и задачники, и буквари, и атласы. Но Пиноккио, шустрый и ловкий, вовремя уворачивался, и учебники, пролетая над его головой, падали в море.

То-то изумились рыбы! В надежде, что в воду попало что-то съедобное, они подплывали к учебникам целыми стаями. Но, пожевав страничку-другую, рыбы выплёвывали бумагу и кривились, словно говоря: «Мы привыкли к пище повкуснее!»

Битва была в самом разгаре, когда из воды показался большой краб. Он медленно выполз на берег и просипел хриплым голосом:

— Прекратите, вы, маленькие негодяи! Эти драки между мальчишками всегда плохо кончаются! Непременно стрясётся какая-нибудь беда!

Бедный краб! Он бы ещё ветру проповедовал! Даже Пиноккио, этот негодник, обернулся и грубо оборвал его:

— Придержи язык, старый зануда, что ты тут хрипишь! Лучше подлечи горло, пожуй таблетки.

В этот момент мальчишки, у которых своих книг уже не осталось, заметили сумку Пиноккио, валявшуюся на земле, и немедленно завладели ею.

Одна из книг была тяжёлой, в твёрдом переплёте из картона. Называлась она «Курс арифметики». Каких она была размеров, вообразите сами!

Один из мальчишек схватил книгу, прицелился получше и швырнул учебник со всей силой прямо в голову Пиноккио. Но вместо того, чтобы попасть в деревянную куклу, книга угодила в голову его же приятеля, который побелел как полотно, вскрикнул: «Ох, мама, помоги мне! Я умираю!» — и рухнул на песок. Решив, что их товарищ сражён замертво, перепуганные мальчишки кинулись наутёк. Минуты не прошло, как их и след простыл.

А Пиноккио остался. Хоть сам он и был едва живой от страха и испуга, он смочил песок морской водой и начал тереть виски своего несчастного одноклассника. При этом он горько плакал и звал его:

— Эудженио! Бедный мой Эудженио! Открой глаза, посмотри на меня! Почему ты не отвечаешь? Это сделал не я! Это не я тебя! Открой глаза, Эудженио! Если ты так и будешь лежать с закрытыми глазами, я тоже умру! Как я теперь покажусь домой? Как наберусь смелости вернуться?

О, если бы только я отправился сегодня в школу! И зачем я послушался приятелей? Всё из-за них! И учитель мне говорил, и матушка повторяла: «Берегись плохих товарищей!» А я всё упрямился, своенравный дурень! Они говорили, а я всё делал по-своему! Вот теперь и расплачиваюсь. С тех пор как я родился, я и четверти часа счастлив не был из-за собственного характера. Что же со мною будет?

Пиноккио плакал, бил себя кулаками по голове и звал бедного Эудженио. Вдруг он услышал шаги у себя за спиной.

Пиноккио обернулся и увидел двух полицейских.

— Что это ты здесь делаешь? — спросили они деревянного человечка.

— Помогаю своему школьному товарищу.

— Он что, ранен?

— Кажется, да.

— И правда ранен, — проговорил один из полицейских, наклоняясь к Эудженио и внимательно глядя на него. — Мальчика ударили в висок. Кто это сделал?

— Это не я, — заикаясь, пролепетал Пиноккио.

— Если не ты, тогда кто?

— Не я, — повторил перепуганный Пиноккио.

— А чем его ранили?

— Этой книгой. — Пиноккио поднял «Курс арифметики» и протянул учебник полицейскому.

— И чья это книга?

— Моя.

— Так, всё ясно. Сейчас же вставай и следуй за нами.

— Но я...

— Следуй за нами!

— Но я невиновен!

— Следуй за нами!

Прежде чем уйти, полицейские подозвали рыбаков, проплывавших мимо на лодке, и сказали им:

— Оставляем этого раненого мальчика на ваше попечение. Отнесите его домой и позаботьтесь о нём. Завтра мы придём за ним. Надеемся, ему будет лучше.

Затем они развернулись к Пиноккио, встали по обе стороны от него и скомандовали:

— Вперёд! Да пошевеливайся, не то хуже будет!

Не дожидаясь повторного приказа, Пиноккио зашагал по направлению к деревне. Бедняга, он с трудом соображал, что происходит. Ему казалось, будто это кошмарный сон! Пиноккио был едва жив от страха. В глазах двоилось, ноги дрожали, язык присох к нёбу, и он не мог произнести ни слова. И в этом смятении одна мысль терзала его сильнее всего: ему придётся пройти мимо окна доброй Феи под полицейским конвоем! Лучше бы он умер!

Они уже приблизились к деревне, когда порыв ветра сорвал колпак с головы Пиноккио и отнёс его в сторону шагов на десять.

— Можно я поймаю свой колпак? — вежливо обратился Пиноккио к полицейским.

— Ну давай. Только поживее!

Пиноккио бросился вперёд, схватил свой колпак, но вместо того, чтобы надеть его на голову, зажал в зубах и со всех ног припустил к берегу моря.

Полицейские поняли, что им самим догнать его вряд ли удастся, пустили вдогонку за Пиноккио крупного мастифа, который брал призы на всех собачьих бегах. С какой бы скоростью ни мчался Пиноккио, мастиф бежал быстрее. Люди бросались к окнам и выбегали из домов, чтобы увидеть финал этой отчаянной гонки. Но удовлетворить своё любопытство им не довелось: Пиноккио и собака подняли на бегу такие клубы пыли, что уже через несколько минут их нельзя было разглядеть.

В это время из пещеры вышел рыбак. Он был до того безобразен и страшен, что больше походил на какое-то морское чудовище. Голова рыбака густо поросла травой, его кожа, глаза и длинная борода — всё было зелёного цвета. Он смахивал на исполинскую ящерицу, вставшую во весь рост на задние лапы.

Вытащив сеть из моря, рыбак удовлетворённо воскликнул:

— Вот это удача! Закачу сегодня настоящий рыбный пир!

— Повезло мне, что я не рыба, — сказал себе Пиноккио, немного приободрившись.

Рыбак отнёс сеть в тёмную, задымлённую пещеру. В самом центре её шипела огромная сковорода с кипящим маслом, источавшая такой мерзкий запах, что от него перехватывало дыхание.

— Посмотрим, что у нас за улов! — сказал зелёный рыбак, запустил в сеть огромную ручищу, такую большую, что она больше напоминала лопату, и выгреб целую горсть барабульки.

— Хорошая получится барабулька! — сказал он. Понюхал рыбёшек и швырнул в чан, даже не налив туда воды.

Рыбак проделал это несколько раз. Вытаскивая рыбу из сети, он приговаривал, посмеиваясь:

— Славная мерлушка! Какие восхитительные сардинки! Превосходные крабы! Бесподобные маленькие анчоусы!

Наконец в сети остался один Пиноккио.

Рыбак даже удивился, вытащив его. Он широко раскрыл свои большие зелёные глаза и воскликнул:

— А это что за рыбина? Не припомню, чтобы раньше я ел такую!

Он оглядел деревянного мальчишку с ног до головы и в конце концов изрёк:

— Знаю! Это, наверно, рак!

Пиноккио, очень обиженный, что его спутали с раком, ответил:

— За кого это вы меня приняли? Тоже мне, рака нашли. Очень любезно, ничего не скажешь. Я кукла!

— Кукла? — переспросил рыбак. — По правде говоря, такая рыба для меня в новинку. Тем лучше. Я съем тебя с большим удовольствием.

— Как это — съедите? Вы что, не понимаете? Не слышите, что я говорю и рассуждаю так же, как и вы?

— Истинная правда, — согласился рыбак. — И потому что ты говоришь и рассуждаешь, я отнесусь к тебе со всем подобающим уважением.

— Это как же?

— В знак моего дружеского расположения я предоставлю тебе самому выбрать, как тебя приготовить. Предпочитаешь быть зажаренным на сковородке или тушённым в томатном соусе?

— По правде говоря, — ответил Пиноккио, — если уж выбирать, то я предпочёл бы свободу, чтобы вернуться домой.

— Шутишь?! Думаешь, я упущу возможность попробовать такую редкую рыбу? В этих водах, могу тебя заверить, куклы не каждый день попадаются. Что ж, предоставь мне решать. Пожарю тебя на сковороде вместе с другой рыбёшкой, ты будешь доволен — в компании всегда веселее.

Тут несчастный Пиноккио принялся плакать и умолять о пощаде, всхлипывая:

— Ну почему я не пошёл сегодня в школу? Послушался приятелей, а теперь расплачиваюсь!

Он извивался, как угорь, прилагая невероятные усилия, чтобы вырваться из рук рыбака. Но всё было бесполезно: рыбак схватил длинную верёвку, обвязал руки и ноги Пиноккио, словно это была колбаса, и швырнул в чан с рыбой.

