Один, два, три четыре, пять, шесть, семь…

Это я про себя считаю, причём не купюры, тем более что большая часть заработанного непосильным трудом оседает на пластиковых карточках. А как довольно востребованный стилист я зарабатываю даже по столичным меркам более чем неплохо. Всё — таки помимо московской сети салонов красоты «ALEX», уже приносящих неплохой доход, мне приходится принимать участие в самых различных проектах на телевидении и с ведущими фотохудожниками страны. Даже в паре сериалов был задействован как художник по костюмам. Согласитесь, для 33—летнего молодого человека приятной наружности вполне неплохие достижения.

А ведь всего этого могло бы и не быть, учитывая, через что мне пришлось пройти. Я не родился с серебряной ложкой во рту, хотя детство моё до определённого момента было безоблачным. Рос я в обычной семье, в относительно тихом, провинциальном городе с населением в полмиллиона человек, расположенном на Приволжской возвышенности. Тогда, в середине 90—х, отец держал магазин автозапчастей, мать работала учительницей русского языка и литературы в той же самой школе, куда я и отправился за знаниями, даже не успев достигнуть 7—летнего возраста. Так уж получилось, что на свет я появился в начале декабря, и родители решили, что я созрел для школы за несколько раньше своего 7—го дня рождения. Тем более что читать и писать к тому моменту я уже умел, спасибо маме — педагогу.

Любовь к книгам, кстати, въелась в мою натуру на всю жизнь. В детстве, до интерната, я, конечно, не был чужд времяпрепровождению в компании таких же оболтусов, как и сам, но всегда находил время, чтобы уединиться с интересной книгой. Благо что в те годы за нормальной литературой уже не нужно было записываться в читальный зал, как, по слухам, происходило в СССР, на книжных развалах без проблем можно было купить что угодно — от «Незнайки» Носова до ужастиков Стивена Кинга.

…десять, одиннадцать, двенадцать…

Так вот, бабушек и дедушек у меня не имелось. А всё потому, что мои родители в прошлом воспитывались в одном и том же детском доме и сами были сиротами. Это, прижав меня к себе и поглаживая вихор на затылке, мне мама сказала, когда я спросил, почему у всех детей в детском саду есть бабушки с дедушками, а у меня нет. Года три спустя, когда я учился, кажется, во втором классе, у нас с мамой состоялся задушевный разговор, из которого я узнал историю происхождения своей «дворянской фамилии».

От отца его мать отказалась ещё до его рождения. Из родильного отделения местной больницы безымянный и бесфамильный младенец попал в Дом малютки, директор которого — женщина, повидавшая на своём веку немало — поступила просто. Она кинула взгляд на отрывной календарь, где красовался портрет декабриста Михаила Павловича Бестужева — Рюмина, а подпись гласила, что в этот день, 4 июня 1962 года, отмечается 161 год со дня его рождения. Так мой папа и стал Михаилом Павловичем Бестужевым. От приставки Рюмин директриса всё же отказалась. Я же, появившись на свет 3 декабря 1986 года, получил имя Алексей, и стал Алексеем Михайловичем Бестужевым. У царя по прозвищу Тишайший, если что, были такие же имя и отчество.

Отец прошёл Афган, хотя сам об этом не любил рассказывать. Помню, взял он меня на возложение цветов к мемориалу воинам — интернационалистам, и пока, положив букет, задумчиво стоял, опустив голову, на моё плечо опустилась рука его товарища, Петровича:

— Эх, Лёха, знал бы ты, какой у тебя батя героический…

И в ответ на мой вопрошающий взгляд Петрович негромко рассказал, как в ущелье Карамколь их колонна попала в засаду, и как мой отец, раненый в ногу, отстреливался до последнего патрона, а когда последний рожок опустел, вытащил из ножен штык — нож, поднялся и, хромая, пошёл на «духов» в рукопашную. Правда, тут как нельзя кстати подоспели наши МиГи, устроившие моджахедам огненное веселье. Это и спасло советских бойцов. А мне теперь стало ясно, что это за отметина у бати чуть выше правого колена.

— В том бою, правда, его друг детства погиб, — вздохнул Петрович. — Они в детдоме ещё подружились, в техникум вместе пошли, и в армию тоже, я с ними на сборном познакомился. Втроём держались, земляки, а вернулись только мы с твоим отцом. Да и то по раздельности, его на погода раньше комиссовали.

Ещё помню, как они с Петровичем сидели на кухне, и под звон стопок последними словами поминали Андропова, из — за которого якобы необстрелянные парни были брошены в горнило афганской войны. А потом взялись за какого — то Меченого, развалившего «такую великую страну». Помню, отец сказал: «Была бы у меня возможность махнуть в прошлое, я бы поочерёдно сначала Андропова уговорил, а потом его выкормыша, этого гадёныша Горбачёва. Или даже наоборот, сначала бы плешивого, у него охрана пожиже была до того, как он Генсеком стал, а потом уж можно с гранатой и на Андропова. Выжил бы — все равно расстреляли бы, лучше сдохнуть сразу, но эту сволочь с собой прихватить».

Это уже потом, как — то подзависнув на форуме, посвящённом советской эпохе, а после став его завсегдатаем, я выяснил, кто такие Андропов с Горбачёвым, а с ними до кучи и Ельцин, при котором страна едва не превратилась в руины. Именно эти три фамилии чаще всего предавались анафеме теми, кто не мог простить развала Советского Союза. А ведь кандидатура того же Горбачёва дважды выдвигалась для работы в КГБ. Андропов даже хотел его своим замом назначить. Страшно представить, каких дел натворил бы этот говорливый клоун, работая на высокой должности в органах. Хотя, может, вреда было бы меньше, а так он целую страну развалил. А Бориска его дело довёл до логического финала, рубанул кувалдой по треснувшему фундаменту Советского Союза, и развалилась некогда огромная держава на кучу осколков.

Я СССР застал, можно сказать, самым краешком, а вот телекартинка с Ельциным на танке до сих пор перед глазами стоит.

…двадцать три, двадцать четыре…

Беда подкралась, когда я перешёл в 4—й класс. Уже годы спустя, задавшись целью и имея средства для доступа к информации, я выяснил, что к отцу подкатила местная братва с предложением крышевать принадлежавший ему магазин автозапчастей. Учитывая, что батя был афганцем, и бывшие воины — интернационалисты держались друг друга довольно крепко, он этих гопников послал куда подальше. А спустя месяц он попросту бесследно пропал. Вместе с машиной, 5—летним «Mitsubishi Pajero». Не прошло и недели, как выяснилось, что магазин каким — то чудесным образом отошёл банку «Призма», которым владел некто Евгений Андреевич Грошев. Правда, года три спустя Грошев скоропостижно скончался, а у банка отозвали лицензию, но к тому времени я уже остался сиротой.

Мама ушла меньше чем через год после того, как отца объявили без вести пропавшим. У неё и так было больное сердце, а после всех этих событий она совсем стала плохая. С похоронами помогли афганцы, а меня, ввиду отсутствия каких — либо родственников, определили в школу — интернат, в который к тому моменту слились оба детских дома. Учитывая прошлое моих родителей, пошёл я по проторенной дорожке. Грустная шутка на самом деле.

Честно говоря, в глубине души я надеялся, что меня, может быть, усыновит тот самый боевой товарищ отца, что рассказал мне о его подвиге, но этого не случилось. Опять же только годы спустя я выяснил, что в тот момент Петрович вёл обречённую на поражение борьбу с раком желудка, и ему, и его близким в тот момент было не до меня.

Он даже не смог появиться на похоронах мамы. Была его жена — высокая женщина со скорбным выражением лица, которая погалдела меня по голове и сунула тысячу рублей со словами: «Возьми, Лёша, на первое время, а там органы опеки тобой займутся».

Органы опеки и занялись. Уже на следующий день, едва от меня вышла пожилая соседка, приходившая покормить меня с кастрюлькой свежезаваренного лукового супа, заявилась мерзкого вида тётка, представившаяся сотрудником органов опеки и попечительства Маргаритой Львовной. Не разуваясь, с застывшей на физиономии кривой миной прошлась по нашей (хотя теперь уже моей) двухкомнатной квартире, после чего усадила меня за стол, а сама села напротив.

— Ну что, Лёша Бестужев, собирай вещи, поедем устраивать тебя в школу — интернат.

Я, конечно, ожидал подобного сценария, но всё же сделал робкую попытку избежать сей незавидной участи.

— А можно я буду жить здесь один? Мне же будут платить пенсию по потере кормильца?

Насчёт пенсии меня просветила как раз пожилая соседка. Однако мой короткий спич даму из опеки не воодушевил.

— Видишь ли, Лёша… Во — первых, ты ещё несовершеннолетний, а значит, в любом случае согласно букве закона должен находиться на попечении взрослых. В интернате за тобой будут приглядывать воспитатели, и там же ты окажешься в окружении сверстников, с которыми тебе не придётся грустить, как если бы ты жил один, а всё вокруг напоминало бы тебе о маме и папе. Во — вторых, эта квартира, хотя и была приватизирована твоими родителями, уже тебе не принадлежит. Ты, конечно, не мог знать, что твой папа в своё время набрал кредитов в банке «Призма», и не смог их вернуть. Так что на вполне законных основаниях жилплощадь переходит в собственность банка. А теперь собирай вещи, нас внизу ждёт машина.

Лишь годы спустя я узнал, что квартиру буквально за бесценок приобрела у того самого банка племянница Маргариты Львовны. А тогда я, едва сдерживая готовые навернуться на глаза слёзы, взял с собой кое — что из одежды и фотографию в рамке, где я был запечатлён первоклашкой вместе с родителями.

Свой первый день в интернате я запомнил на всю жизнь. Вернее, ночь. Ещё бы, местный отморозок по кличке Рыба, по виду перекормленный олигофрен с выпученными глазами, вместе со своими шестёрками решил устроить мне «прописку». Как выяснилось, «прописка» заключалась в том, что я должен был стянуть с себя трусы и встать раком. Вставать раком я отказался, после чего вступил в неравный бой с превосходящими силами противника. Поскольку активнее других свои потные ручонки ко мне тянул Рыба, тогда как остальные пытались меня обездвижить, я изловчился и вцепился зубами в его указательный палец. В тот момент от обуявшей меня ярости я мало что соображал, и пришёл в себя лишь после крепкого удара чем — то тяжёлым по голове. Вернее, оказался в состоянии грогги, чем Рыба тут же воспользовался и, обезумев от боли и прижимая к себе искалеченную руку, с воплем кинулся прочь.

А меня в это время молотили, причём и ногами тоже, в итоге я отделался трещиной в паре рёбер и сломанным носом, на котором в память о драке осталась небольшая горбинка. Две недели я провёл в больнице, той же самой, где Рыбе пришивали висевший на лоскуте кожи палец. Запомнилось, как он ходил по больничному коридору, держа забинтованный палец вверх, словно грозя кому — то. На меня он старался не смотреть.

Кстати, не успев покинуть лечебное заведение, этот 14—летний оболтус был отправлен на малолетку. Нашли за ним несколько грешков, в том числе изнасилование 5—классницы из школы по соседству. Представляю, что с Рыбой на зоне сделали за такую статью… Ну да туда ему и дорога.

Мне же за тот палец ничего не было. Похоже, Рыба не проболтался, хоть какой — то плюс этому уроду в карму, да и остальные промолчали. Хотя директриса, Зинаида Степановна, пока я лежал в больнице, всех вызывала к себе в кабинет по одному, но, судя по всему, стукачей среди нас не водилось. А может, и водился, да только, похоже, этот Рыба так всем надоел, что его отбытие в колонию для малолетних преступников вызвало вздох облегчения не только у руководителей интерната. Во всяком случае, впоследствии я не раз ловил на себе слегка удивлённый взгляд директрисы. В интернат, правда, по факту случившегося нагрянула проверка из гороно, не знаю уж, чем дело закончилось, но директриса своё место сохранила, наверное, просто отделалась выговором, возможно даже устным. Всё же в гороно наверняка понимали, с каким контингентом воспитателям и руководству приходится иметь дело.

Я тоже не проболтался приходившему в больницу пообщаться со мной инспектору ПДН, кто мне сломал нос и намял бока. Сказал, что было темно, и я никого толком не разглядел. В интернат я возвращался с опаской, однако дружки Рыбы меня больше не доставали. Видно, «прописку» я всё — таки прошёл.

…тридцать семь, тридцать восемь…

Я с малых лет на каком — то подсознательном уровне любил, чтобы всё выглядело красиво и органично. Помню, ведёт меня мама в подготовительную группу детского сада за руку, а я показываю на стоявшую на остановке тётеньку и заявляю: «Мам, зачем она надела эту глупую шляпку? Ей бы платок больше подошёл». Мама зашикала, а дома со смехом рассказала отцу. Тот глянул на меня и подмигнул: «Похоже, у Зайцева с Юдашкиным подрастает конкурент».

В общем, перманентная страсть к совершенству во мне на несколько лет затаилась, разве что я к своему внешнему виду относился достаточно скрупулёзно. Всегда чистенький, выглаженный, причёсанный, несмотря на смешки одноклассников ещё по той, прежней школе. И только в интернате я стал делать первые робкие попытки изменить окружающий мир к лучшему. Начал с одноклассницы Лены Чижовой. Эта довольно симпатичная, рыжеволосая девочка, сколько я её помнил за три предыдущих года своего пребывания в интернате, постоянно носила волосы до плеч, которые ей периодический просто подравнивали в парикмахерской. Однажды, когда мы вместе собирали граблями осеннюю листву во дворе интерната, я заметил Лене, что если над её волосами немного поработать, то может получиться очень даже стильная причёска.

— Да ладно, — прищурилась она. — Тебе — то откуда знать? Ты же мальчишка!

— Не веришь? Я просто сказал, что ты можешь выглядеть более стильно. Я мог бы попробовать что — то сделать с твоими волосами, но если ты против — ходи и дальше серой… вернее, рыжей мышкой.

Вечером, сразу после ужина Лена подловила меня в коридоре интерната и, краснея, выдавила из себя, что она согласна.

— На что? — заинтригованно спросил я, уже успев забыть о нашем разговоре.

— Ну… на это… чтобы ты мне причёску сделал, — выпалила она и её усыпанное веснушками лицо окончательно ушло в пунцовый цвет.

Над её волосами я колдовал в комнате девочек, которых Лена предварительно выставила восвояси, чтобы никто не мешал своими советами и не отвлекал от работы неопытного мастера. Из инструментов в моём распоряжении оказались обычные ножницы, простая расчёска и брашинг. Правда, тогда я ещё не знал, что так чудно́ называется эта круглая, утыканная щетиной расчёска. Имелся ещё лак для волос «Прелесть», которым я закрепил результат своего почти получасового труда.

То, что я интуитивно соорудил, на профессиональном жаргоне называлось боб — каре на ножке. Это я уже узнал несколько лет спустя, обучаясь в техникуме сферы быта и услуг. Тогда же мне и самому понравилось то, что получилось, а Ленка, глядя на своё отражение в зеркальце, не смогла сдержать восторженной улыбки, после чего подскочила ко мне и чмокнула в щёку.

— Спасибо, Лёша! Ты супер!

Девчонки также оценили преображение своей товарки, и уже на следующий день ещё одна попросила сделать её причёску более стильной. Правда, наотрез запретила стричь свои волосы до лопаток, но разрешила сделать чёлку, что я с удовольствием и проделал. Косая чёлка смотрелась креативно, особенно в сочетании с завитыми локонами, благо что лак «Прелесть» неплохо держал причёску. Мало того, позаимствовав у девчонок ассорти из образцов отечественной, польской и турецкой косметики, я сделал взгляд клиентки чуть более выразительным, при этом не трогая и без того пухлые, яркие от природы губы.

В следующие дни ко мне в буквальном смысле выстроилась очередь из желающих выглядеть более привлекательно девочек. Но уже тогда во мне просыпалась коммерческая жилка, и я заявил, что первые две клиентки были образцами, а далее каждая работа будет обходиться в батончик «Марса» или «Сникерса».

Лучше всего мне удавались стрижки на средние и короткие волосы.

Наверное, это и впрямь было дано мне свыше. Я всё делал на интуитивном уровне, и только где — то месяц спустя мне в руки попал журнал модных причёсок с моделями лета 1999 года. Причём там приводились как женские, так и мужские стрижки, хотя последним, что неудивительно, уделялось намного меньше внимания. Наших парней к тому времени я тоже подстригал, но, во — первых, это были единичные случаи, а во — вторых, делать подростковые стрижки без машинки было довольно проблематично. К тому моменту мой инструментарий немного расширился, даже дешёвый китайский фен появился, но всё равно это было далеко не рабочее место парикмахера, и уж тем более продвинутого стилиста.

О моём хобби, которое благодаря шоколадным батончикам уже становилось работой, со временем узнало и руководство интерната. Но всё же я оказался изрядно удивлён, когда ко мне пожаловала наш завуч Матильда Анатольевна.

— Лёша, видишь ли, в чём дело… Я слышала, ты тут девочкам интересные причёски делаешь? Мне тут на днях Оля Кочкина хвалилась, например, своей новой причёской. Да я и сама вижу, как преображаются наши девочки. И ты понимаешь… В общем, меня неожиданно пригласили на день рождения, сегодня вечером, а я уже ни в какие парикмахерские не успеваю, тем более что обычно такие вещи с мастером обговариваются заранее. Вот я и подумала, может быть, ты изобразишь что — нибудь с моими волосами на скорую руку?

Матильда Анатольевна была в меру строгой, а к проблемам воспитанников интерната относилась с пониманием, поэтому вызывала у меня определённую симпатию. Выглядела она без косметики, в очках с толстой оправой и со своими собранными в пучок на затылке волосами лет на 50. Однако, когда минут сорок спустя я закончил работу, на меня смотрела вполне миловидная женщина, которой при всё желании нельзя было дать больше 35 лет.

— Вам бы ещё линзы вместо очков, либо очки с более стильной оправой, — добавил я, разглядывая результат своей работы.

Задохнувшаяся от восторга завуч молитвенно сложила руки и, казалось, сейчас упадёт передо мной на колени.

— Лёшенька, ты бог! Я никогда ещё в жизни так замечательно не выглядела… Вот, возьми.

Она протянула мне две сотенных бумажки, но я затряс головой:

— Что вы, Матильда Анатольевна, не буду я с вас денег брать.

— Но как же… Должна же я как — то тебя отблагодарить!

Тогда я, собравшись с духом, сказал, что мне не помешало бы отдельное помещение, да и набор инструментов давно пора обновить. Плюс у меня нет денег на приобретение разного рода лаков, муссов и пенок, не говоря уже о наборах косметики, которую мне всё ещё приходится заимствовать у своих несовершеннолетних клиенток. Матильда Анатольевне обещала подумать, чем мне можно помочь, и умчалась на день рождения.

…пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять…

Думала завуч два дня. На третий она привела меня в какую — то кладовку, заполненную старым хламом, и вручила ключ.

— Вот, Лёша, это будет твой рабочий кабинет. Тебе нужно только избавиться от этой рухляди, насчёт мебели что — нибудь тоже придумаем, я тебе даже своё старое трюмо привезу из дома.

На приведение комнатушки в божеский вид у меня ушло несколько часов. За это время я отнёс старьё к помойным контейнерам за оградой интерната, убрал паутину по углам, протёр сначала мокрой тряпкой, а затем куском газеты оконное стекло, и отдраил пол. На следующий день завуч, как и обещала, привезла трюмо. Вернее, привезло грузовое такси, а дальше уже мы с пацанами затаскивали его в мой салон красоты «У Лёши», как тут же комнатушку окрестили интернатские ребята. Наш завхоз, вечно поддатый Кузьмич, за обещание его оболванить обеспечил моё рабочее место сломанным стоматологическим креслом, которое я сам же и привёл в более — менее божеский вид. Он же торжественно вручил мне репродукцию картины «Утро в сосновом лесу», а заодно молоток и гвоздь — сотку, дабы я смог повесить этот холст в потёртой раме на стену своего кабинета.

Не знаю уж, откуда Матильда Анатольевна это взяла, но на следующий день после, так сказать, открытия салона мой парикмахерский набор пополнился новыми парикмахерскими ножницами, филировочными ножницами, плойкой — то бишь щипцами для завивки, набором расчёсок, баллончиками с лаком и муссом для волос, а самое главное — машинкой с тремя насадками. Китайской, но на год с лишним мне её хватило. Так что мальчишки нашего интерната отныне стриглись только у меня. Пришлось ещё у завхоза выпрашивать веник с совком, дабы подметать с пола преимущественно мальчишескую волосню.

А у меня стали скапливаться такие залежи «Сникерсов» и «Марсов», что я начал таскать их на рынок и сбагривать за треть цены торгашам этих самых сладостей. На вырученные деньги приобретал всё те же самые расходные материалы для своего салона, которые имели свойство как — то слишком уж быстро заканчиваться, а клянчить денег у завуча не поворачивался язык. Косметикой, кстати, меня иногда снабжали девчонки, по бартеру за работу над их причёсками, а уж где они её брали — меня мало интересовало.

Ни для кого не стало откровением, что после окончания школы — интерната я поступил в техникум сферы быта и услуг, по окончании которого был принят в одну из парикмахерских города. Жил я к тому времени в выделенной мне как сироте городскими властями квартире, размерами чуть больше собачьей конуры, к тому же в аварийном доме. Но я и тому был рад.

В армии, как нетрудно предположить, мне пришлось оболванивать новобранцев, а также делать козырные стрижки «дедам» и даже младшему офицерскому составу нашего ракетного полка. Два лейтенанта и капитан стриглись у меня безвозмездно, однако предоставляли мне возможность отлынивать от строевых занятий, нарядов и прочей хрени, которой заставляют заниматься солдата — срочника.

Демобилизовавшись, я вернулся в свой родной городок, и устроился на работу в знакомую парикмахерскую, где меня приняли как родного. Делал и мужские, и женские стрижки. Причём последние меня привлекали больше за счёт возможности большего креатива. Год спустя я уже работал в парикмахерской Салона быта, причём в женском зале. А ещё пару лет спустя отправился на всероссийский конкурс парикмахеров в Москву, где занял второе место и получил приглашение на работу в только что появившуюся в столице сеть салонов красоты «Орхидея».

Свою приватизированную конуру я сдал внаём, а сам отправился покорять первопрестольную. На то, чтобы стать относительно известным не только в Москве, но и в стране стилистом, у меня ушло порядка пяти лет. Думаете, стилисты — сплошь представители нетрадиционной ориентации? Отнюдь не все, я, например, являюсь редким исключением.

Конечно, со стороны тех, от кого могло зависеть моё светлое будущее, периодически предпринимались попытки затащить меня в постель. Я не сопротивлялся, если это были женщины, причём в большинстве своём старше меня, а иногда и намного. И вежливо отказывался, если инициатива исходила от представителей сильной половины человечества. Хотя это скорее был какой — то средний пол, как по внешнему виду. Так и по повадкам, и кое — кого из них вы наверняка прекрасно знаете.

…семьдесят, семьдесят один, семьдесят два…

В общем, мне повезло, когда меня приметила автор программы о современной моде на одном из недавно созданных телеканалов. С ней даже спать не пришлось, хотя можно было бы — женщина находилась в самом соку. Я делал причёски, мэйк и подбирал одежду для участниц телешоу, превращая их из дурнушек в красоток. Соответственно, росла и моя популярность, и вот моя улыбающаяся, с неизменной трёхдневной щетиной, уже на страницах модных журналов, сначала внутри, а затем и на обложках. Моя работа стала стоит совершенно других денег, нежели я зарабатывал, только перебравшись в Москву. Обзавёлся квартирой — студией у станции метро «Новокузнецкая» в выстроенном лет десять назад доме на месте бывшей «хрущёвки», и слегка подержанным «Bentley Continental GT» в качестве личного автотранспорта. Кстати, интересная деталь: ключ зажигания в тачке находился с левой стороны, что свидетельствовало о её гоночном прошлом. Дело в том, что старт в гонках давался не с ходу, а с места: машины стояли елочкой около трассы — дается старт — ты бежишь к машине и, чтобы не терять время, когда открывается дверь, в этот момент ты уже заводишь автомобиль, садишься и уезжаешь.

А как вишенка на торте — открытие собственной сети салонов красоты «ALEX». На данный момент работали три салона — на Поварской, Ильинке и недалеко от моей квартиры — на Пятницкой.

Так — то я нестандартный стилист. Жопу мужикам не подставляю, читаю книги — и не только беллетристику, смотрю хорошие фильмы, а не про всяких человекопауков и слаев со шварцами. В общем, самосовершенствуюсь. Даже брал в течение года уроки игры на гитаре у самого Сергея Калугина из группы «Оргия праведников»[1]. Хорошая, кстати, группа, без дураков.

Кто — то скажет, что работа стилиста — это сплошной праздник, и будет категорически неправ. Нет, безусловно, если бы я не любил эту профессию — выбрал бы себе какое — нибудь другое занятие. Вагоны бы разгружал, например. Ха — ха, три смайлика вам в ленту!

Если серьёзно, то работа и впрямь частенько далеко не сахар. Ты таскаешь тяжеленные пакеты, бегаешь по городу в поисках нужных вещей, а на съёмках ползаешь на коленях, чтобы завязать шнурки на чьей — то обуви. Бывает, работаешь с неприятными клиентами, которые сами не знают, чего хотят, считают твой гонорар слишком высоким и уверены, что понимают в стайлинге лучше тебя. А когда начинал, случалось, что за участие в каких — то проектах платили сущие гроши, а порой и вовсе «забывали» оплатить твою работу.

Но всё же я люблю свою работу, она мне доставляет кайф, приносит не только моральное, но и материальное удовлетворение. Плюс популярность у девиц самого разного возраста. Обладатели писюнов к тому времени поняли, что на мою задницу у них нет ни малейшего шанса. Тем более что многим врезалась в память история с одной из звёздных вечеринок, где перебравший ликёра престарелый селебрити полез ко мне целоваться, и тут же схлопотал короткий апперкот в солнечное сплетение, после которого любитель мальчиков блеванул прямо под ноги нестареющей певице и сопровождавшему её мужу по прозвищу Шрек.

Сколотив небольшой капитал, я на могиле моих родителей установил приличный памятник. За могилкой, пряча в карман 5—тысячную купюру, пообещал присматривать местный сторож. Я его обнадёжил, что буду приезжать минимум раз в полгода, проверять, как он несёт свою службу, и поддерживать его бюджет отчислениями из своего бюджета.

К 33 годам обзавестись семьёй я не успел, возможно, не без основания считая, что можно ещё год — другой погулять. Я и гулял, ни в чём себе не отказывая. С полгода назад, кстати, познакомился с одной клиенткой, она назвалась Марией, и по телефону умоляла сделать ей завтра look перед вечерней тусовкой в «Сикрет». Когда я сказал в трубку сотового, что ко мне записываются за неделю, дама озвучила такую сумму, что мне пришлось перезванивать другой клиентке и просить перенести нашу встречу на два часа раньше. Та не стала упрямиться, так что просто Мария получила то, что хотела, и в дальнейшем стала моей постоянной клиенткой.

По ходу дела я выяснил, что последние пару лет её внешностью занималась тоже довольно известная в столице стилист, до тех пор, пока как — то не решила поэкспериментировать. Эксперимент не удался, Машу в новом образе чуть ли не осмеяли, и с тех пор она стала уже моей клиенткой.

Где — то месяца через два наше знакомство переросло в более тесную фазу. Правда, к тому моменту я уже знал, что она замужем за каким — то там банкиром, но это меня мало волновало. И как оказалось, напрасно.

…девяносто девять, сто, сто один…

Ах да, я же ещё не объяснил, что это я тут между делом считаю, лёжа с утра в джакузи. А что, имею право на любую сантехнику, не на ворованные гуляю. А считаю я секунды, во всяком случае, мысленно стараюсь попадать в счёт. Хочу установить новый рекорд по нахождению без дыхания под водой. Прежний равнялся минуте сорока семи секундам, и сейчас я уже приближался к этой отметке, хотя лёгкие начинало понемногу жечь, и все пузырьки из остатков кислорода давно поднялись к поверхности воды. Ну ничего, надеюсь, дотерплю. Такое вот у меня своеобразное хобби, наедине с собой. Слышал, что даже соревнования по этой дисциплине проводятся, но мне это ни к чему, я тут сам себя испытываю.

Есть! Есть минута сорок семь! Ну, Лёха, поднажми, давай уж дотянем хотя бы до двух минут, и то, не исключено, я начинаю частить, а глянешь на секундомер в лежащем у джакузи телефоне — недобрал.

Всё, две минуты, пожалуй, есть. Я открыл под водой глаза, собираясь выныривать, и сквозь толщу воды увидел чей — то силуэт. Оп — па! Это ещё кого к нам принесло? Причём без приглашения, я — то прекрасно помнил, что закрывал входную дверь изнутри.

Чёрт с ним, всё равно уже выныриваю.

— А я уж думал, ты там всё, в ящик сыграл. Лежит и не всплывает.

Сидевшему на табурете итальянской фирмы «PEZZO» было на вид около пятидесяти. Это был крепкого вида мужик с намечавшимся брюшком, коротко, чуть ли не наголо стриженый, со складками в уголках тонких губ, придающих их обладателю, несмотря на насмешливый тон, угрожающий вид.

Костюм однозначно от «HUGO BOSS», банальщина, на автомате отметил я про себя.

И кстати, этот тип здесь не один, рядом вон ещё один стоит, тот даже поздоровее этого выглядит.

— Здравствуйте! — говорю я как можно спокойнее. — Вы кто?

— Толя, ты слышал? — оборачивается он к своему напарнику. — Тут вопрос прозвучал: кто мы? Даже не знаю, что и ответить, то ли представиться председателем правления «Промстройбанка» Игорем Николаевичем Кистенёвым, то ли рогоносцем Игорьком. Или как она меня наедине с тобой называла?

Вот тут пазл встал на своё место. И мне, честно говоря, реально поплохело. Так вот ты какой, северный олень! Причём с кустистыми рогами, так как с твоей супружницей мы были близки не раз и не два. И не три, если кому — то интересно, а целых пять. Это сама Маша на нашей последней встрече сказала, мол, сегодня у нас небольшой юбилей, пятое свидание, а посему трах будет необычный. М — да, что она вытворяла…

Впрочем, это лирика, а сейчас я чувствовал, как моя мошонка, несмотря на нахождение в тёплой воде, заметно уменьшается в габаритах. Банкир понял, что до меня дошло, и его лицо разрезала улыбка, от которой у меня внутри слегка заледенело.

— Не ожидал, мудило?

Что ж так грубо — то… Хотя я этого гражданина понимаю, ещё не знаю, как бы я вёл себя на его месте. Но я сейчас на своём, и настроение, мягко говоря, невесёлое.

— Толя, будь другом, оторви — ка электрический шнур вон от того бра и принеси мне. Только вместе с вилкой, здесь как раз розетка возле джакузи есть. И ножичек какой — нибудь глянь на кухне.

Кухня в моей студии совмещённая, обошлась в десятку «зелени». Натуральное дерево в сочетании с навороченной техникой. И ножи керамические там имеются в специальной подставке. Один из них Толя и выбрал, а вскоре этим ножичком Игорь Николаевич зачищал концы провода.

— Толя — начальник моей охраны, — продолжая снимать изоляцию, как ни в чём ни бывало пояснил Кистенёв. — Чего мы с ним только не проходили… Помнишь, Толян, как в 98—м одного фраера к пилораме привязали? Когда ветерком от циркулярки ему волосёнки взлохматило, сразу же пообещал заплатить. И ведь не обманул… Даже немного жаль, если бы кинул — мы бы с ним от души покуражились.

То, что меня не ждёт ничего хорошего, я представлял уже довольно чётко. И для чего им нужен провод — я тоже прекрасно понимал. И мысленно взвешивал свои шансы, если рискну ввязаться в рукопашную.

Я не считал себя большим мастером по части драк, но кое — что умел. Спасибо Палычу, который два года учил меня азам системе рукопашного боя крав — мага. Не слышали о такой системе? Я сам не слышал, пока не познакомился с Палычем. А случилось это как раз два с небольшим года назад. Домой я возвращался слегка подшофе, пришлось на очередной тусовке выпить кое — чего покрепче шампанского. Поэтому тачку в этот вечер с подземной парковки я не брал. Но на ногах держался вполне, ветром не качало. У самого подъезда путь мне преградили четверо, один из которых по габаритам был даже здоровее Толи. У них имелось явное намерение отжать у меня не только «айфон», но и наличку с картами — дебетовками, о чём они мне сообщили напрямую.

— Ты себе ещё заработаешь, педрило, зато здоровье сохранишь, — философски заметил один из отморозков.

Из этих слов я сделал вывод, что они знали, или, по крайней мере, догадывались о роде моей деятельности. Однако такая наглость меня вывела из себя, я атаковал первым, и успел кому — то хорошо попасть, прежде чем меня свалили на асфальт и начали лупцевать ногами. Я сжался калачиком и закрыл голову руками, в надежде, что, может быть, не сильно покалечат.

В какой — то момент избиение остановилось, однако звуки ударов не прекратились, что меня немного удивило. Когда же я рискнул поднять голову, то увидел, что какой — то невысокий крепыш в одиночку метелит эту ораву. Причём довольно успешно, так как не прошло и минуты, как вся четвёрка, стеная и матерясь, лежала рядом со мной на асфальте.

— Встать сможешь?

Он протянул мне руку, помогая подняться. Затем помог добраться до квартиры, сделал компрессы на места ушибов, а потом мы сели пить чай. За разговорами выяснилось, что Палыч преподавал экзотическую систему рукопашного боя, разработанную для израильской армии еще на заре создания семитского государства неким Ими Лихтенфельдом[2]. Палыч в своё время молодым офицером был командирован в Египет как военный специалист для обучения арабов владению советской военной техникой, в 1971—м попал в плен к израильтянам, где судьба свела его с основателем направления. Они каким — то образом подружились, и Лихтенфельд лично показал тому кое — какие приёмы. Палыча впоследствии обменяли на какого — то еврейского диссидента и, вернувшись в СССР, он продолжил заниматься крав — мага для себя. А в конце 1980—х его попросили преподавать крав — мага для специальных подразделений, чем он в свои 68 лет занимался и по сей день.

Когда я попросился к нему в ученики, Палыч сначала отнёсся к такому предложению с известной долей скепсиса, но затем всё же согласился давать мне частные уроки за символическую плату. Время на занятия приходилось выкраивать из своего плотного графика с трудом, но хотя бы раз в неделю мы встречались в ведомственном спортзале, где Палыч делал из меня, как он сам говорил, человека.

Всё это хорошо, вот только у моих нынешних оппонентов явное преимущество. Их двое, они здоровее меня, и стоят на твёрдой поверхности. Я же болтаюсь в воде, и толчок от дна джакузи получится не таким резким, как хотелось бы.

Между тем Кистенёв закончил зачищать шнур. Оценивающе посмотрел на меня, как мясник на тушу, которую ему предстояло рубить, и задумчиво произнёс:

— Я вот всё думаю, и чего этой суке не хватало?! Да, я не пацан, весной справил юбилей, но держу себя в форме, хожу в спортзал и так бью по мешку, что тот чуть ли не пополам складывается. Да и без «Виагры» пока в постели обхожусь. В очередной раз убеждаюсь, что все бабы — бляди по своей натуре. Бляди и дуры. Всё иметь и изменить с каким — то парикмахером!

Почему это с каким — то? Я вообще — то достаточно известный стилист, моё имя в прессе муссируется гораздо чаще, чем твоё, накачанное ты быдло. И кстати, я тоже держу себя в форме, и не только благодаря вышеупомянутому крав — мага.

— Ну да теперь изменять ей не с кем, разве что с окунями на дне Москва — реки.

Я сглотнул застрявший в горле ком. Ни хрена себе, это он сейчас серьёзно? Или на понт берёт?

— А ты знаешь, — в своей манере продолжал он, — мы ведь с тобой земляки. Я тоже когда — то перебрался в Москву из города, откуда ты родом. И прежде чем сюда наведаться, выяснил кое — какие моменты твоей биографии. И ты не поверишь, мне уже приходилось иметь дело с одним Бестужевым, Михаилом Павловичем… Чё дёргаешься, лежи пока, млей. Как водичка, кстати, может горячей подпустить? Не хочешь? Сам — то ещё со страху не напустил? — одними губами усмехнулся банкир. — Ну ладно… В общем, приехали мы к нему с предложением, от которого наши клиенты обычно не отказываются. А твой батя — как ты догадался, речь о нём — решил, что он круче варёного яйца. Да ещё своих афганцев подтянул. Сверху пришла команда его наказать. Короче, закопали мы его где — то под Колышлеем, а его тачку наши ребята разобрали по частям.

— Ссука!..

Я сделал попытку вскочить, но мощная ладонь без труда вернула меня на место. Не хватило мне точки опоры.

— Говорю же, не дёргайся. Толян вон тоже небось помнит, как дело было. Помнишь, Толян? То — то… Бизнес твоего папаши перешёл моему боссу: у него везде, где надо, сидели свои люди, с которыми он делился. А потом босс решил откинуться, причём не без нашего с Толей участия. Слишком уж много о себе возомнил этот козёл… Короче говоря, его банк перешёл к нам. На тот момент я уже достаточно соображал в этом бизнесе, даже два месяца ходил на курсы «Банковское дело», к тому же многие подвязки нашего босса шли через нас. В общем, дело перешло в надёжные руки. Мы стали приличными, уважаемыми людьми. Я вот даже даже в депутатах городской думы побывал. А затем мы перебрались в Москву, предварительно обанкротив прежний банк «Призма», и теперь уже в столице замутили «Промстройбанк». Вроде как ничего название, внушает доверие. Толян возглавил службу охраны банка, а я стал председателем правления и совета директоров. Вон, Толяна звал в совет, нет, говорит, мне бы чего попроще, охрану, например, могу возглавлять. Но я тебя, братка, не обидел, свою долю — и хорошую — на акциях имеешь.

Толян довольно хмыкнул, а Кистенёв снова вперил в меня холодный взгляд.

— На хрена мне всё это знать? — выдавил я из себя.

— А ты что, куда — то торопишься? А я вот не спешу. Нам с Толяном спешить некуда, да, Толя?

— Угу.

— Да и тебе, козлик, жить бы ещё да жить. Но ты сам виноват, заработал себе высшую меру. К сожалению, не могу предложить выбор с вариантами ухода из жизни, так как причиной твоей кончины стал неосторожно опрокинутый в джакузи электрический прибор. Что — нибудь найдём, всякой электрической хрени у тебя тут навалом. Кстати, замок на двери мы вскрыли аккуратно, Толя у нас спец в этом деле, так что никаких следов проникновения полиция не обнаружит. Слушай, а как скоро вообще тебя хватятся? Через сколько дней МЧС приедет вскрывать дверь? Ты же вроде у нас сирота, не без нашего с Толей, кстати, участия, — хмыкнул он. — Небось у тебя на месяц вперёд всё расписано? Теперь твоим клиенткам придётся искать других парикмахеров. Ну а я не могу отказать себе в удовольствии лично провести экзекуцию. Кстати, чтобы соответствовать своему статусу, пришлось не только заниматься грёбаной благотворительностью, кидая почки попам и детям — инвалидам, но и выучить много разных умных слов. Мне даже начало нравиться чувствовать себя таким деловым, общаться с людьми, за спиной у которых всякие гарварды — хренарварды. Кстати, младшего мы с моей бывшей отправили в Англию, учиться в каком — то престижном колледже… Слышь, Толян, а может, мне с бывшей сойтись? Этой — то прошмандовки Машки уже нет, а новую блядь искать неохота, они все друг друга стоят.

Он снова повернулся ко мне, и только что адресованное Толяну показное веселье уступило место хмурой сосредоточенности. Кистенёв бросил взгляд на циферблат таких же «Patek Philippe» из белого золота, как у Президента.

— Ладно, я как — никак человек занятой, хорош трепаться. Надеюсь, ты успел прочесть про себя какую — нибудь молитву?

С этими словами он кивнул Толе, тот кивнул в ответ и воткнул вилку от провода в электрическую розетку. Наши с Кистенёвым взгляды встретились, и в свой я вложил всю ненависть и презрение, на какие только был способен. И в момент, когда оголённый конец провода устремился к поверхности воды, я сделал движение навстречу и схватил банкира за свисающий вниз полосатый галстук т всё той же «HUGO BOSS», про себя успев отметить, что я бы к этому костюму выбрал другой цвет.

Кистенёв дёрнулся назад, но я держал его галстук крепко, и убийца моего отца вместе с проводом ухнул в джакузи. В то же мгновение меня пронзил удар током, но я не вцепился в галстук мёртвой хваткой. Изгибаясь в судорогах, сквозь воду я видел перед собой оскаленный рот с вылетавшими из него пузырями воздуха и выпученные, как у рака, глаза. Странно, но на фоне тупой боли — меня словно кто — то хреначил огромным перфоратором — я испытывал даже некое удовлетворение от свершившейся мести.

В какой — то момент моя рука всё же разжалась и, как странно, я перестал ощущать эту жуткую вибрацию переменного тока, а вместо этого словно бы падал в какую — то бездонную яму. Кистенёв тоже падал, правда, чуть медленнее, по — прежнему разевая рот в беззвучном крике и пялясь на меня своими выпученными глазами. А затем меня окутала непроницаемая тьма.

В себя я пришёл от ощущения холода в спине, словно лежал на каком — то металле. И тут же, не успев открыть глаза, принялся отхаркивать воду, которой, к счастью, набралось в лёгких недостаточно для того, чтобы отправить меня на тот свет. А вот напряжения 220 В вполне бы для этого хватило. Но раз я жив, значит, преступный замысел банкира и его подельника не был всё — таки доведён до конца. Интересно, что этому помешало?

Откашлявшись, я наконец — то смог встать на колени и осмотреться. И понял, что нахожусь не в джакузи и даже не в своей студии. В данный момент я пребывал в какой — то допотопной, эмалированной ванне, причём сухой, если не считать нескольких плевков откашлянной лёгкими воды. И находился я не в менее допотопной ванной комнате, к тому же совмещённой с санузлом в виде древнего унитаза, от задка которого наверх шла смывная труба, а сверху свешивался шнур с пластиковым набалдашником. Охренеть!

Куда я вообще переместился из своей студии и своего джакузи? Почему — то вспомнился фильм «Константин», там герой при помощи воды тоже перемещался, правда, в параллельную, адскую реальность. То, куда я попал, на ад было непохоже. Хотя… Может быть, это одна из его разновидностей? Тогда, нужно признать, не самая плохая. Во всяком случае лучше, чем быть вмёрзшим в дантов лёд[1] или вариться в котле с кипящей смолой. Хотя Ледяное озеро Коцит мне вряд ли грозит, туда, по мнению Данте, попадали предатели. Читали, знаем… Скорее всего как раб похоти и сладострастия я бы угодил во 2—й круг Ада.

Ещё один волнующий меня донельзя вопрос: что с Кистенёвым? Его — то тоже должно было крепко шибануть переменным током. Я искренне надеялся, что выжить удалось только мне, а этот урод плавает в моём джакузи жопой кверху. Но где джакузи и где я?!

Кто меня переместил в эту древнюю ванную комнату, пока я находился без сознания?

Пожалуй, пора всё — таки вылезти из этого раритетного чуда и провести рекогносцировку на местности. Помимо ванны и унитаза тут имелась раковина для умывания, над которой было прикреплено прямоугольное зеркало. Не удержавшись, я взглянул на своё отражение. Состроил гримасу, крутанулся, оглядывая спину. Вроде бы всё тот же, каким себя помнил, включая вытатуированного цветного дракона, перетекающего с левой лопатки на левое же предплечье. Лишний жирок, кстати, появляется на животе, надо бы собой поплотнее заняться.

Блин, тут только что мною занимались два неприятных типа, и в самом деле, не до жиру, быть бы живу. Я с чувством лёгкого недоумения кинул взгляд на гранёный стакан, из которого торчали три зубных щётки доисторического образца и помятый тюбик «Поморина». Рядом мыльница с сиротливо почивавшим внутри обмылком серого цвета. Тут же ещё один стакан, в котором видавший виды помазок и станок из — под безопасной бритвы. На тумбочке у раковины обнаружились одеколон «Шипр» и стеклянная бутыль с этикеткой шампуня «Лада». Охренеть, даже я, повидавший всякое, такого шампуня не знаю! Прямо, прости господи, какой — то парк юрского периода.

Продолжение паноптикума ожидало меня за дверью, когда я, с обёрнутым вокруг пояса полотенцем, миновал застеленный паркетом маленький коридорчик с антресолями наверху и оказался в небольшой комнате — пенале, обставленной в лучших традициях советского прошлого. Дальний её конец заканчивался балконной дверью, занавешенной полупрозрачной портьерой, но проникавшего снаружи света хватало, чтобы я мог более — менее ориентироваться. Примерно треть комнаты занимала отполированная стенка с замершим внутри хрусталём и массивной радиолой, напротив располагался застеленный клетчатым пледом диван — раскладушка, над ним — не первой молодости ковёр, в углу приткнулся телевизор (похоже, чёрно — белый) на четырёх деревянных, покрытых чёрным лаком ножках. «Рекорд» — прочитал я облупившиеся буковки на логотипе.

Нашлось место и для трельяжа. Здесь я обнаружил небольшой баллончик лака для волос «Прелесть», габаритами и дизайном совсем непохожий на тот, который я когда — то использовал в своей работе, а также синий флакон парфюма «Pani Walewska Classic».

«Духи, которыми пользуется женщина, расскажут о ней гораздо больше, чем её почерк», — заметил когда — то Кристиан Диор. Я мог бы что — то сказать о дамах, пользующихся «Chanel Gabrielle» или «Fleur D'Argent», но о той, что использует польские духи… Честно сказать, затрудняюсь.

Судя по высоте потолка, с которого свисала аляповатая люстра, я оказался в какой — то «хрущёвке». Ладно, осмотрим оставшиеся помещения. Ещё одна комнатушка, совсем маленькая. Аккуратно застеленная кровать с металлическим каркасом и сидящей на подушке страшненькой куклой. Похоже, здесь обитает девчонка. Древний письменный стол с такой же древней настольной лампой и стопкой потрёпанных учебников. Сверху покоится «Родная литература» за 7 класс с портретами на обложке Пушкина, Гоголя, Толстого, Горького и прочих классиков русской и советской литературы. Всю стену над кроватью занимает карта Союза Советских Социалистических Республик.

Далее босыми ногами я прошлёпал на кухню. М — да, грустная картина. Нет, всё было достаточно чистенько и аккуратно, но обстановка… Где вытяжка, где электрическая плита, где элементарная микроволновка?!! Плита стояла, но газовая и тоже попахивающая антиквариатом, на четыре конфорки. Маленький кухонный стол, под ним три табуретки, на столе хлебница с забралом из прозрачного пластика, внутри — полбуханки чёрного и половина нарезного батона. На стене часы с кукушкой и отрывной календарь…

Внезапно раздался грохот, заставивший меня вздрогнуть. Тьфу ты, зараза! Мотор холодильника марки «Юрюзань» перепугал меня почти так же, как попавшего в квартиру Шурика царя Иоанна Грозного.

Кстати, под ложечкой посасывает. Последний раз я что — то кидал в желудок вчера поздно вечером, в 10 утра проснулся и полез в джакузи, где меня и застали эти двое немолодых отморозков. Обычно по пути в свой открытый первым и остававшийся головным салон на Ильинке завтракаю я в «Кофемании». У меня там уже есть свой столик, а мой портрет, что характерно, красуется на стене в главном зале в числе звездных посетителей кофейни. Я затесался между Нюшей и Ксенией Алфёровой.

Похоже, я в квартире один, почему бы не проинспектировать содержимое холодильника? Сказано — сделано! Внутри «Юрюзани» я обнаружил кусок колбасы, семь яиц с размазанной фиолетовой печатью на каждом, пару плавленых сырков, паштет «Шпротный», ещё одну плоскую банку с наклейкой «Завтрак туриста», полную бутылку кефира с крышечкой из фольги зелёного цвета и молочную пирамидку с надрезанной верхушкой. Там же стояла небольшая кастрюлька, вытащив которую, я обнаружил под крышкой суп со звёздочками. Поморщившись, вернул кастрюльку на место.

«Наверное, это квартира — музей не юрского, а советского периода, — мелькнула в голове мысль. — Только она действующая, вон даже продукты более — менее свежие».

Поколебавшись ещё несколько секунд, я извлёк из холодильника колбасу и бутылку кефира, достал из хлебницы батон, и вскоре наслаждался бутербродом под кисломолочную продукцию, употребляемую прямо из горлышка. Вкус несколько непривычный, но с голодухи выбирать не приходилось. Тем более что, доедая солидных размеров бутерброд и допивая кефир, я уже как — то приноровился к вкусовым качества продуктов, они даже казались мне очень даже приличными.

Дожёвывая и допивая, я подошёл к отрывному календарю, гласившему, что за окном 14 сентября 1973 года, и что в этот день в 1959 году космический аппарат «Луна—2» впервые в мире достиг поверхности спутника Земли. Насчёт 14 сентября я не имел ничего против, так как с утра и в самом деле было 14—е число первого осеннего месяца. А вот 1973 год слегка напряг. Либо я и в самом деле в квартире — музее, либо… Во второе почему — то не хотелось верить. Но рано или поздно я узнаю правду, и лучше всё же рано.

Только сейчас до меня дошло, что я мог бы ещё в зале посмотреть в окно, но почему — то этого не сделал. Что ж, сделаю сейчас. Я решительно подошёл к кухонному окну и отодвинул в сторону занавеску.

Последняя крошка выпала из моего рта, когда я увидел открывшуюся моему взору панораму. Пейзаж из окна третьего этажа частично был похож на тот, что я мог наблюдать из окна своей студии, но только частично, и в основном по части архитектуры. Никаких стеклопакетов и торчавших бородавками кондиционеров, поперёк улицы натянут ярко — красный транспарант с выписанными белыми буквами лозунгом «Навстречу XXV съезду КПСС!», а одежда на людях и автомобили словно с оживших кадров советского кино. «Волги» 21—й модели, «Москвичи» послевоенного образца и более современные экземпляры, «Победы», «Запорожцы», редкие «копейки» и «Волги» 24—й модели… Вон помчался «газик» с брезентовым верхом, а вон «УАЗ» с кузовом, полном мебели. Наверное, кто — то переезжал. Прогрохотал трамвай, зазвенел, подъезжая к остановке, выпустил — впустил пассажиров и со звоном поехал дальше.

Как — то мне в руки попала забавная книжонка про попаданца в прошлое, называлась, если память не изменяет, «Музыкант». Там старого музыканта бьет током и его сознание оказывается в 1961 году, в теле подростка. Может быть, и меня так шибануло, что я переместился в прошлое, только уже в своём теле? И голый, как Терминатор. Остаётся зайти в какой — нибудь кабак с предъявой: «Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл!». Хотя вряд ли в это время — если я действительно угодил в 1973—й — имеются такие кабаки, где тусуются байкеры.

На всякий случай я опустил верхний шпингалет и поднял нижний, распахнув окно. До последнего надеялся, что это какой — то розыгрыш, а вид в окне — проецируемая каким — то хитрым образом голограмма. Но нет, свежий ветерок обдул мой обнажённый торс, заставив слегка поёжиться, а панорама ничуть не изменилась, лишь звуки стали ярче.

Закрыв окно, я уселся на табурет, задумчиво разглядывая пустую бутылку из — под кефира с оставшимися внутри белыми потёками. Это что же такое получается? Я, 33—летний, востребованный столичный стилист Алексей Бестужев, вместо того, чтобы погибнуть в собственном джакузи от удара током, проваливаюсь на 46 лет в прошлое, чтобы очнуться в древней ванне с облупленной эмалью. Фантастично, даже в какой — то степени маразматично, но всё же это единственная версия, которая может объяснить то, что я сейчас наблюдаю вокруг себя. Соответственно, возникает вопрос: если этот факт имеет место быть, то что тогда случилось с Кистенёвым? Искренне хотелось верить, что этот бычара купается в водах Перифлегитона. Тем более если он и впрямь виновен в гибели моего отца, повлекшей за собой уход мамы и моё интернатское будущее.

Итак, о Советском Союзе я знал не только по старым фильмам, всяким там гайдаевским и рязановким комедиям, но и почитывал кое — что на форумах, посвящённых жизни в СССР. По большей части меня интересовала мода 60—х, 70—х и 80—х годов, парфюм, косметика, причёски… Кое — какие из увиденных в этой квартире предметов мне уже попадались на этих форумах, так что за их аутентичность можно было не волноваться. В общем, по рассказам живших в то время создавалось двоякое впечатление об эпохе застоя. Одни, видимо, ненавидящее всё советское, искали только минусы, другие, напротив, вспоминали, как здорово жилось, приводя примеры с бесплатным жильём, медициной… И вообще небо было голубее, а трава зеленее. Обычно говорится, что истина лежит посередине, теперь мне предстояло на собственном опыте выяснить, так ли это на самом деле.

О — хо — хо, вот это я влип так влип! Как теперь жить без Инстаграма, блога и влога? Да и айфона нет, на что селфить? А съёмки?! Сегодня же у меня съёмки в рекламе средства по уходу для волос! Хотя в 1973 году ни средства этого нет, ни телерекламы, во всяком случае, в том виде, в котором я привык её видеть на телеэкране. Я в отчаянии обхватил голову руками. Есть ли хоть малейший шанс вернуться в будущее? Может, стоит попробовать снова набрать полную ванну воды, и влезть в неё с каким — нибудь включённым электроприбором? Однако по здравому размышлению эта идея не показалась мне достаточно привлекательной. Далеко не факт, что сработает так, как мне хочется, 99 % за то, что, придя домой, хозяева квартиры обнаружат в своей ванной труп незнакомого молодого человека с интересной для нынешнего времени татуировкой. А мне, честно говоря, хотелось бы ещё попылить на земле — матушке, пусть даже в эпохе, где пределом мечтаний многих женщин являются польские духи.

Жаль, конечно, что все, нажитое непосильным трудом… И в самом деле, жаль было ту же сеть салонов, в которые я вложил и душу, и приличные деньги. Разве что немного грело присутствие на мизинце левой руки золотого перстня с россыпью маленьких бриллиантов — подарок Примадонны на 30—летие. Три года прошло, а было будто вчера. Каминный зал ресторана «ПушкинЪ», среди гостей мои клиенты: артисты, певцы, модные блогеры, плюс коллеги Лисовец и Рогов. Лев Лещенко обнимается и шепелявит в ухо: «Поздравляю, старичок, дай бог тебе здоровья!» А ближе к полуночи — явление Христа народу. Вернее, Примадонны. Приехала вместе с относительно молодым мужем, известным юмористом и телеведущим. Заскочили буквально на 20 минут, торопились в свой загородный замок, где их дожидались оставленные на няню двое ребятишек, выношенные суррогатной матерью. И как — то без лишнего пафоса одарила меня перстнем, по тем временам стоившим как отечественный автомобиль.

Перстенёк — это хорошо, но постараюсь не относить его в скупку в первый же день. Тем более за него цену хорошую точно не дадут, да ещё наверняка у милиции свои подвязки во всех этих ломбардах. Приёмщик может и стукануть в органы, мол, чел тут подозрительный заходил, выглядит как не пойми кто, а у самого перстень дорогущий. Не грабанул ли кого?

А по большому счёту всё, случившееся со мной — далеко не худший вариант. Будем во всём искать позитив. Где наша ни пропадала. Докажем этому миру, что мы чего — то стоим!

