«Предоставь мертвым погребать своих мертвецов[2]». Так говаривал мой отец, когда понимал, что дело безнадежно. Кровь, ставшая, безусловно, одной из основных тем для обсуждений во время текущего расследования, в то время часто занимала мои мысли. Мне как врачу стыдно в этом признаваться, но с самого рождения я боялась вида крови. Вы когда-нибудь видели, как птица летит прямиком на закрытое окно, а затем падает на землю? Со мной происходило нечто похожее. В детстве у меня замедлялся пульс, падало давление, а потом — бац! Темнота сгущалась, свет гас. И я приходила в себя, лежа на спине.

Позже, когда мне было пятнадцать, новый доктор оказал мне большую услугу— рассказал о том, как, правильно напрягая мышцы ног, тела и рук, вызывать повышение давление и тем самым предотвращать обмороки. Это было гениально! Я много лет потратила на то, чтобы это происходило на автомате — напрягала все мускулы, пока не научилась в совершенстве владеть своим телом, потому что мне нужно было как-то выносить вид крови. Ведь я с самого детства хотела быть врачом.

Знаю, все врачи так говорят. Но это правда. Мой отец зарабатывал на жизнь тем, что чинил холодильники, и летом я часто сопровождала его на работу. Я с восхищением наблюдала за тем, как аккуратно он снимал заднюю стенку, обнажая внутренности двигателя холодильника. Он вытаскивал провода из адаптера и конденсатора, разъединял их с бережностью хирурга. Обжигал мягкий металл, очищая и удаляя поврежденные провода. Даже в этом ужасном, похожем на птичье гнездо, клубке проводов отец точно знал, какой из них нуждается в починке. Я считала его врачом для холодильников и представляла, что он делает операции пришедшим в негодность роботам. Мне хотелось стать врачом, как мой отец, но лечить не холодильники, а людей.

Моя мама была такой же аккуратной, хотя деятельность ее была куда менее продуктивной. Она с маниакальным упорством перекладывала различные предметы на письменном столе и во всем доме, чтобы они были расставлены по порядку! Благодаря моим родителям я выросла весьма организованной особой, и профессия медика подходила мне как нельзя лучше. Моя младшая сестра Дженнифер была моей полной противоположностью. К двенадцати годам она уже больше десяти раз убегала из дома. Но не потому, что стремилась сбежать, ей просто хотелось пойти на озеро, или на концерт, или в торговый центр. Через некоторое время родители поняли, что Дженни просто интересно узнавать мир. «Скажи нам, куда ты соберешься в следующий раз! — кричал на нее отец после того, как она исчезла на три дня, чтобы отправиться в поход. — Я сам отвезу тебя туда!» Нужно отдать ему должное: до того момента, как она получила водительские права, что само по себе далось ей с огромным трудом, он часто так и делал.

В медицинской школе я быстро поняла, что любое вмешательство в организм не обходится без крови, и поэтому сосредоточила свое внимание на вирусологии. Впервые я узнала об этой… болезни, когда начала работать в Центре профилактики и контроля заболеваемости (ПКЗ).

ПКЗ — правительственное учреждение, цель которого — обеспечивать безопасность и здоровье населения с помощью профилактики и контроля заболеваемости, травматизма и нетрудоспособности. После медицинской школы я собиралась заниматься исследованиями в области медицины. Я как раз закончила ординатуру, когда Центр ПКЗ обратился в мой университет. Они искали специалистов, которые опробовали бы новые методики работы в обстоятельствах, когда врачам приходится иметь дело с новыми и необычными симптомами. Мне очень понравилось, что в этой работе использовался дедуктивный метод — тебе словно детективу приходилось проводить расследование среди микробов и живых клеток. Благодаря моим учебным изысканиям, а также опыту работы в лаборатории микробезопасности третьего уровня с патогенными и летальными отравляющими веществами, в центре сочли мое резюме просто идеальным для данной вакансии. К тому времени я уже прошла практику в Международной организации здравоохранения в ряде стран третьего мира, в основном, в Западной Африке. Так что подобное начало трудовой карьеры подходило мне как нельзя кстати.

Поскольку я была еще молода и неопытна, обычно меня отправляли в те регионы, откуда поступала информация о заболеваниях, не представлявших особой угрозы. Именно поэтому, когда в апреле месяце мы получили странный, полный недомолвок отчет из города Ногалеса в штате Аризона, это не вызвало особого беспокойства у моих старших коллег. Дело казалось совершенно заурядным.

Поэтому ПКЗ послал туда меня.

Отчет, полученный из Аризоны, был доставлен быстрее обычного, поскольку Ногалес — приграничный город, а в таких случаях никогда не знаешь, чего ожидать, если под боком находится другая страна. В ту же неделю случилась паника, связанная со вспышками на солнце, что еще больше усилило напряжение. Необычная солнечная активность приводила к сбоям в передаче спутниковых и радиосигналов, а также авариям в электросетях. Но, конечно, все было не так ужасно, как об этом рассказывали по телевизору — когда смотришь «Фокс-ньюз» или Си-эн-эн, тебе кажется, что весь мир погрузился во тьму, хотя на самом деле в стране всего лишь возникли небольшие перебои в работе Интернета и системе спутниковой навигации. Мы с моей сестрой Дженнифер, которая обожала обмениваться текстовыми сообщениями, решили оставаться на связи, несмотря на проблемы с Интернетом. Мы посылали друг другу по почте самые слащавые открытки, которые только могли найти — обычно мы покупали их на заправках или в кафе. По дороге в Аризону мне особо нечем было заняться, за исключением нескольких звонков официальным лицам в Ногалесе, с которыми нужно было обсудить произошедшее.

Я прилетела в четверг, в знойный полдень. Горячий воздух ударил мне в лицо, когда я вышла из здания аэропорта в поисках такси. Моим контактным лицом в Ногалесе был доктор Гектор Гомес, возглавлявший городской отдел здравоохранения, а также являвшийся местным судмедэкспертом. Мы договорились встретиться в здании, где проводились судебно-медицинские экспертизы, чтобы я могла осмотреть там тела. У меня было три чемодана, в двух из которых находилось мое оборудование, включая защитный костюм и другую экипировку. Согласно правилам ПКЗ, лицо, проводящее осмотр на местах, должно быть обеспечено полностью герметичным костюмом, защищающим от воздействия химических веществ. Я думала взять с собой автономный дыхательный аппарат и костюм высшего класса защиты, но решила, что это уже слишком. К тому же они были чертовски тяжелыми.

Отдел судмедэкспертизы располагался в небольшом типовом офисе, оформленном в невзрачные серо-зеленые цвета с практичной мебелью и стенами, выкрашенными дешевой свинцовой краской. В маленькой приемной я увидела молодого человека, вероятно, доктора Гомеса, и еще одного мужчину в форме полицейского, проявлявшего явное нетерпение в ожидании моего появления.

Я протянула руку и заговорила, стараясь, чтобы мой голос звучал по-взрослому солидно:

— Здравствуйте, я Лорен Скотт.

Молодой мужчина с темными густыми усами, почти скрывшими его поджатые губы, взял мою руку.

— Доктор Гомес. Рад встрече с вами, доктор Скотт. Хорошо, что вы, наконец-то, приехали. Это шериф Уилсон.

Высокий человек в полицейской форме слегка приподнял свою ковбойскую шляпу в знак приветствия. Его сосредоточенный взгляд на изрезанном морщинами лице говорил о том, что он готов сразу перейти к делу:

— Приятно познакомиться.

— Рада встрече с вами обоими, — ответила я. — И, пожалуйста, называйте меня Лорен.

— Давайте незамедлительно перейдем к делу, — предложил доктор Гомес, теребя в правой руке маленький блокнот, словно он собирался делать конспект нашей беседы. — Пойдемте в морг, там вы сможете изучить данные наших исследований тела.

Я проследовала за ними по длинному коридору, затем мы спустились по лестнице в подвал. Мне в нос ударил запах формальдегида и спирта. В холодном воздухе мигали флуоресцентные лампы. Я с трудом сдерживалась, чтобы не отпустить какую-нибудь шутку или не броситься бежать со всех ног; настолько это старое здание напоминало декорации к какому-нибудь телесериалу. Я увидела, что тело уже лежит на столе, накрытое зеленой простыней. Когда доктор Гомес поднял простынь, я на секунду подумала, что, возможно, мне стоило надеть костюм или хотя бы защитную маску. Я все еще была новичком и боялась подцепить какую-нибудь инфекцию в отличие от наших прошедших огонь и воду ветеранов, которые, отправляясь в горячие точки, даже не удосуживались надеть перчатки, не говоря уж о защитных костюмах.

Я приблизилась к телу и заметила, что на нем нет явных признаков повреждений.

— Как долго тело пролежало здесь? — спросила я.

Прежде чем ответить, доктор Гомес бросил взгляд на шерифа, нахмурившись и выпятив нижнюю губу:

— Двадцать четыре часа.

Тогда мне стоило бы сразу обратиться за помощью, но я лишь с удивлением повернулась к Гомесу:

— Вы позвонили три дня назад и сообщили, что на трупе были обнаружены необычные гематомы и подкожные кровоподтеки, занимавшие более девяноста процентов всей поверхности тела. Я думала, это то самое тело! Мне нужно осмотреть его.

Шериф Уилсон и доктор Гомес обменялись страдальческими взглядами.

— Того тела здесь больше нет.

Я уставилась на них и, кажется, в этот момент даже открыла от удивления рот.

— Что вы хотите этим сказать?

— Очевидно, его украли из морга, — ответил шериф Уилсон со взглядом мученика. — Следствие все еще продолжается. Если честно, нам непонятно, как это произошло, и кому в здравом уме пришло в голову воровать его. Надеюсь, это просто хулиганская выходка каких-нибудь студентов из колледжа.

— Надо же, — ответила я и указала на лежавшее на столе тело. — А это кто?

— Еще одно тело, которое мы нашли в овраге. На нем были обнаружены идентичные гематомы, как и в предыдущем случае, — ответил доктор Гомес.

Я склонилась над трупом. На голове уже был сделан надрез. Я посмотрела на доктора Гомеса.

— Мы сначала сами хотели во всем разобраться, — объяснил он. — Но потом спохватились и решили остановиться. Прошу прощения.

— Честно говоря, когда я получила по электронной почте отчет, я такого не ожидала. — Я разозлилась, но что я могла поделать? На данный момент нужно было провести внешний осмотр. Я положила мой айфон на маленький столик и включила запись.

— Явные следы повреждений, способных повлечь за собой смерть, отсутствуют. Покойная — женщина, на вид около тридцати лет, телосложение среднее. Вес — сто сорок пять фунтов. На теле нет особых отметин и татуировок. При повороте головы я заметила две круглые раны — отверстия, каждое примерно по миллиметру в диаметре, возможно, следы от укуса. Раны расположены рядом с сонной артерией и проникают внутрь, установить их глубину пока не представляется возможным.

Я наклонилась и почувствовала легкий аромат. Возможно, цветочный? Сладкий, но, как ни странно, неприятный. Скорее всего, дешевые духи. Я потерла нос тыльной стороной ладони. Запах исчез достаточно быстро и не причинил мне особого беспокойства. Я продолжила осмотр.

— Необходимо провести вскрытие. При внешнем осмотре не похоже, чтобы данные раны стали причиной смерти, если только через них в тело не был введен яд. Однако раны напоминают следы от укуса. Тем не менее, они не похожи на следы от зубов человека или известных мне животных. Я собираюсь взять пробы для исследования тела под микроскопом. Под ногтями не обнаружено ни крови, ни частичек кожи, но необходимо взять анализы для дальнейшего исследования. Зубы в хорошем состоянии, но два верхних моляра отсутствуют. Больше на этот счет я ничего не могу сказать. Полный осмотр тела не выявил очевидных признаков травмы. Необходимо срочно провести химический анализ волос и крови. При обследовании глаз не обнаружены гемангиомы или петехиальная сыпь. Завтра утром будет проведено вскрытие и исследование мозга.

Доктор Гомес передал мне шприц. Я взяла образцы крови и слюны и поместила их в контейнеры для хранения биоматериалов. Правда, возникли некоторые трудности с получением необходимого количества крови. Даже обычное прикосновение к трупу указывало на то, что он был странным образом обескровлен. Возможно, имела место преждевременная коагуляция.

— Где я могу быстро провести химический анализ этих материалов?

— В университете Аризоны в Санта-Круз есть небольшая лаборатория, — ответил доктор Гомес. — Я договорюсь, чтобы их отвезли туда сегодня же вечером. Тамошние лаборанты мне кое-чем обязаны. Они справятся в два счета. Данные будут не особенно подробными, но для начала и этого хватит.

Выйдя в коридор, я остановилась и повернулась к шерифу.

— Скажите, прежде чем звонить мне, вы полностью исключили человеческий фактор? — спросила я. — В смысле, убийство?

Шериф Уилсон кивнул.

— Разумеется. Но первое тело, тоже женщины… она была мертва. Не подавала никаких признаков жизни. А потом она вдруг встала и ушла! Гектор отправил образец волос в криминалистическую лабораторию штата, и нам сказали, что там была какая-то неустановленная субстанция или что-то в этом роде, и попросили нас позвонить в департамент здравоохранения штата. Мы обязаны были обратиться к кому-нибудь на федеральном уровне. И Гектор, то есть доктор Гомес, решил, что нужно позвонить в Центр ПКЗ. Следующим в списке было ФБР, — улыбнулся он. — Возможно, мы еще обратимся к ним.

— Спасибо, — сказала я, пытаясь собраться с мыслями. — Думаю, мне стоит вернуться в отель и разобрать вещи. А потом поедем осмотреть овраг, где были найдены тела.

Шериф Уилсон и доктор Гомес лишь глубокомысленно кивнули в ответ.

Директива Министерства обороны

Я услышала тихий стук по стеклу закрытого окна, а потом жужжание в наушнике — это означало, что кто-то вошел в лабораторию. Я положила пробирки обратно в контейнер для хранения биоматериалов и расстегнула пневмокуртку. Побрызгала дезинфицирующим средством на руки в перчатках, после чего обработала костюм в специальном душевом отсеке: обрызгала костюм химикатами, а затем высушила. Я изучала старые образцы крови с НОЗК, которые не подверглись распаду, сравнивала их с компьютерными моделями на предмет реакции разложения, лейкоцентарной формулы, уровня содержания тромбоцитов в пробах на коагуляцию, и в особенности меня интересовал протромбиновый индекс. Обычно образцы крови отправлялись для анализа в Центр комплексных исследований в Форте Деррик, что в штате Мэриленд, или в Национальный институт здоровья в Бетесде, но я получила разрешение самой провести исследования в штабе Центра профилактики и контроля заболеваемости.

По сигналу центрального компьютера дверь в шлюзовую камеру открылась, и я вошла в буферный коридор, где на меня была направлена струя фильтрованного воздуха. На компьютерной системе замигала зеленая лампочка, это служило сигналом к тому, что я могу покинуть буферную зону. В штабе Центра ПКЗ в Атланте, как всегда, зуб на зуб не попадал, а я оставила свитер в машине и теперь чувствовала, как холодок пробегает у меня по спине.

Майкл Спенс — представитель по связям с конгрессом от Центра ПКЗ — стоял около книжного шкафа: как всегда с неизменным галстуком-бабочкой и счастливым выражением лица. Я сразу поняла, что ничего хорошего эта встреча не сулит.

— Привет, Лорен, — поздоровался Майкл, по привычке раскачиваясь взад-вперед.

— Майкл, надеюсь, ты здесь по важному делу? Я знаю, как ты не любишь этот этаж — еще с тех пор, когда заподозрил, будто заразился ботулизмом, только потому, что посидел на стуле.

Майкл поморщился.

— Спасибо, что напомнила — воспоминания, кстати, не из самых приятных. Я до сих пор уверен, что в моей крови остаются латентные клетки ботулизма, но Центр ПКЗ отказывается брать у меня анализы.

Я отвернулась от экрана и посмотрела на него:

— Чем черт не шутит…

— Вижу, ты хочешь, чтобы мне по ночам снились кошмары? — улыбнулся Майкл. — Что ж, я здесь действительно по очень важной причине. Комитет Конгресса хочет, чтобы представитель Центра ПКЗ явился к ним перед слушаниями по поводу вируса НОЗК.

Я кивнула и потянула спину — до этого я целый час провела в сгорбленном состоянии.

— Хорошо. И кто же будет давать показания? Я вкратце расскажу им обо всем, что имеет отношение к вирусу.

Майкл смерил меня долгим взглядом, затем снова улыбнулся.

— Хочешь знать, кого выбрал директор?

— Разумеется.

Он расправил плечи и приготовился сделать заявление:

— Лорен Скотт будет давать показания перед представителями Комитета по национальной безопасности Палаты представителей Конгресса США.

Я почувствовала, как краснеют щеки.

— О нет. Это невозможно. У меня недостаточно квалификации или опыта, чтобы…

Майкл сел рядом со мной, хотя, судя по выражению его лица, он тут же пожалел об этом, вспомнив свои прошлые страхи заболеть ботулизмом.

— Извините, мисс Скотт, но директор назначил вас. Вы больше всех в теме. Это станет для вас отличным опытом.

Я только кивнула, в животе у меня заурчало. Я всегда боялась выступать на публике, особенно перед камерами и журналистами. Слушания были запланированы на четверг — еще достаточно времени на подготовку.

Дознаватель — крупный мужчина в панаме и мешковатом жилете с накладными карманами — сидит на скрипучем складном металлическом стуле в центре тесного помещения. Он все время ерзает, словно никак не может принять удобного положения.

Первая сессия заседания Конгресса сто семнадцатого созыва

Серийный номер 117–20

Гоняться за призраками нелегко. Особенно за теми, кто больше, сильнее и быстрее тебя. Но именно этим я занимаюсь уже долгое время. Но как так вышло, что призраки подменили себя вампирами? Пока-пока, кровососы-неудачники!

Кстати, я был в группе захвата при задержании Лизы Соул и вел расследование ее дела. Я много общался с доктором Лорен Скотт из Центра ПКЗ, чтобы больше узнать о вирусе НОЗК и о том, какое влияние он оказывает на организмы носителей. Нашему агентству необходимо было узнать о рисках при взаимодействии с вирусом. Получив информацию от Лорен, я посоветовал приставить к Лизе Соул большой отряд охраны, пока она находилась в больнице. Но мое начальство отказало мне, и в результате она, разумеется, сбежала.

В самом начале, когда только стали появляться Сумеречные, у нас в ФБР не было отдела, который работал бы исключительно с ними. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь после случая с похищением предметов искусства. Только после этого в ФБР решили, что нужна группа, которая займется расследованием преступлений с участием Сумеречных.

После дела Лизы Соул и еще ряда связанных с ним расследований меня стали считать чуть ли не самым главным экспертом[7] по преступлениям, совершенным Сумеречными. Поэтому когда поступило сообщение о краже в Блэнтонском художественном музее, расположенном в кампусе Техасского университета, меня командировали в Остин помогать расследованию.

Наш старший специальный агент получил сообщение о том, что в кампусе, точнее, в Блэнтонском художественном музее, совершена кража. Обычно мы не занимаемся подобными преступлениями, однако один из местных агентов ФБР захватил на место преступления счетчик Гейгера, и обнаружилось, что показатели радиации просто зашкаливают. Поэтому в местном офисе в причастности к краже заподозрили Сумеречных.

Художественный музей имени Джека С. Блэнтона находится в кампусе Техасского университета в Остине. На территории кампуса, расположенного среди зеленых лугов и холмов центрального Техаса, было очень красиво. Сам музей считается одним из самых больших университетских музеев искусств и обладает обширной постоянной экспозицией и многочисленными фондами. Музей находится в грандиозном современном здании из гранита и известняка, он окружен аккуратно подстриженными лужайками и утопает в тени пекановых деревьев.

В момент ограбления в музее проходила выставка под названием: «Харинг, Уорхол и зарождение стрит-арта». На выставке были представлены работы, в основном, начиная с 80-х годов, преимущественно абстрактные иллюстрации на политическую тематику, выполненные в кричащих красках и содержащие нелепые послания.

В коллекции было несколько ценных полотен, но вор или воры взяли лишь одну картину: «Без названия (Мадонна, мне не стыдно)», созданную в 1985 году Энди Уорхолом и Китом Харингом. Картина была написана на холсте размером двадцать на шестнадцать дюймов акриловыми красками и люминесцентной краской «Дейгло».

На тот момент у ФБР не было ни малейших соображений, почему украли именно эту картину. По мнению некоторых экспертов, работы Лихтенштейна или Баскии представляют гораздо большую ценность, а у грабителей было достаточно времени, чтобы похитить сколько угодно картин, однако они забрали только «Мадонну».

Когда я прибыл на место, у музея толпились копы и музейные работники, у всех на лицах было волнение, практически паника. Без сомнения, представители фондов Харинга и Уорхола, а также сновавшие по этажам музея страховые следователи успели уже всех завести. Был знойный июльский день, я вышел из машины, которую поставил рядом с желтой лентой, преграждавшей вход в музей, и почувствовал, как пот струится по моим ногам. В кампусе был явный переизбыток охраны: новые сотрудники дежурили на всех этажах шестнадцатиэтажного здания студенческого общежития, а также в других строениях, где проводились занятия.

Специальный агент Дана Уэбб из оперативного штаба Остина провела меня в выставочный зал.

— Именно здесь и проходила выставка, — сказала она, — в трех больших залах на первом этаже.

Группа криминалистов сосредоточенно изучала каждый дюйм выцветшего прямоугольника на стене между картинами Баскии и Раушенберга.

— Вот тут она висела, — продолжала Уэбб, показывая на пустую стену и слегка пожимая плечами.

Кажется, выражение моего лица было на редкость красноречивым.

— Вы не любите современное искусство? — поинтересовалась Уэбб.

Я поморщился, словно терзаемый угрызениями совести, но я ведь и правда не люблю его.

— У меня совершенно особое, неоднозначное отношение к изобразительному искусству. Столько деньжищ платят за картины, которые может нарисовать даже ребенок. Это все равно, что показывать средний палец всем беднякам.

— Что ж, это пустое место на стене — тот самый средний палец, показанный нам с вами, — заметила Уэбб.

Я кивнул. Было уже ясно, что на этой стене нам вряд ли удастся что-то найти.

— Прежде чем мы перейдем к обстоятельствам кражи, объясните мне принцип работы охранной системы.

Мы с Уэбб первым делом изучили, как в музее обстояли дела с безопасностью. Главное помещение для охраны располагалось в подвале. На основании регламента, который мне прислали из Комитета по вопросам безопасности Американского объединения музеев[8], я сделал вывод, что здесь были довольно жесткие (для университетского музея) требования к охране.

Судя по всему, грабитель или грабители проникли через единственный служебный вход, располагавшийся в северо-западной части музея. Железная дверь была открыта снаружи дубликатом ключа, который, вероятно, украли за день до этого, но выяснилось это только после ограбления.

Затем меня отвели в помещение для охраны в подвале музея. Из сотрудников музея доступ туда имели только директор и два его ассистента. Комната была освещена мощными флуоресцентными лампами и многочисленными мониторами, на которые поступало изображение, записанное камерами видеонаблюдения. Я сел за стол, ассистент включил повторное воспроизведение, и мы стали изучать записи, сделанные во время ограбления уличными камерами, установленными на территории университета. Присутствовавшие на записях помехи, по моим наблюдениям, соответствовали тем, которые возникали при попытке записать на видео Сумеречных. Дальнейшее исследование, проведенное в лаборатории ФБР, подтвердило мои подозрения.

На видеозаписи камеры, которая снимала дорогу, ведущую к служебному входу в музей, за час до и после совершения ограбления никаких транспортных средств замечено не было. Я запросил записи со всех камер, находящихся на расстоянии мили вокруг музея. Охрана университета предоставила нам доступ к базе данных всех видеозаписей, сделанных на данной территории. Через час работы я заметил автомобиль на пустой парковке около здания философского факультета. Это был черный «Мерседес» последней модели с тонированными стеклами. Такое авто идеально подходило для Сумеречных.

С «Мерседеса» были сняты номера, а изучение с помощью портативного счетчика Гейгера ведущих от машины следов привело нас в выставочный зал на первом этаже музея к пустому месту на стене.

Если честно, то на месте преступления я не нашел никаких подсказок, кроме одной — преступление совершили Сумеречные. Но ведь это было только начало! Я чувствовал, что агент Уэбб не сводит с меня глаз, пока я изучал пустой прямоугольник на стене.

— Есть какие-нибудь идеи? — спросила она, надевая пиджак — если честно, то в музее было холодно, почти морозно. Она наклонилась — от нее пахло домашним пивом и сигаретами с корицей. Кажется, у нас с ней было много общего.

— На этом чертовом месте преступления мы вряд ли что-нибудь найдем, — ответил я.

— Может, удастся как-нибудь восстановить видеозаписи? — спросила Уэбб.

Я лишь покачал головой.

— Мы пытались, и не раз, но криминалистам и консультантам, которых мы привлекали со стороны, не удавалось чего-либо добиться. Излучение, исходящее от них, уничтожает видеозаписи.

Если честно, то я не чувствовал уверенности, что мне удастся раскрыть это дело. Мне уже приходилось бывать на местах преступлений, в совершении которых подозревали Сумеречных. В основном это были ограбления богатых домов, но с кражей из музея я сталкивался впервые. Единственное, что было общего у всех этих преступлений, это ноль процентов раскрываемости.

— Мы должны проследить за тем «Мерседесом», — предложила Уэбб.

Затем мы попытались составить предположительный маршрут перемещения автомобиля. Как я и предполагал, после работы с местной полицией выяснилось, что все камеры, установленные на коммерческих зданиях на близлежащей территории, были выведены из строя лазером или выстрелом из огнестрела.

Однако в результате детального осмотра, проведенного агентом Уэбб и представителями остинской полиции, удалось найти здание на Ламар-авеню, по периметру которого были установлены камеры, а кроме того, камеры находились на ограждении. И судя по всему, во время своего рейда Сумеречные пропустили этот дом. Я вынужден был отдать должное агенту Уэбб — в поисках улик она прошла несколько миль по изнуряющей жаре, внимательно осматривая каждый уголок.

Камеры наблюдения действительно зафиксировали черный «Мерседес», проследовавший по Ламар-авеню мимо Тридцать пятой улицы. Это случилось вскоре после ограбления — в половине третьего ночи. Но Остин — довольно большой город, так что, похоже, наши поиски опять зашли в тупик.

Я решил сменить тактику поисков. Техасский университет предоставил мне список событий и мероприятий, проходивших в предшествующий ограблению день. Одно из них особенно заинтересовало меня: встреча участников клуба любителей дронов. Ограбление совпало со съемкой метеоритного дождя, которую проводил клуб. Это счастливое совпадение открывало перед нами новые возможности. Мы должны были как можно скорее заполучить записи, сделанные дронами, пока их не стерли.

Выяснив адрес клуба, мы пришли к ветхому дому в западной части кампуса, где встретили двух лохматых студентов, одетых в драные шорты и футболки с изображениями рок-музыкантов. В гостиной повсюду были разбросаны бумаги и тарелки с остатками пищи, мне даже стало интересно, сколько студентов на самом деле жило здесь. Кит и Том — арендовавшие этот дом, в котором сами и жили, а кроме того являлись президентом и вице-президентом клуба любителей дронов, не скрывали своего волнения во время допроса. Кит — вихрастый блондин — неуверенно промямлил:

— Мы ни за кем не шпионили! Честно, мы просто пускали дроны полетать по городу, это законно. Я не понимаю, почему в НАСА так из-за этого всполошились…

Уэбб подняла руку:

— Послушайте, вы не делали ничего противозаконного. И мы из ФБР, а не из НАСА. Нам просто нужна ваша помощь.

Хорошенькое личико и полные сочувствия голубые глаза Уэбб помогли разрядить обстановку, но у меня возникло такое ощущение, что, если бы это не сработало, она показала бы свою крутизну и напугала бы парней до чертиков.

— Конечно, чувак… то есть мисс… офицер. Все, что угодно, — пробормотал Кит.

Как я и подозревал, ребята решили устроить «вечеринку с дронами до утра» и еще не стерли записей. Мы с Уэбб стояли позади них, пока они загружали видео на ноутбук. Я смотрел запись, сделанную Китом, а Уэбб не сводила глаз с компьютера Тома. Через несколько минут Уэбб позвала меня. На компьютере Тома было видно, как черный седан едет по Ламар-авеню. Это был наш «Мерседес».

— Кажется, он направляется то ли к Сорок девятой улице, то ли к Керби-лейн, — сказал Кит, склоняясь над монитором.

Том подошел к нам и кивнул:

— Точно, к Керби-лейн.

На следующее утро мы с Уэбб, выпив в «Старбаксе» по три стакана кофе каждый, направились к Керби-лейн. Пока мы ехали, я спросил ее, почему она стала работать в ФБР.