Затем он взял деревянную кадку с мукой и принялся по очереди обваливать в этой муке каждую рыбину. После этого рыба отправлялась на сковороду.

Первой заплясала в кипящем масле несчастная мерлушка. За ней последовали крабы, сардинки, анчоусы. Наконец настал черёд Пиноккио. Очутившись на пороге смерти, и смерти ужасной, он задрожал так, что не мог вымолвить ни слова.

Бедный мальчик только и мог, что смотреть умоляющим взглядом! Но рыбаку до этого и дела не было; он пять или шесть раз опустил Пиноккио в муку, так что тот, с ног до головы белый, казалось, был сделан из гипса, а не из дерева.

Затем рыбак взял Пиноккио за голову и...

— Это я шёл, а по дороге задумался, остановился и прислонился к стене, которую только что побелили, — сказал Пиноккио: ему было стыдно признаться, что его обваляли в муке и собирались поджарить на сковородке как рыбу.

— А куда девались твои куртка, штаны и шапка?

— На меня напали грабители и всё отобрали. Скажите мне, добрый человек, не могли бы вы дать мне какую-нибудь одежду, чтобы мне было в чём вернуться домой?

— Мальчик мой, у меня ничего нет, разве только небольшой мешок для бобов. Если хочешь, бери, мне не жалко.

Пиноккио не пришлось предлагать дважды. Он взял мешок, прорезал в нём отверстия — одно сверху и два по бокам, — и напялил его, как рубашку. В этом незатейливом наряде он и отправился в деревню.

Чем ближе подходил Пиноккио к дому, тем больше ему делалось не по себе. Он невольно замедлял шаги и думал: «Как я посмотрю в глаза моей дорогой Фее? Что она скажет, когда меня увидит? Простит ли она меня во второй раз? Нет, боюсь, не простит! И сомневаться нечего! Так мне и надо! Вечно обещаю исправиться и никогда не держу слово!»

К тому времени как Пиноккио добрался до деревни, настала ночь. Разразилась гроза, дождь лил как из ведра, и Пиноккио сломя голову бросился к дому Феи.

У самого порога мужество покинуло его, и, вместо того чтобы постучать, он отбежал шагов на двадцать. Потом снова вернулся, но никак не мог собраться с духом. И вот уже в третий раз подошёл он к дому, а постучать по-прежнему не отваживался. На четвёртый раз Пиноккио всё-таки взялся за дверной молоток и, весь дрожа, несмело ударил.

Ждал он долго. Прошло целых полчаса, прежде чем окно верхнего этажа отворилось — а дом был четырёхэтажный — и оттуда выглянула улитка, державшая над головой зажжённую свечу.

Она спросила:

— Кто это стучится в такое позднее время?

— Фея дома? — крикнул Пиноккио.

— Фея спит, и её не велено будить. Кто вы такой?

— Это я!

— Кто такой «я»?

— Пиноккио!

— А кто такой Пиноккио?

— Деревянный человечек, который живёт в доме Феи.

— А, понимаю, — сказала улитка. — Подожди. Сейчас спущусь и открою дверь.

— Только, ради бога, поторопитесь, а то я умираю от холода.

— Мальчик мой, я улитка, а улитки никогда не торопятся.

Прошёл час, другой, а дверь так и не открывалась. Пиноккио, насквозь промокший, трясущийся от холода, собрался с духом и постучал ещё раз, теперь уже громче.

На этот раз отворилось окно третьего этажа, и появилась та же самая улитка.

— Прекрасная улиточка! — завопил Пиноккио. — Я жду уже два часа! А два часа в такое ненастье кажутся дольше двух лет! Умоляю, поторопитесь!

— Мой мальчик! — последовал невозмутимый ответ. — Я улитка, а улитки никогда не торопятся.

И окно снова закрылось.

Вскоре пробило полночь, затем час, два, а дверь так и не отворялась.

В конце концов терпение Пиноккио лопнуло, он в ярости схватился за молоток, готовый поднять такой грохот, чтобы переполошился весь дом. Но железный молоток внезапно превратился в угря, выскользнул из его рук и уплыл с потоком воды, несущимся по улице.

— Ах так! — заорал взбешённый Пиноккио. — Ладно, не хотите молотком, так я ногами буду колотить что есть силы!

И со всего маху наподдал ногой по двери. Удар оказался настолько мощным, что нога проломила доску, да так и застряла в ней. И тщетно пытался Пиноккио выдернуть её: нога засела в дереве, точно вбитый гвоздь.

Бедный Пиноккио! Пришлось ему простоять остаток ночи на одной ноге.

Наконец на рассвете дверь отворилась. Маленькая улитка торопилась так, что преодолела четыре этажа всего за девять часов.

— С чего это ты засунул ногу в дверь? — удивилась она.

— Это получилось случайно.

Улиточка, дорогая, пожалуйста, избавь меня от этой муки.

— Мальчик мой, это под силу плотнику, но я-то не плотник!

— Так попроси Фею!

— Фея спит, и её нельзя будить.

— Что же, мне теперь весь день стоять на одной ноге?!

— Чтобы не скучать, можешь посчитать муравьёв на улице.

— Хотя бы принеси мне поесть, я ужасно проголодался.

— Мигом, — ответила улитка.

Через три с половиной часа она вернулась к Пиноккио с серебряным подносом на голове. На подносе лежала буханка хлеба, жареный цыплёнок и четыре спелых абрикоса.

— Вот, Фея прислала тебе завтрак, — объявила улитка.

При виде этих лакомств Пиноккио тотчас воспрянул духом. Но стоило ему приняться за трапезу, как он, к отвращению своему, обнаружил, что хлеб сделан из гипса, цыплёнок из папье-маше, а абрикосы вообще оказались раскрашенными камнями!

Пиноккио чуть не заплакал. В отчаянии он хотел отшвырнуть прочь поднос, но то ли от огорчения, то ли от изнеможения вдруг лишился чувств.

Он пришёл в себя на диване, рядом сидела Фея.

— Я снова прощу тебя, — сказала она. — Но берегись, если вздумаешь повести себя плохо в третий раз!

Пиноккио поклялся, что будет только учиться и ничего больше не натворит.

До самого конца года Пиноккио оставался верен своему слову. И в самом деле, он стал лучшим учеником в школе, поведение его было выше всяких похвал, что очень радовало Фею.

И настал день, когда она сказала Пиноккио:

— Завтра твое желание исполнится.

— Вы хотите сказать...

— Завтра ты перестанешь быть деревянной куклой и станешь настоящим мальчиком.

Не видевшие ликования Пиноккио не смогут себе его представить. Все его школьные друзья должны были прийти к нему в гости на следующее утро, чтобы отпраздновать это событие. Фея приготовила двести чашек кофе с молоком и четыреста булочек с кремом. День обещал стать самым счастливым и восхитительным, но...

Увы, и в жизни кукол тоже возникает то самое «но», которое всё портит.

Фитилёк, честно говоря, был самым ленивым и озорным мальчишкой в школе, но Пиноккио всё равно любил его. Он и с приглашением отправился в первую очередь к Фитильку, но не застал его дома.

Потом Пиноккио наведался к нему снова, но того по-прежнему не было. Пиноккио зашёл в третий раз — и опять впустую. Куда же он запропастился? Пиноккио искал Фитилька повсюду и наконец нашёл его под навесом одного из домов.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Пиноккио.

— Дожидаюсь полуночи, чтобы уехать.

— Как — уехать? И далеко ты собрался?

— Очень-очень далеко.

— Я три раза к тебе заходил, не мог тебя застать.

— И что тебе нужно?

— Ты что, не знаешь о важном событии? Не слышал, как мне повезло?

— Нет. А что?

— Завтра я перестану быть деревянной куклой и буду таким же мальчиком, как ты и как все.

— На здоровье!

— И утром жду тебя к торжественному завтраку у нас дома.

— Я же тебе сказал: сегодня я уезжаю.

— Когда именно?

— Очень скоро.

— И куда же ты собрался?

— В очень далёкую страну, самую замечательную на свете.

— А как она называется?

— Страна Игр. А почему бы и тебе туда не поехать?

— Мне? Нет, никогда.

— Тут ты неправ, Пиноккио. Поверь мне, пожалеешь, если не поедешь. Где ты сыщешь лучшую страну для нас, мальчишек? Ни тебе школ, ни учителей, ни учебников. В этой замечательной стране никто никогда не учится. По субботам в школе не бывает занятий, а каждая неделя состоит из шести суббот и одного воскресенья. Только подумай! Каникулы начинаются в первый день января, а заканчиваются в последний день декабря. Вот это страна для меня! Всем бы странам быть такими!

— А что же делают целыми днями в этой Стране Игр?

— Забавляются и развлекаются с утра до вечера. Вечером ложишься спать, а утром всё начинается заново. Как тебе такое?