Часы с кукушкой показывали без пяти одиннадцать. Если календарь не врёт и сегодня пятница, то в это время взрослые должны быть на работе, а их дочь в школе. Значит, несколько часов в запасе у меня есть. Можно неторопясь прикинуть план дальнейших действий. Оставаться здесь нельзя, реакция людей, когда они увидят в своей квартире постороннего, рассказывающего, что он пришелец из будущего, предсказуема. Если не выгонят пинками под зад, то, к бабушке не ходи, запрут дверь и вызовут милицию. Те, услышав мою историю, скорее всего передадут меня врачам — психиатрам. В психушке, соседствуя с наполеонами и прочими маньяками, я могу провести остаток своих дней, а меня эта перспектива совершенно не прельщает.

Нет, такой вариант не катит, так что придётся пока адаптироваться к современным реалиям, а для начала куда — то отсюда валить. Не знаю пока куда, но нужно уходить, правда, предварительно подыскав хоть что — то из одежды и обуви.

Следующие четверть часа я посвятил копанию в недрах ящиков стенки и стоявшего в прихожей платяного шкафа. В стенке обнаружились ношеные, но выстиранные трусы модели «семейные», носки и белая майка — алкоголичка, а шкаф меня порадовал тёмными в тонкую серую полоску брюками и такого же цвета пиджаком от фабрики «Большевичка», а также голубой сорочкой. Оценил свой прикид в зеркале. М — да, судя по всему, обладатель костюмчика и сорочки несколько крупнее и выше меня габаритами. Чтобы брюки не спадали, пришлось воспользоваться найденным здесь же ремнём.

Ботинки от фабрики «Коммунар» пришлись впору, хоть тут повезло. Выходит, с хозяином обуви у нас одинаковый, 42—й размер. По чуть побитым носам ботинок я прошёлся щёткой с гуталином, итоговый результат, в общем — то, удовлетворил. Решил на всякий случай прихватить и плащ, с аксессуаром в виде пояса с пластмассовой пряжкой. Застёгивать не буду, на улице достаточно тепло.

Я ещё раз оглядел себя в зеркале трельяжа. Что ж, могло быть и хуже. Конечно, я бы предпочёл обычные в XXI веке джинсы, но в данный момент выбирать не приходилось.

Как вот только выкручиваться без документов и денег… Кстати, деньги можно поискать по разным ящикам, поскрести, как говорится, по сусекам. Осмотр сусеков отяготил карман пиджака 11 рублями и 25 копейками. Попались на глаза и механические наручные часы «Ракета», но они были сломаны и заводиться ни в какую не желали. Без привычных «Apple Watch» я ощущал лёгкий дискомфорт, придётся при случае обзаводиться обычными часами типа вот такой «Ракеты». В крайнем случае пока поспрашиваю время у прохожих.

Тут ещё документы какие — то… Хм, паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Любопытно, что в зелёненькой обложке и размером поменьше привычного. Открыв его, прочитал, что принадлежит сей документ некоему Яхонтову Александру Юрьевичу, 42 лет от роду, прописанному и проживающему по тому же адресу, где в будущем высился дом, в котором находилась и моя студия. Нет, физиономия явно на мою не смахивает, так что паспорт придётся оставить. Жаль, без документов ни угол не снимешь, ни на работу не устроишься. Ни даже, как я подозреваю, перстень в ломбард не сдашь.

Собрался уже попрощаться с гостеприимной квартирой, а оказалось, что входная дверь заперта снаружи! Логично, в общем — то, люди ушли по делам и заперли дверь, не оставлять же её открытой для какого — то путешественника во времени. Ну и что теперь делать? Не через балкон же выбираться, тем более третий этаж, ноги переломаю как минимум. Но тут мне снова повезло, в ящике приземистой тумбочки возле входной двери обнаружилась связка из трёх ключей. Один вроде как от почтового ящика, маленький больно, другой, напротив, здоровый, а вот третий может подойти.

Так и есть, в механизме замка что — то щёлкнуло, и после лёгкого точка дверь приоткрылась. Я осторожно выглянул на лестничную площадку. Вроде бы никого.

Вернувшись в квартиру, быстро соорудил ещё пару бутербродов из остатков колбасы и батона, завернул в кусок газеты и сунул в карман плаща. Сегодня с голоду не умру точно. Кинул взгляд на приставленный к тумбочке зонтик — трость. Вряд ли понадобится в ближайшее время, да и не хочется лишнее в руках таскать.

Незапертая дверь, кстати, так и норовила приоткрыться. Не запирать же её на ключ, всё — таки он являлся частью чужого имущества, да и вряд ли пригодится мне в будущем. Поэтому я в туалете оторвал от газеты кусок и сложил обрывок в несколько слоёв. Вот, совсем другое дело, и снаружи не очень заметно, что в двери торчит бумажка.

Что ж, моя временная обитель, настала пора прощаться. Спасибо незнакомым мне Яхонтовым за хлеб — соль, жив буду — верну всё сторицей и ещё добавлю. А сейчас настало время осваивать этот новый для меня мир.

Не успела за Алексеем Бестужевым захлопнуться дверь, как в ванной материализовался ещё один персонаж. 50—летний президент «Промстройбанка» Игорь Николаевич Кистенёв, как и его относительно недавний оппонент, придя в себя, первым делом принялся отхаркивать воду XXI столетия в эмалированную ванну столетия XX. После чего с криком: «Убью, сука!» выскочил из ванны, едва не снёс входную дверь и, только оказавшись в зале, сообразил, что здесь что — то не так.

— Чё за херня?

Стоя в ещё влажном костюме и с хлюпающей в изготовленных на заказ ботинках от «Giorgio Armani» водой, Кистенёв тяжело дышал и не знал, что делать дальше. Этого педрилы — парикмахера, если он вообще жив, и след простыл, а сам он оказался в какой — то убогой квартире, вроде той однокомнатной халупы в «хрущёвке», в которой ему когда — то довелось жить с родителями и вечно пускающим газы дедушкой. Теперь предстояло выяснить, где и каким образом он оказался, а дальше уже работать по обстоятельствам.

План действий банкира мало отличался от того, которым руководствовался оказавшийся в этой же квартире часом ранее Алексей Бестужев. Разве что вёл себя более бесцеремонно, даже, можно сказать, по — хозяйски, не гнушаясь, в частности, заглядывать в ящики и ворошить их содержимое. Так же следом за залой проинспектировал спальню, где обитала Яхонтова — младшая, затем переместился на кухню, заглянул зачем — то в холодильник, хотя совершенно не чувствовал голода. Затем наконец догадался выйти на балкон и осмотреться.

— Ох. ть! Это чё за развод?

Он смотрел, и его глаза наливались кровью. Вроде бы Москва, вроде бы внизу Новокузнецкая улица, а вон виден вход в одноимённую станцию метрополитена, вот только всё это выглядело так, словно он попал в прошлое.

— Алё, шутники, б…, вы мне тут чё, розыгрыш устроили? — окончательно вернулся к привычному лексикону Игорь Николаевич. — Я ведь б… бошки всем поотрываю! Толян б…, ты где, чё это за херня?!!

Однако вместо Толяна на соседнем балконе правее и этажом выше материализовался какой — то лысеющий тип. На вид ровесник Кистенёва, одетый в домашнюю полосатую пижаму, на носу — очки в толстой роговой оправе, в одной руке сигарета, в другой — коробок спичек. Обернувшись на восклицание, он недоумённо приспустил очки на кончик носа.

— Слышь, чё вылупился, баклан?

— А вы, просите, кто? Что вы делаете в квартире Александра Юрьевича? И почему вы мне грубите?

— Да ты там ох…л что ли, козлина? Я ведь щас поднимусь и закатаю тебя в паркет.

— Что вы себе позволяете?! Уголовник! Я немедленно вызываю милицию!

Возмущённый до глубины души мужик вернулся в комнату, а Кистенёв остался на балконе, нервно кусая нижнюю губу. Бляха муха, вот угораздило его попасть. Понемногу к нему приходило осознание того, что он каким — то чудом оказался в прошлом, причём, судя по всему, советском, в котором прошли его детство и юность.

Может, он уже откинулся? Любопытно, что на память ему, так же как и Бестужеву, пришёл фильм «Константин», где герой Киану Ривза с помощью воды перемещался в параллельное измерение. Игорь Николаевич не был чужд «важнейшему из искусств», правда, предпочитал фильмы характерной направленности, с мордобоями и бандитскими разборками, что так живо напоминало ему о боевой молодости. «Бригада» и «Бумер» вообще стояли особняком. Фильмы ужасов его особо не интересовали, но как — то бывшая предложила посмотреть недавно вышедшего «Константина», и кино, в общем — то, Кистенёву понравилось. Особенно смачно были выведены архангел Гавриил и Сатана.

Постояв ещё немного на балконе и более — менее обсушившись под лёгким сентябрьским ветерком, банкир решил всё — таки валить. Хрен его знает, что тут происходит, но нужно учитывать вероятность самого фантастического развития событий, а значит, вполне вероятно, что он всё же рухнул лет на тридцать — сорок — пятьдесят в прошлое. На дворе, судя по транспаранту, начало 1970—х, так как вроде бы XXV съезд партии прошёл то ли в 75—м, то ли в 76—м.

Впрочем, перед уходом он ещё раз пошарил по ящикам. Бумажник во внутреннем кармане его пиджака содержал энную сумму наличности в трёх видах валют (рубли, евро, доллары), но основная сумма хранилась на пластиковых карточках с эмблемой «Промстройбанка». Впрочем, сейчас это роли не играло, в СССР его деньги и тем более пластиковые карточки — мусор.

При себе помимо набитого ненужными деньгами и карточками бумажника имеются часы «Patek Philippe», для которых купание в воде прошло вроде бы без последствий, и айфон последней модели, увы, не выживший после аналогичной процедуры. Все попытки реанимировать престижный мобильник ни к чему не привели, экран по — прежнему оставался тёмным.

Шмон ящиков результата не принёс, денег он не нашел, а из документов попался только паспорт какого — то Яхонтова, да свидетельство о рождении Ольги Яхонтовой. Девчонке, судя по дате, должно уже было скоро исполниться 14 лет. Правда, в дальнем углу ящика нашлись ещё и красные «корочки» дружинника на имя всё того же Яхонтова. Ещё не зная, зачем он это делает, Кистенёв сунул удостоверение во внутренний карман пиджака.

Ладно, раз поживиться здесь нечем, то придётся валить. Тем более что время поджимает.

Во, и дверь какой — то олух закрыл на бумажку! Ну и бараны живут в этой стране! Впрочем, Игорь Николаевич и сам воткнул сложенный в несколько слоёв кусок газеты обратно в щель, после чего спустился вниз и вышел на улицу.

— Гляди — ка, не врал мужик, и правда мусоров вызвал.

Жёлтая 24—я «Волга» с синей полосой посередине и включённой мигалкой быстро приближалась к дому, из подъезда которого только что вышел Кистенёв. Последний, в глубине души понимая, что в своём, пусть и помятом костюме он выделяется из толпы серенько одетых прохожих, сдерживая желание прибавить шаг, неторопясь двинулся прочь. В его голове уже созрел план, как перекантоваться первое время. Раз уж банк в СССР скорее всего один, и возглавить его вряд ли удастся, то придётся выкручиваться другими способами.

Жаль, конечно, в одночасье потерять всё, за что было заплачено такой ценой, включая не одну человеческую жизнь. Интересно, кого вы ноут председателем правления банка? Сына вряд ли, молод ещё, хотя в заранее составленном завещании свои акции он наследовал Артёму. Парню 25, но вроде сообразительный, недаром в Англии на финансиста учился.

А ему теперь придётся обливаться здесь В памяти первым делом почему — то всплыла виденная по телевизору история о казанской банде «Тяп — Ляп». Можно было бы попытаться рвануть в Казань и примкнуть к парням, а может, и возглавить эту кодлу со временем, но вдруг этой банды ещё не существует? К тому же ему не очень хотелось покидать Москву, в которой затеряться и пусть даже с нуля начать строить новую жизнь легче, чем на периферии.

Путь Игоря Кистенёва лежал в сторону Красной площади. Именно туда, что он знал наверняка, должны стекаться толпы туристов, в том числе иностранных, мечтая сфотографироваться на фоне Кремля и Мавзолея. А где иностранные туристы — там и валютчики с фарцовщиками. Было бы здорово прикинуться иностранцем, благо что немного шпрехать на английском у него получалось, заинтересовать валютчиков своими долларами, обменять на рубли. Но начнут на свет глядеть, приглядываться к каждой детали, а там год выпуска уж точно позднее даты развала СССР, до которой, судя по всему, ещё жить и жить. К тому же изготовлены новые купюры с использованием 3D — технологий. Уж как банкир Кистенёв с этими тонкостями был знаком не понаслышке.

Кстати, фарцовщики с руками оторвут у него и костюм, и обувь, и даже трусы с носками, лишь только увидят на них все эти иностранные лейблы. Даже если этих «Hugo Boss»[2] и «Giorgio Armani» ещё не существует, можно сказать, что они только появились, и скоро их продукция завоюет весь мир. Достаточно взглянуть на качество пошива!

По — любому те же валютчики с фарцой тусят и у магазинов «Берёзка», но Кистенёв понятия не имел, где в советской Москве находятся эти оазисы капиталистического рая.

Можно было бы, конечно, поспрашивать у прохожих, где эти «Берёзки» находятся, но пока он не хотел привлекать к себе внимания.

Путь с Новокузнецкой до Красной площади занял у Кистенёва около часа. За это время он не раз ловил на себе оценивающие взгляды прохожих, и уже начинал жалеть, что на нём вроде бы обычный для банкира будущего, но столь бросающийся в глаза сейчас костюм. Кстати, уже практически высохший благодаря ходьбе и нежаркому сентябрьскому солнышку. Разве что в ботинках всё ещё ощущалась противная мокрота.

Нашарив в кармане айфон, Кистенёв с тупой обречённостью снова попытался его включить. И здесь его поджидала нечаянная радость — на экране аппарата появилось схематичное изображение надкушенного яблока.

— Да, твою мать! — негромко воскликнул банкир, оглядываясь по сторонам.

Ещё не хватало, чтобы сейчас кто — нибудь увидел в его руках необыкновенный по нынешним временам аппарат. Чего доброго, примут за шпиона. Тем более что по большому счёту пользы от айфона в данный момент было мало, так как сотовых сетей в ближайшем будущем на территории не только СССР, но и других государств планеты не предвиделось. Соответственно, интернет так же оставался в далёком будущем. У него не было даже зарядника, а аккумулятор айфона показывал половину зарядки. Сейчас в его руке был бесполезный кусок… нет, не пластика с электронной начинкой, так как этот аппарат был представлен в корпусе из золота и кожи питона. Разве что переплавить его и в виде куска золота сдать в ломбард. Кистенёв выключил аппарат, чтобы не сажать аккумулятор, убрал его обратно в карман и двинулся дальше.

Вспомнилось, что ещё совсем недавно ездил по этой улице в «Майбахе» с личным телохранителем. Всё это осталось в прошлом… или будущем. О «Майбахе» Игорь Николаевич скучал, а вот на жену и детей почему — то было плевать. Он никогда не питал к ним любви, и они это знали. Он вообще не помнил, чтобы кого — то любил по — настоящему.

Из раздумий его вырвал увиденный на Васильевском спуске скучающий милиционер, и Игорь Николаевич поспешил слиться с кучкой каких — то иностранцев, которые при ближайшем рассмотрении оказались японцами. На фоне низкорослых и узкоглазых граждан он выделялся ещё больше, так что уже начинал чувствовать себя совсем неуютно, что, впрочем, его не пугало, а только выводило из себя. Хотелось по старой бандитской привычке заехать кому — нибудь в ухо, но он понимал, что данное действие тут же привлечёт внимание окружающих, и в первую очередь блюстителей порядка, а это Кистенёву сейчас было совершенно ни к чему.

— Суки!

Выругавшись себе под нос в адрес непонятно кого, банкир, прищурившись, принялся высматривать среди гуляющих по площади нужных людей. Наконец взгляд его выцепил невысокого молодого человека лет двадцати пяти с редкими усиками, при джинсовом костюме, солнцезащитных очках и спортивной сумкой «Adidas» через плечо. Тот тоже кого — то высматривал, возможно, потенциальную «жертву» среди иностранцев.

Несколько лет назад судьба свела Игоря Николаевича с бывшим фарцовщиком, который в постперестроечную эпоху поднялся до ранга солидного бизнесмена. Тот при личных встречах за стаканом виски или бренди любил удариться в воспоминания, поэтому некоторое представление о работе фарцы Кистенев имел. Сейчас те знания вполне могли сыграть ему на руку.

Ага, фарцовщик явно кого — то высмотрел. Похоже, вон того прикинутого гражданина, в джинсах, жёлтой рубашке с большим отложным воротником, вельветовом пиджаке, и также в солнцезащитных очках и с сумкой на плече. На вид тому было лет тридцать, и усы были густые, не то что у фарцы и, наверное, по современной моде спускались чуть ли не к подбородку. Плюс волосы подлиннее, закрывали уши. Вполне может оказаться иностранцем, представителем недружественный державы. Молодой человек тем временем подошёл к «иностранцу», они пожали друг другу руки, обменялись фразами и двинулись, огибая ГУМ, в сторону Ильинки. Прямо какой — то шпионский детектив, думал Кистенёв, пристроившись следом, и держась метрах в двадцати.

Идти пришлось недалеко, парочка завернула в одну из подворотен, и Игорь Николаевич решил не отставать. Благодаря мягким подошвам сшитых на заказ туфель ступал он неслышно, так что его появление в момент обмена трёх джинсов «Levi's» на денежные знаки стало для участников сделки полной неожиданностью.

— Майор Яхонтов, комитет госбезопасности…

Однако не успел Кистенёв убрать обратно во внутренний карман пиджака удостоверение дружинника, которое и вытащил — то на какую — то секунду, чтобы не позволить разглядеть надпись на «корочках», как пересчитывавший купюры «иностранец» швырнул их в лицо «майору» и ринулся наутёк.

— Семёнов, лови его! — заорал невидимому напарнику Игорь Николаевич, хватая за шкирку застывшего соляным столбом фарцовщика.

— От Семёнова ещё никто не уходил, — хищно ухмыляясь, произнёс Кистенёв. — Что, утюг[3], джинсой, значит, фарцуешь? Или будешь петь, что для себя брал? А ты знаешь, сколько тебе светит за спекуляцию? Знаешь, по глазам вижу, что знаешь.

С Уголовным кодексом РСФСР, в отличие от аналогичного документа более позднего периода, Игорь Николаевич Кистенёв был знаком не очень хорошо, а потому попросту не стал ничего выдумать, понадеявшись на просвещенность в этом плане задержанного.

«Майор» тряхнул парня, словно котёнка, отчего тому сделалось совсем худо. Затем свободной рукой пошарил у него во внутреннем кармане и извлёк паспорт гражданина СССР с непривычным дизайном обложки, но удивился лишь про себя. Так же, ловко управляясь одной рукой, раскрыл документ и грустно констатировал.

— Эх, Белов Виктор Андреевич, что же это ты так по — глупому спалился — то, а? Ну чисто детский сад. Что, идём в машину? Твой — то подельник уже там небось сидит, «браслетами» позвякивает. Я ж говорю, от Семёнова ещё никто не уходил.

— Т — т — товарищ майор, — наконец, заикаясь, выдавил из себя фарцовщик. — Может, как — нибудь договоримся? У нас же некоторые с вашими работают, я тоже могу, я всех «центровых» знаю, могу про каждого вам порассказать.

Сказано это было с такой надеждой в голосе, что Кистенёв едва сдержал торжествующую ухмылку. Он поставил фарцовщика на землю, одёрнул на нём джинсовый пиджачок, стряхнул с его плеча невидимую пылинку и с напускной задумчивостью произнёс:

— Значит, готов сотрудничать?

Тот закивал с такой скоростью, что, казалось, его голова сейчас оторвётся от туловища и выкатится из подворотни на тротуар, распугивая прохожих.

— Студент?

— Бывший, — с готовностью сообщил тот. — Так — то я сейчас дворником числюсь. Зато весь день свободен.

— Все профессии важны, все профессии нужны… Ладно, парень ты, я вижу, толковый, и впрямь можешь пригодиться органам. Надо тебе позывной что ли придумать… А, ну раз Белов, то и погоняло у тебя будет Белый. Понял?

— Да — да, Белый, — снова закивал тот. — Меня и в школе так звали.

— Ты, Витя, давай — ка собери деньги и положи вон в ту сумку, что бросил твой подельник. Давай сюда, — Кистенёв повесил сумку на плечо. — Сколько здесь? Четыреста пятьдесят? То есть брал штаны по полтора косаря? Деньги пойдут как вещдок, а штаны можешь себе оставить, толканёшь кому — нибудь по двести, а то и по триста, не знаю уж твоих расценок. Фирма́ как — никак, верно? Кстати, что можешь сказать про этого типа, который сейчас под присмотром Семёнова томится в ведомственной «Волге»?

— Володя — дальнобойщик, я с ним в прошлом году познакомился, он тогда в Швецию ездил, а в этом году в ФРГ, привозит оттуда фирму́ и кое — какую технику. Я у него шмотки в основном беру, они быстрее уходят и гемора меньше.

— А где живёт этот Володя, знаешь? Это я так, на случай, если он начнёт упорствовать на допросе.

— Точного адреса не знаю, но он недавно хвалился, что купил квартиру в кооперативном доме на Каланчёвской, на третьем, как он сказал, «еврейском» этаже. Да там вроде бы один только кооперативный дом, 9—этажка с голубем мира на торце.

— Номер телефона его знаешь?

— Нет, он мне сам всегда звонил, когда возвращался из поездки с товаром.

«Это хорошо, — подумал Кистенёв. — Значит, Белый не сможет позвонить ни ему, ни его родным».

— Семья у него есть?

— Вроде бы говорил, что в разводе. Но точно не скажу, вдруг он с какой — нибудь… это самое… сожительствует.

— Понятно… Ладно, пока перепишу твои паспортные данные, и заодно скажи номер своего домашнего телефона.

Тут он вспомнил, что ни блокнота, ни ручки при нём нет, не просить же у фарцы, смешно будет выглядеть. А вот в айфоне записная книжка есть, и туда пока вполне можно вбить всю нужную информацию.

Когда Белый увидел, как у «майора» в руках загорается экран какого — то непонятного прибора, то слегка опешил. Подобного ему ещё видеть не доводилось. Когда же тот начал тыкать по загоревшимся на экране клавишам, изумлению фарцовщика не было предела.

— А что это такое, товарищ майор? — осторожно спросил он.

— Это? Это новая разработка отечественной радиоэлектронной промышленности. Пока выдают только старшему командному составу комитета госбезопасности. Забудь, что видел.

— Есть забыть, — почему — то по — военному ответил успешно откосивший от службы в армии Витя.

Сохранив запись, Кистенёв выключил смартфон и сунул его обратно в карман. После чего аккуратно, но уверенно взял завербованного фарцовщика за отворот пиджака и, глядя тому в глаза, медленно и негромко произнёс:

— О том, что здесь было — никому ни слова. Я позвоню, когда ты мне понадобишься. А в том, что понадобишься — в этом можешь не сомневаться. А теперь ступай.

Проводив сутулую спину быстро удалявшегося парня тяжёлым взглядом, Игорь Николаевич Кистенёв направился в сторону автобусной остановки, по дороге разменяв десятку путём приобретения в ларьке «Союзпечати» шариковой ручки и блокнота, куда намеревался переписать данные Виктора Андреевича Белова. Взял заодно и сегодняшний, по словам пожилого киоскёра, номер «Советского спорта». Из даты на газете он выяснил, что на дворе 14 сентября 1973 года. Ну хоть какая — то определённость.

«А ведь мне сейчас 4 года, — подумал банкир. — Прикольно было бы махнуть в родной город, поглазеть на себя мелкого… Хотя пока не до того, есть более насущные дела».

Игорь Николаевич в ожидании идущего в сторону площади трёх вокзалов автобуса размышлял, что на месте этого Володи он бы ударился в бега или лучше залёг на дно, переждав, пока всё не уляжется. Но оставался шанс, что запасной хаты у этого дальнобойщика нет, поэтому не лишним будет покараулить его возле того самого кооперативного дома. Лишние свидетели ни к чему.

9—этажное строение с мозаичным голубем на торце, державшим в клюве веточку какого — то растения, он нашёл довольно быстро. Оно одно гордо возвышалось над плотно примыкавшими друг к другу старинными особняками. Три подъезда, причём никаких тебе домофонов и консьержей. Нам каждом из этажей по четыре квартиры. То есть 12 квартир, в каждой из которых мог бы обитать Володя — дальнобойщик.

Кистенёв поднялся этажом выше и нажал кнопку звонка слева от обитой дерматином и не оборудованной глазком двери. Время рабочее, но, быть может, в какой — нибудь из квартир обнаружится живая душа.

Ему повезло с первой попытки. Изнутри послышались шаги, дверь распахнулась, и взору новоиспечённого «майора» предстала рыхлая тётка бальзаковского возраста с накрученными на бигуди пергидрольными волосами, в коротком халате выше колен, открывающем любопытному взору полные целлюлитные бёдра. Следом на Кистенёва пахнуло жареными котлетами, отчего он испытал лёгкую ностальгию: так же пахли котлеты в его детстве, когда их на чугунной сковороде жарила мать. Игорь Николаевич весьма живо представил, как на зубах похрустывает тонкая коричневая корочка сочной котлеты, и рот его тут же начал наполняться слюной.

— Здравствуйте, девушка, — улыбнулся банкир как можно более обворожительно. — Друга своего ищу, приехал к нему в гости из Пензы, а адрес и телефон в поезде потерял. Знаю только, что живёт в 9—этажном доме на Каланчёвской, то есть, скорее всего, именно в этом.

— Зовут — то как? — хмуро спросила женщина, на которую ни обращение «девушка», ни ослепительная улыбка незнакомца, судя по всему, не произвели ни малейшего впечатления.

— Володька, он дальнобойщиком работает, в капстраны ездит.

— Ясно, — теперь её упитанная физиономия искривилась в презрительной ухмылке. — Подо мной его квартира, 45—я. Спекулянт ваш Володя, да ещё и блядей водит. Милиции на него нет.

С этими словами она захлопнула дверь перед носом «друга из Пензы», отсекая заодно и аромат жареных котлет. Кистенёв хмыкнул и спустился этажом ниже. В двери 45—й квартиры глазка тоже не оказалось. Правда, таковой имелся в двери квартиры напротив, но хотелось верить, что в дневное время там нет излишне любопытных жильцов.

Нажал кнопку звонка, однако никаких звуков типа трели или мелодии изнутри не услышал. Похоже, звонок не работает. Тогда он уверенно и даже настырно затарабанил в дверь. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем с той стороны раздался настороженный голос:

— Кто?

— Кто — кто — конь в пальто! — добавив визгливости, ответил Кистенёв. — Ты чего, паразит такой, делаешь, а?!! Ты ж заливаешь нас! У нас ремонт только недавно был, а щас с потолка в ванной капает, белить заново придётся!

Эту фразу он заготовил, ещё спускаясь с четвёртого этажа на третий, надеясь, что не так давно въехавший в дом дальнобойщик не успел перезнакомиться с соседями, тем более периодически отлучаясь в долгие командировки.

— Не может быть, у меня все краны перекрыты! — возмутился осмелевший голос из квартиры.

Дверь, удерживаемая банальной цепочкой, приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось лицо Володи — дальнобойщика, которое из возмущённого мгновенно приобрело испуганно — землистый оттенок. Узнал… Кистенёв не терял ни секунды, и мощный удар ногой не только распахнул дверь, вырвав хлипкую цепочку вместе с ввинченным в дверной косяк шурупом, но и отбросил фарцовщика внутрь квартиры. То, что советские двери открывались внутрь, сыграло сейчас Игорю Николаевичу на руку. Непрошенный гость спокойно вошёл внутрь и прикрыл за собой дверь, не забыв двинуть защёлкой и повернуть ключ в замке.

— Вы кто? Что это? Зачем это? — лепетал лежавший на полу коридора дальнобойщик, зажимая обеими руками окровавленный нос.

— Я ведь сегодня уже представлялся, или у тебя от страха память отшибло? Странно, что ты здесь, а не по подвалам ныкаешься. Или думал, не найдём?

Кистенёв снял с плеча сумку и бросил её рядом с поверженным оппонентом.

— Узнаёшь котомку?

— Это не моё, не моё! — отчаянно замотал головой тот, отчего в стороны полетели тёмно — вишнёвые брызги.

Игорь Николаевич перешагнул через Володю, пройдя в кухню, откуда вернулся с небольшим махровым полотенцем.

— На, утрись. И поднимайся уже, а то напоминаешь мне кучу говна.

Десять минут спустя умытый, но с распухшим носом Владимир Петрович Рыбаков, как он представился, и Игорь Николаевич Кистенёв сидели в гостиной и одновременно спальне кооперативной 1—комнатной квартиры. Рыбаков на тахте, Кистенёв, изучая паспорт хозяина квартиры, расположился напротив, на стуле, отчего дальнобойщику приходилось глядеть снизу вверх. На фото в паспорте 25—летний Рыбаков почти не отличался от себя нынешнего 35—летнего.

«А что, если волосы с усами отрастить, то может и проканать, — подумал Кистенёв. — Он с усами выглядит старше своих лет, я бритый — моложе, так что сойдёт. Хотя с такой гривой в драке неудобно, лучше бы этот баклан был лысым».

Положив паспорт на стол, перевёл тяжёлый взгляд на шмыгавшего носом хозяина квартиры.

— Ну что, вспомнил меня? А сумочку?

Сумка стояла раскрытой, в ней беспорядочной кучкой лежали купюры, которые Рыбаков должен был получить за партию джинсы. Тот обречённо кивнул, опустив глаза.

— Не слышу!

— У — узнаю, — заикаясь, ответил тот.

— В глаза смотри… Вот так.

Банкир взял со стола полупустую пачку «Marlboro», выудил оттуда сигарету, чиркнул обнаруженной тут же зажигалкой с тиснённым белоголовым орланом и надписью USA, после чего с наслаждением закурил.

— Гляди — ка, оригинальные, а я думал, подделка какая — нибудь, — выпуская ноздрями дым, заметил Кистенёв и тут же перешёл на «вы», добавив официальной строгости. — Я смотрю, неплохо вы тут устроились, гражданин Рыбаков. У нас что, все дальнобойщики так живут? Обстановка дорогая, телевизор «Grundig», магнитофон «Sharp»… Кстати, японский, а вы вроде бы только по Европе путешествуете? Так чего молчите — то? Что, сказать нечего?

— Бес попутал, — наконец выдавил из себя хозяин квартиры.

— Бес попутал, — передразнил его Игорь Николаевич. — Сладкой жизни захотелось. Не нравятся вам советские товары народного потребления, на западное тянет. Верно я говорю?

— Так я никому плохо же не делаю, наоборот…

— Как не делаете?! — с совершенно искренним видом удивился Кистенёв. — Человек купит ваши джинсы втридорога, хотя мог бы купить костюм фабрики «Большевичка», — выдал он единственное всплывшее в памяти название. — Получается, фабрика недополучила энную сумму денег, а наше государство недополучило энную сумму налогов. А в итоге с этих налогов могли бы быть закуплены лекарства для простого советского ребёнка, которому требуется неотложная помощь.

Такого рода спич вызвал у Рыбакова лёгкий румянец, а Игорь Николаевич продолжил наступление.

— А ведь, наверное, коммунист? Вряд ли беспартийного выпустят в капстрану.

— Н — нет, комсомолец, — пролепетал Рыбаков.

— Тем более, — уже в душе веселился от несчастного вида жертвы Игорь Николаевич — Позорите чистое и светлое звание комсомольца. И увольнением вы теперь не отделаетесь, вам светит реальный срок. Но, думаю, толку от вас за колючей проволокой для государства будет немного.

Он сделал паузу, во время которой в глазах дальнобойщика появились проблески надежды.

— Думаю, если бы вы согласились сотрудничать с Комитетом, это пошло бы нам обоим на пользу, — припечатал Игорь Николаевич.

— Я готов, — вытянулся тот в струнку, оставаясь при этом в сидячем положении.

— Прекрасно, и для начала расскажите, с кем из фарцовщиков ещё сотрудничаете? Или, может быть, скажете, что Витя Белов — ваш единственный клиент?

— Нет, не единственный, — после небольшой заминки сознался Рыбаков. — Я вообще — то ещё и в комиссионку кое — что сдаю, там нормально дают, только 7 % вычитают, но слишком часто появляться с импортными товарами опасно, думаю, некоторые их сотрудники с вашими связь держат. Поэтому приходится подключать и местную фарцу. Один момент.

Он поднялся, прошёл к явно импортной стенке, выдвинул ящик и вытащил небольшой блокнотик в яркой глянцевой обложке. Тоже импортный, отметил про себя Кистенёв.

— Вот, — сказал дальнобойщик, протягивая блокнот, — я завёл отдельную записную книжку с телефонами тех, с кем работаю. Тут немного, пока семеро, включая Викто́ра, — сделал он ударение на втором слоге, — я надеялся, что в будущем список будет пополняться.

— Почему бы и нет, всё в ваших руках, Владимир Петрович, — подыграл Кистенёв, доставая айфон. — Я сейчас в эту записную книжку, разработанную отечественной радиоэлектронной промышленностью, перепишу на всякий случай ваших клиентов… Кстати, дорого обошлась квартирка?

Рыбаков замялся.

— Ну — ну, Владимир Петрович, смелее!

— Там, в общем, целая цепочка при участии одного знакомого маклера… Короче говоря, со всеми сопутствующими расходами получилось около 9 тысяч. Всё, что было на тот момент накоплено, отдал. Даже «Жигули» продал, а это сейчас лучшая машина в стране.

— Маклера, говорите? А есть координаты? Может, и мне в будущем пригодится.

— Есть, конечно, — с готовностью засуетился дальнобойщик. — Я вам его адрес и телефон тоже в этот блокнотик впишу.

Когда координаты «чёрного маклера» были внесены в записную книжку, Кистенёв буднично произнёс:

— А теперь доставайте свои заначки.

— В смысле?

В глазах Рыбакова мелькнул испуг, и он снова шмыгнул распухшим носом.

— Деньги, говорю, доставайте, — добавил металла в голосе Игорь Николаевич. — Или вы думаете, что вот этот дорогой костюм я на зарплату майора госбезопасности приобрёл? Чекисты тоже люди, у них есть семьи, все хотят хорошо есть и одеваться. Ну что вы, Владимир Петрович, как маленький, словно первый день живёте.

— Хорошо, — обречённо кивнул тот.

— Я таких, как вы, насквозь вижу, так что не вздумайте меня обманывать, не заставляйте устраивать допрос с пристрастием. Это может не самым лучшим образом отразиться на вашем здоровье.

Несколько минут спустя на столе перед бывшим банкиром лежала аккуратная стопка из пяти пачек десяти и двух пачек двадцатипятирублевых купюр, не считая разбросанных по столу купюр различного достоинства.

— На «Жигули» 3—й модели копил, — грустно констатировал Рыбаков.

— Хорошо живёт на свете Винни — Пух, — пробормотал Кистенёв. — А что это у нас сплошь «деревянные»? И вы хотите меня убедить, что, бывая за границей, не храните дома запас валюты?

Рыбаков, прекрасно представляя, какая статья ему светит, если гэбэшник решит дать делу ход, снова побледнел.

— Доставайте, не бойтесь, видите же, я без понятых.

Дальнобойщик ходил в кухню, прогремел там чем — то и вскоре вернулся с парой аккуратно перетянутых резинками тонких пачек купюр. В одной из них угадывались американские доллары, а в другой западногерманские марки.

— Я человек добрый, возьму только половину, плюс валюту, а этот ворох можете оставить себе. Ничего, накопите себе ещё на машину. А с вашей сумкой я пока похожу, потом как — нибудь верну.

Деньги под жалостливым взглядом дальнобойщика перекочевали в баул.

— Что — то пить хочется, если вы не против, зайду на кухню, наберу воды из крана.

— Да — да, конечно, — закивал Рыбаков.

Пить Игорь Николаевич и впрямь хотел, но данный маневр нужен был для того, чтобы незаметно завладеть небольшим кухонным ножом, с которым, пряча его в рукаве пиджака, он вернулся в комнату.

— Что ж, спасибо вам за всё, дорогой Владимир Петрович!

С этими словами он резким движением вогнал лезвие ножа точно в сердце стоявшего напротив человека, а тот успел лишь раззявить рот и удивлённо выкатить глаза.

— Аккуратненько опускаемся, опускаемся, вот так.

Кистенёв медленно уложил обмякшее тело на ковёр, и теперь остекленевший взгляд еще недавно полного жизни Владимира Рыбакова упирался в дефицитную чехословацкую люстру. Рукоять ножа по — прежнему торчала из его груди.

— Наивные чукотские дети, — усмехнувшись про себя, заметил Игорь Николаевич. — Думал, ты и впрямь мне пригодишься? Нет уж, мне одного фраера Вити хватит, да и тот, сученыш, может про меня проболтаться… Ещё бы ту дуру толстожопую сверху порешить, сольет ведь мою харю ментам… Ну да ладно, пусть живёт, Москва — город большой, затеряюсь.

Затем Кистенёв кинул в сумку оставшиеся деньги и деловито принялся шарить по шкафам и ящикам. Вскоре он нашёл то, что искал, удовлетворённо отметив, что с покойным они практически одного роста и стати. Десять минут спустя экс — банкир уже был облачён в неброские, но явно импортные и качественные джинсы, подпоясавшись кожаным ремнём с овальной пряжкой с изображением ковбоя. Темно — синяя рубашка была чуть тесновато, но не критично, а светлокоричневый вельветовый пиджак дополнил картину. Обувь покойника немного жала, пришлось оставить свою. Правда, побывавшие в джакузи носки он заменил на найденные в ящике с нижним бельём, где почему — то обнаружились и женские трусики в упаковке. Наверное, на продажу.

Свою одежду и носки он отправил в объёмную сумку следом за деньгами. Туда же полетел и паспорт. Затем он посетил совмещённый санузел, где обнаружились жилеттовские безопасная бритва и пена для бритья. Побрился, не трогая однодневную щетину над верхней губой и по бокам. Придётся пока побыть Володей Рыбаковым.

Принёс из кухни ещё одно полотенце, аккуратно вытер торчавшую из груди дальнобойщика рукоятку ножа и протёр те места в квартире, которых касались или могли касаться его пальцы, после чего сгрёб в сумку оставшиеся деньги, зажигалку и пачку сигарет сунул в карман. Уходя, Кистенёв нацепил на нос лежавшие прихожей импортные солнцезащитные очки, посмотрел на своё отражение в зеркале и, удовлетворённо кивнув, покинул квартиру. Теперь ему предстояло озаботиться ночлегом, спать в одной квартире с покойником почему — то не хотелось.

Всё — таки хорошо, что я угодил хотя бы в 73—й, а не в какой — нибудь дремучий XVI век, где меня стрельцы Вани Грозного за одну только татуировку дракона быстро посадили бы на кол как неблагонадёжного, водящего знакомство с нечистой силой. Или, например, мог залететь в разгар всяких революций начала XX века, тоже хорошего мало, учитывая последующие репрессии. Можно, было бы, конечно, погеройствовать в 1940—х, если бы туда забросило, но, учитывая отсутствие у меня каких — либо милитаристских навыков — в армии на стрельбище раза три всего побывал — можно с уверенностью сказать, что на передовой меня быстро изрешетили бы фашистские пули. Разве что в рукопашной появился бы шанс, да и то не факт, всё же махаться сапёрными лопатками я не тренировался, разве что Палыч обучил некоторым приёмам ножевого боя.

А вот бы махнуть в свой родной городишко, на маленьких родителей посмотреть… Они уже в детдоме, где растут, так и не познав родительской ласки. В отличие от росшего если и не в полной семье, то уж наверняка при живой матери, да и бабушках с дедушками, будущего банкира Кистенёва. Небось сейчас по улицам бегает, с такими же пацанятами в войнушку играет. Или, вернее, за партой сидит, время — то дневное. Как из обычных с виду детей вырастают отморозки? В какой момент у них мозги сворачивают набекрень? А что если махнуть на малую родину, найти будущего убийцу отца да и… Хм, будь это хоть будущий фюрер, у меня рука бы на ребёнка не поднялась. Да и, кто знает, вдруг после моего визита в прошлое история вильнёт в сторону, и не вырастет из маленького Игорька браток, для которого ничего не стоит убить человека.

Подобного рода мысли мелькали в моей голове, когда я неторопясь брёл по Новокузнецкой улице, словно губка, впитывая в себя картинки, звуки и запахи этой эпохи. Шёл я просто вперёд, без какой — либо цели, решив, раз уж ничего не изменишь, расслабиться и получить удовольствие. Наверное, со стороны я был похож на приезжего из провинции, правда, слишком уж модно постриженного для гостя с периферии. В данный момент это была хипстерская стрижка с выбритыми висками — работа Танечки, только ей я доверял свою голову. Эх, где теперь та Танечка…

Вроде и ситуация хреновая, а на душе почему — то хорошо. Рот мой непроизвольно растягивался в улыбке, когда мимо бежали радостные детишки с ранцами и портфелями, видно, из школы, а тётка в белом переднике стояла у большого белого ящика с надписью «Мороженое» и продавала страждущим стаканчики, прямоугольные брикеты и эскимо в серебристой фольге. Из любопытства подошёл поближе. Фруктово — ягодное мороженое в бумажных стаканчиках с палочкой в довесок уходило по 7 копеек, пломбир в вафельных стаканчиках — по 19, брикетик молочного с вафлями — 9 копеек, сливочного — 11. Маленькое эскимо также стоило 11 копеек, большое — 22 копейки. Не такой уж и скудный выбор, как приходилось слышать от некоторых форумчан.

Наверное, тут где — то и квас должны продавать из бочек. А может, уже не сезон, середина сентября как — никак на дворе.

Вот здесь в моё время располагалась «Азбука вкуса». Сейчас же это обычный жилой дом о пяти этажах из серого кирпича. Позади остались Вишняковский и Климентовский переулки, и я понял, что непроизвольно двигаюсь к станции метро «Новокузнецкая». Вход в метрополитен ничем не отличался от того, каким я его помнил, проезжая мимо на своём «Bentley», разве что фасад без рекламы смотрелся чище. Зато сейчас по соседству маячил портрет дорогого Леонида Ильича с парой звёздочек на груди — Героя Соцтруда и Героя Советского Союза. Пока ещё скромный иконостас.

Нет, не буду в метро спускаться, накатаюсь ещё. Я переместился на Пятницкую улицу, теперь уже решив добраться до Красной площади. Как же не поглядеть на главную достопримечательность Москвы, какой она была в 1973 году?!!

Собственно, всё на своих местах. Отполированная сотнями тысяч, а то и миллионами ног брусчатка, всё так же высятся Исторический музей и Казанский собор, памятник Минину и Пожарскому, храм Василия Блаженного, Спасская башня, некрополь у Кремлёвской стены и, конечно же, Мавзолей с останками Владимира Ильича.

В Мавзолей не пойду, тем более что пятница — выходной день для посещения, нагляжусь ещё, будет время. Лучше я зайду в ГУМ, очень хочется глянуть, как он выглядел за десятилетие с лишним до моего появления на свет.

Центральный вход оказался закрыт, что меня немного удивило, пришлось заходить с улицы 25—летия Октября. Архитектура та же, фонтан на месте, хотя и выглядит несколько винтажнее известного мне. На бортике сидят уставшие от хождения по этажам универсама покупатели со свёртками и просто пришедшие сюда как на экскурсию. Кто — то лакомится мороженым, благо что тут же стоит очередная продавщица с тележкой — холодильником. Не удержался и я, купил местное фирменное за 20 копеек в вафельном стаканчике.

Такое ощущение, что попал в людской муравейник. Пусть суетятся, я никуда не спешу. Пока неторопясь двигался с линию на линию, взгляд скользил по вывескам торговых отделов: текстильные товары, готовое платье, обувь, трикотажно — бельевые товары, посудо — хозяйственные товары, мебель и ковры, меха и головные уборы, канцелярские товары и игрушки, культтовары.

Народ, особенно дамы, задерживается у витрин, чтобы обсудить выставленные на манекенах наряды. Ну да, то, что за витриной, ещё можно носить, но далеко не каждая советская женщина может позволить себе такое платье, блузку с юбкой или пальто. Большинство фасонов, увиденных мною на советских гражданах, вызывало у меня лишь вздох разочарования.

Интересно, где располагается таинственная 200—я секция, о которой некоторые знатоки старины упоминали на форумах, посвящённых СССР и ГУМу в частности? Якобы именно в этой секции отоваривалась партийная элита, их родственники и знакомые, а также космонавты, народные артисты и прочие граждане, чьи имена и портреты периодически появлялись на страницах советских изданий. Вот бы тоже как — нибудь заглянуть в эту таинственную 200—ю секцию! Но пока об этом можно лишь мечтать.

Дайте мне деньги и власть, а лучше сначала власть, а затем уже деньги, и 200—е секции станут обыденностью, а наш народ преобразится! Именно НАШ — теперь я уже, кажется, начинал ощущать себя полноправным жителем страны, занимающей 1/6 часть земной суши. А ведь СССР сейчас реально представляет собой силу. Это ещё не то бесхребетное государство, что я застал школьником в эпоху непросыхающего Бориски, и даже не путинская Россия, чья экономика под западными санкциями того и гляди даст дуба. Сейчас с Советским Союзом считаются во всём мире, хотя первые червоточины уже появляются. Рыба, как известно, гниёт с головы, подозреваю, что нынешняя верхушка, всё Политбюро уже доживает свой век, опасаясь как чёрт ладана каких — то перемен. Перемены назрели, вот только не в таком виде, что устроил Плешивый. Время, проведённое на форумах, посвящённых СССР, я даром не терял, кое — что впитал, и надеюсь, что выводы для себя сделал правильные.

Вот дайте мне поцарствовать пару — тройку лет, думал я, всех пенсионеров из ЦК партии — поганой метлой. Наберём молодых и деятельных, которые под моим чутким руководством не только сохранят Советский Союз, но и преумножат его силу. В первую очередь станем решать национальный вопрос. Всех, кто мечтает разжечь межнациональные конфликты — вычислять и безжалостно истреблять. Если не к стенке, то в столпыпинские вагоны, в Сибирь, строить нефте и газопроводы вместе с БАМом. Брежнев для этого слишком мягкотел, не говоря уже о западной марионетке Горбачёве. Я, конечно, не большой приверженец Сталина, о нём я тоже достаточно почитал, но кое — какие методы работы у Вождя можно позаимствовать. Особенно в Прибалтике, Украине и Грузии, где некоторые спят и видят себя свободными от «русских оккупантов».

Далее на повестке дня — экономика. Ядерных боеголовок у нас и так более чем достаточно для отражения любой агрессии, давайте, друзья мои, лучше поднимать народное хозяйство. Я в экономике, честно говоря, не очень силён, но почему бы не взять в качестве примера путь, по которому пошли китайцы? Например, основные статьи Конституции КНР посвящены вопросам собственности на средства производства и смежным вопросам, тогда как в «демократических» странах в первых строках обычно идёт неконкретная обязательная часть про права человека и свободы. Это то немногое, что я помнил, когда попытался изучить секрет китайского экономического чуда. Я бы разрешил частную собственность, но в разумных пределах: нефть, газ и прочие природные богатства принадлежат народу, а разного рода артели, обеспечивающие советский народ ширпотребом, пусть открывают сколько угодно. Тогда люди станут нормально одеваться, не давиться в очередях за колбасой и… Почему — то подумалось про французские духи. Хм, а мы — то что, не можем сами наладить выпуск приличного парфюма? Флаг частникам в руки! Как человек в теме, вычитал в своё время, что до революции российские парфюмерно — косметические компании вполне даже конкурировали с французскими. Вот пусть и возрождают.

Между тем день клонился к закату, и я подумал, что неплохо бы уже подумать и о ночлеге. Не возвращаться же в квартиру обокраденных мною Яхонтовых! А какие у нас имеются варианты? Спать на лавочке в парке — не лето на дворе, окоченею в этом плащике. Снять угол — денег точно не хватит. Значит, помимо вопроса с ближайшей ночёвкой придётся решать вопрос и с заработком, причём чем быстрее — тем лучше.

Отсюда вытекает следующий вопрос: кем я могу устроиться в это время? Можно, конечно, и грузчиком подшабашить. Разгрузил, загрузил — получил своё и гуляй. Но, во — первых, неизвестно, насколько хватит здоровья, а во — вторых, хотелось бы всё же найти работу по специальности. Такого понятия, как стилист, в СССР наверняка не было, тот же Слава Зайцев сейчас вроде бы художественный руководитель экспериментально — технического цеха Общесоюзного дома моделей одежды на Кузнецком мосту.

Кстати, может, ткнуться к нему, попроситься в штат? С кутюрье мне доводилось встречаться несколько раз на творческих тусовках. Несмотря на преклонный возраст и нечёткую дикцию, показался он мне вполне адекватным, толково рассуждавшем о современной моде человеком, с неплохим чувством юмора. Сейчас же он ненамного старше меня, должен фонтанировать идеями, и вполне может пойти мне навстречу.

Итак, решено, двигаемся в сторону ОДМО, он сейчас располагается по адресу Кузнецкий мост—14, если память не подводит. Бросил взгляд на большие часы ГУМа — 16.12. Что ж, вперёд, мой юный друг, туда, где рождается советская мода!

Всё — таки до чего неудобна отечественная обувь… Это я понял, ещё когда шёл к Красной площади, а сейчас уже начинал немного прихрамывать. Вроде и не жмёт, и натуральная кожа, а поди ж ты… Явно не помешала бы ортопедическая стелька.

Перемещаться по Москве я больше привык на колёсах, тут же предстояла пешая прогулка. Хоть и не критичное расстояние, но всё равно хотелось бы по возможности обзавестись личным автотранспортом. Но нет у меня денег даже на «Запорожец», да и машину сейчас просто так не купишь. Люди годами стоят в очередях. Может, в СССР и было немало хорошего, но и минусов хватало. Правда, и плюсик есть — отсутствие пробок, так что счастливым автолюбителям раздолье.

Я проковылял мимо какого — то собора, миновал Театральный проезд, прошёл по Неглинной, минуя консерваторию, театральное училище им. Щепкина… Задержался у витрины парикмахерской «Лилия». Сквозь своё отражение видел, как немолодая парикмахерша с пергидрольными волосами стрижёт под канадку мальчонку. Эх, руки так и чесались взяться за ножницы, фен и брашинг, но когда ещё представится такая возможность!

А вот и он, Общесоюзный дом моделей одежды. Помимо вывески слева от входа об этом свидетельствовали выставленные в красивых оконных проёмах манекены, одетые в более — менее приличную одежду.

Дверь открывалась натужно, я даже посочувствовал сотрудникам ОДМО, среди которых наверняка большинство составляли женщины. Сразу за дверью обнаружилась сидевшая за столом немолодая вахтёрша, при моём появлении отложившая в сторону «Литературную газету».

— Вы к кому, молодой человек?

— Здравствуйте! — как можно доброжелательнее улыбнулся я. — Не подскажете, как мне найти Вячеслава Зайцева?

— Славика — то? Так он вчера в Киев улетел, вместе со своей новой коллекцией и девочками. А вернутся только в понедельник. Приходите во вторник, не ошибётесь.

М — да, не повезло. Что ж, придётся где — то кантоваться несколько дней. Опять ж, далеко не факт, что затея с Зайцевым выгорит, но в душе упорно теплилась надежда на то, что Слава не бросит коллегу на произвол судьбы.

На 11 рублей прожить несколько дней можно, если питаться булками с кефиром, а вот с ночлегом уже напряжно. Кстати, неплохо было бы перекусить, тем более что бутерброд в кармане имеется. Вот только всухомятку есть не хотелось.

Какое — то время потратил на поиск продовольственного магазина, и то нашёл его благодаря подсказке шедшей навстречу пожилой москвичке, которая несла в сетке — авоське продукты, включая и бутылку с содержимым белого цвета. Магазин «Продукты» внутри оказался похож на больницу благодаря стенам, выложенным голубоватыми кафельными плитками. Несколько отделов, и к каждому стояла небольшая очередь.

Из интереса глянул на цены. Хлебный отдел радовал булками белого по 20–24 копейки, ржаным за 16, батоном по 13 и сдобными булочками в зависимости от величины от 4 до 20 копеек. В рыбном мороженый хек стоил от 20 до 40 копеек за килограмм, развесная солёная сельдь — 1.30 — 1.54 руб, сельдь иваси — 3.00, тюлька — всего 30 копеек за килограмм.

В отделе «Бакалея» развесная гречка стоила 52 копейки, сахар — песок — 90, мука — 46, соль — 10 копеек. Пачка индийского чая со слонами стоила 90 копеек, пачка «36—го» — 48, а банка растворимого кофе — 6 рублей. Можно было и кофейным напитком себя побаловать за 2 рубля. В мясомолочном свинина стоила 2–2.20, говядина в пределах 2 рублей, баранина — 1.80. Ножки свиные для любителей холодца обошлись бы по 32–60 копеек за кг, говяжьи по 20–30 копеек, курица стоила от 90 копеек до 2.30 за килограмм. М — да, на курицу за 90 копеек я бы вряд ли позарился, какое — то рахитичное создание, которое умертвили из жалости. Зато, скорее всего, не жрала всякую химию, лекарства и витамины, которыми пичкают нынешних кур… Хотя каких нынешних, может в Штатах и пичкают, а в СССР пока до этого ещё не докатились. Что интересно, почти все, кто приобретал молочные продукты в бутылках, приносили с собой пустую тару, сдавая её по 15 копеек за штуку. Оказалось, что при стоимости бутылки кефира 30 копеек, сдав пустую стеклотару, можно было сэкономить половину. Но у меня с собой пустых бутылок не было, так что пришлось разориться по полной.

Выйдя из магазина, я нашёл в ближайшем скверике свободную лавочку, где, глядя на двух прогуливавшихся подруг — мамаш с колясками, неторопясь уничтожал бутерброд вместе с кефиром. Пока жевал, размышлял, где мне перекантоваться эти несколько ночей. Помимо чердаков в качестве ночлега на ум приходили ещё и залы ожидания железнодорожных вокзалов. В итоге так и решил, завалиться на ночь глядя на какой — нибудь вокзал и пусть в сидячем положении, но хотя бы в тепле провести время до утра.

Бутылку у меня тут же умыкнула какая — то шустрая старушка. Я не стал мелочиться, всё равно пришлось бы искать колонку, чтобы вымыть стеклотару, поэтому просто отправился по заранее намеченному маршруту.

С выбором вокзала я определился не сразу. Прихрамывая, уже в сгущавшихся сумерках относительно тёплого московского дня добрался до Комсомольской площади, куда стекались пассажиры прибывших поездов с Казанского, Ярославского и Ленинградского вокзалов, чтобы затем нырнуть в ненасытный зев станции метрополитена, сесть на троллейбус — автобус, или — если позволяли финансы — вальяжно погрузиться в такси. Правда, что меня удивило, даже к «Волгам» с шашечками стояли пусть и небольшие, но очереди. Вспомнился снятый примерно в эти годы фильм «Джентльмены удачи», где герой Георгия Вицина сипел подельнику, что и так уже 8 рублей наездили.

Начал я с Казанского, потом перебрался на Ярославский, а в итоге остановил свой выбор на Ленинградском вокзале. Двухэтажное здание постройки XIX века, увенчанное башенкой с часами, внутри выглядело несколько культурнее и комфортнее своих собратьев, возможно, потому что сюда прибывали люди из культурной столицы и второго по величине города Союза, и отсюда же убывали.