— Чтобы всегда быть при оружии, зачем же еще? — рассмеялась она.

— Есть способы и попроще, — заметил я.

— Знаю. — Она замолчала на мгновение. — Я много слышала о вас. Знаю, вы добивались, чтобы Бюро сосредоточило свое внимание на этих Сумеречных. Я вас в этом поддерживаю. Надеюсь, смогу у вас чему-нибудь научиться.

— У каждого чему-нибудь да учишься. В том числе и тому, чего не стоит делать.

Она улыбнулась.

— Да, и отвечу на ваш вопрос — в старших классах я была ужасной зубрилкой и хотела стать шеф-поваром после колледжа. А потом мою маму ограбили. Грабитель сильно избил ее. Она впала в кому, и меня это сильно испугало. И разозлило. Посмотрите на меня: я худенькая, невысокая. Но я начала заниматься карате, и одним из моих тренеров был бывший агент ФБР. Сама я и не думала об этом, но он что-то разглядел во мне. И вот я уже пятнадцать лет здесь работаю.

Вероятно, выражение моего лица было весьма красноречивым.

— Правда? Вам на вид не дашь больше восемнадцати.

Она рассмеялась.

— К счастью, мне уже намного больше. А еще у меня ребенок семи лет. — Она посмотрела на меня. — А у вас?

— У меня никого, — ответил я. Не знаю, почему я не упомянул тогда мою бывшую жену. Возможно, потому что в дальнейшем мы больше не затрагивали эту тему. Я уже собирался спросить о ее ребенке, кто это: мальчик или девочка, когда она сказала, что мы сворачиваем на Керби-лейн, и сбавила скорость.

— Как думаете, что мы здесь найдем? — спросила Уэбб, прищуриваясь и разглядывая дома с нечетной стороны улицы. — Я не вижу никаких «мерседесов».

Я изучал квартал с четной стороны улицы, думая о том, что лучше бы мы прогулялись пешком. Мне хотелось внимательно осмотреть каждый дом.

— Не думаю, что они рискнули бы поехать на «мерседесе» дальше. Их могла бы зафиксировать еще какая-нибудь камера. Скорее всего, бросили машину здесь, и пересели на другую.

Уэбб кивнула.

— Все равно стоит проверить, — сказала она и свернула на другую улицу.

Я не заметил ничего необычного. Затем краешком глаза…

Я схватил руку Уэбб, сжимающую руль.

— Езжайте чуть помедленнее, но не останавливайтесь. Притормозите вон там, — сказал я.

Уэбб остановилась на углу.

— Что мы ищем? — спросила она, поворачиваясь и выглядывая в окно.

— Третий дом с нечетной стороны улицы. Рядом с ним — коричневый гараж, — ответил я, указывая пальцем.

Уэбб прищурилась, рассматривая дом.

— Что там?

— Сложно объяснить. Странные окна, как будто они чем-то закрыты. И весь дом кажется каким-то… ненастоящим. И свет эти окна отражают… как-то необычно. Весь дом похож на декорацию. Словно ему старались придать вид обычного загородного дома, но…

Уэбб наклонила голову на бок.

— Может, вы и правы. Чем больше я на него смотрю… — Она повернулась ко мне, ее глаза были прищурены. — И что теперь?

— Я должен войти внутрь, — ответил я, будто самому себе.

— У нас нет ордера, — заметила Уэбб. Я услышал в ее голосе виноватые нотки, но проигнорировал их, и, думаю, она этому не удивилась.

— Нужно подождать, когда взойдет солнце, — ответил я. — После этого сможем осмотреть дом поближе.

Выпуск: осень/зима

Я все подробно обсудила с различными участниками предстоящей встречи между Джоном Дори и сенатором Томасом Уордом. Эти беседы были частью инициированного комитетом расследования, поскольку нам поступили заявления о том, что отдельные сотрудники Конгресса и выборные должностные лица продают свои голоса в пользу принятия закона о Сумеречных. Обвинения так и не удалось доказать, и дело было прекращено после семи месяцев расследования.

Джону Дори понадобилось несколько месяцев, чтобы добиться встречи с сенатором Томасом Уордом. Уорд родился и вырос в Градинере, в штате Монтана. Когда-то, во время выборов, не совпадавших с президентскими, в период правления непопулярного президента, он объехал весь штат, пожимая всем руки и обмениваясь дежурными фразами, и одержал свою первую победу в гонке за пост сенатора, набрав 51 процент голосов. Это было тридцать лет назад. Тогда и началась его легендарная карьера в Американском Сенате. Уорд полюбил работу в Сенате так же, как и продажу компьютеров. Его фотографическая память позволяла ему запоминать все нюансы работы организации, а затем использовать эти знания, чтобы влиять на людей и проводимую политику[20].

Дори знал о том, что сенатор был равнодушен к судьбам Сумеречных. В конце концов, их встреча состоялась в полнолуние в городе Хелена, штат Монтана, в дорогом круглосуточном ресторане, находившемся в хипстерском квартале. Сенатор Уорд проводил праздничный уикэнд по случаю Дня труда[21], встречаясь с избирателями и посещая местные парады и официальные мероприятия.

Сенатор Уорд и его помощник сидели за столом. Сенатор нетерпеливо стучал по столу пальцами.

Солнце давно уже село за горизонт, когда к ресторану подъехал сделанный на заказ лимузин без боковых окон. Едва он остановился, как дверь открылась, и из машины вышел Дори. Молодой человек в темном костюме последовал за Дори в ярко освещенный зал ресторана. Внутри почти не было народа — поздние посетители обычно приходили сюда после полуночи.

Сенатор Уорд помахал Дори рукой с вилкой, которой разделывал яблочный пирог «а-ля мод». Ассистент Дори подошел к барной стойке. Помощник Уэйда последовал за ним. Уорд поднялся и долго жал Дори руку.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, — сказал Дори.

— Садитесь, — предложил сенатор Уорд и показал на лежавший на столе пирог. — Не хотите кусочек? Или еще чего-нибудь? Я угощаю.

Джон Дори сделал паузу, размышляя над тем, не пытается ли сенатор Уорд поддеть его, предлагая еду, и при этом прекрасно зная, что обычная пища не способна была насытить Сумеречных. Только кровь.

Дори проигнорировал попытку подшутить над ним и сразу перешел к делу:

— Сенатор, я хотел бы обсудить с вами наше предложение, касающееся Закона о правах Сумеречных. Как я понимаю, вы читали проект Закона в его нынешнем виде. Я хочу знать, что мы можем сделать, чтобы вы его поддержали, и есть ли у вас какие-нибудь вопросы относительно содержания предложенного закона.

Сенатор Уорд откусил кусочек пирога и молча прожевал его.

— Я полагаю, Сумеречные хотят иметь те же права, что и остальные американцы. Меня волнует, сколько средств будет потрачено на принятие данного закона и, если честно, его необходимость, учитывая процент Сумеречных от общего числа населения, а также тот стиль жизни, который они предпочитают вести.

Дори кивнул. Похоже, все оказалось намного сложнее, чем он думал.

— Справедливое замечание. Однако во всех согласованиях — к примеру, тех, что касаются Закона о правах недееспособных американцев — одним из определяющих моментов являются расходы. Пандусы для инвалидных колясок, оборудование переходов для слепых и глухих людей — все это стоит денег. А для нашего общества важно, чтобы люди с ограниченными возможностями чувствовали, что их права не ущемлены, и что они без риска для здоровья и жизни могут ощущать полноту жизни. Большинство этих людей не просят ничего такого, чего не было бы у всех остальных, им нужно лишь равенства возможностей.

Сенатор Уорд глубоко вздохнул.

— Я это понимаю, но не думаю, что мы можем сравнивать перечисленные вами группы с Сумеречными. Сумеречные — относительно новая группа, и они являются абсолютным меньшинством от населения нашей страны. Кроме того, и вы должны это признать, их сообщество весьма и весьма закрытое. Они практически не участвуют в культурной жизни страны за пределами этого самого сообщества.

Дори смотрел в пустоту.

Сенатор Уорд положил вилку на стол. Немногочисленные посетители закончили свой ужин и покидали ресторан. Неожиданно воцарилась полная тишина.

— Сумеречные сами выбирают свой стиль жизни и продолжают следовать ему. Я не осуждаю ваш выбор. Я не сомневаюсь, что многие Сумеречные проходят процесс возрождения из самых благородных побуждений. Но те, другие люди, которых вы упомянули, и которые являются инвалидами, они бы выбрали другую жизнь, если бы смогли. Нам придется потребовать, чтобы все правительственные учреждения во всех населенных пунктах работали двадцать четыре часа в сутки. Автобусы тоже придется перевести на круглосуточный режим. Возможно, в судах придется проводить ночные заседания. Это же касается работы избирательных участков, младшей и средней школы, колледжей — к чему все это приведет?

Дори кивнул.

— Я понимаю ваши опасения, они небезосновательны. Но это может стать отправной точкой для дальнейших дискуссий.

Слегка вздохнув, сенатор Уорд отхлебнул вино из бокала.

— Тогда давайте оставим это для следующей беседы, а я могу вас заверить, что до тех пор постараюсь сохранить мое непредвзятое отношение к данному вопросу.

На этом встреча завершилась, и Дори понял, что впереди у него еще долгий путь.

Хотите анекдот? Нет, правда, очень забавный. Знаете, где вампиры открывают сберегательный счет? В банке крови!

Ладно, а если серьезно, то Сумеречные любят золото. То есть мы все любим золото, но их страсть к золоту — это нечто экстраординарное, граничащее с одержимостью. Я считал, что Сумеречные стремятся заполучить золото из-за его уникальной способности проводить тепло и электричество, а также отражать инфракрасное излучение — ведь Сумеречные сами способны излучать радиацию, и, возможно, золото оказывает успокоительный эффект на их организм. Однако когда я представляю себе, как Сумеречные алчно перебирают золотые слитки, словно персонажи каких-нибудь сказок или «Властелина колец», меня, сам не знаю почему, разбирает смех.

Наши детективы и ученые подозревают, что Сумеречные каким-то образом научились покрывать свою одежду и кожу тонким слоем золота и таким образом удерживать в себе излучаемую ими радиацию. Но для чего им это нужно, мы пока не выяснили.

В то время, когда был создан отряд по расследованию преступлений, совершенных Сумеречными, в ФБР еще не установили причастность Сумеречных к ряду похищений золотых слитков. Пока один амбициозный молодой агент, который словно ученый-отшельник посвятил несколько месяцев скрупулезному изучению всех улик, не обнаружил, что каждая кража совпадала с представлением в данном конкретном городе оперы «Никсон в Китае», дававшейся в рамках турне по стране. Эта связь казалась несколько натянутой, но, тем не менее, все фрагменты пазла начали складываться.

Оперная труппа, состоящая только из Сумеречных, гастролировала по стране — у меня до сих пор не укладывается в голове, как эта нуднейшая опера помогла нам поймать Сумеречных — и это стало важнейшим событием в истории Сумеречных, поскольку турне позволяло Сумеречным нести свою культуру остальным людям, не имеющим возможностей соприкоснуться с миром Сумеречных, так как те вели закрытый образ жизни, а видео- и аудионосители не способны были фиксировать их. Кроме того, благодаря этой истории я познакомился с Кианом Клери.

Киан родился предположительно в Новом Орлеане в ночь, когда в городе бушевал страшный ураган. Мать родила его в старом гараже, перестроенном под квартиру на Сент-Чарльз-авеню. Роды принимали повитуха и садовник. Когда Киану было пять лет, они с матерью переехали в город Эймс в штате Айова. О дальнейшей его жизни сохранилось не много информации — Киан не учился в официальных школах, а проходил домашнее обучение под присмотром своей матери-одиночки, а после этого поступил в Йельскую драматическую школу, получив полную стипендию.

Еще до окончания вуза он поражал преподавателей и остальных студентов своей нордической красотой и исключительным умением вживаться в любые роли. Когда он показывал студенческие этюды, одни студенты плакали, другие же старались попасть на одни с ним занятия, чтобы увидеть даже самые короткие его выступления. Киан полностью посвящал себя выбранной профессии. Он вел аскетический образ жизни, почти все время проводил в своей комнате в общежитии и занимался, избегая развлечений и общения со сверстниками. Он много размышлял об актерском ремесле, в одиночестве разыгрывал сцены из своих любимых пьес. Его сосед в скором времени перебрался в другую комнату. Это еще больше усилило окружавший Киана ореол загадочности. Остальные студенты уважали выбранный им стиль жизни и старались не мешать ему.

На первом курсе Киан в качестве награды получил возможность сыграть главную роль в постановке пьесы Лэнфорда Уилсона «Сожги это». Йельская драматическая школа показывала спектакль во время осеннего сезона, и университетская газета писала, что Киан Клери, игравший Пэйла — вспыльчивого главного героя — «словно заколдовал зрителей» до самого конца пьесы.

С того момента он играл главные роли почти во всех спектаклях, начиная с «Пробуждения весны» и до «Любви под вязами». Каждая постановка признавалась классической, а цены у спекулянтов, продающих билеты на студенческие спектакли театралам из Бостона и Нью-Йорка, взлетели до небес. Университету даже пришлось нанять дополнительную охрану, чтобы не пускать людей, пытавшихся проникнуть на выступления Киана без билетов. На втором курсе Киану стали поступать предложения из Голливуда, но он отвергал их все, так как хотел просто учиться.

Лето после третьего курса стало для него особенно плодотворным. Насколько нам удалось выяснить — правда, источник не вполне надежный — Киан автостопом уехал в Остин, в штате Техас, и решил пройти там прослушивание на одну из ролей в независимом театре под названием «Предел». В отличие от большинства независимых театров, ставивших в основном одноактные пьесы, этот театр специализировался на малобюджетных постановках небольших опер. Киан прошел прослушивание, исполнив на безупречном итальянском — хотя в оригинале партия была написана на русском — арию Роберта, герцога Бургундского, из оперы «Иоланта». Он получил эту роль и с блеском исполнил ее. В статье в «Нью-Йорк-таймс» приводились отзывы зрителей, которые присутствовали на спектакле и в один голос утверждали, что Киан затмил собой остальных исполнителей. Многие говорили, что во время его выступления их эмоции прорвались наружу водопадом слез. И они до сих пор не могут забыть тот день.

Наверное, я испытываю те же чувства, когда «Далласские ковбои» каждый год проигрывают «Нью-йоркским гигантам». Каждый раз, как подумаю об этом, глаза на мокром месте.

После пяти выступлений, никого не предупредив, Киан покинул Остин и точно так же автостопом вернулся в Йель. Однако где-то между Остином и Нью-Хейвеном Киан возродился.

Обстоятельства, при которых случилось возрождение, так и остаются неизвестными, хотя многие журналисты пытались провести свои расследования этой загадочной истории. Известно лишь то, что по возвращении в Йель Киан в два часа ночи явился в дом декана драматической школы. Он сообщил декану о том, что стал Сумеречным и что ему необходимы особые условия для завершения образования и получения диплома. Это произошло до принятия Закона о равных правах для всех, однако декан с радостью согласился, и через год Киан получил диплом бакалавра. Но, как ни странно, во время последнего года обучения он отказался принимать участие в постановках драматической школы, предпочитая усиленно заниматься и планировать свою дальнейшую деятельность в одиночестве.

Киан вполне мог бы стать голливудским сердцеедом, но статус Сумеречного лишил его возможности сниматься в кино и на телевидении. Однако, по мнению многих, кто знал его лично, он в любом случае не согласился бы сниматься, так как предпочитал работу с живой аудиторией, а не перед камерами. В скором времени после окончания театральной школы весь театральный мир пришел в восторг, узнав о его новой звездной роли. Благодаря Сумеречному инвестору Киан смог создать свою собственную театральную компанию и сыграть главную роль в ее дебюте — опере «Никсон в Китае», которую в рамках турне должны были показать в десяти городах страны. Эта опера рассказывала о визите президента Никсона в Китай в 1972 году, который стал, своего рода, прорывом, учитывая антикоммунистические взгляды самого Никсона.

Идея взять данную оперу — да и вообще оперу — для первой постановки показалась довольно странной. Сюжет был довольно сухим, недостаточно ярким и провокационным, чтобы привлечь массовую аудиторию. Самому Киану роль Ричарда Никсона совершенно не подходила, это был настоящий вызов — вжиться в такой сложный образ. В последний год обучения он много работал над ролью в одиночестве и теперь был готов предстать перед публикой.

Следующим неожиданным и успешным ходом Киана стало его решение пригласить в качестве режиссера Питера Селларса, работавшего в свое время над самой первой постановкой этой оперы. Премьера в Нью-Йорке прошла необычайно успешно. Голос и актерское мастерство Киана потрясло всех, кто находился в концертном зале. Люди, собравшиеся на улице, чтобы увидеть Киана, утверждали, что его пение было слышно даже снаружи. К концу спектакля многие зрители говорили, что были потрясены и восхищены увиденным, что это было нечто большее, нежели просто опера.

«Нью-Йорк-таймс» посвятила этому событию всю первую полосу, и билеты на два следующих спектакля были мгновенно раскуплены, а спекулянты продавали их за несколько тысяч долларов каждый. Интернет еще больше подогревал интерес к представлению, особенно после статьи на портале «БаззФид» о спектакле и о Киане, в частности. Статья иллюстрировалась рисунками, на которых были изображены сцены из оперы, все, что происходило за кулисами, а также очередь из сотен и даже тысяч поклонников Киана у служебного входа. Они собрались там в надежде получить автограф Киана или хотя бы прикоснуться к нему. Городская полиция выделила более пятидесяти своих сотрудников, чтобы не допустить беспорядков. Мэр несколько недель грозился закрыть спектакль, если продюсеры не возместят городу расходы на обеспечение безопасности. Он даже угрожал судебными исками, но в конце концов, администрация города пришла к решению принять дополнительные меры безопасности во время оставшихся нескольких спектаклей.

Средства массовой информации и Интернет публиковали материалы о том, каким невероятно мощным был этот спектакль. Многочисленные зрители в подробностях описывали, как глаза Киана вдруг начинали светиться желтым светом и, казалось, одновременно видели лица всех, кто находился в зале.

Билеты на все спектакли были проданы, и во время их показа ни один фильм или концерт не мог сравниться по популярности с «Никсоном в Китае».

Первая кража золота произошла во время третьего представления в Нью-Йорке в доме Джона Хетчера — богатого адвоката, который заработал состояние, участвуя в судебных процессах изготовителей асбестосодержащих материалов. Хетчер был человеком нестандартных взглядов, начиная от его позиции по поводу правительственных заговоров и заканчивая попыткой защитить сторонников подготовки к Концу света, и предпочитал хранить часть своих сбережений в золотых слитках, чтобы защититься от следующего экономического кризиса. В подвале своего частного дома на Манхэттене он оборудовал хранилище для золота. Хранилище располагалось в помещении бывшей прачечной. Оно не отвечало всем требованиям банковского хранилища, но было построено на совесть. Бетонные стены — укреплены кевларом, стальные двери в фут толщиной — оборудованы замком, для открытия которого необходимо было сканирование сетчатки глаза. В ночь преступления Джон Хетчер присутствовал на опере «Никсон в Китае», а затем вместе с друзьями до трех часов ночи наслаждался нежнейшими суши в «Маса». Он отправился домой в сопровождении личного телохранителя. Войдя в дом, первым делом направился в подвал, где у него был личный бар, и увидел, что сейф открыт, а золото исчезло.

В ФБР он обратился только через две недели после ограбления, это было связано с тем, что Хетчер не хотел признаваться, сколько именно золота он хранил в сейфе. Богатые люди хорошо знают, что подобная информация может быстро стать достоянием налоговой службы, потому что большинство из них так или иначе скрывают свои доходы. Сразу после ограбления Хетчер нанял команду проверенных частных детективов, но они ничего не смогли найти. И тогда, через две недели, он позвонил в ФБР. За дело взялся региональный нью-йоркский офис ФБР, однако оно полностью затерялось между расследованиями террористической угрозы и шпионской деятельности.

Следующее ограбление произошло в Бостоне во время одного из трех спектаклей.

На этот раз пострадала компания «Эллисон корпорейшен» — независимый дистрибьютор золота, располагавшаяся на первом этаже старого банковского здания в центре Бостона. Ночью во время второго показа «Никсона в Китае» неизвестный или группа неизвестных вывели из строя камеры и ворвались в подвал здания, где хранилось только золото и где даже не было сигнализации. Обезвредив охрану, похитители украли золота на общую сумму в пять миллионов долларов. В отличие от Хетчера владельцы «Эллисон корпорейшен» сразу же заявили в ФБР, хотя, как и в случае с Хетчером, их дело так и осталось нераскрытым из-за отсутствия улик.

Третье ограбление произошло в Хьюстоне, штат Нью-Йорк, когда там также давали оперу «Никсон в Китае». В тот раз молодой агент ФБР Келвин Джеймс, работавший в Лос-Анджелесе и привлеченный к делу о краже, выдвинул версию о возможной причастности к преступлениям Сумеречных. Это было за неделю до того, как я прочитал электронное сообщение от него и задумался над прочитанным. Особенно меня поразил скрупулезный подход Келвина.

Связь наверняка существовала. Разумеется, мои коллеги из ФБР, считавшие, что я всегда и во всем подозреваю Сумеречных, решили, что именно это и заставило меня сделать подобный вывод, и все же поразительную связь между оперными спектаклями и кражами невозможно было проигнорировать. Как говорится, век живи — век учись, но я давно уже с иронией отношусь к этому совету. Я живу не за счет постоянного обучения, и меня это вполне устраивает.

Поэтому я забронировал билет до Хьюстона и лишь после этого узнал, что оперная труппа уже отправилась в новый пункт назначения — на неделю они переезжали в Лос-Анджелес.

Виню ли я себя? Был ли я одним из тех, кто заварил эту кашу? Может быть. Сложно сказать. Возможно, историки и попытаются очернить память обо мне, но сам я не желаю этого делать.

Так что давайте вернемся ненадолго в прошлое. В те времена, когда я работал политтехнологом. После окончания Пенсильванского университета я сотрудничал с политическими консалтинговыми фирмами. Еще во время обучения я проводил выборную кампанию моего соседа по комнате в общежитии на пост президента студенческой группы. Этот лоботряс любил выпить и жаждал победы только ради соответствующего пункта в резюме. Я заказал печать стикеров на бамперы, на которых были его имя и фамилия, и расклеил их по всему кампусу — особенно в туалетах. К началу выборов все студенты знали его имя. Это обеспечило ему уверенную победу. Он стал самым ленивым студенческим президентом за всю историю университета, зато теперь он спикер от штата Пенсильвания в Палате представителей — прохлаждается там, пока ему не посчастливится стать лоббистом.

Я много лет работал с разными кандидатами, баллотировавшимися на местных, региональных и общегосударственных выборах. Я не брезговал различными ухищрениями, которые кое-кто мог бы назвать «нечестными». Ну, знаете, например, вы нанимаете бездомных, оплачиваете им регистрационные сборы, чтобы они баллотировались на праймериз, и таким образом распыляете голоса, что приводит к неизбежному второму туру. Или публикуете слухи о любовных интрижках какого-нибудь кандидата. Либо о его незаконнорожденных детях или серьезных проблемах с психикой. И тому подобное.

Но это отлично работало. Мне очень повезло с малоизвестными кандидатами от Демократической партии. Я помогал им в предвыборной борьбе и обеспечивал победу над кандидатами от республиканцев, в том числе и над теми, кто имел большой опыт в политике и неоднократно переизбирался. Думаю, это все потому, что я никогда не боялся трудностей. А также потому, что мне были больше по душе прогрессивные демократы, нежели другие политические партии. Мне всегда интересно было посмотреть, как далеко можно зайти, оставаясь при этом безнаказанным. Повышение налогов, принятие новых законов, легализация марихуаны — что еще из своих интересов я смогу навязать этим загнанным в угол кандидатам, которые мне платят?

Мой последний проект — с Лизой Мэннинг в Солт-Лейк-Сити — завершился пять месяцев назад, и все это время я ужасно скучал, время от времени выбираясь на встречи с перспективными клиентами-бизнесменами из Чикаго, общаясь по телефону с основателем одной из самых крупных юридических фирм в Иллинойсе и Чикаго. Ее звали Джуди Грин, мы познакомились на одном из благотворительных вечеров, ее фирма инвестировала средства в кандидатов как от Республиканской, так и от Демократической партий. Она не хотела обсуждать ее предложение по телефону и попросила о личной встрече, причем как можно скорее.

Мы встретились на следующий день за ланчем в передвижной закусочной, находившейся на Логан-Сквер. Оттуда открывался прекрасный вид на озеро Мичиган. Мы сидели за одним из столиков, напоминавших декорации к сериалу «Игры престолов»: они были сделаны из выдолбленного ствола дуба и зачем-то украшены старыми концертными постерами семидесятых. Я заказал сэндвич с грудинкой и картофель фри, нарезанный спиралькой, Джуди — овощной салат.

Поболтав немного о наших недавних поездках в Европу, Джуди отложила вилку.

— Вы, наверное, умираете от любопытства? — спросила она с легкой улыбкой.

Я ответил ей набитым грудинкой ртом:

— Это точно.

Джуди указала вилкой на меня:

— Мне не стоит говорить вам о вашем впечатляющем послужном списке из побед на выборах. Я и ряд других, еще более компетентных людей считаем, что в данный момент вы входите в пятерку самых лучших политтехнологов страны. Но поскольку нынешний президент собирается переизбираться на второй срок, вам еще нескоро представится шанс поработать с кандидатом в президенты.

— Верно, — согласился я. — Но меня это не тревожит. Я могу и подождать.

Джуди наклонилась ко мне с улыбкой:

— И это говорит человек, обожающий соревнования? Если будете и дальше так неумело лгать, вы испортите репутацию всем политическим аналитикам.

Она была права, но я не хотел сразу открывать перед ней все карты. Поэтому лишь пожал плечами.

— Я знаю, что вы работаете только с кандидатами-демократами, — сказала она, наблюдая за птичкой, аккуратно собиравшей крошки на земле.

— Потому что я сам демократ, — ответил я, вероятно, немного громче, чем ей этого хотелось. Теперь мне стало интересно, к чему все это приведет. Она хотела предложить мне работу на какую-нибудь корпорацию? — Скажите мне, Джуди, что вам нужно?

Джуди глубоко вздохнула.

— Хорошо. Я не могу особенно раскрывать все детали, но хотела бы узнать, насколько вам интересна организация избирательных кампаний. Вам заплатят гораздо больше, чем обычно. Могу сказать, что кандидат — богатый бизнесмен. В политике он новичок, поэтому большое внимание придется уделять не только стратегии, но и собственно политическим вопросам. У вас не будет ограничений в средствах. Главное, проведите первоклассную кампанию.

Я отхлебнул еще пива. Мне приходилось проводить сложные кампании, но я никогда еще не работал с кандидатами, не занимавшими должностных постов.

— Деньги мне особо не нужны. Я начинаю жить не по средствам, только когда речь заходит о барах, шлюхах, стриптизершах и легких наркотиках.

Губы Джуди растянулись в легкой улыбке.

— Полагаю, есть какой-то подвох? — продолжил я.

Джуди повела своими худыми плечами.

— На самом деле, несколько. Во-первых, он республиканец.

Я со стуком опустил на стол мою бутылку с пивом.

— Джуди, ну что вы! Я же преданный демократ, и вы об этом знаете.

Джуди взяла меня за руку.

— Знаю, Джозеф, — ответила она. — Но эта предвыборная гонка войдет в историю. К тому же данного кандидата нельзя назвать типичным республиканцем.

— Надеюсь, у вас есть более веские причины.

Джуди встала, направилась к трейлеру, торговавшему пивом. Я стал наблюдать за тем, как начинают расходиться люди, пришедшие сюда на ланч. Длинные обеденные перерывы в последнее время стали нормой, но мне это не особенно нравилось. Мне нужно было ощущать вкус борьбы, драмы, напряжения — и мало что могло удовлетворить мои желания так, как избирательная кампания.

Джуди вернулась с новой бутылкой.

— Подумайте о том, какая будет реакция, если вы проведете успешную избирательную кампанию для республиканца после всех этих многочисленных демократов. Вы станете настоящей легендой. И если вы обеспечите своему кандидату большой процент голосов избирателей-демократов, то, несомненно, войдете в историю как человек, который смог провести двухпартийную кампанию. После этого с вами заключат контракт на написание книги. И в дальнейшем у вас не будет отбоя от кандидатов.

Джуди замолчала и стала вяло ковырять вилкой свой салат. Я наблюдал за голубями, которые, монотонно кивая головами, склевывали хлебные крошки. Мысленно я перебирал фамилии очень богатых бизнесменов, которые, по слухам, были заинтересованы в политической карьере, но мне ничего не приходило на ум. В половине штатов должны были проходить губернаторские выборы, так что сузить поиск никак не получалось.