— Гм-м, — протянул Пиноккио и кивнул головой, как бы говоря: «Не так уж и плохо».

— Ну что, поедешь со мной? Да или нет? Решайся!

— Нет! Я обещал доброй Фее, что стану послушным, и сдержу слово. Уже темнеет, я должен возвращаться. Прощай, и счастливого тебе пути!

— Куда ты так спешишь?

— Домой. Фея просила меня вернуться засветло.

— Подожди ещё пару минут, постой со мной.

— Я опоздаю!

— Всего две минуты!

— Фея рассердится и будет меня ругать.

— Да пускай себе ругает. Поворчит и успокоится, — махнул рукой Фитилёк.

— А как ты поедешь? Один или с друзьями? - поинтересовался у приятеля Пиноккио.

— Один?! Да там будет сотня ребят, не меньше.

— И вы пойдёте пешком?

— Скоро подъедет карета и увезёт меня в эту счастливую страну.

— Хорошо бы эта карета появилась сейчас!

— Зачем?

— Я проводил бы вас всех в дорогу.

— Подожди самую малость, и проводишь.

— Нет-нет, мне пора домой. — Погоди две минуты.

— Я и так уже задержался. Фея будет волноваться.

— Бедная Феечка! Она что, боится, что тебя летучие мыши съедят?

— А ты уверен, что в этой стране вообще нет школ? — на всякий случай спросил Пиноккио.

— Ни единой.

— И учителей нет?

— Ни одного.

— И никто там не учится?

— Никто и никогда!

— Это и вправду чудесная страна! — признал наконец Пиноккио. — Я и не мог себе такую представить.

— Так почему бы и тебе не поехать?

— Я же сказал тебе, что обещал Фее вести себя благоразумно, и слова своего не нарушу.

— Что ж, прощай! Увидишь кого из наших ребят, передавай от меня привет.

— Прощай, Фитилёк, доброго тебе пути! Желаю хорошенько поразвлекаться, вспоминай хоть иногда нас — твоих товарищей.

С этими словами Пиноккио отошёл на пару шагов, но потом остановился, обернулся и спросил:

— А ты точно знаешь, что недели в этой стране состоят из шести суббот и одного воскресенья?

— Абсолютно точно.

— И ты уверен, что каникулы начинаются в первый день января и заканчиваются в последний день декабря?

— На все сто уверен.

— Какая чудесная страна, — снова повторил Пиноккио мечтательно. Затем он добавил решительным тоном: — Ну что ж, в последний раз прощай, желаю доброго пути. Когда, значит, ты уезжаешь?

— Осталось чуть больше часа.

— Какая жалость! Если бы только час, я, пожалуй, рискнул бы подождать ещё.

— А как же Фея?

— Я и так уже опоздал. Вернусь домой часом позже, разницы никакой.

— Подумай, Пиноккио! А если Фея станет ругаться?

— Ну и пусть. Поругается и перестанет.

Тем временем уже совсем стемнело. И тут вдалеке друзья заметили маленький огонёк, который приближался к ним с каждой минутой. Слышались уже голоса и звук трубы, слабый, как жужжание комара.

— Это они! — воскликнул Фитилёк, вскакивая на ноги.

— Что это? — шёпотом спросил Пиноккио.

— Карета, которая едет за мной. Ну что, поехали с нами? Да или нет?

— Но это действительно правда, — спросил Пиноккио, — что детям в этой стране не нужно учиться?

— Никогда в жизни!

— Какая прекрасная, чудесная страна!

Снова грянул хохот, но маленький человечек не смеялся и в этот раз. Он с таким чувством обнял ослика, что откусил ему кусок второго уха. Затем он обратился к деревянному человечку:

— Залезай, не бойся. Этот осёл — редкий упрямец, но я кое-что шепнул ему на ухо, и теперь, надеюсь, он будет смирным и сговорчивым.

Пиноккио сел на осла, и карета двинулась в путь. Ослики мчались галопом, колеса громыхали по камням, и среди грохота и шума Пиноккио вдруг услышал тихий голос:

— Бедный дурачок! Решил поступить так, как взбрело тебе в голову, но ты ещё пожалеешь об этом!

Изумлённый Пиноккио завертел головой по сторонам, пытаясь понять, откуда донёсся голос, но никого не увидел. Ослики неслись вскачь, стучали по камням колёса кареты, мальчики внутри заснули, похрапывал Фитилёк, а кучер, сидевший на козлах, напевал себе под нос:

Все кругом спят ночью тёмной, Только я один не сплю...

Ещё одна миля осталась позади, и снова Пиноккио услышал всё тот же негромкий голос:

— Заруби себе на носу, глупец! Дети, которые не читают книг, бросают школу, не слушают учителей, проводят время в играх и забавах, рано или поздно кончают плохо! Я знаю, что говорю, по своему опыту. Настанет день, когда и ты станешь плакать, как плачу я, но будет поздно!

Услышав этот тихий шёпот, Пиноккио перепугался не на шутку. Он соскочил с ослика, обошёл его и взялся за уздечку.

Каково же было его изумление, когда он увидел, что ослик плачет словно ребёнок!

— Простите, господин кучер! — закричал Пиноккио. — Тут что-то невероятное! Ослик плачет!

— Пускай плачет. Получит сено — засмеётся.

— Вы научили его разговаривать?

— Нет, но он три года провёл с дрессированными собачками, вот и выучился у них нескольким словам. Ладно, поехали, — сказал кучер. — Нечего тратить время на плаксивого осла. Забирайся на него, и вперёд. Ночь холодная, а путь ещё долгий.

Пиноккио молча повиновался. Утром на рассвете они благополучно прибыли в Страну Игр.

Эта страна не была похожа ни на одну другую в мире. Населяли её одни только дети. Старшим было лет по четырнадцать, младшим от силы восемь. На улицах царило такое веселье, такой шум и гам, что голова шла кругом. Дети были повсюду. Кто играл в орешки, кто в кольца, кто гонял мяч. Одни катались на велосипедах, другие — на деревянных лошадках. Одна компания затеяла игру в прятки, другая — в салочки. Дети разыгрывали представления, распевали песни, бегали, кувыркались и ходили на руках. Кто носился с обручем, кто вырядился генералом в шлеме из листьев и командовал целым эскадроном игрушечных солдатиков. Кто-то хохотал, кто-то вопил во весь голос. Ребята хлопали в ладоши, свистели, кудахтали, как курица, снёсшая яйцо. Словом, тарарам стоял такой, что можно было оглохнуть. Тут и там возвышались балаганы, под крышами которых толпились с утра до ночи дети. На стенах домов красовались надписи, сделанные углем: «Да здравствуют игрушки!», «Бросай школу!», «Долой арифметику!», и прочие подобные призывы — все до единого с ошибками.

Едва Пиноккио, Фитилёк и их товарищи вошли в город, как их тотчас затянула гомонящая толпа, за считаные минуты они, казалось, перезнакомились со всеми. Все дети выглядели счастливыми и довольными.

Среди бесконечных игр и всевозможных развлечений часы, дни и недели проносились со скоростью молнии.

— До чего замечательная здесь жизнь! — воскликнул как-то Пиноккио, обращаясь к Фитильку.

— Убедился, что я был прав? — ответил Фитилёк. — А ты ещё ехать не хотел! Домой к своей Фее рвался, собирался тратить время на учёбу! Признай, что только благодаря мне ты теперь свободен и от занудных книжек, и от школы. Так поступил бы только настоящий друг.

— И правда, Фитилёк! Если я теперь счастлив, так только благодаря тебе. А знаешь, что о тебе говорил наш учитель? Он вечно твердил: «Не связывайся с этим лентяем Фитильком, он плохой товарищ, ещё втянет тебя в какую-нибудь беду.

— Бедный учитель! — покачал головой Фитилёк. — Я-то хорошо знаю, как он ко мне относился и как охотно говорил про меня всякие гадости. Но я человек великодушный, я его прощаю!

— Благородная душа! — сказал Пиноккио, обнимая своего друга и целуя его в лоб.

Эта восхитительная жизнь длилась целых пять месяцев, не омрачаемая мыслями ни о школе, ни об уроках, ни о Фее и бедном отце. Но настало утро, когда Пиноккио ждал по пробуждении весьма неприятный сюрприз, изрядно испортивший ему настроение.

На вопли Пиноккио прискакала маленькая хорошенькая белочка, жившая в том же доме на первом этаже. Увидев, в каком горе пребывает деревянный человечек, она спросила:

— Что случилось, дорогой соседушка?

— Белочка, дорогая, я заболел, тяжело заболел, и мне очень страшно! Ты умеешь считать пульс?

— Думаю, да.

— Тогда посмотри — вдруг у меня лихорадка?

Маленькая белка нащупала правой лапкой пульс Пиноккио и сказала со вздохом:

— Друг мой, как мне ни жаль, у меня для тебя плохие новости!