Радовало, что для пребывания в зале ожидания никто не требовал предъявить билет и уж тем более не досматривал тебя с помощью металлодетекторов. Террористы — это пока у них, на загнивающем западе.

Сиденья были жёсткие, но на них можно было хотя бы откинуться. Посидел с полчаса, стало скучно, зато ноги отдохнули. Вокзальные часы показывали только седьмой час, и я решил ещё прогуляться по окрестностям. Добрался до Земляного вала, посмотрел на афиши у кинотеатра «Звезда». Репертуар был представлен фильмами «А зори здесь тихие…», «Иван Васильевич меняет профессию», «Земля Санникова» и «Зита и Гита».

Сразу вспомнилось, как в прошлом (хотя по нынешним меркам еще не наступившем) году одна клиентка заказала у моего знакомого фотосессию в индийском стиле: в цветастых сари и топике, из — под которого выглядывали складки жира, с расписанными хной руками, с кучей браслетов и прочей дребедени. Так вот её костюмом, макияжем и причёской друг пригласил заниматься меня. Да, заплатила та тётка — жена топ — менеджера одной из нефтяных компаний — прилично, но и нервы потрепала изрядно.

Подумал и… В общем, отдал 25 копеек за билет на предпоследний ряд на «Ивана Васильевича» плюс киножурнал «Фитиль». Нравится мне Гайдай, но только фильмами, снятыми до середины 1970—х. Потом начался какой — то неудобоваримый бред типа «Спортлото—82», особенно в перестроечные времена, достаточно вспомнить его фильмы с Харатьяном. А «Ивана Васильевича» отчего же не поглядеть, да тут что ни цитата — то крылатая.

На Ленинградский вокзал вернулся без четверти десять вечера. В туалет я сходил ещё в кинотеатре, так что выглядел свободное местечко, уселся, кое — как стянул перстень с мизинца, спрятав в карман плаща (мало ли, ни к чему привлекать внимание) и стал ждать, когда меня начнёт клонить в сон. Клонить начало уже минут через пятнадцать, сказался напряжённый день, который стартовал в веке XXI — м, а заканчивался в XX — м. Первый раз заснуть не удалось, только задремал, как разбудил голос женщины — диктора, объявившей об отправлении скорого поезда Москва — Ленинград.

Наконец уснул и, как показалось, сразу проснулся от похлопывания по плечу. Надо мной нависали двое милиционеров. Один совсем молодой, в звании младшего сержанта, второй постарше, с густыми усами, с продольной полоской старшины на погонах. Он — то и трепал меня, наверное, за плечо.

— Старшина Молодцов, — представился он. — Гражданин, уезжаете? Можно ваш билет?

Мазафака, приплыли, называется. Может, стоит рвануть к выходу, расталкивая людей, и растаять в ночной Москве? А если стрелять начнут? Вон у старшины не только резиновая дубинка на ремешке болтается, но и кобура справа выпирает, и вряд ли там огурец.

Заметив моё колебание, сотрудник правоохранительных органов поиграл дубинкой и еще больше навис надо мной, дохнув чесноком.

— Гражданин, документики ваши можно?

Ладно, терять мне нечего, в обязанности милиции входит не только оберегать покой советских граждан, но и всячески им помогать. Вот пусть и помогают. Я встал, оказавшись на полголовы выше коренастого Молодцова, и покаянно опустил голову:

— Нет у меня ни до билета, ни документов, товарищ старшина.

— Так, замечательно.

Что уж этот Молодцов нашёл в данной ситуации замечательного, можно было только догадываться.

— А как зовут, где проживаете?

— Видите ли, товарищ старшина, — принялся я выкручиваться, — как меня зовут — помню: Алексей Михайлович Бестужев, помню, что мне 33 года, а больше ничего не помню. Словно до этого всё было в темноте, а потом раз — и очнулся минувшим вечером посреди Комсомольской площади. Может, вы и поможете мне выяснить, кто я и откуда?

Я постарался придать своей физиономии как можно более страдальческое выражение, типа того, что изображал Кот из мультика про Шрека. Младший сержант тронул коллегу за рукав:

— А помните, товарищ старшина, пару месяцев назад в отделение привели бабушку, тоже себя не помнила?

— Помню, — буркнул тот, — за ней потом родственники пришли… Похоже, и вам придётся с нами прогуляться, гражданин Бестужев, до выяснения личности.

Далее мы втроём вышли в ночную прохладу столицы, заставившую меня поёжиться. Пока шёл под конвоем, думал, что так и буду держаться выбранной линии. Ни по каким уголовным делам я не прохожу, в преступлениях против свободы и личности не замечен (если не брать в расчёт заимствованные продукты и одежду у Яхонтовых), сверятся с портретами объявленных во всеросс… пардон, всесоюзный розыск… Конечно, может попасться похожая физиономия, но у меня на спине имеется характерная примета в виде татуировки дракона. Любой более — менее грамотный специалист определит, что она не первой свежести, так что похожий на меня потеряшка или отец — беглец вряд ли успел бы за такой короткий срок обзавестись столь красочной и в то же время поюзанной татуировкой.

Допрос в пропахшем табачищем Красносельском РОВД вёл дежурный летёха. Записав мои слова, попросил выложить всё из карманов, и тут мне пришлось слегка поволноваться. Оказалось, что в кармане плаща имеется дырка, куда, скорее всего, перстенёк и провалился, хотя я и не собирался его выкладывать на стол. Прикарманят и скажут, что так и было. Будем надеяться, что перстень не выпал на асфальт, пока меня конвоировали в РОВД, а лежит где — то внизу за подкладкой.

Затем, когда я выложил на стол оставшиеся купюры с мелочью, мне было предложено раздеться. Лейтенант слегка офигел, увидев на моей спине разноцветного дракона.

— Интересно, интересно… Откуда это у вас?

— Что откуда? — прикинулся я дурачком.

Он достал небольшое зеркальце, встал сзади меня и попросил обернуться, дабы я разглядел татуировку.

— Ни хрена себе!

Ну, надо же было как то разыграть удивление, я же типа память потерял. Не рассказывать же я, что мне этого дракона набили в Таиланде за 75 американских долларов.

— Что, впервые видите?

— Впервые, товарищ лейтенант.

Тот зафиксировал «характерную примету» в протоколе и пригласил немолодого, заспанного эксперта — криминалиста. Тот неторопясь «откатал» мои пальцы, которые я затем отмыл в местном сортире.

— Утром придёт начальство, решит, что с вами делать, — устало констатировал лейтенант, прежде чем отправить меня в ИВС.

Изолятор представлял собой освещаемое тусклой лампой в металлической сетке помещение с голыми дощатыми нарами и стенами, хаотично заляпанными застывшими нашлёпками цемента или бетона, я не настолько разбираюсь в стройматериалах. Представил, что будет, если по такой «стиральной доске» протащат физиономией, и невольно вздрогнул.

В хате я был не первым, помимо меня здесь обитали ещё трое. Один, свернувшись калачиком, дрых в углу, неплохо так похрапывая, и на моё появление никак не отреагировал, а ещё двое, похоже, страдали бессонницей, они сидели на одной шконке, поджав под себя ноги по — турецки.

— Тебя как звать — то, бедолага? — спросил один из них, коренастый.

— Алексей, — сухо ответил я.

— Лёха, короче… А я Витёк, погоняло Болт, слышал? Нет? А это Кирюха — Червонец, братан мой кровный. Тя за что замели?

— На вокзале ночевал, документов нет, а память отшибло, помню только, как зовут, и всё.

— Чё, ваще ничё кроме имени не помнишь?

— Неа.

После этого подельники потеряли ко мне интерес. По повадкам говоривший явно уголовник, да и у второго рожа не лучше, хотя первый в этой паре ярко — выраженный лидер. А я расположился на свободных нарах, свернув плащ в виде подушки, лёг и попытался уснуть. Нет, что — то теперь уже не шёл сон, на досках было ещё твёрже, чем на вокзальном кресле, да и вроде бы за маленьким зарешечённым оконцем уже начинало светать. Сколько сейчас: четыре часа, пять? Значит, пару — тройку часов на вокзале я всё же вздремнул.

Между тем те двое решили, видно, под утро вздремнуть, вон уже как бы посапывают. А меня интересовало, что там с моим перстнем? Ну — ка я по — тихому прощупаю подкладку. Приняв сидячее положение, я тихо развернул плащ и принялся ощупывать пальцами ткань. Ага, похоже, вот и он. С души будто камень свалился. На всякий случай, перебирая пальцами, я наощупь подогнал его к карману, сунул в него другую руку и через дырку вытащил перстень наружу. Сияет, красавец, даже в тусклом свете зарешечённого ночника. Не то что я люблю всякого рода безделушки, но этот перстенёк, помимо пары дорогих пломб, практически единственная память о той эпохе, откуда я свалился в расцвет правления Леонида Ильича. Да и, чего греха таить, в случае нужды даже на каком — нибудь чёрном рынке я смогу выручить за него приличные деньги.

— Оп — па, а чё это у нас такое?

Голос Болта заставил меня сжать перстень в кулаке. Уголовник неторопясь сполз со шконки, и вразвалочку направился в мою сторону. Червонец, снова усевшись по — турецки, щерился гнилыми пеньками зубов.

— Слышь, земеля, ты кулачок — то разожми.

— Больше тебе ничего не разжать?

Я сразу выбрал такой тон, решив, что ни в коем случае не должен давать слабину, а в крайнем случае постараюсь за себя постоять.

— Не понял… Слышь, сука, ты чё, берега попутал?

— Если я сука, то ты петушило.

В уголовной среде нет более тяжкого оскорбления, чем намекнуть, что человек принадлежит к касте опущенных. Это знал даже я, никогда не сидевший, а нависавший надо мной урка мгновенно пришёл в ярость.

— Урою, блядина!

Предвосхищая удар, я выставил вперёд локоть левой руки, который и принял на себя кулак оппонента. Страдальческий крик заставил проснуться даже дрыхнувшего в углу доходягу. Представляю, насколько это больно, если даже у меня рука на несколько секунд попросту онемела.

Палыч мне всегда говорил: «Первая атака должна сразу выводить соперника из строя». Пока я только блокировал чужую атаку, а теперь настало время провести свою. Претворяя в жизнь наказ Палыча, я действовал жёстко. Урка как раз удачно согнулся, со стоном и матом тряся травмированной конечностью. Удар под названием Chin jab, то есть раскрытой ладонью в подбородок, благо что перстень оставался зажат в левой руке, отправил Болта на цементный пол. Уголовник застыл без движения, а его подельник оказался не робкого десятка, сорвавшись с места с заточкой в руке. Как он её пронёс в ИВС? Да мало ли у уголовников разных приёмов. Раздумывать над этим мне было некогда. Всё тот же Палыч учил меня, что пытаться выбить нож из руки противника — занятие чреватое получением травмы, куда проще и действеннее ударить ногой в колено, что я и проделал с огромным удовольствием. Червонец, прыгая на одной ноге, орал не так сильно, как Болт, но у меня создалось впечатление, что удар стопой в коленную чашечку нанёс приличный урон его здоровью.

От следующего удара меня предвосхитил звук открываемой двери. На пороге стоял давешний лейтенант, сурово оглядывая поле боя.

— Та — ак, и что это такое здесь происходит?

Болт зашевелился и со стоном, сопровождаемым матюгами, принял сидячее положение, тряся контуженной головой. А Червонец уже успел каким — то образом избавиться от заточки, процедив сквозь зубы:

— Этот вон… Ни с того ни с сего налетел на нас. Бол… Витька́ оглушил, а мне ногу повредил. Колено точно сломал, сссука. А — а — а….

В ответ на вопросительный взгляд лейтенанта я пожал плечами:

— У меня другая версия, я сам едва не стал жертвой нападения этих молодых людей. Что — то им во мне не понравилось, пришлось защищаться.

— Я смотрю, драться вы умеете, — вздохнул служивый. — Ладно, Бестужев, пойдёмте, посидите в дежурке, а то ещё что — нибудь тут учудите. Начальство пускай потом разбирается, а мне ещё придётся рапорт писать. А вас, — это уже в адрес уголовников, — утром осмотрит врач. И не вздумайте мне тут чудить, а то быстро к хулиганке срок схлопочите и отправитесь намоленными путями по этапу.

Начальство в лице майора с усталым лицом заявилось ровно в 8 утра. Я кемарил на лавке, свесив небритый подбородок на грудь, когда меня растолкали и провели в кабинет, на двери которого висела табличка: «Начальник ОВД по Красносельскому району г. Москвы майор Дерябко К. В.» Сам Дерябко К. В. сидел за столом, позади него стену украшали портреты Брежнева и Дзержинского.

— Присаживайтесь, гражданин Бестужев. Так это вы, значит, потерявший память?

— Значит, я.

— А сокамерников за что избили?

Ну вот, сейчас начнётся выедание мозга. В итоге ещё и виноватым окажешься. Однако, к моему лёгкому удивлению, майор поверил, либо сделал вид, что поверил объяснению.

— Та парочка и впрямь те ещё фрукты, за ними не одна ходка. Сейчас, правда, по хулиганке попались, но я постараюсь сделать так, чтобы им переквалифицировали на злостное хулиганство, а это лишение свободы на срок до пяти лет или исправительные работы на срок до двух лет.

Про заточку у Червонца я промолчал, а то ведь бедолаге ещё и за холодное оружие впаяют. Хотя, по большому счёту, туда уроду и дорога.

— Вы тоже персонаж с секретом. Себя не помните, а дерётесь вон как, словно мастер спорта по боксу или боевому самбо. Да и эта странная татуировка… Кстати, можно посмотреть?

Я разделся до пояса, демонстрируя Дерябко цветастую картинку, на что тот выдал загадочное: «Угу, ясно», после чего вернулся за стол.

— Мы, конечно, пошерстим по всесоюзным сводкам не только на предмет Алексея Бестужева, но и на человека с вашей внешностью, навыками и с характерной татуировкой, может, где — то что — то и всплывёт. Не может быть, чтобы у человека не было родственников. Вполне может быть, что раз вы оказались на площади трёх вокзалов, то прибыли в Москву из другого города. Эти направления мы тоже отработаем.

— А что же мне, пока всё не выяснится, в дежурке жить или, того лучше, в изоляторе?

— Тоже не дело, — вздохнул майор. — У нас, в общем — то, на такие случаи имеется инструкция, подобранных на улице беспамятных отправляем в лечебные учреждения… Да — да, периодически встречаются такие, не вы один. Но это больше пенсионеры, и в основном глубокие старики. Такой молодой с потерей памяти у нас впервые. Причём выборочно: имя, фамилию и возраст помните, а родственников и откуда вы — не помните. Как в кино: «Тут помню, а тут не помню»… Знаете что, отправлю вас в Ганнушкина. Там врачи хорошие, побудете пока под наблюдением, поколют вам витаминчики, может, что и вспомните. И мы со своей стороны поищем, может, где — то что — то и проклюнется. Только напоследок сделаем ваше фото в фас и профиль

М — да, только психбольницы не хватало, думал я, позируя местному Майзелу[1]. Хотя… На что я рассчитывал? Да и может ещё обойдётся, не стоит так уж переживать раньше времени. Пусть обследуют, если им так хочется, лишь бы в олигофрена не превратили.

А для Игоря Николаевича Кистенёва, он же Кистень, он же по экспроприированному паспорту Владимир Петрович Рыбаков, утро начиналось в мягкой и тёплой постели номера гостиницы при Казанском вокзале. Потянувшись и хрустнув суставами, он не без удовольствия вспомнил вчерашние вечер и особенно первую половину ночи.

Накануне экс — банкир недолго думал над тем, как проведёт ближайшую ночь. Понадеявшись на своё сходство с Рыбаковым и имея в сумке солидный запас наличности, Кистенёв решил переночевать в гостинице. Естественно, не в «Интуристе» или «Метрополе», ни к чему светиться в таких местах, где его паспорт будут проверять с особым тщанием, а к утру, не исключено, милиция Москвы будет оповещена о найденном в кооперативной квартире на Каланчёвской трупе. Обнаружится пропажа паспорта и соответствующая информация разойдётся, вполне возможно, по гостиницам столицы, где возле ресепшн наверняка торчит дежурный «легавый», да и каждый администратор не только фарцует, но и стучит куда следует. Поэтому Кистень далеко ходить не стал, вечер провёл в ресторане «Арбат», куда просочился, сунув десятку швейцару, а на ночь глядя ткнулся в небольшую, и почему — то пахнувшую хлоркой гостиницу при Казанском вокзале.

Как оказалось, хлоркой несло из приоткрытой двери сортира справа от стойки администратора. Администратором же оказалась лениво листавшая журнал «Крестьянка» весьма симпатичная женщина лет 35.

— Мне бы, если можно, одноместный, — с самой душевной улыбкой, на какую был способен, сказал Кистенёв.

— Увы, у нас только двух и четырёхместные, — с ноткой сожаления ответила та.

— Хм… А давай, красавица, я заплачу за двухместный, а буду жить там один? Сколько выйдет за неделю?

Для себя он решил, что неделя — максимальный срок. Даже если труп найдут спустя несколько дней, может обнаружиться пропажа паспорта, разошлют ориентировку. Лучше не рисковать. А за неделю он что — нибудь придумает. Может, удастся снять угол.

— Вообще — то так не положено, вдруг проверка…

— Не обижу, — веско добавил Кистень.

Женщина изобразила сомнение, но, видимо, последний аргумент сыграл свою роль. Она быстро произвела в уме вычисления и выдала:

— Если на неделю берёте двухместный номер, то общая сумма 16 рублей 80 копеек, по рупь двадцать с человека.

Кистенёв положил на стойку паспорт, из которого торчали три кирпичного оттенка купюры.

— Сдачу оставь себе, купишь пудру или помаду.

Администратор душевно улыбнулась, приступая к изучению паспорта.

— А у вас же здесь московская прописка.

— Так я ремонт затеял, нанял рабочих, они там целую неделю копошиться будут. Ну а мне надо же где — то приткнуться. В дорогие гостиницы не сунешься, там вечно мест нет, а с администраторами так легко не договоришься.

— Это точно, — грустно вздохнула женщина, переписывая паспортные данные.

Видно, представила, что ей всю жизнь куковать в пропахшей хлоркой привокзальной гостинице, где такие щедрые клиенты, как этот модно прикинутый мужчина — большая редкость.

— Добро пожаловать в нашу гостиницу, Владимир Петрович! — томно пропела она, протягивая ключи с биркой от номера. — Душ и удобства, правда, общие на этаже, но там чисто, там у нас порядок.

— Это хорошо, что чисто и порядок… Тебя как звать — то, солнце?

— Ольга Борисовна.

— Слушай, Оль, я смотрю, народу всё равно никого, скучаешь тут. Может, организуешь в номер коньячок, лимончик, ну и всё, что полагается? За ценой не постоим, — подмигнул ей новый постоялец.

Четверть часа спустя, когда Кистенёв уже немного пообвыкся в небольшом номере с чёрно — белым телевизором и занавесками с пятнами, словно кто — то вытирал о них жирные пальцы, Ольга Борисовна принесла не только бутылку «КВ», фрукты и тонко нарезанные сервелат с сыром, но и свежее постельное бельё с полотенцем.

— Приятного аппетита, Владимир Петрович!

— Ты гостиничную дверь закрыла? Нет? Давай быстренько метнись, повесь табличку, что мест нет, чтобы не стучались, и возвращайся.

— Да я не могу…

— Оля, не буди во мне зверя, — шутливо погрозил он ей пальцем. — Или ты думаешь, я для себя одного всё это заказывал? И второй бокал для себя захвати.

Когда Ольга Борисовна вернулась, Кистенёв, не мешкая, разлил коньяк.

— Ну, давай, Оля, за тебя, за твою красоту.

Полчаса спустя он уже целовал раскрасневшуюся женщину в пухлые губы, одновременно правой рукой стискивая её аппетитную грудь… Покинула Ольга Борисовна номер «гостя с севера» в половине первого ночи, объяснив, что может нагрянуть проверка, а она должна находиться на боевом посту, всё же имея возможность вздремнуть в маленьком холле на кресле — кровати. А вполне довольный тем, как складываются его дела, Игорь Кистенёв с чувством выполненного долга всё — таки принял душ и отправился на боковую. Утром его ждали новые дела.

В городскую психиатрическую больницу имени Ганнушкина меня довезли на служебном «козлике» жёлтого цвета с синей полосой. Старое здание дореволюционной постройки хмуро взглянуло на меня тёмными глазницами окон, словно бы спрашивая: «Ну что, чудак, допрыгался? Теперь будешь гнить в моих стенах до скончания дней». Меня аж передёрнуло, когда я весьма живо представил некоторые варианты развития событий.

В приёмном отделении старлей из сопровождения, что — то подписав и передав какой — то документ дежурному врачу, оставил меня на попечение местных эскулапов, после чего мне выдали тапочки, полосатые пижаму и штаны, кусок мыла, вафельное полотенце и загнали в душевую. Свою одежду и остатки наличности пришлось сдать, а перстенёк всё так же покоился за подкладкой плаща.

Отделение встретило меня смесью запахов кислой капусты и варёной рыбы. Палата была на четверых, но помимо меня здесь обитал лишь какой — то отощавший старик с острым, покрытом седой щетиной подбородком. На моё появление он не обратил ровным счётом никакого внимания, продолжая лежать по стойке смирно и уперев остекленевший взгляд в потолок.

Не успел я разобрать постель, как принесли завтрак: перловую кашу с тушёнкой, если таковой можно было назвать попадавшиеся изредка волокна мяса, стаканом тёплого, подслащённого чая, цветом напоминавшего мочу, парой ломтей белого хлеба и кусочком масла. Как я понял, размазывать масло предполагалось столовой ложкой, выданной к каше — других столовых приборов мне не принесли, видимо, из опасения, что я могу ножом или вилкой кого — нибудь зарезать. Старика сестра кормила с ложечки, а ещё под его кроватью я узрел судно, то бишь ночной горшок. Вполне могло быть, что пенсионер находился под воздействием каких — то препаратов, но мне хотелось верить, что он просто тихий помешанный, и проблем мне не создаст.

Есть эту бурду совершенно не хотелось, но я сделал над собой усилие. Вряд ли, пока я тут нахожусь, меня будут потчевать деликатесами, а то ведь, чего доброго, заставят есть насильно, через уходящую в носоглотку трубку. Нет уж, лучше я сам, кривясь и давясь, уничтожу перловку, запив её вонявшим опилками чаем с более — менее приличным бутербродом.

Проглотив завтрак, я растянулся на кровати и чуть ли не мгновенно провалился в сон — сказалась полная событий ночь. Разбудил меня голос медсестры, призывавшей следовать за ней. Видно, на санитара я не тянул своим спокойным поведением, хотя сопровождавших пациентов здоровяков в белых халатах я уже встречал по прибытии в клинику.

Наше короткое путешествие по выцветшему, истёртому линолеуму коридора завершилось в кабинете заведующего отделением. Со стены из покрытой бронзовой пудрой рамы на меня глядел какой — то бородатый мужик в военном мундире с погонами[1], а под ним в кресле за столом сидел немолодой врач, представившийся Яков Семеновичем Навруцким. Его отличительной чертой были очки в круглой оправе и седоватая бородка клинышком.

— Здравствуйте, здравствуйте! — поприветствовал меня Яков Семёнович. — Присаживайтесь… Ну — с, как мы себя чувствуем?

— Терпимо?

— А что — то беспокоит? — сразу оживился он. — Ну — ка, молодой человек, выкладывайте, как на духу. Меня можете не стесняться, у меня работа такая — выслушивать чужие исповеди. Иногда, знаете ли, и самому хочется исповедоваться, да некому, разве что коллегам. Так ведь после такой исповеди сам окажешься пациентом своей же больницы.

Он довольно хохотнул своей незамысловатой шутке и вернулся к моей персоне.

— Итак, на что жалуемся?

Наверняка ему уже доложили, с каким диагнозом я поступил, но, видно, таковы уж правила. Что ж, будем придерживаться выбранной линии.

— Частичная потеря памяти.

— И в чём это выражается?

— Помню, что зовут меня Алексей Михайлович Бестужев, и что мне 33 года. Всё, что было до того, как я вчера обнаружил себя стоявшим посреди Комсомольской площади, как отрезало.

— Интересно — интересно, какие у вас избирательные воспоминания. Мне доводилось работать с несколькими случаями ретроградной амнезии, но ни один из пациентов не помнил, как его зовут, не говоря уже о возрасте. Некоторым нам удавалось вернуть память хотя бы частично, но в большинстве случаев, увы, этот процесс становился необратимым. Годы, знаете ли, а таблетки от старости ещё никто не придумал.

Он печально вздохнул, но грусть его длилась недолго.

— Вот мне доложили, что вы ночью в изоляторе временного содержания отмутузили двух крепких уголовников. Как вам это удалось при вашей в общем — то скромной комплекции?

— Не знаю, Яков Семёнович, всё получилось как — то само собой.

— И опять же, эта странная по описанию татуировка, — продолжил он смотреть в листок, словно не слыша меня. — Можете показать?

Я со вздохом принялся стягивать больничную пижаму. Похоже, мне ещё неоднократно придётся демонстрировать своего дракона всяким любопытным советским гражданам. В какой — то момент я даже пожалел, что тогда в Таиланде позволил подруге затащить себя к мастеру тату.

— Есть что — то такое, юго — восточное, — пробормотал доктор. — Нечто подобное я видел, когда летал на симпозиум психиатров в Иокогаму. Мы тогда с коллегой заговорились, обсуждая индивидуальную психологию Адлера, и не заметили, как углубились в какие — то портовые трущобы. Там — то на одном из полураздетых японцев я и увидел вытатуированного разноцветными красками дракона. Только он был больше вашего, во всю спину.

— Наверное, якудза какой — нибудь, — ляпнул я на автомате.

— Якудза, говорите? Хм, любопытно… И откуда же вы знаете, кто такие якудза.

— Не помню, само собой всплыло.

— Ясненько — ясненько… Ладно, одевайтесь.

Не знаю уж, что за зарубку он себе сделал, но дальнейший наш разговор протекал более, что ли, настороженно. Заканчивая допрос без пристрастия, Навруцкий сказал:

— Что ж, давайте после обеда мы проведём электроэнцефалографию, посетите окулиста, потом на снимок черепа. Сейчас у вас возьмут кровь на биохимические и токсикологические анализы, утром тоже сделаем забор крови натощак. Плюс попьёте пирацетам и аминалон.

— А это что за лекарства? — на всякий случай уточнил я.

— Ноотропные препараты, улучшают работу клеток коры головного мозга. Хуже от них вам точно не будет, — с улыбкой вивисектора успокоил меня Яков Семёнович.

Обратно в палату меня проводила та же сестричка. По пути я поинтересовался местными развлечениями. Оказалось, в этот список входят лишь хождение по коридору и вечерний просмотр телепрограммы «Время». Да и то не всем разрешено сидеть у телевизора, у некоторых пациентов новости вызывают приступы депрессии или ярости, их вообще держат на препаратах взаперти.

— Да у вас же со скуки здесь помрёшь. Может, хоть почитать что есть?

Оказалось, что у заместителя врача по хозяйственной части имеется неплохая подборка книг, которой он по доброте душевной делится с пациентами. Вскоре сестричка принесла «Робур — завоеватель» Жюля Верна, «Повесть о настоящем человеке» Полевого и собрание сочинений Александра Беляева.

Как — то незаметно углубился в чтение. Отвык я уже от бумажных книг, всё больше с экрана читал, а тут просто выбора другого не было. Может, и к лучшему, ретро — вариант мне нравился всё больше и больше.

Когда в обед принесли щи из кислой капусты и макароны с куском варёного минтая, я понял, что не зря уловил с утра эти «божественные» ароматы. Сочетание макарон и рыбы меня слегка удивило, но я справился и с этим. Носить передачи по мою душу все — равно было некому.

Люминесцентные лампы давали не очень яркий свет, поэтому к вечеру чтение пришлось отложить. Помимо прочего пришлось посетить обещанные мне электроэнцефалографию, окулиста, рентген мозга, и сдать кровь из вены. Смутил многоразовый шприц, и если уж не ВИЧ, который проявит себя лет через 10, то вирус гепатита плохо прокипячённым шприцем вполне могут занести

Ночь прошла спокойно, а утром до завтрака у меня снова взяли кровь, на этот раз из пальца и вены. Далее, так как было воскресенье, и даже завотделением имеет право на выходной, я валялся на кровати, полностью погрузившись в мир Робура с его летательным аппаратом, головы профессора Доуэля и безногого лётчика — героя Маресьева.

А в понедельник меня снова привели в кабинет к Якову Семёновичу. Тот сразу же поинтересовался моим самочувствием, не вспомнил ли я чего, после чего доложил, что все мои анализы в норме и что меня можно хоть завтра запускать в космос. Мог бы и не говорить, я за своим здоровьем слежу, вернее, следил в моём будущем. Не знаю уж, каков в 1973 году уровень медицины, но лишний раз и здесь провериться не помешает.

— Утром я звонил в РОВД, откуда вас привезли, сказали, что поиски результата пока не дали. Никто вас не ищет, нигде ваши приметы не всплывают. Даже и не знаю, что с вами делать.

— Дайте мне какую — нибудь справку и отпустите.

— Ну что вы, голубчик, недельку вам всё равно придётся полежать. А справочку, если что, написать не проблема. Выдадут временное удостоверение личности, а там и паспорт, если я ничего не путаю.

Продолжая говорить, он выбрался из — за стола и сел рядом со мной на потёртый кожаный диван. Глядя мне в глаза, Навруцкий говорил тихо и вкрадчиво, повторяя одни и те же слова и даже фразы, иногда чуть касаясь пальцами моего предплечья. В какой — то момент я чуть не подпрыгнул: да он же меня гипнотизирует! Откуда я это знал? Почти год назад в моём будущем довелось поработать с одной клиенткой, гештальт — терапевтом, обладающим специфическими навыками. Пока делал ей навороченную укладку на новогодний корпоратив, она успела мне немного рассказать о своей работе, в том числе и том, что владеет навыками гипноза. После неё у меня было небольшое окошко, и Вера Андреевна — так её звали — продемонстрировала на мне кое — какие навыки. Вот так же села рядом со мной, тихо, монотонно говорила, изредка касаясь меня, а потом хлопок руками — и оказывается, что вместо десяти — пятнадцати минут, как мне казалось, прошёл ровно час. За это время я успел выболтать кое — какие подробности своей жизни, включая детские годы, о которых Вера знать точно не могла, так как мы с ней не только встречались впервые, но и вообще я редко кого посвящал в те детали своего прошлого, которые стали известны моей клиентке. Не то что эти моменты были постыдные… Например, вопроса про то, в каком возрасте я начал мастурбировать, Вера, по её словам, не задавала. Зато спросила про первую любовь и, оказывается, я как на духу ей выложил историю о том, как в 3 классе носил ранец за Светкой Илюхиной, надеясь на её благосклонный взгляд. Однажды даже заслужил поцелуй в щёчку, что тоже мне поведала Вера.

В общем, этот вариант гипноза мне был уже знаком, и именно его, судя по всему, сейчас использовал Яков Семёнович. А вот этого допустить ни в коем случае было нельзя. Не хватало ещё, чтобы я разболтал про то, что прибыл из будущего. Тут либо звонок в КГБ, и я у них на контроле, либо меня навечно закроют в стенах психушки. Я незаметно ущипнул себя за ляжку дальней от психиатра рукой, при этом пытаясь изобразить остекленевший взгляд, вперившись куда — то в пространство мимо плеча завотделением.

— Вас правда зовут Алексей Бестужев? — наконец последовал вопрос.

— Да, — словно робот, ответил я.

— И вам 33 года?

— Да.

— А точную дату рождения помните?

Я даже довольно артистично наморщил лоб, продолжая играть роль загипнотизированного, а на самом деле совершая в уме математические расчёты.

— 3 декабря 1939 года.

— Прекрасно… Как вы оказались вчера на Комсомольской площади?

— Я приехал на поезде.

— Откуда вы приехали?

— Откуда — то издалека… Я не помню.

— Какая самая яркая достопримечательность вашего города?

— Памятник.

— Кому памятник?

— Памятник Ленину, на площади.

— Хм… Кто ваши родители?

— Папа… Он высокий, сильный, но уже немолодой. Мама добрая… Больше не помню.

— У вас есть девушка, жена?

— Девушка… Была, светлые волосы, потом пропала, — это мне вспомнилась причина моих бед — молодая супруга банкира.

— Что с ней случилось?

— Я не знаю.

— Кто вам сделал татуировку в виде дракона?

— Маленький, жёлтая кожа, узкие глаза…

— А где сделали?

— Не помню.

— Вы работали раньше?

— Кажется, да…

— Кем, где?

Я опять наморщил лоб, потом выдал:

— Помню ножницы, щипцы для завивки, лак для волос, хна на волосах…

— И всё?

— Всё.

В общем, погонял он меня ещё минут пять, после чего хлопнул в ладоши, и я весьма натурально вздрогнул и заморгал, как бы приходя в себя.

— Так о чём мы с вами только что говорили? — как бы невзначай поинтересовался Навруцкий.

— Вроде бы что — то насчёт какой — то временной справки с фотографией, и что мне в любом случае придётся полежать у вас с недельку.

— Да — да, точно, — продолжал играть роль простачка Яков Семёнович. — А между тем я только что провёл сеанс гипноза. Извините, что без вашего ведома, но эффект неожиданности обычно даёт больше шансов на успех.

— И что же вы обо мне выяснили? — спросил я, изображая живейший интерес.

Далее Навруцкий повторил мои ответы на его вопросы, выразив мнение, что нужно отработать маршруты поездов, приходящих на Ярославский, Казанский и Ленинградский вокзалы, искать Алексея Бестужева, рождённого 3 декабря 1939 года, возможно, работавшего в женском зале парикмахером.

— То — то я думаю, чего это мне всё время ножницы и лак для волос мерещатся.

— Вот — вот, зацепочка, — поднял вверх указательный палец Яков Семёнович. — Я сообщу куда следует, а пока, Алексей Михайлович, отдыхайте, набирайтесь сил. Будем продолжать пить прописанные лекарственные средства, может быть, они всё же дадут какой — то эффект.

Неделя протекала утомительно медленно. Не помогали даже книги, а чёрно — белый телевизор включали раз в день, перед отбоем, разрешая посмотреть программу вечерних новостей. По — настоящему скорбные духом тупо пялились в экран с таким же видом, как я давеча изображал погруженного в кататонический ступор на приёме у завотделением. Были и с виду вроде как нормальные, и не подумаешь, что психи. Слонялся по коридорам и совсем молодой парень, лет восемнадцати. Как — то он подошёл ко мне, мы разговорились, и он по секрету поведал, что на самом дел он не больной, а всего — навсего «косит» от армии, прикидываясь шизоидом.

Не знаю уж, чем закончилась его история, но в понедельник, 24 сентября, меня выписали. А если точнее, то снова привели к завотделением, который протянул мне мою лечебную карту.

— Мы сделали всё, что могли, — глядя на меня сквозь круглые стёкла очков, чуть виновато пожал он плечами. — Там, в карте, всё описано. Память не восстановилась, но сеанс гипноза позволил хоть немного раскрыть вашу личность, а физически и психически вы — полноценный член общества. Поэтому дальше вами будут заниматься соответствующие службы.

На прощание он потряс мне руку, и я, получив обратно одежду, обувь и десятку с мелочью, был передан в распоряжение уже знакомого мне старлея.

— Куда мы? — спросил я.

— В паспортный стол.

Как и предполагал Навруцкий, вместо паспорта для начала мне выдали временный документ. Я держал в руках прямоугольный кусочек упакованной в полиэтилен бумаги с печатью и моей фотографией, той самой, сделанной в РОВД перед отправкой в психиатрическую больницу, именем, отчеством, фамилией и датой рождения. На выходе из паспортного стола старлей сказал, что, если мои родственники или какая — то важная информация по мне не появятся, то через месяц я стану обладателем полноценного паспорта гражданина СССР. В общем, будут держать в курсе. Я мысленно вздохнул: для того, чтобы получить документы, удостоверяющие личность, всего — то и понадобилось, что провести ночь в РОВД и 9 дней в психушке.

— А где я жить буду?

— Не беспокойтесь, сейчас поедем на Красносельскую, вам выделили комнату в общежитии кондитерской фабрики имени Бабаева.

— Чего? Кондитерской фабрики?!

— Скажите спасибо, что не завода «Калибр».

Не знаю, что он этим хотел сказать, видимо, в общаге «Калибра» были совсем уж невыносимые условия. Да и, если рассудить, на кондитерских фабриках в большинстве своём работают женщины, так что пьянок, драк и поножовщин там, куда меня везут, скорее всего, отродясь не видели.

— А работать где я буду? — спросил, когда мы уже подъезжали

— Там же, разнорабочим, насчёт вас уже договорились. Заодно и подъёмные выдадут, жить — то вам нужно на что — то. Пока паспорт не получите, еженедельно, по субботам вечером, вас будет навещать участковый, так что старайтесь без лишней нужды в районе 19 часов никуда не отлучаться.

Однако… Это, похоже, мне придётся по большей части таскать коробки с продукцией. В общем — то, могло быть и хуже, лишь бы не поправиться на этих конфетах. Наверняка по ходу пьесы захочется одну — другую сунуть в рот. Я, в общем — то, не сластёна, но иногда хочется побаловать себя «гормоном счастья».

Пока ехали, я незаметно пальпировал подкладку плаща. Фух, перстенёк от Примадонны, кажется, на месте.

Общежитие оказалось 3—этажным зданием красного кирпича постройки явно прошлого, то есть XIX века. Миновали вахтершу, которая, судя по строгому взгляду, в более молодые годы могла бы служить в НКВД. Далее старлей сдал меня на руки коменданту общежития Октябрине Анатольевне — строгой женщине неопределённого возраста, напоминавшей чуть помолодевшую копию соратницы Ильича Надежды Крупской, какой она предстаёт с большинства известных фотографий. Октябрина Анатольевна переписала мои данные в свой гроссбух, ознакомила с правилами проживания в общежитии, велела расписаться, сказала, что подселяет меня к какому — то Богдану Пилипенко и вручила запасной ключ от комнаты.

— А сколько стоит проживание?

— В нашем общежитии, — она сделала упор на слове «нашем», — проживание для работников бесплатное.

Эта новость меня порадовала, хоть в чём — то везёт.

Прежде, чем меня отпустить, предупредила, что завтра утром мне надлежит явиться в отдел кадров предприятия, и отправила с запиской к завхозу Антипычу, объяснив, как отыскать его каптёрку.

Антипыч взглянул на меня поверх очков, одна дужка которых была перемотана белой изолентой.

— Так — так — так, — зачастил завхоз, — с пополненьицем нас, значитца… А что, вещей при себе никаких? И ни ложки, ни кружки? Ай — яй — яй, непорядок, непорядок… Ну ничего, это дело наживное. Тем более, говоришь, тебе вроде бы обещали подъёмные выдать? Вот и купишь сразу. При общежитии имеется кухня, ежели что, одолжишь у девок сковородку яичницу пожарить или кастрюльку супчику или манную кашу сварить, но лучше тоже прикупить. А обедать будешь ходить в фабричную столовую, ну это кроме выходных, там комплексный обед стоит 50 копеек.

Одетый в чёрный халат типа того, что носил наш трудовик в бытность мою воспитанником школы — интерната, Антипыч сидел за массивным столом, перед ним лежали толстая тетрадь и перьевая ручка, рядом стояла чернильница. Как я успел заметить, большинство москвичей пользовались шариковыми ручками, но некоторые всё же предпочитали писать по старинке, обмакивая стальной наконечник в чернила, хотя в ходу были также и перьевые автоматические ручки.

Антипыч оказался в одном лице и кастеляншей (или кастеляном, если так можно выразиться), выдав мне под расписку лишь комплект постельного белья: простыню, пододеяльник, наволочку и вафельное полотенце. Со свёртком подмышкой я отправился на третий этаж. Минуя второй, услышал детский крик, а следом женский голос, на повышенных тонах отчитывавший какого «засранца». Похоже, тут и семейные обитают.

Отперев ключом хлипкий замок, который при желании можно было выбить вместе с дверью ударом ноги, я оказался в маленькой, вытянутой пеналом комнатушке. Так, похоже, мой сосед обитает на правой койке, она выглядела обжитой, а над кроватью помимо гитары висел вырванный из какого — то журнала (в памяти всплыли названия «Советский экран» и «Искусство кино») портрет Джины Лоллобриджиды. Вешалка слева от входа, прикроватные тумбочки, стол и одинокий табурет дополняли этот скудный интерьер.

Как я и предполагал, исходя из имени — фамилии, Богдан оказался хохлом. Появился он около 6 вечера, когда я уже с ума сходил от скуки, от которой не спасала даже игра на снятой без спросу со стены гитаре с охренительно тугими металлическими струнами. Сосед оказался кругленьким, весёлым парнем с характерным украинским выговором. Рассказал, что прибыл с Полтавщины, где закончил механический техникум, отслужил два года на Дальнем Востоке, а вернувшись домой, вдруг решил, что его призвание — быть артистом.

— Я театр с детства люблю, в школе в самодеятельности участвовал, — рассказывал Богдан, между делом нарезая на развороте «Комсомольской правды» домашнее сало, при виде и запахе которого у меня началось обильное слюноотделение. — Приехал в Москву, подал документы сразу в Щукинское и в ГИТИС. Но не приняли якобы из — за украинского выговора. Решил поступать на следующий год, а пока устроился на фабрику наладчиком, получаю 180 рублей в месяц. На жизнь хватает. И заодно столичный выговор тренирую.

— Это как?

— Беру частные уроки у актрисы Лидии Ферапонтовой, древняя тётка, она ещё Мейерхольда помнит. Три рубля часовое занятие, дороговато, но куда деваться? Слышал про Ферапонтову?

Я признался, что эта фамилия мне незнакома, впрочем, данный факт моего соседа, кажется, ничуть не огорчил.

— Тебе и не надо, ты же не собираешься в артисты? Кстати, сам — то откуда?

Пришлось в очередной раз рассказывать официальную версию моего появления в Москве.

— Ух ты, неужели ничего не помнишь?

— Ничего из того, что было до момента моего появления на Комсомольской площади.

— Вот беда — то, — искренне посочувствовал он мне, нарезая полукольцами репчатый лук и обливаясь слезами. — Хуже нет, чем дома и родни не иметь. В случае чего и приткнуться негде, так и будешь всю жизни мыкаться по общежитиям и чужим людям.

— Ну, может, когда — нибудь встану в очередь на квартиру, обзаведусь семьёй…

— Ага, так тебя, иногороднего, и поставили в очередь, — хмыкнул он, нарезая бородинский хлеб.

— Что ж сразу иногороднего? Паспорт получу, и будет московская прописка.

— Разве что прописка, а приписан будешь к этой комнате… Но отчаиваться не стоит, я же вот не отчаиваюсь. А вот и домашняя горилочка!

Богдан чмокнул в стеклянный бок полулитровую бутылку с самодельной пробкой и принялся разливать её содержимое по извлечённым из тумбочки гранёным стаканам.

— Ну что, давай рубать? Конечно, не домашний борщ с галушками и не крученики, но всяко лучше больничной баланды. Я в 16 лет в районной больнице лежал, мне аппендицит удаляли…

— Аппендикс.

— Чего?

— Аппендикс — это червеобразный отросток слепой кишки, а аппендицит — воспаление этого самого отростка, — козырнул я знаниями.

— Да какая разница… Короче, фашисты так пленных, наверное, не кормили, как нас в той больнице. Как вспомню — бррр… В общем, за знакомство!

Посиделки закончились песнями под гитару. Пел в основном Богдан, причем преимущественно Окуджаву и Высоцкого. Я же исполнил пару вещей из будущего: «Перекрёсток» из репертуара Серёги Чигракова и инструментал из «Nothing else matters». Соседу понравилось, даже переписал слова и аккорды песни Чижа. Всё допытывался, кто автор, пришлось сказать, что не помню, мол, память же отшибло, а вот кое — какие песни почему — то вспоминаются.

На следующее утро вместе с Богданом и стайкой общежитских девчат, которые не без интереса поглядывали в мою сторону, мы в четверть восьмого отправились на кондитерскую фабрику. Он проводил меня к располагавшемуся слева от проходной отделу кадров, который, судя по табличке, работал с 8 утра, а сам отправился по своим делам. Похожая на сушёную воблу кадровичка, уже кем — то предупреждённая о моём появлении, оформила меня быстро, успев даже завести трудовую книжку.

— Зарплата 150 рублей, плюс квартальная премия в размере оклада, минус подоходный, бездетность и профвзносы. Сейчас полу́чите в кассе аванс. К работе приступите завтра. И вот вам направление к мастеру 3—го цеха, сходите, осмотритесь на новом месте… Подождите, объясню, как пройти в кассу и цех, и пропуск выпишу, а то без него дальше проходной не пройдёте.

Протянув в зарешечённое окошечко кассы своё временное удостоверение личности, я получил на руки 25 рублей, и информацию, что вообще — то аванс выдаётся 21—го числа, а зарплата 6—го. Ну ничего, как — нибудь дотянем до зарплаты.

3—й цех представлял собой вытянутое помещение с лентой конвейера посередине, по бокам от которой стояли женщины в белых халатах и чепчиках. По ленте конвейера ползли шоколадные конфеты, которые работницы споро укладывали в цветные картонные коробки, клали сверху на конфеты какие — то бумажки, закрывали крышкой и складывали в ящик.

Мастером оказалась некто Марина Игоревна, заявившая, что у них как раз проблема с грузчиком.

— Было двое, но один уволился, так что Степанову приходится управляться пока одному на полторы ставки. Но на него боимся рассчитывать, уже было, что в запой уходил, отделался предупреждением. Пока вроде держится, но не знаю, надолго ли хватит. Ты — то не пьёшь?

— Неужто я похож на алконавта? Думаю, могу употребить, но только в хорошей компании и только в пределах разумного.

Мы с мастером прогуливались вдоль конвейера, и работницы, несмотря на то, что их руки постоянно находились в движении, успевали фиксировать происходящее вокруг.

— Ой, девки, — донеслось до меня сквозь шум работающих механизмов, — глядите, никак новенький.

— Симпатичный.

— Интересно, женатый? Кольца вроде нет.

Марина Игоревна незаметно погрозила кому — то кулаком, что, впрочем, не укрылось от моего взгляда.

— А вот и Степанов.

Она кивнула в сторону толкавшего перед собой тележку угрюмого, худющего мужика неопределённого возраста с испитой физиономией, в сером халате поверх рубашки.

— Кузьма, иди — ка сюда… Это твой новый напарник, Алексей Михайлович Бестужев.

Степанов к моей персоне отнёсся без эмоций. Только мотнул головой с редкими встопорщенными волосёнками и поинтересовался, нет ли у меня закурить, а после отрицательного ответа принялся размеренно грузить на тележку коробки с готовой продукцией.

— У тебя сменная одежда есть? — спросила Марина Игоревна.

Я с виноватым видом вздохнул и пожал плечами.

— Беда с вами…

Она сменила меня оценивающим взглядом:

— В общем — то похож… Мой бывший примерно твоей комплекции, только потолще. После него кое — какие шмотки остались, вечером пороюсь.

Проинструктированный мастером, чтобы завтра в 8.00 был в цеху как штык, отправился восвояси. Нужно было обеспечить себя предметами первой необходимости, в первую очередь зубной пастой и зубной щёткой, куском мыла, шампунем, бритвенным станком и лезвиями, помазком и пеной (а лучше гелем) для бритья. Жаль, что в это время триммер (во всяком случае в СССР) отсутствует как таковой. Если в своём времени я щеголял 3–5—дневной щетиной, то сейчас, после психбольницы, имел курчавую бородёнку, и теперь либо бриться начисто, либо просто равнять бороду ножницами. В любом случае бритва понадобится, чтобы обозначать контур.

М — да, это не «Gillette», думал я, глядя на скудный выбор бритвенных принадлежностей в ближайшем к фабрике универмагу. Электробритвы я и так — то не любил, за исключением оставшегося в будущем триммера, а советские тем более не вызывали доверия. Да и денег было в обрез. Продавщица, видя моё сомнение, порекомендовала взять бритву от Ленинградского объединения «Спутник» стоимостью в рупь семьдесят с руководством по эксплуатации и годовой гарантией. Лезвия были представлены марками «Спутник», «Нева», «Восход» и «Балтика». Та же девушка — продавец советовала «Спутник» как наиболее ходовые. Однако, поразмыслив, я решил разориться на «Двухзаковную» опасную бритву завода СТИЗ. Лезвие 17,5 мм, с заводским узорчатым клеймом, что — то подобное советского производства попадалось мне в своё время, но я, конечно же, предпочитал «жиллеттовскую» продукцию. Хранилась бритва в продолговатой коробочке. Мне доводилось работать не только с женщинами, поэтому пользоваться «опасками» я умел, и если уж выбирать между клинковыми и безопасными бритвами, то мой выбор за первыми.

До кучи взял точильный брусок. С пеной же для бритья — о геле я уже и не мечтал — ситуация и вовсе была аховая. За неимением лучшего купил тюбик крема для бритья «Яблоневый цвет». Не мыльный же порошок «Нега» брать, состоящий из нейтрального мыла, маисового крахмала и отдушки!

Ужасного вида зубная щётка и паста «Мятная» ещё слегка облегчили мой карман. Надо будет потом хоть болгарский «Поморин» поискать. Я заранее представил, что мне придётся иметь дело с советской стоматологией, и меня невольно передёрнуло.

Попался в отделе электробытовых товаров и самый настоящий электрический фен. Я — то думал, тут всё больше салонные сушуары в ходу, ан нет, вон, лежит себе фен «Сюрприз» за 23 рубля.

В отделе хозяйственных товаров, следуя заветам Антипыча, приобрёл ложку, вилку, эмалированную кружку (утром попить чайку Богдан одалживал свою), и глубокую металлическую тарелку типа больничной или армейской. Такая уж точно не разобьётся, хотя и нагревается быстро, так что горячий супец в ней голыми руками особо не потаскаешь. Немного посомневавшись, всё — таки разорился и на небольшую эмалированную кастрюльку. Всё это я складывал в обычную плетёную авоську, которые мне уже неоднократно попадались в руках советских граждан.

После похода в универмаг наличности оставалось, включая с остатками украденных у Яхонтовых денег, 17 рублей, 35 копеек. А ещё мне предстояло прикупить что — то из еды, не каждый же раз питаться за счёт хлебосольного соседа. Взял по упаковке вермишели и соломки, банку свиной тушёнки (вечером сделаю в кастрюле макароны по — флотски), пачку индийского чая (урвал чуть ли не последнюю), нарезной батон, двести с небольшим граммов колбасы и, слегка поколебавшись, бутылку полюбившегося кефира.

Бутылку кефира я планировал «уговорить» завтра с утра. А вечером после макарон попью чайку из принадлежавшего Богдану чайника с ярким цветком на белой эмали. Опять же, в чайнике буду греть воду для бриться. А умыться, так уж и быть, можно в общем туалете холодной водой из крана.

Сосед ещё не вернулся со смены, а я первым делом подсчитал оставшуюся наличность. 9 рублей 70 копеек. М — да, негусто… Хорошо, что общага бесплатная, и на дорогу тратиться не надо, благо фабрика в шаговой доступности. Комплексный обед, как заверил Антипыч, будет обходиться в 50 копеек. До 6—го октября, дня зарплаты, остаётся чуть меньше двух недель. Получается, оставшихся денег хватит только на обеды в столовой, останутся лишь какие — то копейки. А от завтраков и ужинов придётся, наверное, отказаться.

Конечно, Богдан с его запасами домашней провизии не даст совсем уж пропасть, но сколько у него этой самой провизии ещё осталось? Да и неудобно пользоваться чужой добротой.

В крайнем случае, перстень придётся нести в ломбард. Хотя лучше договориться с каким — нибудь подпольным ювелиром, можно было бы поднять более — менее реальную цену. Только где их искать, этих ювелиров? Ладно, понадеемся на русский авось.

Следующим утром, чистовыбритый, я заявился в цех, получил в пользование вполне приличные штаны с клетчатой рубашкой «бывшего», его же ещё вполне приличные кеды, халат уволившегося грузчика, и приступил к исполнению своих новых обязанностей. Работницы цеха были уже в курсе моей биографии, загадочно косились в мою сторону, но с расспросами не лезли. Работали тут в основном дамы от 30 до 50, но была и пара молоденьких. Обе приезжие: Рая из Коломны, а Вера вообще из Новосибирска. И обе, кстати, вполне ничего, правда, Рая стройненькая, а Вера — большегрудая и с крепкой, объёмной задницей. Вера к тому же оказалась ещё той болтушкой. В столовой подсела ко мне, и пока я уминал комплексный обед, успела мне чуть ли не всё про всех выложить в довольно кратком изложении. С её слов я узнал, что «вон у той» Валентины Петровны третий брак, и она уже беременна пятым ребёнком, что «вон та, видишь, в углу сидит, скромница» — комсорг цеха Зоя, что Рая приехала в Москву учиться на заочном в сельхозакадемии им. Тимирязева, а сама она тоже на заочном, только в Консерватории, и обладает ярко — выраженным грудным контральто.

— Я вам обязательно как — нибудь спою, — уверенно заявила будущая звезда сцены.

Первый день прошёл в монотонной работе. Приехал с тележкой, загрузил коробки, отвёз на склад, сложил в штабель… Приехала машина — загрузил коробки в присутствии кладовщицы. Приехала машина с картонной тарой для конфет — выгрузил. Картонки в разобранном состоянии, просто листы с картинками и названиями конфет, которые в руках специально обученных работниц позже примут привычную форму.

Следующим утром на стене цеха обнаружил объявление, написанное на листе белой бумаги химическим карандашом:

«В субботу, 29 сентября, 3—й цех выезжает на уборку картофеля в подшефный совхоз «Красный луч» (Щёлковский р — н). Всем иметь при себе резиновые сапоги и рабочую форму одежды. Выезд с территории фабрики в 8.00. Не опаздывать!»

— Марина Игоревна, — подошёл я к мастеру, — ко мне в общежитие в субботу вечером должен прийти участковый. Успеем вернуться?

— Успеем, Лёша, не переживай. Сапоги — то у тебя имеются? Нет? Мой бывший на рыбалку настал, сапоги от него тоже остались. Завтра принесу, примеришь, если подойдут — оставишь себе.

Сапоги на двое носков оказались впору, так что в субботу я вместе со всеми загрузился в видавший виды автобус производства Павловского автозавода, и час спустя мы всей весёлой гоп — компанией высадились на грунтовке возле казавшимся бескрайнего поля. Несколько минут спустя на «козлике» прибыл председатель совхоза. Кряжистый мужик в кепке на лысой голове деловито объяснил фронт работ и выгрузил из своего «ГАЗика» большую стопку мешков, судя по крепости и грубости материала, сшитых из мешковины. Вспомнилась коллекция одного из дизайнеров будущего, когда все его модели гуляли по подиуму в мешках типа этих, с вырезами для головы и рук, только скроенных по — разному. Расскажи сейчас моим спутницам — не поверят.

Да — а, давно я так не кочевряжился. Моя новая работа грузчиком по сравнению с тем, что пришлось испытать за несколько часов на поле — просто санаторий. Я не только помогал женщинам собирать картошку в мешки, но ещё и таскал их на себе, укладывая стоймя в кучки. С лёгкой завистью я поглядывал на жилистого Степанова, у того всё получалось как — то ненапряжно и сноровисто.

Когда в половине третьего закинули все мешки в кузов выехавшего прямо на поле грузовика, я едва мог разогнуться, с ужасом представляя, как завтра утром меня всего будет корёжить.