— Хорошо, — ответил я. — Можете считать, что я заинтересовался. Но согласия пока не даю. Я не знаю, что это за кандидат, и в каком штате начнется кампания, а это очень важно…

— Вы все узнаете, — ответила Джуди. — Мне нужно было понять, готовы ли мы перейти к следующему этапу.

— Это к какому же?

— К личной встрече. — Джуди снова улыбнулась и промокнула губы салфеткой. Вид у нее был невероятно счастливый. — Просто встретимся и все.

К концу недели мое нетерпение стало нарастать. Наконец, в пятницу Джуди позвонила. Долго извинялась за все проволочки и сложности, но ведь она действовала строго по инструкции клиента! «Вы все поймете, когда встретитесь с ним, обещаю», — заверила она. За мной приедет арендованный автомобиль и отвезет меня в аэропорт О’Хара, где будет ждать частный самолет. У меня конфискуют телефон. О пункте назначения сообщат лишь после того, как самолет поднимется в воздух.

В салоне роскошного частного бомбардира BD‐700 меня встречал экипаж. В самолете была игровая приставка «Xbox one X» и несколько книг, но в полете я коротал время, делая заметки и рисуя всякие каракули в моей записной книжке. Разумеется, никакого доступа в Интернет не было. Один из пилотов вышел из кабины и с улыбкой склонился над моим креслом.

— Мы приземлимся в Лас-Крусесе, в штате Нью-Мексико, — сказал он и вернулся в кабину. Я остался размышлять по поводу места назначения: Нью-Мексико.

Я думал о разных бизнесменах и бизнесвумен, которые захотели бы баллотироваться на пост губернатора, сенатора или в Конгресс — большинство знакомых мне представителей бизнеса вряд ли начали бы политическую карьеру с более низкой должности. Я был уверен, что речь идет об избирательной кампании на пост губернатора или сенатора. Деньги способны решать многие проблемы.

Когда самолет, наконец, приземлился, уже наступил вечер. Я не заметил других самолетов в небе или на земле — мы подлетели к аэропорту и целый час кружили в небе до тех пор, пока не зашло солнце. Возможно, меня отвезут в отель, а встреча состоится рано утром? От трапа меня проводили к лимузину, в котором ждала Джуди Грин — в деловом костюме и с включенным айпадом.

Вероятно, у меня был очень удивленный вид.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказала Джуди.

— Не уверен.

Она рассмеялась.

— Вы думаете: «Почему она не полетела со мной на самолете?»

— Даже близко не угадали, — ответил я. — Но да, с вами полет был бы не таким скучным.

— Я понимаю, но мне нужно было подготовиться к вашему визиту. Мы поедем в Лас-Крусес, в бар под названием «Одинокий броненосец». Это довольно дешевая забегаловка, но мы стараемся соблюсти необходимую секретность.

Я посмотрел в окно на пустынную дорогу и на усыпанное звездами небо.

— Кажется, теперь меня уже ничем не удивишь.

Джуди отвернулась и проговорила:

— Я в этом не уверена.

Когда лимузин въехал на усыпанную гравием парковку, я понял, что Джуди не шутила: это была самая настоящая дешевая — и дерьмовая! — пивнушка, вроде тех, что показывают в плохих фильмах. И когда в нее входит главный герой, музыка тут же стихает, и все взгляды устремляются на него.

Мы с Джуди вошли внутрь, там пахло сигаретами, а из музыкального автомата звучал «London Homesick Blues». Это был древний музыкальный автомат, точно такой же, как у моего отца. Он купил его на свалке в Чикаго у старого мексиканца со стеклянным глазом. Этот мексиканец часто бродил по кварталу с палкой, полой внутри и набитой пробками и крышками от виски. Долбаный чувак был просто чокнутым.

В зале было несколько посетителей, которые молча сидели с бутылками пива в руках. Джуди провела меня в кабинет, располагавшийся в глубине зала. Странно, но старый бармен в ковбойской шляпе даже не взглянул на нас.

Я заметил, что на потолке повсюду были камеры, особенно много их оказалось над дверью в кабинет. Джуди подошла к двери, и я услышал характерный щелчок открывающегося электронного замка. Я видел подобные замки в охраняемых зданиях на Капитолийском холме, когда работал в различных комитетах по разведке. Без сомнения, первоклассное средство безопасности. Куда же я, черт возьми, попал?

Внутри у противоположной стены я увидел лифт, около которого стояло четверо огромных, как скала, мужчин в черных костюмах, вероятно, телохранителей.

— Серьезно? — спросил я, взглянув на Джуди.

— О, вы еще не все видели, — ответила она, когда двери лифта открылись, хотя никто не нажимал кнопки. Мы вошли внутрь и спустились вниз, на два или три этажа. Двери открылись, и мы вышли в небольшой хорошо освещенный коридор. Снова камеры, просматривавшие каждый дюйм. Джуди направилась к двери в конце коридора.

Около двери мы ненадолго остановились, судя по всему для того, чтобы скрытая от наших глаз камера просканировала нас, затем дверь открылась с помощью электронного устройства, и мы вошли в огромный роскошный кабинет, вдоль стен которого тянулись бесконечные книжные полки. Освещение в комнате было таким слабым, что я едва мог видеть, что находится на расстоянии вытянутой руки, но обратил внимание на старинную дубовую мебель, обитую кожей. Я чувствовал, как адреналин в крови зашкаливает, а давление повышается. Когда мы подошли к столу, сидевший за ним мужчина встал. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но я отшатнулся назад, и у меня перехватило дыхание, когда я понял, на встречу с каким человеком я приехал.

Это был Сумеречный.

Отец Рейли: Ну, во‐первых, мне даже не верится, что я нахожусь сейчас в Нью-Йорке. А во‐вторых, не могу поверить в то, что в этой комнате есть окно. Давно я такого не видел.

Когда в следующий раз вам будут говорить, что такого понятия как карма не существует, расскажите им историю либерального политтехнолога, который стал работать на кандидата от Республиканской партии на выборах губернатора штата. Это поднимет настроение вашим собеседникам.

Предвыборное турне Ника мы проводили под лозунгом «Вперед, Нью-Мексико!», и оно, на удивление, оказалось успешным: возможно, народа на встречах с избирателями было не так уж и много, однако эта акция получила значительную огласку и широко освещалась в СМИ.

Мы столкнулись с некоторыми сложностями в отношении логистики из-за того, что Ник не мог находиться на улице при солнечном свете. Зато Сумеречных на наших встречах было очень много. У них был свой официальный сайт, на котором публиковалось время, когда они могут без страха покидать свои жилища в любой точке земного шара — как правило, через тридцать-сорок минут после захода солнца. Также они создали модифицированные часы «Эппл», которые подавали специальный сигнал, предупреждавший о том, что можно выйти на улицу. Сумеречные с большим удовольствием использовали новые технологии, чтобы улучшить качество жизни и здоровья, учитывая ряд условий, необходимых для поддержания их физического состояния. У них были свои справочники в Интернете, где содержалась информация обо всех необходимых для Сумеречных службах, начиная с некоммерческого «Фонда Сумеречных». Однако эти данные хранились на специальных серверах, подключенных к «Глубокой паутине», поэтому мы мало что знали о том, какие именно сервисы предлагались Сумеречным на тех страницах. Но нам было известно, что сигнал «можно выходить из дома» входил в число этих услуг. Попытки частных лиц и правительственных организаций взломать сайт происходили ежедневно, однако он обладал очень высокой степенью защиты от взлома. Любопытно, что, по слухам, серверный кластер располагался то ли в Нью-Мексико, то ли в Аризоне. Интересно также, по крайней мере, мне, что в сообществе Сумеречных разрасталось движение, призывавшее отказаться от любых технических изобретений. Причем дошло до того, что была придумана сложная система солнечных часов, достойная карикатур Руба Голдберга. Благодаря ей даже в замкнутом пространстве можно было установить, когда Сумеречным небезопасно покидать дом.

Между тем кампания проходила довольно гладко — мне на почту приходили сообщения о том, в какое время Ник сможет участвовать в публичных акциях. И все же меня до сих пор напрягали мероприятия, которые начинались после восьми вечера. Проблема заключалась в том, что люди, не являвшиеся Сумеречными, в это время обычно расходятся по домам. Я старался, чтобы на подобных мероприятиях всегда были большие запасы кофе для посетителей. Лесли даже предложила (и поначалу я принял ее предложение за шутку) создать специальную аэрозольную смесь, обостряющую ощущения людей, чтобы распылять ее в толпу. Стоит ли говорить о том, что я почти сразу же отказался от этой идеи. Однако постепенно я все больше проникался проблемами Сумеречных. В какой-то мере мы были с ними из одного теста: не боялись бросать вызов трудностям, находить оптимальное решение и воплощать его, независимо от обстоятельств.

Поскольку с деньгами сложностей не возникало, я почти каждый день проверял данные опросов по предстоящим выборам. Ко Дню труда последние опросы показали, что Дункан Кэплин мог набрать 51 процент, а Ник Байндон Клэрмонт — 49 процентов. Ник и Лесли паниковали, но очень тихо и сдержанно, как и подобает Сумеречным. Однако, по сути, шансы у обоих кандидатов, примерно, сравнялись, и до выборов еще оставалось несколько месяцев.

На День труда мы организовали пикник — разумеется, ночью. Во время мероприятия я слушал высказывания лидеров различных профсоюзов, которые, к моему удивлению, решили поддержать Ника Байндона Клэрмонта. Я мог только догадываться, какие взятки или угрозы заставили этих профсоюзных лидеров склониться на сторону республиканца, да еще и миллиардера-бизнесмена, который с большим удовольствием устранил бы все профсоюзы в интересах своего бизнеса. Но я был рад тому, как вела себя пресса. Дело в том, что каждый раз, когда Сумеречные оказывались втянутыми в какую-нибудь историю, связанную с причинением вреда людям, журналисты пытались выяснить мнение Ника на этот счет. В канаве обнаружены обескровленные тела? Пресса хочет выслушать, что по этому поводу думает Ник. Однако в тот раз, в кои-то веки, их интересовали взгляды Ника на политику, а не его статус Сумеречного.

Я проверял сообщения на своем айфоне, делая вид, что слушаю выступление одного из профсоюзных лидеров по поводу прожиточного минимума, как вдруг мой телефон словно сошел с ума. Сообщения стали сыпаться одно за другим. Одновременно на моем экране появлялось до десятка посланий.

И все они были об одном и том же: умер Уэйд Эшли.

Я вскочил со своего стула и, протиснувшись сквозь охрану, выбежал на улицу навстречу прохладному ночному воздуху. Я перешел по одной из ссылок, ведущей на сайт «Вашингтон пост», где сообщалось о кончине Уэйда. Его нашли в своей квартире. Он повесился на кожаном ремне, который прикрепил к двери. Некоторые сайты, посвященные теориям заговора, ставили под сомнение версию самоубийства, поскольку, по данным вскрытия, у него был поврежден шейный отдел позвоночника. Ряд журналистов утверждали, что хотя ремень и мог вызвать удушение, он вряд ли сломал бы ему шею.

Я услышал шаги за спиной и резко обернулся.

Это была Лесли.

Вероятно, она увидела мое выражение лица и поняла, что я узнал эту новость.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

Лесли кивнула в сторону своего внедорожника и направилась к нему, пока один из ее телохранителей открывал дверь. Я сел в машину вместе с ней.

Я знал, что все их автомобили были звуконепроницаемыми, а также снабжены защитой, которую мы иносказательно называли «кольцом электромагнитных волн» и которая блокировала действия любых подслушивающих устройств, установленных внутри машины. Салон автомобиля покрывал специальный звуконепроницаемый материал, мешающий прослушке. Это было похоже на то, как оборудованы помещения для обработки и обсуждения секретной информации в администрации президента США. Так что я мог свободно говорить на любую тему, пока находился внутри автомобиля или специального портативного тента, который они брали с собой.

— Вы не должны были убивать его! — закричал я.

Лесли просто смерила меня долгим взглядом, словно ожидая, пока я израсходую весь свой запас негативной энергии, после чего мы снова сможем заняться делом.

— Я сам бы все уладил, — продолжал я. — И я бы сделал все, что угодно, кроме…

— Джозеф, так нужно было поступить. Вы понимаете, как близок он был к тому, чтобы сорвать всю нашу кампанию? Ему удалось обмануть наших людей, следивших за ним и за Амандой Аллен. Он убедил ее все рассказать. Очевидно, что у него не было ничего, кроме ее слов. Но и этого оказалось бы достаточно. Вы же знаете, как пресса относится… — она запнулась, — …к нам. Этого не должно было случиться.

Лесли сделала паузу. Затем спокойно, словно повторяя заученный текст, продолжала:

— Джозеф, послушайте меня. Когда я была маленькой девочкой, отец читал мне про знаменитых римских полководцев. Он обожал эту тему. Моим любимым военачальником был Сципион Африканский, победивший Ганнибала во время Пунической войны. Его армия была в два раза меньше вражеской, однако благодаря хитрости и уму он смог победить величайшую на тот момент армию. Слоны Ганнибала устремились в атаку, однако Сципион приказал выстроить свои войска таким образом, чтобы им было проще убивать слонов и сидевших на них солдат. И так ему удалось разгромить более сильного противника. Позже Сципион сказал: «Так что ступайте, и пусть при встрече с врагом перед вами будут стоять две цели: либо победа, либо смерть. Ибо люди, движимые столь мужественными устремлениями, всегда одержат верх над врагом, ведь те бросаются в бой, готовые впустую жертвовать своими жизнями».

Лесли указала пальцем на мою грудь.

— Уэйд все прекрасно осознавал, ведь его предупреждали. Я не испытываю сочувствия к безрассудному человеку, который осознает последствия своей деятельности. — Она прищурилась, словно хотела показать, что этот разговор начал утомлять ее. — Делайте свое дело, Джозеф. Думаю, это все равно бы случилось, независимо от вашего участия. Не исключено, что это произошло бы намного раньше, если бы не ваши высокие моральные качества и компетентность. Ник уважает это.

Я кивнул, так как был слишком потрясен и не сразу понял, что она по-своему пыталась сделать мне комплимент.

Некоторое время мы сидели молча. Я не знал, смогу ли простить себя за это, или же мне теперь на все будет наплевать.

— Ладно, — сказал я, наконец, отринув свою душу, а вместе с ней и все остальное. — Пора возвращаться к работе.

Рак, СПИД, свиной грипп, птичий грипп, атипичная пневмония, МРЗС, Эбола… С чего я взяла, что кто-то должен переживать из-за этого вируса НОЗК? «Если бы ты видела лица тех матерей, отцов и детей, пораженных всеми перечисленными выше болезнями, то работала бы над созданием вакцин от них и не обращала бы внимания на все, что связано с теми кровососами». Так мне сказал мой предыдущий директор после того, как я потребовала выделить дополнительные средства и персонал для проведения исследований. Все было совсем плохо, и я почти поверила в то, что он говорил правильные вещи. Чего мы достигнем, даже если найдем лекарство? Наверное, мне нужно было прислушаться к нему, но я искренне считала, что моя работа может спасти столько же людей, как и исследования, направленные на поиски лекарств от Эболы или рака. Хотя я уверена, что другим людям будет тяжело понять меня.

Однако в Центре ПКЗ многие сотрудники, помимо директора, отказались поддерживать меня. Мелкие конфликты, неизбежные на любом рабочем месте, теперь приобрели более личностный и зловещий характер. Раньше дни рождения сотрудников отмечали все, теперь нас разделяла невидимая Берлинская стена в зависимости от того, «чью сторону» ты представлял. Прежде нам оплачивали все расходы, теперь их внезапно оптимизировали и предоставляли только тем, кто был в фаворе у руководства. За два месяца у меня трижды были проверки. Меня даже обязали пройти аттестацию под угрозой штрафа из-за ложного заявления о том, что я неправильно расходую средства. Долгие часы я тратила на то, чтобы проверять все отчеты, прежде чем подписывать их. Мне нужно было убедиться, что их не подтасовали. В Центре ПКЗ установили камеры. По правде говоря, ассистент директора настаивал на том, чтобы камеры были установлены в каждом кабинете. Я стала возражать, так как это можно было квалифицировать как вторжение в частную жизнь — иногда мне нужно было переодеться в своем кабинете, прежде чем идти в лабораторию. Я выиграла эту битву, и камеры убрали. Но это не помещало Центру внедрить компьютерную программу, позволявшую читать все электронные письма и прослушивать звонки, которые поступали на телефоны, находящиеся в здании.

Сумеречные употребили всю свою власть, чтобы свести на нет попытки правительства изучить вирус. К тому же в Центре ПКЗ многие считали, что мои исследования вируса являются пустой тратой времени. И это также тормозило мою работу. К тому же многие заражались вирусом добровольно, желая преобразиться. Мы боролись не с заболеванием. И все же у меня было другое мнение на этот счет. Линия фронта была проведена, и я почти в одиночку вела борьбу с бюрократической машиной. И в этой битве любая директива или служебное письмо могли в одно мгновение лишить меня финансирования. К тому же против меня играл тот факт, что в первые месяцы работы я допустила много просчетов и ошибок.

Естественно, что первым делом я провела секвенирование генома вирусной РНК, по крайней мере, у 50 процентов имеющихся у меня образцов. В случае с данным вирусом сделать это было непросто. После многих месяцев, когда работа то стопорилась, то снова возобновлялась, я завершила частичное секвенирование, и тут к своему ужасу обнаружила после еще одной проверки данных с помощью компьютера, что используемые мною образцы были испорчены, так как подверглись воздействию солнца. В результате это привело к ряду изменений в образцах, и я не могла выделить точную РНК стабильного вируса.

Я уже представляла, какую официальную версию изложит Центр: исследования доктора Скотт подошли к своему логическому завершению, а вакцина так и не была создана. Пришло время выделить деньги на что-нибудь другое…

Отругав себя, первым делом я задала себе вопрос, как я могла оказаться такой безответственной? Возможно, я слишком увлеклась исследованием и не проявила должного терпения? Возможно, я просто не обращала внимания на мелкие детали, пока пыталась отыскать средство, способное уничтожить вирус? Но я точно знала, что никогда прежде не проявляла безответственности или беспечности по отношению к моим исследованиям. Наверняка, здесь имела место какая-то диверсия. Для этого достаточно было посветить на образцы лампочкой полного спектра. Но кто мог устроить эту диверсию? В тот момент я подозревала, что это был кто-то из сотрудников Центра. Однако я уже слишком давно вела эту игру, и подобные выходки не должны были помешать мне разобраться в загадке вируса НОЗК. И найти вакцину.

Разумеется, я все время вспоминала слова моей сестры: «Это все кончится слезами…». Да, вполне справедливо. Особенно, когда проблемы на работе отходят на второй план перед семейными делами. И почти все семейные дела были связаны с моей сестрой. Дженнифер старалась все время поддерживать со мной связь. По крайней мере, не реже, чем раз в два дня. И разумеется, все общение проходило на ее условиях. Скрепя сердце я была вынуждена завести аккаунты во всех мыслимых социальных сетях: Снэпчате, Фейсбуке, Инстаграме… На этом настояла Дженнифер, поскольку предпочитала общаться через соцсети, а не просто по телефону. Не то, чтобы я сама любила долгие разговоры, но это стало для Дженнифер еще одним аргументом в пользу того, чтобы считать меня, скорее, рациональным, нежели эмоциональным человеком.

По крайней мере, раз в несколько дней она отправляла мне сообщение, используя Снэпчат в качестве наиболее актуального для нее средства связи. Но в последнюю неделю от нее не было никаких сообщений. Ранее я отправила ей несколько сообщений через все социальные сети, в которых она была зарегистрирована. Я всегда чрезмерно переживала по поводу той или иной ситуации, и теперь у меня появился новый повод. Затем после еще одного спора с моим руководителем по научно-исследовательской работе, в результате которого я едва не расплакалась, я получила в Снэпчате сообщение от сестры, в котором содержалась ссылка на Ютуб. Я перешла по ней… нажала на воспроизведение и увидела на экране Дженнифер, которая зажигала на фестивале электронной музыки «Туморроулэнд» в городе Бом в Бельгии. Голубое небо и зеленая трава дополняли картину. Она выглядела спокойной, счастливой, ее тело покачивалось в такт музыке, а глаза были полуприкрыты.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой же свободной? Может, еще во время учебы в колледже? Летом на пляже в Висконсине, где я танцевала, веселилась с друзьями и не думала о завтрашнем дне.

Но на видео была Дженнифер, и я знала, что будет дальше, еще до того, как она успела мне об этом сказать. Ее улыбка и светящееся надеждой лицо говорили сами за себя. «Привет, Лорен! Знаешь что случилось? Правильно! Я встретила самого невероятного мужчину! Он кинорежиссер, и я помогаю ему со съемками нового документального фильма, который будет таким…»

На самом деле, я слышала это уже много раз. Только имена и род деятельности у этих мужчин всякий раз менялись.

Однако конкретно это имя я услышала впервые: Маэль Ру.

Ру родился в Сен-Ферреоле, в центральной части Франции. Его родители были из среднего класса, они работали учителями и поддерживали социалистическую партию. Точное время его рождения неизвестно, так как в интервью он называл разные даты. После колледжа он работал независимым журналистом, сотрудничал с газетой «Ле Монд». Ру с удовольствием ездил по разным горячим точкам, от Ирака до Афганистана и Дарфура, и снискал себе славу журналиста, готового рисковать ради хорошего материала. А еще он любил рассказывать всем, кто готов был его выслушать, о том, какой опасности он подвергался и как ему нравилось рисковать.

Вскоре Маэль заинтересовался документальным кино. Он всюду брал с собой видеокамеру, а затем демонстрировал отснятые материалы в разных некоммерческих телекомпаниях и на интернет-каналах вроде Пи-би-эс и «Вайс». Через полгода, сделав всего три таких репортажа, Маэль объявил, что ему нужно «освободиться» от ограничений, которые накладывает обычная документалистика. Он решил попробовать себя в игровом кино и вскоре организовал кинокомпанию, которую назвал «Французское сопротивление». В эту кинокомпанию вошло несколько режиссеров-нонконформистов, которые выступали против использования спецэффектов и всевозможных «хитроумных ухищрений», чтобы очистить процесс кинопроизводства. На экране должно было отражаться то, что актеры на самом деле пережили и почувствовали. Кинокомпания распалась после того, как один из актеров во время съемок получил удар ножом и был госпитализирован. Еще один актер подхватил венерическое заболевание после съемок в общежитии Государственного университета в Огайо. Клип, где актера ранили ножом, моментально разлетелся по Интернету.

Маэль покинул группу своих единомышленников и соавторов, чья репутация оказалась подмоченной, чтобы сосредоточиться на документальном кино, где, как ему казалось, изображение и замысел имели особую «ценность». Его кредо — значительно менявшееся в зависимости от обстоятельств — гласило, что режиссер документального кино должен выступать как судья-просветитель, а не прятаться на заднем плане. Мне кажется, у него было до абсурда раздутое эго.

В своем новом проекте Маэль собирался посредством документального кино передать эмоциональную, агностическую духовную природу — это его точная цитата — и физические ощущения посетителей фестивалей электронной музыки. Я не из тех, кто сразу, не раздумывая, станут предвзято к чему-нибудь относиться, но это, пожалуй, исключение. Неужели нет более важных целей? Ру также сказал Дженнифер, что хочет стать «инфлюэнсером в соцсетях». Эта информация несколько дней бесцельно крутилась у меня в голове.

Дженнифер почти каждый день постила на своей странице новые видео, и я всегда ждала, что же она опубликует в следующий раз. Они казались мне волнующими, удивительными, полными жизни. Сама я никогда не жила так и не была уверена, что меня бы это удовлетворило в полной мере.

Дженнифер изменилась. Ее волосы выглядели более естественными: длинные, волнистые, развевающиеся на ветру. Казалось, она не стриглась уже много недель. Каждое видео открывало новую грань характера моей сестры — нечто такое, чего я уже давно в ней не замечала. Она выглядела более оптимистичной и позитивной. Широко улыбалась, говорила уверенным голосом, а ее смеющиеся глаза задорно блестели на солнце.

«Знаешь, Лорен, — говорила она, указывая на меня пальцем через камеру и хитро прищурив глаза, — мы установили пятьсот, да, пятьсот камер виртуальной реальности «Окулус рифт 8К» на фестивале, а также на многих его участниках. Не будет никаких диалогов и голоса за кадром — только образы и звуки. Никакого саундтрека — только все естественные шумы, которые звучали на фестивале. Это будет просто вынос мозга!»

Даже я после каждого нового видео начинала испытывать все больше интереса к проекту. Возможно, он станет настоящей сенсацией? Но это волнение было недолгим, так как мне нужно было заниматься работой. Через две недели после того, как Дженнифер вернулась в соцсети, я вошла в лабораторию (которую посещала три дня в неделю) и прошла процесс обеззараживания и дезинфекции. После этого я направилась в прилегавшую к лаборатории раздевалку и сняла с вешалки пневмокостюм. Прежде чем надеть его, я решила сначала проверить. Не знаю, почему я так поступила. Возможно, подумала, что это позволит мне лучше сосредоточиться.

Я провела ладонями по костюму, и тут же обратила внимание на небольшую дыру около маски. Она была едва заметна, что еще больше потрясло меня. Возможно, она была там давно, просто я не обращала на нее внимания, пока случайно не обнаружила, как бородавку или морщинку на лице. Костюмы проверялись раз в две недели нашим техническим персоналом, который был обучен работе со спецодеждой четвертого уровня защиты. Это не могло быть случайным проявлением эрозии или износа — в противном случае дыру обнаружили бы даже при поверхностном осмотре. Это было просто немыслимо, учитывая методику нашей работы. Мое здоровье могло серьезно пострадать. Я тут же подумала о возможной диверсии, эта идея прочно укоренилась у меня в голове и больше не покидала меня. После того случая у меня развилась паранойя относительно соблюдения техники безопасности в лаборатории.

К счастью, длилось это недолго. Совсем скоро Дженнифер прислала мне сообщение, в котором говорила о том, что будет в Нью-Йорке в то же время, что и я. И она надеялась со мной встретиться. Наконец-то хоть какое-то приятное событие, которое позволит мне отвлечься! Правда, Гектор в ту неделю дежурил и не смог составить нам компанию. Я очень хотела, чтобы он тоже приехал, но зато теперь у нас с Дженнифер впервые за многие годы появился шанс побыть наедине. Мне не терпелось поскорее увидеть ее, и я стала быстро готовить презентацию для Комитета ООН по инфекционным заболеваниям. Звучало это грандиозно, но, на самом деле, в конференции принимала участие лишь небольшая группа ученых. И посвящена она была преимущественно обмену информацией с помощью баз данных, которые недавно были установлены на наших общих серверах. Так что ничего существенного.

Закончив свой отчет, я убежала из здания ООН, даже не осталась на последовавший за конференцией вечер, который обычно начинался на Ист-Ривер, а заканчивался в баре отеля «Хилтон» на противоположной стороне улицы. Я села в такси и поехала по адресу, который дала мне Дженнифер. Вскоре я очутилась около ломбарда, выглядевшего эдаким приветом из прошлого с выкрашенными в пастельный цвет стенами и неоновой подсветкой. Я еще раз проверила адрес и написала Дженнифер сообщение, но она заверила меня, что внутри находится ресторан. По крайней мере, название было правильным: «Красавица и Эссекс».

Я вошла в тускло освещенный зал — обстановка внутри была на редкость элегантной, что представляло разительный контраст с внешним видом здания. Вокруг — ряды столов и диванов. Я увидела бегущую ко мне Дженнифер. Мы обнялись и расцеловались. Дженнифер буквально сияла. Наконец-то, она выглядела довольной жизнью. Прежде чем сесть за стол, мы успели обсудить все, что произошло с нами за последние полгода. Мы заказали себе одно и то же: томатный суп с клецками и, весело смеясь, стали обсуждать прошедшие месяцы, как вдруг зазвонил телефон Дженнифер. Она посмотрела на экран и улыбнулась. Я поняла, что звонит ее парень — такая улыбка предназначена не для каждого. Она положила телефон на стол и повернулась ко мне.

— Он сейчас придет, — сказала Дженнифер, повышая голос. Ей даже не нужно было говорить мне это — все и так было ясно. Мне казалось, что она сейчас взлетит в воздух от счастья.

— Здорово… — не успела я произнести хотя бы еще слово, как Дженнифер вскочила и бросилась в объятия мужчины, который, без сомнения, и был Маэлем Ру. Он был худощавым, красивым и сексуально привлекательным. Его волосы были взлохмачены — многие режиссеры и журналисты любят такие прически. Дорогая одежда выглядела слегка помятой — ровно настолько, чтобы создать ощущение милой небрежности. Несколько минут они страстно целовались, лаская друг друга языками. Наконец, они сели напротив меня, причем Дженнифер тут же забралась на колени Маэля.