— Что такое?

— У тебя очень сильная лихорадка!

— Что еще за лихорадка?

— Ослиная.

— Ничего не понимаю, — произнёс Пиноккио, хотя на самом деле он всё понял очень даже хорошо.

— Тогда объясню, — сказала белка. — Знай, что часа через два-три ты уже не будешь ни куклой, ни мальчиком.

— Кем же я тогда буду?

— Через несколько часов ты станешь маленьким осликом, таким же, как и те, что таскают на рынок возки с капустой и салатом.

— Ой, бедный я, несчастный! — завопил Пиноккио и, ухватившись за уши, принялся тянуть их так яростно, будто они принадлежали не ему, а кому-то другому.

— Дорогой мой мальчик! — пыталась успокоить его белка. — Разве это предотвратишь? Такова судьба. Законы мудрости гласят, что все дети, которые ленивы, которые невзлюбили книги, школу и учителей и проводят время в играх и забавах, — все они в конце концов становятся ослами.

— Так это правда? — всхлипнул Пиноккио.

— Боюсь, что да! И слёзы теперь не помогут. Следовало подумать об этом раньше!

— Но это же не по моей вине! Белочка, поверь мне, это Фитилёк во всём виноват!

— А кто такой Фитилёк?

— Мой школьный приятель. Я хотел пойти домой! Хотел быть послушным, учиться, быть хорошим мальчиком! Но Фитилёк мне сказал: «Зачем мучить себя учёбой? Зачем ходить в школу? Поедем лучше в Страну Игр, там учиться не нужно. Там всегда весело, развлекаться будем с утра до вечера».

— И почему же ты последовал совету так называемого друга, плохого товарища?

— Почему? Да потому, дорогая белочка, что я просто кукла, у которой ни мозгов, ни сердца. Будь у меня хотя бы сердце, я никогда бы не бросил добрую Фею, которая любила меня как мать и столько для меня сделала! И я больше не был бы куклой — к этому времени я мог бы стать мальчиком! Ну попадись мне теперь этот Фитилёк! Он узнает, что я о нём думаю!

И Пиноккио кинулся было к выходу, но уже в дверях вспомнил про ослиные уши. Ему было стыдно показываться людям на глаза в таком виде. Как по-вашему, что он сделал? Взял бумажный колпак, нахлобучил себе на голову и натянул до самого носа.

Затем он отправился на поиски Фитилька. Он обходил улицы, площади, театральные балаганы, но нигде не мог его найти. Пиноккио расспрашивал каждого встречного, но Фитилька никто не видел.

Наконец он добрался до дома своего приятеля и постучал в дверь.

— Кто там? — послышался голос Фитилька изнутри.

— Пиноккио!

— Подожди минуту, сейчас открою.

Только через полчаса дверь открылась. Предоставляю вам самим догадываться, что почувствовал Пиноккио, увидев своего друга в большом бумажном колпаке, натянутом на самые уши.

При виде этого колпака Пиноккио почти что успокоился.

Он подумал: «Уж не подхватил ли мой друг ту же болезнь, что и я? Никак и он страдает ослиной лихорадкой!»

Пиноккио притворился, что ничего не заметил, улыбнулся и приветливо спросил:

— Как поживаешь, дружище Фитилёк?

— Отлично! Как мышь в головке сыра.

— Правда?

— С чего бы мне врать?

— А тогда зачем ты натянул на уши этот колпак?

— Это мне доктор посоветовал, потому что я ушиб коленку. А зачем ты, друг сердечный, натянул колпак себе на нос?

— Это мне доктор прописал, когда я поранил ногу.

— Ох, бедный Пиноккио!

— Ох, бедный Фитилёк!

Последовала продолжительная пауза, во время которой приятели пристально смотрели друг на друга.

Наконец Пиноккио сказал:

— Утоли моё любопытство, дорогой Фитилёк. У тебя когда-нибудь болели уши?

— Никогда! А у тебя?

— Раньше нет, а вот этим утром одно ухо вдруг разболелось.

— И у меня.

— У тебя тоже? И какое именно?

— Вообще-то оба. А у тебя?

— И у меня оба. Думаешь, мы подхватили одну и ту же болезнь?

— Боюсь, что да.

— Фитилёк, ты не мог бы оказать мне одну любезность?

— Да, охотно.

— Можно мне взглянуть на твои уши?

— Почему нет? Только сначала, дорогой мой Пиноккио, я бы хотел посмотреть на твои.

— Нет, ты первый.

— Не пойдёт, дружище. Сначала ты, потом я!

— Хорошо, — сказал Пиноккио. — Сделаем это так, как подобает друзьям.

— Это как?

— Снимем колпаки одновременно. Идёт?

— Идёт.

И Пиноккио начал громко считать:

— Раз! Два! Три!

На счёт «три» оба сорвали с себя колпаки и подбросили их в воздух.

В дальнейшее трудно было бы поверить, если бы это не произошло на самом деле. Убедившись, что их обоих постигло одно и то же несчастье, Пиноккио и Фитилёк, вместо того чтобы устыдиться или расстроиться, принялись потешаться друг над дружкой и хохотать.

Они смеялись и смеялись до слёз. Но в самый разгар веселья Фитилёк внезапно остановился. Он покачнулся, побледнел и произнес:

— Пиноккио, помоги!

— Что случилось?

— Я больше не могу стоять прямо!

— И я тоже! — воскликнул Пиноккио, шатаясь, и залился слезами.

Через минуту оба приятеля забегали по комнате на четвереньках. А их ноги тем временем превращались в копыта, лица вытягивались, как морды животных, а спины покрывались серой шкурой с чёрными крапинками.

А знаете, что для несчастных мальчиков оказалось хуже всего? Самым невыносимым, самым унизительным был тот миг, когда они почувствовали, что у них отрастают хвосты. Вне себя от стыда и горя, они принялись причитать, оплакивая свою участь.

Лучше бы они молчали! Вместо сетований и жалоб получался только ослиный рёв, и они орали в один голос:

— И-о! И-о!

И тут кто-то постучал в дверь, и снаружи скомандовали:

— Открывайте! Я — кучер, который привёз вас в эту страну. Открывайте сейчас же, не то худо будет!

— И-о! От сена у меня живот болит!

— Ты хочешь сказать, что ослят вроде тебя надо потчевать куриными грудками и прочими деликатесами? — разозлился хозяин и снова хлестнул его.

На этот раз у Пиноккио хватило ума прикусить язык и больше не жаловаться.

Дверца стойла захлопнулась, и Пиноккио остался один. Он не ел уже много часов, и от голода у него сводило желудок. Наконец, поняв, что ничего другого в яслях не появится, Пиноккио собрался с духом и пожевал немного сена. А разжевав, зажмурился и проглотил.

«Пожалуй, не так уж плохо это сено, — сказал он себе. — Впрочем, я ведь теперь осёл, а для ослов это любимая еда. Но насколько было бы лучше, если бы я не бросал школу! Жевал бы сейчас не сено, а отличный бутерброд с колбасой. Что ж, придётся набраться терпения!»

Проснувшись поутру, Пиноккио заглянул в ясли в поисках сена, но ничего не нашёл: за ночь он сжевал всё, что было.

Тогда он отправил в рот пучок соломы. И невольно отметил, что соломе несомненно далеко до макарон и риса.

— Надо терпеть! — повторил Пиноккио, пережёвывая сухие стебли. — Может, мой пример пойдёт на пользу непослушным детям, которые не желают учиться. А пока надо терпеть!

— Да уж, терпеть! — закричал хозяин, входя в стойло. — Ты что, осёл, решил, будто я стану кормить и поить тебя даром? Я тебя купил, чтобы ты работал и приносил мне деньги. Ну-ка, поднимайся! Пошли на арену, будешь учиться прыгать через обруч, танцевать вальс и польку и ходить на задних ногах.

Пришлось бедному Пиноккио осваивать все эти премудрости. Но на это ушло три месяца, за это время хлыст хозяина едва не содрал с него всю кожу.

Наконец хозяин объявил об окончании репетиций. Был назначен день премьеры нового представления. Афиши на каждом углу сообщали об удивительной программе и её участниках.

ГРАНДИОЗНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ИЗВЕСТНЫЕ ШИРОКОЙ ПУБЛИКЕ ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНЫЕ НОМЕРА  И ОРИГИНАЛЬНЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ ВСЕХ АРТИСТОВ И ВСЕХ ЛОШАДЕЙ ТРУППЫ ВПЕРВЫЕ НА АРЕНЕ ПЕРЕД ВАМИ ГВОЗДЬ ПРОГРАММЫ ЗНАМЕНИТЫЙ ОСЛИК ПИНОККИО, известный как король танцев В ЭТОТ ВЕЧЕР В ТЕАТРЕ ПРАЗДНИЧНАЯ ИЛЛЮМИНАЦИЯ!!!