Участковый пришёл ровно в семь вечера, сделал отметку в своём блокноте и отбыл восвояси. Наутро в воскресенье мышцы действительно побаливали, но не настолько критично, как я опасался. Всё — таки занятия в спортзале и в секции Палыча держали моё тело в тонусе. Интересно, как сейчас обстоит дело со спортзалами? Вот захочу я потренироваться просто на тренажёрах, не говоря уже о никому сейчас неизвестной системе боя крав — мага — и куда мне податься?

А вообще какой — то ерундой, если честно, забиваю голову. Понятно, что себя нужно поддерживать в тонусе, но сейчас для меня первоочередная задача — устроить свою карьеру по любимой специальности. Помнится, я планировал навестить Славу Зайцева, но в прошлый раз не сумел его застать, а потом и вовсе оказался в больнице. Откуда, честно говоря, мог и не выйти, поддайся гипнозу и вывали о себе информацию местному Айболиту.

Сбривая в туалете отросшую за несколько дней без бритвы щетину, я думал, что сегодня уже никуда не дёрнусь. После вчерашнего и ходить — то трудно, тем более воскресенье и ОДМО сегодня, скорее всего, не работает. Завтра понедельник, а я по старой привычке почему — то не люблю начинать какие — то дела именно в этот день недели. Значит, во вторник после работы. Заканчиваем мы в 17.00, на метро до дома моделей одежды, думаю, в пределах получаса. Интересно, во сколько он закрывается? Жаль, в прошлый раз не удосужился узнать.

В дождливый вторник без двадцати шесть вечера я толкнул тугую дверь Общесоюзного Дома моделей одежды.

— А, снова вы, — узнала меня вахтёрша. — Чего ж в прошлый вторник не приходили?

— Не мог в силу непреодолимых обстоятельств, — развёл я руки в стороны. — Надеюсь, Вячеслав Михайлович не улетел куда — нибудь в Ташкент или Вильнюс?

— Нет, здесь он, — вахтёрша словно бы и не заметила моего лёгкого сарказма. — У него сегодня вечером закрытый показ новой коллекции.

В этот момент входная дверь распахнулась, и появилась солидная пара: женщина в модном по нынешним временам плаще и подтянутый мужчина в форме с голубыми петлицами, который протянул вахтёрше две прямоугольные бумажки — то ли билеты, то ли пригласительные.

— Здравствуйте, Герман Степанович, здравствуйте, Тамара Васильевна! Давайте я вас раздену… Проходите в зал, скоро начинаем.

Избавившись от верхней одежды — на кителе офицера блеснула звезда Героя Советского Союза — пара неторопливо прошествовала по коридору налево, откуда доносился сдержанный гул.

— Узнали? — хитро прищурившись, спросила вахтёрша. — Это же Герман Титов с супругой. Космонавт!

Гляди — ка, какие шишки сюда захаживают. Хотя что это я удивляюсь, в своё время читал про ОДМО, сюда не только космонавты заглядывали, но и артисты, и музыканты, и партийные боссы не брезговали одеваться у того же Славы Зайцева.

— Извините, сегодня закрытый показ, пустить не могу, — принялась объяснять мне женщина. — Вы завтра приходите, мы до шести работаем.

Что ж так не везёт, только зря 5 копеек потратил. Ещё столько же потрачу на обратную дорогу. Мелочь, а… неприятно.

— Валентина Петровна!

Я обернулся на голос. В фойе выскочил молодой мужчина примерно моего возраста, и внутри меня ёкнуло. Ну да, это же он, Слава Зайцев собственной персоной!

— Валентина Петровна, только что позвонила Галина Павловна Вишневская, спрашивала, не найдётся ли для неё местечка на сегодняшнем показе. Я пообещал, что найдётся. Вы уж, когда она приедет, пропустите её, хорошо?

— Конечно, конечно, Слава, конечно пропущу!.. Кстати, тут по твою душу молодой человек пришёл, я ему сказала, что сегодня ты занят, чтобы завтра приходил.

Зайцев пробежался по мне критическим взглядом, приподнял левую бровь и поинтересовался:

— Здравствуйте, что вы хотели?

— Да я, собственно говоря, по личному вопросу…

— Вы не совсем вовремя, у меня сегодня показ, а тут ещё одна из мастеров заболела, а вторая в одиночку просто не успевает делать причёски… Давайте завтра!

— Хорошо… Но я могу вас выручить.

— В каком смысле выручить?

— Вы сказали, одна из мастеров заболела. Я мог бы её заменить.

— Вы?!

Он снова прошёлся оценивающим взглядом по моему мешковатому прикиду.

— Понимаю, что выгляжу не совсем презентабельно, но это вообще не моя одежда. Объяснять долго, а у вас, судя по всему, времени в обрез. Ну так что? Вы ничем не рискуете, зато я могу спасти ваш показ.

Ещё несколько секунд раздумья, и наконец Зайцев машет рукой:

— А, была не была, идёмте. Вас как зовут? Алексей? А меня можете просто Вячеславом звать.

За кулисами подиума, куда Зайцев буквально за руку меня затащил, царила оживлённая атмосфера, больше напоминающая лихорадочную суету.

— Вячеслав Михайлович, у меня сзади молния не сходится!

У подлетевшей к нам манекенщицы топ платья свешивался вниз, полностью обнажая красивую грудь, но это девушку, похоже, ничуть не смущало.

— Лёка, я тебе говорил, что жрать меньше надо? Если хочешь оставаться самой красивой манекенщицей Союза, то нужно постоянно держать себя в форме. С завтрашнего дня садишься на гречку и кефир, поняла? Поняла, я тебя спрашиваю? Ну вот и молодец. Кармина Леонидовна, — это уже в адрес женщины лет сорока, зажавшей губами несколько портновских булавок. — Кармина Леонидовна, распорите верх на пару сантиметров, а то наша Лёка слегка разъелась и в платье уже не влезает…. А вот и наша Маша! Машенька, тут молодой человек говорит, что он в женских причёсках разбирается. Надеюсь, это на самом деле так и он сможет тебе сегодня помочь. Обрисуй ему ситуацию, а то мне некогда.

Со слов чернявенькой Маши, нужно было облагородить ещё троих девочек, а времени до начал показа оставалось чуть больше двадцати минут.

— Я Вале только начала укладывать «Сассэн», а вон Тамара и Люся ждут своей очереди, — она кивнула в сторону брюнетки и крашеной блондинки. — У Тамочки сегодня «Гаврош», а у Люси — «пикси», нужно затылочек поднять и с боков обработать.

— Пожалуй, я смогу заняться прямо сейчас Тамарой и, возможно, успею поработать и с Люсей.

— Отлично! Вон тот столик в вашем распоряжении, приступайте!

И снова запустила свой блестящий хромом фен, не исключено, привезённый из — за границы. Хотя вон и пара сушуаров у стены стоят, мощные, должно быть, штуки.

«Гаврош» и «пикси» в чём — то похожие причёски, хотя и со своими нюансами. С Тамарой я управился буквально минут за десять, просто млея от уже слегка позабытого ощущения любимой работы. Правда, какое — то время приноравливался к древним инструментам, вонючим лакам и непонятным муссам, но в итоге моя первая модель встала с кресла вполне довольной, уступая место коллеге. На голове Люси пришлось поработать немного ножницами, слегка укоротив чёлку и чуть убрав сзади, чтобы затылочная часть казалась гуще и объёмнее. Вдобавок я подправил ей макияж, про себя отметив, что косметика тут почти вся импортная.

— Ого, здорово! — разглядывая себя в зеркале, прокомментировала Люся. — Вы у нас новенький, вместо Гали?

Галя, это, наверное, та самая, приболевшая, подумал я, и сказал, что просто временно её подменяю.

— Оставайтесь, я буду делать у вас стрижку и укладку.

— Увы, это зависит не только от меня.

В этот момент освободилась и Маша. Она с ходу оценила результат моей работы:

— Слушайте, а у вас неплохо получается. Вы где работаете, что заканчивали?

— Самоучка, а в данный момент работаю грузчиком на кондитерской фабрике Бабаева.

— Вы это серьёзно?

Её брови поползли вверх. Впрочем, удивляться было некогда, одной из манекенщиц перед выходом на сцену понадобилась срочная помощь, и Маша с феном и лаком наперевес кинулась на выручку. Я же, чувствуя, что от меня уже больше ничего не зависит, тихо прокрался в зал и сел на один из двух свободных стульчиков у самого выхода. Обзор отсюда был так себе, но в целом представление о коллекции я получил. Слава отдал дань брючной моде, жакетам и распахнутым и застёгнутым пальто разных фасонов и оттенков, нацепив на некоторых манекенщиц ещё и широкополые шляпы. Некоторые, впрочем, появлялись без головных уборов, в том числе и мои Тамара с Люсей. Зато им очень шли шифоновые шарфики — от фиолета в молоко у Тамары, и розово — салатово — бежевый у Люсьен.

Коллекция называлась «Осенний бриз», и я подумал, что обычно в моём времени осенью представляли уже зимние коллекции. В показе участвовало с десяток манекенщиц, исключительно девушки. Значит, мужских вариантов Слава не предусмотрел, а присутствующие в зале представители сильного пола всего лишь сопровождают своих жён или возлюбленных.

В этот момент со мной рядом пристроилась вахтёрша, та самая Валентина Петровна, и уселась на второй свободный стул.

— Дверь заперла, гляну одним глазком, — доверительно прошептала она.

Молчала она минуты три, после чего принялась посвящать меня в состав сидящих по бокам от подиума с колоннами зрителей.

— Про Титова я тебе, кажется, говорила, — сразу перешла на «ты» вахтёрша. — Вон и Вишневская, к самому началу подъехала. Видишь, в чёрном с серебром платье и бусами из жемчуга? Это она. Рядом с ней парочка — знаменитый вратарь Лев Яшин с супругой Валентиной Тимофеевной. Он теперь начальник «Динамо», появилось время на показы ходить, — хмыкнула всезнающая Валентина Петровна. — Подальше сидит Анастасия Вертинская, одна. Не иначе, пришла на Таню посмотреть.

— Какую Таню?

— Да вон как раз вышагивает, Таня Михалкова, недавно ещё девичью фамилию носила — Соловьёва. Настька — то замужем за Михалковым была, ну который играл в «Я шагаю по Москве», «Приключениях Кроша», «Станционный смотритель»… Ну, с усами такой.

— Да знаю я, знаю…

— Ну вот, сын у них родился, а несколько лет назад они развелись. Пару лет назад Никитка перед уходом в армию закрутил с нашей Таней, та по уши в него втюрилась, и вот только что свадьбу сыграли в Грозном на съёмках какого — то фильма. Правда, он хочет, чтобы она закруглялась с работой манекенщицей, не знаю, может и уйдёт. Вот я и говорю, Анастасия ходит на свою преемницу посмотреть. Может и сглазить её хочет, шут их знает, хотя вроде как с Никитой у них нормальные отношения.

Со Славой Зайцевым вновь я встретился на следующий день. Вернее, вечер, так как опять пришёл после работы. Он лично вышел в фойе, причём уже в верхней одежде, представлявшей собой модное чёрное пальто с красными обшлагами и красной же подкладкой. Понятно, сам конструировал. Плюс красный шарф и чёрная шляпа.

— О, а вот и наш спаситель! Если бы не вы, Алексей… Слушайте, я как раз уезжать собирался, вы где живёте? В общежитии на Красносельской? Ну, мне не совсем в ту сторону, но я вас подброшу, а по пути расскажете, что у вас за дело ко мне.

Мы уселись в его чёрную 24—ю «Волгу», и медленно тронулись в сторону Неглинной.

— Недавно купил, только объезжаю лошадку, — пояснил Зайцев. — Так что у вас стряслось?

Уже в который раз мне пришлось рассказывать историю с якобы потерей памяти и последовавшими за этим событиями.

— Но вот что — то мне подсказывает, что я имел дело с женскими стрижками, причёсками, укладками… Вчера взял ножницы в руки — и аж душа запела! И к моде, кажется, неравнодушен. Смотрел вашу коллекцию, и одновременно думал: ага, вот тут колор в тему, а здесь немного кричаще получилось, тут шляпка добавляет шарма, а вон той ну совершенно не подходит этот головной убор…

— Это какой не подходит? — повернувшись ко мне, отвлёкся от дороги Зайцев.

— Этой, как её… Тане! Тане Михалковой, кажется.

— А, понял, я для неё такое пляжное канапе из соломки придумал. Не совсем осенний вариант, это да… И кстати, тоже до последнего сомневался, подойдёт или нет, а вот после ваших слов понял, что как — то да, не очень… Так, вы говорили, что чувствуете в себе задатки то ли модельера, то ли парикмахера?

— Можно это назвать одним словом — стилист.

— Стилист?

— Да, человек, который создаёт стиль.

— Хм, интересный оборот, надо запомнить.

— В общем, не могли бы вы мне помочь перебраться в индустрию красоты? Вы уже имеете серьёзный вес в этой сфере, ваше слово и мнение ценят.

— Спасибо, конечно, за комплимент… А что у вас с образованием?

— Ничего. В трудовой у меня единственная запись: подсобный рабочий на кондитерской фабрике. Но по ощущениям — что — то такое было в прошлом, либо я просто талантливый самоучка.

— К нам в ОДМО без образования и опыта работы не попадёшь, — задумчиво пробормотал Слава. — Нет, точно не возьмут, я нашего директора знаю, тем более штат вроде бы укомплектован… А я вот что сделаю: завтра утром… Да что завтра — сегодня же вечером наберу руководителя парикмахерской «Чародейка» на Калининском проспекте, она моя хорошая знакомая. Может быть, поспособствует. А завтра позвоните мне часиков в 10 утра. Есть у вас на работе телефон?

— Найду.

— Вот и отлично, держите.

Он протянул мне не что иное, как самую настоящую визитную карточку, правда, буквы были отпечатаны на матовой фотобумаге. Похоже, в типографии сейчас просто так визитку не закажешь, а вот в фотоателье или самому, имея воображение, фотокамеру и аксессуары, почему бы и не сделать? М — да, оригинально народ выходит из положения.

«Волга» притормозила у самых дверей общежития, Зайцев пожал мне руку, и я выбрался наружу.

— Кстати, — опустив стекло, перегнулся Слава в мою сторону, — независимо от исхода переговоров приглашаю вас завтра после 5 вечера к себе. Исходя из вашей ситуации, на приличный костюм вы себе ещё нескоро накопите, что — нибудь подберём вам из моей прошлогодней мужской коллекции.

Согласен, стиль должен начинаться с себя, поэтому предложение молодого кутюрье было воспринято мною с энтузиазмом.

Поднимаясь на крыльцо, заметил любопытные физиономии в нескольких окнах.

Зайцев высадил меня у самых дверей общежития, на прощание пожал руку, а я тут же заметил любопытные физиономии в нескольких окнах. Ну теперь разнесут сплетни по всей общаге, что грузчика из 3—го цеха возят на чёрной «Волге». Вряд ли хоть кто — то узнал в водителе уже известного и за пределами страны кутюрье, но меня в данный момент это грело. Кто знает, возможно, со временем и других будет греть знакомство со мной.

Открывшаяся едва ли не вчера, но уже успевшая стать знаменитой парикмахерская представляла собой стилобат, объединяющий дома — книжки на Калининском проспекте. Над входом надпись «Модные прически», еще выше — «Чародейка». На первом этаже разместилось кафе, где, несмотря на утренние часы, уже сидели молодые люди, подозреваю, прогульщики из находившейся неподалёку «Щуки».

Директор заведения Антонина Васильевна Вязовская встретила меня без особого энтузиазма.

— Если бы не звонок Вячеслава, я бы не стала с вами даже разговаривать, — заявила она, глядя на меня поверх очков в толстой оправе. — Он расписал вас как неплохого мастера, я так поняла, женских стрижек. Между прочим, очередь из желающих у нас работать могла бы выстроиться до Красной площади. В «Чародейке» трудятся лучшие мастера Москвы а, возможно, и Советского Союза, инструменты и материалы предоставлены нашим партнёром, западногерманской фирмой «Wella». Мы очень дорожим уровнем нашего сервиса. У вас же за спиной даже нет профессионального образования, во всяком случае, официального подтверждения, за вас лишь рассказ Славы.

Я сидел перед ней на краешке стула и краснел, словно провинившийся школьник. Это ещё хорошо, что на мне был очень даже приличный по нынешним временам костюм, подаренный Зайцевым на следующий день после того, как он подвёз меня к двери общежития. Тот норовил одеть меня в нечто, очень напоминающее двубортный китель с коротким воротником типа того, что носил в моём будущем один известный телеведущий ночных ток — шоу. Ну тот самый, что с пеной у рта доказывал, какой он отъявленный патриот, а отдыхал с семьёй в личном особняке на озере Комо. У меня даже закралось подозрение, не Зайцев ли его станет одевать годы спустя, хотя в своих интервью ведущий утверждал, что носит пиджаки заграничных брендов, таких как John Varvatos, Armani и Yohji Yamamoto. В общем, я настоял на более демократичном варианте, который, к счастью, отыскался не в прошлогодней, а в позапрошлогодней коллекции pret — a — portrer. Вельветовый пиджак, который можно было носить с подаренной тут же водолазкой, выгодно подчёркивал мою стройную фигуру, а слегка расклешённые ниже колен брюки дополняли ансамбль. Я бы лучше выбрал обычные джинсы. Но Слава до джинсовой коллекции ещё не дорос. Жаль только, что пока приходилось носить прежние ботинки, которые я подкрашивал заимствованным у запасливого соседа по общежитию гуталином.

И вот теперь в этом костюме ручной работы я сидел перед директором парикмахерской «Чародейка» и выслушивал нотации, разглядывая лежавший на её столе под стеклом листок с тарифами. Из тарификационной сетки выходило, что в мужском зале стрижка усов в среднем обходилась в 40 копеек, а бороды — в 55. «Модельная» стрижка стоила 1 руб. 90 коп., простая стрижка — 40 коп. Цена на освежение лица одеколоном колебалась от 5 до 20 копеек.

В женском зале стрижка по новомодному методу «Сэссон» в среднем стоила 1 рубль 60 копеек, завивка волос на бигуди — 80 копеек, химическая завивка — 4 руб. 60 коп. Часть листка загораживала пачка «Гвардейских», откуда директриса выудила сигарету и, чиркнув спичкой, закурила.

— И куда только катится мир, — директриса, не сводя с меня взгляда, выпустила в сторону струйку дыма. — Я в 15 лет окопы рыла под Москвой, а сейчас мужчины идут в женские мастера. Да, мужчины уже не те, пропал куда — то тот стержень…

Когда я уже начинал понемногу закипать и готовился ответить ей в духе «может, вам показать мой стержень?», она неожиданно легко сменила гнев на милость.

— А ведь вполне может быть, вы и впрямь раньше были неплохим мастером, но из — за своей, скажем так, контузии, этого не помните. Так или иначе, хотелось бы лично убедиться, что вы действительно так талантливы, как живописал Вячеслав. Готовы продемонстрировать свои навыки?

— Хоть сейчас!

— Отлично! Идёмте за мной, — сказала она, раздавив в пепельнице окурок.

Женский зал представлял собой отдельное помещение и был огромен даже по меркам салонов красоты XXI века. Вдоль увешанной чёрно — белыми портретами красавиц стены располагался с десяток сушуаров, некоторые гудели, высушивая волосы расположившихся под ними дамам. Те занимали время листанием потрёпанных журналов с красочными картинками. Позже я выяснил, что помимо сушуаров тут стояли и аппараты «ПА—1», предназначенные для холодной химической завивки, окраски и обесцвечивания волос с помощью пара. В зале работало десятка два мастеров, почти все женщины, за исключением одного пожилого, сутулого парикмахера с выдающимся носом и густыми с проседью бровями. Я заметил, что и впрямь продукция «Wella» здесь в ходу. Прямо — таки невиданный прогресс по сравнению с тем, чего можно было ожидать от советских парикмахерских в это время.

Под раздававшуюся из радиоточки на стене песню Магомаева «Лучший город Земли» Антонина Васильевна заставила надеть меня халат, подвела к свободному креслу, уселась в него и наши взгляды скрестились в отражении зеркала.

— Отдаю свою голову в ваше распоряжение, всё равно собиралась менять причёску. Сделайте что — нибудь авангардное, но подходящее моему возрасту.

Сейчас её выкрашенные в каштан волосы с чуть проступающей сединой у самых корней были собраны в хитроумный пучок с помощью целой системы заколок. Я размышлял буквально несколько секунд, после чего, приняв окончательное решение, под доносившуюся из радиоточки песню «Надежда» в исполнении Анны Герман принялся за работу.

Своя длина волос директрисы составляла порядка 30 сантиметров, едва касаясь плеч. Несмотря на фирменные средства для окрашивания волос, с методикой их применения я ещё не был знаком, а экспериментировать не рискнул, хотя руки чесались сделать хотя бы мелирование. По ходу пьесы я честно сказал об этом своей клиентке, на что та ответила: «Да уж, вы лучше не рискуйте». Обошёлся тем, что просто подправил причёску, всего за четверть часа изобразив «стрижку Пьюрди», как раз подходящую к овалу лица директора парикмахерской. Изобретёт её английский парикмахер Джон Фрида в 1976 году, впервые сделав её для актрисы по фамилии Пьюрди, так что я ничем не рисковал. Придав причёске объём при помощи лака для волос, полюбовался итоговым результатом.

— А что, симпатично и довольно свежо, — любуясь своим отражением в зеркале, прокомментировала Антонина Васильевна. — Я даже вроде как помолодела. Только что — то не пойму, как эта причёска называется? Похоже на боб, но вроде бы и не боб…

— Это можно назвать middle — bob, — подсказал я. — Он делается как раз на волосы средней длины. Почему — то именно это название всплыло в моей памяти.

В нашу сторону уже поглядывали не только заинтересовавшиеся происходящим только мастера, но и их клиентки. Одна из них, по виду ровесница директрисы, неожиданно на весь зал заявила:

— Танюш, а мне сможешь сделать такую же?

Танюша, колыхнув тугими телесами, проворчала что — то, что я не расслышал, но выражение её лица говорило: «И откуда ты только такой умник взялся?»

Вазовская собралась было покинуть кресло, но я её удержал.

— Антонина Васильевна, косметика здесь есть какая — нибудь?

— А это зачем?

— Хочу попробовать сделать вам антивозрастной макияж.

— А что, я так старо выгляжу? — без особого сарказма в голосе поинтересовалась она.

— Сейчас вы выглядите лет на пять моложе, чем пятнадцать минут назад. Но если вы хотите выглядеть ещё на пять лет моложе, то предлагаю вам отдаться в мои руки. Рискнёте?

— Ну ладно, попробуйте, — всё — таки дала «добро» хозяйка парикмахерской, сообразив, что ничем особенно не рискует. Всё — таки это не перманентный макияж, о котором пока советская индустрия красоты даже не подозревает.

О — хо — хо, вздыхал я про себя, разглядывая набор предоставленной мне декоративной косметики. Если в плане парикмахерских принадлежностей с помощью «Wella» всё было более — менее в шоколаде, то с косметикой просто беда. Если бы у меня была бабушка, то она пользовалась бы как раз этим. Тональный крем «Балет», крем — пудра «Жэме», пудры «Бархатистая» и «Восток», наборы теней «Елена» и польские «Pollena Miraculum», набор карандашей «Косметика», помады от фабрик «Северное сияние» и «Невская косметика» убойного красного и морковного оттенков соответственно, баночка вазелина, и — вуаля! — легендарная тушь для бровей и ресниц «Ленинград». Та самая «плевательница», в прямоугольной картонной коробочке со специальной кисточкой. К счастью, альтернативой была предоставленная одним из мастеров французская тушь «Louis Philippe» более привычной мне формы в голубом корпусе.

Что ж, думал я, увлажняя кожу лица клиентки смоченной в растворе марлей, если я профи, то должен суметь сделать из Антонины Васильевны красотку даже при помощи этого варварского набора. Худшее, что может сделать женщина в возрасте − пользоваться яркими тенями и помадами, нещадно покрывая лицо тональным кремом. А раз омолаживающий макияж должен быть лёгким, то используем естественные, нежные тона.

Ох уж эти мне выщипанные брови, придающие их обладательнице глуповатый вид! Делаем чуть толще и естественнее при помощи серых теней и небольшого участия косметического карандаша. Вместо теней просто осветляем зону вокруг верхних и нижних век при помощи пудры и тональника. Ресницы чуть удлиняем при помощи французской туши, благо что она не сильно поюзанная. С вазелином и помадами пришлось поэкспериментировать, дабы добиться эффекта блеска для губ. Ну и немного поработаем с кожей лица.

«В эфире была передача «Музыкальная мозаика». А сейчас — «Рабочая радиогазета». Заиграла музыка, которую прервал мягкий баритон диктора: «Мы уже рассказывали в «Рабочей радиогазете» об опыте львовских предприятий по внедрению комплексной системы управления качеством продукции. В сегодняшнем выпуске мы продолжаем разговор на эту тему. У микрофона наш специальный корреспондент Ирина Сторчакова…»На всё про всё мне понадобилось ещё минут пятнадцать. Итог в целом удовлетворил даже меня, хотя, имейся у меня под рукой оставшийся в будущем мой чемоданчик с косметикой от «Lancôme» — тут я про себя тяжко вздохнул — результат мог бы быть вообще обалденным.

Но, похоже, и этого оказалось достаточно для того, чтобы Вязовская, кресло с которой я в финале развернул лицом к зеркалу, просто ахнула.

— Не могу поверить, что это я! — наконец выдала она после десятисекундной паузы. — Алексей, вы просто волшебник!

— А что, очень даже ничего.

Это подошёл единственный мужчина в женском коллективе, придирчиво оглядевший мою клиентку.

— Вы тоже так считаете, Наум Абрамович?

— Антонина Васильевна, милочка, вы же знаете, я всегда говорю то, что думаю.

Эх, жаль, что в это время линзы для глаз ещё не в ходу. Вслух я заметил, что к очкам можно подобрать более стильную оправу, и даже могу порекомендовать конкретный вариант, если Вяземская решится на этот шаг.

Вокруг нас собрались не только мастера, сделавшие перерыв в работе, но и некоторые из посетительниц женского зала. По — моему, привлечённые оживлением в женском зале, подтянулись даже некоторые мастера и из мужского, и даже из маникюрного зала кто — то выглянул. То и дело раздавались приглушённые возгласы: «Ах, какая прелесть!» «Наша Антонина Васильевна словно двадцать лет где — то потеряла, хоть снова замуж выдавай» «Ну это, девочки, рука мастера! Где его вообще нашли?»…

— Так, девочки, ну — ка, хватит бездельничать! — прервала поток восторженных комментариев Вязовская. — Давайте принимайтесь за работу, вас клиенты ждут. А мы с вами, Алексей, пройдём в мой кабинет и поговорим с глазу на глаз.

Теперь я сидел на стуле более уверенно, да и Антонина Васильевна выглядела намного более доброжелательной, то и дело как бы невзначай бросая взгляд в лежавшее на столе маленькое зеркальце.

— Итак, товарищ Бестужев, вы твёрдо решили, что ваше призвание, молодого, здорового мужчины — женские причёски?

— Но ведь Вячеслав Зайцев шьёт одежду для женщин, и ни у кого это вопросов не вызывает, — парировал я. — Антонина Васильевна, так почему я не могу помочь нашим женщинам стать чуть красивее? Вы же видели, что я могу.

— Можете, это верно, — она снова украдкой погляделась в зеркальце. — Ну ладно, я поняла, что вы упрямый. Но учтите, к 40 годам вы можете заработать радикулит с остеохондрозом, артроз и тромбофлебит, да и зарплата у нас скромная. Сколько вы получаете на фабрике? 150? У нас официальная зарплата 100 рублей, плюс квартальная премия. Конечно, есть некоторые нюансы, делающие жизнь парикмахера, скажем так, интереснее, но вам пока об этих нюансах думать ещё рано.

Она подалась вперёд и внимательно посмотрела на меня поверх очков.

— Знаете, что я вам скажу, Алексей… Вы уже практически готовый мастер, но, такое ощущение, что парикмахерскому делу вас обучали не в Советском Союзе. Как я понимаю, вы и сами не в курсе своего профессионального образования. Однако, боюсь, не все наши клиентки согласятся стать подопытными моделями, многие уверены, что они лучше мастера знают, что у них должно быть на голове. Поэтому современным причёскам и тем более методам окрашивания волос вас пока будет обучать Наум Абрамович Кац. У Наума Абрамовича пошаливает сердце, и он перед Новым годом как раз собирался окончательно уходить на покой, так что с вашей помощью без мужчины в коллективе, надеюсь, не останемся. Уверена, профком «Чародейки» одобрит вашу кандидатуру. Но помимо того, чему вас обучит Кац, у вас должен быть официальный документ о том, что вы закончили соответствующее учебное заведение. Поэтому вечерами будете ходить на курсы парикмахерского дела. Правда, они уже почти месяц занимаются, но руководитель курсов мне кое чем обязана, так что решим вопрос. Думаю, за два оставшихся месяца нагоните. Когда курсы закончите — оформим в штат согласно расписанию. Устраивает вас такой вариант?

Ещё бы не устраивал! Я едва сдержал торжествующую улыбку. Убедившись в моём согласии, Антонина Васильевна поднялась, вышла из — за стола и протянула мне руку. Её рукопожатие было сильным, как у мужчины.

— И кстати, Бестужев, вы комсомолец? Не знаете? Вот и мы не знаем. По возрасту вы в комсомольцы уже не годитесь, для члена партии выглядите слишком молодо. Ладно, страна проживёт как — нибудь без ваших комсомольских взносов, ограничится вашими пожертвованиями в Фонд мира. Пока ваша трудовая книжка в отделе кадров кондитерской фабрики, вам придётся трудиться по прежнему месту работы, а сюда будете приходить по субботам. Не забудьте, кстати, заблаговременно подать заявление об увольнении.

Так началась моя двойная жизнь. В одной я трудился на фабрике, в другой вечерами шёл на курсы парикмахерского дела, а по субботам выступал в роли подмастерья Наума Абрамовича. На курсах из полутора десятка абитуриентов я был единственным мужчиной, и моих в большинстве своём юных сокурсниц интересовало, с чего это я решил выбрать такую уже непопулярную у мужчин профессию. Правда, когда на первом же практическом занятии я справился с заданием быстрее всех, вопросы такого рода как — то сами собой отпали.

В свою очередь, Наум Абрамович щедро делился со мной накопленным опытом, не забывая время от времени ударяться в воспоминания. Например, частенько вспоминал фронтовую молодость. Хотя как молодость… Когда началась война, Кацу было, как и мне сейчас, 33 года, он трудился по своей нынешней специальности в одной из московских парикмахерских.

— Я сам пришёл в военкомат, меня приписали к создававшейся 34—й армии. В конце июля 1941 года пошли в наступление под Старой Руссой против 10—го корпуса Вермахта. Сначала все было в нашу пользу, но затем немцы подтянули с новгородского направления дивизию СС «Мёртвая голова», затем 3—ю моторизованную дивизию и управление 56—го моторизованного корпуса. Впридачу «Юнкерсы» не давали жизни, с утра до вечера пикировали на наши позиции. Не знали, куда от них спрятаться. На моих глазах мальчишку, вчерашнего студента МГУ, призванного вместе со мной, очередью разорвало пополам. Ужасное зрелище…

Заканчивал войну Наум Абрамович уже в составе 2—го Украинского фронта, принимал участие в Пражской стратегической операции, в ходе которой Чехословакия была полностью освобождена от фашистских захватчиков.

— Я к тому времени уже числился личным цирюльником командарма, к тому времени уже маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского, — рассказывал Кац, не отрываясь от работы. — Он официально был женат, но «ппж» у него была Рая Гальперина, он назначил её заведующей столовой Военного совета. Впоследствии они поженились, она родила ему дочку. Стриг не только маршала, но и его ближайшее окружение, включая Раю. Ей всё больше укладки делал. Ещё Малиновский смекнул, что я в шахматы неплохо играю, частенько сажал меня за доску против себя. А как война закончилась, больше не виделись.

За рассказами о своей боевой не совсем уже молодости Наум Абрамович не забывал и просвещать меня в части ещё неосвоенных мною секретов парикмахерского искусства начала 1970—х. В первую очередь меня интересовали способы окрашивания волос, и тут для меня, привыкшего к уже готовым составам, открывались совсем неожиданные горизонты.

В то время как загнивающий запад давно завоевала продукция от компаний «Schwarzkopf», «Wella», «L’Oréal», «Revlon» и прочих монстров индустрии красоты, в Советском Союзе по большей части («Чародейка» всё же слегка выбилась в авангард) до сих пор пользовались допотопными методами. Вот как, к примеру, в нынешнее время делалось ставшее недавно модным мелирование. На голову клиентки надевали каучуковую шапочку с отверстиями или просто целлофановый пакет с дырочками в шахматном порядке. Тоненькие пряди доставали через отверстия и окрашивали гидроперитом (перекисью водорода), затем заматывали в фольгу. В простонародье техника называлась просто — «перышки».

— Многие предпочитают обесцвечивать волосы в домашних условиях, — просвещал меня Кац. — Например, берут раствор мыла и 32 % перекиси в таблетках. Либо мыльный порошок, перекись водорода, нашатырный спирт и пищевую соду. Но я не рекомендую, легко можно напутать с пропорциями или временем выдержки, а в результате волосы «сгорят» или получат совсем не тот цвет. Уж лучше потратить немного времени и денег, но сделать это качественно в парикмахерской.

По — моему, данная информация предназначалась в том числе и для ушей его очередной клиентки, которая как раз пришла на обесцвечивание.

Поведал Наум Абрамович и про способы окрашивания или ухода за волосами с помощью отваров трав. В дело шли отвары ромашки, шелухи лука, кора ивы, липовый цвет… Как говорится, голь на выдумку хитра, подозреваю, что такие способы — даже не советское, а чисто российское изобретение.

Самыми доступными красками для ухода за темными волосами сейчас считались хна и басма. Различные их пропорции давали разный цвет волос: от ярко — рыжего до почти чёрного. Кашицу из смеси красок наносили на волосы и оставляли для желаемого результата.

Но и тут находилось место для народного ноу — хау. Для темных волос также применяли… крепкий кофе, который придавал волосам коричневый оттенок. А крепким настоем чая

смачивали волосы, которые значительно и надолго изменяли свой цвет. Самым же «радикальным» был способ окраски темных волос чернилами: волосы становились иссиня — черными, но такая краска была очень нестойкой.

— У нас в «Чародейке» почти Запад, а вот многим советским парикмахерам приходится покупать обычные ножницы и перетачивать, — объяснял Кац. — У парикмахерских угол заточки должен быть 45 градусов, а у бытовых он составляет 30 или 70 градусов. Кто куда носят девочки перетачивать, обычно на завод. А вот филировочные ножницы, сам видишь, даже у нас в диковинку. В Союзе их не выпускают, достаём импортные, кто как умудряется, но обычно перекупаем у фарцовщиков втридорога. Есть у девчонок знакомые в этой среде. Так что если задержишься у нас — они тебе подскажут, к кому обращаться.

Деревянные «коклюшки» для химии тоже делали на заводах, кустарным, что называется, способом — у знакомого токаря. Наум Абрамович к нему не раз обращался с заказами, обещал и меня свести.

Тем временем в один из хмурых октябрьских дней я положил перед директором кондитерской фабрики заявление об увольнении по собственному желанию. Тот, однако, подписывать его не спешил.

— И куда же ты от нас собираешься уходить? В парикмахерскую «Чародейка»? Как же, слышал, моя жена посещала эту «Чародейку» пару раз… То есть ты хочешь сказать, что они вот так, запросто, берут к себе человека без опыта работы? И когда же ты понял, что в тебе дремлет парикмахер? Угу, понятно… И тебя не смущает, что ты солидно теряешь в зарплате? Ну да, ну да, не в деньгах счастье, согласен, однако не боишься превратиться в «летуна»? Сегодня ты перебрался в парикмахеры, завтра почувствуешь в себе призвание художника, послезавтра — повара… Так и будешь «летать» с места на место?

— Николай Владимирович, давайте заключим пари? Если я хотя бы год продержусь в «Чародейке» — с вас бутылка 5—звёздочного армянского коньяка. Если нет — коньяк с меня. Согласны?

— Ну и наглец ты, Бестужев, — покачал головой директор. — Ладно, держи своё заявление. Надеюсь, парикмахер из тебя получится толковый. Но учти, две недели обязан отработать.

В конце октября я, наконец, стал обладателем заветной книжицы тёмно — зелёного цвета с чёрным гербом Советского Союза и чёрной же надписью «ПАСПОРТ». Отныне Алексей Михайлович Бестужев (русский, холостой, бездетный) являлся полноправным гражданином СССР! Местом моего рождения от безысходности — видимо, не знали, что тут можно ещё придумать — была указана Москва, а местом временной прописки — общежитие кондитерской фабрики.

А ещё неделю спустя меня вызвали в военкомат и вручили военный билет. В прежней жизни довелось послужить, на этот раз в билете было лишь отмечено, что я являюсь рядовым запаса. Н — да, а если бы я сказал, что мне ещё нет 27, то что тогда, в армию загребли бы?

В ноябре украденный у Яхонтовых плащ сменило драповое пальтишко, приобретённое по дешёвке на блошином рынке на Тишинке. Разжился также серой кепкой и шарфом. Стоило подумать и о зимней обуви. Покупать бэушную обувь на толкучке я всё — таки брезговал, а то, что предлагалось в магазинах советскими производителями, выглядело весьма убого. Особый ужас вызывала модель «прощай молодость».

Однажды, в воскресенье забредши в ГУМ, увидел огромную очередь. Оказалось, народ выстроился за мужскими демисезонными ботинками «Цебо» производства Чехословакии стоимостью 35 рублей пара. Грустно вздохнув, я пошёл дальше: во — первых, я не мог позволить себе обувь за такие деньги, во — вторых, ботинки всё — таки были демисезонными, я же искал что — то потеплее. В итоге приобрёл за 25 рублей полусапоги из натуральной кожи и искусственным мехом внутри производства Саратовской обувной фабрики, да и то жаба загрызла.

Поскольку с фабрики я увольнялся, а у «Чародейки» своего общежития не было, соответственно, в полный рост стал вопрос с поиском жилья. Разрешился он благодаря помощи Вязовской, та договорилась, что меня пропишут в общежитии банно — прачечного комбината на улице Дунаевского. Правда, в отличие от предыдущего места проживания, здесь нужно было вносить ежемесячную плату в размере трёх с половиной рублей. Но за эти деньги я получал пусть и небольшую, но комнатушку на одного с выходящим во двор окном. Здесь тоже преимущественно обитали женщины, но мужчин всё же было побольше, нежели в общежитии кондитерской фабрики, так что в случае чего будет у кого занять молоток или пассатижи. Хотя, надеюсь, до такого «случая» не дойдёт.

Перед выездом из старого общежития я зашёл к участковому и проинформировал об отъезде, на что тот пообещал поставить в известность участкового того микрорайона, где я теперь буду обитать. Трогательным получилось прощание с Богданом, тот в порыве чувств вручил мне самое дорогое, что у него было — шматок домашнего сала. Я отказываться не стал, сало и впрямь было обалденным, один его вид (не говоря уже о запахе, а о вкусе я вообще молчу!) вызывал повышенное слюноотделение.

С тоской я вспоминал своё, казавшееся уже чем — то нереальным, джакузи, занимая очередь в душевую на 1 этаже общежития. Как и в общаге кондитерской фабрики, бойлер здесь включали лишь в определенные, называвшиеся помывочными часы, и местные обитатели места занимали уже заранее. Резиновые шлепанцы, которые во избежание заражения грибком я купил ещё в старом общежитии, переехали сюда вместе со мной.

Сортир, хоть и общий, но имелся в каждой секции. В нашем напротив унитаза на двери висел мешочек с газетами, можно было почитать и только потом использовать их по назначению. Причём, я заметил, лица партийных лидеров были кем — то заранее аккуратно вырезаны. Подозреваю, что это старался Лёликов, в прошлом, по слухам, служивший конвойным на зоне, а ныне пребывавший в статусе «стукача на доверии». Это мне уже другой сосед сказал, Сергеич. Здоровый и добрый в общем — то мужик, подвыпив, частенько гонялся за пенсионером, который на седьмом десятке всё никак не мог добиться хотя бы комнаты в коммуналке. Пару раз я заставал Лёликова возле своей двери, видно, чутко прислушивавшимся к тому, что происходило в моей комнатушке. Тот делал вид, что просто проходил мимо. Не знаю, что можно было услышать из — за двери, где живёт один человек? Что он разговаривает сам с собой, изливая потоки мерзкой клеветы на партию и правительство? Лёликов меня немного раздражал, но не до такой степени, чтобы взять этого сухонького человечка за шкирку и, как следует встряхнув, пригрозить сделать с ним что — нибудь нехорошее.

Заявление о приеме на работу я написал в последний день ноября.

— Слава звонил, интересовался, как у тебя дела, — как бы между прочим замечает Вязовская. — А вы что? — А что я, сказала как есть: парень ты смышлёный, пришел со своими идеями, а что не знаешь — схватываешь на лету.

— Ну спасибо, — смущаюсь я.

— Не за что, — добродушно улыбается она и тут же добавляет в голос жёсткости. — Смотри, Алексей, не подведи меня, я за тебя перед директором объединения поручилась. «Чародейка» — флагман в сфере парикмахерского искусства не только Москвы, всего Советского Союза.

— Не подведу, Антонина Васильевна, — обещаю я, проникшись важностью момента.

В половине восьмого утра в понедельник 3 декабря, аккурат в свой день рождения я переступил порог парикмахерской «Чародейка». Сегодня мне предстояло работать в первую смену. Здесь меня встречали уже как старого знакомого — примелькался, хотя и появлялся в первой половине дня по субботам. Однако Антонина Васильевна, проводящая перед началом рабочего дня в женском зале небольшую летучку, где собрались мастера и из мужского, всё же представляет меня будущим коллегам:

— Товарищи, сегодня в нашем трудовом коллективе на одного человека стало больше. Прошу любить и жаловать — Алексей Михайлович Бестужев.

В зале раздались аплодисменты, в которых прорезался чей — то женский голос: «Да знаем мы его!»

— Это хорошо, что знаете, — продолжила директриса. — Алексей будет работать в женском зале, надеюсь, он зарекомендует себя с самой лучшей стороны и станет достойной заменой нашему многоуважаемому Науму Абрамовичу, который через две недели нас покидает. Наум Абрамович, проводим вас достойно, всё — таки вы работаете в «Чародейке» с момента её открытия… Так вот, Алексей предлагает новые причёски, также он успел продемонстрировать новые методы окрашивания. Кроме того, он согласился поделиться своими наработками с коллегами, то есть с вами, но внедрять их мы начнём только после утверждения в Министерстве бытового обслуживания РСФСР, которое составит и расценки. Стрижём мы, как известно, по ГОСТу. Хочется верить, что новаторские идеи товарища Бестужева получат одобрение на самом высшем уровне. И кстати, он у нас сегодня именинник, и по этому поводу вручаю вам, Алексей, ваш первый набор парикмахерских инструментов.

Под аплодисменты и немного завистливые взгляды коллег получаю в своё пользование ножницы от всё той же фирмы «Wella», две расчёски (пластмассовую и металлическую), брашинг (с ностальгией вспомнился оставшийся в будущем электрический брашинг, сочетающий в себе также функции фена), плюс россыпь бигуди и «косточек» для крупной, средней завивки и «химии».

Не помешали бы филировочные ножницы, видимо, придётся и впрямь выходить на фарцовщиков. Не брать же взаймы у коллег. Машинка для стрижки с несколькими насадками имелась при каждом рабочем месте, но это считалось всё же больше аксессуаром мужского зала, и по большей части ею пользовались редко. Также в тумбочке каждого мастера стояли флаконы с шампунями, красящими средствами (включая крем — краску «Koleston») и лаком для волос.

Далее Антонина Васильевна проинструктировала мужского мастера и по совместительству председателя профкома Ольгу Барышникову, чтобы не забыла оформить меня членом профсоюза. Почему бы и нет, профсоюзы дают неплохие ништяки в виде тех же самых бесплатных путевок во всесоюзные здравницы. На Мальдивы и Паттайю я ещё неизвестно когда попаду, так что Ялта с Пицундой в данной ситуации — далеко не худший вариант. Даже Дом отдыха в Подмосковье и то сгодится на худой конец.

Выслушав напутствие Вязовской, я клятвенно пообещал, что буду стараться не посрамить честь советского парикмахера, после чего мне было выделено крайнее к окну рабочее место с набором собранных с миру по нитке инструментов. А ещё 5 минут спустя в это кресло уселась моя первая клиентка, попросившая сделать «химию». Наум Абрамович по ходу обучения доверял мне некоторых клиенток, да и на курсах я сдавал экзамен, делая как раз химическую завивку, но всё равно лёгкий мандраж присутствовал. К счастью, первый блин вышел не комом, и второй клиентке я уже уверенно сделал окрашивание той самой немецкой крем — краской, стрижку и укладку. Не заметил, как втянулся в работу. Единственное, что омрачало настроение — запрет на ещё не запатентованные в Министерстве стрижки.

Из ритма, когда на часах было 13.15, меня вывела лишь работавшая по соседству Настя Кузнецова, предложившая сходить перекусить в кафе на втором этаже.

— Мы обедать ходим по очереди, — объясняла она, пока мы поднимались наверх. — Иногда к нам клиенты идут по записи, на конкретное время, а так, если не аврал, выкраиваем минут 15–20 на обед. Так — то я с Наташей Анисимовой хожу, но у неё дочка приболела, она на сегодня отпросилась, врача вызвали на дом. А кто — то вообще предпочитает обедать дома, одни после смены, а вторые перед сменой… Слушай, а тебя правда к нам рекомендовал Вячеслав Зайцев?

— Есть такое, — немного смутился я, предвосхищая перешёптываний коллег за моей спиной.

— Тогда понятно, у нашей Антонины дочка в ОДМО манекенщицей работает, — как ни в чём ни бывало заявила Настя, пристраиваясь в конец очереди. — Как говорится, слуга за услугу. Ну так здесь чуть ли не половина по блату, а ты тем более мастер неплохой, да что там, получше многих из нас, все же помнят, как ты в первый день из нашей мымры сделал красотку.

«И никакая она не мымра!», — всплыла в памяти фраза из ещё не снятого Рязановым «Служебного романа».

Я взял «Витаминный салат», тарелку борща со сметаной, макароны с приличным на вид и, как оказалось, на вкус тоже шницелем, два кусочка хлеба, компот и ещё тёплый пирожок с луком и яйцом. Всё это мне обошлось в 90 копеек, и по привычке сделал в уме нехитрый подсчёт, хватит ли мне денег до зарплаты. Причём эта зарплата составляет обещанные Вязовской 100 рублей, плюс квартальная премия минус разного рода взносы. На кондитерской фабрике я устал сдавать по 50 копеек на разного рода взносы, включая дважды случившееся разрешение от беременности сотрудниц предприятия, которых ввиду их нахождения в декрет я и в глаза не видел. Опять же, теперь придётся платить за койко — место в общежитии. Похоже, выжить в такой ситуации будет затруднительно.

По ходу обеда Настя о чём — то меня расспрашивала, я механически отвечал, следя лишь за тем, чтобы не сболтнуть лишнего. По — прежнему приходилось придерживаться официальной версии с потерей памяти. Доедая борщ, я вспомнил, как в день нашего знакомства Антонина Васильевна заикнулась о некоторых нюансах, делающих жизнь парикмахера «интереснее» и, перебив болтливую соседку, в этот момент ковырявшую вилкой пюре с гуляшом, поинтересовался, что это за нюансы. Та, прежде чем ответить, быстро оглянулась по сторонам и заговорщицки зашептала.

— В общем, сам понимаешь, на нашу зарплату ноги протянешь, поэтому приходиться крутиться. Чаевые — это само собой, но мы ещё берёмся за надомную работу. Практически у каждой из нас есть клиенты, либо мы к ним в свободную смену или выходной ходим со своим набором парикмахерских принадлежностей, либо они к нам. Если мы к ним — выходит чуть дороже, нужно учитывать затраченное время и расходы на транспорт. Опять же, расходные материалы приходится приобретать за свой счёт, с работы много не унесёшь, тем более действует строгий подсчёт. А материалами пользуемся импортными, сам понимаешь, в какую копеечку это влетает. Но в целом за работу на дому мы берём практически по расценкам «Чародейки», только клиент платит не кассиру, а нам, так что мы в любом случае в плюсе.

— И сколько у тебя таких клиентов?

— Постоянных семеро, а в целом за месяц набирается иногда десяток. Ну и считай, в среднем с одной выходит трояк, потому что кому — то нужна просто укладка, а кому — то подавай окраску с «химией». Так что всяко 130–150 рублей лучше, чем 100. Плюс к тому полезные знакомства. Вот я, например, обслуживаю администратора цирка на Вернадского. Как понадобится — позвоню ей, и она распорядится, чтобы для меня и сына оставили два билета. Или для кого — то из моих коллег, потому что кто — то обслуживает такого же администратора, только из театра, и мы можем попросить друг за друга. Или вот Ася Петрова из мужского зала стрижёт директора «Новоарбатского» гастронома, у неё всегда в холодильнике дома вырезка, а не то безобразие из костей и жил, что выкладывается на прилавки. А куда сейчас без блата?

М — да, картина, если честно, вырисовывается безрадостная. Если мы хотим официально именоваться оплотом социализма во всём мире, но чтобы население этого «оплота» жило по — человечески, так или иначе придётся идти по китайскому пути. Вот только кто станет его претворять в жизнь? С деятелями типа Брежнева и его кликой каши уже не сваришь, у них задача — дожить спокойно и сытно свой век, не забыв о детях и внуках. Там уже всё прогнило. Если всё оставить как есть — страна уверенно скатится к развалу, повторяя пройденный в моей реальности путь. Может вообще лучше ничего не трогать?

«А как же Афганистан, как же развал страны Горбачёвым и Ельциным, как же разгул бандитизма в 90—е, в результате которого ты сам остался сиротой? — поддела меня совесть. — Тебе плевать на миллионы будущих разрушенных судеб, на стариков, которые будут умирать в нищете, на спивающихся мужиков, на садящуюся на иглу молодёжь? На то, что зарплату вместо денег станут выдавать продукцией, которую и продать — то никому нельзя? На то, что население страны сократится чуть ил не вдвое, и отнюдь не за счёт отколовшихся республик? На то, что в итоге Россией станет управлять кучка олигархов? Конечно, легче об этом не думать, а просто пытаться как — то устроиться в этой жизни. А может, ты неспроста оказался в этом, мать его, 1973 году? Может, всё — таки, Лёха, стоит рискнуть и попытаться что — то изменить?»

— Алексей, ты чего такой? — вывел меня из тяжких раздумий голос Насти.

— Что? А, прости, задумался что — то. Кстати, не подскажешь, у кого можно заказать филировочные ножницы?

— Сведу тебя с человеком, ему из — за границы привозят на заказ, только это придётся подождать и отдать за них рублей пятьдесят. Найдёшь столько? Если что, выручим, или в кассе взаимопомощи займёшь… Гляди, кто вон за тем столиком в углу.

Я проследил за её взглядом. За дальним столиком мужчина со смутно знакомым лицом неторопясь потягивал кофе и задумчиво поглядывал сквозь оконное стекло на зимнюю Москву.

— Ты что, не узнал? Это же Баталов!

И точно! А я — то думаю, кого он мне напоминает. В моём 2019—м Баталова уже и в живых нет, а сейчас он выглядит вполне ещё ничего, даже не пенсионер, наверное. Так ведь сколько их ещё, живых звёзд советского театра и кино, певцов и музыкантов… Со временем, глядишь, не только Баталова увижу вживую.

— Он у нас в мужском зале раз в месяц стрижётся, у одного и того же мастера, Регинки Редичевой. Вообще — то к нам стричься много кто из артистов приходит, даром что парикмахерская работает без году неделя. Высоцкий, например, Александр Демьяненко, Михаил Пуговкин… Да и в женском зале знаменитых клиенток хватает: Эдита Пьеха, Наталья Фатеева, Валентина Малявина… Однажды ко мне Марианна Вертинская в кресло села. Ну а что ты хотел, наша парикмахерская хоть и открылась не так давно, но сразу же стала самой популярной в Москве. Я до этого в «Красном маке» работала, тоже престижное место, но с этим, конечно, не сравнится… Ой, что же это мы с тобой всё сидим, работать пора бежать! Хорошо бы Антонине Васильевне на глаза не попасться.

Однако обошлось, никто нас не хватился, а под конец моей смены ближе к 2 часам дня Вязовская сама села ко мне в кресло, попросила обновить свой middle — bob и наконец — то прокрасить корни крем — краской. Причём после того, как мы закончили, пошла в кассу и заплатила три рубля пятьдесят копеек, по каким — то своим аналогиям высчитав, какие услуги на такую сумму можно получить в женском зале, если пока стрижка «middle — bob» не одобрена в Министерстве и не внесена в прейскурант цен.

На следующий день я работал во вторую смену, с 14 до 20 часов, а вечером, наслаждаясь лёгким морозцем, неторопясь брёл к станции метро, проложив путь через Старый Арбат. В эти годы он разительно отличался от того Арбата, к которому я привык. Ни кафешек тебе, ни макдональдсов, ни привычной иллюминации… Фонари стоят через пень колоду, ещё немного света дают окна старых домов, за которыми изредка мелькают тени их обитателей. Чёрные провалы подворотен напоминали жерла пылесосов, грозя втянуть в своё чрево редкого прохожего. И это центр многомиллионного города! Хотя и в центре Нью — Йорка попадаются такие закоулки, что туда без сопровождения пары копов лучше не соваться. Помнится, в прошлом году (это для меня «в прошлом») решил я пройти дворами, чтобы сократить путь к отелю. Когда меня окружили четверо молодых, темнокожих парней и предложили расстаться с наличностью, айфоном и Apple Watch, я с благодарностью вспомнил уроки Палыча. Когда двое легли, не подавая признаков жизни, оставшаяся парочка предпочла включить заднюю передачу. Надеюсь, их менее удачливые друзья не остались инвалидами.

Вот и здесь что — то типа гарлемских трущоб. Тем не менее, я был счастлив. После пропахшего ядрёными лаками женского зала парикмахерской дышалось легко, в какой — то момент я остановился, снял кепку, чтобы не свалилась и, закрыв глаза, подставил лицо снежинкам. Те таяли, стекая каплями вниз по щекам, подбородку и шее, исчезая где — то под шарфом. Мне было хорошо. Я наконец — то занимаюсь любимым делом, и ни о чём другом думать пока не хотелось.

— Ты что делаешь?! Стой! А ну верни немедленно!

Отчаянный крик выдернул меня из нирваны, заставив вернуться на грешную землю. Кричала девушка, или, вернее, молодая женщина лет около тридцати, в сбившемся на затылок платке, а в сторону ближайшей подворотни от неё улепётывал с женской сумочкой в руках какой — то мужик. Понятно, гоп — стоп средь белого дня, вернее, вечера. А ещё говорят, что в СССР преступность была чуть ли не на нуле.