— Рад познакомиться с вами, доктор Скотт, — сказал Маэль с французским акцентом и пожал мне руку.

— Пожалуйста, зовите меня Лорен.

После этого мы ели тако с поке, запивая их крепким алкоголем. Маэль и Дженнифер с удовольствием рассказывали о своей работе. Записи будут передаваться через систему виртуальной реальности «Oculus Rift», и это должно создать ощущение большой коллективной тусовки. Я старалась проявить широту взглядов. Но это действительно звучало необычно.

— Только одно не позволяет этому проекту стать всеобъемлющим, — сказал Маэль, потряхивая своим пустым стаканом, словно там, неким волшебным образом, должен был появиться виски.

— Что же именно? — спросила я.

Он поднял руку:

— У нас нет технических возможностей задействовать в этом проекте Сумеречных.

— В этом нет ничего удивительного, — пожала плечами я. — Это заветная мечта для всех компаний, производящих видео и фототехнику. Но скоро они смогут этого добиться. Все крупные производители техники тратят миллиарды на разработку подобного оборудования.

— Возможно, по завершении этого проекта я сделаю документальный фильм или просто возьму у вас интервью о вашем исследовании, — сказал Маэль, поглаживая руку Дженнифер.

Я не ожидала такого поворота, а ему точно не понравился бы мой ответ на его предложение. Но, вероятно, алкоголь помог мне немного смягчить удар:

— Думаю, вам придется договариваться об этом с нашим департаментом по работе со СМИ. Но сделать это будет непросто — у них очень строгий подход к подобным вещам.

— Может, попробуем организовать это чуть позже в этом году? — добавила Дженнифер и заглянула мне в глаза, словно пытаясь сказать, как она надеется, что интервью все же состоится.

Но не успела я ответить, как Маэль задал еще один вопрос:

— Что вы думаете по поводу вашего исследования?

Я почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок.

— Что вы имеете в виду?

— Кажется, вы пытаетесь найти вакцину от вируса НОЗК? Я думаю, в этом есть что-то от евгеники, вы не находите? — Маэль откинулся на спинку стула, обнимая Дженнифер и не сводя с меня взгляда.

— Мне тоже так кажется, — поддержала его Дженнифер с угрюмым выражением лица.

Я была потрясена тем, как внезапно сменился тон нашей беседы, а из-за своего невнятного ответа почувствовала себя очень неуверенно. Похоже, все было спланировано заранее, а я оказалась совершенно не готова к этому:

— Ну, с моей точки зрения, это исследование позволит использовать наши технологические достижения, чтобы улучшить данные других исследований, в том числе и тех, что связаны с профилактической медициной.

Маэль наклонялся вперед, вид у него был сосредоточенный, лоб нахмурен.

— Но вы пытаетесь помешать данному сегменту общества, скажем так, заниматься воспроизводством себе подобных. Вполне нормальным и продуктивным. Это все равно, что пытаться изменить эмбрион так, чтобы родившийся ребенок принадлежал к определенной расе и имел определенную сексуальную ориентацию. Чистая евгеника. Контроль человеческой популяции.

— Минуточку! — возразила я, немного ссутулившись и заговорив слишком громко даже для шумного ресторана. — Мое исследование здесь абсолютно ни при чем. Я пытаюсь узнать больше об одном конкретном вирусе. А Сумеречных никак нельзя назвать маргинальной группой населения.

Дженнифер посмотрела на меня с озадаченным видом.

— А что произойдет, если со временем вирус НОЗК будет передаваться естественным путем, например, в результате деторождения? Продолжатся ли в таком случае исследования? Будешь ли ты по-прежнему искать вакцину?

Я была зла и чувствовала себя загнанной в угол, поэтому ответила, не раздумывая:

— Разумеется.

На какое-то время над нашим столиком повисло молчание, ощущавшееся очень странно посреди всеобщего хаоса. Затем беседа продолжилась, но уже не в такой враждебной тональности. Мы обсудили новые мобильники и перспективы баскетбольного клуба «Уорриорз» выиграть пять чемпионских титулов подряд. Мы расстались с объятиями и поцелуями, которые казались скорее формальными, чем искренними. Я старалась не сосредотачиваться на этом и думала о том, как здорово было снова увидеть Дженнифер. Но два дня спустя, я снова, как и в тот вечер, почувствовала себя так, словно мне дали пощечину. В журнале «Уаэрд» напечатали статью с моей фотографией. Заголовок гласил: «Новая эра евгеники в Центре по контролю за заболеваниями».

Вскоре вышла статья, в которой оспаривалась целесообразность моих исследований вируса НОЗК, которая напоминала пересказ предыдущей статьи. Но меня это не особенно волновало. Что меня действительно встревожило, так это то, что Маэль снял на видео весь наш разговор за ужином в Нью-Йорке. Я выглядела там как полная дура, которую совершенно не волнует этическая сторона моего исследования. Я никогда не умела выступать перед телекамерами и знала, что в тот вечер повела себя так, потому что была в ярости, хотя мои истинные моральные суждения отличались коренным образом. Разумеется, в скором времени мое руководство узнало об этом видео от высшего начальства и не преминуло отчитать меня. На этот раз я не могла свалить всю вину на предателей из Центра ПКЗ, но все равно чувствовала себя загнанной в ловушку и преданной.

Я едва успела обдумать все то, что прочитала в статье и увидела на видеозаписи, как сервер Центра ПКЗ, наряду с серверами других частных компаний и правительственных агентств, подвергся атаке вируса-вымогателя, проводимой под лозунгом «Этому городу нужна клизма», а ее визитной карточкой стала картинка Джокера с улыбкой до ушей. Правда, Центр почти не пострадал от атаки, так как был особым образом защищен. Однако какому-то идиоту взбрело в голову разместить несколько файлов из моего исследования на временно не защищенном сервере, который он или она должен был «тестировать». Файлы были стерты. Ничего не скажешь, отличная «защита».

После этого инцидента я не могла отделаться от мысли, что какие-то силы в ПКЗ и за его пределами пытаются саботировать мою работу. В результате я стала загружать копии моего исследования на мой частный аккаунт в Дропбоксе, прекрасно осознавая, что это запрещено правилами Центра, а также федеральным законом. Я не могла допустить, чтобы еще какая-нибудь часть моего исследования пропала или же чтобы его данные были искажены. Я пока еще не знала, что последует дальше, но чувствовала, что это лишь начало, и готовилась к худшему.

Взгляды людей на само исследование также в значительной степени отличались. Благосклонное отношение представителей правительственных организаций также было продиктовано разными факторами: от высокой оценки отдельных его аспектов до желания оказать дружескую поддержку. Я уже начала уставать от войны между кланами Монтекки и Капулетти из Центра по контролю за заболеваниями. Но существовала межведомственная директива, предлагающая определенный порядок действий, и она сыграла роль катализатора, благодаря чему различные точки зрений и взгляды стали достоянием общественности. Центр совместно с Национальным институтом здравоохранения (НИЗ) предложили развернутую программу по предотвращению распространения вируса НОЗК. Среди наиболее спорных предложений была попытка определить безопасность всех Сумеречных, включая тех, с кем мы не были знакомы, ориентируясь на особенности их питания и на то, как понимают для себя самоконтроль определенные Сумеречные.

Первый вариант программы не был принят, однако различным новостным организациям удалось раздобыть его текст, а в нем одна из частей была посвящена рассмотрению эффективности такой меры, как регистрация всех носителей вируса НОЗК, информация о которых должна содержаться в государственном реестре. Кроме того, в черновике обсуждались нормы поведения для Сумеречных, при нарушении которых носитель вируса может быть помещен во временный карантин вследствие состояния его или ее здоровья. Разумеется, согласно текущему уставу.

Сотрудники Центра ПКЗ и НИЗ также по-разному относились к данной проблеме. Я просто хотела найти вакцину, так как считала, что вирус угрожает национальной безопасности. Остальные же не видели того, с чем столкнулась я в первые месяцы распространения вируса на юго-западе страны.

Тем не менее, директива и конспект программы вызвали гораздо больше шума и противоречивых отзывов, чем ожидал наш директор. Многие юристы сочли, что эти документы противоречили текущему законодательству. Даже ученые и политики, которые относились скептически ко всему, что было связано с Сумеречными, пришли к выводу, что данная программа нарушала гражданские права, закрепленные в Конституции и распространяющиеся на всех граждан.

В результате, в течение нескольких дней на телевидении выходили ночные выпуски новостей — согласитесь, каждый рад вылить весь свой негатив на правительство, как только появится такая возможность — в которых показывали президента и членов администрации, отрицающих свое участие в разработке программы, а также в том, что им было известно о работе над ней. Таким образом, они, по сути, отрицали все его аспекты. Секретарь Министерства здравоохранения и социального обеспечения, в ведомстве которого мы находились, жестко отчитал руководителей Центра, и драма постепенно стала сходить на нет после того, как были выданы инструкции приостановить все связанные с Сумеречными исследования.

Разумеется, главным составителем директивы и программы называли меня, хотя я не имела ни малейшего отношения к их содержанию. Я стала удобной мишенью благодаря дурной славе, которую приобрела в СМИ. Когда в обществе поднялся шум, я пыталась объяснить людям, что я — просто ученый, а не администратор и не политик. Но, похоже, никто не хотел выслушать и осмыслить точку зрения, которая отличалась бы от его собственной. Думаю, этот процесс оказался заразительным, так как все предпочитали слушать только то, что им хотелось услышать.

Но этот документ сделал нечто такое, чего нельзя было достичь моими исследованиями: он показал, какая борьба происходила внутри Центра. Больше уже не нужно было скрывать ее за добродушными улыбками и тихими перешептываниями, за распределением бюджетных средств и личными запросами. В этот момент стало ясно, кто поддерживал мое исследование, а кто активно выступал против него.

Не особенно верю в совпадения, но неожиданно в штабе Центра на нашем этаже решено было провести ремонт. Обычно, учитывая особенности наших исследований, мы получаем подобные уведомления за несколько месяцев. Но в этот раз Центр распорядился, чтобы за один день все мои вещи были собраны и вынесены в подвал.

Я приняла это без особых сожалений — черт возьми, через пару дней мне это даже понравилось. Там я чувствовала себя в безопасности. Намного меньше посетителей. По правде говоря, людей я видела только во время работы в лаборатории. Это была моя персональная пещера. Я врубала на полную катушку мои любимые альбомы: «Revolver», «Pet Sounds», «. And Out Come the Wolves», «Milo Goes to College», «Walk Among Us». И никто не начинал стучать в стенку или жаловаться. У меня был свой личный танцпол, и никто ничего не мог мне сказать. Я снова превратилась в ту угрюмую, обожающую рок девчонку, которой была в медицинской школе.

Мне всего тридцать, и я давно уже перестала мириться с тем дерьмом, которое пытаются вывалить на меня другие люди.

Посреди всех этих перемен, являющихся наглядным подтверждением известной поговорки о том, что беда никогда не приходит одна, в моем исследовании, тем не менее, произошел прорыв.

Мне ограничили доступ к самым высокоточным электронным микроскопам. Теперь я могла ими пользоваться только для изучения радиации, которую излучала кровь зараженных вирусом НОЗК. Я сидела в подвале, мне значительно урезали финансирование, я была вынуждена использовать более примитивную технику — модифицированные оптические микроскопы.

Но именно за их старомодными линзами я разглядела скрытый в одном из образцов неопознанный прион. Судя по всему, он находился в стадии формирования, и мне стало интересно, как долго продлится инкубационный период, и к чему это приведет. Могут ли его основные характеристики измениться и превратить его в нечто более сильное. Как именно будут проявляться эти изменения. Это был необычный сегмент РНК, состоящий из четырех отрицательно-полярных однонитиевых фрагментов. Когда я смотрела в микроскоп, он то появлялся, то исчезал. Создавалось впечатление, что происходил рефолдинг белка, но вместо того, чтобы расщепиться, он еще больше укреплялся. Большинство прионов не содержали РНК, но этот прион, похоже, мог складываться и скрываться внутри зараженного тела. Я сделала большой шаг в попытке понять процесс возрождения и другие процессы, меняющие человеческое тело.

Проблема заключалась в том, что я использовала почти все имеющиеся у меня образцы. Мне нужны были новые образцы крови людей, зараженных вирусом НОЗК, даже самые микроскопические, чтобы заменить те, которые были испорчены.

Не стоит говорит о том, что это приводило меня в глубочайшее уныние. Я очень надеялась, что мне не придется проводить исследования на основе компьютерных имитационных моделей. Это примерно то же самое, как если бы кто-то стал рассказывать тебе о том, что находится в твоем подсознании и указывать тебе, в каком направлении размышлять. Когда тем вечером я вернулась домой, мое отчаяние достигло апогея. Гектор видел, что я сильно расстроена. За ужином я жадными глотками пила вино и очень много говорила.

С того дня, как Гектор переехал ко мне, он до сих пор держал свой чемодан открытым, словно был готов в любой момент от меня съехать. Так, во всяком случае, это выглядело. Я не стала бы возражать, так как давно уже не имела обыкновения объяснять другим людям, как им жить. На самом деле, этот ковбой из пыльной Аризоны хорошо приспособился к жизни в более космополитичной Атланте: вино, суши, экологически чистые овощи и говядина без гормонов роста. Он даже дошел до того, что поинтересовался, имелся ли сертификат по экологическому строительству у дома, где находилась моя квартира.

В тот день я обнаружила бывший в употреблении спальный мешок, хотя, как потом оказалось, он пролежал у нас уже несколько месяцев.

Гектор удивленно приподнял брови:

— Я купил его через сайт объявлений. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Разумеется, то же самое можно было сказать почти о чем угодно.

— Наверное, мне стоит заняться изучением жизненного цикла постельных клопов, — сказала я ему с усмешкой.

— Не исключено, что именно так ты найдешь вакцину от НОЗК. У Бога, знаешь ли, весьма своеобразное чувство юмора, — ответил Гектор. — Сегодня был тяжелый день на работе? — спросил он, робко заталкивая ногой мешок под кушетку.

Я кивнула и бросила мой рюкзак на пол. Черт бы побрал этих постельных клопов!

— Не хочешь рассказать?

Я покачала головой и взяла у него из рук бокал вина.

— Дело не столько в самих исследованиях, сколько… видишь ли, образцы оказались испорченными, и нам больше не с чем работать.

Судя по его удрученному взгляду, я поняла, что даже он осознавал, какая это трудная, почти невыполнимая задача — пополнить образцы.

На самом деле, так оно и было. В тот момент добыть новые образцы крови и тканей Сумеречных стало, практически, невозможно. Ходили слухи, что ряд исследовательских клиник во Франции, России и Китае создали с помощью различных средств жизнеспособные образцы крови Сумеречных, но они никогда не делились с общественностью результатами своих исследований. Сумеречные же предпочитали обращаться только в свои клиники. Человеческие больницы они избегали даже в экстренных случаях.

Сумеречные стремились создавать свою собственную сеть медицинских учреждений, а также секретные кабинеты «Скорой помощи», куда они могли бы обращаться в случаях болезни или травм. Методы лечения держались в секрете, но всем Сумеречным оказывалась эффективная медицинская помощь. Мне нужно было сравнить образцы крови Лизы Соул с образцами крови других Сумеречных, чтобы установить, действительно ли все они обладают одинаково высокими физическими показателями, значительно превосходящими показатели обычных людей, или же эти показатели снижаются с каждым новым возрождением.

Я даже рассматривала самые экстремальные методы. Гектор сказал мне, что спустя значительное время после обнаружения вируса НОЗК пошли слухи о группе бездомных Сумеречных, которые путешествуют по Соединенным Штатам и европейским странам. В различных блогах и на новостных сайтах их называли «Скитальцами». Эти истории чем-то напоминали рассказы о йети или слендермене, только в случае с Сумеречными никто не пытался представить размытые фотографии или поддельные отпечатки ног.

Судя по рассказам очевидцев, эти создания сильно отличались от стандартных Сумеречных: у них был неопрятный болезненный вид, но они так же обладали огромной силой и испытывали неутолимую жажду крови. По ночам они рыскали по улицам, как бешеные собаки, копающиеся в мусорных баках в поисках еды. Если эти создания и вправду существовали, то, вероятно, после возрождения они подверглись генетической мутации, не позволившей им достичь совершенства тела и разума. Это было нечто среднее между успешным и не успешным возрождением. Между жизнью и смертью. Если бы мне только удалось раздобыть образцы их крови и тканей и сравнить их с образцами Лизы Соул, то после этого я смогла бы приступить к поиску наилучшего средства для распознавания вируса и, возможно, разработать средство борьбы с ним, используя его собственную РНК.

Мы отследили все случаи встреч с этими Скитальцами и, как бы дико это ни звучало, составили сложную диаграмму, после чего попытались предугадать, где они могут появиться в следующий раз. Гектор старался отсеять те случаи, которые, с большой вероятностью, могли оказаться фальшивкой, чтобы мы могли работать с более-менее правдоподобным материалом. Мы пока не смогли найти хоть какой-то серьезной зацепки, несмотря на то, что в качестве экспромта уже совершили поездку в Кордову в Аргентине, приняв к сведению рассказ профессора университета и его жены, якобы видевших Скитальца. Но оказалось, что это был местный бомж, который заразился мутировавшим вирусом бешенства.

Через месяц после той поездки мне позвонил журналист по имени Джером Лиу, с которым я неофициально сотрудничала, предоставляя ему анонимные комментарии, а также информируя о реакции правительства на распространение вируса НОЗК и на инциденты, связанные с обнаружением заболевших.

Лиу позвонил мне по телефону и взволнованным голосом, срываясь на крик, сообщил, что, возможно, одного из Скитальцев видели неподалеку от Мельбурна в Австралии. Детали, в отличие от его непомерного восторга, были довольно скупыми, но кое-что вызвало у меня интерес. В пресс-релизе Австралийской федеральной полиции говорилось о том, что в розыске находится белый мужчина, примерно пятидесяти лет, который оказал сопротивление полиции, заподозрившей его в краже со взломом, и причинил серьезные повреждения двум полицейским, пытавшимся арестовать его.

Мы с Гектором изучали этот отчет очень тщательно, можно сказать, под микроскопом. У полицейских были сломаны ребра, грудная и лучевая кости и ключицы, а также нанесены многочисленные ранения. В отчете утверждалось, что все эти повреждения были причинены голыми руками без какого-либо оружия.

Казалось, нам наконец-таки улыбнулась удача. Мы с Гектором дали себе слово, что больше не будем хвататься за какую-либо непроверенную зацепку, которую обнаружим и занесем в наш компьютер. Однако на сей раз, похоже, дело было верное.

— Ни один человек не способен нанести такие повреждения, — заявил Гектор с невозмутимым видом.

— Согласна, — подтвердила я. И я действительно так думала. Это наверняка был Скиталец.

Гектор поднял руки над головой и потянулся.

— Но если это опять ложный след, то, думаю…

— И что с того? — отозвалась я, в шутку ткнув его кулаком в живот. Он тут же опустил руки, пытаясь защититься. — По крайней мере, новое, интересное путешествие.

Склонность к паранойе у меня развилась еще в детстве. Каждый раз, выезжая за пределы дома, я думала, что меня обязательно должны похитить или убить. Мне помогло посещение психотерапевта, но я знала, что моя паранойя никуда не исчезла, она просто впала в спячку и ждала нового повода. И Сумеречные смогли ее разбудить. Пока что со мной все было в порядке, но я знала, что в любой момент могу впасть в состояние мании. Я поняла это, когда началась наша поездка в Австралию — моя нервозность усиливалась с каждым странным жестом, взглядом или необычными обстоятельствами, в которых я оказывалась. За нами следили — я чувствовала это и видела по лицам мужчин и женщин, которые встречались нам в разных местах, а также в транспорте. Они пристально смотрели на нас, но отворачивались, как только я ловила их взгляды.

До аэропорта за нами следовали какие-то машины. А потом на борту самолета… разве это был не тот же парень, что следил за мной в «Старбаксе»? Точно он, а теперь он летит вместе с нами. Гектор, услышав это, только покачал бы головой, но я знала, что он чувствовал то же самое.

Когда мы выходили из терминала, я схватила Гектора за руку и дернула его в сторону.

— В чем дело?..

— Пойдем, купим кофе, — предложила я.

Он уже начал привыкать к моим многочисленным странностям и лишь кивнул, когда я потащила его к киоску, торгующему кофе на вынос. Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Все будет хорошо.

— Постарайся незаметно посмотреть вон в ту сторону, — скомандовала я, — этот тип с фиолетовым чемоданом — тот же самый, которого мы видели на заправке, а потом в «Старбаксе» и в аптеке, где мы покупали «адвил».

Гектор повернулся в указанном направлении осторожно, словно в замедленной съемке, но было видно, что ему любопытно.

— Может быть. Даже не знаю.

— Терпеть не могу, когда ты так делаешь! — выпалила я.

— Что делаю? — сказали мы оба одновременно, хотя в моем голосе слышался сарказм.

— Опять хочешь, чтобы я все объяснила? — продолжала я. — Ненавижу, когда ты вот так отмахиваешься от того, что я тебе говорю. И это выражается даже не в словах, а в твоем поведении. Из-за этого я начинаю чувствовать себя сумасшедшей.

На его губах появилась легкая усмешка, и я поняла, что лучше не накручивать себя еще больше. Все и так было ясно.

Думаю, я правильно сделала, что немного успокоилась. Я еще не знала, чего нам ожидать, но чувствовала, что это путешествие станет для нас очередной прогулкой по минному полю.

Когда мы приехали в Мельбурн, небо было чистым, и погода обещала быть хорошей. Мы не стали терять время и с наступлением вечера договорились о встрече с нашим контактным лицом — Джеком Кингом, бывшим офицером полиции, а в настоящее время консультантом по безопасности, журналистом и блогером. Выбирайте, что вам больше нравится, как говорится. Я надеялась, что он не окажется одним из тех безумных сторонников теорий заговора, к которым в последнее время многие стали причислять меня.

Мы взяли такси до района Бейсуотер, где должны были встретиться в ресторане быстрого питания. Гектор старался держаться поближе ко мне, пока мы шли через квартал ветхих типовых зданий, многие фонари здесь были разбиты, а в темных углах собирались подозрительные типы. Не знаю, пытался ли он так защитить меня или сам искал моей защиты.

— Может, в следующий раз попросим таксиста высадить нас около ресторана? — сказал Гектор, оглядываясь назад, наверное, в десятый раз. — Немного предосторожности…

— Я думала, лучше будет пройти пару кварталов и убедиться, что за нами никто не следит, — ответила я, ускоряя шаг, хотя в тот момент я сама была согласна, что план оказался не самым удачным.

Мы дошли до ресторана, на углу которого громко лаяла бродячая собака. Когда мы входили, я заметила, что дверь едва держится на петлях. Внутри все выглядело так, словно каждый дюйм этого места был покрыт слоем грязного жира. Да еще эти запахи: нечто среднее между прогорклым маслом и мусорным баком на рыболовецком судне. В зале находились разномастные столы и стулья, около стены — барная стойка, за которой стояли бородатые мужчины. Стояли и… наблюдали…

Полный мужчина в ковбойской шляпе, тщательно отглаженных джинсах и начищенных до блеска ботинках кивнул мне и вышел навстречу. Держался он как заправский ковбой.

— Вы доктор Лорен?

Я пожала ему руку.

— Я — Лорен Скотт. А вы, наверное, Джек Кинг?

— Да, точно.

Джек посмотрел на Гектора.

— Вы, верно, доктор Гектор? Много наслышан о вас.

Гектор кивнул и немного ссутулился — наконец-то он мог расслабиться.

— Итак, какой у нас план действий?

Джек сел на один из металлических стульев и достал лист бумаги с планом.

— Это схема. Скитальца видели пару раз в этом районе после того инцидента с полицией. И я подумал, зачем он это делает?

— Зачем же? — повторила я за ним.

— В общем, я изучил архитектурные планы старых зданий в этих кварталах, и знаете, что я обнаружил? — Он указал на точку на бумаге.

— Банк крови? — с улыбкой предположил Гектор.

Джек ответил ему кривой усмешкой.

— Вот тут, через два дома, в этом старом заброшенном трехэтажном здании когда-то располагалась служба соцзащиты. Самое интересное в нем то, что в подвале оборудовано бомбоубежище.

Я посмотрела на Джека, потом — на Гектора, который встал со своего стула с усмешкой и хлопнул в ладоши. Это был условный сигнал, что пора начинать действовать.

Мы прошли один квартал, затем Джек обогнал нас и встал посреди дороги.

— У меня вопрос, — сказал Джек.

— Спрашивайте, — ответила я.

— Мне вот интересно, что мы будем делать, если найдем его?

Я посмотрела на крышу одного из зданий и почувствовала, как Джек и Гектор буквально буравят меня взглядами. Я знала, как трудно будет взять образцы тканей у Сумеречного. Почти невыполнимая задача. Планируя наши действия, мы старались предусмотреть любые непредвиденные обстоятельства, это чем-то напоминало военные учения, когда пытаешься просчитать все маневры и контрманевры.

Весь мой план сводился к тому, что должна пролиться кровь. Дома все это казалось немного абстрактным, но теперь стало принимать конкретные очертания. И в таких обстоятельствах невозможно предусмотреть всего.

— У меня с собой пистолет, — заявил Джек, немного помявшись. Эта фраза прозвучала как вопрос, и в то же время как решение всех наших проблем.

Я снова не знала, что ответить. Да и что можно сказать, когда возникает ситуация, в которой, вероятно, придется использовать оружие?

— Благодаря пистолету мы можем получить жизнеспособные образцы, — сказал Гектор. И судя по его взгляду, я поняла, что он пытался понять, разозлюсь я на него за это предложение или нет.

Я ткнула его локтем в бок, но он лишь пожал плечами. Однако я понимала, что он прав. Возможно, нам понадобится пистолет.

— Пойдемте туда, — скомандовала я, проигнорировав предложение воспользоваться оружием и решив предоставить все случаю.

Мы прошли еще два квартала, и я чувствовала, как внутри меня нарастает гнев. Я хотела отказаться от этой затеи и начать все сначала завтра, когда у нас появится четкий план действий, но мое упрямство плевать хотело на мое мнение.

Когда мы подошли к бывшему зданию соцзащиты, начался дождь. Постарайтесь представить, как мы трое осторожно вошли через боковой вход, дверь на ржавых петлях открылась с трудом. Когда мы оказались в большом темном фойе, несколько сгорбленных фигур в страхе бросились прочь. Дождь забрызгал нам куртки, вода просачивалась сквозь прогнивший потолок и стекала по потрескавшимся стенам.

Джек прошел в противоположную часть комнаты и открыл дверь, ведущую в подвал и бомбоубежище. Свет от наших фонариков заплясал по стенам лестничной клетки, словно кометы, несущиеся по небу. Тьма окутывала нас, как темное одеяло или ночное небо, которого я так боялась последние восемнадцать месяцев. Мы преодолели три лестничных пролета и оказались в самом низу. Здесь нас встретили кучи мусора на полу и холодное молчание. Шума дождя больше не было слышно. Я осветила фонариком помещение, но не увидела ничего, кроме мусора и облупившихся стен.

— А это помещение больше, чем казалось на плане, — сказал Джек, перепрыгивая через гнилые доски. — Я пойду туда, — продолжил он, бросив на нас испытующий взгляд, словно ожидал, что кто-то с ним не согласится.

— Хорошая идея, — поддержал его Гектор, осветив все вокруг фонарем, чтобы быстро осмотреться.

— Гектор, ты пойдешь в противоположную сторону, а я проверю здесь, в этом кабинете, — сказала я.

Он пристально посмотрел на меня.

— Уверена? Не думаю, что это хорошая идея.

— Ты будешь в соседней комнате, — парировала я. — Если ты мне понадобишься, тебе потребуется не более десяти секунд, чтобы добежать сюда. Если же я тебе буду нужна — то же самое.

Он кивнул и пошел вдоль стены, не сводя с меня глаз, пока темнота не поглотила его лицо.

Я ступала очень осторожно, держа перед собой фонарь, словно священный артефакт, одаривший меня неуязвимостью. Я светила фонарем из стороны в сторону, но нигде не было ничего, кроме мусора и старой мебели. Нагнувшись, я прошла под упавшей балкой и проскользнула в кабинет. Мой взгляд тут же упал на изодранную кушетку и покосившийся стол, у которого не доставало одной ножки. Ничто не указывало на то, что здесь бывал кто-то, кроме местных бомжей.

Я понимала, что должна вернуться и найти Гектора с Джеком, но хотела проверить, что находится в дальнем углу нижнего этажа. Мои ноги едва поспевали за светом фонаря. Я переступала через бутылки и шприцы, разбросанные повсюду на полу. В конце стены находился большой дверной проем, но я не могла точно определить, куда он ведет, учитывая его близость к стенам.