Как и следовало ожидать, вечером за час до начала представления цирк был уже полон.

Нельзя было найти ни одного свободного места ни в партере, ни на галерке, ни в ложах.

Скамейки возле самой арены занимали дети: им не терпелось увидеть, как танцует знаменитый Пиноккио.

После первого отделения перед публикой предстал директор цирка, облачённый в чёрную куртку, белые штаны и высокие кожаные сапоги. Низко поклонившись, он обратился к зрителям с забавной речью:

— Почтенная публика, дамы и господа! Покорно нижеподписавшийся, будучи проездом в прославленном этом городе, желает иметь честь, если не сказать удовольствие, представить утончённой и изысканной публике знаменитого ослика, удостоившегося чести выступать перед венценосными особами Европы. И, благодаря вас за внимание, прошу поддержать нас своим присутствием и простить своим снисхождением.

Речь была встречена смехом и аплодисментами. Но овации усилились и переросли в настоящую бурю, когда на арене появился маленький ослик Пиноккио. Для выступления его принарядили: на нём была новенькая кожаная уздечка с медными заклёпками, а за уши воткнули по белому цветку. Гриву расчесали, завили и оплели разноцветными ленточками. Красные и синие бархатные ленты были вплетены даже в хвост, а туловище обхватывала подпруга, отделанная серебром и золотом. Одним словом, не ослик, а загляденье!

Директор представил Пиноккио зрителям и прибавил:

— Достопочтенная публика! Я не стану утомлять вас долгим рассказом о том, с какими великими трудностями я поймал и приручил это дикое свободолюбивое животное, пасшееся на просторах одной из жарких стран. Посмотрите, как дико сверкают его глаза. Порой мягкого подхода оказывалось недостаточно, чтобы превратить его в послушное животное, поэтому мне приходилось прибегать и к помощи хлыста. Но за всю мою заботу это животное платило отнюдь не любовью, а упрямством и непокорностью. Однако, руководствуясь последними научными рекомендациями, я обнаружил в его черепе кость, от которой, по определению Факультета медицины Парижа, зависит рост волос и умение танцевать. Но я пошёл дальше и обучил его не только танцам: он также умеет прыгать через обручи и бумажные круги. Вы сможете сейчас оценить его искусство. Но прежде чем удалиться, позвольте мне, дамы и господа, пригласить вас на дневное представление, которое состоится завтрашним вечером. Если же, к несчастью, начнётся дождь, представление будет перенесено на завтрашнее утро, на одиннадцать часов. Надеюсь, я ясно выразился?

На этом директор низко поклонился и повернулся к Пиноккио:

— Смелей, Пиноккио! Прежде чем начать, поклонись благородной публике — дамам, господам и детям!

Пиноккио повиновался и согнул ноги, коснувшись коленями земли. Он оставался в таком положении до тех пор, пока хозяин не скомандовал, щёлкнув хлыстом:

— Шаг!

Тогда ослик поднялся и, грациозно ступая, зашагал вокруг арены.

— Рысь! — приказал директор.

И Пиноккио послушно перешёл на рысь.

— Галоп!

Пиноккио сорвался в галоп.

— Карьер!

И Пиноккио понёсся так быстро, как только мог. Внезапно, когда ослик мчался на полной скорости, директор поднял руку и выстрелил из пистолета.

Пиноккио рухнул на пол, как будто и в самом деле испустил дух.

Потом вдруг он поднялся на ноги под восторженные крики и гром аплодисментов, поднял голову — и увидел в одной из лож прекрасную даму, на шее которой висел медальон на золотой цепочке. На медальоне был портрет деревянной куклы.

«Это же мой портрет! Эта дама — моя Фея!» — догадался Пиноккио. Охваченный волнением, он хотел было крикнуть: «Моя Фея! Моя дорогая добрая Фея!»

Но вместо этих слов раздался лишь ослиный рёв, такой громкий и протяжный, что зрители, особенно дети, покатились со смеху.

Хозяин мигом разъяснил Пиноккио, что реветь перед публикой неприлично: огрел его по носу рукояткой хлыста.

Бедный ослик стал облизывать нос языком, чтобы унять боль.

Но представьте себе его отчаяние, когда, снова подняв голову, он увидел, что ложа пуста! Фея исчезла!

Пиноккио был в полном отчаянии, слёзы потекли у него из глаз. Но никто этого не заметил, даже директор. Пощёлкивая хлыстом, он отдавал команды:

— Вперёд, Пиноккио! Покажи публике, как ты прыгаешь через обруч!

Пиноккио пытался проделать этот трюк дважды, но каждый раз, приблизившись к обручу, предпочитал не проскочить через него, а пробежать снизу. Наконец он всё-таки прыгнул, но так неловко, что зацепился за обруч правой ногой и мешком рухнул на арену.

Поднявшись, он хромал так, что смог едва доковылять до стойла.

— Приведите Пиноккио! Мы хотим ослика! Верните ослика! — кричали дети, расстроенные случившимся.

Но больше в тот вечер ослик не вышел.

На следующее утро явился ветеринар — так называются доктора, которые лечат животных, — осмотрел ослика и сообщил, что Пиноккио останется хромым на всю жизнь.

Директор труппы сказал мальчику-конюху:

— На что мне сдался хромой осёл? Не кормить же его даром!

Отведи его на рынок и продай.

Покупатель на рынке нашёлся быстро.

— Сколько ты хочешь за хромого осла? — спросил он конюха.

— Пять серебряных монет.

— Я дам тебе пять медяков. Для работы-то он не годится. Я покупаю его только ради шкуры. Она у него прочная, из неё получится славный барабан для деревенского оркестра.

Представляете, какой ужас испытал Пиноккио, когда узнал, что из него хотят сделать барабан!

Уплатив пять медяков, крестьянин повёл ослика на берег моря. Там он привязал ему на шею камень и обмотал вокруг его ноги длинную крепкую верёвку, другой конец которой он держал в руке. Потом он резко толкнул Пиноккио — и тот полетел в воду.

Под тяжестью камня Пиноккио сразу пошёл ко дну. Его новый хозяин, зажав в кулаке верёвку, присел на камень и принялся ждать, пока ослик не захлебнётся, чтобы потом можно было вытащить его из воды и содрать с него шкуру.

При виде деревянной куклы бедняга решил, что это ему снится. Он стоял, разинув рот и онемев от изумления.

Наконец он пришёл в себя и спросил дрожащим голосом:

— А тот ослик, которого я бросил в море? С ним-то что?

— Я и есть этот ослик! — рассмеялся Пиноккио.

— Ты?!

— Я!

— Ты что, маленький негодник, разыграть меня вздумал?

— Разыграть? Мой дорогой хозяин, я говорю чистую правду!

— Да как же это из осла могла вдруг получиться деревянная кукла?

— Наверное, морская вода так подействовала. Море порой такие чудеса вытворяет!

— Поостерегись, деревянный человечек! Не вздумай со мной шутки шутить!

— Что ж, хотите узнать, как всё было на самом деле? Если снимете верёвку с моей ноги, я расскажу.

Крестьянин, снедаемый любопытством, немедленно развязал узел. Пиноккио, убедившись, что теперь он свободен как птица, поведал ему следующее:

— Знаете, ведь прежде я был таким же, как и сейчас, и мог стать настоящим живым мальчиком, как все остальные. А я взял да и убежал из дома, потому что не хотел учиться и не слушал советов взрослых. А однажды утром я проснулся и обнаружил, что превратился в осла с огромными ушами и с длинным хвостом! Какой же это был позор! Меня повели на рынок, а там меня купил директор цирка, он хотел сделать из меня циркового танцора. Но во время представления я упал на арене и покалечил ногу. Тогда директор, которому хромой осёл был уже не нужен, велел меня продать, а потом меня купили вы!

— Что правда, то правда! Целых пять медяков отвалил! Кто мне их теперь вернет?

— А зачем вы меня покупали? Барабан из моей кожи сделать? Это же надо — барабан!

— Да, барабан! И где мне теперь взять новую кожу?

— Не отчаивайтесь, хозяин! На свете столько ослов!

— И что, наглец, это вся твоя история?

— Нет, — ответил Пиноккио. — Ещё несколько слов, и я закончу. Вы купили меня и привели сюда, чтобы убить. Но, поддавшись порыву сострадания, предпочли бросить меня в море. Подобная человечность делает вам честь, и я всегда буду вам за это признателен. И всё же, дорогой хозяин, строя планы на мой счёт, вы не подумали о Фее!

— О какой такой Фее?