Сунув кепку в карман, чтобы не свалилась во время бега, я что было сил припустил за грабителем. Пробегая мимо жертвы, про себя отметил, что девица очень даже ничего, и тут же себя одёрнул: не о том думаешь, Лёха, думай, как не поскользнуться и догнать преступника. Тот, видимо, не ожидал столь быстро начавшейся погони и, похоже, даже не сразу понял, что она началась, так как бежал я бесшумно, во всяком случае, без криков, и не топая подошвами по укрытому снегом асфальту. Лишь когда расстояние между нами сократилось метров до пяти, ворюга заметил, что его преследуют. Однако, судя по тому, как он тяжело, с хрипотцой, дышал, было похоже, что на ускорение мужик просто не готов. Небось дымишь как паровоз, вот и результат, не без доли ехидства подумал я, толкая убегавшего в спину. Тот, потеряв равновесие, неловко взмахнул руками и распластался животом на убелённом снегом асфальте. Впрочем, он тут же перевернулся на спину, и лёжа попытался меня лягнуть. Не на того напал, дядя! А ведь и впрямь дядя, какой — то потрёпанный жизнью мужик лет сорока, думал я, уворачиваясь от удара и тут же носком своего полусапога как следует заехав по колену другой ноги. Да ещё и перегаром, кажись, несёт, совсем не готовился гражданин к ограблению, на что только надеялся?

Не теряя времени, я прыгнул ему на грудь и в стиле бойца смешанных единоборств начал наносить удары по лицу. После четвёртого или пятого удара прекратил избиение совсем уж сомлевшего оппонента, подобрал лежавшую рядом сумочку и, схватив грабителя за воротник куцей телогрейки, заставил принять вертикальное положение, не забыв нахлобучить его на голову шапку. Зима всё — таки, вдруг простудится.

— Давай двигай, — подтолкнул я его в спину, не отпуская воротника.

Тот невнятно матерился, но шёл сам, иначе я просто упарился бы его тащить. Пока я даже не знал, что с ним делать, во всяком случае, это мой трофей, который я обязан продемонстрировать жертве, прежде чем вернуть ей похищенное. Подходя к месту преступления, я услышал взволнованный голос:

— …выхватил прямо из рук и бросился бежать. А за ним какой — то молодой человек побежал, не знаю, то ли догнать пытался, то ли с ним заодно.

— Первый вариант верен.

Я вытолкнул воришку в круг света под фонарь, где в этот момент пострадавшая излагала милиционеру и ещё паре стоявших рядом зевак хронологию происшедших событий.

— Ой, вот же они!

Девица в этот момент была чудо как хороша! Стройные ножки в модных и на вид совсем не зимних сапожках под колено, приталенное пальтишко до середины бедра, из — под платка выбивается длинная прядь, на щёчках румянец, глаза блестят, чуть пухлые губки приоткрыты… Я аж залюбовался, на мгновение ослабив бдительность, чем едва не воспользовался грабитель, тут же сделавший попытку вырваться. Но в этот момент его уже держал за рукав телогрейки представитель правоохранительных органов.

— А — а, Фунтиков, он же Фунт, — довольно осклабился тот. — Давненько не виделись. Что, за старое взялся? Похоже, пора тебя отправлять за 101—й километр.

— Это ваше, если не ошибаюсь? — протянул я даме сумочку.

— Простите меня Бога ради, — прижала она к груди ладошки в пушистых варежках. — Я подумала, что вы могли быть заодно, просто вы пробежали мимо…

— Ничего страшного, на вашем месте так могла подумать любая. Держите наконец сумочку.

— И проверьте её содержимое, — добавил милиционер.

Со второй попытки мне удалось вручить ей сумочку, в которой 20 рублей с мелочью и косметичка оказались нетронутыми. Тем временем подъехала вызванная по рации дежурная машина с отделением сзади для задержанного. Я попытался отмазаться от поездки в РОВД, но мне заявили, что обязаны взять с меня показания, равно как пострадавшая должна написать заявление. Её слабая попытка возразить, что, может, не стоит и она, получив сумочку обратно, пойдёт домой, действия не возымела. Так что всей компанией нам так и пришлось, втиснувшись в «газик», двигать в райотдел милиции.

Допрос проводил дежурный капитан. Из того, что я услышал, узнал, что пострадавшую зовут Елена Владимировна Кислова, она работает художником — реставратором в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина, что она в разводе, а дома её ждёт 5—летняя дочка, оставшаяся на попечении бабушки. И что бабушке — маме Елены Владимировны — нужно домой, так как дома муж — дедушка Кисловой — лежит со сломанной ногой, и за ним нужен уход. А она и так задержалась, заходила к подруге забрать долг 15 рублей. В общем, чем быстрее она попадёт домой — тем быстрее её мама убежит к травмированному папе, и она уже готова подписать что угодно, лишь бы её уже, наконец, отпустили.

— Можем выделить служебный автомобиль, если так сильно торопитесь, — сочувствующе заметил капитан.

— Нет, спасибо, мне отсюда до дома буквально три квартала. Я так — то с работы пешком хожу, за полчаса добираюсь.

— Ну смотрите, дело ваше. Когда будет суд, мы вас вызовем повесткой. Пока свободны.

— Я могу проводить. Мало ли, вдруг ещё какой — нибудь Фунтиков захочет поживиться содержимым вашей сумочки.

Кислова посмотрела на меня и длинными, изящными пальцами отбросила с глаз прядь волос. Ресницы у неё густые и, похоже, свои, отметил я про себя на автомате.

— А что, тоже вариант, пусть ваш спаситель вас и проводит, — обрадовался капитан. — Только сначала придётся тоже поставить подпись. Кстати, паспорт — то у вас свежий…

— Так ведь месяц назад получил.

— А со старым что, потеряли?

Интересно, сколько мне ещё предстоит пересказывать мою историю? Вздохнув, я принялся за краткий пересказ, после которого капитан не поленился позвонить домой моему участковому и проверить информацию.

— Да — а, любопытная история, — покачал головой дежурный. — Ладно, пока все можете быть свободны.

Идти и впрямь оказалось недалеко, моя новая знакомая жила в районе станции метро «Смоленская». Причём она не так уж и спешила, видимо, тоже наслаждаясь тихой погодой и неторопливо падавшими снежинками. По пути Лена ещё раз выразила свою глубочайшую признательность за поимку преступника, и снова попросила прощения за своё предположение о моём соучастие в ограблении, на что я отреагировал фразой типа: «Да ладно, дело житейское».

— А вообще я первый раз встречаю мужчину — парикмахера, да ещё женского мастера, — улыбнулась она, напомнив тем самым о моих недавних откровениях в РОВД.

— Ага, сегодня был мой второй официальный рабочий день в «Чародейке». А мой вчерашний дебют совпал с моим днём рождения.

— Серьёзно?!

Я с невозмутимым видом достал и раскрыл паспорт.

— Это вам вчера тридцать четыре стукнуло, получается? Что ж, поздравляю!

— Спасибо, а вам сколько, если не секрет?

— Вообще — то женщин о возрасте спрашивать не принято… Ладно, откровенность за откровенность. Мне двадцать восемь, я в разводе три года, и моей дочке пять лет…

— А сейчас с ней сидит бабушка, которой очень нужно к загипсованному дедушке, и поэтому мы мчимся домой как наскипидаренные, — не удержался я от лёгкого стёба.

— Ой, ну сил с вами нет, — негромко рассмеялась она. — А ведь правда, гуляем как влюблённые, и в ус не дуем, а мама — то, наверное, волнуется. Я ведь должна была уже час назад быть дома… Кстати, нам в эту подворотню… А вот и мой дом, спасибо, Алексей, что проводили.

Мы остановились у небольшого дворика, в глубине которого высилось 4—этажной здание, по виду довоенной постройки.

— Давайте уж провожу до подъезда, и мне, и вам будет спокойнее, — предложил я.

Мне почему — то не хотелось с ней расставаться, в душе поселилось такое чувство, будто я знаю её целую вечность. У двери подъезда мы какое — то время стояли молча, наконец Лена выдохнула вместе с облачком пара:

— Пока мы шли, я думала, а вдруг где — то у вас есть и жена, и дети, а вы об этом забыли… Может же быть такое?

— Не исключено, — пожал я плечами. — Но какое — то внутреннее чувство подсказывает, что все эти годы я искал ту единственную, при виде которой моё сердце встрепенётся и скажет: «Лёха, это она, та, которую ты ждал всю свою жизнь. И если ты упустишь свой шанс — другого уже не будет». И кажется, сейчас оно… встрепенулось.

Опустив глаза, она закусила губу, и даже в слабом свете уличного фонаря было заметно, как зарделись её щёки.

— Спасибо вам ещё раз, до свидания!

Хлопнула дверь подъезда, и я остался один. Снег усилился, похоже, к утру навалит сугробы, и коммунальным службам, включая двужильных дворников, ни свет ни заря предстоит тяжкий труд. А мне не помешало бы поспешить, так как после 23.00 в общежитии начинает действовать комендантский час, и лезть наверх по пожарной лестнице, стучась в окно соседям, мне совсем не улыбалось. А мысли упорно возвращались к моей новой знакомой, и на душе было отчего — то радостно, светло и грустно одновременно.

Бывший председатель совета директоров «Промстройбанка» с чувством, как сказал бы дорогой наш Леонид Ильич, глубокого удовлетворения держал в руках набор документов: паспорт гражданина СССР, трудовую книжку, а также военный и профсоюзный билеты. Теперь он по новенькому, однако специально слегка потёртому по уголкам паспорту, в котором красовалась его усатая физиономия (перед посещением фотоателье почему — то не стал сбривать), не какой — то там Рыбаков, тем более уже второй месяц как покойный, а Игорь Николаевич Кистенёв, 1923 года рождения, уроженец провинциального приволжского города, где был прописан по улице Карла Маркса—16 и выписан оттуда же месяц назад, прежде не женатый и хвоста в виде детей не имеющий. Документ якобы был выдан 5 лет назад в паспортном столе того самого приволжского города, хотя на самом деле Кистень получил его только что из рук человека, попросившего за свою работу целых десять косарей. Или всего десять — это смотря с какой стороны поглядеть. Для экс — банкира в данный момент сумма серьёзная, но далеко не критичная, а набор документов, решающие сразу множество проблем, того стоили. В трудовой было три записи: первая сообщала о том, что её владелец первые 11 лет своей трудовой деятельности провёл в стенах велозавода родного города, затем 8 лет работал экспедитором, а последние 10 лет добывал золото бульдозеристом на прииске «Нижний Куранах» в составе треста «Алданзолото». Соответственно он состоял в профсоюзных организациях этих самых предприятий. А военный (он же «белый») билет подтверждал, что Игорь Николаевич по причине тяжелого детства и плохого питания был слаб здоровьем, так что к строевой службе оказался не годен, и всю войну на заводе, где в мирное время выпускали велосипеды, вытачивал болванки для снарядов. Правда, судя по тому, что в дальнейшем он подался на севера́, здоровье ему всё же поправить удалось.

— Не сомневайтесь, молодой человек, работа выполнена на совесть. Бланки подлинные, а печати от настоящих не отличит даже специалист. Образец печати с «Алданзолото» почтой шёл почти две недели, так что всё сделано согласно оригиналу, — не удержался от комментария старый еврей. — А в военном билете все записи и штампы проставлены, включая постановку на учёт.

Для 78—летнего Семёна Марковича Баскина 50—летний заказчик и впрямь мог считаться в какой — то мере «молодым человеком». За его плечами была богатая биография: работа подмастерьем у одесского сапожника дяди Пинхаса, попытка поступления в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, куда не был принят по причине происхождения, Гражданская война, где Семён Маркович вволю настрелялся по буржуям — кровопийцам, ВХУТЕМАС, работа художником — гравёром, обвинение в троцкизме и шпионаже в пользу английской разведки, приговор к высшей мере, заменённый на 15 лет лагерей, выбитые зубы и сломанный нос, но не сломленная воля в первые месяцы пребывания в Бамлаге, татуировки зекам, которые за красивые рисунки расплачивались папиросами или махрой, этап в Норильлаг, освобождение в 1953—м, реабилитация и возвращение в Москву в 1956—м… До выхода на пенсию Семён Маркович трудился в небольшой гравёрной мастерской, и тогда уже начал выполнять заказы, которые могли обернуться для него новым сроком. На пенсии Баскин продолжил сотрудничество с людьми, которым с законом не по пути, поддельные документы его работы были высшего качества, правда, браться за изготовление фальшивых денег наотрез отказывался, хотя такие предложения ему и делались время от времени. С Уголовным кодексом РСФСР Семён Маркович был знаком хорошо, прекрасно понимая, что между 5 годами исправительных работ и высшей мерой, как говорят в Одессе — очень большая разница.

— Согласен, качество действительно на высшем уровне, — сказал Кистень, пряча документы в карман. — Держите остаток за вычетом задатка.

Купюры перекочевали в руки старого мастера, и тут же были убраны в выдвижной ящичек стола. Услышав на прощание: «Обращайтесь, если что», Игорь Николаевич покинул квартиру мастера, спустился по скрипучей лестнице деревянного барака и, выйдя из подъезда, натянул на уши пыжиковую шапку. От раннего ноябрьского морозца пощипывало в носу и немного слезились глаза, но в целом погода бодрила, хотя ещё больше бодрило присутствие во внутреннем кармане пиджака «Трудовой книжки» и паспорта гражданина Союза Советских Социалистических Республик.

Выйти на старого афериста было нелегко. Для начала пришлось как следует взять за грудки Викто́ра, который, уже осведомлённый о смерти Рыбакова, догадывался, что перед ним бандит какой — то новой, беспредельной формации, и с перепугу сдал выходы на полукриминального типа с ипподрома по прозвищу Альберто, державшего в своём кулаке всех «зарядчиков».

Сам же по настойчивой просьбе Кистеня позвонил ипподромному мафиози, сказав под диктовку, что есть важный разговор, в итоге последний согласился принять Викто́ра у себя дома, назвав адрес. По нему — то к любителю скачек и завалился Кистенёв, подкараулив момент, когда проживавший один Альберто возвращался из магазина и ещё не успел закрыть дверь. Апперкот в печень сделал мафиози чуть более покладистым. Кистень в лоб спросил, как выйти на приличного мастера по подделке документов, тот сознался, что слышал про некоего старого фармазона — еврея, но как зовут и где его найти — понятия не имеет. Зато может подсказать координаты человека, который точно знает, как отыскать этого мастера.

Заставив жертву позвонить этому самому человеку, Игорь Николаевич вскоре стал обладателем адреса, по которому в данный момент проживал Семён Маркович. На прощание попросил Альберто позвонить старому еврею, тот начал было кочевряжиться, однако после нескольких ударов в область печени и почек, а также обещания закопать живьём доморощенный мафиози согласился сделать звонок. Может быть, рассчитывал, что сразу после того, как гость уберётся, перезвонить Баскину или дружкам из криминальной среды, но Кистенёв такой возможности тому не предоставил. Оставив остывающий труп лошадника с ножом в сердце на полу его же квартиры, он перед уходом пошарил по укромным уголкам квартиры, где могла затаиться наличность. В итоге разжился почти полутора тысячами рублей, хотя рассчитывал на большее. От экспроприации золотых украшений, обнаруженных в маленькой шкатулке, отказался: сдавать в ломбард — можно запалиться, а просто заныкать куда — нибудь на «чёрный день»… Игорь Николаевич надеялся, что этот день в его жизни наступит ещё нескоро.

Напоследок по какому — то наитию подёргал доску подоконника и, к его радостному удивлению, та легко выдвинулась, а внутри обнаружился небольшой тайничок. В нём покоилось что — то, завёрнутое в тряпицу. Уже по форме и весу Кистень догадался, что это может быть, а развернув, удовлетворённо кивнул. Он держал в руках явно трофейный «Вальтер», причём с одной вставленной обоймой и одной запасной, в каждой по 8 патронов. Из такого ему доводилось когда — то стрелять, помнится, целую обойму по бутылкам выпустил. Пистолет мог уже где — то «запалиться», но Игорь Николаевич решил всё же на свой страх и риск его забрать. Дела, которые он планировал решать, могли потребовать использования огнестрельного оружия.

Семён Маркович его ждал. Тот, помимо звонка от Альберто и сам, похоже, нутром почуял, что пришедший к нему человек отношения к органам не имеет, так что без вопросов согласился выполнить заказ, потребовав задаток в половину оговорённой суммы. Кистенёв мог не отдавать вторые пятьсот рублей, попросту кинув или вообще придушив старика, дабы тот никому не проболтался о таком нехорошем гражданине, как Кистенёв И. Н. Однако ещё во время их первой встречи он пропитался чувством уважения к Семёну Марковичу, поняв своим звериным чутьём, что этот старик с вмятой переносицей и вставной челюстью имеет заслуженный авторитет в воровском мире, и лишнего никому не скажет.

Стоя у подъезда старого московского дома, который наверняка снесут в ближайшие лет десять и на его месте построят какое — нибудь безликое убожество из стекла и бетона, Кистень бросил взгляд на циферблат «Patek Philippe». Теперь его путь лежал к ближайшей телефонной будке. Идти пришлось около квартала. Дождавшись, когда молодая женщина освободит таксофон, он закрылся в кабинке с на удивление целыми стёклами, достал оставшийся ему в наследство от Рыбакова блокнот и открыл нужную страничку. Ага, вот он, Капустин Вит. Григ. Опустил в щель 2—копеечную монетку и набрал номер.

— Виталий Григорьевич? Добрый день! Вам удобно разговаривать? Я к вам по личному вопросу. Скажем так, квартирному. Разговор, сами понимаете, не телефонный, могли бы мы с вами встретиться с глазу на глаз? Нет, в Банном переулке я ещё не был. Я человек не местный, многого не знаю… А точный адрес скажете? Хорошо, записываю.

Металлическая полочка в таксофоне оказалась как нельзя кстати. Кистенёв положил на неё блокнот, освободившейся рукой достал карандаш и под диктовку невидимого собеседника записал координаты.

— Меня как зовут? Игорь Николаевич. Хорошо, завтра в 15 часов. Как мне вас узнать? Ага, ясно, тогда до встречи.

На следующий день в 14.50 Игорь Николаевич стоял у входа в «Городское бюро по обмену жилплощади». Внутри клубился народ, это чем — то напомнило ему фондовую биржу, однако Кистенёв туда не заходил, так как было велено ждать у входа. Наконец возле тротуара притормозила белая «Волга» с сидевшим за рулём солидным мужчиной в распахнутой лисьей шубе. Кистенёв подошёл и постучал фалангой указательного пальца в стекло со стороны пассажира. Водитель перегнулся и приоткрыл дверцу, Кистень уловил запах дорогого парфюма.

— Вы Игорь Николаевич? Садитесь быстрее, а то холода напустите.

В машине было тепло, даже слишком, печка работала на полную мощность.

— Диабет, плохое кровоснабжение сосудов, оттого постоянно мёрзну, — пояснил Капустин. — Итак, Игорь Николаевич, я так понимаю, вас интересует квартирный вопрос? Размен?

— Нет, хочу купить жилплощадь в столице. Сам я из провинции, последние пять лет работал на золотых приисках, теперь хочу перебраться в Москву. Знающие люди порекомендовали вас.

— А кто именно, позвольте полюбопытствовать?

— Володька Рыбаков, он говорил, вы ему тоже помогли с квартирой.

— Рыбаков? — потемнел лицом маклер. — А откуда вы его знаете?

— Володьку — то? В прошлом году познакомились, случайно. Я на недельку в Москву приезжал покутить, было у меня с собой немного золотишка в виде песка, искал, кому бы его скинуть за хорошую цену. Тут Вовка и подвернулся, видно, дошли до него слухи. Нормально заплатил. А этим летом я снова в златоглавую наведался, тут уже конкретно выяснял насчёт жилья, он и поделился вашим телефончиком.

— Понятно… С тех пор его не видели и ничего не знаете?

— Нет, не видел, и не созванивались. А что случилось? — изобразил озабоченность Кистенёв.

— Так убили его, в своей же квартире зарезали, ещё в сентябре.

— Да вы что?! Ай — яй — яй, беда — то какая… Такой парень был хороший… И кто ж посмел — то? За что?

— Кто ж знает, за что… Подозреваю, кто — то навёл на него грабителей. Там из заначки, по слухам, нашли всего полторы тысячи, а должно было быть куда больше.

«Вот говнюк, — подумал Игорь Николаевич, — всё — таки полторы штуки закроил».

— Жаль человека, хороший был парень, — вздохнул он. — Однако, это не снимает с повестки дня вопрос о приобретении квартиры в Москве.

— На какой вариант рассчитываете?

— Неплохо бы прикупить кооперативную квартиру на Котельнической набережной. Для начала можно однокомнатную.

— Однако у вас запросы, — усмехнулся маклер. — На Котельнической квартиры стоят втридорога, представляете, на какую сумму это может потянуть?

— И на какую же?

Озвученная цифра заставила Кистенёва задумчиво почесать переносицу.

— Это без стоимости моих услуг, — уточнил Капустин. — Большая наценка идёт за оформление прописки, сейчас в Москве иногородних так просто не прописывают. Согласны выложить такую сумму?

— Может, есть другие варианты получить жильё и прописку и в Москве?

— Вы семейный? Нет? Отлично, тогда можно оформить фиктивный брак.

Кистенёв вопросительно приподнял брови.

— В общем, у меня есть знакомая, которая срочно продаёт однушку на «Соколе». Она женщина незамужняя, вы холостой, оформляем фиктивный брак, она вас прописывает, вы отдаёте ей деньги, для виду пару недель живёте вместе, затем спустя какое — то время вы разводитесь, она выписывается, и более вы не встречаетесь. Устраивает вас такой вариант?

— В какую сумму влетит эта афера?

— Обижаете, Игорь Николаевич… Прочему сразу афера? Всё делается по закону, за исключением моей небольшой комиссии за оказанные услуги.

— И сколько составит ваша небольшая комиссия?

— Тысяча рублей. Но учтите, что в эту сумму входит работа с нотариусами и прочей чиновничьей братией, которые пальцем о палец не ударят, если им не дать на лапу. Что касается моей знакомой, то она продаёт жилплощадь за 7 тысяч рублей. По Москве, согласитесь, цена божеская, тем более не окраина. Здание сталинской постройки, неподалёку от «генеральского» дома. Второй этаж, санузел, правда, совмещённый, зато коридор и кухня просторные.

В такую сумму с учётом услуг маклера Игорь Николаевич укладывался, ещё и около тысячи оставалось на жизнь. Что ж, придётся какое — то время вести скромный образ жизни, хотя он уже и начал привыкать к ресторанному питанию, в том же ресторане гостиницы «Советской» он стал завсегдатаем и швейцар, завидев его, загодя услужливо открывал дверь, зная, что десятка точно осядет в его кармане. Так что, видимо, придётся вспомнить навыки приготовления яичницы и варки макарон с сосисками, и привыкать в ближайшее время к супам из пакетиков. По воспоминаниям детства, в это время они были не в пример вкуснее без всяких глутаматов и куда полезнее. Хотя лучше с такой диетой не затягивать, желательно как можно быстрее искать способы личного обогащения.

Два дня спустя Кистень выписался из очередной гостиницы, где всё ещё проживал по паспорту Рыбакова и съехался с 41—летней Натальей Юрченко, работавшей администратором в концертном зале имени Чайковского. Хозяйка квартиры оказалась вполне ничего себе бабёнкой, если не обращать внимания на прилипшую к носу родинку. В ЗАГСе их расписали без проблем, поддельный паспорт не вызвал у его сотрудницы вопросов, таким образом, экс — банкир наконец официально получил московскую прописку. Передача денег происходила из рук в руки в присутствии маклера.

Договорились, что «молодые» для видимости вместе живут неделю, затем идут в ЗАГС, пишут заявление и разводятся, после чего Наталья Анатольевна выписывается из квартиры, оставляя её «бывшему». Ночевать Кистенёву эту неделю предстояло на раскладушке, однако он в брачную ночь забрался на разложенный диван хозяйки, которая, как оказалось, совсем не возражала против такого развития событий. Она была бы не против обрести женское счастье с таким решительным, пусть и грубоватым мужчиной, однако тот не горел желанием связывать себя узами брака, потому в заранее оговоренный день Наталье Анатольевне пришлось сопровождать своего временного сожителя в ЗАГС и оформлять заявление на развод. Капустин каким — то образом договорился, что их развели уже на следующий день.

Как — то ещё в прошлой жизни бывшая жена и мать его детей, имевшая за плечами два высших образования и статус профессорской дочки, в порыве чувств назвала его мизантропом. Игорь Николаевич это слово где — то слышал, но не знал, что оно обозначает. Из интереса полез в справочники, и выяснил, что мизантроп — это человек, который избегает общества людей, нелюдим, страдает или наоборот наслаждается человеконенавистничеством. Сначала он было оскорбился, но, подумав, понял, что жена в общем — то права. Он никогда и никого по — настоящему не любил, был сначала волчонком, а затем волком — одиночкой, использовал людей в своих интересах, а использовав, мог выкинуть за ненадобностью. Но в то же время понимал, что живи он по — другому — не было бы у него всего того, что он имел на тот момент. А значит, ему не в чем себя упрекнуть. Тот же принцип он исповедовал и сейчас, угодив по чьей — то прихоти чуть ли не на полвека назад. Вряд ли человеколюбие поможет ему в «эпоху застоя», когда проповедовался кодекс строителя коммунизма, а на самом деле добиться более — менее серьёзного статуса можно лишь

Получив прописку и жильё, Игорь Николаевич, дабы власти не впаяли ему срок за тунеядство, решил подыскать какую — нибудь непыльную работёнку. Так как особых знакомств в Москве завести пока не удалось, сделал звонок Капустину.

— Непыльную и чтобы на ней не появляться? Хм, за такую работу, я думаю, как бы самому не пришлось доплачивать.

Кистенёв сказал, что согласен, спросил примерную сумму и четыре дня спустя его трудовая книжка легла в сейф начальника отдела кадров ВДНХ СССР. За строчку, гласящую, что Игорь Николаевич трудится на ВДНХ дворником, он единовременно заплатил 200 рублей, догадываясь, что в дальнейшем скромная дворницкая зарплата будет перекочёвывать в карман кадровика, либо делиться между ним и сотрудником бухгалтерии. Но в общем — то ему было плевать, зато теперь он целыми днями — а возможно и ночами — мог заниматься настоящим делом. Становиться фарцой он не собирался, слишком мелко. В своих мечтах Игорь Николаевич видел себя крупным цеховиком, зарабатывающим в месяц сотни тысяч, а то и миллионы полновесных советских рублей. У него будет своя империя, связи в органах власти и правопорядка. Правда, нужен стартовый капитал, а для этого, скорее всего, придётся всё же потрясти пару — тройку дельцов, а лучше вообще их устранить — конкурентов Кистень не любил.

Конечно же, он прекрасно помнил о действовавшей в эти годы банде Япончика. Среди отечественных рэкетиров, которые, как грибы после дождя, повылезали в лихие 90—е, Гена «Монгол» Карьков и Слава «Япончик» Иваньков считались первопроходцами этого криминального бизнеса. Собрав в Москве банду в начале 1970—х, Монгол и его подельники, в числе которых оказался Иваньков, начали совершать разбойные нападения на квартиры высокопоставленных лиц. Жертвы зачастую даже не обращались в милицию, опасаясь расспросов о происхождении похищенных вещей. В числе жертв банды были фарцовщики, цеховики, коллекционеры, работники торговли и сферы обслуживания. В 1972—м, то есть в прошлом году, Карьков отправился в места не столь отдалённые, а его дело с успехом продолжил Япончик. Поэтому для начала Кистень планировал собрать собственную банду и устранить конкурентов, тем самым обезопасив свой будущий бизнес от посягательств Япончика и прочей шушеры, а там уже можно будет на выбор убирать цеховиков — Игорь Николаевич не собирался делить с кем — то поляну, с которой мог и сам собрать всю землянику.

Вскоре он посетил секцию бокса от общества «Трудовые резервы». Конечно, оснащение здесь было не то, к которому он привык в XXI веке, но в плане тех же тренажёров не хуже, чем в конце 80—х, когда он с парнями переступил порог одной «качалок». В числе друзей был и Толик, и именно там зародилась их банда, наводившая ужас на предпринимателей родного провинциального городка.

Кистень дождался окончания занятий и попросил немолодого тренера, которого подопечные называли Васильичем, пообщаться с глазу на глаз. Тот, подумав, что это отец кого — то из его подопечных, пригласил посетителя в тренерскую.

— Когда — то в своём родном городе я занимался боксом, потом на долгие годы пришлось это дело забросить, а сейчас хочу вернуться к занятиям, — заявил Кистенёв. — Надо поддерживать себя в форме. Встану где — нибудь в уголке и начну колотить мешок, никому мешать не буду. Вот столько будешь получать от меня каждый месяц.

С этими словами он положил на стол пять 10—рублёвых купюр.

— Убери, — сказал тренер, не притрагиваясь к деньгам. — Заниматься приходи, а денег больше не предлагай, иначе выгоню. Но первым делом — справка из диспансера, мне сердечные приступы на тренировке ни к чему.

Неделю спустя Кистень приступил к занятиям. На первую тренировку он заявился в новеньком костюме «Адидас». Витя Белов свёл его с коллегой, который специализировался на фарцовке спортивной одеждой. За костюм, кроссовки и объёмную сумку от Ади Дасслера пришлось выложить 650 рублей, и то продавец скинул оптовику сотню. Зато теперь можно было не волноваться, что у «треников» после первой же стирки обвиснут коленки, а кроссовки развалятся через пару недель.

Естественно, внимание аборигенов в зале бокса привлек не только мужик с седыми вискам, но и его крутой костюм. Впрочем, уже на второй тренировке общество потеряло к новичку интерес — на носу было предновогоднее первенство общества «Трудовые резервы», и Васильич гонял своих подопечных до седьмого пота. Кистенёв в свою очередь присматривался к ребятам, в его голове на тот момент уже зрел план по созданию собственной небольшой армии.

Своё внимание он акцентировал на ребятах из техникума по автоэксплуатации. Эта троица держалась обособленно, в то же время в них просматривались хулиганистые черты, и Игорь Николаевич сделал для себя в памяти зарубку.

Его шкафчик в раздевалке находился по соседству со шкафчиками студентов техникума, и как — то за неделю с небольшим до Нового года, одеваясь после тренировки, он как бы невзначай кинул в их адрес:

— Мужики, я тут решил в кафешку неподалёку зайти, не составите компанию?

Те переглянулись, пожали плечами, после чего самый крепко сбитый из их компании кивнул:

— Можно, только если недолго, и без спиртного. Если Васильич узнает, что мы за три дня до первенства общества позволили себе хоть каплю спиртного — не видать нам секции как своих ушей. Как и талонов на питание в «Русской кухне», которые нам в техникуме выдают как спортсменам, защищающим честь учебного заведения.

— Не бойтесь, не буду вас спаивать, угощу мороженым и лимонадом. Разве что себе графинчик закажу, мне, слава богу, ни на каких соревнованиях выступать не надо.

Полчаса спустя они уже сидели за накрытым столом в кафе «Лебедь». Кистенёв не обманул, пузатый графинчик заказал только себе, краем глаза уловив, что парни всё же косились на спиртное с лёгкой долей зависти. По ходу пьесы банкующий выяснил в общих чертах биографию каждого из ребят.

Все трое учились в одной группе на последнем курсе. Здоровяка звали Макаром, мать его воспитывала одна, чтобы прокормить их небольшую семью, трудилась сразу на двух работах: днем мойщицей — уборщицей в моторвагонном депо, а вечером шла мыть полы в бывшей Морозовской, а ныне Городской образцовой детской клинической больнице № 1. Стипендия сына в техникуме оказалась как нельзя кстати.

У низкорослого Андрея, выступавшего в весе «мухи», ситуация была похлеще. Там не только мать — одиночка, но и две младшие сестры в нагрузку. Неудивительно, что ходил он в перештопанных штанах, с заплатками на локтях и стоптанных ботинках.

Несколько лучше обстояло дело у Валентина — чернявого хлопца, чьи родители перед его появлением на свет перебрались с Украины к родне в Москву. Тут и семья полная (имелась и младшая сестра), и родственники в столице имелись, хотя и не жировали. Одевался Валентин скромно, но чистенько. Негласным лидером в этой компании, судя по повадкам, был Макар.

— Ну и как вам учёба, не скучно? — поинтересовался Кистень, когда ребятам принесли по второй чашке кофе и тарелку с бутербродами, на которые студенты накинулись, не теряя ни секунды.

— Да надоело уже, если честно, быстрее бы закончить и в армию. Буду там водителем, я в ДОСААФе ещё на вождение учусь, — сказал Макар, отхлёбывая горячий кофе.

— Мне в общем — то нравится, — добавил Валентин, — я люблю с техникой возиться. Но тоже хочется побыстрее за баранку.

— А я учиться хожу, только чтобы стипендию платили, — ухмыльнулся Андрей. — Если бы за технарь не выступал, меня бы давно выперли.

Макар и Валентин заулыбались, поддерживая товарища.

— И большая стипендия?

— 35 рубликов, негусто, но хоть что — то, — продолжал Андрей.

— Негусто, — задумчиво повторил Кистень.

— А вы где работаете? Наверное, начальник какой — нибудь, если по кафе ходите?

— Начальник, только в подчинении у меня метла и лопата, — одними губами улыбнулся Игорь Николаевич. — Дворником я на ВДНХ. Надо где — то до пенсии доработать, а до этого десять лет золото на приисках мыл. Есть кое — какие накопления, так что могу себе иногда позволить в кафе сходить и друзей пригласить… Девушка! Будьте добры ребятам по две порции мороженого… В общем, помотало меня, решил на старости лет осесть в столице нашей Родины, городе — герое Москве.

— А чего в секцию бокса записались?

Это уже Макар интересуется, подчищая вторую креманку с мороженым.

— Хочется и в пятьдесят выглядеть мужчиной, а не развалиной, как многие мои ровесники. Тем более когда — то по молодости занимался, так что навык имеется… Ты вот что скажи мне, Андрюха… Не надоело тебе в заштопанных штанах ходить? Ведь наверняка уже на девок заглядываешься, а из — за своей бедноты подойти к ним стесняешься. Так?

Андрей покраснел, опустил глаза, засопел носом.

— Да не стесняюсь я…

— Уж мне — то не рассказывай, я ж тебя как на рентгене вижу. Сам когда — то таким был, только потом сумел подняться. Видел, в чём ты тренируюсь, видишь, какой на мне костюм, какие часы? Видел, сколько денег в моём кошельке? Не видел? На, смотри.

Кистенёв достал портмоне, раскрыл и сунул под нос студенту. Глаза загорелись не только у него, но и у его товарищей.

— Это так, карманные расходы. Но я — то ладно, заработал, да и то, на приисках здоровье на раз — два потерять можно, это мне ещё повезло, организм крепкий. А не стрёмно видеть, когда ваши ровесники из какого — нибудь МГУ, детишки богатых родителей, одеваются в импортные шмотки, и могут позволить себе водить девок в рестораны? По глазам вижу, обидно. Хочется выглядеть так же круто, а возможности нет, верно? А что, если такая возможность появится? Ухватитесь за свой, возможно, единственный шанс или с лёгкостью просрёте?

— Откуда же он появится, этот шанс? — буркнул Валентин.

— Слышал поговорку, что человек — кузнец своего счастья? Затеял я одно дело, но нужны мне помощники. Если согласитесь помочь — каждый получите по такому же костюму «Адидас». И это только на первый раз.

— Да ладно! — не поверил своим ушам Андрей. — А чего нужно делать?

Мысли о Елене Прекрасной, как я её про себя назвал, не покидали меня весь следующий день. Мечтая увидеть её снова, тем же вечером, хотя к тому времени давно освободился, отправился к станции метро той же дорогой, через Арбат. Дошёл до поворота к её дому, постоял там минут тридцать, пока ноги в полусапогах не стали подмерзать, вздохнул и отправился восвояси. На следующий вечер история повторилась. Неделю я ходил вечерами по Арбату, и мой оптимизм угасал в геометрической прогрессии.

Может, она работает не только в музее изобразительных искусств, может, вообще уехала в командировку? Или позвонить туда, узнать, во сколько заканчивают сотрудники реставрационных мастерских?

Но, как говорится, везёт тому, кто везёт. Ситуация изменилась во вторник, 11—го декабря. В этот вечер я отпросился с работы на час раньше, сославшись на проблемы личного свойства и, согревая себя мыслью, что теперь — то уж точно мимо не пройдёт, заранее занял позицию у подворотни, ведшей ко двору её дома. Решил стоять до последнего, даже если у неё в музее какой — то аврал и она задержится допоздна, хотя желательно, чтобы я всё же успел вернуться до закрытия общежития. Ноги замёрзнуть не должны. Во — первых, я сегодня надел сразу двое носков, во — вторых, на улице было всего — то минус 2 по Цельсию, как показывал наш заоконный градусник в «Чародейке». Правда, где — то часа полтора спустя захотелось отлить, этот момент я не предусмотрел, но, выбрав укромный момент, когда поблизости никого не наблюдалось, окропил снежок за углом. И едва вернулся на свой пост, как внутри дрогнуло: навстречу шла стройная фигурка в знакомом приталенном пальтишке.

— Здравствуйте, Елена!

— Ой, это вы?! — она распахнула глаза, но первый испуг тут же прошёл, и на её лице появилась улыбка. — Здравствуйте, Алексей! Что, случайно оказались неподалёку от моего дома?

— Врать не буду, Лена, прогуливался, надеясь снова встретить вас. Разбередили вы мою одинокую душу, растревожили сердце, понял, что не если ещё раз вас не увижу — умру от невысказанной любви!

— Вам только в театре играть, — продолжая улыбаться, заметила она. — А вы настойчивый. Неужто всерьёз решили приударить?

— Почему бы и нет? Ровно в полночь.

— Что в полночь?

— Приходите к амбару, не пожалеете. Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я — чертовски привлекателен. Чего зря время терять? — сама собой вылезла из меня цитата Миронова из «Обыкновенного чуда».

— Ну вы и нахал, причём нахал с чувством юмора, — рассмеялась Лена, словно рассыпались колокольчики, а моя душа заиграла всеми цветами радуги..

— Этого у меня не отнять, — отвечаю, скромно потупив взгляд. — Правда, живу пока в общежитии, но в советском государстве каждый имеет право на отдельную жилплощадь. Так что встану в очередь на квартиру, причём сразу на двух или даже трёхкомнатную, так как у нас к тому времени появится ещё маленький.

— Что же вы без цветов ухаживаете? — продолжая смеяться, спросила она. — А ещё кавалер.

— Так ведь если бы знал наверняка, что вас встречу… Вот на следующем свидании, когда пойдём в кино или театр, я обязательно буду с букетом.

— Ого, вот так вот, решили меня походом в кино соблазнить?

— Или в театр, — напомнил я, мысленно прикидывая, в какую сумму могут влететь билеты и букет, не считая театрального буфета, куда я не смогу не пригласить свою девушку.

Хм, как — то я уж размечтался, «свою девушку». Но кстати, мне уже начинали понемногу оставлять чаевые. Первый раз в прошлую среду, и мне было ужасно неудобно брать этот рубль от импозантной женщины бальзаковского возраста. Второй раз я уже отнёсся к этому проще: дают — бери. На более чем скромную зарплату парикмахера прожить, как верно заметила Настя Кузнецова, затруднительно, а если смотреть правде глаза, то и вовсе нереально. Так что корчить из себя святого я не собирался.

— Давно меня никто ни в кино, ни в театр не приглашал, — глядя мне в глаза, негромко произнесла Елена. — Интересно, как к этому отнесутся мои родители?

— А зачем им рассказывать?

— Так ведь с дочкой сидеть маме придётся, пока я вечерами по театрам хожу, мне больше не на кого её оставить.

М — да, этот вопрос я как — то не продумал. Что ж, придётся к этому отнестись, как к неизбежному злу. Кстати, неожиданно подумалось, что это самое «зло» когда — нибудь может обрести черты моей будущей тёщи. В моём прошлом — будущем тёщей мне обзавестись не довелось, получается, могу обзавестись в настоящем.

— Ладно, мне бежать надо, а то мама после прошлого раза всё ещё в себя толком не придёт. А вы если решитесь насчёт кино или театра — позвоните мне на работу, я там с восьми утра до пяти вечера. Номер простой, так запомните, — она продиктовала цифры. — Если трубку поднимет кто — то другой, позовёте Елену Кислову.

— Лена… А может мы с вами на «ты» перейдём? Если вы, конечно, не против.

— Почему же, совсем не против. На «ты» так на «ты»… Ну ладно, пока, я побежала.

Она одарила меня на прощание открытой улыбкой и быстрым шагом направилась в сторону своего дома.

«А могла бы и поцеловать, — подумал я, — хотя бы в щёчку. Но в общем — то и так нормально, главное, что контакт налажен, мы теперь на «ты», и даже продиктован номер телефона… Не забыть бы, кстати. Жаль, что с собой ни блокнота, ни ручки или карандаша. На будущее нужно обзавестись… Эх, спасибо тебе, Фунтиков, если бы не ты, мелкий воришка, так и не познакомился бы я с замечательной девушкой Еленой Кисловой».

Передо мной встала дилемма, куда же всё — таки её пригласить. Кино казалось слишком несерьёзным вариантом, театр… Даже не самый модный театр в Москве окажется серьёзной брешью в моём скромном бюджете. Надо же, три месяца назад подобная проблема показалась бы мне смешной, а сегодня я вынужден буквально считать копейки.

Можно посоветоваться с девчонками, может они что — то подскажут. Настя Кузнецова, услышав о моей проблеме, всплеснула руками:

— Лёша, с тебя бутылка коньяка! Только вчера делала стрижку Галине Волчек, она подарила мне две контрамарки на субботний спектакль в своём «Современнике»… Как же он называется… А, вспомнила, «Восхождение на Фудзияму». Слышал о таком? Галина Борисовна сказал, что сама его поставила в этом году. Я в субботу к подруге иду на день рождения, жаль будет, если пропадут. И кстати, — понизив голос, она подвинула мне клочок бумажки, — тут телефон одного знакомого, у которого можно заказать филировочные ножницы из Германии.

Таким образом, я стал обладателем контрамарок на, как оказалось, модный спектакль по пьесе Айтматова и Мухамеджанова. Правда, по графику в этот день мне предстояло работать во вторую смену, но Настя пообещала решить вопрос, договориться с подругой из другой смены, которая могла бы меня в субботу подменить, а я, соответственно, как — нибудь подменю её. Естественно, не теряя ни минуты, я кинулся в кабинет Вязовской, чтобы попросить разрешения позвонить «одной хорошей знакомой». Но директриса уже сама шла мне навстречу.

— На ловца и зверь бежит. Алексей, пойдём в мой кабинет, там с тобой по телефону срочно хотят поговорить.

В кабинете она подняла трубку, сказала кому — то: «Привела, общайтесь» и передала трубку мне.

— Алексей, привет, это Слава. Ничего, что я на «ты»?

Ха, вчера я Лене предложил на «ты» перейти, сегодня вон Зайцев с аналогичным предложением. Интересно, кто следующий?

— Слушай, старик, выручай, — тем временем вздыхал в трубку модельер. — Завтра вечером предновогодняя демонстрация зимней коллекции в ГУМе, а у меня снова проблема с парикмахерами, на этот раз с обеими. Та, с которой ты работал, в отпуске, и как назло уехала к родне в Минск, а вторая снова на больничном. Выручишь?

— Да не вопрос! Тем более я как раз в первую смену.

— Кстати, я договорился, за вечер тебе заплатят 25 рублей, а то дружба дружбой, но каждый труд, согласно КЗоТу, должен оплачиваться.

А это уже приятно. Обещанный «четвертак» добавил мне оптимизма в преддверии звонка Лене, которой я набрал, не успев положить трубку после разговора с Зайцевым. Антонина Васильевна не только разрешила сделать звонок, но и вежливо вышла из кабинета, дав мне возможность пообщаться тет — а — тет.

На том конце провода отозвалась женщина, но голос явно принадлежал не объекту моих воздыханий. Впрочем, собеседница пообещала пригласить Кислову, которая подошла к телефону полминуты спустя. Я опасался, что моё предложение пройти по контрамаркам на субботний спектакль в «Современнике» будет встречено отказом, если не нежеланием, то отговоркой вроде той, что не с кем оставить дочку. Однако Лена, подумав мгновение, сказала:

— Здо́рово! Я сто лет не была в театре, а эта пьеса Айтматова сейчас собирает в «Современнике» аншлаги. Думала, ещё долго не удастся на неё попасть, а тут ты, как Дед Мороз с подарком. Думаю, родители не будут против, если я Наташку привезу к ним домой, тем более папа из — за своей ноги уже порядком по внучке соскучился.

— Вот и отлично! Начало в семь вечера, подойдёшь к кассам минут за тридцать? Хорошо, договорились, не опаздывай.

Я положил трубку, вытерев со лба испарину. Еще несколько месяцев назад я и представить себе не мог, что общение со слабым полом вызовет у меня такой мандраж. Или это и в самом деле любовь? Ладно, время покажет, мне и впрямь искренне хотелось верить, что хотя бы мои к ней чувства не угаснут в ближайшее время, а ещё лучше, если и у неё в отношении меня есть какие — то эмоции.

Удача в этот день одарила меня по полной программе. Вязовскую вызвали в Министерство, откуда три часа спустя, уже перед закрытием, они прибыла с документацией на предложенные новые причёски, каждая из которых обзавелась собственным тарифом и предложенным мною названием. Такие же тарификации были разосланы во все московские парикмахерские. Правда, прежде чем внедрить их, каждый женский мастер должен был пройти соответствующее обучение на базе уже знакомых мне курсов парикмахерского искусства. Самое смешное, что обучать всех столичных мастеров предстояло… вашему покорному слуге. Хотя, по большому счёту, решение логичное, автору и карты в руки. Я уже и так, пообещав когда — то Вязовской, начал понемногу обучать мастеров «Чародейки» кое — каким премудростям

— За новаторское предложение пяти новых причёсок тебе в течение трёх месяцев обязаны выплатить соответствующее вознаграждение, — добавила масла в огонь моего оптимизма Антонина Васильевна. — Это что — то порядка пятисот рублей, если не ошибаюсь.

Нет, ну это просто праздник какой — то! Не иначе кто — то там, наверху, видимо, соизволил наконец обратить на меня внимание, и помочь в меру своих скромных возможностей. Спасибо тебе, неведомый благодетель! А то ведь пока вошёл бы в колею, обзавёлся прикормленной клиентурой, можно было бы и ноги протянуть. Не говоря уже о том, чтобы пригласить даму в театр, когда даже на кино пришлось бы наскребать по сусекам.

В общем, до субботы я летал как на крыльях. На вечернем показе зимней коллекции ОДМО в ГУМе я просто превзошёл самого себя. Макияж вообще вызвал восторженный шок не только у Славы и его коллег по цеху — авторами коллекции были сразу три модельера — но и у публики. Я назвал его «Зимняя сказка», а лица манекенщиц украсил нарисованным инеем, снежинками, добавил белого на губы, ресницы и брови. И не просто добавил, те же губы одной из моделей выглядели так, словно были покрыты клеем, на который весьма живописным образом осела снежная крупа. При этом умудрился ещё поработать над причёсками, и уложился в срок аккурат за три минуты до выхода девочек на язык подиума.

— Твоя работа затмила нашу, — шепнул мне Слава, прозрачно намекая, что в данный момент причёски и визаж смотрятся ярче, нежели одежда на манекенщицах.

А после триумфального показа ко мне в сопровождении Зайцева подошла женщина средних лет с немного южными чертами лица с орденом «Знак почёта» на лацкане платья, показавшаяся мне отдалённо знакомой. А когда она заговорила, тут же в голове вспыхнуло имя — Долорес Кондрашова. Та самая легендарная Долорес Гургеновна, которая была главным тренером сборной СССР, а впоследствии России по парикмахерскому искусству. И, если память не изменяет, она этот пост заняла в 1971 году, совмещая его с должностью руководителя лаборатории моделирования причесок при министерстве бытового обслуживания. И в 2019 году она вполне себе здравствовала, продолжая в свои 80 с лишним руководить сборной.

— Так это вы и есть тот самый Алексей Бестужев, чьи наработки мы утверждали в министерской лаборатории? Наконец — то у меня появилась возможность познакомиться с вами лично. Вы не очень торопитесь?

В течение следующих десяти минут она вытянула из меня мою историю с ретроградной амнезией, психбольницей, кондитерской фабрикой и «Чародейкой».

— Я общалась на днях в министерстве с Вязовской, она мне про вас то же самое рассказала, но вы дополнили эту историю некоторыми подробностями, — подытожила Долорес Гургеновна. — Знаете что, Алексей… 29 декабря у нас чемпионат Москвы по парикмахерскому искусству, я попрошу Вязовскую, чтобы она вас включила в список участников от «Чародейки». Если вы не против, конечно.

Ещё бы я был против! Да я двумя руками «за», о чём тут же Кондрашову и проинформировал.

В «Чародейке» каким — то образом уже оказались наслышаны о моём триумфе. И кто, интересно, проболтался? Девчонки искренне поздравляли, просили поделиться подробностями, даже из мужского зала подтянулись. Заодно интересовались, когда мы приступим к изучению новых причёсок, ведь я ещё в первый рабочий день обещал учить их понемногу некоторым своим секретам. Сказал, что занятия будут проходить на базе парикмахерских курсов, а с какого числа — этого пока и сам не знаю.

Нужно сказать, что со всеми мастерами у меня складывались ровные, а с некоторыми, вроде Насти Кузнецовой, вполне дружеские отношения. Только та самая Татьяна продолжала коситься в мою сторону с первого дня моего появления в парикмахерской. Вот и сейчас она раскладывала инструменты, делая вид, что не замечает поднявшейся вокруг меня суеты. Женщина в телесах, довольно дебелая, неопределённого возраста от сорока до пятидесяти пяти, она здоровалась со мной сквозь зубы. Чем я ей так не приглянулся — можно было только гадать, но я нутром чувствовал, что от Татьяны можно ожидать какой — нибудь пакости. Как показало время, опасался я не напрасно.

В субботу после первой смены я метнулся в общежитие и приоделся в подаренный Зайцевым костюм, в кармане которого приятно похрустывали купюры, выданные накануне в кассе ОДМО за обслуживание мероприятия в ГУМе. Первым делом я озаботился покупкой букета. Настя посоветовала съездить на Центральный рынок возле цирка на Цветном бульваре. Я так и сделал, в итоге разжился у продавца кавказской наружности тремя алыми розами, со стеблей которых были при мне срезаны шипы, а упакованы розы были в кулёк из бумаги. Обошлось всё удовольствие в 9 рублей, но для любимой я готов был расщедриться и на более крупную сумму, благо что гонорар из ОДМО пришёлся весьма кстати.

Театр я нашёл не без труда, хорошо, что по какому — то внутреннему наитию заранее у Насти поинтересовался его местоположением. В моей памяти здание с колоннами находилось на Чистопрудном бульваре, в 1973—м театр занимал часть небольшое здание на площади Маяковского.

Как научила меня Настя, я сразу отправился в кассу театра, где мне на контрамарках вписали ряд и места, которые нам с Леной предстояло занять. Не партер, но и не последний ряд галёрки, что уже радовало.

Шёл лёгкий снежок, я стоял у входа в «Современник» с букетом в руках, и то и дело спрашивал у прохожих время. Нет, непорядок это, пора обзаводиться собственным хронометром. Завтра выходной, пробегусь до часового отдела ГУМа, присмотрю что — нибудь недорогое.

Лена опоздала минут на пять, что, в общем — то, для девушки простительно. На этот раз в её гардеробе изменения были минимальными — платок на голове сменил чёрный берет под цвет пальто, а на руках вместо варежек тонкие, похоже даже лайковые перчатки.

Профессиональным взглядом оцениваю густоту и структуру волос. Длина до середины лопаток, вроде бы средней толщины, это наиболее распространенная группа. Обычно волосы средней толщины не создают особых проблем при окрашивании и других химических процедурах. Цвет при местном освещении с ходу трудно определить, но похоже, что природная шатенка.

— Привет! — говорю я ей, протягивая букет.

— Это мне? — её брови выгибаются, на лице появляется улыбка.

— Других красоток, достойных роз посреди зимы, поблизости не наблюдаю, — немного плоско шучу, тоже расплываясь в улыбке.

— Спасибо, Алексей! Я уже и забыла, когда мне последний раз дарили цветы… Хотя нет, на прошлый день рождения дарили на работе, правда, в тот раз были тюльпаны.

— А когда у тебя день рождения?

— 29 декабря.

— Серьёзно?!

— Да, а почему ты так удивился?

— Так ведь 29 декабря чемпионат Москвы по парикмахерскому искусству, куда меня приглашают как участника.

— Вот здорово! Я бы посмотрела…

— Слушай, а давай ты будешь моей моделью?

— Это как?

— Сделаю тебе в твой день рождения подарок в виде классной причёски. Может, даже какое — нибудь место займём.

— Ой, здорово! — хлопает она в ладоши и подпрыгивает, совсем как девчонка, получившая на день рождения долгожданную куклу. — Я согласна. А это какой день недели? Ведь если что — придётся с работы отпрашиваться.

— Не бойся, решим вопрос, — самоуверенно заявляю я. — Пошли, а то так и на спектакль опоздаем.

Она берёт меня под локоть, мы входим в театр — я вежливо, придерживая дверь, пропускаю её вперёд. Фойе тесновато, у гардероба толпится народ, но в итоге доходит очередь и до нас.

На втором этаже несколько просторнее. Предлагаю Лене проследовать в буфет, она пожимает плечами — почему бы и нет — и мы снова в очереди. Минуты три ждём, пока освободится столик, садимся и только после второго звонка заканчиваем лакомиться лимонадом и пирожными. У входа на галёрку покупаю у капельдинера чёрно — белую программку на серой бумаге, смотрим, кто в каких ролях занят. Айша — апа — Любовь Добржанская, Досберген Муставаев — Геннадий Фролов, Мамбет — Игорь Кваша, Алмагуль — Алла Покровская… Не все фамилии знакомы, но с кое — кем из этого списка доводилось встречаться лично. С той же Аллой Борисовной Покровской работал на одной из передач, делал макияж и причёску. Жаль, летом 2019—го её не стало… Вернее, не станет, доживёт — то она до преклонного возраста.

В зале аншлаг, нам ещё повезло с местами, могли вообще на приставные стульчики посадить. Сцена представляет собой круглое возвышение в центре зала и подиум, на котором играют актеры. Спектакль рассказывает историю учительницы и учеников. Айша — апа, учительница, рассказывает, как провожала своих девятиклассников на фронт: «Многих там провожали, а мои — самые молоденькие… И никогда я в Бога не верила, а тут взмолилась: только бы живы остались мои мальчики!»

Кошусь на Лену, та проникается идеей спектакля, в самый душещипательный момент в её глазах стоят слёзы, и она непроизвольно сжимает своими пальцами моё запястье. Я не дышу, происходящее на сцене протекает сквозь меня, как песок сквозь пальцы, я молю Бога, чтобы она не отпускала мою руку как можно дальше. Потом мы вместе со всеми зрителями аплодируем стоя, продираемся к гардеробу, ловим такси и едем к её дому.

— Сегодня Наташка ночует у родителей, — шепчет она мне на заднем сиденье.

Наташка — это, похоже, дочка. Я понимаю намёк, и полчаса спустя в полусумраке уютной комнаты мы остаёмся один на один. Она прижимается ко мне всем телом, ноздри её аккуратненького носика раздуваются, глаза блестят, лёгкая дрожь пронизывает девушку с головы до ног. Я сдерживаюсь из последних сил, но когда наши губы сливаются в поцелуе — всё, у меня словно срывает стоп — кран. Не знаю, сколько она живёт без секса, но для меня три месяца воздержания — срок достаточно серьёзный.