Грузовой лифт! Как же я сразу не догадалась! Я открыла внешнюю дверь, затем отодвинула металлическую, складывающуюся, как гармошка, внутреннюю и вошла в кабину. Дерево внутри отсырело, и запах стоял тот еще. Вероятно, мне стоило тут же выйти, но я сделала слишком широкий шаг и…

Тресь!

Не знаю, что именно издало этот звук: деревянный пол или моя лодыжка, но боль заставила меня закричать. И это был крик ярости, а не боли. Теперь Гектор и Джек наверняка прибегут сюда. Я вытащила ногу из провалившегося деревянного пола и прислонилась к стене.

Я услышала голоса Гектора и Джека, которые громко звали меня по имени.

Взглядом я обвела кабину лифта, и вдруг в нос мне ударил знакомый сладковатый запах, и тут же у меня инстинктивно подкосились коленки. Я кое-как выпрямилась и, несмотря на боль, повернулась, чтобы броситься бежать…

Непонятно откуда передо мной вдруг возникла фигура. Я пыталась поднять мою здоровую ногу, но тело не слушалось. Я снова покачнулась и прислонилась к стене. Неизвестный закрыл двери лифта. В кабине послышались звуки ударов — Гектор и Джек пытались проникнуть внутрь. Но у них ничего не вышло.

Лифт стал подниматься, и я удивилась тому, что в здании, оказывается, еще было электричество. Но пока мы поднимались, я подумала, что, наверное, стоит подумать о чем-нибудь еще, а не только об этом. Удивительно, какие только мысли не приходят нам в голову в подобные моменты. Я вспомнила своего парня-немца, с которым встречалась, пока училась в магистратуре. Он был таким эксцентричным! Когда его спрашивали, откуда он, тот отвечал: «Я из свободного государства Тюрингия». Он был просто живым сгустком энергии, всегда опасался, как бы что-нибудь не пошло не так, но при этом оставался довольно добродушным парнем. «Нам не стоит там обедать. Вдруг мы заболеем, или не найдем парковочного места, или нас ограбят, или…» Ему не нравилось, что я часто ввязывалась в различные истории. Каждый раз, когда я пыталась уговорить его сделать что-нибудь вместе, он тихо бормотал по-немецки: «Durchwurschteln». Это было одно из тех непереводимых иностранных слов. Он говорил, что буквально это означает «сосиска», но в контексте разговора обычно означало, когда ты пускаешь все на самотек и таким образом решаешь проблему. После этого я тоже стала повторять про себя: «Durchwurschteln», когда попадала в неприятные ситуации. Вроде той, в которой оказалась сейчас. Как бы там ни было, хоть сосиской, хоть колбаской, но я должна была выкатиться отсюда.

— Что ты здесь делаешь? — спросил меня голос с нарочитым австралийским акцентом.

Мне не хватило духа сразу посветить ему фонариком в лицо, я медленно подняла фонарик вверх, рука была точно не моя. Его лицо было ужасным: наполовину закрытое черными кудрявыми волосами, сквозь которые виднелись содранные струпы и багровая кожа. Сгорбленное худое тело, как будто кожа обтягивала кости, и не было никаких мышц.

Лифт задрожал и остановился. Мужчина открыл металлическую раздвижную дверь, а затем со скрипом распахнул внешнюю дверь лифта. Примерно в пяти футах от нас оказалась еще одна дверь. Он протянул мне руку. Я несколько секунд не решалась, а затем схватилась за нее и поднялась вверх. Опершись на его плечо, я запрыгала на одной ноге к двери, оглядываясь по сторонам и пытаясь отыскать путь к побегу.

Он распахнул дверь, и ветер ударил мне в лицо. Мы оказались на крыше.

Скиталец подвел меня к краю крыши. Внизу мерцали огни, а какофония звуков с улицы звучала здесь несколько приглушенно. Мои руки и ноги задрожали, боль в лодыжке на какое-то время отступила, настолько сильно было мое волнение.

— Что ты здесь делаешь? — снова спросил он.

— Я… я врач из Центра по контролю заболеваемости из Соединенных Штатов. — Мое дыхание участилось, и я заговорила очень быстро. — Мне нужны образцы твоей крови или тканей для моих исследований вируса НОЗК.

Скиталец рассмеялся, и этот смех походил на трение двух камней друг о друга. Его губы были распухшими и потрескавшимися.

— Со мной что-то не так. Я не такой, как остальные.

— Знаю, — ответила я. — Именно поэтому мне нужен образец.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я снова почувствовала страх, как тогда, с Лизой Соул.

— Поэтому ты привела мужчину с пистолетом? — с презрением проговорил он.

— Да, это была одна из причин, — ответила я. Моя рука, сжимавшая фонарик, дрожала.

Он снова рассмеялся, а у меня по спине пробежал холодок, и словно невидимая ледяная рука стала сжимать мне горло.

— Ценю твою честность, доктор. Но твои слова все равно не убедили меня. Видишь ли, я сам когда-то был врачом.

Эти слова заставили меня приблизиться к нему, словно я пыталась рассмотреть в нем настоящего врача.

— В какой области?

— Я был онкологом. Онкологом-педиатром, если тебе это так интересно.

— Тяжелая работа.

— Это уж точно, — продолжал он. — Я могу назвать имя каждого ребенка, умершего во время моего лечения. И всякий раз, когда это происходило, мне хотелось отправиться за ними. Я обдумывал разные способы уйти из жизни. Если и существуют врата рая, то, думаю, они будут ожидать меня у них. Либо чтобы поприветствовать, либо чтобы наказать.

— Думаю, что первое.

— Ты никогда не поймешь, что мы ощущаем, — заявил он.

Я не была уверена, что понимаю, о чем он говорил, но все равно почувствовала себя немного уязвленной.

— Может, и так, — согласилась я, наконец, и потерла лодыжку.

— Мы все осознаем. Это все равно что каждую секунду чувствовать атаку паразитов. Наш разум будто разделен на отсеки: там есть место безумию, вере, любви, надежде… Но ничто не стимулирует нас так, как желание выжить. Ты можешь целый день смотреть в микроскоп, но это ничего тебе не даст.

Он перестал вглядываться мне в лицо и поднял глаза к небу.

— Благодаря какому высшему замыслу или плану появились люди вроде нас? Что мы видим в свои микроскопы такого, что позволяет нам как бы невзначай делать выводы, будто мы способны понимать суть вещей? Наша плодовитость измеряется не яйцами, не семенами и не окружающей нас климатической обстановкой. И ты хочешь найти, так называемое, лекарство с помощью микроскопа? «Глаза, которыми я вижу Бога, те же самые, которыми Бог видит меня». Ведь так говорят, верно?

— Я не…

Он закашлялся и немного отступил назад.

— Черт. У меня никогда не получалось играть роль злодея. Зачем тебе нужна моя кровь? Я же в полном дерьме. Я постоянно чувствую боль, как будто мое тело пытается выжечь то, что находится внутри меня. И так продолжается каждую секунду моей жизни. Говорят, мы способны прожить двести или даже больше лет. Я и представить себе не мог, что буду так долго находиться в этом чистилище.

— Я не хотела…

— О нет! — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде проступила столетняя усталость. — Скоро взойдет солнце. Я чувствую, как холодок пробегает у меня по спине. Вероятно, дает о себе знать дремлющий во мне страх. Сам не знаю почему, но я сильно скучаю по солнечному свету. Очень скучаю. По его яркости.

— Я бы тоже скучала, — сказала я, не отдавая себе отчета, что произношу эти слова вслух. — В лучах солнца все оживает. Все как на виду.

— О нет, все скрыто.

Громкий стук ведущей на крышу двери разорвал дождливый ночной воздух. Я резко повернула голову на этот звук.

— Твои друзья здесь, — сказал он.

— Возможно, они сильно разозлились, — заметила я, как будто он нуждался в моем предупреждении.

Когда он поднял руку, я едва не закричала и не позвала на помощь.

— Послушай, я все еще врач. Я приносил клятву. Возьми их. Возьми мою кровь и образцы тканей. Бери скорее.

Я открыла сумку, вытащила пробирки для забора крови и нож. Он протянул мне руку.

— Я быстро, — заверила я его.

— Разве время имеет для меня значение? — спросил он, и казалось, на его губах появилась легкая улыбка. Впрочем, дождевая вода застилала мне глаза, и я могла ошибиться. Я отдернула рукав его белой грязной рубашки и увидела, что на руке вытатуированы какие-то лица.

Я подняла глаза, и он понял, о чем я хочу его спросить.

— Это просто люди. Режь их. Возьми мою плоть и кровь, если тебе это нужно.

Мой нож разрезал его кожу, и в нос мне ударил странный запах, не похожий на металлический запах нашей крови. Я отрезала кусок кожи и поместила его в герметичный металлический контейнер. Скиталец откинул голову назад, и кровь потекла в пробирку, но затем он вдруг наклонился ко мне, и я подумала, что либо ему стало плохо, либо я оказалась в большой опасности…

Громкий хлопок и треск за дверью заставили меня вскинуть голову. Я набрала кровь в последнюю пробирку и даже не почувствовала, как он вдруг отошел в сторону, а до меня донеслись крики Гектора и Джека. Я стала подниматься, чтобы попытаться их остановить, но в это мгновение в воздухе просвистела пуля. Скиталец толкнул меня на землю, а сам встал у карниза. Свет от фонариков плясал сквозь пелену дождя, а его тело покачивалось на ветру, словно старое пугало. Затем он сорвался вниз, и я мысленно закричала — в этот момент из-за горизонта стало подниматься солнце, его лучи пронзали угрюмые дождевые облака и рассеивали тьму.

Я стала первым советником президента по национальной безопасности, когда Совет национальной безопасности был объединен с Министерством национальной безопасности после террористических атак в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Конгресс довольно быстро одобрил объединение этих двух ведомств, и вскоре я получила повышение после того, как подали в отставку два старших советника, которых уличили в передаче секретных данных журналистам. Я не имела к этому никакого отношения, что бы там ни писали об этом различные блоги, собирающие непроверенные сведения и всякого рода слухи.

Меня предупреждали о том, что мне не стоит соглашаться на работу на Капитолийском холме. Это настоящий рассадник сексизма и харрасмента, а кроме того, там существует стеклянный потолок, который невозможно преодолеть. Но, видимо, сама того не осознавая, я очень люблю ворошить змеиные гнезда. Однако если ты научишься давать отпор обидчикам или просто наподдать им как следует, когда вас никто не видит, освоишь тонкое искусство шантажа, сможешь вредить своим конкурентам, да так, чтобы они об этом обязательно узнавали, поймешь, как манипулировать человеческими страхами, — тогда выживать становится намного проще. Это те краеугольные камни, без которых просто нечего делать в Вашингтоне, округ Колумбия.

После многих лет усердной работы в различных бюджетных комитетах мне удалось заполучить теплое местечко в Министерстве национальной безопасности. Там я разрабатывала стратегию принятия различных законопроектов, а также информировала членов министерства о мероприятиях, связанных с национальной безопасностью, многие из которых были секретными. Как старший юрисконсульт я имела доступ к секретной информации. Это было просто опьяняющее чувство — знать о большинстве наших тщательно охраняемых секретов! Ради такого я даже была готова терпеть атмосферу города, который будто высасывает из тебя душу. Однажды я сказала своей знакомой, что в Вашингтоне никому нельзя доверять. Ответ был следующим: «Да, но когда-нибудь ты научишься закрывать на это глаза…»

А потом я получила еще более высокую должность, чем у этого дурака — моего босса. До сих пор помню его тупое выражение лица и странную, словно нарисованную фальшивую улыбку, как у Джокера, когда он узнал эту новость. Я действительно заслужила повышение, но этот идиот даже не понимал, что сам лишал себя перспектив на будущее, будучи сексистом до мозга костей. Он всегда старался перевести деловой разговор в более «личное» русло. У него даже была фирменная фраза: «Извините, я просто очень сексуальный мужчина» (как же я буду скучать по этому его качеству!), произнося которую, он проводил языком по зубам, издавая отвратительный причмокивающий звук. Ему годами сходило это с рук, но, к счастью, в Белом доме больше не хотели рисковать с этой миной замедленного действия по отношению к прессе. Слишком многое было поставлено на карту. Так что я получила новое назначение, не прибегая к каким-либо грязным трюкам.

Год, последовавший за хакерской атакой на электростанцию «Спринг мидоу», стал настоящим адом. Эта электростанция обеспечивала энергией большой участок в штате Филадельфия. Из-за хакеров более двух миллионов человек остались на неделю без электричества. Свыше 70 процентов из 112 подстанций были выведены из строя. Экономический и физический урон оказался огромным, и этот инцидент стал первым в череде многих, они-то и привели к поиску оптимальных способов координации работы наших ведомств, которые позволили бы более эффективно защищать граждан Америки.

В то лето было совершено множество атак на крупные организации в Соединенных Штатах, Европе и Азии. Оба наших ведомства действовали вслепую — как можно остановить целую армию хакерских программ, атакующих нечто такое, что ты даже не способен увидеть? И тогда в Конгрессе решили, что пришло время попытаться действовать единым фронтом. Меня назначили руководителем объединенных ведомств.

Когда на Восточном побережье вредоносные программы атаковали еще две электростанции, Конгресс, наконец-то, позволил нам утвердить бюджет для проведения специального расследования и обеспечить дополнительную защиту для программного обеспечения, используемого в большинстве электростанций страны.

Затем начались специфические атаки. При обновлении программ возникали системные ошибки, приводившие к сбою в работе важнейших сервисов: мониторов в больницах и оборудования для дозирования лекарств, уличных светофоров в крупных городах и на оживленных магистралях, а также систем управления самолетами [31][32]. Работа этих сервисов была чрезвычайно важна и их повреждение привело к убыткам в миллиарды долларов, а также к человеческим жертвам.

В результате, частные корпорации и правительственные учреждения стали уделять повышенное внимание компьютерной безопасности. После этих событий Агентство национальной безопасности стало частью Министерства национальной безопасности. Во главе этого нового ведомства стоял Совет по национальной безопасности, и я, занимавшая в то время должность советника президента по национальной безопасности, была назначена руководителем этих объединенных департаментов.

Как новый советник по национальной безопасности, большую часть своего времени я посвящала борьбе с различными террористическими группами, а также выяснению отношений с отдельными правительственными структурами России, с которой у нас в последнее время ухудшились отношения. Из-за моего трудоголизма, с личной жизнью у меня было совсем плохо. С первым мужем я развелась много лет назад. Я хотела бы наладить с кем-нибудь нормальные отношения, но мне даже не удавалось толком сходить на свидание. А потом случились хакерские атаки в Интернете, и нам пришлось решать проблему, как отреагировать на эти атаки. Оценить урон, причиненный в Интернете, очень сложно. Для этого нужно было провести особенно тщательное расследование и выяснить, не поддерживались ли эти атаки каким-либо государством. Следы некоторых атак вели к государственным организациям, и это стало причиной развязывания холодной войны в Интернете, когда США стали наносить ответные хакерские удары против других стран, включая Китай, Россию и Северную Корею, а те отвечали новыми атаками. И хотя мы старались действовать скрытно, к лету эти атаки стали уже обычным явлением. Однако в прессе считалось, что сбои в работе Интернета связаны с деятельностью кибер-мошенников, но в реальности речь шла о тайной войне, которую программисты и хакеры вели против других государств.

Проблема Сумеречных на тот момент не рассматривалась администрацией как первоочередная… хотя нет, я неправильно выразилась. Поначалу Сумеречные не являлись первоочередной проблемой, относящейся к сфере национальной безопасности. Разумеется, это было связано с вопросами здравоохранения, но когда истерия по поводу непонятного состояния носителей вируса стихла, и был принят продвигаемый Сумеречными Закон о равных правах для всех, сами Сумеречные стали всего лишь одной из групп общества, хотя и пока малоизученной. Президент сделала все, чтобы постепенно общественный интерес к Сумеречным стал снижаться.

У нас возникли некоторые сложности, когда стали поступать сообщения о том, что китайцы, якобы, похищают Сумеречных, чтобы с их помощью разработать сыворотку, которая помогла бы им создавать новых Сумеречных. Учитывая их физические особенности: невероятную силу и умение действовать скрытно, это позволило бы ученым превратить их в живое оружие. Но мы знаем, что эти эксперименты окончились полной неудачей — Сумеречные могут возрождаться только после укуса другого Сумеречного, это научно доказанный факт. Возрождение не может произойти с помощью пробирок в лаборатории.

Но даже возрождения, происходившие естественным путем, нередко бывали неудачными. Примерно, половина умирала в процессе — слишком многие становились жертвами притягательного облика Сумеречных, однако этот факт обычно замалчивался, что было только на руку Сумеречным. И все же это несколько омрачало идеалистическое восприятие процесса возрождения.

Наши неформальные совещания проходили раз в две недели в конференц-зале штаба Центрального разведывательного управления, где были приняты особые меры безопасности. Там мы обсуждали последние события, которые можно было бы включить в список вопросов для ежедневного отчета президенту. На том совещании присутствовали Ричард Кроуфорд — заместитель директора ЦРУ, Лорен Скотт из Центра по контролю заболеваемости и я. А тема была следующая: представляют ли Сумеречные угрозу для общества. Среди аналитиков ЦРУ имелось много разногласий по поводу того, нужно ли считать Сумеречных угрозой и соответственно принимать определенные меры, связанные с работой наших разведывательных служб.

— Давайте начнем с самых основ, — предложил Ричард, наливая себе очередную чашку кофе. — У них есть еще какие-нибудь источники питания, кроме крови?

Лорен развела руками и пожала плечами.

— Они говорят, что есть. Наши исследования, пусть их данные весьма ограничены, указывают на то, что выжить они могут, только питаясь кровью. В их организме наличествует определенный фермент, который препятствует микробиологическому разложению поглощенной ими крови, поэтому кровь может оставаться у них в желудке, как обычная пища. Считается также, что они могут питаться кровью животных. Но никто не знает, как долго. В любом случае им нужна человеческая кровь.

Ричард бросил на нее испепеляющий взгляд.

— Просто замечательно. Прямо как клещам.

— Как они воспринимают несумеречных? — спросила я.

— Что вы имеете в виду? — уточнила Лорен.

Я потерла виски — голова у меня просто раскалывалась.

— Мы для них просто источник питания или же равноправные представители общества, с которыми они разделяют общую систему этических норм, распространяющихся на всех разумных существ? У них с нами схожая логика? Ценности? Религиозные воззрения? И можно ли сказать, что им не чужда мораль, и они ценят жизнь других? — Я пыталась понять, как именно нам стоит воспринимать угрозу со стороны Сумеречных. Они хотят пить нашу кровь или она им просто необходима?

Ричард налил себе еще одну чашку кофе и потер глаза.

— Те убийства. Мы знаем, что к ним причастны Сумеречные. Но почему они отрезают головы?

— Сумеречные, когда они кусают свою жертву, чтобы выпить ее кровь, своим укусом возрождают ее, если только не отрубить жертве голову, — объяснила Лорен. — Сумеречные стали весьма избирательными в отношении тех, кого они возрождают. Поэтому им требуются различные приспособления для отделения головы от тела, чтобы они могли питаться и при этом не воскрешать свою жертву.

Ричард даже не пытался скрыть свое отвращение. Когда мы закончили совещание, основные вопросы так и остались без ответов.

Разумеется, возрождение Папы застало врасплох большинство мировых разведок, Особенно это событие обеспокоило немецкую и британскую разведки. После возрождения Папы лидеры Китая издали ряд законов, запрещающих своим гражданам возрождаться, а также закрыли доступ Сумеречных в их страну. Это была весьма недальновидная мера, так как многие высокопоставленные чиновники и миллионеры Китая стремились стать Сумеречными. Но интерес к этой теме немного утих после террористической атаки на посольство США в Буэнос-Айресе, а также тридцатипятидневной войны между Израилем и Ираном, которая охватила и Ливан. Президент и госсекретарь были слишком заняты переговорами о прекращении огня и предотвращении Третьей мировой. В свете всего этого превращение Папы в Сумеречного казалось не такой уж серьезной проблемой.

Из всех правительственных учреждений только ФБР пыталось выявить потенциальную угрозу Сумеречных. Там был даже создан отдел по расследованию преступлений, совершенных Сумеречными. Но здесь речь шла о работе местного правоохранительного органа, а не о национальной безопасности. Все изменилось, когда ФБР начало расследование исчезновения по всему миру ряда известных врачей, специалистов в области экстракорпорального оплодотворения. Хотя многие считают, что катализатором послужила история с национальной гвардией, я все же думаю, что наши нынешние проблемы начались именно с ЭКО.

Я скучаю по матери и отцу. Я скучаю по сестре. Но не могу вернуться. Я даже не уверена, что у нас с ними одна кровь.

Я растворяюсь в звуках, в ночном небе, я ухожу за темный горизонт, за черные дома. Иногда ночами, в момент опустошения в полном одиночестве я слушаю тишину, словно пребываю в пустыне или в лесу. Вся моя прошлая жизнь проплывает передо мной. Дочь, студентка, сестра, подруга — все они проходят передо мной во мраке и скрываются за деревьями или кустарником. Я вижу их исчезающие лица.

Теперь для меня существуют только мои ощущения. Нет ни меня, ни остальных, каждое мое ощущение — как новый голос этого мира. Те наркотики, которые я принимала — алкоголь или кокаин, героин или экстази — лишь ничтожное подобие в сравнении с этим. Вместо этого — звуки и свет, я чувствую, как нервная дрожь пробегает по всему телу, как моя душа возносится над ним. Мне нужна музыка в придорожных барах, люди у бильярдных столов, одинокий бармен, свет и шум. Я могу проводить так все ночи неделями напролет, пока мое тело не испытает нестерпимого желания оказаться в холодной земле. Или с друзьями, если я не смотрю на них, как птица, рассматривающая гусеницу, прежде чем сорвать ее с листа. Ястреб и заяц. Пантера. Или…

Теперь я воспринимаю людей иначе. Я вижу их эмоции: отвращение, ярость, страх, грусть, счастье, удивление, презрение и покорность. Еще до того, как они проявляются на их лицах. Сокращение мускулов, о которых они даже не подозревают. Широкие шаги, хромота — каждое движение, каждый жест говорит мне, о чем они думают в данный момент.

Я могу ощутить их страх и счастье. Все в них очаровывает меня. Неужели меня так просто раскрыть?..

Ясно, что я — это уже не совсем я. Что даже эти воспоминания, эти слова, истории — своего рода, обуза для меня. Но желания тянут меня назад так же, как и заставляют двигаться вперед, и все те мысли, которые должны быть забыты, возвращаются снова и снова, когда я слушаю старую ковбойскую песню под гитару, или концерт Вивальди, или мотивчик, доносящийся из стереосистемы автомобиля, или шум ветра в ветвях деревьев. Мне нужно просто искать удовольствия в своих переживаниях и любви… удовольствия от этого места, от воскрешения мертвых, когда нам это необходимо…

Остается только медленное пульсирующее предвкушение завтрашнего дня, следующей ночи и той, что последует за ней. Песня грустного музыканта на моих губах умирает, как и олень, которого я преследую в поле, или вечерний филин, которого его жертва одновременно освобождает и что-то ему возвращает, как и мне. Кто-то сказал мне, что если ты однажды увидишь рассвет, рождение ребенка и то, как олень испускает свой последний вздох, ты обязательно захочешь увидеть это снова. Мне это очень помогает в жизни. В этом мире нет вопросов и сомнений — важно лишь то, что последует дальше.

«Вашингтон, округ Колумбия — мой город, и внешне он прекрасен, особенно там, где это нужно», — думал я, глядя из окна моего офиса. Иногда я люблю просто сидеть и размышлять. Именно этим я и занимался в тот день, когда в отдел по расследованию преступлений, совершенных Сумеречными, обратился Интерпол. А случилось это после того, как на мою электронную почту стали одно за другим приходить письма, которые я даже не успевал открывать, и все они были о Бернаре Кисловски — радикале и террористе.

Совместная работа агенств до сих пор была для нас в новинку, поэтому я сильно удивился, узнав, что Управление по борьбе с наркотиками и Интерпол совместно занимаются розыском Мигеля Веласкеса Тревино, возглавлявшего картель на севере Мексиканского залива, который считался самым большим наркокартелем в мире. Тревино, известный также под кличкой «Эль Гусано» («Личинка»), перевозил свой товар в Соединенные Штаты по хитроумным туннелям, которые было очень сложно отыскать и которые были укреплены стальными балками, а также снабжены электрическим освещением, системой вентиляции и даже примитивной рельсовой дорогой. Неужели криминальный король Тревино возродился? Если честно, то в нашем агентстве этого опасались.

Фигурально выражаясь, мне не терпелось вонзить зубы в это дело[36].

Меня отправили в Неаполь, чтобы я мог скоординировать совместную работу с Интерполом. Мы получили информацию о том, что Тервино собирается в Европу, где он намерен возродиться с помощью неуловимого сицилийского криминального босса по имени Абрамо Моретти[37]. Все произошло очень быстро, хотя по приезде в Рим мне понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к их вальяжной манере проводить расследования: эти постоянные посиделки, разговоры, ожидания, пока что-нибудь неожиданно не «всплывет». К примеру, однажды днем я сидел на веранде римского кафе вместе с агентом Интерпола Эмануэлой Бареси и наблюдал за людьми, которые шли по оживленным улицам.

— И как вы можете здесь жить? — спросил я. — Меня дважды чуть не обчистили карманники.

Эмануэла покачала головой, — колыхнулись блестящие черные волосы, — и улыбнулась.

— Я привыкла к жизни в Нью-Йорке, — сказала она, словно это было ответом на мой вопрос.

Я со стуком поставил чашку эспрессо на стол.

— И чем же хороша жизнь в Риме?

— Тем, что это не Нью-Йорк.

Я не смог сдержать улыбку.

— Забавно. А чем жизнь в Риме плоха?

— Тем, что это не Нью-Йорк. — Эмануэла откинула голову и рассмеялась.

Мы вели наблюдение за четырехэтажным, построенным в восемнадцатом веке особняком, находившимся через несколько домов от кафе, где мы сидели. К нам поступили сведения, что в нем скрывался Тревино. Эти подозрения подтвердились, когда я поднял руку, чтобы попросить еще одну чашку эспрессо — в этот момент прогремел взрыв. Меня отбросило в сторону взрывной волной.

Час спустя мы с Эмануэлой и ее спецотрядом стояли в пещере, образовавшейся на месте третьего этажа. Купюры разных стран и разного достоинства были разбросаны по полу. Мы нашли частично обгоревшее тело Мигеля Веласкеса Тревино, который, судя по всему, так и не возродился.

— Думаю, стоит позвонить в Мексику, — пробормотала Эмануэла.

Словно по команде один из офицеров ее отряда передал ей два фоторобота.

— Кто они? — спросил я.

— Этих двух мужчин видели выходящими из соседней квартиры незадолго до взрыва, — ответила она.

Я внимательно изучил фотороботы.

— Вы знаете, кто это такие?

— О, сомнений нет, — ответила Эмануэла, — это Бернар Кисловски и Камель Паке. Они из Ордена брата Клауса.

Гражданин Франции, сын польского иммигранта и матери-француженки, Бернар Кисловски в детстве часто переезжал из одного французского города в другой. Это было связано с тем, что его отец Кристоф Кисловски страдал туберкулезом и наблюдался у врачей, проживавших в разных частях страны. Джульетт, мать Бернара, по образованию была инженером. К неудовольствию мужа-агностика, она предпочитала обучать своего единственного ребенка дома, так как хотела, чтобы Бернар получил строгое католическое образование.

В шестнадцать лет юный Бернар серьезно заболел. Однажды утром мать обнаружила, что ее сына бьет сильный озноб и он бормочет что-то бессвязное. Вечером Бернар неожиданно выкрикнул: «Не переживайте за меня, ведь я ношу на своем теле отметины нашего Господа», — после чего впал в кому. Когда Джульетт подбежала к нему, она обнаружила на его ладонях такие же раны, как и у Иисуса Христа — стигматы.

Бернар пролежал в коме несколько дней, и все это время на его руках оставались стигматы. Несмотря на возмущение мужа, Джульетт настояла на том, чтобы Бернара не отправляли в больницу. Он должен был исцелиться благодаря молитвам. Поэтому она день и ночь молилась у его постели. На седьмой день, когда Кристоф уже собирался забрать сына и отвезти его в больницу, не обращая внимания на возражения жены, на лбу у Бернара появились отметины, как от тернового венца. Не знаю, насколько эта история правдива, но к концу седьмого дня, уже ночью, Бенрар очнулся от комы и громко закричал.

Врачи не смогли объяснить его выздоровления. Но после этого Джульетт впала в религиозный фанатизм. Она переехала в отдельную спальню и стала еще больше времени уделять молитвам — каждый день она читала молитвы не менее четырех раз.