— Это моя мать, такая же, как и многие хорошие матери, которые заботятся о своих детях, помогают им, даже если это дети глупые и непослушные и заслуживают того, чтобы на них махнули рукой. Словом, как только добрая Фея увидела, что я вот-вот захлебнусь, она немедленно прислала огромную стаю рыб, и те, приняв меня за дохлого осла, начали меня обгладывать. Ну и куски же они отхватывали! Я и не знал, что рыбы ещё прожорливее мальчишек! Одни ели мои ноги, другие — мордочку, третьи — шею и гриву, четвёртые — сбрую. Одна маленькая рыбка оказалась настолько любезна, что отъела мой хвост.

— Клянусь, — вымолвил потрясённый крестьянин, — с этого дня в рот не возьму рыбы. Жуть-то какая: вспорешь брюхо барабульке или мерлушке, а там ослиный хвост!

— Вот-вот! — смеясь, сказал Пиноккио. — Итак, как только рыбы доели ослиную шкуру, они добрались до костей, точнее говоря, до дерева. Сами видите, я, к счастью, сделан из прочнейшей древесины.

Надкусив меня пару раз, рыбы поняли, что я им не по зубам. Они расплылись кто куда и даже спасибо не сказали. Теперь, надеюсь, вам понятно, как случилось, что вы выудили деревянную куклу вместо дохлого осла.

— Хватит с меня твоих сказок! — заорал разъярённый крестьянин. — Я потратил на тебя пять медных монет и хочу получить свои деньги обратно! Знаешь, что я сделаю? Отведу тебя на рынок и продам на дрова!

— Продавайте, что ж тут поделать! — вздохнул Пиноккио.

Но, сказав это, он прыгнул обратно в воду и, отплыв подальше от берега, крикнул своему незадачливому владельцу:

— Прощайте, хозяин! В следующий раз, как вздумаете сделать барабан из ослиной шкуры, вспомните обо мне!

Он засмеялся и поплыл дальше, потом обернулся и громко крикнул:

— Прощайте, хозяин! В следующий раз, как вам понадобится полено на дрова, вспомните обо мне!

И в мгновение ока он уплыл так далеко, что его почти не стало видно. Лишь маленькая чёрная точка мелькала над водой, то пропадая из виду, то появляясь снова.

Пиноккио плыл себе, куда глаза глядят, и скоро заметил поднимающуюся из моря белую скалу. На вершине её стояла козочка; она призывно блеяла, как будто звала Пиноккио.

Но вот что самое любопытное: шерсть у неё была не белая, не черная, и не двухцветная, как это часто встречается у коз, а голубая, ярко-голубая, по цвету напоминающая волосы прекрасной Феи.

Представьте, как сильно забилось сердце бедного Пиноккио! Он собрал все оставшиеся силы и быстро поплыл к белой скале. И он был уже близок к цели, как вдруг из воды поднялось и стало стремительно приближаться к Пиноккио исполинское морское чудовище. На его развёрстую пасть с рядами огромных острых зубов нельзя было смотреть без содрогания.

И знаете, что это было за чудовище?

Это была гигантская Акула, уже не раз упоминавшаяся в нашей истории и прозванная Губительницей рыб и рыбаков за свою жестокость и ненасытность.

При виде этого страшилища Пиноккио обуял ужас. Он пытался то уклониться в сторону, то плыть быстрее. Но огромная рыбина с распахнутой пастью неслась за ним как стрела.

— Быстрее, Пиноккио, сюда! — кричала ему маленькая козочка.

Пиноккио плыл, напрягая все свои силы.

— Скорее, Пиноккио, чудовище совсем рядом!

Пиноккио летел, как пуля, выпущенная из ружья. Он уже почти достиг скалы, и козочка протягивала передние ножки, чтобы вытащить его из воды.

Но было слишком поздно! Чудовище настигло Пиноккио и, вобрав в себя воздух, втянуло его внутрь. Акула проглотила деревянного человечка с такой яростью, что Пиноккио, провалившись в её желудок, больно ударился и лишился чувств на целых четверть часа.

Придя в себя, он не мог понять, где находится. Вокруг царила такая непроглядная тьма, что Пиноккио даже подумал, не свалился ли он в бутылку чернил. Он прислушался, но не услышал ничего, кроме шума ветра, порывы которого время от времени ударяли ему в лицо. Сначала Пиноккио не мог понять, откуда здесь ветер, но потом сообразил: это работают лёгкие чудовища. Надо сказать, что у Акулы была астма, её вздохи были похожи на резкие порывы ветра.

Пиноккио пытался сохранять мужество, но, убедившись, что находится в брюхе Акулы, принялся плакать, кричать и звать:

— Спасите! На помощь! Ох, бедный я, бедный, неужели никто меня отсюда не вытащит?

— Ну и кому, скажи на милость, тебя отсюда вытаскивать, несчастный ты дурачок? — послышался в темноте дребезжащий голос.

— Кто здесь? — спросил Пиноккио, замирая от ужаса.

— Это я, Тунец, Акула проглотила меня за компанию с тобой. А ты что за рыба такая?

— Никакая я не рыба. Я деревянный человечек по имени Пиноккио.

— А если ты не рыба, как же ты позволил чудовищу себя проглотить?

— Ничего я не позволял. Оно само проглотило! И что нам теперь делать в этой темноте?

— Смириться и ждать, когда Акула нас переварит.

— Но я не хочу, чтобы меня переваривали! — воскликнул Пиноккио со слезами на глазах.

— И я не хочу, — согласился Тунец. — Но я достаточно мудр, чтобы понимать: для рождённых тунцами смерть в воде куда достойнее смерти в масле.

— Чепуха! — огрызнулся Пиноккио. — Смерть она и есть смерть.

— Таково моё мнение, — заметил Тунец. — А чужое мнение следует уважать.

— Тем не менее я хочу отсюда выбраться. Я хочу спастись!

— Что же, спасайся, если можешь!

— Акула, которая нас проглотила, очень большая? — спросил Пиноккио.

— Большая?! Она длиной с добрую милю, и это не считая хвоста.

Пока они разговаривали в полнейшем мраке, Пиноккио вдруг заметил вдалеке проблеск света.

— Что это за огонёк там, впереди? — спросил он Тунца.

— Должно быть, ещё один товарищ по несчастью, который тоже ждёт, когда его переварит Акула.

— Пойду-ка я посмотрю. Вдруг это какая-нибудь многоопытная рыбка, которая сумеет подсказать нам путь к спасению?

— Ах, если бы так, дорогой Пиноккио.

— Пожелай мне удачи, Тунец.

— Да улыбнётся тебе удача, Пиноккио.

— Где мы встретимся снова?

— Кто знает? Лучше не загадывать.

При виде старичка Пиноккио чуть не обезумел от счастья. Он готов был и смеяться, и плакать, ему многое хотелось сказать, но он только и смог, что пробормотать, запинаясь, нечто бессвязное, а потом бросился старику на шею с радостным криком:

— Дорогой отец! Я всё-таки нашел вас! Я больше никогда вас не оставлю, никогда-никогда!

— Неужели зрение меня не обманывает? — взволнованно воскликнул пожилой человек, протирая глаза. — Пиноккио, дорогой мой, это и вправду ты?

— Да, это я, Пиноккио! Отец, я так виноват перед вами, сможете ли вы простить меня? Если бы вы только знали, сколько всего со мной случилось! Только представьте, в тот день, когда вы, дорогой отец, продали куртку, чтобы купить мне азбуку для школы, я пошёл на кукольное представление, а хозяин театра хотел бросить меня в огонь, чтобы поджарить себе на ужин баранину. Но вместо этого дал мне пять золотых, чтобы я отнёс их вам, но по дороге я встретил Лису и Кота, потом мы очутились в гостинице «Красный рак», наелись там до отвала и заснули. А я среди ночи оказался один против шайки разбойников, которые за мной погнались, я убежал, а они за мной, я бегу, а они следом, догнали меня и повесили на ветке дерева, которое называется Большой Дуб. А прекрасная девушка с голубыми волосами послала за мной карету. И когда доктора меня осмотрели, то сказали: «Если он не мёртв, значит, он ещё жив». А потом я соврал, и нос у меня вырос так, что я не мог пройти в дверь, и тогда мы с Лисой и Котом закопали четыре монеты, потому что один золотой я потратил в гостинице, а попугай стал смеяться, и вместо двух тысяч золотых я не нашёл ни одного, и за это судья, которому я рассказал, что меня ограбили, бросил меня в тюрьму. А когда я вышел из тюрьмы, несчастный и голодный, и хотел сорвать виноградную гроздь, то попал в капкан, и крестьянин надел на меня собачий ошейник и велел стеречь птичий двор, а потом, убедившись, что я невиновен, отпустил меня, а Змея с дымящимся хвостом стала смеяться, и у неё лопнула шкура. А я вернулся в дом прекрасной девушки с голубыми волосами, а она умерла, и голубь, увидев, что я плачу, сказал: «Я видел твоего отца. Он строит лодку, чтобы отправиться на твои поиски». А я сказал: «О, если бы у меня были крылья!», а голубь спросил: «Хочешь отправиться к отцу?» И я ответил: «Ещё бы! Но как я доберусь до него?» И голубь сказал: «Я тебя отнесу, садись ко мне на спину». И мы летели всю ночь и всё утро. А на берегу рыбаки сказали: «Смотри, там человек в лодке», и я узнал вас даже на таком расстоянии, — мне подсказало сердце, — и я махал вам, чтобы вы вернулись, я боялся, что вы утонете.