Мы лихорадочно стягиваем друг с друга одежду. Автоматически отмечаю неплохое кружевное бельё, наверняка импортное, за которое его обладательница по — любому отвалила немалые деньги. Но эта мысль проносится метеоритом и сгорает в пламени нашей сумасшедшей любви. Я ласкаю языком ложбинку между грудей, спускаясь к пупку и ниже, где таится самое сокровенное. Она учащённо дышит, её ноготки впиваются в оседлавшего мою спину дракона, но я не чувствую боли, моё возбуждение стремится к пику, каким — то сверхусилием воли я сдерживаю себя от преждевременного извержения. Её ноги обвивают мои, я начинаю ритмично двигаться, моя любовница стонет с каждым мгновением громче и громче. Нам уже плевать, что подумают соседи за стенкой, мы теряем счёт времени, по её пробегает судорога наслаждения, и мы одновременно достигаем пика блаженства Из моей груди сквозь стиснутые зубы вырывается тихий стон, и я обессиленно падаю рядом на смятую, потную простыню. Мы лежим, закрыв глаза и восстанавливая дыхание, а пару минут спустя рука Лены скользит по моей груди и животу. Я немедленно возбуждаюсь, и всё повторяется снова, а затем с небольшим перерывом ещё раз. Наконец мы окончательно обессиленные засыпаем, не в силах даже дойти до ванной и принять душ.

До ванной мы добираемся только утром. Глядя мне в спину, Лена интересуется:

— Какая у тебя оригинальная татуировка. Откуда она?

— Не помню. У меня же память отшибло, — улыбаюсь я.

— С точки зрения художника очень интересная работа, я что — то такое видела в каком — то альманахе. Слушай, Лёш, можно я её перерисую?

— Для тебя, любовь моя, всё что угодно, только, если можно, сначала я приму душ.

На завтрак у нас яичница и растворимый кофе с бутербродами. Сидим, болтаем о всякой ерунде. Между делом Лена проболталась, что эта «полуторка», где она живёт с дочкой, досталась ей после смерти бабушки, чья фотография стоит в комнате на комоде, бабуля успела прописать внучку за год до своей кончины. А так всю жизнь Лена прожила в родительской квартире, в том числе и с мужем после свадьбы. У того со своим жильём была напряжёнка, а на съёмную квартиру он элементарно не мог заработать. В общем, оказался обузой, и когда свалил неизвестном направлении, все про себя облегчённо вздохнули. Даже Лена, которая к тому моменту уже жалела, что по дурости выскочила замуж и забеременела. Вернее, наоборот: сначала беременность, а потом замужество.

После завтрака я позирую прекрасной хозяйке, та сосредоточенно перерисовывает дракона, от усердия высунув кончик языка. Глядя на её отражение в зеркале платяного шкафа, чувствую, как снова подкатывает возбуждение, не выдерживаю и сжимаю Лену в объятиях. Мы неистово целуемся и, повторяя вчерашний маршрут, оказываемся в постели. Свежее бельё снова оказывается смятым…

В 10 утра она уезжает к родителям, которые обитали в Трубниковском переулке, я же со Смоленской, где живёт Лена, отправляюсь в сторону главного универсального магазина страны. Настроение прогуляться, поэтому двигаюсь пешком, тем более ГУМ, можно сказать, в шаговой доступности, если таковой считать около получаса пешего хода. Сегодня подморозило, солнце тщетно пытается прорваться сквозь седую дымку. Я иду с поднятым воротником, хваля себя за собственную прозорливость, заставившую меня купить не модные демисезонные ботинки, а кондовые саратовские полусапоги.

В ГУМе, впрочем, в любую погоду людно, в том числе в часовом отделе. Пробегаюсь взглядом по ассортименту, и в итоге прошу показать часы «Заря» в хромированном корпусе со встроенным календарём. 17 камней, стоимость 35 целковых. И это без ремешка. Напоминание, так сказать, о малой Родине, где эти часы и производят.

После вчерашней «гулянки» от 25 рублей осталось 12 с копейками, а общий мой бюджет, который я носил при себе в скромном кошельке из кожзама, составлял 48 рублей. Если я отдам 35, на жизнь останется 13, в течение трёх месяцев я должен, если верить Вязовской, получить премию за новаторство от Министерства бытового обслуживания РСФСР, и премию солидную, но, скорее всего, дадут её после Нового года. Аванс, как мне объяснили коллеги, в «Чародейке» выплачивают в конце месяца, как и по предыдущему месту работы.

— Берёте?

Голос продавщицы вывел меня из раздумий. Вздохнув, полез за кошельком. Часы нужны, полезная вещь и механизЬм, как говорил персонаж из фильма «Девчата». Опять же, добавят солидности, думал я, с тоской вспоминая свои «Apple Watch». Продавщица, получив чек, установила точное время, прицепила к часам ремешок — на ремешок я не поскупился, взял кожаный за рупь — и, как ни крути, почувствовал я себя уже немного другим человеком.

С Леной я созвонился на следующий день, в понедельник. Опять же, до чего напрягает отсутствие личного мобильника, если каждый раз стучаться к Антонине — ей это в конце концов может надоесть. Когда я вполголоса поделился своей головной болью с Настей, работавшей от меня через кресло, она беззаботно махнула рукой:

— Вот, тоже мне, проблема! Сегодня в обед договоримся с девчонками из кафе, мы тоже иногда к ним бегаем звонить, там заведующая — свой человек, у нас же причёску делает.

Так оно и вышло, я получил санкцию на доступ к телефону в любое время, естественно, когда кафе открыто. Так что на обеде я слегка задержался — позвонил Лене на работу.

— Привет! Я думала, позвонишь или нет, всё — таки позвонил, — я прямо — таки видел, как она улыбается. — Кстати, мама всё тобой интересуется, что это за молодой человек меня по театрам водит?

— Надеюсь, ты представила меня в самом выгодном свете?

— Выгоднее не бывает, — рассмеялась она. — Лёш, хочу сделать тебе алаверды. Ты меня в театр сводил, а я могу устроить тебе персональную экскурсию по нашему музею, а заодно показать мою мастерскую, расскажу, как мы работаем, увидишь уникальные экспонаты на реставрации. Только, — понизила она голос, — могу провести такую экскурсию в субботу, а то в будние дни в мастерской сидят сотрудники.

Субботы я ждал с нетерпением, сравнимым разве что с тем, с которым наркоман ждёт очередную дозу. Не спасала даже загруженность на работе, а ведь я ещё вечерами на курсах обучал и наших, и других московских парикмахеров новым стрижкам. Меня провели на полставки преподавателем, а так как курсы должны были растянуться до новогодних праздников, то свои законные 55 рублей я должен был получить к Новому, 1974 году. Как говорится, хороша ложка к обеду.

На неделе было внедрено ещё одно моё нововведение. Вскоре после своего трудоустройства я предложил Антонине идею с именными бейджиками, та загорелась, договорилась с министерскими, и вот в среду каждый из нас получил по такому бейджику — значку с фамилией и инициалами золотом на чёрном фоне. Вязовская обмолвилась, что такие бейджики появятся в ближайшие месяцы во всех парикмахерских Союза.

Не забыл я и о, казалось бы, шутливой просьбе Насти проставиться за контрамарки. Бутылка 5—звёздочного армянского коньяка обошлась в 14 рублей 12 копеек. Три месяца назад такие расходы вызывали бы у меня снисходительную улыбку, а сейчас прямо — таки жаба поддушивала, когда кассирша выбивала чек. Ну и время, поневоле станешь скрягой. С одной стороны, может, и правильно, люди умеют ценить каждую заработанную копейку, а с другой — я в своё время тоже начинал с самых низов, и свою «снисходительную улыбку» заработал, можно сказать, потом и кровью.

Плохо, что в СССР запрещена частная собственность, глядишь, открыл бы собственный салон красоты, внедрил бы помимо стандартных на сегодняшний день процедур наращивание ногтей и ресниц (правда, расходники пришлось бы ввозить из — за рубежа, если там вообще уже внедряются подобные технологии), депиляцию разными способами, татуаж, спа — процедуры, массаж… А может, ещё и свой Модный дом открыл бы, причём рассчитанный как на средние слои населения, так и на известных артистов, музыкантов, художников, писателей, партийных боссов… Эх, мечтать, как говорится, не вредно. Но к Брежневу или даже Косыгину на приём мне не попасть, не обрисовать им всю прелесть грядущей китайского экономической революции.

Настя замахала было руками, мол, ты что, я же пошутила, но я настоял, чтобы взяла. Она согласилась при условии, что бутылка будет выпита общими усилиями на традиционном предновогоднем междусобойчике. Этот самый междусобойчик, как мне объяснили, случается за два — три дня до Нового года, когда мастера, если можно так выразиться, арендуют кафе часов с семи вечера и до закрытия.

А тем временем подкралась ожидаемая мною с нетерпением суббота. Сам музей в этот день работал, но у меня был личный экскурсовод в лице объекта моих воздыханий Елены Кисловой. И надо сказать, что экскурсовод очень даже неплохой. Благодаря моей возлюбленной я познакомился с египетской коллекцией востоковеда Владимира Голенищева, с собранием европейской живописи, с итальянскими скульптурами от княгини Елизаветы Фёдоровны и одного из основоположников славянофильства Дмитрия Хомякова, с собранием итальянской живописи XIII–XV веков, переданной в дар музею дипломатом Михаилом Щёкиным, коллекциями живописи из бывших собраний Генриха Брокара, Сергея Щукина, Ивана Шувалова, Юсуповых…

— А это образцы французского художественного литья XVIII–XIX веков, подарок археолога Алексея Бобринского, — провожала меня в очередной зал Лена. — Остальные предметы были выкуплены у учёных Николая Лихачёва, Владимира Шилейко, Александра Живаго и Бориса Фармаковского.

Правда, я больше любовался не предметами искусства, а моим экскурсоводом. День был ясный, в большие окна лились потоки солнечного света и, попадая в них, волосы моей ненаглядной, собранные в конский хвост, сияли золотым ореолом, а обращённое к окну ушко с дырочкой в мочке так нежно просвечивало розовым, что хотелось чуть прикусить его зубами. Эх, если бы не смотрительницы на своих стульчиках, может, и приобнял бы, и прикусил бы… В какой — то момент, словно почувствовав исходящее от меня напряжение, она, загадочно улыбаясь, предложила:

— Давай оставим остальные залы на следующий раз, на десерт потом получишь Рубенса, Рембрандта, Боттичелли, Дега, Ренуара, Гогена… А сейчас идём в отдел реставрации и консервации, покажу свою вотчину.

Мастерская моей спутницы — художника — реставратора станковой масляной живописи 2 категории — располагалась в подвале здания. Сегодня, как она и обещала, здесь не было ни души, сотрудники отдела свой законный выходной посвящали себя семье или еще чему — то, каждый в силу своей испорченности. В мастерской царил творческий беспорядок, тут вперемешку лежали с виду как готовые работы, так и представлявшие собой ужасное зрелище, словно их только что вытащили из какой — то огромной мясорубки. Имелась здесь даже стоявшая на верхней полке углового шкафа икона Богородицы с какими — то кинжалами в руках.

— Семистрельная Богородица, — пояснила Лена, проследив за моим взглядом. — Какая — то бабушка принесла в музей, а нам отдали на реставрацию. Список с Кадниковской иконы, которая после 1917 года была утеряна из Иоанно — Богословской церкви в Вологде. Является защитницей от преступного мира, а семья, которая молится такому святому лику, может быть уверена в том, что она защищена от плохих людей. Если проблемы с начальством, то эта икона, принесённая на работу, сможет уберечь от ссор в коллективе.

— И как, работает?

— Да у нас в отделе вообще коллектив дружный, особенно в моей мастерской, тут нас всего трое работают… Давай я тебя чаем с вареньем и сушками угощу?

— Давай, — согласился я, взял её лицо в свои руки и приник губами к её губам.

В общем, под смиренным взором Богородицы мы прямо на столе, с которого была безжалостно сметена какая — то картина, ввергли себя в грех прелюбодеяния. А затем и правда пили чай с сушками и обалденным вишнёвым вареньем без косточек, которое, по словам Лены, варила её матушка Любовь Георгиевна.

За чаем шла неторопливая беседа. Обо мне Лена практически всё знала, во всяком случае ту информацию, которая являлась официальной. О себе рассказывала с охотой, правда, когда дело дошло до отца её дочери, энтузиазм пошёл на спад.

— Сволочью оказался, — вздохнула она, глядя куда — то вниз и вбок. — Бросил с маленьким ребёнком на руках, сбежал к какой — то парикмахерше… Ой, извини, я не хотела…

— Да брось, — махнул я рукой, — парикмахеры разные бывают, как и художники.

Знавал я одного… художника. Ещё в прошлой жизни как — то был приглашён на юбилей Никаса Сафронова. Там один из его коллег — тоже достаточно модный художник — весьма настойчиво пытался меня «захомутать», пришлось в весьма жёсткой форме дать ему от ворот поворот. Но Лене я, естественно, об этом рассказывать не собирался, да она и не настаивала.

— А Кислова — это…

— Это фамилия по мужу, к счастью, бывшему, а моя девичья фамилия — Лебедева, — пояснила Лена.

— Красивая фамилия. А Елена Бестужева тоже звучало бы неплохо, — улыбнулся я.

— Размечтался, — фыркнула она, но тоже не смогла сдержать улыбки.

После чаепития состоялась вторая часть экскурсии, а потом мы отправились гулять по зимней Москве. Шли по Садовой, и у зоопарка Лена вдруг предложила:

— Пойдём в планетарий.

Внутри огромного блестящего яйца было более чем прохладно. Обилетившая нас на входе бабушка сказала, что лекция только что началась, и что можно не раздеваться, так как в зале холодно, снова закуталась в пергаментного цвета шаль и продолжила своё вязание, споро работая спицами. Мы, следуя её совету, нырнули за портьеру. Со света глаза поначалу ничего не различали, слышался только монотонный бубнёж лектора. Мы чуть ли не наощупь сели на свободные места. Понемногу глаза привыкли, я разглядел с десяток тёмных фигур таких же любознательных, как мы, причем половина из них была дети, потом какой — то странный прибор в центре зала. Лектор рассказывал про Млечный путь, о нашей галактике, звездах и планетах, стрелка света от его указки металась среди звёзд, в мгновение ока преодолевая сотни тысяч и миллионы световых лет, а мне казалось, что в зале так же холодно, как и в межзвёздном пространстве.

Я чуть повернул голову, глаза Лены в темноте блестели, лицо было мечтательно — задумчивым. Взял её холодные пальцы в свои, поднёс к губам и начал согревать своим дыханием. Она прижалась ко мне, и мы стали целоваться, губы её, в отличие от пальцев, были жаркими, мне хотелось вцепиться в них зубами, но они всё время ускользали, а потом на нас шикнула сидевшая перед нами мамаша с маленьким сыном, и мы, зачем — то пригибаясь, выбрались в фойе. После мы до вечера гуляли по зимней Москве, успев посидеть ещё и в какой — то маленькой, но уютной кондитерской. На лице Лены сохранялось всё такое же задумчиво — мечтательное выражение.

В ближайший вторник моей клиенткой впервые стала знаменитость — поэтесса Белла Ахмадулина. Миниатюрная женщина восточной внешности, чем — то смахивающая на Виктора Цоя, просто села в свободное кресло, причём я не сразу её узнал. Это уже когда отошёл за новым баллончиком лака — остатков прежнего не хватило — Настя меня поманила пальчиком и шепнула на ухо, мол, ты делаешь прическу «пикси» знаменитой поэтессе. К своему стыду, стихов Ахмадулиной я не знал совершенно, помнил её лишь по эпизоду в фильме «Живёт такой парень» с молодым Куравлёвым, где она играла журналистку.

— Спасибо, очень качественная работа, — разглядывая себя в зеркале, негромким, певучим голосом сказала она, после чего поднялась и посмотрела на меня снизу вверх. — Скажите, Бестужев А. М., вы любите поэзию?

— В общем — то да.

— Приходите на мой творческий вечер 23 декабря в Дом культуры завода «Каучук», я буду читать свои стихи… У вас есть жена или любимая девушка? Я по глазам вижу, что вы влюблены. Приводите её тоже. Начало творческого вечера в 18 часов, я выйду на крыльцо служебного входа за полчаса до начала.

После этого, так и не дождавшись от меня ответной реакции, она как ни в чём ни бывало маленькими шажками отправилась к окошечку кассы, расплатилась, оделась и ушла, оставив после себя запах лака для волос и духов «Рижская сирень», если я правильно понял нотки аромата.

В среду в обеденный перерыв я отзвонился из кафе Лене.

— Привет, как ты относишься к творчеству Беллы Ахмадулиной?

— Белла Ахатовна — моя любимая поэтесса! — с придыханием ответила милая. — А почему ты спрашиваешь?

Я обрисовал ситуацию, добавив, что поэзия — не мой конёк, и если Лена откажется — то один я на творческий вечер Ахмадулиной не пойду. Пару секунд в трубке стояла тишина, которая затем взорвалась таким криком, что я невольно отодвинул мембрану динамика от уха.

— Лёшка, я тебя обожаю! Класс! Ты просто какой — то Дед Мороз с мешком подарков! Конечно идём, тут даже и говорить не о чем.

— А Любовь Георгиевна не будет против, что ей опять придётся сидеть с внучкой?

— Любовь Георгиевна, — понизила Лена голос, — ради единственной дочки готова и не на такое.

Впрочем, до субботы мне умудрились слегка испортить настроение. Антонина вызвала к себе в кабинет и, дымя сигаретой, хмуро заявила, что завтра нас ждут в райкоме партии. Когда я поинтересовался, по какому поводу, услышал, что завтра и узнаем.

В 9.00 мы с ней переступили порог райкома КПСС по адресу Кропоткинская—17. В фойе уборщица елозила тряпкой, гоня на нас грязную лужу растаявшего снега, и нам невольно пришлось отпрыгнуть в сторону. Как раз в сторону гардероба, куда мы и сдали заодно верхнюю одежду.

Кабинет второго секретаря располагался на втором этаже, к двери был прикручена табличка с фамилией Гуськов и инициалами А. Д. В общем, ГАД, мелькнула в голове глупая шутка. Никакого тамбура в виде приёмной не было, видно, секретарь полагался только первому лицу райкома.

— Можно, Анатолий Дмитриевич?

— Да, Антонина Васильевна, заходите, присаживайтесь. А это с вами, я так полагаю, и есть Алексей Бестужев, наше яблоко раздора?

— Надеюсь, что не наше, у нас с вами, Анатолий Дмитриевич, всегда были хорошие отношения. Да и мастера «Чародейки» никогда не давали повода для критики.

— Как же, как же, недаром к вам стричься хожу… Однако на днях к нам пришло вот такое письмецо без подписи. Ознакомьтесь, Антонина Васильевна.

Вязовская взяла в руки исчерканный мелким почерком лист бумаги, надела очки (уже в модной оправе, купленные, похоже, по моему совету) и с хмурым видом углубилась в чтение. По мере углубления в текст на её лице появлялось всё больше морщин. Наконец, она сняла очки и вернула бумагу Гуськову.

— Ну и что и вы думаете по поводу написанного? — поинтересовался тот, мазнув по нам блёклым взглядом водянистых глаз.

— Думаю, с каких это пор райком партии рассматривает анонимки?

— Был сигнал, мы обязаны отреагировать, принять какие — то меры, — пожал плечами второй секретарь.

— А можно узнать, о чём вообще речь? — скромно вклинился я.

— О тебе, Алексей, — повернулась ко мне Вязовская. — Мол, в нашей парикмахерской ты получил место по блату, благодаря звонку Вячеслава Зайцева. И это, как указано, в анонимке, самое настоящее кумовство.

Здрасьте — забор покрасьте… Только прижился на хорошем месте, нашёл работу по душе, и вот на тебе! Кто же это такой правдоискатель у нас выискался, кому больше всех неймётся?

— Да, Анатолий Дмитриевич, был звонок от Славы, мы с ним не первый год знакомы, и он предложил мне посмотреть в деле одного человека. Пришёл Алексей, я сама села в кресло, предложив ему сделать что — то с моей причёской. Вы же помните, как я выглядела? И как я выгляжу сейчас?

— Хм, в общем — то, признаюсь, неплохо выглядите. Вроде бы помолодели даже.

— Вот именно! Это я ещё косметикой почти не пользуюсь, а вы бы видели, как он меня в тот раз накрасил. Человек пришёл с улицы и демонстрирует такой уровень мастерства! Вы вообще знакомы с его необычной историей?

— В общих чертах, пришлось позвонить кое — куда.

— Значит, знаете, что Бестужев потерял память. А ведь не исключено, что в прежней жизни он работал именно по этой профессии, да я более чем уверена, что он был женским мастером, и очень хорошим мастером. Вот только документов никаких у него не имелось. Я, как и положено, отправила его на курсы, и по их окончании на вполне законных основаниях приняла Алексея на работу. Тем более наш опытный мастер Наум Абрамович Кац собирался уходить на покой и, кстати, ушёл на прошлой неделе, так что место в любом случае становилось вакантным, и сейчас наш штат полностью укомплектован.

Гуськов откинулся в кресле и, глядя на лежавший перед ним лист бумаги, принялся задумчиво барабанить пальцами по столешнице. Вязовская, дабы окончательно переломить ситуацию, сделала контрольный выстрел.

— Между прочим, новаторские разработки Бестужева в области женских причёсок были по достоинству оценены в Министерстве бытового обслуживания РСФСР, и уже внедрены в производство. За что, кстати, будет премирован суммой в размере 450 рублей. Забыла тебе сказать, Алексей, твою премию вчера перечислили в бухгалтерию «Чародейки», получишь вместе с авансом 21—го числа.

Ого, вот это уже хорошая новость! Похоже, и на представителя партийной номенклатуры слова о моих разработках произвели впечатление, он прямо — таки с облегчением выдохнул:

— Эк вы мне, Антонина Васильевна, всё по полочкам разложили, и не придраться. Я и не знал, что он у вас ещё и новатор, виноват, плохо изучил персональное дело. Если не затруднит, всё, что сказали, изложите сейчас в письменном виде, а это письмецо, — он с чувством гадливости кивнул на листок бумаги, — это письмецо мы всё — таки обязаны запротоколировать, и вместе с вашей объяснительной подошьём в папочку.

До парикмахерской мы с Вязовской дошли пешком за двадцать минут. Всё это время она молчала, а когда я спросил, кто бы мог быть этим доброжелателем, с неохотой ответила:

— Догадываюсь, кто, почерк — то знакомый. Но тебя это не касается, не бери в голову, я сама разберусь.

Не успели мы прийти в «Чародейку», как Антонина вызвала к себе Татьяну. Та с пунцовым лицом и перекошенным ртом вылетела из её кабинета уже минуты через три, и сразу помчалась в туалет. Оттуда вышла уже в более — менее нормальном виде, и до конца смены ни проронила ни слова.

21 декабря, как и обещала Антонина, я получил аванс и премию от министерства, сразу почувствовав себя чуть ли не миллионером. А два дня спустя мы с Леной стояли у служебного входа в Дом культуры завода «Каучук». Сверху неторопливо падали крупные хлопья снега, а мы поедали друг друга влюблёнными взглядами, совершенно забыв, зачем, собственно, сюда пришли. Я гладил пальцами её щеку, заправляя под платок длинный локон, провёл указательным пальцем по линии её губ, а она, сняв варежку, положила свои пальцы на мои, и получилось, как — будто целовала тыльную сторону моей ладони. И только когда на крылечке появилась Белла Ахатовна, мы вспомнили о цели нашего визита.

— Здравствуйте, товарищ Бестужев! О, да вы уже все в снегу, заходите быстрее!

Дымя папиросой, провела нас мимо вахтёра, повела по коридору.

— Как вас, кстати, зовут? Алексей? А вашу очаровательную спутницу?

Представил Лену, та в этот момент, кажется, от нахлынувшего счастья не могла произнести ни слова.

Ахмадулина, одетая в чёрное платье ниже колен и такого же цвета туфли на невысоком каблуке, повела нас дальше по выстеленному линолеумом коридору.

— Ничего не успеваю, — жаловалась она на ходу. — Мне выходить через десять минут, а на голове настоящий бардак. Боюсь, выход придётся немного задержать. А вас я попрошу Эльдара куда — нибудь усадить, он найдёт для вас пару стульев.

Кто такой Эльдар, я не стал спрашивать, а волосы поэтессы и впрямь представляли собой весьма хаотичное нагромождение. В этот момент я едва не ударил себя по лбу:

— Белла Ахатовна, так я же могу вас привести в порядок!

Она оборачивается и задумчиво смотрит на меня, кусая нижнюю губу.

— А ведь действительно… Алексей, я буду вам очень обязана.

Она ведёт нас в комнатушку, выделенную ей под гримёрку, садится перед зеркалом. Жаль, под рукой нет привычного хотя бы по «Чародейке» набора инструментов, но и имеющихся здесь расчёски, баллончика лака и заколок хватит, чтобы создать на голове поэтессы вполне адекватное и даже симпатичное сооружение.

— Не хочу вас обижать, предлагая деньги, — говорит Ахмадулина.

Она берёт из стопки небольших книжек на столике один экземпляр под названием «Уроки музыки», раскрывает и начинает подписывать.

— Для Алексея и Елены, если можно, — подсказываю я.

Она так и пишет: «Алексею и Елене на добрую память от автора»

И тут же четверостишие:

В твоей руке моя рука

Завязли мы друг в друге прочно

Любовь меж нами на века

До гробовой доски уж точно

И снизу автограф.

— Экспромт, — изображает подобие улыбки поэтесса, хотя с её опущенными уголками губ улыбка кажется какой — то печальной.

— Спасибо вам огромное, Белла Ахатовна!

Вот и Лена в себя пришла, стоит, прижимая томик стихов к груди, словно боясь, что его у неё отнимут. На лице счастливая улыбка (всем улыбкам улыбка), глаза светятся. Ну и мне хорошо, что моей девушке хорошо. А тут ещё без стука в дверь появляется какой — то чернявый тип, на вид лет на десять моложе поэтессы, говорит с лёгким акцентом.

— Белла, ну ты что так долго? Зрители волнуются.

— Эльдар, не могла же я выйти на сцену с растрёпанными волосами. Хорошо, что молодой человек выручил, а то бы я ещё минут десять возилась.

Тип смотрит на меня исподлобья, однако ничего не говорит и сопровождает Ахмадулину на сцену. Мы уже не успеваем протиснуться в зрительный зал, да и поэтесса о нас, похоже, успела забыть. Она вся там, на сцене, и душой и телом, со своим верным и преданным зрителем, и нам ничего другого не остаётся, как наблюдать её выступление из — за кулис.

Кошусь на Лену. Её глаза сверкают счастьем, она впитывает, пропускает через себя каждую рифму, каждое слово своего кумира. Слегка обнимаю её за плечо, она прижимается ко мне, продолжая неотрывно смотреть на сцену, и сжимая пальцами подаренный томик стихов. Как же мало надо неизбалованному роскошью советскому человеку для счастья, вздыхаю я про себя. А с другой стороны, чистые помыслы, вера в светлое будущее, браки не по расчёту, а по любви… Во всяком случае, у подавляющего большинства граждан 1/6 части суши.

После вечера поэзии провожаю счастливую Лену до её подъезда, благо что от ДК идти минут двадцать. Книга в сумочке, от осторожного предложения взять сборник себе я гордо отказался, заявив, что не фанатею так от творчества Ахмадулиной, да и вообще какого — либо поэта. Она спросила, что такое «фанатеть», пришлось объяснять. На прощание целуемся минуты три, не можем оторваться друг от друга, после чего в квартиру поднимается одна, так как с дочкой сидит Любовь Георгиевна, а утром Лене вести Наташку в детский сад.

В общагу возвращаюсь за час до закрытия дверей. Вахтёрша Лидия Андреевна встречает меня криком:

— Алексей, ты где ходишь?! Родители твои нашлись!

— В смысле? — спрашиваю я, толком не осознавая, что бабушка имеет в виду. — Какие родители?

— Твои родители, балда! Они в гостинице… щас, вот, — она протягивает мне бумажку с адресом. — В общем, приходили с участковым, а тебя нет. Сказали, завтра утром придут, чтобы никуда не уходил.

— Мне на работу так — то, — всё ещё туплю я.

— Позвонишь, отпросишься. Я обещала проследить, чтобы ты был здесь.

Поднимаюсь в свою комнатушку. Размерами больше похожую на собачью конкуру, и постепенно охреневаю. Откуда здесь могли взяться мои родители, они же сами ещё в 1973—м чуть ли не пешком под стол ходят. Всю ночь не сплю, ворочаюсь, утром встаю злой и невыспавшийся, с красными, воспалёнными глазами. Смотрю на циферблат «Зари» — ещё и 7 нет, подвожу завод. Не знаю, чем заняться, иду на кухню нашего отсека, ставлю на огонь чайник. Щедро насыпаю в заварочный чайничек из пачки «36—го», заливаю кипятком, жду, пока настоится, наливаю в эмалированную кружку и пью с сухарями. За окном постепенно светает, просыпаются соседи, я возвращаюсь в свою комнатушку, валюсь на заскрипевшую пружинами кровать и неожиданно засыпаю.

Просыпаюсь от стука в дверь.

— Лёшка, ты там живой? — кричит с той стороны Лидия Андреевна.

Кое — как продрав глаза, открываю дверь, и вижу целую делегацию: вахтёршу, участкового и двух пожилых, скромно одетых людей — мужчину и женщину. Оба вглядываются меня с надеждой, которая гаснет с каждым мгновением.

— Не он, — тоскливо вздыхает женщина.

На её глаза наворачиваются слезы, она вытирает их кончиком платка, мужчина прижимает женщину к себе, успокаивает. Видно, что и у него глаза на мокром месте, но он себя сдерживает.

— Точно не он? — переспрашивает участковый.

Женщина, продолжая всхлипывать, отрицательно качает головой.

— Нет, не он, — со вздохом подтверждает мужчина.

Тут я выхожу из ступора, до меня доходит, что люди просто обознались, чёрт те откуда приехали ко мне, а тут такое разочарование. Беру их под руки и тащу на кухню, где начинаю отпаивать чаем, и заодно выведывать подробности. Выяснилось, что супруги Зотовы, проживающие в Томске, случайно увидели возле отделения милиции под стеклом копию моего портрета весьма сомнительного качества. Им показалось, что я похож на их пропавшего пять лет назад сына Мишу, они кинулись выяснять информацию обо мне, решили, что я с беспамятства присвоил себе чужие имя и фамилию, и рванули в Москву. А тут выяснилось, что я — это не Миша, и теперь им придётся возвращаться в свой Томск несолоно хлебавши.

У меня и самого в горле ком стоит, даже когда мы попрощались, я полдня ходил сам не свой. На работу не звонил, оказалось, пока я спал, оттуда сами позвонили в 8 утра, и Лидия Андреевна, отрабатывавшая сутки, рассказала, что я жду родителей. Представляю, что в «Чародейке» сейчас думают. Небось радуются за меня, придётся их завтра разочаровать.

Не в силах торчать в общаге, под вечер я отправился прогуляться. Тротуар очищен от снега и посыпан песочком, так что поскользнуться и подвернуть ногу проблематично. Хотя бабушкам всё равно трудно. Одной из старушек, застывшей в нерешительности у перехода, помог перейти на другую сторону улицы, где обнаружилось вытянутое двухэтажное здание с вывеской спортобщества «Динамо».

За забранными решёткой окнами первого этажа виден спортивный зал, разделенный на две части. В правой половине на ковре мужики в куртках — самбовках и обтягивающих шортах отрабатывали броски и болевые приёмы, в меньшей части такие же мужики лупили по боксёрским мешкам, а ещё один работал с тренером на «лапах».

С чувством ностальгии я вспомнил свои занятия с Палычем. За месяцы пребывания в прошлом даже на зарядку ни сил, ни желания не было, и я уже начинал чувствовать, что, несмотря на скромный режим питания, то ли тело понемногу начинает оплывать, то ли мышцы постепенно атрофируются, а скорее всего, всё вместе.

А что, может, зайти? Я же ничего не теряю… Подбадривая себя этой мыслью, я толкнул тяжёлую дверь, миновал маленькое фойе с лестницей на второй этаж, толкнул ещё одну дверь, и тут же на меня обрушились звуки ударов, бросков и запах ядрёного пота.

Поначалу на меня никто внимания не обращал, затем тренер, который держал «лапы», дал короткую команду своему спарринг — партнёру остановиться, и подошёл ко мне.

— Здравствуйте, вы к кому?

— Да так, мимо шёл, увидел, как вы тут занимаетесь, дай, думаю, загляну. Давненько в спаррингах не работал.

— Что, боксом занимались?

Не говорить же ему о крав — мага! Здесь и слов — то таких, поди, не знают, а если знают — то вряд ли боевое искусство израильской армии, которую советские газеты всячески полощут, вызовет у местных тренеров живой отклик. Поэтому я сказал, что занимался всем понемногу, а в итоге выработал собственный стиль.

— И как же он называется? — поинтересовался присоединившийся к нам тренер самбистов — невысокий, но коренастый мужичок лет пятидесяти с бликующей в свете ламп дневного освещения лысиной.

— Пока не придумал.

Тренеры переглянулись, пряча усмешку. Меня это немного разозлило, и я самоуверенно выдал:

— Мог бы и продемонстрировать, если среди вас или ваших учеников найдётся кто — нибудь смелый.

— Парень, да ты знаешь, что здесь ведомственный спортзал, в котором занимаются исключительно сотрудники правоохранительных органов? И трусов среди них ты уж точно не встретишь.

— Ну тогда и проблем со спарринг — партнёром не будет, верно? — как можно радушнее улыбнулся я, нагло стягивая обувь и ставя её на коврик у входа.

— Да ты нахал, — ухмыльнулся «самбист». — Похоже, придётся тебя проучить… Шадыханов! Иди — ка сюда.

К нам приблизился невысокий, ростом с тренера, скуластый крепыш, правда, всё же постройнее своего наставника.

— Да, Игорь Геннадьевич.

— Видишь товарища? Кстати, как товарища зовут? Алексей? Сейчас проведёшь с Алексеем схватку по правилам боевого самбо.

— Предлагаю бой без правил.

— Без правил? — выгнул брови тренер.

— Да, без правил, в обстановке, максимально приближенной к боевой. Когда вы дерётесь с преступником, он вряд ли будет соблюдать кодекс чести.

— Геннадьич, а он прав, — неожиданно поддержал меня тренер боксёров. — Где ты видел бандита, который дерётся по правилам? У него задача уйти, либо, если не получается — покалечить или вовсе ликвидировать милиционера.

— Хорошо, пусть так… А ежели мой парень покалечит этого, — кивок в мою сторону, — с меня живьём шкуру сдерут.

— Не покалечит, — самонадеянно заявил я.

— Уверен? Ну смотри. Пять минут на разминку хватит?

— Хватит, — вздохнул я, уже начиная немного сожалеть о своей самоуверенной выходке.

Раздевшись до трусов, я облачился в выданные мне во временное пользование «самбовку» с поясом, и шорты, туго обхватившие мои бёдра и промежность.

— А самбовок на ноги нет, — развёл руки в стороны Игорь Геннадьевич. — Поэтому оба будете биться босиком.

С этими словами он бросил мне «шингарки», вторая пара оказалась у моего будущего соперника. Тот уже успел разуться и, пока я разминался, лениво прохаживался по краю ковра, разминая кисти и шею. Остальные — и борцы, и боксёры — с интересом поглядывали в нашу сторону, а кое — кто даже приостановил занятия. Наконец, почувствовав, что кровь весело циркулирует по жилам, я кивнул и встал напротив Шадыханова.

— Рамиль, ты уж поосторожнее, не покалечь, — косясь в мою сторону, негромко проинструктировал своего подопечного наставник.

Тот с кривой ухмылкой кивнул и, глядя на меня исподлобья, шагнул мне навстречу. Он никуда не спешил, встал в стойку, стал медленно сближать дистанцию, делая небольшие шажки в стороны. Я замер в расслабленной позе, наблюдая за противником периферическим зрением. Такая манера помогает, когда на тебя нападают сразу несколько человек, и нет возможности сконцентрировать внимание на ком — то одном. С минуту Шадыханов кружил вокруг меня, сделал пару ложных выпадов, на которые я не купился, и наконец решился на активные действия.

Главным принципом крав — мага является «Точка угрозы». Это оружие или действие неприятеля, которое угрожает вашему здоровью и жизни, и любой приём начинается с устранения этой угрозы. Второй принцип — не ввязываться в долгую схватку ни под каким предлогом. То есть 2–3 секунды максимум — и соперник должен быть устранён. Третий принцип — простота. Грубо говоря, всё, что сложнее табуретки — в бою неэффективно. На простейшее движение атаки нельзя отвечать сложными защитными построениями или хитрыми перемещениями. Четвёртый принцип — инстинктивность действий, переходит в пятый: одновременность атаки и контратаки. Время между блоком и ударом должно быть приравнено к нулю. Ну и шестой принцип: бей прочным по хрупкому. Есть и седьмой, гласящий, что можно использовать любой предмет, оказавшийся под рукой, но в данный момент мы дрались голыми руками и ногами, поэтому данное правило осталось про запас.

Подсознание и руководимое им тело сами вспомнили, что нужно делать. Удар ногой был встречен блоком в колено атакующего, с одновременным продолжением удара в корпус. Моя пятка вошла аккурат ниже пупка, но в последний момент я чуть ослабил силу удара. Впрочем, и этого хватило, чтобы соперник согнулся пополам. Со стороны наш обмен ударами выглядел не так красиво, как в голливудских или китайских фильмах, он занял какие — то мгновения, но эффективность в большинстве случаев идёт совсем не рука об руку с эффектностью.

— Шадыханов, ты как, можешь продолжать бой? — участливо поинтересовался тренер.

Тот кое — как разогнулся, его скуластое лицо перекосила гримаса боли.

— Не знаю пока…

— Через пару минут всё будет нормально. Я сдержал удар, иначе его кишечник просто бы лопнул, пришлось бы вызывать «скорую», и то не факт, что удалось бы спасти.

Теперь на меня смотрели уже совсем по — другому. Тренер самбистов смерил меня настороженно — испытующим взглядом и кивнул ещё одному подопечному, «слонёнку» под два метра ростом:

— Лукьянов, ну — ка давай теперь ты. Работаем в полный контакт.

— Убью же, — пробасил тот.

— Давай — давай, работай.

Мой новый соперник покачал головой с таким видом, будто бы говорил: если что, я предупреждал. Скинул обувь, натянул «шингарки», встал в стойку. На этот раз я предпочёл «отзеркалить». А в следующее мгновение эта махина, в которой сала не набралось бы и на 3—литровую банку, с утробным рычанием кинулась на меня. Расчёт был на то, чтобы смять меня градом мощнейших ударов, но вряд ли соперник ожидал, что я упаду на спину и пну его ногой в пах. Опять же не со всей дури, не хотелось мне лишать совсем ещё не старого человека будущих наследников.

Когда Лукьянов с рёвом разрешающейся от бремени бегемотихи рухнул на колени, я уже был на ногах. Обозначил удар ребром ладони гортань, переместился за спину, обхватил голову руками и сделал вид, что кручу её по часовой стрелке, ломая шейные позвонки. После этого отошёл к краю ковра и стал ждать, когда мой соперник придёт в себя.

Вокруг него уже хлопотали оба тренера. Впрочем, как и предыдущему бойцу, Лукьянову хватило пары минут, чтобы продышаться и, раскорячившись, добрести до лавочки у стены. Теперь там сидели двое, пострадавших от моих действий.

— Могу предложить вариант один против двоих или троих, — как ни в чём ни бывало заявил я. — Либо я безоружный против вооружённого ножом, либо ножевой бой. У вас есть муляжи холодного оружия?

— Ты вот что… муляжи, — передразнил меня Игорь Геннадьевич. — Ты у кого занимался?

— Не помню.

— В смысле?

На краткий пересказ моей истории ушло чуть больше минуты. Собравшиеся (тренировка к тому времени сама собой прекратилась) озадаченно чесали затылки, не зная, верить услышанному или их просто разыгрывают.

— Что, реально парикмахер? — переспросил один из спортсменов, молодой и вихрастый.

— Реально, — усмехнулся я. — Приводите своих жён, пострижём, укладочку сделаем, «химию», всё будет в лучшем виде.

К этому моменту оклемавшиеся Шадыханов и Лукьянов тоже стояли в толпе, вслушиваясь в мой рассказ.

— А ну — ка давай посмотрим, как ты и впрямь против ножа стоишь, — решительно заявил Игорь Геннадьевич. — Работаем в полную силу.

Нож был из твёрдой резины, если таким заехать в тело со всей дури, можно и дырку проделать, а синяк схлопотать — как два пальца об асфальт. Один из принципов крав — мага гласит, что если человек стоит напротив вас с оружием, нельзя допускать, чтобы он замахнулся — сразу нужно бежать, если есть такая возможность. Если нет — атаковать и бежать. При блокировании руки с ножом важно держать тело как можно дальше от ножа. Но когда противник уже наносит удары ножом, нельзя ограничиваться защитой блоками — вас рано или поздно зарежут. Обязательна контратака и разрыв дистанции. В данном случае побег, конечно же, исключался,

Игорь Геннадьевич сначала держал нож в правой руке норманнским хватом, изобразил пару ложных выпадов, однако в настоящую атаку пошёл, резко сменив хват на греческий, или армейский, то есть намереваясь ткнуть меня в живот классическим ударом снизу вверх. Сработал вбитый в подкорку уроками Палыча рефлекс, видно, хорошо вбитый, если сработал спустя несколько месяцев. Левой рукой жёстко блокирую предплечье руки с ножом, одновременно с этим правой ногой бью в левое колено, а следом левой — в область между ухом и затылком непроизвольно пригнувшегося противника.

Тренер пришёл в себя полминуты спустя, когда его напарник — боксёр уже вслух размышлял, не вызвать ли «скорую». Приняв сидячее положение, пострадавший потряс головой, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Сами же говорили, что работаем в полную силу, — виновато развёл я руками.

— Всё нормально, хотя так меня давно не били, но сотрясения, надеюсь, нет.

Игорь Геннадьевич принял вертикальное положение, задумчиво потирая голову в месте удара.

— Слышь — ка, Алексей, пойдём ещё в тренерской поговорим… Так, народ, тренировка закончена, послезавтра без опозданий.

— Мои тоже свободны, — кинув взгляд на циферблат висевших на стене часов, добавил наставник боксёров.

В небольшой комнатушке мы поместились втроём. Тренера боксёров звали Константин Викторович Леушин, а Игорь Геннадьевич представился Корольковым. Обстановка скромная: стол, небольшой диванчик пара табуреток, на столе электрический самовар, на стенах и в шкафу — кубки, вымпелы, грамоты.

— Чаю будешь? — спросил он, заглядывая в недра самовара.

— А можно, — согласился я слегка неожиданно для себя.

— Тогда держи самовар и набери воды в туалете из крана. Только полный не наливай.

Пока самовар закипал, на столе появились гранёные стаканы в подстаканниках, прямо как в поездах, сахарница с кусочками рафинада, вазочка с сушками и сухарями.

— У нас здесь скромно, перекусить между делом, — как бы оправдываясь, сказал тренер самбистов. — Ты вот пока переодевался, я у тебя интересную татуировку на спине заметил. Тоже не знаешь откуда?

— Не — а, — простодушно мотнул я головой. — Самому хотелось бы знать, когда, где и кто мне её сделал.

Кипяток струился из краника по чашкам, за отсутствием чайных пакетиков, которые в СССР если и есть, то большая редкость, заварку из какого — то неопознанного пакета в виде такой же неопознанной травы кинули просто в чашки, туда же отправились кусочки рафинада. Я кинул два, и сидел, помешивая, в ожидании, пока вода немного остынет и наберётся чайной крепости, а травинки осядут вниз. Пахло на удивление приятно, как пояснил Константин Викторович, здесь солянка из трав с его дачи плюс полевые сборы из иван — чая, девясила и ещё чего — то, он уже и сам не помнил.

— В общем, Алексей, — отхлёбывая кипяток, начал Игорь Геннадьевич, — я смотрю, подготовка у тебя на первый взгляд не хуже, чем у бойца спецподразделений. Да и на второй, подозреваю, тоже, вон как отработал против ножа, до сих пор голова гудит. А откуда всего этого нахватался — ты не помнишь. Если бы ты был спецназовцем — тебя в процессе идентификации личности обязательно вычислили бы. Тем более такая приметная татуировка, не уверен, что она ещё у кого — то есть в Союзе. На шпиона тоже не смахиваешь, версия с потерей памяти слишком уж наивна для агента западных спецслужб. Да и не лез бы шпион в спортзал, где занимаются кадры МВД и… В общем, серьёзные ребята.

Он задумчиво говорил словно бы куда — то в воздух, не глядя на меня. Тем не менее, я был уверен, что все его рассуждения предназначены именно для моих ушей. А потому внимательно слушал, не забывая помешивать ложечкой чай, чтобы быстрее остыл.

— Вот я и думаю, странный ты человек, Алексей… Как твоя фамилия, говоришь? Бестужев? Странный ты человек, Алексей Бестужев. Человек — загадка просто. И то, что драться умеешь, тоже не знал, только в зале вспомнил? Может, со временем ещё что — то вспомнится?

— Может, и вспомнится, — не отрицаю я и делаю осторожный глоток. — А можно мне у вас позаниматься? Хочется себя в форме поддерживать, а ваш спортзал как раз недалеко от общежития. К тому же могу ваших ребят кое — чему научить, так сказать, в виде общественной нагрузки.

— Хм, научить… Да и спортзал вообще — то ведомственный. Как думаешь, Викторыч, стоит нам под этим подписываться?

— А чем мы рискуем? Государственных секретов у нас тут не водится, ну разве что… хм, парни из конторы могут что — то против иметь…

— Ладно, я поговорю с Богдановым[1], он вроде бы в нормальных отношениях с Самохваловым[2], пусть заодно Алексея по своим каналам пробьют. Мало ли, что он нам тут наговорил, — покосился в мою сторону Игорь Геннадьевич. — Ты вот что, Алексей, заходи после Нового года, числа 3—го, к тому времени, надеюсь, уже всё прояснится. Захвати на всякий какое — нибудь трико и возьми предварительно справочку у врача, без справки допуск невозможен. Ну что, по рукам?

— По рукам!

Чемпионат Москвы по парикмахерскому искусству проходил в Цирке на Цветном бульваре, будущей вотчине Юрия Никулина. В прежней жизни мне не довелось видеть Юрия Владимировича вживую, в этот же раз с какой — то темноволосой женщиной, скорее всего супругой, он был замечен мною в числе зрителей, собравшихся поболеть или просто поглядеть на работу лучших мастеров столицы. Герой гайдаевских фильмов вместе со спутницей сидели в директорской ложе, там же постепенно занимали места ещё несколько незнакомых мне мужчин и женщин.

Долорес Кондрашова встретилась мне в сопровождении какого — то моложавого мужчины.

— Алексей Бестужев, — воскликнула она, увидев меня. — Видела ваше имя в списках, очень рада, что Вязовская прислушалась к моему совету. Надеюсь, вы оправдаете моё доверие, не посрамите честь «Чародейки». А это, знакомьтесь, директор цирка Леонид Викторович Асанов. Он сегодня тут хозяин, будет всегда поблизости, с какими — то вопросами можете смело к нему обращаться. Да, Леонид Викторович?

— Совершенно верно, Долорес Гургеновна, — с улыбкой подтвердил тот.

Лену я встретил на служебном входе за час до старта турнира. Поздравил с днём рождения, вручив купленый с раннего утра на рынке букет из семи роз, за что был награждён нежным поцелуем. Повёл её раздеваться на второй этаж, где все вешалки уже были завешаны преимущественно пальто, а в редких случаях шубками и дублёнками участников и их моделей. Рядовые же зрители раздевались, как и всегда на представлениях, в работавшем по такому случаю гардеробе.

Три десятка конкурсантов являлись победителями районных конкурсов, и только наша «Чародейка» самостоятельно выставила троих участников: меня, худенькую, похожую на подростка Олесю Боровец и нашего передовика, председателя профкома Ольгу Барышникову. Мужчин — мастеров было всего двое: я и некто Валентин из парикмахерской «Стиль» в Краснопресненском районе, со стороны чем — то напоминавший Серёгу Зверева.

Признаться, накануне соревнований у меня мелькала мысль сделать из Лены гейшу в цветастом кимоно, с соответствующей причёской и макияжем. Когда — то подобное я практиковал, с одной актрисой для фотосессии в глянцевом мужском журнале. Но по здравому размышлению я от этой идеи отказался. Гейша в понимании советских граждан — обычная японская проститутка, хотя на самом деле это целая субкультура, пусть и граничащая с занятием проституцией. Судьи — то ладно, а вот как сама Лена отнеслась бы к подобному подарку на день рождения? Вряд ли оценила бы по достоинству.

Поэтому я остановил свой выбор на другой оригинальной причёске — «Осенний сад». Почему осенний? Потому что на голове должны быть хризантемы из волос. Делал я однажды нечто подобное любовнице одного состоятельного господина на её 25—летие, на ходу сочиняя образ, клиентка была в восторге, несмотря на стоимость работы, тем более что её все равно содержал «папик».

За кулисами была сооружено несколько моек, чтобы мастера могли помыть моделям головы. С этого мы и начали, и после сушки в установленном также за кулисами сушуаре (их тут стояло полтора десятка) шелковистые пряди приятно лежали в ладони, просачиваясь между пальцев. В общем, к старту соревнований мы находились в полной боевой готовности.

Для простых зрителей продавались билеты, группы поддержки в ограниченном числе пускались бесплатно, им был отведён целый сектор. Небольшой командой «Чародейки» руководила Антонина Васильевна. Поскольку её сотрудники принимали участие в конкурсе, в члены жюри вход Вязовской был заказан, но она не особо и переживала по этому поводу. Несмотря на громкое название «группа поддержки», шуметь на трибунах запрещалось, дабы не отвлекать мастеров от работы.

В зале кроме растяжки «Решение 24 съезда КПСС — в жизнь!» никакой рекламы. В будущем на таких мероприятиях от рекламных баннеров не протолкнуться, каждый конкурс превращался в шоу, сейчас же, на исходе 1973—го, ничего такого и в помине нет. Перед стартом конкурса с приветственной речью выступил секретарь горкома КПСС, курирующий службу быта, следом микрофон вручили древнему живчику, который с блеском в глазах вспоминал, как стриг чуть ли не самого Ленина, а затем возглавлявшая жюри Кондрашова озвучила условия проведения конкурса и пожелала всем удачи.

На всё про всё каждому давалось три часа. Члены жюри время от времени бродили между столиков, изредка что — то спрашивая у конкурсантов. Не миновала сия участь и меня.

— Ваша работа заявлена как «Осенний сад»? — поинтересовалась одна из членов жюри, придирчиво следя за тем, что я вытворяю на голове стоически переносившей третий час высиживания в кресле Лены. — Любопытно, любопытно.

Тут же бегали и вооружённые фотокамерами корреспонденты каких — то изданий, пугая народ своими фотовспышками. Один из них, представившийся корреспондентом «Огонька», пробегая мимо меня, спросил, как меня зовут и как называется причёска, записал карандашом в блокнотик и умчался восвояси.

Я управился буквально за пять минут до того, как, словно мы были боксёрами, прозвучал гонг. Всё — таки современные методы окрашивания намного более трудоёмки, и занимают больше времени, а мне как — никак предстояло окрасить «лепестки» волос в розово — белые тона с обещанием Лене после конкурса перекрасить её в однотонный цвет.

— Товарищи, заканчиваем! — объявляет в микрофон Долорес Гургеновна.

Не то чтобы я волновался, пока члены жюри подсчитывали баллы, но, как и в любом состязании, некий азарт, переходящий в лёгкий мандраж, всё же присутствовал. Не хотелось подвести свою парикмахерскую, Антонину, оказавшую мне доверие, да и моё самолюбие никуда не испарилось. Хотя надежды на успех были, учитывая комментарии находившихся поблизости соперников и реакцию спустившейся на манеж Вязовской. Она незаметно показывает мне большой палец, а Лена, оценив в отражении зеркала последний штрих, просто светится от восторга.

— Итак, объявляем имена призёров и победителя, — произносит Кондрашова.

В этот момент сердце моё забухало, а по спине, хотя в зале было не очень — то и тепло, потекла струйка холодного пота.

— Итак, третье место заняла работа под названием «Элегия», её автор — мастер парикмахерской «Чародейка» Ольга Барышникова.

Аплодисменты, цветы, грамота… Лучше бы деньги давали, мелькает прагматичная мысль.

— Второе место заняла работа под названием «Фантазия» мастера Любови Плаксиной из парикмахерской «Красный мак».

Аплодисменты, цветы, грамота. Мой лоб покрывается холодной испариной, блин, уж лучше бы лауреатом стать, чем вообще без награды остаться. Такого провала я не переживу.

— И наконец, — после театральной паузы объявляет Кондрашова, — первое место на чемпионате Москвы и хрустальный кубок присуждаются ещё одному мастеру парикмахерской «Чародейка» Алексею Бестужеву. Его работа называется «Осенний сад».

Ослепительные вспышка фотокамер, овации, крики девчонок из группы поддержки, а у меня с души словно… нет, не камень, гора свалилась. Хотя она вроде бы с плеч сваливается? Да по фиг, главное, что победа за мной.

Кубок я передаю Антонине, она бережно принимает полуметровую хрустальную вазу. Нас обступили журналисты, задают вопросы мне, Вязовской, пара вопросов перепадает и моей модели. Сияющую счастьем Лену фотографируют в разных ракурсах, корреспондент «Службы быта» обещает, что в журнале фото выйдут в цвете, так как выставлять такую красоту в чёрно — белом варианте — преступление.

В этот момент директор цирка вежливо отодвигает корреспондента в сторону, подводя нам крепкого мужчину примерно моих лет и женщину, на вид постарше своего спутника.

— Чурбанов, Юрий Михайлович, — протягивает руку мужчина.

У него крепкое рукопожатие и открытое, улыбчивое лицо. Его спутница также улыбается, и представляется Галиной Леонидовной. То, что это дочь генерального секретаря, я уже начал догадываться, услышав имя и фамилию будущего заместителя министра внутренних дел СССР.

— Очень приятно!

Я галантно целую руку, безымянный палец которой украшает золотое кольцо с крупным бриллиантом. Похоже, с трудом скрывшей довольную улыбку Брежневой — Чурбановой (интересно, она после замужества сменила фамилию или предпочла фамилию всемогущего отца?) это нравится. Всё ж таки нечасто советским женщинам, даже дочерям генсеков, целуют руки. При своей простоватой внешности в дорогом платье и бриллиантах Галина Леонидовна выглядит немного аляповато, будь моя воля, я бы приодел её более гармонично.

— Долорес меня пригласила, и не зря, работы просто чудесные. Мы с Юрой не смогли к началу подъехать, но самое главное, к счастью, не пропустили, — говорит она, теперь уже улыбаясь более открыто. — Очень хорошая работа, достойная первого места, да, Юра?

Тот согласно кивает, делая вид, будто разбирается в женских причёсках.

— Можно я чемпиона украду на минутку? — словно бы ко всем сразу и ни к кому конкретно обращается Галина Леонидовна, берёт меня под руку, отводит чуть в сторону. — Алексей, вы в своей «Чародейке» работаете в понедельник, 31—го декабря?

— Да, Галина Леонидовна.

— А заканчиваете во сколько?

Мне захотелось спросить «А вы с какой целью интересуетесь?», но вместо этого я вежливо ответил:

— Я во вторую смену. Но день сокращённый, предпраздничный, и мы в 5 вечера расходимся.

— Ясно… Видите ли, этот Новый год мы с мужем собираемся встретить в компании, скажем так, близких людей за городом. У меня к вам просьба… Не могли бы вы мне в понедельник, как совободитесь, сделать какую — нибудь необычную причёску, чтобы все просто попадали?