В том же году, к радости Джульетт, Бернар поступил в семинарию аббатства Беллебранш. Даже Кристоф поддержал Бернара, так как видел, что его сын стремится к религиозной жизни. В семинарии Бернар подружился с Камелем Паке. Камель родился в алжирских горах, неподалеку от франко-алжирского монастыря под названием аббатство Богоматери неустанной помощи, и осиротел после того, как банда экстремистов перерезала почти всех жителей деревни. Его оставили у ворот монастыря, а затем перевезли в аббатство Беллебранш. Там они с Бернаром и познакомились. Они были ровесниками и быстро стали друзьями. После пострижения они несколько лет работали на ферме, располагавшейся на землях аббатства, собирали урожаи голубики, ухаживали за деревьями авокадо и яблоневыми садами.

Бернар, как и большинство священников, обратил внимание на то, что среди католических священнослужителей стало появляться много Сумеречных. Однако в аббатстве они были изолированы от шумного Рима и всего остального мира. Но однажды, когда Бернар пытался починить дымоход на кухне, один из монахов сообщил ему, что он получил дозволение пообщаться по телефону со своей матерью, которая звонила ему по срочному делу.

Бернар почувствовал, что новость была не из приятных, — обычно монахам запрещалось общаться с людьми, находившимися за стенами аббатства. И действительно, когда Бернар взял трубку, он услышал рыдания и понял: его отец умер.

Настоятель позволил Бернару посетить похороны. Когда он приехал в дом матери в Алансоне, она встретила его и отвела в кафедральный собор, чтобы помолиться до того, как туда придут остальные родные и близкие.

Бернар молился перед алтарем святого Иосифа около часа, а затем услышал приглушенный говор. В церковь вошли четверо мужчин, которые о чем-то оживленно беседовали.

Бернар уловил странный сладковатый запах, который оказался даже сильнее запаха ладана и свечей.

Четверо мужчин замолчали, как только заметили у алтаря Бернара. Один из них — высокий и седовласый — подошел к Бернару. На нем был темный костюм и светлый свитер. Утомленный и скорбящий Бернар рассердился на незнакомцев за то, что те отвлекли его от молитвы. Он счел это бестактностью, особенно же его расстроило присутствие в их компании двух священников.

Бернар перестал молиться и поднял глаза.

Внешность того мужчины — его золотые глаза и сияющая кожа — потрясла его. Он излучал особую, чуть ли не осязаемую, энергию.

— Как поживаете? — спросил он. — Я — монсеньор Арно Лорен, и данный регион входит в мою епархию.

И тут Бернар осознал, что перед ним — один из тех Сумеречных, о которых говорили люди. Он никогда не встречал их прежде. Тем более среди священнослужителей.

— Как поживаете, монсеньор?

— Хорошо. Вижу, вы удивлены? Это из-за того, как я одет?

Монсеньор Лорен играл с ним, но Бернар не хотел, чтобы Лорен заметил его замешательства.

— Разумеется, это из-за вашей одежды, — согласился Бернар.

Лорен улыбнулся, но его улыбку вряд ли можно было назвать дружелюбной.

— Я знал, что ты будешь общаться со мной без страха, брат. Если честно, я многое о тебе слышал с тех пор, как ты приехал в аббатство Беллебранш.

— Неужели?

— Да, это так, Бернар. Я видел, с каким усердием вы с Камелем выполняли ваши обязанности в аббатстве. Думаю, это усердие можно было бы направить в другое русло, чтобы наша церковь могла двигаться вперед.

— Наша церковь всегда двигается вперед, — ответил Бернар, глядя ему в глаза, хотя это было непросто. Его сердце забилось быстрее, и при каждом движении монсеньора перед глазами все начинало плыть.

— Да, верно. Но это касается отнюдь не всех людей, — он опустился на колени рядом с Бернаром. — Я собираюсь создать свой монашеский орден. Думаю, в нем найдется место для такого, как ты. Для того, кто открыт к возрождению.

Сколько же наглости в этом, так называемом, «святом человеке»!

— При всем моем уважении к вам, — сказал Бернар, — меня не интересует новый орден.

Улыбка монсеньора Лорена стала жестокой. В ней ощущалась досада.

— Пусть же твои дни будут благословенны, друг мой.

Оказалось, что монсеньор Лорен должен был проводить заупокойную службу по Кристофу. Бернару оставалось лишь сидеть рядом с рыдающей матерью и наблюдать за читающим молитву Лореном. Время от времени тот посматривал на Бернара и улыбался. После службы все устремились к Лорену, словно тот был рок-звездой или магом. Даже Джульетт, казалось, была зачарована этим самонадеянным и злым человеком. Но Бернар видел истину.

Не прошло и года, как Бернар Кисловски и Камель Паке присоединились к Ордену брата Клауса.

Дальше информация очень фрагментарна. Участников этой группировки тренировали бывшие оперативники. Затем Бернара отправили в Рим как раз в то время, когда случилась история с Папой Виктором II, приведшая к расколу в католической церкви: Коллегия кардиналов должна была собрать конклав для избрания нового Папы, однако старший кардинал Коллегии — кардинал Бенелли — отказался выдвигать свою кандидатуру. Он недавно возродился и знал, что несумеречных кардиналов было больше, чем Сумеречных, а это означало, что следующим Папой должен был стать несумеречный. Ходили также слухи, что Сумеречные кардиналы готовились созвать конклав Сумеречных, но даже кардинал Бенелли понимал, что церковь никогда не поддержит такого Папу. Заседание конклава все откладывалось и откладывалось, а фракции Сумеречных и несумеречных никак не могли договориться.

Противостояние нарастало.

В «Ордене брата Клауса» пришли к выводу, что в интересах церкви необходимо принять разумное решение: чтобы спасти церковь от раскола, придется устранить кардинала Бенелли. После того, как члены Ордена, предположительно, устранили трех Сумеречных кардиналов в стенах Ватикана, охрана кардинала Бенелли была усилена. Но Орден умел проявлять терпение. Кардинал Бенелли наслаждался недавно приобретенной славой и почти каждую ночь присутствовал на каких-либо мероприятиях.

Мы знали, что Орден назначил Бернара и Камеля наблюдать в течение года за Бенелли. Орден наблюдал и ждал.

«Ла Фокачча» — любимый ресторан Бенелли — был одним из старейших ресторанов, находившихся неподалеку от площади святого Петра. Этот кроха- ресторанчик располагался между двумя большими магазинами. Сумеречные не принимают пищу — они питаются лишь кровью — но Бернар и Камель обратили внимание на то, что это было любимое заведение Бенелли до возрождения, и он по-прежнему с удовольствием навещал его владельца и наслаждался царившей там атмосферой.

Бернар и Камель следили за Бенелли по ночам, а днем наблюдали за рестораном. Они даже несколько раз перекусывали в нем, но все равно не могли понять, почему Бенелли так сильно любит «Ла Фокачча» — это было совершено обычное место. Один из многочисленных итальянских ресторанов поблизости от Ватикана.

В Риме много древних подземных туннелей и построек, которые даже сегодня не известны большинству людей. Многие из них никуда конкретно не ведут и между собой не пересекаются, и все же Бернар и Камель начали отыскивать различные туннели, пытаясь выяснить, не ведет ли один из них в «Ла Фокачча». Однако, говорят, что в своих поисках они постоянно терпели фиаско, пока однажды Камель не оказался в базилике святого Клемента, построенной в двенадцатом веке.

Он задержался там лишь для того, чтобы полюбоваться мозаикой и фресками и помолиться перед алтарем святого Иосифа. Свечи горели ярко, и знакомый запах плавящегося воска дарил успокоение. Внезапно он почувствовал, что где-то поблизости находятся Сумеречные. Камель по-прежнему сидел, склонив голову, но при этом стал водить по сторонам глазами. Он заметил человека, вошедшего через боковую дверь и направившегося к выходу из базилики. Странно. Откуда взялся этот Сумеречный?

Камель поднял голову и увидел предназначенную для туристов вывеску рядом с ящиком для пожертвований. И хотя он не очень хорошо знал итальянский, ему все же удалось прочитать, что у базилики есть три подземных этажа и к ней вели различные римские туннели. На втором, нижнем этаже располагалась еще одна, более старая, базилика, и в туристическом указателе объяснялось, как ее использовали в прошлые века. Камель подумал, что ему стоит напомнить Бернару о существовании других древних зданий, к которым могли вести туннели, но сначала он решил выяснить, откуда появился Сумеречный.

Камель добрался до боковой двери, через которую Сумеречный вошел в базилику. Она, разумеется, была заперта, но замок оказался не слишком крепким. Он достал тонкое лезвие и просунул его в замочную скважину. Немного покрутил им, и замок открылся.

Длинная лестница, освещенная свечами на стенах, вела вниз. Камель стал осторожно спускаться вниз, пока не оказался на третьем подземном этаже. Ступая по выложенному неровными булыжниками полу, он вошел в огромное помещение подземного храма. Около алтаря он услышал какое-то движение и голоса. Здесь также находилось несколько каменных усыпальниц различного размера.

В полумраке он заметил еще одну приоткрытую дверь, ведущую к туннелю. Он достал компас и, освещая свой путь свечой, двинулся на запад. Через пятьсот футов он обнаружил дверь, оснащенную замком с биометрическим сканером. Стало очевидным, что этот туннель не был заброшенным, и работа предстояла серьезная. Тем не менее, это можно было считать прорывом. После почти года наблюдений, после бесплодных рысканий по всему городу Камель, наконец-то, нашел доказательство. Он достал телефон, сделал фотографию и переслал ее Бернару.

На фотографии была ржавая табличка, которая все еще висела на каменной стене над дверью:

««Ла Фокачча». Основан в 1520 году после Рождества Христова».

Я часто говорила людям, что вернусь в Балтимор только в том случае, если переживу второе рождение. И похоже, я оказалась права.

Свою первую, мучительную школу жизни в Балтиморе — правда, это звучит на редкость претенциозно? — я прошла, живя с матерью-одиночкой, надрывавшейся на трех работах. В старших классах я поступила на курсы медсестер в школе Джона Хопкинса. Но в первый же год работы медсестрой в клинике при той же школе я поняла, что это совершенно не мое. Мне было тяжело смотреть на страдания и болезни обычных людей. Окружающий мир угнетал, мне смертельно наскучила монотонная работа, поэтому я решили завербоваться в армию США.

Меня отправили в Сирию в составе сорок первого пехотного полка. Нашим первым заданием была поддержка иорданских войск во время битвы при Саададе. До некоторых пор в этой зоне боевых действий крупных сражений не велось, но 5 октября колонна из двух джипов, в одном из которых находилась я, попала в засаду, устроенную боевиками из Фронта ан-Нусры ИГИЛ и Свободной сирийской армии. Я ехала на заднем сидении военного джипа по трассе через пустыню, точь-в-точь похожую на Калифорнию или Аризону, когда внезапно мир, в буквально смысле слова, перевернулся вверх тормашками.

Я помню сполохи огня и то, как я полностью оглохла. Мне всегда казалось, что я смогу справиться с подобной ситуацией, что не сойду с ума и не утрачу здравый смысл. Но мне понадобилось очень много времени, чтобы прийти в себя после взрыва. Я сидела возле дымящихся обломков и умоляла о помощи в надежде, что хоть кто-нибудь услышит меня. Я вспомнила, как дядя учил меня пяти правилам Ицзиньцзина, и смогла вспомнить их все: бесшумность, медлительность, расширение, пауза, гибкость.

Остальные пятеро солдат погибли, а у меня оказались сломаны рука и нога, а также я была ранена выстрелом в плечо. Сначала я подумала, что мы наехали на оставленную кем-то мину, но затем у моего уха просвистела пуля. И я поняла, что на нас напали.

Пытаясь подавить тошноту, я обогнула перевернутый джип и схватила винтовку M16, торчавшую из окна машины. В сотне ярдов к востоку я заметила две «тойоты» и старую бронемашину. Держа винтовку сломанной рукой, я навела прицел на один из грузовиков — нас всегда учили целиться чуть выше — а затем нажала на спусковой крючок.

Я не была уверена, что попала в кого-нибудь, но ответный огонь забарабанил по моторному отсеку джипа как безумный дятел-наркоман. Так мы обменивались выстрелами до тех пор, пока у меня не кончились патроны.

Хотя я сообщила о своей ситуации, и наш джип был оснащен джи-пи-эс, я так и не получила ответа.

Поэтому, как маленькая девочка, я просто скрестила пальцы на удачу.

Около часа я просто сидела и смотрела на грузовики, пока солнце на стало клониться к горизонту, и тогда из грузовиков вышла большая группа вооруженных автоматами мужчин. Сломанная нога полностью потеряла чувствительность, я практически не могла пошевелиться, мне оставалось только ждать, когда они придут за мной. Они очень медленно приближались к моему джипу, и это было ужасно мучительно. Так и хотелось крикнуть: «Да шевелите же своими сраными задницами! Давайте уж покончим с этим!» Тяжелой поступью они приближались ко мне, обступали со всех сторон, словно зомби в тюрбанах — я даже не могла понять, действительно ли они были ходячими мертвецами или просто я уже лишилась рассудка. Наконец, они подошли и, не проронив ни слова, стали доставать из джипов все, что представляло хоть какую-то ценность, но тела моих сослуживцев оставили на месте. Меня отнесли в один из их грузовиков, и мы около часа ехали по дороге, пока не добрались до недавно обстрелянного артиллерийским огнем пятиэтажного здания на границе Алеппо, в паре миль от лагерей беженцев.

Следующие десять дней я провела в состоянии ужаса и безумной скуки — и это было очень странное сочетание. «Доктор» оказал мне примитивную медицинскую помощь. Что до еды, то меня кормили кунжутной пастой, хумусом, сумахом и питой. Я похудела и почти все время проводила в одиночестве.

15 октября, получив информацию о моем местонахождении от работавшего на ЦРУ информатора, морпехи из четвертого батальона, а также «морские котики» и армейские рейнджеры организовали отвлекающую атаку, а тем временем несколько солдат проникли в здание и обнаружили меня на третьем этаже.

В те дни я очень много спала и в тот момент тоже пребывала во сне, когда услышала глухие взрывы, крики, шум. Я уже спланировала, что буду делать в последние минуты жизни. Из проволочной арматуры моей койки я изготовила самодельный нож, который прятала под подушкой. Я нащупала рукой это примитивное оружие, когда дверь моей камеры слетела с петель.

И вдруг я услышала, как кто-то обратился ко мне по-английски — по-английски! «Мы заберем тебя домой». Я только попросила у них пистолет, пока они несли меня вниз по лестнице.

Две недели спустя я вернулась домой в Балтимор.

— Она — Сумеречная? — спросила Барбара.

— Да нет, не думаю…

— Но уже стемнело, — продолжала она.

— Верно, — согласился я, — но у нее две собаки, а собаки ненавидят Сумеречных, так что…

— Знаешь, мне стало намного легче, — сказала Барбара, хотя ее напряженный взгляд говорил об обратном. — Что будем делать? Убежать от нее — не проблема, но вот от питбулей?

Я пожал плечами.

— Ну, если мы…

Крупная женщина, державшая на поводках двух питбулей, рассмеялась и посмотрела мне прямо в глаза:

— Сегодня ночью ты умрешь, дружок.

Это была моя первая совместная работа с Барбарой Бадинг, моей новой партнершей. Без сомнения, меня ждал ярчайший эпизод в моей карьере. Мы проводили журналистское расследование о двух Сумеречных вырожденцах, которые занимались нелегальным игорным бизнесом в Чикаго. Поэтому мы попытались встретиться с букмекером в муниципальном жилом комплексе в районе Саут-Сайд. Открытая дверь, в которую двое репортеров вошли без приглашения, и несчастливая встреча с корпулентной дамой и двумя ее питбулями: все это привело к спринтерской пробежке по лестнице и уколам от бешенства в течение трех недель.

Зато у нас был материал для статьи.

По ночам музеи закрыты. Я так скучаю по этому ощущению — когда ты ходишь мимо картин, а потом замираешь перед одной из них, рассматривая эту невероятную красоту. Во время снежного бурана в среду я проникла в Национальную художественную галерею в Вашингтоне. Это было так просто и так здорово! Там я долго смотрела на «Ветер с моря» Эндрю Уайета. У меня было такое ощущение, что на самом деле я смотрю в окно и чувствую легкий бриз, который колышет шторы. Эта картина будила во мне давнее чувство, и чувством этим было одиночество.

Я плакала перед «Гентским алтарем» с его яркой образностью и глубоким символизмом. Я не могла сдержать слез перед вазелиновыми скульптурами, созданными недавно возрожденным Мэтью Барни — они были настолько реалистичны, что по спине пробегал холодок.

Однако в основном я полагалась на свои воспоминания, чтобы осознать, как сильно высокое искусство очаровывает и изумляет меня. Однажды ночью я стояла в гостиной одного из самых опасных криминальных лидеров в городе Кульякане в Мексике. Я любовалась жемчужиной его коллекции: «Концертом» Вермеера. Много лет назад эта картина была украдена и с тех пор числилась в розыске. Я простояла там около часа, спокойная и сосредоточенная, мое тело буквально притягивало к ней. Он позволил мне посмотреть на нее, так как думал, что сможет меня трахнуть и что с моей помощью ему удастся возродиться. Но ничего этого не случилось. Я выскользнула из его дома, прежде чем об этом догадалась охрана.

Затем я пошла в бар в Синалоа и наблюдала за тем, как старик играл на гитаре мелодию фламенко и пел старческим срывающимся голосом народный романс корридо о человеке, чья жена ушла к богатому землевладельцу. В тот момент бар казался мне живой картиной: целующиеся парочки и парочки, игнорирующие друг друга, кто-то сидел за столом один в компании бутылки пива. Одиночество этих сломленных людей может поглотить душу. Передо мной было слишком много загадок. Я испытывала соблазн найти нечто такое, что помогло бы мне понять мою собственную душу. Дни, когда я пыталась забыться болью, прошли. Теперь я решила сойти с прямого пути и впредь пользоваться лишь обходными маршрутами.

В конце концов я согласилась выйти замуж за Гектора. Были выходные, и мы ехали в машине за покупками. Мы стали жить вместе через несколько месяцев после фиаско с Лизой Соул и последовавшей за этим напряженной работой. После слушаний в Конгрессе меня постоянно осаждали журналисты, и жизнь стала какой-то сумбурной. Я продолжала работать в Центре ПКЗ и выяснила, что многие мои коллеги-врачи по всей стране разделяли мое стремление найти вакцину от вируса. В ближайшее время у меня было запланировано несколько поездок, и когда мы вместе с Гектором изучали список предстоящих встреч, он вдруг неожиданно предложил:

— Может, нам стоит пожениться?

Он уже не в первый раз спрашивал об этом, но тогда в его голосе было нечто такое, что заставило меня замереть. И мне показалось, что так будет правильно. А может, я просто расслабилась, и в этот момент ему удалось застать меня врасплох.

— Конечно, — сказала я.

В машине было тихо. Мы по-прежнему ехали по шоссе.

— Хорошо, — отозвался он. — Значит, договорились.

Вот так состоялась наша помолвка.

Сумеречные стали распространяться по всему миру, и моей работе над вакциной от вируса НОЗК неоднократно мешали различные организации, созданные Сумеречными, которые хотели прекратить все исследования по поиску противодействия вирусу НОЗК или возможностей излечения пострадавших от него. Даже слово «вирус» считалось теперь политически окрашенным. Многие Сумеречные активисты настаивали на том, что это жалкий ярлык, и он, якобы, намекает на то, что носители вируса НОЗК являются социально неполноценными. Они пытались доказать, что Сумеречные — нормальные члены общества. Ходили слухи, будто Американская ассоциация психиатров собиралась классифицировать всех Сумеречных как людей, подверженных психическим заболеваниям и расстройствам. Хуже того, мои собственные коллеги продолжали создавать препятствия в моей работе. Данные исследований пропадали. Новые материалы не доставляли. Результаты тестов «невозможно было обнаружить». И я ничего не могла доказать.

Но вскоре еще одно событие полностью завладело моим вниманием и изменило мою жизнь.

Моя сестра Дженнифер исчезла.

Макмастерский реактор в Гамильтоне, в провинции Онтарио, представлял из себя низкоэнергетический экспериментальный реактор канадского Университета Макмастера[40]. Эти реакторы имеют небольшие размеры, так как используются в исследовательских целях, а не для производства электричества. Однако они включают в себя все элементы энергетического ядерного реактора, в том числе высокообогащенный уран (ВОУ).

К черту ядерную энергетику… да вообще все, что относится к ядерной физике. Альберт Эйнштейн лучше всего это сформулировал: «Высвобождение атомной энергии изменило все, кроме нашего мышления… Решение этой проблемы лежит в сердце человечества. Если бы я мог это предвидеть, то стал бы часовщиком».

Аминь, Альберт.

Я узнал обо всем этом, когда мне вдруг позвонил коллега из ЦРУ и предложил встретиться у меня в офисе. Такие просьбы всегда вызывают у меня настороженность. Подобные встречи обычно носят формальный характер и редко приводят к принятию существенных решений.

— Зачем? — спросил я, прежде чем мы договорились о встрече.

Повисла пауза, потом послышался щелчок. Линия прослушивалась.

— Нам нужно обсудить кое-какие вопросы Интер-нет-трафика. Определенная группа перевозит в Соединенные Штаты высокообогащенный уран и плутоний, — сказал мой коллега. — Думаю, проще будет обсудить это лично.

«Определенная группа». Ага. Кажется, я знаю, по поводу какой группы ЦРУ хотело со мной проконсультироваться.

Я понял это лишь после того, как повесил трубку.

Речь, разумеется, шла о Сумеречных. Но Сумеречные и…

Атомная энергия?

Однажды мама сказала мне, что я был не очень хорошим сыном. Я слышал это от нее только один раз, но не мог забыть до самой ее смерти. Ребенком я убегал играть во двор всякий раз, когда она хотела поговорить со мной или обнять. Даже после того, как я повзрослел, после того, как умер отец, ничего не изменилось. Ее единственный ребенок убежал, чтобы стать агентом ФБР. После смерти матери я так и не смог об этом забыть. Но я уже не тот человек, что прежде. Того меня уже нет…

Я думал об этом, пока стоял перед памятником детям, которые погибли здесь, у ворот Института Рио-Гранде[41].

Я не поверил своим глазам, когда получил служебную записку за два дня до того, как эта новость попала в прессу: Ник Байндон Клэрмонт, тридцать четвертый губернатор Нью-Мексико, умер в результате заражения крови, вызванного употреблением испорченной крови. Это было очень удачное стечение обстоятельств.

Разумеется, его жена Лесли стала новым губернатором, так как прежде она занимала пост вице-губернатора. Я не мог отделаться от подозрений, что она отравила своего мужа в интересах дальнейшего продвижения целей Сумеречных. Ее возвышение положило начало новой эре отношений с федеральным правительством. Многих людей ввело в заблуждение обманчивое спокойствие, но я считал, что эта новая эра была лишь временным перемирием. Лично я был не в настроении проявлять дружелюбие. Я приехал сюда лишь для того, чтобы взять под контроль то, что осталось от амбиций Ника Байндона Клэрмонта. И начать стоило с Института Рио-Гранде.

Я вылетел коммерческим рейсом в Нью-Мексико, чтобы, наконец-то, провести обыск по ордеру, который был выдан мне еще год назад. Мне позвонили из секретариата губернатора и сообщили, что я могу осмотреть помещение института, и если мне понадобится что-то еще, то они «готовы помочь».

Что ж, пусть будет так.

Я позвонил в «Этуотер корпорейшн» и попросил прислать на место на вертолете доктора Лорен Скотт, чтобы она помогла мне в поиске, на случай, если понадобится мнение профессионального врача по поводу найденных нами медицинских данных. Она была где-то на юго-западе страны, искала невидимых микроскопических монстров, и когда я прибыл, она уже была на месте.

Лорен ждала меня в пустынном фойе института, за плечами у нее был большой рюкзак.

— И снова мы с вами встретились, — сказала она с улыбкой. — Ваш ассистент прибыл для прохождения службы, мой командир.

Теперь настала моя очередь улыбнуться. Наконец-то мы могли немного пошутить.

Мы вошли в центральный вестибюль, где все еще висели дорогие картины, а мраморные стены и пол блестели так, словно их совсем недавно отполировали. Но здесь никого не было. Полное запустение. И тишина. Казалось, что еще секунду назад здесь кипела жизнь, люди занимались работой, а затем вдруг все исчезли. По полу были разбросаны бумаги. На столах и полках стояли стаканчики из-под кофе. Я почти слышал разговоры, которые велись здесь совсем недавно. Это место напоминало Чернобыль или Помпеи.

Небольшая группа агентов и ученых в молчании проследовали к лестничной клетке с белыми стенами и мягким освещением. Мы спустились в подвал.

Лорен открыла дверь, и я инстинктивно положил руку на кобуру, хотя губернатор настаивала на том, что в лаборатории абсолютно безопасно, и охрана все проверила. Я вошел внутрь и был буквально потрясен оборудованием лаборатории. Она оказалась размером с футбольное поле, стены из белого гранита и индивидуальное освещение. Дизайн интерьера в стиле «Эппл». Шкафы для бумаг были открыты, а компьютеры включены, хотя я понимал, что всю ценную информацию удалили еще до нашего приезда.

Лорен села перед самым большим компьютером с тремя терминалами и стала разминать костяшки пальцев — полагаю, это был для нее, своего рода, ритуал перед выполнением сложной задачи. У меня же был свой ритуал — я щелкал спусковым крючком моего пистолета, слегка нажимая на него большим пальцем. Я подошел к шкафу у стены и стал просматривать бесконечные документы.

После двух дней, что мы разгребали это дерьмо, я понял — с меня хватит. Я стал агентом не для того, чтобы копаться в никчемных бумажках и компьютерных файлах. Я должен вытряхивать из подозреваемых показания и смотреть им в лицо, пытаясь выяснить то, что мне было необходимо.

Каждые несколько часов я отвлекал Лорен от дел, чтобы узнать о прогрессе в ее работе. Но она всякий раз от меня отмахивалась. «Я уже почти закончила…» — это был ее дежурный ответ. Я начал думать, что мы можем застрять здесь на несколько недель или даже месяцев.

Я застал Лорен у пустого стола. Она стояла, нагнувшись и широко расставив руки, словно птица, которая только что ударилась о стекло.

— Ну что? — спросил я. — Устали?

Она глубоко вздохнула, и ее вздох был похож на шелест ветра в кронах деревьев.

— Мы все время останавливаемся на самом пороге.

— Хм. На пороге чего?

— Чего-то очень важного. — Она села и потрясла пустым стаканчиком из-под кофе. — Но этот день еще не настал.

— Вы что-то нашли? — нетерпеливо спросил я.

Она наконец-то посмотрела на меня.

— Он пытался заработать еще больше денег.

— Что вы сказали? — я наклонился к ней, словно хотел лучше услышать, что она ответит.

Лорен махнула рукой.

— Вся эта операция была организована для того, чтобы нажиться на Сумеречных. Он хотел срубить бабла со своих соплеменников.

— Вашу мать, вы серьезно? — Я почувствовал себя так, словно эта информация отбрасывала меня в моей работе на месяцы назад. — А как же та служебная записка и история о людях-рабах…

Лорен покачала головой и села.

— Ничего подобного здесь не было. Но это не значит, что мы не нашли ничего интересного.

— Расскажите же, что вы обнаружили.

Лорен щелкнула по компьютерной клавиатуре, и монитор ожил.

— Они, в отличие от меня, не так долго изучали свою кровь, однако им удалось сделать весьма интересные открытия. Из того, что мне удалось выяснить: они пытались найти золотую середину между способностью к долгожительству и возможностью находиться на солнце, при этом сохранив сверхчеловеческие физические способности. Они хотели получить все и сразу.

— И каковы их соображения на этот счет? — спросил я.

Лорен щелкнула мышкой, и на мониторе появилось изображение.

— Это компьютерная 3-D модель РНК вируса НОЗК — рибонуклеиновой кислоты, которая выполняет информационную функцию, передавая генетическую информацию и команды вируса. Ее звенья-нуклеотиды образуют цепи и складываются в бесконечные нити спирали. Правда ведь, красиво? Это похоже на многие заболевания крови, вроде лихорадки Эбола или марбургской болезни. Но те болезни возникли в джунглях, а потом однажды смогли преодолеть барьер и перейти от животных к человеку. От мартышек к людям, от летучих мышей к людям. Как думаете, сколько на это ушло времени? Сотни, тысячи, миллионы лет? Они хотят добиться чего-то подобного примерно за год.

— Вы можете определить, насколько они продвинулись в своих исследованиях? — спросил я, зная, что в случае успеха Сумеречные получат еще больше власти.

Лорен повернулась на стуле и посмотрела на меня.

— Они были близки к цели, но все их попытки пошли прахом из-за модифицированного вируса геморрагической лихорадки, убившей многих испытуемых Сумеречных. Я понимаю, чего они пытались достичь. Они стремились создать модифицированный коагулянт, который смог бы изменять ДНК и РНК.