— И я тебя узнал, — сказал Джепетто. — И с радостью вернулся бы, но куда там! Море бушевало, и огромная волна опрокинула лодку. А потом меня заметила в воде эта ужасная Акула, подцепила языком и проглотила, точно пирожное.

— И давно вы здесь, внутри Акулы? — спросил Пиноккио.

— С того самого дня. Это произошло, должно быть, года два назад. Два года, дорогой Пиноккио, которые показались мне двумя столетиями!

— Как же вам удалось здесь выжить? И где вы раздобыли свечу? И спички, чтобы её зажечь? Кто дал вам всё это?

— Погоди, я всё расскажу. Во время того шторма, когда опрокинулась моя лодка, потерпело крушение торговое судно. Матросы спаслись, но судно пошло ко дну, и Акула, у которой в тот день разыгрался аппетит, не удовольствовавшись мной, проглотила заодно и корабль.

— Целый корабль?

— За один присест, и выплюнула только самую высокую мачту, которая застряла у неё в зубах точно рыбья кость.

К счастью для меня, судно было нагружено консервами, печеньем, вином, изюмом, сыром, кофе, сахаром, свечами и целым ящиком восковых спичек. С этими запасами я и продержался два года. Но теперь они иссякли. Ничего больше не осталось, и вот эта свеча, которую ты видишь, — последняя.

— А что же дальше?

— А дальше, милый мой мальчик, мы погрузимся во мрак, а там...

— Тогда, дорогой отец, — сказал Пиноккио, — нельзя терять время. Мы должны найти путь к спасению.

— К спасению? Но каким образом?

— Надо пробираться в пасть Акулы, из пасти прыгнуть в море и быстро уплыть прочь.

— Хороший план, но, Пиноккио, мальчик мой, я не могу быстро плавать, силы уже не те...

— Ничего, зато я плаваю хорошо. Сядете мне на спину, и я доставлю вас на берег.

— Ничего не выйдет, мой мальчик, — ответил Джепетто, качая головой и печально улыбаясь. — Неужели ты думаешь, что у тебя, деревянной куклы, в которой и метра росту не будет, хватит силы плыть со мной на спине?

— Попробуем — увидим!

Пиноккио взял свечу со стола и обернулся к отцу:

— Идите за мной и ничего не бойтесь.

И они начали продвигаться к пасти Акулы. Добравшись до горла чудовища, они решили остановиться, чтобы оглядеться и выбрать подходящий момент для побега.

Надо сказать, что старой Акуле, слабой сердцем и к тому же страдающей астмой, приходилось спать с открытым ртом. Пиноккио, пройдя чуть дальше по глотке чудовища, поднял голову и увидел в распахнутую пасть полоску звездного неба и сияющую луну.

— Вот самый подходящий момент, — шепнул он отцу. — Акула спит будто мышка, море спокойное, и светло, как днём. Следуйте за мной, отец, скоро мы будем свободны!

Они вскарабкались по горлу морской великанши и с великой осторожностью прошли к краю языка.

Прежде чем прыгнуть в воду, Пиноккио сказал отцу:

— Забирайтесь мне на спину и держитесь за мою шею.

Остальное - моя забота.

Как только Джепетто прочно устроился на его спине,

Пиноккио решительно бросился в воду и поплыл. Море было тихое, ярко светила луна, а Акула спала так крепко, что её не разбудила бы даже пальба из пушек.

Пиноккио плыл, сколько хватало дыхания. Но в конце концов, обессилев, он обернулся к Джепетто и проговорил:

— Я больше не могу! Я умираю!

Отец и сын были на краю гибели, когда вдруг послышался дребезжащий голос:

— Кто это здесь умирает?

— Мы с моим бедным отцом!

— Я знаю этот голос! Ты ведь Пиноккио?

— Да! А ты кто?

— Я — Тунец, твой товарищ по несчастью, которого тоже проглотила Акула.

— Как тебе удалось спастись?

— Я последовал твоему примеру. Ты показал путь, и после вас сбежал и я.

— Тунец, как ты вовремя! Умоляю, помоги нам, не то мы пропали!

— С превеликой охотой и от всего сердца! Держись за мой хвост и ни о чём не беспокойся. Через несколько минут вы будете на берегу.

Вряд ли надо говорить, как обрадовались Джепетто и Пиноккио. Только вместо того, чтобы ухватиться за хвост, они взобрались Тунцу на спину.

Добравшись до берега, Пиноккио первым соскочил на песок и помог отцу.

Затем он повернулся к Тунцу и с чувством произнес:

— Друг мой, ты спас жизнь моему отцу. Слов не хватит, чтобы выразить мою благодарность. Позволь хотя бы поцеловать тебя в знак моей вечной признательности!

Тунец выставил голову из воды, и Пиноккио, опустившись на колени, нежно поцеловал его. Тунец, не привыкший к подобным проявлениям чувств, растрогался до слёз, но, постеснявшись плакать на людях, нырнул в воду, подальше от посторонних глаз.

Между тем рассвело. Пиноккио подхватил под руку Джепетто, едва державшегося на ногах, и сказал:

— Обопритесь на мою руку, отец, и пойдёмте. Будем идти медленно, а вернее, ползти, как муравьи, а если устанем, передохнём по дороге.

— И куда же мы пойдём? — спросил Джепетто.

— Поищем дом или лачугу, где нам дадут хлеба, чтобы утолить голод, и соломы, чтобы постелить под голову.

Они не прошли и сотни шагов, как увидели на обочине двух попрошаек.

Это были Лиса и Кот, но их едва можно было узнать. Кот за свою жизнь так усердно притворялся слепым, что и в самом деле ослеп. А Лиса, постаревшая, облезлая, с трясущимися лапами, и вовсе осталась без хвоста. Эта подлая обманщица обнищала настолько, что даже продала свой прекрасный пушистый хвост бродячему торговцу, и тот купил его, чтобы отгонять им мух.

— О, дорогой Пиноккио! — вскричала Лиса. — Прояви милосердие к двум бедным калекам!

— Бедным калекам! — вторил ей Кот.

— Идите своей дорогой, пройдохи! — ответил Пиноккио. — Один раз вы меня уже обманули, во второй раз не получится.

— Поверь, Пиноккио, мы и в самом деле бедны и несчастны!

— Бедны и несчастны! — эхом откликнулся Кот.

— Так вам и надо! Знаете поговорку: «Что посеешь, то и пожнёшь»?! Прощайте, обманщики!

— Сжалься над нами!

— Сжалься!

— Прощайте, воришки! Вот вам еще поговорка: «Чужое возьмёшь — своё потеряешь!»

И Пиноккио с Джепетто пошли своей дорогой. Вскоре они увидели маленький кирпичный домик, крытый соломой.

— Может, здесь нам повезёт, — сказал Пиноккио. — Давайте, отец, постучимся.

И они постучали в дверь.

— Кто там? — послышался изнутри тонкий голосок.

— Бедные отец и сын, у которых нет ни куска хлеба, ни крыши над головой, — ответил Пиноккио.

— Поверните ключ и откройте дверь, — сказал тот же голос.

Пиноккио повернул ключ, и дверь отворилась. Войдя, отец и сын огляделись по сторонам, но никого не увидели.

— Здравствуйте! А где же хозяин дома? — произнёс озадаченный Пиноккио.

— Я здесь, наверху!

Отец и сын запрокинули головы и увидели на балке Говорящего Сверчка.

— Сверчок, дорогой мой! — воскликнул Пиноккио, отвешивая почтительный поклон.

— Ага! Теперь я, стало быть, «дорогой». А помнишь, как ты швырнул в меня молотком, чтобы прогнать из дома?

— Ты прав, Сверчок! Прогони теперь и ты меня! Я это заслужил! Брось в меня молоток, но сжалься над моим бедным отцом.

— Я сжалюсь над вами обоими, я лишь хотел напомнить тебе, как ты со мной обошёлся. Запомни, в этом мире ко всем следует относиться с участием, если хочешь, чтобы так же отнеслись и к тебе в трудную минуту.

— Ты прав, Сверчок, тысячу раз прав, и я запомню этот урок. Но кстати, как же ты стал хозяином красивого домика?

— Этот дом только вчера подарила мне козочка с шелковистой голубой шерстью.

— А где же сама козочка? — с волнением спросил Пиноккио.

— Не знаю, — вздохнул Сверчок.

— А когда она вернётся?