— Отчего же, легко, Галина Леонидовна, — самонадеянно заявляю я. — Вы к нам в «Чародейку» приедете?

— М — м — м, боюсь, моё появление в вашей парикмахерской вызовет слишком большой ажиотаж. Давайте лучше я пришлю за вами машину к концу рабочего дня. Обещаю, я вас не обижу, — добавляет она.

— Хорошо, в таком случае к 17.00 жду транспорт. Красить волосы не будем? Тогда возьму просто набор инструментов и косметики.

Галина Леонидовна говорит, что косметики у неё навалом своей, причём французской, и я соглашаюсь, что действительно, французская будет, пожалуй, предпочтительнее. Она возвращается к мужу и они уходят, меня тут же обступают коллеги, всем интересно, о чём со мной говорила Брежнева (решил называть её всё же про себя девичьей фамилией), но я отбрёхиваюсь, что это государственная тайна. А Лена заявляет, что сегодня она хочет весь день щеголять с этой причёской, и я обещаю приехать к ней завтра домой и там её перекрасить в однотонный цвет, промелировать или отколорировать, в общем, как её душеньке будет угодно.

Отмечать свой день рождения она будет скромно у родителей, туда же придут немногочисленные гости, но я заранее предупредил свою возлюбленную, что мне пока рано знакомиться с её предками, поэтому предлагаю присоединиться к нашей небольшой компании и отметить нашу победу и заодно её день рождения в кафе напротив цирка. Полученная вместе с авансом премия за рационализаторство позволяла устроить коллегам небольшой сабантуй, и теперь я считал себя вполне самодостаточным человеком. Ещё бы квартирку свою… В очередь на получение 1—комнатной наш профсоюзный лидер пообещала поставить меня после новогодних праздников. Правда, в этой очереди можно было простоять полжизни, но лучше жить с надеждой, чем вообще без неё.

В кафе мы завалились уже без Антонины, за ней в цирк заехал муж на своей «Волге» 21—й модели, и они с Кубком уехали в «Чародейку». Девчонки всё — таки достают меня с вопросом про Брежневу, приходится колоться, но беру со всех слово, что дальше стен этого кафе информация не уйдёт. Коллеги и Лена, с которой все как — то быстро сдружились, чему, видно, способствовало и шампанское, клянутся молчать как партизаны.

В дамской компании засиживаюсь до пяти вечера, после чего я расплачиваюсь за всех, мы с Леной садимся в свободное такси, дежурившее у входа в кафе, и едем к дому её родителей. Там я помогаю ей выбраться из машины, мы целуемся под удивлёнными и порой неодобрительными взглядами прохожих, я сажусь обратно в машину и еду в опостылевшую общагу. Вспоминаю, что забыл грамоту в кафе, хочется верить, что девчонки её заберут с собой, иначе перед Вязовской будет неудобно. Может, повесит в рамочке на стену кабинета или вообще нашего зала, чтобы, так сказать, видели, на кого ориентироваться.

31 декабря в 17.05 я вышел из «Чародейки». В правой руке новоиспечённый чемпион Москвы по парикмахерскому искусству держал дипломат с набором парикмахерских инструментов, лаков и прочей мелочи, включая кое — как втиснутый туда ручной фен. Фен был приобретён на свои деньги, впрочем, после аванса — премии я уже мог позволить себе немного шиковать. К тому же это не баловства ради, вещь была приобретена для работы, в частности, для таких вот случаев с выездами и надомной работой. В предновогоднюю неделю я уже обзавёлся парочкой таких клиенток, которые, в свою очередь, обещали меня отрекомендовать своим знакомым, так что перспективы вырисовывались вполне себе радужные. Тем более что брал я по номиналу, разве что не сдавал деньги в кассу, а клал себе в карман.

Из — за руля припаркованной напротив входа чёрной «Волги» выбрался мужчина средних лет в пальто с каракулевым воротником и пыжиковой шапкой на короткостриженой голове.

— Алексей Бестужев? Добрый день, садитесь, где вам удобно.

— Далеко едем? — забираясь на заднее, «директорское» сиденье, на всякий случай поинтересовался я.

— Не очень, — лаконично ответил водитель.

Конечной точкой нашего маршрута оказался дом на Большой Бронной, по виду относительно недавней постройки. В сопровождении водителя, служившего, как я подозревал, в серьёзном ведомстве, я был «отконвоирован» в квартиру № 45. Дверь нам открыл одетый в синий с белыми лампасами спортивный костюм Чурбанов.

— Вот, Бестужева привёз, Юрий Михайлович, — доложился водитель. — Я если что внизу, в машине буду.

— Заходите, — Чурбанов посторонился, пропуская меня в просторный коридор, стены которого были оббиты вагонкой. — Алексей, если я правильно запомнил? Вон тапочки, давайте пальто, я повешу… Галина, встречай своего гостя!

— Иду, иду, — донеслось откуда — то из глубин квартиры.

На приветливо улыбавшейся Галине Леонидовне был домашний халат, а тёмные волосы оказались собраны в непритязательный хвостик.

— Здравствуйте, Алексей!

— Добрый день, Галина Леонидовна!

Она протянула руку, и я снова прикоснулся губами к тыльной стороне ладошки. Если уж в первый раз проявил подобную галантность, то придётся придерживаться выбранной тактики и в дальнейшем.

— Алексей, пойдёмте сначала попьём чайку, мы с Юрой как раз сели чаёвничать. Вы ведь не очень торопитесь?

Пришлось шлёпать на просторную кухню, где всё так же было оббито вагонкой, включая потолок и пол Внушительно смотрелся буфет из морёного дуба и выполненные в тон ему массивный стол с дубовой столешницей и стулья с резными спинками.

— Красиво у вас тут, — не сдержал я восхищённого выдоха.

— Не перевелись ещё на Руси мастера, — усмехнулся Чурбанов. — Правда, некоторые из них пошли по кривой дорожке, вот этот гарнитур, например, изготовлен умельцами в соликамской колонии.

И не боится же такое рассказывать малознакомому человеку. А вдруг я начну трепаться, что ему зеки мебель делают, причём наверняка бесплатно? Однако Юрий Михайлович, словно прочитав мои мысли, добавляет вроде как с усмешкой:

— Только это между нами.

Мне налили в кружку в горошек ароматного чаю и пододвинули вазочку с печенюшками — конфетами и розетку с абрикосовым вареньем. Не сказать, что я большой любитель посидеть за кружечкой чая, но угощение пришлось мне по вкусу и, заметив это, хозяйка налила мне ещё. По ходу чаепития Галина Леонидовна поинтересовалась, где и с кем, если не секрет, я собираюсь встречать праздник. На что я честно ответил, что наступление нового, 1974 года, встречаю в общежитии, у нас там в фойе нашего этажа соберётся дружная компания, и каждый выставит на стол либо спиртное, либо что — то из закуски.

— Так вы не женаты?

Вопрос был задан с непонятной интонацией, в которой смешались как бы и сожаление, и одобрение.

— По моим нынешним документам нет, хотя, не исключено, где — то у меня имеются и жена, и даже дети.

— Как же это?

Я про себя вздохнул, приготовившись заново пересказывать свою историю. Если Чурбанов отреагировал более — менее спокойно, коротким кряхтением, то Галина Леонидовна всплеснула руками:

— Господи, это же надо! Бедный мальчик!

Хм, ничего себе мальчик, моложе хозяйки лет на десять ну или чуть больше, где — то в глубинах памяти засела информация, что в это время дочери генсека чуть за сорок… Впрочем, я добавил в свою биографию оптимизма, добавив, что недавно познакомился с девушкой, и между нами наметилось что — то серьёзное. Тут же по требованию Брежневой пришлось рассказывать и о Лене, хотя я постарался немного завуалировать интимную часть наших взаимоотношений.

— А почему же тогда Новый год встречаете не с ней, а в общежитии?

— Мы знакомы меньше месяца, а у них Новый год — семейный праздник. К тому же у Лены дочка, ей будет обидно встречать Новый год без мамы. Но мы договорились с Леной встретиться 1 января и посидеть где — нибудь, выпить шампанского.

— Наверняка и о подарке позаботились? Что подарите, Алексей, своей даме?

— К своему стыду должен сказать, что закрутился и затянул решение этого вопроса до последнего момента. ГУМ во сколько закрывается сегодня? Может, ещё успею заглянуть…

— По — моему, сегодня он работает до семи вечера… Или всё же до девяти… Знаете что, не берите в голову, я вас выручу.

Она вскочила, выбежала из кухни и вскоре вернулась с небольшой коробочкой в руках.

— Вот, Алексей, держите, для вашей девушки. Скажете, что это ей подарок от вас. Скромненько и со вкусом.

Ого, это же «Climat» от «Lancome», мечта советской женщины! Такие же духи Ипполит в «Иронии судьбы» дарил Наде, это я точно помнил. Ничего себе скромненько… Хотя для дочери генсека, не считающей бриллиантов, пожалуй что да — такие духи далеко не самая дорогая вещь, которую она может себе позволить.

— Спасибо, Галина Леонидовна, даже не знаю, как…

— Ой, бросьте, Алексей, они всё равно без дела стоят, даже нераспечатанные. Я больше предпочитаю рижский «Тайфун», мужские ароматы иду брюнеткам, а мне всё французские дарят. Вот и раздаю друзьям — знакомым… Ладно, засиделись мы, а нас ждут уже к девяти. Идёмте в залу, я там уже всё приготовила.

— А я пока в кабинете посижу.

С этими словами предупредительный Чурбанов скрылся за дверью одной из комнат. Просторная квартира была обставлена современной (по нынешним временам) мебелью, а в углу огромной залы рядом с работающим цветным телевизором «Grundig», на экране которого рассказывалось о предновогодних успехах советских трудящихся, стояла полутораметровая, увешанная игрушками и мишурой ёлка с красной, пластмассовой звездой на макушке. На журнальном столике раскрытая «Правда» за субботу, 29 декабря. На первой полосе красуются портреты двух космонавтов, бодрый заголовок гласит: «Союз—13: полет завершён!»

Рабочее место представляло собой комод с большим зеркалом в раме, и стул с мягкой обивкой, на котором предстояло сидеть моей клиентке. Брежнева уже всё подготовила, в частности, реально крутой по нынешним временам набор французской косметики. Мелькнула мысль, что дочери генсека не помешало бы скинуть десяток килограммов и посетить пластического хирурга, дабы избавиться от брылей на лице, да и блефаропластика, пожалуй, не помешала бы, но я благоразумно промолчал. Жизнь научила меня держать дистанцию с клиентами, некоторые из которых за подобный совет могли лишить меня будущего, иногда в самом прямом смысле слова.

— Галина Леонидовна, есть какие — то пожелания или вы полностью вверяете себя в руки мастера? — скромно спросил я.

— Лёша, — по — простецки махнула она рукой, убавляя звук телевизора, — единственное моё пожелание — чтобы я сегодня стала звездой вечера. Мы встречаем Новый год в небольшой компании хороших знакомых, нас будут четыре пары, хочу выглядеть сногсшибательно.

— Тогда хотелось бы знать, что на вас сегодня будет надето и какие предполагаются аксессуары: сумочка, украшения и так далее. Исходя из этого, можно выбрать причёску и макияж, создав цельный образ.

Новый год Галина Леонидовна планировала встречать в пёстро — белом, воздушном платье в пол с оборками и тонким пояском. Дочь первого лица страны, похоже, питала слабость к Франции, так как и наряд был от Пьера Кардена. На ноги она собиралась надеть белые туфли на среднем каблуке. Из украшений, к моему удивлению, никаких бриллиантов, однако старинный набор из серебра с финифтью (тяжёлые серьги, крупный медальон на цепочке и кольцо), такое чувство, стоил как новомодные «Жигули».

— Всё же предложил бы что — нибудь более тёмных оттенков, — осторожно заметил я. — Тёмный цвет придаст вашей фигуре ещё больше стройности.

Брежнева захлопала плохо прокрашенными ресницами.

— А я думала, что на праздник лучше надеть пёстренькое и светлое.

— Не обязательно чёрное, можно подобрать что — то синего или зелёного оттенков, и вы будете выглядеть сногсшибательно.

Тут я малость загнул насчёт того, что эта полноватая женщина бальзаковского возраста может выглядеть сногсшибательно, однако собирался приложить максимум усилий, дабы приблизить её образ к идеальному. Так что следующие четверть часа мы потратили на изучение её приличного гардероба, и в итоге остановили выбор на тёмно — синем платье до колена с рукавом три четверти и ажурным воротником. К этому платью подошли чёрные туфли на среднем каблуке, праздничность которым придавали небольшие бантики выше носков.

Затем мы наконец — то перешли к голове. После недолгого обсуждения мы остановились на варианте с высокой причёской, чтобы за её счёт хоть как — то «удлинить» шею клиентки. Такую же я делал в 2012—м Анне Нетребко перед тем, как она собиралась на торжественный приём в Кремль. Там, правда, и лицо было посимпатичнее, и фигура привлекательнее, но сути дела это не меняло. Будем работать с тем, что имеется.

Первым делось я затащил подопечную в ванную комнату и заставил как следует вымыть голову. Захваченный с собой ручной фен пригодился как нельзя кстати, хотя, не исключено, у Брежневой в квартире завалялся и собственный. Не теряя времени, приступил к работе. То, что я планировал сделать, помимо усердия требовало тонны лака и тысячи заколок. Ну, может я и утрирую немного, однако попотеть пришлось часа полтора, плюс минут двадцать — тридцать ушло на макияж. Как и Антонине в день нашего знакомства, сделал антивозрастной, но с упором на глаза.

Пока работал, почти всё это время Брежнева болтала не переставая. Какое счастье, что ей никто не доверяет государственных секретов, иначе вот так бы и выболтала первому встречному парикмахеру.

Закончив работу, я не без удовлетворения оценил дело рук своих. Очень даже ничего, учитывая, какой мне достался материал. Сам же материал, глядя на своё отражение в большом зеркале, просто сиял:

— Лёша, вы гений! Сегодня все просто упадут… Юра, — обернулась она к входящему в залу уже одетому в отутюженный костюм мужу, — как я тебе?

Она игриво посмотрела на Чурбанова, тот в ответ улыбнулся:

— Да, теперь и я уверен, что ты не ошиблась с выбором мастера. Выглядишь просто потрясающе!

— Вот бы мне научиться так краситься, я бы каждый день выглядела такой симпатичной молодкой, — мечтательно вздохнула Брежнева.

— Так ничего сверхъестественного в этом нет, — вырвалось у меня. — Могу дать несколько уроков, и ваша мечта станет реальностью.

Мимолётный взгляд Юрия Михайловича тут же выдал, что он думает о таком предложении, и у меня по спине от этого взгляда пробежал отряд мурашек, а вот Галина Леонидовна идею частных занятий восприняла с восторгом.

— Юра, ты же хочешь, чтобы я у тебя всегда была красавицей? Ну скажи, хочешь?

— Конечно, Галина, но ты и так для меня самая красивая женщина на свете, — он её нежно приобнял, стараясь не повредить причёску и макияж. — Если хочешь, то возьми несколько уроков, я не против. А теперь, наверное, молодого человека нужно отпустить, и нам уже пора собираться на праздник. Сколько мы вам должны?

Вопрос о стоимости моих услуг прозвучал как — то неожиданно, тем самым заставив меня слегка покраснеть.

— Галина Леонидовна, право, не стоит…

— Алексей, — вступила Брежнева. — Помните, я обещала, что не обижу вас? Вот, держите.

Она протягивала мне две сиреневых цвета купюры, а я не мог решиться их взять.

— Галина Леонидовна, вы и так уже французские духи мне подарили…

— Лёша, я же говорила, они у меня и так простояли бы ещё лет десять, пока бы не выдохлись. А в нашей стране каждый труд должен соответственно оплачиваться. Я считаю, что услуги чемпиона Москвы стоят не меньше 50 рублей. Или берите, или я на вас обижусь, и на уроки макияжа можете не рассчитывать.

— Ну хорошо… Только давайте тогда договоримся, что занятия по макияжу будут бесплатными. Вы и так уже, если честно, расплатились за несколько уроков вперёд, хотя, думаю, нам понадобятся два, максимум три занятия.

— Юра, ну вот что с этим молодым человеком делать… Ладно, уговорили, Алексей. Кстати, с наступающим вас!

— И вас тоже с наступающим! И кстати, я бы посоветовал вам, Юрий Михайлович, сменить рубашку и галстук.

— А что, не подходят?

— К тёмно — синему костюму — нет. Поверьте мне как… как профессионалу.

— Что ж, давайте посмотрим мой гардероб.

Покидая гостеприимную квартиру, я положил в карман пальто сложенный в несколько раз тетрадный лист с жирно написанным на нём номером домашнего телефона Брежневой. Галина Леонидовна вручила мне его на прощание, пояснив, чтобы в случае возникновения каких — то проблем я смело набирал её номер. Почему бы и нет, мало ли, в хозяйстве всё сгодится. Правда, смущало подозрение, что она на меня, скажем так, запала, поэтому придётся вести себя с ней очень осторожно, держать дистанцию.

Я спустился в метро и двадцать минут спустя вышел на станции «Новокузнецкая». Вскоре я заходил в подъезд дома, откуда началось моё путешествие в этот мир, достал блокнот, и вывел карандашом на листе: «Небольшая компенсация за позаимствованные у вас в середине сентября одежду и деньги. С Новым годом!» После чего вырвал лист и завернул в него вручённую Брежневой 25—рублёвую купюру. Немного подумав, со вздохом положил туда и вторую, затем опустил самодельный конверт в почтовый ящик. Пусть для несчастных Яхонтовых это станет новогодним подарком от пришельца из будущего.

В это же самое время Игорь Николаевич Кистенёв сидел на маленькой кухонке своей новой квартиры, глядел на стоявшую перед ним початую бутылку «Арарата» и задумчиво крутил в пальцах окончательно разрядившийся айфон. Три дня назад его бойцы прошли боевое крещение, и теперь у него имелась собственная небольшая армия. Во всяком случае, ему хотелось в это верить. Крещение, впрочем, по меркам криминальных 90—х выглядело несерьёзным. Парням только и требовалось, что проникнуть на танцы в Дом культуры имени Горбунова, затеять драку с превосходящими силами противника и покинуть место битвы, избежав задержания сотрудниками органами правопорядка.

Встреча была назначена в подвале дома Кистенёва в 11 вечера. К тому времени Игорь Николаевич успел как следует исследовать подвальные помещения. Вдоль стен проходили трубы отопления, пол был земляным, но хорошо утрамбованным, и забранные в металлические сетки лампочки, что удивительно, исправно горели. К тому же в подвале имелась маленькая комнатушка с отдельным выключателем, в ней хранились какие — то ящики, которые можно было использовать вместо стульев.

Ведущая с улицы в подвал неприметная, обитая железом дверь находилась под навесом, да ещё по пути к ней нужно было спуститься на несколько ступеней вниз. Дверь оказалась заперта не на навесной замок, а на ключ, который вставлялся в замочную скважину и хранился у управдома — дотошного пенсионера, ветерана войны и вдовца Петра Ильича Лушникова. На просьбу одолжить ключ в первый раз тот поинтересовался, зачем это новому жильцу нужно. Когда тот заявил, что хочет убедиться в исправности труб отопления и готов, если что, поспособствовать устранению проблем, Пётр Ильич сказал, мол, сам он регулярно, раз в неделю, спускается вниз и проверяет, всё ли в порядке, но если жилец хочет в этом убедиться, то согласен стать его проводником. Ключ от подвала постоянно находился на связке, на проволочном колечке, которое Лушников не выпускал из рук. Однако на следующий день Кистенёв вновь заявился к управдому.

— Пётр Ильич, там кошка в подвале орёт, видно, пролезла туда как — то, а выбраться не может. Одолжите ключ, я сам по — быстрому сбегаю туда — обратно.

Лушников в этот момент сидел с маленьким внуком, поэтому, скрепя сердце, всё же выдал ключ жильцу с просьбой управиться побыстрее и ничего в подвале не трогать. Хотя что там можно было потрогать кроме горячих труб… Десяти минут Игорю Николаевичу хватило, чтобы сделать пластилиновый слепок ключа с обеих сторон. На следующий день он заехал к Семёну Марковичу (от домашнего телефона тот принципиально отказывался), и выведал у него адресок человека, способного по слепку изготовить ключ. К вечеру Кистень уже держал в руках ключ от подвального помещения, в котором теперь намеревался периодически устраивать собрания своей небольшой армии. Свою квартирку он пока светить не хотел, а парням сказал, что сам живёт в нескольких кварталах от штаб — квартиры.

Те после драки в «Горбушке» заявились в возбуждённом состоянии, и не особо потрёпанные, хотя у Андрея под левым глазом сиял красочный фингал. Собрались они в той самой комнатушке с ящиками.

— Вижу, что драка удалась, — улыбаясь, констатировал Кистенёв. — Но, прежде чем мы с вами завтра отправимся к моему знакомому мерять импортные спортивные костюмы и кроссовки, вы должны сделать ещё кое — что.

С этими словами он достал лист бумаги с небольшим текстом, написанным шариковой ручкой и протянул её Макару, попросив прочитать вслух.

— Я, Бердычев Макар Викторович, — начал тот, — вступая в ряды отряда «Сокол», клянусь быть честным, храбрым и дисциплинированным, быть готовым отдать жизнь за товарища, исполнять любой приказ своего непосредственного начальника, и даже под страхом смерти никому не выдавать имена участников отряда. Если же я нарушу эту мою клятву, то пусть меня постигнет суровая кара.

— Согласен подписать? — глядя в глаза парню немигающим взглядом, спросил Игорь Николаевич. — Учти, обратного хода не будет.

— Согласен, — хрипло, но твёрдо сказал Макар.

— Хорошо, только вместо обычной подписи будет стоять роспись кровью.

Кистенёв достал из кармана булавку, ватку и пузырёк с 6 % перекисью водорода. Протерев ваткой иглу, он попросил Макара протянуть правую руку и ткнул булавкой в подушечку большого пальца.

— Прикладывай.

Спустя несколько секунд под документом красовался тёмно — красный отпечаток пальца. Та же процедура ждала и Андрея с Валентином, бумага была составлена для каждого из участников отряда, над названием которого Кистень размышлял недолго, памятуя, что неподалёку находится станция метро «Сокол». Те оставили свои отпечатки не раздумывая, после чего Кистень, положив бумаги в папочку с завязками, и с торжественным видом произнёс:

— Теперь, когда мы стали одной семьёй, я расскажу вам о целях нашего отряда. А она, если кратко, в следующем: я планирую создать собственное производство, и мне нужны помощники — свои люди, надёжные и проверенные, которые будут готовы в любой момент встать друг за друга…

— Как четыре мушкетёра? — спросил Валентин.

— Точно, как четыре мушкетёра, — кивнул Игорь Николаевич. — Но если в следующий раз перебьёшь — для начала заставлю жрать землю, благо её здесь завались, а на второй раз будешь исключён из членов «Сокола». Все всё поняли?

Ответом было нестройное: «Да».

— Отныне я для вас просто Николаич, теперь мы все на «ты». И запомните, отныне — ни капли спиртного. Алкоголь развязывает язык, тем более вы спортсмены, вам вообще не рекомендуется. Унюхаю — до свидания. А теперь расходимся до завтра. В 18 часов встречаемся у станции метро «Красные ворота», и идём к барыге за костюмами. За всё, как и обещал, плачу из своего кармана.

Вечером следующего дня каждый из парней получил по комплекту новенькой формы и кроссовки. Двоим достались «адидасовские» комплекты, а Макару с его габаритами подошла форма от другой немецкой компании — «Puma». Ради комплекта пришлось и кроссовки брать от этой фирмы. Кистенёв велел им сказать домашним, что костюмы выдали в «Трудовых резервах», в спортзале, в свою очередь, предстояло озвучить версию с новогодними подарками от сговорившихся родителей трёх семей, которые копили на эти костюмы полгода. Более реалистичная версия в голову Кистенёву попросту не пришла.

А сегодня ему предстояло решить вопрос с бандой Япончика. Было непросто, но он выяснил, что новогоднюю ночь Владимир Иваньков и его подельники будут встречать в «Арагви». Более удобного случая расправиться со всей бандой в ближайшее время могло и не представиться.

Бросив взгляд на часы, Кистенёв плеснул в стакан коньяка, выпил одним глотком и, не закусывая, стал одеваться. «Вальтер» со вставленной обоймой он сунул во внутренний карман пиджака, в боковой карман отправился выкидной нож.

Такси в этот новогодний вечер поймать было нереально, так что пришлось воспользоваться метрополитеном. В одном с ним вагоне ехала компания весёлых молодых людей, распевавших под гитару что — то лирическое из советской эстрады и по очереди отхлёбывавших из бутылки шампанского. На голове одной из девушек красовалась поднятая на затылок маска зайца из папье — маше. Это натолкнуло Игоря Николаевичу на кое — какую мысль, которую он постарался запомнить.

Выйдя на станции «Площадь Революции», без пяти минут девять Кистенёв стоял у двери ресторана «Арагви». Проигнорировав вывеску «Мест нет», Игорь Николаевич приложил к стеклу ладонь с прилепленной к ней десяткой, однако немолодой швейцар по ту сторону на это лишь отрицательно покачал головой. Со вздохом Кистенёв удвоил сумму, только после этого швейцар запустил посетителя. Следом 25—рублёвая купюра перекочевала в карман метрдотеля, который нашёл для одинокого посетителя столик в самом углу. Официант ждать себя не заставил, споро записал выбор блюд и несколько минут спустя перед посетителем красовались закуски и бутылка такого же коньяка, который он пил дома.

Все столики были заняты, кроме одного, в противоположном углу зала. Именно там и обосновалась около 11 вечера компания из трёх человек, в которой всё ещё цедивший понемногу коньяк Кистень без проблем узнал молодого Япончика. Те не шумели, видимо, не желая привлекать к себе внимания, либо просто были пока трезвыми. Впрочем, за возлияниями дело не стало, минут через тридцать компания уже была изрядно навеселе, а наступление 1974 года встретили громкими криками, впрочем, как и все присутствующие. Кроме Кистенёва, тот так и сидел в своём углу, пристально наблюдая за компанией Япончика.

Ресторан закрывался в 2 часа ночи, а в туалет первый из банды отошёл в начале первого.

«В крайнем случае придётся устраивать расстрел на улице», — подумал Игорь Николаевич, поглаживая под пиджаком рифлёную рукоятку «Вальтера».

Несколько патронов из первой обоймы он потратил на пристрелочные выстрелы, проверяя работоспособность оружия, и перед походом в ресторан вставил новую обойму в надежде, что если дойдёт до стрельбы, то обойдётся без осечки. Всё — таки немецкая техника, да и хранилось всё в хорошо смазанном виде.

В половине первого в туалет наконец — то отправился и Иваньков. Секунд десять спустя двинулся следом и уже уставший цедить коньяк Кистенёв, который к тому времени и сам уже был не прочь отлить. В туалете в этот момент у писсуаров стоял только Япончик, а в одной из пяти кабинок кто — то натужно пыхтел, выдавливая из себя переваренные деликатесы. Видны были только начищенные до блеска ботинки и часть спущенных брюк. Кистень решил, что время ещё есть, и тоже справил маленькую нужду, закончив как раз в тот момент, когда Иваньков включил кран над раковиной. Лезвие выкидного ножа пропороло одежду, кожу и мышцы, воткнувшись в правую почку в тот самый миг, когда авторитет протянул руки к вафельному полотенцу. Не вынимая ножа из раны, дабы не натекло, Игорь Николаевич подхватил обмякшую жертву подмышки и отволок в одну из свободных кабинок, где усадил на унитаз, с которого ещё тёплый покойник так и норовил сползти. Кое — как всё же удалось его пристроить.

«Спи спокойно, дорогой друг!», — мысленно перекрестил Кистенёв Япончика.

Он вытащил из мёртвого тела нож, протёр лезвие туалетной бумагой, убрал в карман, и в этот момент пыхтение в находящейся через одну кабинке переросло в утробное кряхтение. Похоже, несчастный, рискуя заработать геморрой, извергал из себя особенно большую и твёрдую массу.

По какому — то наитию Игорь Николаевич проверил карманы убитого, в одном обнаружилась приличная сумма крупными купюрами в размере около шестисот рублей, а в другом блокнотик. Взял и то, и другое, собираясь ознакомиться с содержимым блокнота попозже и ещё не зная, что это содержимое выведет его на куда бо́льшие деньги, что он конфисковал у трупа.

Закрыв дверку кабинки, он спокойно вымыл руки, вернулся в зал, подозвал официанта, расплатился за ужин, щедро отсыпав чаевых, и удалился восвояси. Скоро в ресторан нагрянет милиция, будут допрошены и посетители, и сотрудники «Арагви», кто — то вспомнит скромно сидевшего в углу немолодого и прилично выглядевшего гражданина, возможно, кто — то даже вспомнит, что он отправился в туалет следом за будущей жертвой. Не исключено, что его станут искать, распространив фоторобот.

Смущала, правда, мысль, что в это дело могут впрячься серьёзные авторитеты, всё — таки убийство молодого, но уже зарекомендовавшего себя вора — это своего рода вызов криминальному бомонду. В это время они имеют серьёзный вес, до передела сфер влияния, когда спортсмены изрядно потеснят воров старой формации, ещё лет двадцать ждать.

А с другой стороны, может, и стоит всё же самому двинуться навстречу криминальному сообществу. Естественно, не раскрывая себя как убийцу Япончика. Осторожно навести мосты, предложить отстёгивать в общак некоторый процент от своих операций. В конце концов, ещё в той жизни кто — то ему рассказывал, что в конце 70—х в Кисловодске прошла сходка воров и цеховиков, на которой последние пообещали отстёгивать в воровской общак 20 % с оборота своей «левой» продукции.

Ещё он помнил где — то вычитанное выражение одного гангстера, что преступление получает смысл только тогда, когда совершается не пистолетом, а мозгами. Кистень считал, что с мозгами у него всё в порядке, однако пока ситуация складывалась таким образом, что приходилось действовать именно пистолетом, вернее, пока кулаками и ножом, хотя в случае чего Игорь Николаевич и «Вальтер» пустил бы в ход не задумываясь. Лихие 90—е отучили его рефлексировать, в то время зачастую приходилось действовать на инстинктах, и это пару раз спасало ему жизнь в криминальных разборках.

Так и не придя к единому знаменателю, он на пойманном недалеко от ресторана частнике добрался до дома. Средних лет водитель «Жигулей» запросил четвертной, причём вперёд, Кистенёв без вопросов расплатился, и попросил остановить в квартале от своего дома. Так, на всякий случай, мало ли, вдруг следователи и до этого частника доберутся.

Приняв дома душ, он тут же улёгся спать, и проспал без сновидений едва ли не до обеда. Встав выспавшимся и с чистой головой — коньяк всё — таки раньше умели делать — Кистенёв десять раз подтянулся на вбитой неделю тому назад в дверной косяк перекладине, пятьдесят раз отжался и минут десять отрабатывал бой с тенью. После чего сварганил яичницу и за чашкой крепкого растворимого кофе занялся изучением записной книжки. Да так увлёкся, что не заметил, как кофе остыл, пришлось выливать и снова заливать порошок кипятком.

Содержимое неприметного с виду блокнотика — какие — то фамилии с адресами, часть из которых была перечёркнута — мало что могло сказать непосвящённому. Однако Кистень сразу понял, что нашёл золотую жилу. Те, что перечёркнуты, похоже, были уже отработаны бандой Япончика, остальные, видимо, ещё дожидались, когда к ним нагрянут разбойники с большой дороги. Среди фамилий нередко встречались характерные вроде Гефтман, Аксельрод, Лабенский, Лофман, Пересильд и Соркин. В памяти Кистенёва всплыла недавно услышанная где — то информация, что в последнее время евреям разрешили эмигрировать на историческую родину. Возможно, фамилии в блокноте и репатриация как — то связаны между собой.

На следующее утро он отправился по первому же не перечёркнутому адресу, по которому проживал некто Бухарин. Во дворе 6—этажного дома сталинской постройки лопатой разгребал снег пожилой дворник, явно подрабатывающий на пенсии.

— Здорово, отец! — приветствовал его Кистенёв.

— Ну здорово.

Тот хмуро глянул на незнакомца, отвлёкшего его от работы. Правда, когда тот предложил сигарету, да ещё не какую — нибудь «Приму» или «Астру», а самый настоящий «Мальборо», дворник немного оттаял.

— Вот хочу размен сделать в вашем районе, а у вас тут как раз люди объявление дали, хочу зайти, посмотреть, что у них за квартира. Телефон они указали, да только почему — то не могу второй день дозвониться, может, отключили за неуплату?

— Это с какой же квартиры?

— Из 18—й.

— В 18—й Петровы живут, только их сейчас, наверное, дома нет, все на работе. Они — то могут позволить себе за телефон заплатить.

— Эх, обидно, зря шёл, надо будет вечерком заглянуть… А что вообще тут за люди живут? Хочется знать будущих соседей, может, одна алкашня.

— Да ты что, тут алкашни отродясь не было! Тут даже профессора живут!

— Серьёзно? Это кто же тут профессор?

— Дык это, Пётр Леонидыч, который Бухарин, из 31—й.

В этот момент внутри Кистенёва что — то ёкнуло. Надо же,

— Солидный человек, каждый год по заграницам ездит, — продолжал дворник. — Дочка у них взрослая, замужем, живут отдельно, внук есть. А жена преподаёт в консерватории.

— Да — а, похоже соседи тут что надо. Ладно, отец, спасибо тебе. Вот, держи ещё одну, на следующий перекур, а я сегодня вечерком ещё, может быть, наведаюсь.

Каналом связи для экс — банкира с его небольшой армией был спортзал общества «Трудовые резервы», лишь только в случае какого — то ЧП парням разрешалось звонить на его домашний телефон. Встреча в спортзале произошла уже на следующей тренировке, в четверг, 3 января, после которой Игорь Николаевич с Макаром, Андреем и Валентином по традиции отправились в кафе неподалёку.

— Ну вот что, братцы кролики, — заявил он им, когда первый голод был утолён. — Для нашего предприятия нужен стартовый капитал. Знаете, что это такое? В общем, нужны деньги для закупки оборудования и сырья, плюс аренда помещения. Хочу открыть пошивочный цех, делать джинсы и дублёнки. Моих сбережений на это не хватит, поэтому придётся потрясти кое — кого, чтобы немного поделились. Так что завтра идём на дело. Пока не знаю, какой будет улов, но что — то в любом случае будет. Как, «соколята», готовы подписаться?

Парни переглянулись, они хоть и подозревали, что их совместная деятельность может быть сопряжена с криминалом, но не думали, что настолько.

— Эт чё, гоп — стоп что ли? — наклонившись вперёд, негромко спросил Андрей.

— Можно и так сказать. Люди накопили столько, что уже не знают, куда деньги и шмотки девать, а мы просто поможем им немного разгрузиться, освободить место в кошельках и шкафах. Пробежимся по нескольким адресам, наскребём по сусекам на своё производство — и дальше будем кататься как сыр в масле. Всю организационную часть я возьму на себя. Вашей задачей будет только обеспечивать охрану и силовое прикрытие, если в последнем возникнет необходимость.

— Бля, а нам в следующем году в армию, — протянул Макар, переглянувшись с огорчённо закивавшими подельниками.

— Что — нибудь придумаем, — подбодрил молодёжь Кистень. — Если дело будет на мази, то хватит и чтобы отмазать вас от службы. Или есть желание отдать долг Родине?

— Не, Николаич, на кой она нам, эта армия.

— Я тоже так думаю, пусть другие лямку два года тянут. А если на флот законопатят — вообще три. Ничему хорошему вас там всё равно не научат, только потеряете время… Кстати, как выступили на первенстве «Трудовых резервов»?

— Макар первое место взял среди учащихся и студентов, я и Валёк третьими стали, — снова вылез Андрей.

— Молодцы, но чтобы следующий раз все первыми были… Короче, на дело завтра идём вот в этом.

Он выложил из сумки на стол четыре новогодние маски на резиночках, что вызвало нестройный смех парней.

— Чего ржёте? Или хотите, чтобы барыги ваши рожи срисовали? Если срисуют — тогда придётся их валить, а я на «вышак» подписывать не хочу. Так что ты, Макар, будешь Медведем, ты, Андрюха — Лисой, а ты, Валька — Зайцем. А я, получается, буду волком.

— Волчара, — хмыкнул Андрюха, самый говорливый в их компании.

— Скажи спасибо, маску Поросёнка не купил, а то бы тебе торжественно вручил, — продолжал Кистенев под смешки Макара и Валентина. — В общем, поскольку в масках для жертв мы остаёмся инкогнито, нужно придумать прозвища, чтобы могли обращаться при посторонних друг к другу, не рискуя засветить свои настоящие имена. Раз я волк, то для вас я буду Клык. У тебя, Макар, погоняло будет Миша, ты, Андрей, станешь Лисом, ну а ты, Валёк — Косым.

— Почему Косым? — не понял тот.

— Потому что зайцы косые. Запоминайте, чтобы в ответственный момент не лажануться и не подвести всех под монастырь. А теперь слушайте, где и во сколько встречаемся завтра…

Профессор физико — математических наук Пётр Леонидович Бухарин вернулся домой в прекрасном настроении. Сегодня он выступил одним из оппонентов на защите кандидатской диссертации у Заварзина и разнёс того в пух и прах. Бухарин считал доцента Заварзина выскочкой, в 29 лет возомнившим себя Планком и Капицей в одном флаконе. Что ж, сегодня он получил сполна, был опущен с небес на землю, и всё благодаря его, Петру Бухарину, высокопрофессиональному оппонированию.

Витая в облаках, заведующий кафедрой теоретической физики МФТИ не обратил внимания на небольшую группу людей, которая следом за ним вошла в подъезд. Лишь нажимая кнопку звонка, он почувствовал что — то неладное и, обернувшись, увидел перед собой какой — то дивный паноптикум из звериных рож. Бухарин хотел было спросить, что это за глупый маскарад, как человек в маске Волка выбросил вперёд правую руку и затянутый в чёрную кожаную перчатку кулак въехал профессору точно в челюсть. Тут же подхватил падающее тело, нахлобучил профессору на голову шапку и поставил того перед дверью, за которой как раз кто — то прильнул к глазку.

— Петя, ты что, пьян? — послышался из — за двери удивлённый голос.

Щёлкнул замок, дверь открылась, и ничего не понимающая супруга учёного, преподаватель консерватории Людвига Францевна с ужасом увидела, как на неё летит тяжёлое тело мужа.

Пока женщина бальзаковского возраста выбиралась из — под бесчувственного супруга, коридор наполнился странными людьми в маскарадных масках. Один из них закрыл дверь, двое прошли внутрь, осматривая комнаты, а человек в маске волка присел на корточки и приставил к виску Людвиги Францевны воронёный ствол самого настоящего пистолета.

— Будешь вести себя хорошо — останешься жить. Начнёшь шуметь — ты и твой кавалер до утра не доживёте. Поняла?

Побелевшая от ужаса женщина, выпучив глаза, часто — часто закивала. В этот момент со стороны залы показался грабитель в маске Медведя.

— Клык, всё чисто, тут больше никого.

— Отлично! Давай — ка, Миша, свяжи этих двоих, чтобы глупостей не наделали, так они будут сговорчивее. Мужику вяжи спереди.

Профессор пришёл в себя минуту спустя, сидя в кресле со связанными впереди руками. В голове ещё слегка гудело, но в целом, увидев развернувшуюся перед ним картину и сидевшую в соседнем кресле жену так же со связанными спереди руками, он понял, что их семья стала жертвой грабителей. Тем не менее, попробовал было возмутиться, однако короткий удар под дых заставил его замолкнуть.

— Слушай сюда, старая перхоть, — негромко обратился к нему Волк. — Твоя супруга в консерватории что преподаёт? На кафедре фортепиано? Так вот, сейчас ты встанешь и выложишь вот на этот стол всю имеющуюся в доме наличность и драгоценности. Даю тебе на всё про всё десять минут. Не уложишься — буду у твоей жёнушки за каждую лишнюю минуту этим вот ножичком отрезать по пальцу. Как думаешь, сыграет она Бетховена без, скажем, указательного пальца правой руки? Или сразу без двух, а то и трёх? А вообще без пальцев, если ты вздумаешь нас кинуть, и что — то закроишь? Учти, мы за тобой проверим, и если хоть рубль или колечко где — то заваляются — пеняй на себя.

Профессор был понятливым, и потому уложился даже раньше назначенного срока. На журнальном столике перед грабителями высилась стопка денег, шкатулка с драгоценностями и даже зачем — то три сберкнижки, снять деньги с которых можно было лишь при предъявлении паспорта. Не удержавшись, Кистенёв пролистал их, и у него ан какое — то мгновение возникла мысль конфисковать ещё и паспорт профессора, дабы с ним завтра с утра пройтись по нескольким, чтобы не привлекать внимания, сберкассам, и обналичить счета в общей сложности за 12 тысяч 345 рублей. Впрочем, от этой идеи он тут же отказался: слишком сложно и рискованно, тем более он совсем не был поход на упитанного профессора с его чеховской бородкой и очками.

Но и без того улов оказался неплохой. Одной только наличности оказалось 7 тысяч 380 рублей, а если толкнуть ювелирку даже вполцены — можно было разбогатеть ещё на три — четыре тысячи.

— Интересно, у нас все профессора так хорошо живут? — поинтересовался Кистенёв. — Откуда дровишки? Давай, колись, дядя, иначе твоя хозяйка на рояле будет обрубками играть.

Несчастный Бухарин побледнел, но всё же нашёл в себе силы выдавить слегка осипшим голосом:

— Я… я помогаю абитуриентам поступать в высшие учебные заведения. Договариваюсь с членами приёмных комиссий.

Судя по почти не изменившемуся выражению лица Людвиги Францевны, она всё же была в курсе кое — каких делишек своего мужа.

— Вон оно чё… И сколько стоит поступить в МГУ?

Профессор снова замялся, пряча глаза и кусая губы.

— Сколько?!

— Пять тысяч рублей. Но я себе оставляю третью часть, остальное идёт людям, без чьей подписи поступление в вуз невозможно.

— И кто же у нас такие богатые студенты?

— В основном из кавказских республик. Некоторые предлагают расплатиться машинами, «Жигулями» или даже «Волгами», но их ещё нужно продать… Поэтому стараюсь сразу обговаривать с абитуриентами или их родственниками, чтобы платили наличными. Тем более вы должны понимать, — зачастил Бухарин, — что самая страда, если можно так выразиться, летом, когда идёт волна поступлений. Два — три месяца, а остальное время приходится жить на скромную профессорскую зарплату.

— Ладно прибедняться, Ломоносов. Твоя «маленькая» зарплата небось раза в два выше, чем у передовика производства. На, держи свои сберкнижки, и помни мою доброту.

Наличность и драгоценности были сметены в обычную сумку из кожзама. Перед уходом Игорь Николаевич перерезал телефонный провод, а хозяева квартиры с кляпами во рту были надёжно прикручены к креслам, так что час — другой у грабителей в запасе имелся.

— Первым делом надо будет обзавестись тачкой, — как бы размышляя вслух, сказал на улице Кистенёв подельникам. — Ладно, идём ловить такси или частника.

До ставшего их штаб — квартирой подвала добрались на такси за двадцать минут, как обычно, попросив остановить в квартале от конечного пункта путешествия. Отпирая оббитую железом дверь, бывший браток и банкир Игорь Кистенёв в очередной раз удовлетворённо отметил, что находящийся под навесом вход в подвал не просматривается из окон дома.

В комнатушке, сидя на ящиках, Кистень ещё раз пересчитал наличность и выделил по сто рублей каждому на карманные расходы.

— Сами понимаете, будем копить на настоящее дело, а девчонок в кино сводить и угостить мороженым в кафе вам хватит. Но лишний раз лавэ не светите, а то придётся потом родне или знакомым объяснять, откуда деньги. «Сухой закон» соблюдаете? Молодцы. А теперь расходимся по одному. И смотрите, чтобы никто не просёк, как вы выходите из подвала.

Модный стилист первой половины ХХI века не может позволить себе роскошь в виде затяжных новогодних праздников, максимум один выходной в первый день Нового года. Основной вал клиентов шёл в предновогодние дни, особенно я зашивался 31 декабря, но и в начале наступившего года работы хватало. При социализме график работы парикмахерских совпадал с моим личным, и утром 2 января я стоял у своего рабочего места, сдерживая зевоту и не без удовольствия вспоминая, как накануне, после посиделок в кафе, мы с Леной сходили на фильм «Земля Санникова», а затем отправились к ней домой и полночи занимались тем, чем обычно занимаются взрослые люди, испытывающие друг к другу сильное влечение.

Понятно, что, кое — как продрав утром глаза, мы с Леной отправились каждый на свою работу невыспавшимися, тем более мне сегодня предстало пахать в первую смену. Меня уже дожидались, что интересно, две клиентки, несмотря на то, что на тот момент несколько мастеров, включая затаившую на меня обиду Татьяну были свободны. Надо же, месяц проработал, а уже появились поклонники. Вернее, поклонницы. Пока делал «химию» первой клиентке, в голову пришла мысль, как ещё можно расширить сферу применения своих талантов. Только как? Даже Зайцеву я нужен лишь в качестве парикмахера и визажиста.

Когда усаживал клиентку под сушуар, та заранее вооружилась от скуки заимствованным на столике журнале «Работница» с конькобежкой на обложке. Хм, а почему бы не попробовать предложить той же «Работнице» авторскую колонку от чемпиона Москвы по парикмахерскому искусству? Неплохая идея, подумал я, тут же начиная выстраивать в голове схему будущего. Для начала можно про причёски писать, потом добавить макияж, постепенно переходя к цельному образу, включая одежду. Таким образом, моя аудитория составит миллионы людей, даже десятки миллионов, учитывая тираж «Работницы». Опять же, гонорары авторам в таких серьёзных изданиях наверняка платят, и уж точно не копеечные.

Эта идея меня так захватила, что остаток смены я витал в облаках, строя грандиозные прожекты, в итоге едва не спалил шевелюру одной из клиенток, забыв засечь время в сушуаре. К счастью, женщина не успела ничего заметить, а вред волосам был причинён минимальный, так что пришлось клиентке уделить чуть больше времени, чем обычно.

В общем, меня обуял творческий зуд, даже коллеги заметили, что со мной что — то неладно. А я уже вовсю моделировал варианты будущих материалов. Не успев добраться до общаги, засел за писанину, считая, что идти в редакцию следует с уже готовыми текстами.

Свежий экземпляр «Работницы» лежал передо мной, что любопытно, внутри обнаружилась небольшая статейка о предновогоднем чемпионате Москвы по парикмахерскому искусству, а сопроводительное фото запечатлело меня, колдующего над причёской Лены. Причём фото было чёрно — белое, хотя в журнале мне встретилось немало и цветных фотографий. Надо же, додумались, с такого мероприятия бабахнуть сепию.

Прежде чем садиться за колонку, я изучил журнал от корки до корки и получил примерное представление, чем могу удивить. Причёскам и макияжу здесь совсем не уделялось внимания, зато имелись выкройки разных платьев, юбок, жакетов и брючных костюмов. В общем, есть над чем работать.

Правда, вечером следующего дня мне пришлось отвлечься от мыслей о собственной рубрике, направив свои стопы в спортзал «Динамо». Корольков и Леушин встретили меня крепкими рукопожатиями.

— Поздравляю, Алексей, твою кандидатуру наверху проверили и одобрили, теперь решай, у кого будешь заниматься — меня или Викторыча?

— А можно у обоих?

Тренеры переглянулись, и наставник боксёров сказал, что в общем — то лично он не против, но вроде бы ребята обычно выбирают одну специализацию.

— Может, тогда сообразим на троих? — непосредственно улыбнулся я.

— В смысле сообразим?

— В смысле, что я мог бы стать ещё одним тренером, вести занятия по рукопашному бою. На общественных началах, — добавил я, увидев в лицах наставников сомнения.

— Боюсь, вряд ли получится, для этого нужно иметь соответствующее образование, для начала хотя бы закончить факультет физического воспитания в каком — нибудь вузе, а ещё лучше — ГЦОЛИФК, как вон Геннадьич, или институт имени Лесгафта. Ежели кто — нибудь доложит куда надо, что парней гоняет тренер без профилирующего образования — нас отсюда пинком под зад. Так что боксом и борьбой занимайся, мы тебе поможем чем сможем (да, Геннадьич?) а вот в наставники лучше не надо.

Ну, на нет и суда нет, хорошо хоть заниматься разрешили. По большому счёту, я и впрямь что — то размахнулся, пока других тренируешь — на самого себя времени может не остаться. Правда, рановато я расслабился. После тренировки ко мне подошёл Корольков и попросил, когда все разойдутся, не в службу, а в дружбу провести с ним небольшое занятие, продемонстрировать несколько приёмов из моего арсенала. Мою майку — алкоголичку и трико со штрипками на тот момент можно было уже выжимать, но я не отказал: всё — таки Геннадьич, в свою очередь, меня сегодня погонял изрядно, и мог попросить об ответной услуге. Мы закончили около 9 вечера, и договорились, что я буду приходить в спортзал по средам и пятницам, мне и самому показалось, что двух тренировок в неделю для поддержания формы вполне достаточно. Тем более что на следующее утро отвыкшие от занятий мышцы ломило так, что я едва заставил себя подняться с постели. Хорошо хоть появившийся в пальцах вчера после тренировки тремор к утру сошёл на нет, а то даже не знаю, как бы я в руках держал расчёску и ножницы.

А неделю спустя у меня уже имелись на руках отпечатанные на машинке три варианта авторской колонки: два — по причёскам, и один — по макияжу. Перепечатывала для меня машинистка нашей бухгалтерии, которая, пробежавшись взглядом по первому тексту, с моего согласия заправила в пишущую машинку три листа и две копирки. Пусть читают копии на досуге, мне не жалко.

Чтобы заявиться в редакцию во всеоружии, к этим самым статьям требовались иллюстрации. Моделью для фото к первому материалу послужила моя соседка по общежитию, молоденькая и длинноволосая девушка с литовскими корнями Ядвига Томкуте, на голове которой я изобразил несколько вариантов причёсок с косами.

Сначала две косы заплёл не на все волосы, а лишь наполовину до затылка, а остальные волосы завил крупными локонами и оставил распущенными. Затем изобразил косу, собранную в пучок, украсив маленькими искусственными цветами. Третий вариант — заплёл в косу только челку, а остальные волосы красиво распустил по плечам Ядвиги. Отработал красивый колосок, вывернутое плетение и объемную косу с вытянутыми прядями. Выполненная с ровным или косым боковым пробором классическая французская коса на челке, которая плавно переходит в хвост, придавала женственности. Вариант с плетением в виде змейки вокруг всей головы, чтобы при этом основные пряди оставались распущенными, мне нравился больше всего. Фотоаппарат покупать как — то жаба душила, да и пока освоишь современную технику, все эти увеличители, проявители, закрепители… В общем, я заранее договорился со стареньким, но шустрым мастером из ближайшего фотоателье со смешной фамилией Тузиков. Тот согласился заскочить в общагу и устроить фотосессию, где моя модель позировала с разными вариантами укладки кос. За всё про всё я выложил двадцать пять целковых, которые отправились мастеру в карман, а я получил в своё распоряжение несколько отличного качества цветных и чёрно — белых фотографий.

Решив не повторяться, следующей моделью я выбрал Настю Кузнецову, предпочитавшую волосы длиной до плеч. Правда, пришлось ехать к ней домой, так как Антонина вряд ли бы одобрила такую самодеятельность на рабочем месте. С Настей мы изобразили несколько вариантов с описанием, как и в первой статье, что и как делать. Пучок, «булочка с корицей», низкий пучок с косами, «розочка» сбоку, «французский твист»… Одним словом, было где разгуляться, хотя ещё один четвертной вошедшему во вкус мастеру из фотоателье всё же пришлось заплатить.

А вот к статье по макияжу я приобщил Лену. Просто не мог её обойти своим вниманием, тем более что и она сама горела желанием стать моей моделью. Смелые эксперименты с визажем я решил оставить на будущее, советская женщина должна выглядеть скромно, но в то же время привлекательно.

После воскресной фотосессии, оставшись наедине, мы занялись сексуальными игрищами, благо что заранее предупреждённая о фотосессии Любовь Георгиевна забрала Наташку из садика к себе домой. А потом мы лежали рядом, и Лена, над которой всё ещё витал аромат подаренных Брежневой «Climat», с истомой в голосе говорила:

— Лёшка, даже не представляю, как я раньше без тебя жила. После развода моей единственной отрадой была дочка, а с твоим появлением я словно заново родилась, научилась снова радоваться жизни. Представляешь, иду по улице, еду в метро, за работой в мастерской — всё время вспоминаю тебя, твои глаза, твой небритый подбородок… Вспоминаю и улыбаюсь. Наверное, со стороны я выгляжу немного не от мира сего, а мне всё равно, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Она повернулась ко мне, положила руку на мою почти безволосую грудь (ну не от обезьяны я произошёл!), согнула ногу, и её колено оказалось на моём детородном органе, который тут же начал принимать боевое положение. Экий ты у меня, «ванька — встанька», неугомонный! Что ж, видимо, придётся ещё раз показать, кто в этой пещере хозяин.

Захваченный идеей авторской рубрики в мегапопулярном издании, я совершенно забыл, что обещал Брежневой уроки макияжа. Она сама напомнила о себе через пару дней после нашей с Леной завершившейся постельными подвигами фотосессии, позвонив на телефон Антонины, которая, в свою очередь, пригласила к трубке меня.

— Алексей, здравствуйте!

— Здравствуйте, Галина Леонидовна!

— Вы помните наш уговор насчёт уроков макияжа?

— Конечно помню, Галина Леонидовна.

— Алексей, ну — ка прекращайте меня называть по отчеству, я для своих друзей и знакомых просто Галина, а когда слышу Леонидовна — чувствую себя старухой.

Я буквально видел, как она капризно надула губки, и примирительно сказал в трубку:

— Хорошо, Галина, будем без отчества. Я так понимаю, вы созрели для нашего первого урока?

— Так и есть, завтра вы в какую смену работаете? Во вторую? Прекрасно, тогда приходите часикам к десяти ко мне домой, Юра будет на службе, и нам никто не помешает.

Как — то это двусмысленно прозвучало, но придумывать отмазки я не стал. Дал слово — держи! Тем более, когда ты его даёшь дочери первого лица государства.

Положив трубку, я встретился взглядом с Вязовской. Та, пока я разговаривал — а наша с Брежневой беседа заняла от силы пару минут — успела закурить и сейчас, глядя с прищуром на меня сквозь линзы очков, задумчиво пускала дым в потолок.

— Лёша, вот смотрю я на тебя и не пойму, как это у тебя всё так ловко выходит? Месяц проработал — и уже не только чемпионом Москвы стал, но и ходишь в гости к дочери генерального секретаря… Ты вот что, поосторожнее там, ладно? Чем выше взлетишь — тем больнее будет падать. Уж поверь мне, опытной женщине.

— Спасибо за предупреждение, Антонина Васильевна, постараюсь не педалировать события.

Не знаю, уж было ли ей знакомо слово «педалировать», но Вязовская только вздохнула, провожая меня задумчиво — грустным взглядом. А на следующее утро ровно в 10 часов я звонил в уже знакомую дверь квартиры № 45 на Большой Бронной, поражаясь про себя, что ни внизу, ни на этаже мне не встретился ни один человек, которого я мог бы идентифицировать как охранника. Разве что бабуля с пекинесом на поводке, вряд ли она имела какое — то отношение к спецслужбам. Не знаю, может, дочерей Путина тоже никто не охранял в моём будущем, но данный факт меня слегка удивил.