— Так им все же удалось это сделать?

Лорен покачала головой и взяла два пустых стаканчика из-под кофе.

— Нет. Но они смогли успешно инактивировать значительную часть вируса НОЗК — сначала его подвергали воздействию экстремально низких, а затем экстремально высоких температур, но избегали воздействия солнечного света. Они секвенировали РНК и выяснили, что десять процентов последовательностей значительно отличается от остальных. Что и приводит к появлению серии модифицированных антител. Пять таких неактивных белков по-прежнему оставались прикрепленными к основному комплексу.

Мне оставалось только кивать головой, слушая этот поток непонятных слов…

Лорен схватила меня за руку, словно хотела, чтобы я сосредоточился на том, что она говорила.

— Они пытаются найти эту пятерку, выяснить, где находятся скрытые белки. Для вируса это как сигнал старта или остановки. Если они смогут остановить репликацию, то приблизятся к своей цели.

— Так что это вообще значит? — спросил я. — Все эти тесты и эксперименты — что им это должно дать? Чего они хотят?

Лорен смерила меня долгим взглядом.

— Они хотят быть такими же, как мы…

Даже не верится, что я вернулся в Вашингтон. Мне стоило бы проверить голову перед тем, как возвращаться в этот город. Я всегда думал, что мое возвращение будет сродни возвращению римского военачальника, которого ликующая толпа встречает и награждает прозвищем, прославляющим его подвиги. Политики и пресса будут превозносить меня как гениального консультанта с седой бородой, а я буду поглаживать и перебрасывать ее через плечо после каждого веского слова, как и подобает признанному знатоку политической мысли.

Я не был здесь с момента окончания колледжа и не думал, что вернусь, разве что в качестве главы избирательного штаба будущего президента. Но финансовые трудности снова толкнули меня в это чистилище. После избрания Клэрмонта губернатором меня больше не приглашали вести предвыборные кампании: ни республиканцы, ни демократы не желали иметь со мной дел. Из-за многочисленных малоприятных слухов о той кампании и моем участии в ней вокруг меня словно возникла какая-то токсичная аура. Такого я не ожидал. Это было слишком резко и внезапно. В романе Хемингуэя «И восходит солнце» Билл спрашивает Майка: «И как же вы обанкротились?» А тот отвечает: «Двумя способами. Сначала постепенно, а потом — сразу». Не помню, как это случилось, сразу или постепенно, но прежде, чем семена были брошены в почву и кормовые культуры взошли, я понял, что разорен и остался практически без перспектив.

Я вернулся к работе на Капитолийском холме в офис одного из сенаторов. Я был даже не руководителем его администрации, а всего лишь консультантом по вопросам коммуникаций. Я хотел было сменить имя, но обо мне уже поползли слухи. И потом, нам всем нужно получать зарплату и оплачивать медицинскую страховку, не так ли? Мне хотелось обзавестись новыми знакомствами, поэтому я стал посещать бары и клубы в районах Джорджтаун, Колумбия-Хайтс и Эйч Стрит. Как же все изменилось! Куда подевались все нормальные люди? Сплошь фрики и хипстеры! Я немного пообщался с этими типами, которые повыползали из пригородов Вашингтона вроде Уильямсбурга и Сильверлейка и занимались сущей ерундой, стараясь уесть друг друга своим «удивительным» чувством юмора. Это было ужасно утомительно, я не вписывался в их компании, хотя, если честно, думаю, что главная проблема заключалась во мне самом.

Единственное, что мне оставалось — это с головой уйти в работу, которая была не особенно интересной, если только вы не любите сочинять пресс-релизы для местной прессы штата Джорджия. В те долгие дни, когда мне постоянно приходилось заниматься телефонными переговорами, я невольно стал задаваться вопросом — некоторые люди действительно очень выборочно демонстрируют свой интеллект, или же они в самом деле глупы? Меня стала посещать смутная мысль о том, что, возможно, я просто пассивное, ни на что не способное ничтожество и подобная работа — мой удел до конца дней.

Через три месяца после моего возвращения холодной осенней ночью я шел домой после довольно приятных дружеских посиделок в «Сердитом осле» и вдруг почувствовал, что позади меня кто-то идет. У меня почему-то возникло ощущение, будто я не один. Была глухая ночь; сделав несколько шагов, я всякий раз оглядывался. Это было похоже на посттравматический синдром после той истории в Нью-Мексико, меня даже посетила мысль — никогда больше не выходить из моей квартиры. Оглянувшись в очередной раз, я заметил фигуру, которая быстро спряталась за автомобилем. Или мне это показалось? Я бросился бежать и не останавливался, пока не добрался до своего дома…

Примерно, через неделю после того случая мне позвонила старая знакомая и предложила встретиться за ланчем. Ее звали Бекки Оуэнс. Мы познакомились во время довольно необычной избирательной кампании в Конгресс, которая наделала много шума в прессе. Дочь бывшего президента решила избраться в Конгресс, и избирательная кампания, проходившая обычно скучно и неинтересно, превратилась в событие национального масштаба с массовыми официальными мероприятиями для прессы и автобусами с журналистами, следовавшими повсюду за кандидатами. Бекки работала тогда на «Вашингтон пост» и «Блумберг», а недавно перешла в «Скуп» — новую экспериментальную попытку Фейсбука проникнуть на поле журналистики.

Одним словом, мы договорились пообедать вечером в модном ресторане, расположенном в популярном районе города Дюпон Серкл. В попытке создать нужную атмосферу там явно переборщили с акцентным освещением в виде свечек в подвесных подсвечниках. Я несколько раз спотыкался, чудом удержавшись на ногах. Я и понятия не имел, что такое итало-азиатский фьюжн до тех пор, пока не открыл меню. А когда открыл, тут же поморщился. Подобные впечатления я пережил, когда в «Тако Белл» решили делать тако из вафель. Но напитки там оказались отменными. После обеда мы немного расслабились, и Бекки, наконец-то, перешла к делу. Когда она мне позвонила, я понял, что у нее большие планы на этот обед, но хотел, чтобы она сама сделала первый шаг.

— Так как там у нас дела? — спросил я.

Бекки поняла, что я имел в виду, и улыбнулась моему вопросу.

— Что ж, давай поговорим по-существу, — ответила она с лукавым выражением лица. — Я пишу книгу, и мне нужна твоя помощь.

— Правда? — сказал я, не ожидая подобного ответа. Просьба была вполне нормальной. — Конечно, я помогу, чем смогу. А о чем твоя книга?

Бекки наклонилась ко мне и понизила голос,

— Я пишу подробную историю избрания Ника Байндона Клэрмонта.

Я откинулся на спинку стула с удивленным видом. Беру свои слова обратно. Просьба оказалась не такой уж нормальной.

— Робин Филдс уже в прошлом году написала книгу о выборах. В чем изюминка твоей?

Улыбка заиграла на губах Бекки. Она постучала вилкой по столу.

— С твоей помощью я расскажу о том, как все было на самом деле.

Я почувствовал, как моя нижняя губа начала подрагивать.

— Я давал Робин интервью и рассказал ей о своей точке зрения. — Я пожал плечами, стараясь вести себя как ни в чем не бывало, но понимал, что это самообман.

— Я знаю, ты хочешь рассказать правду, — заметила Бекки, пристально глядя на меня. — То, что ты говорил Робин для ее книги, чушь. Вымысел. Я хочу знать правду. Я хочу услышать подтверждение слухов.

Минуту или две мы молча смотрели друг на друга. Я слегка поболтал стакан с коктейлем и слизнул с края каплю, прежде чем она упала на стол.

— Даже не знаю, что тебе ответить, — сказал я. — Я уже все рассказал.

История с Кианом Клери никак не выходила у меня из головы. Как ни крути, но мы тогда победили. Не считая украденного золота и того, что я попал в больницу. Но, черт возьми, перевес очков все равно на моей стороне! Киану подпортили его хорошенькое личико. Им больше не восхищались так, как ему того хотелось. В нашем бюро знали, что его стремление заполучить побольше золота было лишь одним из способов реализовать более масштабные цели неизвестной на тот момент организации.

А потом мы получили важную информацию. К подобным секретным сведениям у меня всегда было странное отношение: нечто среднее между любовью и ненавистью. Эти сведения редко поступают от людей, которые не имеют своего интереса и сообщают их из чистого альтруизма. В большинстве случаев их источник — анонимный или установленный — имеет свои причины сообщить подобную информацию. А иногда эти причины могут определить судьбу всего расследования.

На этот раз наш источник хотел, чтобы нам — отделу, занимавшемуся преступлениями, совершенными Сумеречными, стало известно о том, что чикагская полиция расследовала пропажу запасов крови из различных больниц. А также о том, что у трупов в моргах откачивали кровь. Как вы понимаете, меня это очень заинтересовало. Я связался с моим бывшим руководителем, с которым работал, когда только начинал свою карьеру в ФБР. Его звали Ринго Джанович, и в ФБР он был своего рода местной легендой. Ему удалось сорвать ряд операций, проводившихся азиатской, итальянской и русской мафиями в Чикаго, и прославиться своим умением работать под прикрытием. Этот парень был готов на все, лишь бы схватить за руку очередного гада, промышляющего каким-нибудь противозаконным дерьмом.

Ринго был отличным «опером», способным многому научить, но при этом, что уж там говорить, тем еще засранцем, к тому же он смолил, как паровоз. Никаких электронных сигарет и тейпов — только «Кэмел» без фильтра. Каждую секунду своей жизни, за исключением сна. Ему было наплевать на то, что в современном обществе курение не одобрялось и вызывало негативную реакцию. Он мог зажечь сигарету в любом месте, и никто не мог заставить его эту сигарету погасить. Помню, как несколько раз заходил к нему домой, и все его жилище было, словно туманом, окутано сизым дымом. И, если честно, я думаю, что там всегда так было.

Он курил, когда разговаривал, шел куда-нибудь, общался по телефону, справлял нужду, ел… Ринго говорил, что начал курить с восьми лет, и я ему верил. У него в машине на консоле был установлен огромный автомобильный диск от «Форда фаэрлейн» 1950 года, который он использовал в качестве пепельницы. Так вот, эта гребаная штуковина была всегда доверху заполнена окурками и пеплом. После каждой поездки с ним на машине мне приходилось снимать костюм и отправлять его в чистку в надежде, что это его спасет. Черт возьми, от него всегда пахло так, словно находишься на пожарище.

Ринго сказал, что встретит меня в аэропорту. Возможно, на своем авто. Еще с одним костюмом придется попрощаться…

Но был и еще один момент, из-за которого поездка в Чикаго вызывала у меня тягостные чувства. Сын агента Уэбб переехал сюда после того печального события и теперь жил у сестры своей матери. Я никогда не умел строить личные отношения с другими людьми.

Именно поэтому я так больше и не женился. Знаю, ужасно в этом признаваться, но преданный своему делу агент ФБР не должен говорить другому человеку, что всегда будет с ним и всегда будет готов оказать ему поддержку. Потому что это ложь. Я влюбился в Мелиссу еще в колледже, мы с ней вместе посещали курс по политологии. Она была, наверное, самой робкой девушкой изо всех, кого я знал. Встретиться с ней взглядом было все равно, что выиграть в лотерею. Мы поцеловались только на десятом свидании. Но, возможно, именно это и привлекало меня в ней. Даже после свадьбы она вела себя очень сдержанно. Я списывал это на то, что она была воспитана в строгих религиозных традициях. Даже после медового месяца она всегда принимала душ в одиночку, предварительно заперев дверь ванной, и я редко видел ее обнаженной.

Мы с Мелиссой уже находились на грани развода, когда вдруг на пару дней устроили совместный сексуальный загул. В то время у меня как раз была небольшая передышка между двумя заданиями. Я сказал «загул», потому что это слово наиболее точно передавало мои ощущения — на тот момент мы уже очень давно не были близки. После этого Мелисса забеременела.

Я был одновременно счастлив и огорчен. Счастлив, потому что смог положить начало чему-то прекрасному, а огорчен, потому что понимал, как сильно буду переживать из-за того, что в важные минуты ее или его жизни меня, возможно, не будет рядом. А потом стало уже слишком поздно. И я ушел…

Я продолжал следить за тем, как шли дела у сына агента Уэбб — несколько раз звонил и справлялся о его самочувствии у других агентов, которые общались с ней и с ее семьей. Я так и не решил, стоит ли с ним встречаться. Это лишь всколыхнуло бы неприятные воспоминания. Я помню, как даже пытался подобрать правильные слова, которые скажу, если встреча состоится. Но затем решил отложить на потом, как и многое в своей жизни…

— Ты думаешь, это Сумеречные? — спросил Ринго, попыхивая сигаретой.

— А ты знаешь других любителей крови?

Мы приехали в морг округа Кук — в этом выстроенном для мертвецов мемориале оказалось на удивление людно. Эбби Джордан — ассистент судмедэксперта — встретила нас в фойе и провела в свой кабинет. Это было типичное правительственное здание: потертые ковры, странные запахи и старая мебель. Наконец-то я почувствовал себя как дома.

— Простите, у нас нет запасных стульев, — сказала Эбби, усаживаясь на свой и постукивая ручкой по столу, словно ей не терпелось поскорее перейти к делу. — Бюджет все время урезают. Ну, вы понимаете. И только представьте, ради этого я заканчивала медицинскую школу! Я точно прогадала. Итак… полиция уже ведет расследование этого случая, — вздохнул она. — Почему теперь и ФБР подключили?

Ринго оглянулся и посмотрел на меня, ожидая, что я возьму на себя роль лидера. И это породило во мне странные чувства. Всегда удивительно наблюдать за тем, как наставник становится помощником. Я по-прежнему относился к нему с большим уважением.

— Отсутствие крови указывает на то, что к этому могут быть причастны Сумеречные. Поэтому и пригласили нас.

Доктор Джордан некоторое время смотрела на меня с безучастным видом. Затем она встала и повела нас в основное помещение, куда полицейские или медики из больниц привозили новые тела.

— В том месте, где тела выгружают, установлены камеры. Но камеры есть не во всем здании, — сказала она.

— Могло это случиться до того, как их привезли сюда? — спросил Ринго.

Доктор Джордан кивнула.

— Один из наших лаборантов сообщил судмедэксперту, что все тела в морге были обескровлены. После этого мы стали изучать записи о телах, которые привезли недавно, и выяснилось, что они также оказались обескровленными. И мы точно не знаем, сколько времени они находились в таком состоянии.

— И вы не знаете, произошло ли это с ними здесь или в другом месте? — добавил Ринго.

Доктор Джордон посмотрела на него с высокомерным видом.

— Именно так.

— Хорошо, — сказал я. — Перешлите мне по электронной почте документы об отправке всех тел, которые доставляли сюда за последние два месяца. В ближайшее время мы с вами увидимся.

Когда мы сели в машину Ринго, он тут же закурил.

— Теперь поехали поговорим с тем чикагским детективом.

Многие не любят своего отражения в зеркале, когда они обнажены. Для меня же это своего рода способ отсчитывать месяцы и годы. Шрам от пули на левом бицепсе? Май. Ножевая рана на левой икре? Декабрь. В данный момент мое тело стало для меня чем-то вроде личного дневника. По иронии судьбы, я часто обращала внимание на эту особенность многих людей, пока работала в больнице Джона Хопкинса. Но в этом нет ничего удивительного: когда ты сражаешься с раком или восстанавливаешься после серьезной операции, сложно уделять много внимания тому, что видишь в зеркале.

Однажды я услышала, как один из руководителей нашего Ордена сетовал на ночное небо и на то, что оно нам посылает. У меня на этот счет была другая точка зрения. Да здравствует ночь! В одну такую безлунную ночь я была в Пекине, где преследовала самого главного Сумеречного в нашем списке: десятилетнего отшельника Херйолвира Вильхалмсона, который, как сообщали наши источники, по неизвестным причинам покинул лавовые бассейны в Исландии. Вы скажете, что за проблема — найти беловолосого ребенка, который «сияет» словно солнце — свидетели обожают преувеличивать — однако его последователи и помощники проделали мастерскую работу, чтобы скрыть его местонахождение.

Я около часа бродила по городу, пытаясь убедиться, что за мной не следят, и лишь после этого отправилась к хутуну — старому китайскому кварталу — Доудзяо. В Гугл-картах это место называлось «китайским Уильямсбургом». Именно там находилась наша конспиративная квартира.

Большинство китайцев атеисты, они не считали Сумеречных аморальными или испорченными, хотя к немногочисленным китайским Сумеречным относились с определенным недоверием. Большинство наблюдателей придерживались мнения, что китайское правительство либо было равнодушно к Сумеречным, либо, напротив, с удовольствием вело с ними дела. Однако многие представители политической и бизнес-элиты Китая видели в Сумеречных угрозу своим интересам. Сумеречные не оставались у них в долгу.

Исходя из всего этого, я была уверена, что китайская разведка разыскивала Херйолвира Вильхалмсона с не меньшей тщательностью, чем я.

Войдя в квартиру, я увидела, что на маленькой кушетке кто-то лежит, раскинув руки и ноги, словно пьяный. Сама квартира напоминала общагу: по полу и на всех горизонтальных поверхностях разбросаны бумаги и коробки от еды навынос. Я присмотрелась к лежащему и узнала в нем отца Рейли. Боже, как паршиво он выглядел! Порванные брюки и потрепанная рубашка, поверх которой надет шерстяной пиджак. Вид у него был как у человека, который пошел устраиваться на работу после того, как десять лет просидел за решеткой. Я пнула его, и он скатился с кушетки. Через мгновение он поднялся. Я включила свет.

Он довольно быстро узнал меня после того, как я сняла шерстяную шапку.

— Сара Месли! Черт! Ты не должна была так поступать!

— Почему бы нет?

— Я мог пристрелить тебя.

Я усмехнулась. Думаю, он сам не верил в серьезность своих угроз.

— Чем?

Рейли покачал головой и отправился на кухню. Он взял кофейник, наполнил его водой, после чего поставил на газовую конфорку.

— Что ты вообще тут делаешь?

— Кстати, я предпочитаю готовить кофе в френч-прессе. А здесь я ищу Херйолвира Вильхалмсона.

Я уже поняла, что из-за нынешних конфликтов в Нью-Мексико и за границей, Рейли в очередной раз впал в депрессию. И почему нам так нужно было найти этого Сумеречного ребенка? После наших бесед всегда оставалось больше вопросов, чем ответов.

— Почему Орден тратит так много времени на мальчишку? — спросил Рейли. — Тебе все равно не найти его. Скорее ты отыщешь Лизу Соул, чем его. Мы должны поехать в Нью-Мексико.

— Мы знаем, где искать Лизу Соул. Проблема заключается в том, как внедриться, получить доступ. В любом случае, мы выполняем свою работу. Какие-то задания более серьезные, какие-то — менее. Но я стараюсь делать все, что необходимо, — сказала я, прикидывая, сколько еще пройдет времени, прежде чем кофе окажется у меня в кружке — кажется, я подсела на кофеин.

Рейли пристально посмотрел на меня.

— А ты ведь даже не религиозна. Я понимаю, что от всего этого получают Бернар и его ребята. Но ты…

Я выпрямилась, встретившись с ним взглядом.

— Не религиозна? Моя родня со стороны отца были пятидесятниками из Мэриленда. Они целыми поколениями несут всякий религиозный бред. Каждую неделю я навещала его, и мы должны были признаваться в своих грехах перед всеми прихожанами. У меня от этого просто мозг взрывался!

— Ужас! — сказал отец Рейли.

— Именно, — я ткнула его в грудь. — Так что с меня религии хватит! Если бы я до сих пор ходила в ту церковь, они бы, наверное, в конце концов сожгли меня на костре. Даже мой отец — набожный, как и все распутники — запретил мне исповедоваться после того, как однажды во время воскресной исповеди я призналась в том, что занималась сексом по телефону — помнишь такую забаву? — с одним парнем. И о том, как мы с ним потом встретились, зашли домой к его знакомому дилеру за дозой амфетамина, а после трахались всю ночь. Что и говорить, на этом моим исповедям пришел конец.

Отец Рейли поднял глаза к потолку:

— Зачем я только спросил…

— Ну вот, начинается! Но ты прав — дело не в религии. Мне нравится думать, что я делаю какое-то хорошее дело. Что я не просто кровожадная особа — прости за каламбур. У меня свои представления о том, что хорошо, а что плохо. И, возможно, наши с тобой взгляды на этот счет не так уж отличаются, святой отец.

— Сейчас намного важнее, — сказал отец Рейли, — то, что происходит в той лаборатории в Нью-Мексико. Не знаю, к чему это приведет.

— Это ведет к тому, что уже началось: к войне. Я была в Нью-Мексико. Никто не знает, что там происходит, по крайней мере, народу ничего не известно. Сумеречные оказались сильнее, чем мы думали. А политики не готовы приносить новые человеческие жертвы. Поэтому они стараются отыскать «мирное решение». Но Сумеречные не мыслят подобными категориями…

— Сара, некоторые из них тоже хотят мира, — возразил Рейли. — Я сам поверить не могу, что говорю это, — сказал он с выражением муки на лице, — но мы должны хотя бы попытаться…

— Нет, нет и еще раз нет. Мы уже пробовали. И посмотри, к чему это привело. Теперь все страны идут на уступки, и Сумеречные с удовольствием их принимают. Баски и баварцы веками пытаются добиться независимости, а Сумеречные получили ее меньше, чем за пять лет? Дания даже внесла предложение отдать им Фарерские острова, если они сделают значительный вклад в развитие государства!

— Вот почему для нас сейчас гораздо важнее находиться в Нью-Мексико! — сказал Рейли с таким видом, словно он сейчас расплачется. Если бы я только знала, к чему это приведет, что с ним станет, во что он превратится, возможно, я обратила бы на это больше внимания. Возможно, мне удалось бы спасти его от самого себя.

— Сначала я оплачу мертвых, а уж потом порадуюсь за создание государства Сумеречных. Пусть даже оно и принесет мир.

И снова та же пустая болтовня, все по тому же кругу. Но этой ночью я не могла рассчитывать на что-нибудь еще, кроме этого суматошного отдыха.

На следующий день у меня появились новые задачи. Я была рада снова оказаться на улицах города, дышать полной грудью, слушать звуки активной жизни. Наш осведомитель сообщил, что с недавних пор Херйолвир увлекся такой разновидностью альтернативной медицины, как применение банок, сделанных из редкого вида китайского бамбука. Считалось, что присасывая эти банки к коже, можно улучшить ток крови и вылечить от различных недугов. И я понимала, что он обязательно попробует прибегнуть к данному лечению здесь, если действительно находится в этой стране.

Я провела небольшое расследование, и оно привело меня к целителю, специализировавшемуся на банках, который принимал пациентов в древней части старой столицы. Я долго искала нужную улицу и дом и в конце концов оказалась в темном людном переулке, и там во мраке я увидела проблески света. Белые волосы развевались по ветру. Тело мальчика было частично закутано в одеяло и плащ, со всех сторон его окружали высокие телохранители.

Вот и он. Я смогла его отыскать. Да здравствует ночь!

ТЕМА: допрос подозреваемого отца Джона Рейли.

Арестованный был задержан в ВЫМАРАНО неустановленном месте в туннеле под центром Чикаго. Арестованный был переведен в изолятор временного содержания в ВЫМАРАНО. Данный допрос проводил старший оперативный сотрудник.

Арестованный был доставлен в помещение, специально оборудованное для допросов Сумеречных. Всего таких помещений пять, и они находятся в Нью-Йорке, Далласе, Чикаго, Лос-Анджелесе и Майами.

Согласно протоколу о проведении допросов шестого уровня, арестованный был задержан для проведения обстоятельного допроса, в то время как Министр обороны США объявил о переходе на второй уровень боевой готовности по всей стране. Хьюго Зумтор — специальный агент, руководитель отдела ФБР по расследованию преступлений, совершенных Сумеречными — подключил к проведению допроса всех своих оперативных сотрудников. Расшифровка данного интервью носит гриф «Совершенно секретно».

Из колонок грязного такси, которое продвигалось по ухабистой снежной дороге, ведущей в сибирскую деревню Листвянка, расположенную недалеко от озера Байкал, грохотала «Берегите шею» группы «Wu-Tang».

Суровый безжалостный мороз будил во мне желание поскорее взять в руки кружку горячего кофе. Я смотрела на бесконечные белые сугробы за окном, которые соперничали за мое внимание с темными небесами. Это лишь еще более усиливало мою неуверенность в том, удастся ли мне что-либо найти здесь, у Байкала.

Водитель резко нажал на тормоза, и я наклонилась вперед. Такси остановилось около открытых ворот, с которых свисал сломанный замок. Таксист повернулся ко мне с недовольным видом, и указал на меня пальцем в перчатке.

— Дальше не поеду! — Он попытался перекричать громкую музыку на ломаном английском.

Я посмотрела в лобовое стекло и заметила, что в доме, находившемся примерно в трехстах ярдах от меня, горел свет. Снег по колено, сильная метель… ничего страшного! Бывало и хуже. Я сунула таксисту американские доллары, взяла свои вещи и молча вышла из машины.

Дорога до дома была просто убийственной. Я шла в темноте в компании лишь своих мыслей. Руки и ноги болели — мускулам требовался отдых и подпитка. Но, по крайней мере, местность здесь была плоской, и я старалась найти хоть немного позитива в сложившейся ситуации. К тому времени, когда я добралась до двери, у меня пропало всякое желание соблюдать хорошие манеры. Я пнула ногой дверь, держа в каждой руке по сумке.

Дверь распахнулась, и я увидела бородатое лицо Бернара Кисловски. Он даже не пытался поприветствовать меня или улыбнуться, просто отошел в сторону, даже не предложив взять мои сумки или поинтересоваться моим самочувствием — для этого он слишком хорошо меня знал. Я бросила сумки рядом с кушеткой, на которой сидел отец Рейли.

— Добро пожаловать, — сказал отец Рейли, отпивая из своей чашки.

— Мы трое собрались в одной комнате, — заметила я. — Надеюсь, дело действительно серьезное, и я не зря проделала весь этот путь.

Бернар указал на Рейли.

— Этот человек хочет, чтобы мы украли кое-какой антиквариат.

Пока что это все звучало забавно.

— Ладно…

Бернар кивнул отцу Рейли.

— Давай, расскажи ей.

Рейли поставил кружку с кофе на стол.

— Третье письмо Фатимы…

О нет!

— Мы уже пробовали сделать это, — сказала я, мысленно готовясь позвонить таксисту и поскорее вернуться к по-настоящему важной работе.

— Выслушай меня, — продолжал настаивать Рейли с огорченным выражением лица. — На Мальте есть один антиквар, который специализируется на греческих артефактах.

— Разумеется, речь идет о черном рынке, — уточнил Бернар.

— Но какой прок от…

— Третий секрет, — продолжал Рейли, — Одна ученая — математик из Бразилии — проанализировала его снова и выяснила, что там содержится шифр. Что письмо само по себе было шифровкой. Этот шифр заключен в тексте. Для его расшифровки была важна пунктуация и звучание. Мы неправильно читали его.

Я посмотрела на Бернара, и он ответил мне взглядом в духе: «Ну что я могу поделать?»

— Предположим, что я тебе поверила, — сказала я, — но о чем тогда это, черт побери, говорит?

— О том, что они всегда были здесь, Сара, — сказал Рейли, — Задолго до возникновения церкви. Любой церкви, — ответил он, пристально глядя на меня.

Бернар покачал головой.

— Смысл заключался в том, что у этого торговца антиквариатом есть артефакты, которые могут это подтвердить. А до тех пор мы можем лишь высказывать предположения.

— Община Гибильманна — древний католический орден Сицилии — судя по всему, обладала этими артефактами до того, как их монастырь был разграблен маврами, — не унимался Рейли. Он встал и начал расхаживать по комнате. — Затем их передавали из поколения в поколение, пока они не попали в руки того самого торговца антиквариатом.

Я вздохнула, стараясь показать ему, насколько была сердита.

— Я согласна потратить на тебя три дня из своей жизни, — сказала я. — Но сперва ты должен вывезти меня из этой ледяной пустыни.

Мы взяли старую «Ниву», которую предоставил нам хозяин дома, где мы остановились. «Нива» — самый знаменитый русский внедорожник, но машина, доставшаяся нам, сошла с конвейера еще в 70-е годы, и, глядя на ее внешний вид, я испытывала сильные сомнения, что она сможет хотя бы двинуться с места в такой снегопад. Представьте себе старый «Фиат», только с колесами побольше, позволяющими ездить в любую погоду и по любой поверхности.