— Она не вернётся. Вчера она ушла с горестным блеянием, как будто говоря: «Бедный Пиноккио! Я никогда больше его не увижу. Акула, наверное, уже погубила его!»

— Она действительно так говорила? Так это была она! Дорогая моя Фея! — всхлипывая, твердил Пиноккио.

Наплакавшись, он вытер глаза и приготовил из соломы удобную постель для Джепетто. Потом он спросил у Сверчка:

— Скажи мне, Сверчок, где я могу достать немного молока для моего бедного отца?

— На третьем поле отсюда ты найдёшь садовника по имени Джанджо, он держит коров. Ступай к нему, может, он даст тебе молока.

Пиноккио бегом помчался к дому Джанджо.

— Сколько молока тебе нужно? - спросил садовник, когда Пиноккио изложил ему свою просьбу.

— Полный стакан.

— Это обойдётся в одну монету. Есть у тебя деньги?

— Нет, — отозвался опечаленный Пиноккио.

— Плохо дело, — сказал садовник. — Нет денег, нет и молока.

— Терпение, — пробормотал Пиноккио, собираясь уйти ни с чем.

— Погоди-ка! — остановил его Джанджо. — Может, мы сумеем всё уладить. Тебе никогда не приходилось качать воду?

— Качать воду? Это как?

— Есть такое устройство — качает из колодца воду, чтобы поливать овощи.

— Что ж, попробую.

— Накачаешь сотню вёдер воды — получишь стакан молока.

— По рукам!

Джанджо повёл Пиноккио в сад и показал ему, как надо качать воду. Пиноккио немедленно взялся за работу, но к тому времени, как набралась сотня вёдер, он был с головы до ног мокрым от пота. Никогда ещё ему не приходилось так тяжело трудиться.

— До сих пор, — сказал садовник, — воду качал мой ослик. Но этот бедняга совсем обессилел, вот-вот подохнет.

— Можно мне взглянуть на него? — спросил Пиноккио.

— Почему нет?!

Пиноккио вошёл в стойло и увидел вытянувшегося на соломе ослика, изнемогшего от непосильного труда. Вглядевшись в ослика повнимательней, он с тревогой сказал себе: «Похоже, я его знаю! Мне знаком этот ослик!» И, наклонившись поближе, Пиноккио спросил на ослином языке:

— Кто ты?

Маленький ослик приоткрыл потускневшие глаза и ответил едва слышно:

— Я... Фитилёк.

Тут глаза его закрылись, и он испустил дух.

— О, бедный Фитилёк... — прошептал Пиноккио. Он взял пучок соломы и вытер им слёзы, катившиеся по лицу.

— Тебе-то с чего оплакивать чужого осла? — проворчал садовник. — Я вот выложил за него порядочные деньги. Что мне теперь делать?

— Это был мой друг.

— Твой друг?

— Мой школьный товарищ!

— Что?! — Джанджо захохотал во весь голос. — Ты учился с ослами? Воображаю, какие у вас там уроки были!

Смутившись при этих словах, Пиноккио ничего не ответил, взял полный стакан молока и вернулся в домик -туда, где он оставил своего отца.

С того дня на протяжении пяти месяцев, а то и больше, Пиноккио вставал на рассвете и уходил качать воду, чтобы заработать стакан молока для отца. Но это ещё не всё. Он научился плести корзины, продавал их и на вырученные деньги покупал всё необходимое. А еще он смастерил красивое кресло на колёсиках и в хорошую погоду вывозил ослабевшего Джепетто на прогулку, чтобы тот подышал свежим воздухом.

Мало того что Пиноккио заботился об отце, он сумел даже накопить сорок монет на новую одежду.

Однажды утром он сказал отцу:

— Пойду на рынок, куплю куртку, шапку и пару башмаков. Когда вернусь, — добавил он со смехом, — вы меня и не узнаете, решите, что какой-то знатный господин пожаловал.

Пиноккио вышел из дома и вприпрыжку побежал по дороге. Вдруг он услышал, что кто-то зовёт его по имени. Пиноккио оглянулся и увидел большую улитку, выползающую из-под изгороди.

— Ты не узнаёшь меня? — спросила Улитка.

— Может быть... Не уверен...

— Помнишь Улитку, служившую Фее с голубыми волосами? Или ты забыл, как я спускалась, чтобы впустить тебя в дом, а у тебя нога застряла в двери?

— Я вас вспомнил! — закричал Пиноккио. — Улитка, милая моя, скажите скорее, где вы оставили добрую Фею? Где она сейчас? Простила ли меня? Она меня еще помнит, любит ли она меня до сих пор? Можно мне с ней повидаться?

Улитка ответила, как водится, не торопясь:

— Мой дорогой Пиноккио, бедная Фея в больнице!

— В больнице? А что с ней случилось?!

— Да, сколь это ни печально. На неё обрушилось столько несчастий, что она тяжело заболела. А денег у неё нет даже на кусок хлеба.

— Неужели это правда? Какие же грустные новости ты принесла! О, бедная Фея! Был бы у меня миллион золотых, я не задумываясь отдал бы их ей! Но у меня всего сорок монет. Я хотел купить на них новую одежду. Но возьми их, Улиточка, отнеси поскорее моей доброй Фее.

— А как же новая одежда?

— Это всё пустяки. Я и то тряпьё, которое на мне сейчас, готов продать, если это поможет Фее. Иди же, Улитка, иди поскорее, а через два дня возвращайся на это же место: я надеюсь достать ещё денег. До сих пор я заботился только об отце, с этого дня я буду работать ещё больше, чтобы помочь и моей доброй матери. До свидания, Улитка! Через два дня я жду тебя здесь!

Удивительное дело: улитка припустила бегом, словно ящерица под жарким августовским солнцем.

Тем вечером Пиноккио не лёг спать, как обычно, в десять: он просидел до полуночи и вместо восьми корзин сплёл шестнадцать.

Наконец он лёг в постель и заснул. Во сне ему привиделась Фея; улыбающаяся, прекрасная, она поцеловала его и сказала: «Ты молодец, Пиноккио! В награду за то, что у тебя такое доброе сердце, я прощаю тебе все прежние провинности. Мальчики, которые заботятся о своих родителях, помогают им в болезни и в бедности, заслуживают похвал и любви, пусть даже они не всегда послушны и, бывает, плохо себя ведут. Постарайся стать лучше, и ты будешь счастлив!»

И тут Пиноккио проснулся.

Представьте себе его изумление, когда он обнаружил, что он не деревянная кукла, а мальчик, настоящий живой мальчик, такой же, как и другие ребята! Пиноккио огляделся и увидел, что соломенная кровля исчезла. Он находился в маленькой комнатке, обставленной просто, но очень уютной. Выпрыгнув из кровати, он увидел на стуле новый костюм и новый колпачок, а под стулом — новую пару кожаных башмаков, которые пришлись ему как раз впору.

Одевшись, Пиноккио сунул руку в карман и вынул оттуда белый кошелёк, на котором было написано: «Фея с голубыми волосами возвращает Пиноккио сорок монет и благодарит его за доброту». Пиноккио открыл кошелёк и вместо сорока медных монеток увидел там сорок сверкающих золотых.

Пиноккио подбежал к зеркалу, и ему показалось, что он видит в нём не себя, а кого-то другого. В зеркале отражалась не деревянная кукла с длинным носом, на Пиноккио смотрел бойкий смышлёный мальчик с каштановыми волосами и голубыми глазами, очень симпатичный, довольный и весёлый.

Пиноккио был так ошеломлён этими чудесами, что никак не мог понять, происходит ли всё это наяву или он грезит с открытыми глазами.

— Где же отец? — спохватился он вдруг.

Пиноккио бросился в соседнюю комнату и увидел Джепетто, вполне здорового и в хорошем расположении духа, совсем как в прежние времена. Джепетто снова взялся за столярную работу и сейчас вырезал из дерева нарядную рамку, украшенную листьями, цветами и головами животных.

— Скажите, дорогой отец, — произнёс Пиноккио, обнимая Джепетто за шею и целуя его. —

Как объяснить эти внезапные перемены?

— Это всё твоя заслуга, — отозвался Джепетто.

— Как так?

— Когда дети, бывшие прежде несносными, начинают жизнь с чистого листа и становятся хорошими, они обретают возможность принести счастье своим семьям.

— А прежний деревянный Пиноккио? Где он?

— Вот. — И Джепетто указал на большую деревянную куклу, прислонённую к стулу.

Голова куклы свешивалась набок, руки болтались, а ноги были скрещены и согнуты так, что вообще казалось чудом, как этот деревянный человечек удерживается в вертикальном положении.

Пиноккио с минуту смотрел на деревянную куклу, а потом улыбнулся и сказал себе:

— Какой же я был смешной! И как хорошо, что наконец-то я стал настоящим мальчиком!