Машина подскакивала на кочках и ухабах, камнях и упавших ветвях деревьев. Это напоминало видеоигру или преодоление полосы препятствий. Вы когда- нибудь играли в «Марио карт»? Это было примерно то же самое, только без дружелюбных грибов. Я сидела сзади вместе с Бернаром, так как отец Рейли был единственным, кто умел ездить с механической коробкой передач. Стоит ли говорить о том, что молчаливые монахи — не самые лучшие попутчики? Тем не менее, где-то через четыре дня мы добрались до Москвы. Я не упоминала о том, что уехала всего на три дня? Вероятно, нет…

Из Москвы самолетом мы долетели до Палермо, оттуда поехали в порт, где сели на корабль, который отвез нас на остров Мальта.

На Мальту мы прибыли посреди ночи и долго бродили по городу, пока не нашли ночной бар. Это была старая таверна, находившаяся в пещере, которая в семнадцатом веке выполняла роль форта. Место напоминало винный погреб с пустыми бочонками вдоль стен, мозаичным полом и арочными дверными проемами. Удивительно, но в углу находилась небольшая пекарня, где в печи готовили мальтийские пирожки пастицци. Мы посидели там пару часов за пивом с пирожками, затем взяли такси, которое отвезло нас примерно на две мили вглубь острова, в место, находившееся неподалеку от бухты святого Павла.

Мы оказались перед построенным в 1922 году двухэтажным каменным домом с внешними балками и железными перилами на лестнице. Весь квартал состоял из ряда одинаковых зданий, облицованных белым известняком и керамической плиткой с традиционными мальтийскими узорами, с деревянными окнами и дверями.

Отец Рейли постучал кулаком в дверь. Она тут же со скрипом открылась, и на пороге появилась молодая женщина. На ней было белое свободного покроя платье и голубой фартук, ее волосы были стянуты на затылке в узел.

— Чем могу вам помочь? — спросила она хрипловатым голосом с британским акцентом.

— Вы Ди’Энн Саксон? — поинтересовалась я.

Она кивнула с сосредоточенным видом.

— Я хотела бы поговорить с вами насчет антиквариата, в приобретении которого мы заинтересованы, — сказала я, глядя ей в лицо и одновременно стараясь рассмотреть помещение за ее спиной.

Я не заметила в ее взгляде ни капли удивления, когда она отошла в сторону, пропуская нас в дом. Мы вошли, а Бернар остался на улице. Согласно нашему уставу, один из нас должен следить за происходящим вокруг. Он сел возле кофейного киоска на противоположной стороне улицы, вероятно, ожидая услышать стрельбу или что-то в этом роде.

Ди’Энн провела нас в небольшую комнату. На каменном полу — большой ковер из морских водорослей, на нем — ободранный кожаный диван. Она предложила нам сесть на диван, а сама расположилась на деревянной скамье напротив нас. Быстро развернувшись, она наклонилась в сторону кухонной двери и крикнула:

— Ли! Последи за мясом в котелке и не забывай помешивать!

Я повернула голову, пытаясь рассмотреть, кто находится на кухне, но с дивана это невозможно было увидеть. Меня волновало то, чего я не знала: сколько еще людей в доме, и действительно ли они готовили или стояли с оружием и ждали сигнала.

Ди’Энн снова повернулась к нам.

— Прошу простить меня. Мы готовим конфи из оленины. Мне пришлось мариновать его три дня. Но иначе ничего бы не вышло, — пожала плечами она. — На это требуется много времени, зато вкус просто божественный.

— Не сомневаюсь, — сказал отец Рейли. — Наверняка очень вкусно.

Почти одновременно мы посмотрели на руки Ди’Энн, которые были покрыты какой-то темной субстанцией, выглядевшей так, словно это цвет ее кожи, но при этом он контрастировал с белизной остального тела.

Вероятно, она это заметила и подняла руки, словно хотела нам что-то показать.

— Вы обратили внимание на мои помидорные руки? — спросила она.

— Что это значит? — спросила я.

— Такое бывает, когда собираешь помидоры. Это помидорная смола. Остается на руках, когда срываешь сразу много помидоров. Она выделяется из стеблей лозы.

— Никогда не слышал о таком, — удивился отец Рейли.

— Ее очень трудно отмыть, — добавила Ди’Энн. — Я использую бензин и спирт.

— Запомню это, — отозвался он.

— Так какие именно артефакты вас интересуют? — спросила Ди’Энн.

— Греческие, — ответила я.

Она наклонила голову и на мгновение задумалась.

— Что ж, конечно, я покажу вам кое-какие артефакты. Возможно, они вас заинтересуют. Но для этого нам придется спуститься в подвал, — сказала Ди’Энн с легкой улыбкой. С этими словами она поднялась со своего места.

Я почувствовала, как меня охватывает волнение. Все это казалось немного странным. Неужели она в этот момент поверила, что мы — серьезные покупатели, способные заплатить тысячи, а то и миллионы долларов? Это больше походило на ловушку, но других вариантов у нас не было. Наша разведка сообщила, что именно в этом месте нам удастся найти ответы на некоторые вопросы. Ради этого мы сюда и приехали.

— Конечно, — ответила я, бросив взгляд на Рейли. По его взгляду я поняла, что он испытывал похожие опасения.

Ди’Энн повела нас в подвал, вниз по узкой каменной лестнице, освещенной несколькими лампочками, свисавшими с потолка. Там пахло влажными камнями, словно в какой-нибудь пещере. Когда мы оказались внизу, меня немного встревожило, что не все помещение было освещено.

— Когда-то в этом здании находился гарнизон, и подвал был соединен с подвалами других домов в этом квартале, — уточнила Ди’Энн.

Мы добрались до середины подвала, когда я вдруг налетела на спину внезапно остановившегося отца Рейли.

— Эй! — воскликнула я, но тут заглянула ему через плечо и увидела, что Ди’Энн держит в руке пистолет. Точнее, «Пустынного орла». Он был размером с человеческую голову и наверняка смог бы проделать дыру в Рейли, во мне и в стене позади нас.

— Почему бы вам прямо не сказать, чего вам нужно? — спросила она с сердитым видом.

— Что ж, — немного протяжным голосом ответил отец Рейли, поднимая вверх руки, — мы действительно хотели взглянуть на ваши артефакты.

Ди’Энн пристально посмотрела на него, и ее палец слегка потянул спусковой крючок.

— Никто не знает о том, что у меня есть греческие антикварные издания. Я специализируюсь на продаже мавританского и римского антиквариата. Но вы об этом знаете. Откуда?

— Наш источник сообщил нам об этом, — ответила я. — Мы представляем Орден брата Клауса.

Я замерла, мои мышцы были напряжены. Я не знала, какая реакция последует за моими словами, и что будет с пистолетом, нацеленным в нашу сторону. Однако вариантов было не так уж много, и те, что приходили мне на ум, не казались такими уж замечательными.

Ди’Энн опустила пистолет, и я облегченно вздохнула.

— Мой прадед состоял в Общине Гибильманна. Эти артефакты, которые находятся у меня, передавались членами нашей семьи на Сицилии, а также в Германии и Польше. Все они когда-то входили в Общину. Но какие-то ветви семьи исчезали, у других появлялись иные интересы, либо интерес к артефактам просто ослабевал. Поэтому, в конце концов, все они достались мне.

Отец Рейли приблизился к ней, не сводя с нее взгляда.

— Эти артефакты могут подтвердить результаты нового анализа третьего тайного послания Фатимы. Нам очень важно взглянуть на них.

— Полагаю, что в таком случае вы найдете их весьма интересными, — сказала Ди’Энн. — Идите сюда.

Она провела нас еще в одну комнату, примыкавшую к подвалу. Потолок был настолько низким, что мне пришлось пригнуться, пока мы шли мимо свисавших вдоль стен лампочек. Затем мы оказались в помещении, где в углу около компьютерного монитора находился большой сейф. И сейф, и монитор казались совершенно чуждыми предметами в этом старинном антураже.

Ди’Энн прижала большой палец к считывающему устройству, и дверь сейфа со щелчком открылась. В то же мгновение зашипел кондиционер. Ди’Энн включила яркую настольную лампу, стоявшую рядом с деревянным столом, покрытым бархатной скатертью.

Она достала напольную лупу с подсветкой и пятикратным увеличением и поставила ее около стола. Затем извлекла из сейфа мраморную статуэтку Пана и поставила ее на стол. После этого она направила увеличительное стекло на лицо статуэтки и предложила мне подойти ближе.

Я наклонилась и посмотрела в увеличительное стекло — изо рта у Пана торчали два маленьких клыка. Я взглянула на отца Рейли, который улыбнулся мне в ответ.

— Это ничего особенного не доказывает, — заявила я.

Ди’Энн промолчала и положила на стол фотографию и кусок мрамора.

— Это было найдено во время раскопок Пергамского алтаря в Греции. Здесь рассказывается история Телефа — основателя города Пергамы. В 1878 году немецкий археолог Карл Хуманн обнаружил этот алтарь во время раскопок. Он отвез все фрагменты в Берлин для реконструкции с согласия греческого и турецкого правительств. Втайне от своих руководителей, он забрал некоторые наиболее сенсационные с научной точки зрения артефакты и передал их католическому Ордену госпитальеров. — Она показала пальцем на фотографию фрагмента барельефа, где были изображены мужчина, пьющий кровь из шеи другого мужчины, и женщина, собирающая кровь в кубок. На другом фрагменте мужчины с длинными клыками защищали свои семьи от врагов.

Я услышала, как Рейли стыдливо прочищал горло у меня за спиной. Затем Ди’Энн показала на кусок мрамора на столе и навела на него лупу. Я заглянула в увеличительное стекло и увидела надпись на древнегреческом. Там было что-то вроде «гема…»

Я подняла голову, и Ди’Энн посмотрела на меня с понимающей улыбкой.

— Это означает…

— Кровь, — еле слышно прошептал отец Рейли.

Ди’Энн достала еще фотографии.

— На этих снимках запечатлен антикитерский механизм. Это древняя модель Солнечной системы и сложный часовой механизм. Некоторые даже называют его первым компьютером. Шведские ученые использовали метод компьютерного моделирования и рентгеновской топографии, чтобы прочитать надписи на артефакте, которые сильно пострадали от коррозии. Вот эта строка наверху. Она начинается со слова «А…»

— Аноэзис, — сказал отец Рейли.

Казалось, что перелет никогда не закончится. Пришлось выдержать две пересадки, прежде чем я, наконец, вышла из аэропорта. Мне сказали взять такси «Убер», а потом пройти милю пешком до заброшенной парковки в центре города около старых торговых павильонов. После долгой прогулки я поднялась по лестнице на второй этаж. Света не было, и я невольно вздрогнула, вспомнив заброшенное здание в Мельбурне.

Раскатистый рев мотора эхом разнесся по гаражу так, что задрожал пандус. Свет фар ударил мне прямо в глаза, и пришлось заслонить лицо рукой. Машина остановилась прямо передо мной. Я не могла понять, кто был за рулем, но отошла в сторону, когда с заднего сиденья вышел крупный мужчина средних лет и молча открыл для меня дверь. Он протянул руку, и я отдала ему свой мобильный телефон. Когда я села в машину и дверь за мной захлопнулась, я мысленно задалась вопросом, зачем согласилась на это.

Мое напряжение еще больше усилилось, когда я поняла, что не могу ничего разглядеть сквозь темные стекла в машине. За всю поездку, длившуюся около двух часов, сидевший рядом со мной мужчина не проронил ни слова. У меня совсем не получалось расслабиться, а без телефона или бумаги с ручкой я даже не могла сделать вид, будто занимаюсь работой.

Машина остановилась, и мужчина надел мне на голову мешок. Меня взяли под руки и провели так около двадцати футов, после чего мы поднялись по какой-то лестнице, а затем меня усадили. Мешок сняли, и я поняла, что нахожусь на борту маленького частного самолета. Разумеется, весь полет шторки на окнах были задернуты.

Тот же самый мужчина сидел напротив меня и стучал пальцем по своему айпаду. Самолет взлетел, но как я ни старалась, мне так и не удалось ни уснуть, ни просто расслабиться. Различные приемы медитации, которым пытался обучить меня Гектор, ничем не помогли. Напротив, мое нервозное состояние только усилилось. Мы находились в воздухе около трех часов, после чего приземлились, и я снова испытала прилив адреналина. Мужчина передал мне мешок, на этот раз я сама надела его себе на голову. После получасовой поездки мешок с меня сняли, и я увидела, что нахожусь в другом гараже перед большим лифтом. Мне показалось, что лифт спускается вниз, а не поднимается, и меня это немного удивило.

После этого меня отвели в помещение, напоминавшее комнату для допросов с двусторонним зеркалом, столом с фиксаторами для оков и несколькими стульями. Стены имели весьма необычный вид — на них было множество возвышений и углублений, словно пазы и ограды некого лабиринта. В помещении стояла зловещая тишина. Мужчина вернулся и жестом пригласил меня пройти в другую комнату, находившуюся за двусторонним зеркалом.

Я простояла там некоторое время, размышляя, пока адреналин волнами растекался по телу и вел отчаянную борьбу с усталостью. Неожиданно позади меня послышался голос:

— Вижу, они устроили вам немало испытаний?

Я обернулась и увидела суровое лицо агента Хьюго Зумтора.

— Это точно, — ответила я.

— Я даже удивился, когда вы согласились приехать, — признался Хьюго.

— Мне сказали, что я не зря потрачу время, — сказала я, начиная сомневаться в том, что мои надежды оправдаются. — Очень хочется в это верить, а то сегодняшний день и так слишком затянулся. Что это за странная конструкция в той комнате?

Хьюго удивленно приподнял брови, словно его впечатлила моя наблюдательность.

— Это безэховая камера. Она создана таким образом, чтобы глушить все звуковые и электромагнитные волны. Помогает нам контролировать Сумеречных.

— Правда?

Хьюго кивнул.

— Все это сделано для того, чтобы они чувствовали себя здесь не в своей тарелке. — Он посмотрел на меня. — Вам не объяснили, зачем пригласили сюда?

Я покачала головой.

— Нет. Но, думаю, вы об этом знаете.

— Ребята из ЦРУ почти ничего мне не сказали, — ответил он. — Но, мне кажется, вам это понравится.

Словно по сигналу дверь в комнату для допросов открылась, и в нее вошли четверо охранников в полной боевой экипировке. Они сопровождали мужчину, одетого в черную сутану священника. Я наклонилась поближе к стеклу, чтобы лучше видеть происходившее, пока охранники закрепляли цепи на стальных фиксаторах, приваренных к столу.

— Это же…

— Отец Джон Рейли, — прошептал Хьюго.

Я повернулась к Хьюго.

— Он…

— Да. Совершенно верно.

Какое-то время я внимательно рассматривала его, затем отец Рейли повернул голову, и наши взгляды встретились даже сквозь зеркало.

— Вы с ним разговаривали? — спросила я.

— Да.

В комнату вошел еще один человек, он представился отцу Рейли и сказал, что будет проводить допрос. Рейли не удивился. У него был абсолютно бесстрастный вид. Они обсудили поездку отца Рейли в поисках артефактов, связанных с Сумеречными. Якобы эти артефакты доказывали, что Сумеречные существовали намного дольше, чем мы считали. Я думала о том, как это может повлиять на мое исследование. Исторические изыскания были совсем не по моей части.

— К чему все это? — спросила я у Хьюго.

— Он хочет поговорить с вами. — Как только Хьюго завершил фразу, отец Рейли повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Я стояла около стола напротив отца Рейли. Дознаватель внимательно посмотрел на меня.

— Я уже почти закончил, скоро вы сможете задать ему вопрос.

Я кивнула, и он продолжил.

— Так что вы узнали благодаря этим артефактам?

Рейли пожал плечами.

— Они натолкнули меня на определенные мысли. Когда все поднялись наверх, Ди’Энн Саксон предложила мне еще раз спуститься вниз и посмотреть на Плат Вероники. Этим платком святая Вероника стирала пот с головы Христа, пока он нес крест. И на нем появилось его нерукотворное изображение.

— Это доказанный факт? Так значит, вам показали еще один артефакт?

— Этот артефакт защищала группа Сумеречных, известная как рыцари Ордена госпитальеров.

Дознаватель затянулся сигаретой и наклонился вперед.

— Вашу мать, подождите! Значит, существует группа Сумеречных, о которой мы ничего не знаем? И где их оперативная база?

— Это происходило не в настоящее время.

— Что вы имеете в виду? — спросил дознаватель.

Отец Рейли слегка улыбнулся и широко распахнул глаза.

— Это было в 1153 году. Они создали концепцию аноэзиса или «сумеречного состояния сознания», когда сохраняется чувственное восприятие и эмоции, но без когнитивной составляющей. Существует философская теория, объявляющая, что в данный момент Бога не существует, однако она не исключает существование Бога в будущем. Себя они считали чем-то вроде симулякра — копии, не имеющей оригинала в реальности.

Наступила тишина. Даже я была заинтригована. Хьюго нахмурил лоб.

— Это и подтолкнуло вас к возрождению? — спросил дознаватель.

— Я думаю, что ключевой фигурой стал Киан Клери. Мне казалось, что он был носителем этого аноэзиса, который я хотел вернуть. Я видел в Сумеречных тех чистых существ, способных вернуть добродетель на нашу землю. — Отец Рейли посмотрел на свои скованные руки, словно вспоминая какой-то болезненный эпизод из своей жизни.

— Но? — поинтересовался дознаватель с раздраженным видом.

— Но он оказался просто террористом, стремящимся уничтожить все, что было связано с людьми. Я был неправ и ни на шаг не приблизился к тому, что смогло бы вернуть сумеречное состояние. — Он повернулся и посмотрел на меня, и это было как удар током. — Ваша сестра знала об этом.

На мгновение мне показалось, что мое сердце перестало биться, но скоро на смену этому ощущению пришел гнев.

— Как вы смеете? — спросила я с мрачным видом. — Что вам известно о Дженнифер?

— Однажды я встретил ее. Я знал, что она была заинтригована данной идеей и хотела бы ее изведать.

— Кто ее убил?

Он пристально посмотрел на меня, склонив голову на бок. Вид у него был совершенно отсутствующий.

— Киан. Она хотела возродиться. Это случилось неумышленно. Просто у него не получилось. Она понимала, как сильно рискует.

— Чушь! — крикнула я.

Он смерил меня долгим мрачным взглядом.

— Вы знаете, что это правда. Она любила вас и хотела, чтобы вы поступали по совести.

Он был прав.

— Расскажите о вашем возрождении.

На мгновение он замолчал, поджав губы и глядя на стол.

— О подобных вещах мы обычно не рассказываем, — наконец, ответил он.

— Это как тайна исповеди? — добавил Хьюго.

Легкая улыбка заиграла на губах отца Рейли.

— Забавно. Но это совсем другое.

— Расскажите мне обо всем, — стала настаивать я.

Отец Рейли пожал плечами и глубоко вздохнул.

— Я заверяю вас в моей искренности. И не нарушу своего слова. Мы с Лизой отправились в Бразилию на карнавал. Многие Сумеречные с удовольствием посещали этот праздник по самым разным причинам. Сначала мне там не понравилось. У меня сбился режим сна и бодрствования из-за того, что приходилось не спать по ночам. Но жизнь состоит не только из приятных моментов, поэтому я приспособился.

Ночами мы гуляли среди празднующих людей. Однако я чувствовал себя неуютно из-за того, что все были в масках и причудливых головных уборах, которые также скрывали лица. Меня это сбивало с толку — ты бродишь среди толп людей в масках, оглушительные звуки давят со всех сторон. Ощущение такое, словно у меня пытаются отнять мою сущность.

Когда я был моложе, то много говорил о себе, о других людях, о любви, о боли… однако теперь я предпочитаю оставаться наедине со своими мыслями. Но в ту ночь мы с Лизой отправились в фавелу Росинья в центре Рио-де-Жанейро с его извилистыми улочками и скученными домами.

Я последовал за ней в эту фавелу, поднимаясь вверх между домами, построенными из кирпича, арматуры, разномастного дерева и с двумя бочками для воды на крыше. Двое бразильцев — мужчина и женщина — отвели нас в недавно вырытый подвал, из которого можно было попасть в отделанный деревом туннель, находившийся на глубине примерно в сто футов. Там было проведено электричество и система вентиляции. Туннель вел в большую гостиную с барной стойкой. Из гостиной несколько дверей открывались в спальни. Вместо пола здесь была земля, и пахло сыростью.

На полу сидели пятеро Сумеречных. Они разговаривали и пили чай из олеандра.

Я выслушала его и кивнула:

— О чем вы говорили?

Отец Рейли поднял глаза, но ощущение было такое, словно он смотрел куда-то мимо меня:

— О неудачах. О том, не поздно ли начинать все сначала. Я подумал, что должен радоваться возможности увидеть лица без масок. Лиза упомянула о том, что теперь ее совершенно не волнует, почему происходят те или иные события. Там был молодой красивый Сумеречный в красной рубахе — копия Морисси с обложки альбома «Bona Drag». И он сказал мне, что до сих пор не может понять, как органическая жизнь могла появиться из неорганической материи. Он слышал, что один философ говорил то же самое, и его это поразило. Получается, что все происходившее до этого можно было расценивать как нечто невообразимое.

Лиза попросила рассказать о моей семье, особенно об отце. И вот тогда я и вспомнил. Любимую цитату моего отца из Библии.

— И какую же? — спросила я.

Отец Рейли посмотрел мне в глаза:

— «Послание к римлянам» глава 12, стих 2: «и не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная».

В тот момент я понял, что сам должен преобразиться.

Я не хотел говорить это вслух, однако чувствовал, что продолжение этой теории заключалось в следующем: чтобы мы могли возвыситься, должно появиться отчасти божественное создание, которое поможет человечеству сделать шаг вперед. Кажется, Гегель говорил о том, что человек может стать Богом, которым был когда-то, а значит, способен стать им снова. Где пребывает еще более великий разум, нежели тот, что был создан? Я почувствовал, как слезы катятся по моим щекам, и заметил, что Лиза Соул смотрит на меня. Я не сказал ни слова, но она уже знала, о чем я хочу ее попросить, и дала свое согласие, не прибегая к каким-либо средствам коммуникации.

— В тот момент она и сделала это? — спросил Хьюго. — Прямо там?

Отец Рейли покачал головой.

— Все происходит не совсем так. Я лег на кровать, а она — рядом со мной. Мы ничего не говорили друг другу. Возможно, я уснул, однако же кое-что чувствовал. Кажется, я помню, как она коснулась губами моей шеи, а потом мне приснился сон…

Мы с Хьюго некоторое время стояли молча и просто смотрели на него.

— Так вы нашли его? — спросил, наконец, Хьюго.

— Кого? — тихо спросил отец Рейли, словно только что пробудившись ото сна.

— Того, кого вы искали. Кто должен был вернуть аноэзис, — сказала я, хотя в голове все еще крутились мысли о моей сестре.

Его лицо расслабилось, казалось, все морщины исчезли — он словно подумал о чем-то успокаивающем и ободряющем.

— Нашел. В конце концов, нашел. Того, кто отринул всякий умысел — via negativa, как говорится. Путь через отрицание. Воскрешение через отказ от Солнца. Я не пытаюсь рассуждать абстрактно. Просто никто еще не способен этого понять. Пока что.

— И кто же это? — спросила я.

— Я сам.

Никогда в своей жизни я не чувствовала себя такой одинокой, как в то время, пока продолжалась эта странная, нескончаемая негласная битва. Я была одинока, несмотря на то, что со мной рядом был Гектор. После той победы, которую мы одержали в лаборатории «Этуотер», многочисленные испытания моей вакцины против НОЗК окончились неудачей. Каждую неделю из «Этуотер» увольнялся кто-нибудь из ученых, или очередной университетский профессор отправлял мне электронное письмо с уведомлением, что они больше не будут заниматься исследованием вируса НОЗК. Они просто не способны были выдерживать давление.

В качестве личной охраны ко мне была приставлена группа федеральных маршалов. Это было необходимо, учитывая, как часто я стала получать угрозы расправы после того, как в «Нью-Йорк-таймс» вышла статья, подробно рассказывающая о моих исследованиях. Я начала работать по ночам и спать днем. Это оказалось проще, чем я думала. Ночью я не могла спать спокойно, поскольку мне все время нужно было оставаться начеку. Услышав любой звук, я думала, что сейчас ко мне кто-нибудь ворвется. Это страшно утомляло.

Гектор опубликовал свою книгу под названием «Кровь вечного завета. В погоне за вирусом НОЗК». Она действительно стала бестселлером, и Гектора даже пригласили на шоу «Тудей». Разумеется, его появление там было омрачено спором, возникшим между ним и ведущим по поводу того, насколько этичны мои попытки изменить геном человека, чтобы побороть вирус НОЗК.

Дальнейшие события стали развиваться на удивление мирно. Совместно с Международной кампанией за права человека и организацией «Международная амнистия» Совет Сумеречных организовал «День донора во имя мира», во время которого люди сдавали свою кровь, чтобы продемонстрировать примирение с Сумеречными и доказать, что в современном обществе вооруженные конфликты не являются удачным решением возникших проблем. Совет надеялся организовать официальную систему, позволяющую Сумеречным приобретать кровь, сданную людьми. Также планировалось создание распределительных центров в городах по всей стране, чтобы обеспечить легальную поставку крови. Продовольственные магазины для Сумеречных.

Тут же возникли возражения: многие ученые сравнивали это с торговлей органами и волновались по поводу того, что малоимущие слои населения с большой вероятностью станут продавать свою кровь. И все же многие признавали, что Сумеречные имеют право на еду, необходимую для выживания. Однако моральная сторона вопроса также была очень важна: даже во время этих первых дней донора во имя мира стало ясно, что частая сдача крови способна вызвать серьезные проблемы со здоровьем у доноров. Можем ли мы смириться с тем, что части людей будет нанесен добровольный ущерб, чтобы помочь другой группе общества, которая также добровольно подвергает себя риску?

Попытки ответить на этот вопрос лишь усугубляли мое состояние.

Выдержки из статьи «Может ли Закон о правах недееспособных американцев распространяться на Сумеречных и носителей вируса НОЗК?»

Осень/зима

Отрывок из книги «Возвышение Сумеречных во власть» Эдварда Уорда-младшего

Хотя ФБР и не особо стремится признавать существование специального отдела, занимающегося расследованием дел, в которых фигурирует определенная часть американских граждан, однако недавно Бюро создало небольшой отдел, который будет заниматься раскрытием преступлений, совершенных Сумеречными. Он называется Отделом по раскрытию преступлений с неустановленными причинами (ОРПНП) и занимается расследованием тех преступлений, где в качестве подозреваемых значатся Сумеречные.

Возглавил отдел агент Хьюго Зумтор. В начале своей карьеры в качестве руководителя отдела он вел дело группы Сумеречных под названием «Почетное общество», замешенное в торговле людьми и нелегальных поставках крови некоторым группировкам Сумеречных. Зумтор отследил деятельность этой банды от Чикаго до Лондона, где она реализовывала разлитую в специальные сосуды кровь, добытую в восточноевропейских странах. Из Европы кровь в контейнерах доставлялась в Соединенные Штаты. Ее перевозили контрабандой вместе с сертифицированными товарами. Зумтор уже имел дело с подобной схемой по перевозке контрабанды, когда вел дело криминального босса из Бенин-Сити в Нигерии, который перевозил таким образом кокаин.

В дальнейшем ОРПНП, ЦРУ и Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ объединили усилия и выяснили, что криминальные кланы Сумеречных также стали активно заниматься торговлей людьми из экономически неразвитых стран Латинской Америки, Восточной Европы и Азии, и это совпало с сокращением контрабанды крови в контейнерах. Было сделано заключение, что Сумеречные не смогли получить необходимых им питательных веществ из испорченной крови, доставленной в контейнерах, и поэтому решили обратиться напрямую к ее источнику — стали покупать людей, чтобы обеспечить свои потребности.

Учитывая отсутствие строгой организационной иерархии, как, например, в преступном мире, эти криминальные кланы Сумеречных действовали параллельно, разрозненными группами. Свою деятельность они координировали на встречах или с помощью цифровой связи, используя устаревшую сеть обмена мгновенными сообщениями и менее регулируемыми платформами Вотсапп и АП‐чат. Они старались действовать скрытно, не привлекая к себе особого внимания, чтобы широкая общественность не могла заподозрить их в преступной деятельности. «Сумеречные сами по себе сразу приковывают к себе внимание, — пояснял агент Хьюго Зумтор. — Я не уверен в эффективности этих мер, особенно после того, как кланы стали расширять свою деятельность, включая в нее отмывание денег, сговор в строительных тендерах, воровство, вымогательство, контрабанду оружия. Вырученные деньги они инвестировали в отели, рестораны и жилую недвижимость. Украденное золото с самого начала использовалось в качестве гарантированного финансового капитала для независимого режима Ника Байндона Клэрмонта. По крайней мере, то, с чем мы имеем дело, теперь приобретает явные очертания».

И хотя бюджет отдела невелик в сравнении с другими отделами ФБР, ОРПНП не раз доказывал свою важность. Благодаря их работе многие подозреваемые были задержаны, а деятельности многих криминальных группировок с участием Сумеречных был положен конец.