Галина Леонидовна на этот раз предстала передо мной в лёгком домашнем халатике. Сама протянула мне ладошку, которую я покорно поцеловал, мысленно умоляя. Чтобы она не начала проявлять к моей персоне знаков повышенного внимания. Неоднократно прокручивал в голове варианты, что бы я сделал, реши Брежнева затащить меня в постель. И ведь импотентом не притворишься, она уже знает, что у меня есть девушка, и вряд ли между нами с Леной лишь платонические отношения. Не наговаривать же на себя, будто подцепил триппер.

К моему великому облегчению, если Галина Леонидовна и имела на меня какие — то виды, то никак этого не демонстрировала. Правда, когда она с порога предложила перейти на «ты», я подумал: «Вот так вот, не успел привыкнуть к просто Галине без отчества, а теперь мы с ней, получается, будем общаться как близкие друзья». Однако, как выяснилось, волновался я напрасно. Мне вообще показалось, что она относится ко мне немного по — матерински.

К нашему уроку Брежнева подготовилась на совесть, призналась, что через знакомых достала целый набор французской косметики и, глядя на это великолепие от «L’Oreal», я тихо исходил слюной. Праймер, основа для теней, хайлайтер, консилер и корректор, бронзатор, кайалы, огромная палетка теней, кисти, спонжи… Да, не мой «волшебный сундучок» из 2019—го, но для начала 1974 года набор просто шикарный. Где — то полчаса спустя после начал занятия я, наконец, решился на вопрос:

— Галина, если не секрет, сколько стоит это удовольствие?

— Ой, а я даже не знаю, — наивно захлопала она глазами, — мне этот набор подруга подарила. Лёш, ну если понравился, возьми себе…

— Нет — нет — нет, — зачастил я, мотая головой, — ты и так в прошлый раз мне — пусть и для моей девушки — дефицитные духи презентовала, да ещё заплатила за работу раз в пять больше номинала. А этот набор нам пригодится, у нас с тобой впереди как минимум ещё парочка уроков.

— Слушай, ну она наверняка из заграничной командировки привезла, это Энгелина Рогальская, она наездница в цирке, выступает в одном номере с мужем Женей Рогальским. Я спрошу у Энки, может, у неё ещё есть.

— Но только умоляю, Галя, не бесплатно! Если, конечно, такой набор стоит в пределах разумного, — добавил я, немного сбавив обороты.

Пока я обучал её азам макияжа глаз — именно этому был посвящён наш первый урок — Брежнева успела расспросить меня про наши с Леной отношения, как мне работается в «Чародейке», между делом проболтался я и о своих планах в отношении «Работницы».

— Очень нужное дело, — поддержала меня Галина Леонидовна, пытаясь сделать лёгкую подводку на верхнем веке. — Советские женщины должны выглядеть не хуже, чем на западе, не всем дана красота от природы, особенно это заметно с возрастом.

Тут она кротко вздохнула, продолжая работать мягким косметическим карандашом. Получалось не ахти, я велел ей стереть нарисованное и попробовать снова, указав на ошибки.

— Главное в этом деле не переусердствовать, всё должно выглядеть естественно, а не вульгарно, — сказал я в продолжение затронутой темы. — Уж лучше совсем не краситься, нежели размалеваться, словно падшая женщина… Стоп! Вот здесь слишком жирно получилось, нет — нет, совсем стирать не надо, можно просто слегка подтереть… Вот так. Отлично, теперь продолжайте… Извини — продолжай, всё никак не привыкну, что мы на «ты», — улыбнулся я.

В четверг 17 января я работал во вторую смену, и к 9 утра отправился по адресу Бумажный проезд—14 стр.1. Помимо «Работницы», здесь располагались ещё несколько изданий, включая редакции «Огонька», «Крокодила», «Смены» и «Здоровья».

Войдя внутрь, я оказался перед «вертушкой», а сидевший слева за стойкой слева пожилой вахтёр равнодушно кинул в мою сторону:

— Ноги вытирайте. Вы к кому?

— В редакцию «Работницы», на меня должен быть пропуск.

— Фамилия? Бестужев? Ага, есть такой. Документ при себе имеется?

Хорошо, что я догадался заранее позвонить и договориться о личном приёме у главреда «Работницы» Валентины Вавилиной, иначе меня тут же завернули бы восвояси. Валентина Евгеньевна оказалась сухонькой старушкой в очках с толстыми линзами, курившая даже не сигареты, как Антонина, а «Беломор — канал». Желтоватый ноготь подчёркивал, что курит она много и долго, наверное, с самой революционной юности. На столе перед ней были разложены какие — то бумаги с текстами, выкройки и фотографии. На стене сзади неё алел лозунг: «К 60—летнему юбилею «Работницы» — новые рубежи!»

— Садитесь, что у вас там? — проскрипела она и бросила взгляд на часы. — Только давайте быстрее, а то мне на полиграфический комбинат ехать через двадцать минут.

Я выложил перед ней на стол обычную канцелярскую папку, подписанную «Бестужев А. М.», а чуть ниже — «Красива Я». Редактор дёрнула завязки, открывая папку, внутри которой лежали отпечатанные на пишущей машинке листочки. Три варианты колонки по два скреплённых между собой листочка. Этой же скрепкой к каждой из работ прикреплены и фото.

— Неплохо подготовились, — одобрительно пробормотала Вавилина.

Она затушила в стеклянной пепельнице окурок и принялась за чтение. Время от времени она то приподнимала, то хмурила брови, поправляла очки, кряхтела, брала в руки то одну, то другую фотографию, потом принялась напевать под нос: «Белая армия, чёрный барон, снова готовят нам царский трон…» Когда перешла к припеву: «Так пусть же Красная сжимает властно…», как раз дочитывала последний лист. Положив его на место, посмотрела на меня поверх очков:

— Вчера по телефону мы не успели с вами толком пообщаться. Так, говорите, вы чемпион Москвы по парикмахерскому искусству? А сами где родились? Как не знаете? Ну — ка, ну — ка!

Постарался как можно более кратко изложить официальную версию своей биографии, опасаясь, что сейчас она меня прервёт и укатит на свой комбинат. Однако Валентину Евгеньевну, похоже, всерьёз заинтересовала моя история, поскольку последовали уточняющие вопросы. Когда же мы наконец разобрались с моим прошлым, Вавилина перешла к обсуждению материалов.

— Итак, я ознакомилась с вашими текстами, всё написано грамотно, и думаю, такая колонка могла бы заинтересовать наших читательниц. Особенно от чемпиона Москвы. Журнал читают и мужчины, но их рассказ о причёсках вряд ли заинтересует. Я так понимаю, вот это «Красива Я» и есть название рубрики? Что ж, довольно оригинально.

Если не секрет, почему решили принести это именно нам?

— Так ведь выбор журналов для женщин в СССР небольшой: «Работница», «Крестьянка» и «Советская женщина». Именно «Работница», пожалуй, самый из них популярный. К тому же я пролистал несколько номеров, и подумал, что не помешало бы издание немного расцветить.

— Что вы имеете в виду? — с любопытством посмотрела на меня Вавилина.

— Не то чтобы журнал был скучным, там много полезного, но много и текстов, которые мало кто читает. Например, я вижу перед вами свёрстанный материал о какой — то фабрике…

— О Тираспольской швейной фабрике, — нахмурилась собеседница.

— Неважно, суть в том, что этот огромный текст интересен разве что работникам этой фабрики да, может быть, жителям Тирасполя. Но я не хочу лезть во внутреннюю политику журнала, тем более что название обязывает писать и о людях труда, и это правильно, о лучших нужно писать, чтобы остальным было на кого равняться. Я просто предлагаю колонку, которая поднимет тираж издания, в этом я более чем уверен.

— Тираж — то у нас, предположим, и без того немаленький, больше 10 миллионов. Полиграфический комбинат вон стонет, мощностей не хватает. А что касается политики издания, то каждый текст должен быть идеологически выверен, это не какой — нибудь американский «Playboy». Но в общем — то написано толково, да и подготовлено всё грамотно, даже с фотографиями. Такое чувство, что в прошлом вы уже имели дело с каким — то изданием.

— Может и имел, не помню, — пожал я плечами.

— Ладно, мне уже уезжать пора…

Она подняла трубку и набрала короткий номер.

— Лида, будь добра, зайди ко мне.

Минуту спустя в кабинет постучалась молодая женщина, тоже в очках, но более изящных, чем у её начальницы.

— Знакомьтесь, Лидия Витальевна Орлова, заведующая отделом семьи и быта. А это чемпион Москвы по парикмахерскому искусству…

— Алексей Бестужев, — улыбнулась Орлова. — Я редактировала материал о чемпионате Москвы и фото для него отбирала.

— А, ну тем более! В общем, Лида, поручаю тебе этого молодого человека. Посмотри, что он нам принёс, по — моему, довольно профессионально написано, но я всё же хотела бы услышать твоё мнение. Если у тебя замечаний не будет, то, не исключено, вы, молодой человек, станете нашим постоянным автором. Второй номер уже свёрстан, однако, не исключено, ваша колонка может появиться в третьем номере журнала.

С Лидой — молодая женщина попросила называть её просто по имени — мы расположились в креслах комнаты отдыха. Тут было уютно, словно всё делали по фэншую, хотя в 1974 году в СССР вряд ли многие слышали это слово. Между нами примостился невысокий столик с круглой столешницей, на котором лежали «Журнал мод», «Модели сезона», «Мода стран социализма», «Силуэт» и «Рижские моды». В углу — телевизор на ножках, а позитива добавляли с десяток цветочных кадок с фикусами, аглаонемами, аспидистрами, традесканцией и даже экзотической и лапшеобразной трахо… трахи… В общем, насколько я помнил, что — то с трахом связанное[1].

Лида знакомилась с содержимым папки минут десять, после чего посмотрела на меня поверх очков, совсем как Валентина Евгеньевна, и улыбнулась:

— Теперь я понимаю, почему Вавилина вас сразу не выгнала. Знаете сколько писем мы получаем от наших читателей с разными советами и предложениями? Некоторые и впрямь достойны внимания, но большинство пишут такую ахинею… И все требуют, чтобы их письма были опубликованы. Как вам, кстати, Вавилина?

Она посмотрела на меня с хитроватым прищуром, я пожал плечами.

— Честно говоря, был уверен, что редактор такого популярного женского издания окажется несколько моложе и более, что ли, стильной.

— Да — да, многие в шоке, когда видят нашу Вавилину впервые, — негромко рассмеялась она. — Валентина Евгеньевна помнит ещё Крупскую, стоявшую у истоков создания журнала, бывает, на планёрках вспоминает дела минувших дней. А что касается ваших материалов, то они достаточно интересны, думаю, привлекут внимание наших читательниц. Давайте с вами так договоримся: я оставляю материалы у себя, как только ситуация с ними прояснится — я вас наберу. Какой у вас контактный телефон?

Не успел я прийти на работу, как ко мне подлетела представлявшая культмассовый сектор Оля Куприянова.

— Бестужев, ну — ка признавайся, петь — плясать или читать стихи умеешь?

— Нет, а что?

— Плохо… Мы заранее начинаем готовиться к торжественному мероприятию по случаю 8 марта, его накануне праздника в Доме культуры имени Зуева проводит городское управление бытового обслуживания. Каждая организация выставляет своих участников. Наша парикмахерская недавно открылась, для нас это мероприятие должно стать своего рода боевым крещением на почве самодеятельности, поэтому, сам понимаешь, мы не можем ударить в грязь лицом. Лиза Караваева у нас хорошо поёт, исполнит песни советской эстрады, а больше никто талантами похвастаться не может. Понадеялась, что может ты что — нибудь сможешь изобразить.

— Если найдёте мне хороший инструмент, могу сыграть какую — нибудь композицию на гитаре, — вспомнил я свои уроки у Серёги Калугина и дальнейшее самосовершенствование по видеообзорам в интернете.

— Найдём, — заверила меня Оля.

В воскресенье я пришёл к Лене домой. Моя возлюбленная наконец — то созрела для перекрашивания волос в однотонный цвет, всё — таки даже по мне, человеку будущего, её разноцветные пряди, которые когда — то были цветочными лепестками на конкурсе парикмахеров, в обычной жизни смотрелись несколько вызывающе. Как ей ещё на работе не сделали внушение, между прочим, кандидату в члены партии… Видно, в музее Пушкина среди работников культуры царили достаточно либеральные нравы.

Впервые я воочию увидел её дочку, причём, когда я вручал Наташке купленную в ЦУМе говорящую куклу Машу, она уверенно заявила:

— А я вас знаю, вы — дядя Лёша, мамин жених! Мне бабушка про вас рассказывала.

Мы, конечно, с Ленуськой посмеялись, но при этом наши щёки покрылись румянцем смущения.

Я предложил Лене всё же не однотонный цвет, а лёгкое мелирование, подумав, она согласилась. На всё про всё ушло около часа, после чего мы втроём сели пить с принесённым мною шоколадным зефиром. Наташка посидела с нами немного и снова унеслась в свою комнатушку играть в куклы, откуда теперь то и дело слышалось противное «Мама», издаваемое пищалкой внутри подаренной куклы. Такое ночью услышишь — обделаешься с перепугу, а детям почему — то нравится.

Малышку на улицу одну, без взрослых, не отправишь, поэтому уединиться нам с Леной так и не удалось. Зато, случайно бросив взгляд на страницу «Вечерней Москвы» с расписанием сеансов в кинотеатрах, у нас неожиданно возникла идея прогуляться в ближайший кинотеатр. Таковым был «Октябрь», и мы отправились на дневной сеанс, смотреть «Чиполлино». Наташка была в восторге, нам тоже понравилось, тем более что эту картину я видел впервые, в прежней жизни она как — то прошла мимо меня. А потом мы пошли в кафе, где официантка, мило улыбаясь, заявила:

— Какая очаровательная девочка у таких молодых родителей!

Наши с Леной щёки снова покрылись лёгким румянцем, тем более что Наташка то и дело допекала нас вопросом, когда мы, наконец, женимся. Мы стоически отмалчивались, обмениваясь при этом многозначительными взглядами.

Между тем моя личная клиентура росла как на дрожжах. Брежневу я в расчёт не брал, это отдельная история, тем более после третьего урока я сказал, что она уже и сама может вполне грамотно наложить макияж. Качественный скачок произошёл, когда я дома у директрисы продовольственного магазина порекомендовал ей шугаринг.

— Чего — чего? — не поняла та.

— Шугаринг — один из способов эпиляции. У вас, простите за откровенность, повышенный рост волос на ногах, и я вижу, что вы сбриваете волоски обычной бритвой, порезы, хоть и зажившие, до сих пор видны. Эпиляция позволяет избавиться от волосков на более долгий срок, нежели простое бритьё. Может, вы слышали, как делается восковая депиляция, но я бы рекомендовал вам шугаринг. Это эпиляция при помощи сахарной пасты, способ уходит своими корнями ещё в Древний Египет.

Дальше я начал ей рассказывать о гипоаллергенности данного метода, о том, что паста в отличие от воска разогревается при температуре максимум 38 °C, и термический ожог получить невозможно, что особенно важно при варикозной болезни ног, а таковая у моей клиентки уже наблюдается. Я объяснял, что эта процедура также является механическим пиллингом, а поскольку при шугаринге происходит механическое травмирование фолликула, то уже после первой процедуры волосы начинают терять пигмент, становятся мягче, реже и тоньше.

— К тому же при эпиляции сахарной пастой волоски удаляются по направлению роста волос, и это намного более безболезненный метод. Если хотите, могу делать вам регулярно, главное — чтобы под рукой всегда имелось достаточное количество сахара.

У директора продовольственного магазина этого сахара в шкафу в коридоре стояло полтора мешка — один на 50 кг запечатанный, а второй наполовину уже пустой. В этом же огромном шкафу я разглядел мешки с макаронами, мукой, крупами, какие — то банки… В общем, тётка и её семья с голоду точно не пропадут.

Поскольку пеньки волосков на её ногах торчали уже достаточно явственно и были длиной около 3 мм, антибиотиков она в данный момент не употребляла и явно не была беременна в свои 52 года, мы решились на первую процедуру. Её муж, голодный и обеспокоенный происходящим пару раз заглядывал на оккупированную нами кухню, но тут же изгонялся супругой.

Результат клиентку привёл в восторг. Заплатила она мне щедро, договорились, что как только волоски снова отрастут — а я заверил, что это случится нескоро, всё — таки шугаринг будет поэффективнее бритвы — я снова подъеду и мы повторим процедуру. Конечно, я мог бы её научить делать эту пасту, показать, как правильно применять, но это был мой крючок, на который я собирался подцепить не только эту клиентку. Намекнул, что могу помочь и её подругам, страдающим излишней волосатостью конечностей, и уже неделю спустя в свой законный выходной, в воскресенье, мне пришлось совершить три марш — броска к товаркам директрисы продовольственного магазина. По ходу дела я поработал с причёсками, в одном случае пришлось прокрашивать корни и делать укладку перед вечерним походом клиентки с мужем на спектакль в Театр на Таганке.

Рост клиентуры стал не только приносить мне дополнительный доход, который уже практически сравнялся с моей официальной зарплатой, но и полезные связи. В моих клиентках помимо директора продмага в частности числились жены начальника автоколонны и директора Центрального рынка, заведующие комиссионным магазином, овощной базой, химчисткой, и даже главный администратор Большого Кремлёвского дворца.

Это не считая Брежневу, к которой я готов был выехать по первой же просьбе. Всё — таки Галина произвела на меня вполне благоприятное впечатление. Немного наивная, чем многие, как показала история, нагло пользовались, влюбчивая и неиссякаемая оптимистка, она в следующий раз пригласила меня через три недели после нашего последнего урока по макияжу. Попросила сделать причёску и праздничный макияж перед походом к подруге на юбилей. Объяснила, что макияж на каждый день у неё получается неплохо, а вот праздничный, боится, не получится. Выручил, снова обогатившись на полтинник.

Кстати, директор «комиссионки» Вера Андреевна как — то в первых числах февраля намекнула, что у неё в магазине появилась практически новая чехословацкая дублёнка как раз моего размера всего за 300 рублей, и она её пока на всякий случай отложила. Прикинув свои возможности, я понял, что, пожалуй, потяну обновку в гардеробе, и на следующий день, сияя от распиравшего меня счастья, выходил из комиссионного магазина, прижимая к себе перетянутый бечёвкой свёрток из упаковочной бумаги. На следующий день девчонки на работе по достоинству оценили мою дублёнку, а Антонина Васильевна заметила, что я слишком уж неэкономно распоряжаюсь деньгами, полученными за свои рацпредложения. Хотя ведь наверняка догадывалась, что я «левачу», и что покупал дублёнку явно не на последние.

В середине февраля в моё кресло ближе к обеду снова села Ахмадулина. С неизменно печальным выражением лица и плачущим голосом Пьеро спросила, как развиваются наши с Леной отношения, а потом возьми и пригласи меня на вечер поэзии, который должен была состояться в ближайшую пятницу в квартире Лили Брик и Василия Катаняна Кутузовском проспекте.

— А вы приходите со своей девочкой, она мне очень понравилась, — заявила поэтесса.

«Со своей девочкой»… Тут как нельзя некстати откуда — то из глубин памяти всплыла информация, что Белла Ахатовна та ещё была затейница по части интимных отношений. Якобы один из мужей выгнал её из дома, когда застал в семейной постели жёнушку в компании сразу двух дам[2]. Впрочем, мне хотелось верить, что в нашем случае до такого не дойдёт.

Лена на предложение посетить богемную тусовку отреагировала с энтузиазмом, тут же по телефону начала со мной обсуждать, какое платье лучше надеть «то, тёмно — синее с вырезом или чёрное с белыми ажурными вставками, а может — в красный горошек… хотя нет, лучше чёрное с белым».

Как бы там ни было, в 18.45 пятницы мы с Леной подошли к указанному дому, где нас уже поджидала возле подъезда Белла Ахатовна с тем самым чернявым мужчиной, что заглядывал в гримёрку поэтессы на её вечере в ДК «Каучук».

— Мой супруг Эльдар, — просто представила она спутника, после чего мы вошли в подъезд.

Дверь нам открыл пожилой, худощавый мужчина в «ленноновских» очках с круглыми стёклами.

— Здравствуй, Беллочка, здравствуйте, Эльдар, — приветствовал он гостей.

— Здравствуйте, Василий Абгарович. А это тот самый кудесник причёсок Алексей, — повернулась ко мне Ахмадулина, — о котором я Лиле говорила по телефону, и его спутница Елена, тоже большая поклонница поэзии.

Катанян — это, несомненно, был он — смерил Лену заинтересованным взглядом и поцеловал руку, после чего и меня удостоил рукопожатием.

— Не вздумайте разуваться, Лилечка этого не одобряет, — предупредил Василий Абгарович, — А вот и моя прекрасная хозяйка. Лилечка, тут Белла с мужем пришли и их спутники, о которых Беллочка говорила — парикмахер и его девушка.

Так вот ты какая, муза Маяковского! Это была невысокая старуха с крашеными в рыжий цвет волосами, тощим, напудренным лицом, на котором кровавым пятном выделялись накрашенные губы и хищными чёрными дугами изгибались брови. Тыльная сторона ладони, заканчивающаяся ногтями с ярко — красным маникюром, была протянута для поцелуя сначала Эльдару, затем мне, и я не без лёгкого содрогания коснулся губами пергаментной, покрытой пятнышками пигментации кожи.

— Всегда приятно видеть свежие лица, — проворковала она неожиданно задорным голоском. — Пойдёмте, молодые люди, я познакомлю вас со своими гостями.

Нас провели в приличных размеров залу, где уже сидели на креслах и диванах с десяток мужчин и женщин. На прислонённом к стене большом столе рядом с живописными работами в рамочках стояли разнокалиберные бутылки и закуска, а сигаретный дым очень неохотно покидал помещение через приоткрытую форточку. Узорчатый ковёр покрывал пол, и я подумал, что ступать по такой красоте в ботинках, пусть и относительно чистых — небольшое святотатство.

— Друзья, а у нас пополнение! — провозгласила Брик. — Беллу и её мужа вы знаете, а это… м — м — м… это Алексей, он известный парикмахер, и его спутница Елена — она художник. А это муж моей сестры Эльзы, Луи Арагон, прилетел сегодня из Франции.

Подтянутый мужчина с большой залысиной и седым венчиком волос протянул руку. Далее нам были представлены остальные участники творческих посиделок. Андрея Тарковского, его тёзку Вознесенского, Булата Окуджаву и Михаила Козакова я узнал сразу. Далее мы познакомились с поэтом и писателем Юрием Мамлеевым, детскими поэтами Игорем Холиным и Игорем Сапгиром, а также супругой последнего, художницей Риммой Заневской.

Нам предложили выпить, я предпочёл коньяк, а Лена — красное вино. Закусить здесь было чем, на столе даже обнаружились свежие устрицы и французские сыры, не иначе Арагон подогнал. Смакуя довольно неплохой коньяк — опять — таки французский «Camus» — я прислушивался к разговорам.

Сначала обсуждали творческие дела, периодически прерываясь на декламацию поэтических произведений. Холин, чьё лицо слегка портил шрам в уголке губ, прочитал свои не совсем детские стихи:

Дамба, клумба, облезлая липа.

Дом барачного типа.

Коридор. Восемнадцать квартир.

На стене лозунг «Миру — мир».

Во дворе Иванов

Морит клопов.

Он бухгалтер Гознака.

У Макаровых пьянка.

У Барановых драка.

Вознесенский, зачем — то перевязав шейный платок (видно, ослабил узел), с пафосом тоже исполнил что — то свежее, а следом и Ахмадулина заунывно — тоскливым голосом читала про «звук дождя как — будто звук домбры». Остальные предпочитали оставаться в роли слушателей и критиков, впрочем, критика была не просто благожелательной, а восторженной.

У меня возникло впечатление, что Вознесенский к Ахмадулиной дышит очень даже неровно. Называя её Белкой, позволял себе нежно держать её пальцы в своих ладонях, читал посвящённые ей стихи, и всё это на глазах у всё более и более мрачнеющего Эльдара. Казалось, Ахмадулиной нравится столь навязчивое внимание со стороны Вознесенского, она словно провоцировала супруга, насколько у того хватит выдержки.

Впрочем, обстановка слегка разрядилась, когда хозяйка квартиры попросила мужа принести с кухни торт, и все сели чаёвничать. По ходу дела Брик вспоминала, как флиртовала в Царском селе с Распутиным, восхищаясь его глазами — ослепительно — синими и веселыми, как за ней ухаживал князь Дмитрий Павлович, как завтракала с «проходимцем и жуликом» князем Трубецким. Маяковский занял в её рассказе отдельную главу.

— Ах, Володя, Володя, как же я любила его… Луи, а ведь это твоя жена познакомила нас с Маяковским. Эльза привела его в наш с Осей дом летом 15—го, и этот мальчик сразу в меня влюбился, он стоял передо мной на коленях и просил разрешения посвятить мне свои стихи. Я влюбилась в Володю, едва он начал читать «Облако в штанах». Полюбила его сразу и навсегда. Однако сначала держала его на расстоянии. Меня пугала его напористость, рост, неуёмная, необузданная страсть.

Потом неожиданно перешли на обсуждение судьбы Сергея Параджанова, который в данный момент находился под следствием.

— Серёжа — увлекающийся человек, не важно, мужчина или женщина являются объектом его страсти, но сажать за однополую связь… Простите, но это дикость и варварство! — возмущалась Брик.

Все кивали, и я почувствовал себя на какое — то мгновение в светской полулиберальной тусовке XXI века. Казаков завёл песню про несчастных советских евреев, Мамлеев вспомнил введённые в Чехословакию танки, потом он же поднял тему с недавней высылкой Солженицына из СССР, так что отдельные гости следующие четверть часа горячо обсуждали «бездушное отношение советских властей к свободомыслящим литераторам».

Затем Окуджава под семиструнную гитару душевно исполнил недавно сочинённую «Проводы юнкеров», после чего внимание аудитории переключилось на Тарковского.

В своё время я пересмотрел самые его известные фильмы, причем какие — то ещё в детстве, а затем уже в сознательном возрасте, дабы понять скрытый посыл и блеснуть своим мнением на очередной богемной тусовке. Увы, сколько я Тарковского не пересматривал — раз от раза во мне лишь крепло мнение, что режиссёр снимал всё это либо для себя самого, либо для очень узкого круга таких же «просветлённых». И, в третий или четвёртый раз пересматривая «Солярис», я всё более и более соглашался с Лемом — чьё произведение, между прочим, я прочитал запоем ещё пацаном в интернате — в его несогласии с режиссёрскими решениями. Культурный код режиссёра витал в какой — то параллельной вселенной.

Между тем Андрей Арсеньевич с вроде бы деланным равнодушием начал рассказывать о грядущих съёмках в Италии.

— С Сашей Мишариным мы написали сценарий под названием «Белый, белый день». Это будет моя автобиография, поданная в виде сновидений, съёмками моей матери и стихами отца за кадром. Мы хотели снимать ещё в 69—м, но Романов был категорически против. Только когда в кресло председателя Госкино СССР сел Ермаш, дело сдвинулось с мёртвой точки, хотя и Филипп Тимофеевич тот ещё жук. Впрочем, мы время зря не теряли, успели снять «Солярис», а Саша, кстати, сыграл там председателя комиссии.

Арагон на вполне сносном русском заявил, что видел «Солярис» на одном из закрытых показов в Париже и, по его мнению, это шедевр мирового уровня.

— Ну, не все так думают, — усмехнулся явно польщённый Тарковский, давя в пепельнице окурок. — К сожалению, население нашей страны в подавляющей массе своей мыслит слишком приземлёнными категориями, и просто неспособно переварить смысл моих работ. Плебсу что нужно? Правильно, хлеба и зрелищ. А мои фильмы — это не зрелище, они заставляют думать и сопереживать, выворачивая человека наизнанку.

Следующие минут десять прошли в обсуждении творчества Тарковского. Я уже, если честно, устал дышать дымом и мысленно порывался уйти, схватив Лену в охапку. Вся эта богема начала меня слегка раздражать своим высокомерием

— А почему ваш протеже, Беллочка, всё молчит? — обратилась к Ахмадулиной хозяйка квартиры. — Есть у него своё мнение по творчеству Андрея?

— Он вряд ли смотрел эти фильмы, — начала было объяснять Лена.

Я положил ладонь на её запястье, призывая к молчанию.

— Почему же, кое — что я успел посмотреть, и сделал для себя некоторые выводы. То, что вы снимаете и снимете, Андрей Арсеньевич — это, простите за выражение, деньги на ветер. Советские люди не для того платят налоги, чтобы с их отчислений снимали кино для кучки избранных, да и то те в основном только делают вид, что что — то понимают в той галиматье, что вы снимаете. Если «Андрея Рублёва» ещё можно как — то переварить, то, например, «Солярис» можно было снять намного интереснее, если бы придерживались оригинальной трактовки Станислава Лема. Вы же сподобились на какое — то занудное морализаторство в камерной обстановке. Лем, создавая свой роман, писал совсем о другом.

— И о чём же? — прищурившись, сквозь зубы поинтересовался Тарковский.

— Вы хотели показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле — прекрасно, а Лем писал и думал совсем наоборот. Он доказывает, что человек не только не может познать чужого, но и не может понять самого себя. «Солярис» — это книга о принципиальной невозможности человека выйти за рамки своего горизонта познания, и Лему человек, в общем — то, малоинтересен. В конце концов, может, не стоило называть фильм научно — фантастическим? Люди идут в кинотеатр, ожидая увидеть хорошую научную фантастику, а вместо этого им показывают какое — то «Преступление и наказание». Видели «Космическую Одиссею 2001 года» американского режиссёра Стэнли Кубрика? Он был снят на несколько лет раньше «Соляриса», а смотрится на порядок современнее и увлекательнее, хотя и там без разного рода фантомов не обошлось. Не знаю, может, вам не хватало денег на воплощение своих задумок, но, подозреваю, вы сняли именно то, что хотели снять, и дай вам ещё полсотни миллионов долларов — результат был бы тот же. Ваше мессианство лезет изо всех щелей, как его ни маскируй. Нужно быть ближе к чаяниям простых людей. Недаром на картины Гайдая народ валом валит, там хотя бы можно на время позабыть о проблемах дома и на работе, а после просмотра ваших фильмов возникает желание нажраться в хлам или пойти утопиться.

— Как вы вообще можете сравнивать поделки Гайдая и творчество Тарковского!

Это неожиданно подала голос всё время молчавшая Ахмадулина. Из её уст фраза прозвучала как — то по — детски обиженно.

— Леонид Иович, при всём моём к нему уважении — режиссёр средней руки, снимающий на потеху невзыскательной публики, через двадцать лет его забудут, а творения Андрея, заставляющие зрителя переживать катарсис, будут жить вечно.

— Представьте себе, могу, Белла Ахатовна, — ответил я. — Фильмы Гайдая сразу же растащили на цитаты и, уж поверьте мне, их будут с удовольствием смотреть и через пятьдесят лет, а работы уважаемого Андрея Арсеньевича так и останутся прерогативой считающих себя эстетами в киноискусстве. И, кстати, плебс, как вы изволили выразиться, — я повернулся к Тарковскому, — построил великую страну, победил в страшной войне, первым вышел в космос, и при этом позволяет снимать таким, как вы, так называемое элитарное кино. Ещё раз извините за откровенность.

Я замолчал, глядя на наливающееся красным лицо собеседника. Казалось, объект здоровой критики сейчас вскочит с места и кинется на меня с кулаками. Что ж, придётся его мягко нейтрализовать, здоровяком, способным ломать шеи врагам, он явно не выглядел. Впрочем, режиссёр справился с эмоциями. В звенящей напряжением тишине он налил себе полный стакан водки и выпил его залпом, не закусывая, после чего закурил, держа сигарету чуть подрагивающими пальцами.

— А вы сумели меня удивить, не ожидал от простого парикмахера столь любопытного разбора моих работ, — вальяжно откинувшись на спинку стула и забросив ногу на ногу, произнёс Тарковский.

— Он не простой парикмахер, он чемпион Москвы, самой Брежневой причёску делает, — вступилась за меня Лена.

Вот про Брежневу она зря ляпнула, Тарковский тут же за эту фразу уцепился.

— Ну уж если он самой Брежневой, — насмешливо выделил он фамилию дочери генсека, — делает причёску, то тогда становится понятно, откуда в этом… этом товарище столько самоуверенности.

— Нет, Андрей, но, согласись, здорово он тебя приложил, — сделал попытку разрядить обстановку уже слегка поддатый Казаков. — В нашей стране каждый имеет право на самовыражение. Ты самовыражаешься в своих фильмах, а насчёт них выразился этот молодой человек. Андрей, это здоровая критика, прими её и сделай выводы. Давай лучше ещё выпьем.

— А я с Алексеем, между прочим, согласна, — неожиданно высказалась Лена. — Я смотрела «Солярис» и он мне тоже не очень понравился, и вообще к концу фильма зал опустел чуть ли не наполовину.

— И девчонка у него тоже за словом в карман не лезет, — прокомментировала Лиля Юрьевна, косясь на снова багровеющего Тарковского. — Экие у тебя, Белла, знакомые, того и гляди Андрея доведут до инсульта или сердечного приступа. Булат, спой мою любимую.

Булат Шалвович снова взял в руки инструмент и затянул:

Когда мне невмочь пересилить беду, Когда подступает отчаянье, Я в синий троллейбус сажусь на ходу, В последний, В случайный…

Хоть до драки дело и не дошло, но я чувствовал, что наше присутствие в квартире Брик и Катаняна становится нежелательным. Поэтому, обменявшись с Леной взглядами, сказал, что время позднее, а мне ещё нужно девушку до дома проводить и успеть в общежитие, прежде чем оно закроется. Тут я немного приврал, так как на самом деле эту ночь я собирался провести у Лены, благо Наташа снова была передана на руки бабушке с дедушкой.

Помогая Лене одеться и следом натягивая на себя дублёнку, я представил, как они все мысленно выдохнули, в том числе и Ахмадулина, уже, видимо, не раз пожалевшая, что привела нас сюда.

На улице я с наслаждением глотнул свежего, морозного воздуха и взял свою возлюбленную под руку. Когда же мы поднялись в её квартиру и скинули верхнюю одежду, то сразу же принялись неистово целоваться. Правда, в какой — то момент она отстранилась.

— Лёшка, погоди, я приготовила тебе подарок.

— Какой подарок? Вроде мой день рождения давно прошёл.

— Так ведь завтра 23 февраля, День Советской армии и Военно — морского флота. Вот!

Она сбросила небольшое покрывало с мольберта, и я увидел на холсте свой портрет. Изображён я был обнажённым по пояс, причём спиной к зрителю, но с повёрнутой а профиль головой. Разноцветный дракон, выписанный до мельчайших подробностей, перетекал со спины на плечо.

— Ого! Вот это действительно классный подарок.

— Тебе правда понравилось?

— И ты ещё спрашиваешь?!

Я схватил Лену в охапку и закружил по комнате, а потом мы перешли в горизонтальную плоскость, и тут уж моя благодарность оказалась просто безграничной.

Прошла всего неделя после поэтической вечеринки у Брик и Катаняна, как после первой смены на выходе из «Чародейки» ко мне подошёл невзрачного вида гражданин, по виду мой ровесник, и предложил сесть к нему в машину. Под ложечкой засосало от неприятного предчувствия, но я без вопросов уселся на переднее пассажирское сиденье бежевого «Москвича» 408—й модели, так как практически сразу догадался, какое ведомство представляет мой «похититель».

— Вас в общежитие или к Елене Кисловой?

— Хотел прогуляться в сторону общежития, погода хорошая, — ответил я с показным равнодушием, — но можно и покататься.

— Меня зовут Иннокентий Павлович, — представился он, трогаясь с места. — Чтобы сразу пресечь возможные недомолвки, скажу сразу, что я представляю Комитет государственной безопасности.

Перед глазами мерно покачивалась сплетённая из капельницы рыбка, и в голове у меня так же мерно билась мысль, что рано или поздно этим должно было закончиться. Теперь нужно было хотя бы сохранить лицо, не впадая в крайности.

— Я так и понял, что из КГБ, однако на вашем месте всё же показал бы документ, удостоверяющий личность. Мало ли…

Усмехнувшись уголком губ, он перехватил управление рулём левой рукой, а правой извлёк из — за пазухи красные корочки.

— Капитан Гуляков Иннокентий Павлович, состоит в должности старшего оперуполномоченного, — прочитал я вслух. — Печать вроде бы похожа на настоящую.

— Настоящая, не сомневайтесь, — сказал он, пряча документ обратно во внутренний карман то ли пальто, то ли пиджака.

— И по какой же причине я понадобился органам?

— Причин может быть сколько угодно, включая вашу так и не выясненную до конца биографию. Она у вас, кстати, Алексей Михайлович, и впрямь достаточно интересная. Появились из ниоткуда, а несколько месяцев спустя вы уже лучший парикмахер Москвы. При этом стрижете дочь генерального секретаря, обзавелись собственной клиентурой и, как следствие, имеете весьма приличный «левый» доход. Успели записаться в ведомственный спортзал, где продемонстрировали неизвестные тренерам приёмы рукопашного боя, посещаете собрания творческой богемы…. Мало того, вы даже в «Работницу» отнесли тексты для новой рубрики. Между прочим, ваша колонка появится уже в следующем номере журнала, с чем я вас поздравляю.

— Спасибо, однако ваша осведомлённость вызывает уважение, вы даже о грядущей публикации узнали раньше автора.

— Это наша работа. И вы бы на нашем месте, наверное, тоже проявили интерес к столь любопытной персоне.

— Однако я не на вашем месте.

— Каждый должен быть на своём месте. У вас неплохо получается стричь, у меня — вести профилактическую работу среди морально неустойчивых советских граждан.

— Понятно, ведёте нелёгкую борьбу на идеологическом фронте.

— А вы напрасно иронизируете, Алексей Михайлович. Империалисты одним из важнейших элементов общей системы борьбы с коммунизмом считают психологическую войну. Моральное разложение советского человека — одна из приоритетных задач противника. Под влиянием чуждой нам идеологии у некоторой части политически незрелых советских граждан, особенно из числа интеллигенции и молодежи, формируются настроения аполитичности и нигилизма. В среде той же самой интеллигенции немало талантливых и при этом слабохарактерных и пьющих людей, подверженных влиянию извне. Их энергию нужно направлять в нужное русло, пока они сами себя не подвели под монастырь.

Похоже, за меня взялись в 5—м управлении Комитета госбезопасности. Вроде бы оно фигурировало в сериале «Таинственная страсть», который я толком не смотрел, зато относительно сюжета просветил подвыпивший Фил Янковский, когда мы пересеклись на очередной тусовке. Он там сыграл одну из главных ролей и рассказывал, что в сериале описывается жизнь творческой богемы 60—х, которая находится под колпаком у чекистов.

— Если вы хотите, чтобы я доносил о настроениях в этой самой среде интеллигенции, то моё появление в квартире Брик и Катаняна было эпизодическим. Особых связей с творческой богемой у меня нет.

— Пока нет, но могут появиться, — с улыбкой, явно не контрастирующей с выражением прозрачно — голубых глаз, повернулся в мою сторону капитан госбезопасности. — То, что вы устроили выволочку Тарковскому, отнюдь не закрывает вам доступ в мир высокого и не очень искусства. А уж мы со своей стороны окажет вам всяческое содействие. Поверьте, наши возможности достаточно велики.

— Вы и про Тарковского знаете, — хмыкнул я, качнув головой. — Хотя что это я глупые вопросы задаю, у вас же везде глаза и уши.

— К сожалению, пока ещё не везде, но мы стараемся. А вы бы могли стать ещё одним нашим человеком в этой неблагонадёжной среде. К тому же хорошие парикмахеры среди всей этой богемы ценятся на вес золота, так что заодно и клиентов новых себе найдёте.

А хороший парикмахер никому не нужен на хер, всплыла в голове старая шутка.

— Мягко стелете, Иннокентий Павлович. А если я откажусь с вами сотрудничать?

— Алексей Михайлович, вы показались мне не самым глупым человеком, не хотелось бы разочаровываться в ваших умственных способностях. Вы же не хотите стать объектом пристального внимания со стороны ОБХСС? Поверьте, ваши коллеги первыми же донесут о том, что вы «левачите». И, кстати, кое — то кто уже проинформировал об этом соответствующие органы, а также о том, что в «Чародейку» вы попали благодаря личным связям.

Надо же, какая настойчивая эта Таня, подумал я, мысленно желая этой мерзкой толстухе тупых ножниц и кривых рук. Между тем мой мозг заработал на полную катушку. Перспективы моего отказа капитан обрисовал в паре фраз довольно доходчиво. В лучшем случае отделаюсь условным сроком, увольнением из «Чародейки» и возможной высылкой на периферию. Отправят в какой — нибудь Мухосранск, и буду там до пенсии местных бабок перекрашивать в Мальвин. А как же мои планы по спасению страны? Я вроде бы собирался как — то пролезть поближе к верхним эшелонам власти, используя все возможные способы, а из условного Мухосранска сделать это будет крайне затруднительно. И в итоге моё влияние на историю окажется практически нулевым, повторятся и Афганистан, и развал СССР, и отмороженные братки, один из которых признался в убийстве моего отца. А тут, получается, у меня уже появится свой человек в Конторе, кто знает, вдруг получится не только им меня, но и мне их использовать.

— Хорошо, предположим, я соглашусь. Что мне придётся делать?

— Ничего особенного. Будете на такого рода мероприятиях, как у Брик и Катаняна, запоминать, кто и о чём говорит, и сообщать мне. Телефон для связи я вам продиктую, постарайтесь его запомнить, он простой. Естественно, нас в первую очередь интересуют разговоры, критикующие советский строй, ну и в целом негативные проявления в творческой среде. Только постарайтесь, чтобы больше ситуация, как с Тарковским, не повторялась. Иначе вы и впрямь окажетесь нежеланным гостем на таких встречах. Можете даже изобразить слегка диссидентствующего персонажа. Заодно можете проверить реакцию окружающих, кто каких взглядов придерживается. Побудете, скажем так, лакмусовой бумажкой. Ну так что? Я вас не тороплю, Алексей Михайлович, не требую ответа прямо сейчас, и если вы откажетесь, попрошу о нашем разговоре забыть. Однако вам придётся помнить о такой организации, как Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности.

Я снова вперился взглядом в рыбку, раскачиваясь, та словно намекала мне: «И чего ты думаешь, чудо в перьях, у тебя что, много вариантов?» Мысленно про себя вздохнул и, не поворачиваясь к собеседнику, произнёс:

— Надеюсь, никаких документов подписывать не надо?

— Не надо, достаточно вашего устного согласия. Я так понимаю, вы не отказываетесь от моего предложения? Прекрасно, я не сомневался в вашем здравомыслии. Напоминаю, о нашем разговоре никому ни слова. И давайте договоримся о вашем оперативном псевдониме. Как вам Парикмахер?

— Хм, по мне так лучше Мастер.

— Почему Мастер?

— Потому что я в трудовой книжке записан как женский мастер. А Парикмахер звучит как — то…

— Понятно, ничего не имею против, Мастеров у нас пока не было. Я же для вас просто Иннокентий Павлович… Так, мы практически приехали, я вас высажу здесь, а дальше уже пешочком. И запомните номер, по которому будете мне звонить…

Всю ночь я ворочался на неудобной, скрипевшей пружинами общаговской койке, переваривая свой разговор с комитетчиком. То и дело задавался вопросом, не зря ли я согласился с ним сотрудничать, и столько же раз и отвечал — не зря. Может быть, таким образом я просто себя успокаивал, но, в конце концов, мне ли не знать, сколько дерьма плавает в реке под названием БОГЕМА, где инакомыслие читается чуть ли не признаком хорошего тона. При этом тот же Аксёнов не стесняется жить на предоставленной ему Союзом писателей даче в Переделкино.

Уснув под утро, я едва не проспал подъем на работу, хорошо, соседка постучала в дверь, узнать, чего это я всё не появляюсь, не приболел ли часом. Не успев позавтракать, я поймал частника и всё же успел к утренней планёрке. Наверное, из — за этой гонки, плавно перетекшей в рабочий процесс, вчерашние события уже не воспринимались в столь трагическом свете. К тому же звонок из редакции «Работницы» от Лиды Орловой приподнял настроение. Капитан не соврал, моя колонка и впрямь появится в следующем номере самого тиражного журнала страны.

— По гонорарам я вам позвоню попозже, — предупредила Лидия Витальевна, прежде чем положить трубку.

В обеденный перерыв к нашей компании с Настей Кузнецовой и Наташей Анисимовой присоединилась Оля Куприянова из культмассового сектора.

— Бестужев, ты не забыл, что выступаешь на концерте по случаю Международного женского дня?

— Оленька, как же я могу забыть о таком важном событии, как Международный женский день и концерт, посвящённый столь важному событию?!

— Ой, ну не ёрничай, Бестужев, тебе это не идёт. Короче, ты у нас собирался на гитаре что — то сыграть. С инструментом определился?

— Честно говоря, нет. В общежитии у людей просить — так там дрова натуральные.

— Будет тебе хорошая гитара, — пообещала Оля. — Но чтобы не подвёл «Чародейку», смотри у меня.

И ведь правда достала, уже через день принесла на работу в дерматиновом чехле вполне приличную «луначарку». На ленинградских гитарах играть мне не доводилось, однако о том, что это было лучшее, что выпускалось в Союзе, слышал не раз. Взял несколько аккордов, подтянул четвёртую струну, сыграл короткий блюзовый фрагмент, оценивая звучание. Да, это, конечно, не оставленная в прежней моей квартире — студии «Antonio Sanchez S—1005», однако на фоне того, на чём в СССР играли сейчас, гитара звучала вполне прилично.

— Ну как? — с надеждой в глазах поинтересовалась Оля. — Муж, между прочим, у знакомого еле выпросил на неделю, так что ты с ней поаккуратнее. После концерта я у тебя её заберу, а пока у тебя почти неделя на репетиции.

— Звучит более — менее, сойдёт. А когда у нас концерт, говоришь? 6 Марта в 18.00? Хорошо, что не 7—го, на этот день ко мне записаны очень важные клиенты. Правда, я работаю во вторую смену.

— Ничего, по такому случаю мы тебя отпросим, думаю, Антонина возражать не будет.

И тут не обманула, Вязовская ничего не имела против того, чтобы отпустить меня на концерт в составе нашей небольшой творческой делегации, состоявшей из меня, Лизы Караваевой и собственно Оли Куприяновой.

Сама Вязовская, кстати, заняла место в зрительном зале Дома культуры имени Зуева, а с ней ещё и мужской мастер Вера Сазонова, которой предстояло получать награду от руководства. Провёл я с собой и Лену, но местечко ей нашлось только на приставном стульчике сбоку от какого — то …надцатого ряда. Но, похоже, она и тому была рада.

Праздничное мероприятие началось с торжественной части, где по линии городского управления бытового обслуживания наградили лучших по профессии. Антонине вручили вымпел, так как наша парикмахерская (впрочем, с моей подачи мы промеж себя называли её салонов красоты) показала отличные результаты в социалистическом соревновании по итогам прошлого года. Значок «Победитель соцсоревнования» вручили и Вере. Когда все сёстры получили по серьгам, объявили концерт участников художественной самодеятельности работников отрасли.

Первым выступил сводный хор Управления жилищно — коммунального хозяйства Москвы. Появившаяся на сцене четвёртой Караваева в сопровождении какого — то ВИА, музыканты которого костюмчиками явно косили под «битлов», исполнила песню из репертуара Ларисы Мондрус «Может нет, а может да». Мне предстояло выступать следом за ней.

— А сейчас мастер парикмахерской «Чародейка» Алексей Бестужев исполнит несколько собственных композиций на гитаре, — объявила ведущая вечера, и в зале лениво зааплодировали.

Ну да, авторство приписал себе, так как реальные авторы этих вещей либо ещё дети, либо вовсе не появились на свет. И если история с моей помощью повернёт в новое русло, далеко не факт, что появятся.

Появившись на сцене, испытал лёгкое волнение. Это не пьяному в караоке петь, где даже безголосому простят всё и чуть больше, тут публика серьёзная, советская. Ну так и я не Шнура собирался изображать, а всего лишь исполнить на гитаре пару композиций. Лишь бы не сбиться, в прежней жизни играть перед таким количеством зрителей мне не доводилось.

Подставка под ногу была как нельзя кстати, спасибо организаторам. Опустил микрофон поближе к верхней деке, взял несколько аккордов, и уже с более спокойным сердцем сыграл «River flows in you». Некоторые приписывали эту мелодию гению Моцарта, однако принадлежит она южнокорейскому композитору Yiruma, мелькает, кажется, ещё в «Сумерках». Я выучил её за пару вечеров занятий по видео в сети. Привык играть мелодию с каподастром, поэтому за оставшиеся до торжественного вечера дни переучивался играть на два лада ниже. Вроде ничего получилось, аплодисменты были более бурными, нежели перед тем, как я уселся на, кстати, довольно удобный стул с мягкой обивкой.

После лирического начала второй исполнил тему из «Пиратов Карибского моря». Народу понравилось, уже слышались крики «Браво!» Что ж, куй железо, пока горячо, поэтому напоследок я попросил ещё один микрофон, уже для голоса. Не собирался петь, но, что называется, вошёл во вкус. Стинг — практически единственный персонаж, с которым у меня совпадали вокальные данные, и если говорю я нормальным голосом, то, как только начинаю петь, прорезается характерная сиплость, и с таким тембром приходится петь вещи определённого направления. Вот Стинг и пришёлся как нельзя кстати.

— Сейчас я исполню песню о любви, которую изначально посвятил своей девушке, но накануне Международного женского дня дарю её всем нашим прекрасным и неповторимым женщинам.

«Shape of My Heart» в акустическом исполнении зашла так, что аплодировало даже сидевшее в первом ряду руководство Управления. Мне казалось, даже отсюда, из — под света рамп, я видел светящиеся глаза Лены. Кто — то крикнул «Давай на бис!», и был поддержан десятками соратников. Ведущая концерта из — за кулис начала мне знаками показывать, мол, давай, ещё разочек можно. Я пожал плечами, что ж, если народ просит… Со второй попытки получилось вообще, как мне показалось, классно, играл и пел я уже без внутреннего напряжения.

— Ты правда написал эту песню для меня?

После завершения праздничного мероприятия мы с Леной под раннюю капель шли по вечерней Москве, и теперь она звенящим от счастья голосом задавала вопрос, на который у меня был единственный ответ:

— Да, солнышко, конечно, для тебя! Специально с самоучителем английского языка сочинял текст, а музыка у меня ещё раньше родилась.

Английский я знал если не в совершенстве, то, во всяком случае, общаться и читать — писать мог свободно. Совсем немного владел французским, в общем, не полиглот, но практически в любой стране мог обойтись без словаря, всё — таки тот же английский — язык международного общения. Естественно, козырять этим раньше времени не следовало, и так уже на крючке у Конторы, как бы вообще не приняли за агента вражеских спецслужб. Но вот тут не сдержался, спел вещь Стинга раньше него лет на двадцать.

— Лёш, слушай, тут такое дело…

Она замялась, и я её подбодрил:

— Давай уже, выкладывай.

— В общем, папа с мамой ждут нас завтра с тобой в гости.

— Погоди, мы же собирались прогуляться…

— Ну вот им очень хочется с тобой познакомиться. А то, говорят, сколько я уже с тобой встречаюсь, а они тебя толком и не знают. Давай сходим, а, ну пожалуйста, они и стол накроют.

И куда было деваться? Хотя, с другой стороны, я понимал, что в статусе просто любовника долгое время находиться не получится. Лена не раз уже в разговорах тет — а — тет намекала, что не прочь создать крепкую ячейку общества, да и я сам в глубине души был не против впервые в жизни сходить в ЗАГС. Может, возраст брал своё, или проникся атмосферой соцреализма, когда гражданские браки считались чем — то непотребным.

— Ладно, идём, — обречённо вздохнул я. — Но за тобой зайду, как договаривались, к 2 часам дня, Брежнева, напоминаю, ждёт меня завтра к 11 часам. Думаю, за пару часов управлюсь, так что к 2 часам должен быть железно.

Если в обычные дни на выход дочь генсека делала причёску и макияж сама, то по случаю праздника, заранее созвонившись, попросила подъехать меня. Юрий Михайлович был здесь же, мы обменялись крепкими рукопожатиями, после чего я занялся внешним видом Галины Леонидовны, к которой пришлось обращаться на «ты», хотя присутствие её мужа немного стесняло.

Управился я часа за полтора и, разбогатев на 50 рублей, отправился к Кисловой. Она уже вовсю прихорашивалась, волосы её были накручены на бигуди, и я помог ей довести причёску до ума. Заодно вручил крутившейся под ногами Наташке плитку шоколада и набор чешских фломастеров, которые она тут же принялась тестировать на тетрадном листе.

— А для тебя у меня необычный подарок…

С этими словами я вынул из кармана маленькую, обшитую алым атласом коробочку, раскрыл её и протянул возлюбленной. Далее последовало залитое румянцем лицо, кидание на шею и отстранение со словами «Оно же золотое!».

— Золотое, — подтвердил я как ни в чём ни бывало, — и три маленьких, но бриллианта.

Да, таки нашёл я применение своему перстню, который не знал, куда запрятать. За пару недель до 8 марта осенила меня идея подарить его Лене в виде кольца для помолвки. Только, хотя и носил я его на мизинце, диаметр нужно было чуть уменьшить, я уже ненавязчиво выяснил, какого размера колечко носит она на безымянном пальце левой руки. Подумал, что для того же пальца правой оно должно быть в общем — то такого же размера.

При моих нынешних связях найти ювелира, который возьмётся за небольшой апгрейд, труда не составило. Заодно я попросил мастера с характерной фамилией Коган уменьшить количество бриллиантов на перстне, всё — таки при современных реалиях носить на пальце стоимость «Жигулей» достаточно чревато. У людей могут появиться ненужные вопросы, как бы не пришлось на них отвечать в том самом ведомстве, которым меня стращал Гуляков. «Лишние» камни Коган у меня выторговал скопом за полторы тысячи рублей, оставив три штуки и красиво их оформив. Из этих полутора тысяч сто пятьдесят я отдал за работу, наценка включала в себя и конфиденциальность, в которой мы оба оказались заинтересованы. Я был более чем уверен, что купленные у меня бриллианты Коган загонит по куда более выгодной цене, если, конечно, не приспособит их в какое — нибудь украшение. Которое, опять же, загонит втридорога.

И вот теперь это колечко красовалось на пальчике моей подруги, можно даже сказать, невесты, потому что я планировал сей же час сделать предложение руки и сердца. Правда, прежде чем я успел что — то сказать, мне пришлось выслушать восхищённо — возмущённую тираду об огромных тратах.

— Это кольцо — не просто подарок к 8 марта, — сказал я, — но ещё и предложение руки и сердца. Лена, ты будешь моей женой?

На мгновение в комнате повисла звенящая тишина, на глаза моей будущей супруги навернулись слезы, и она выдохнула:

— Да!

Я взял её лицо в свои ладони, приблизил к себе и нежно поцеловал в губы. Она прикрыла глаза, и на какое — то мгновение я подумал, что неплохо было бы устроить секс — марафон, но, увы, нужно было спешить в её отчий дом.

— Свадьбу сыграем в ресторане «Узбекистан» — безапелляционно заявил я, заставив себя отстраниться. — Жена директора ходит ко мне стричься, я через неё уже провентилировал этот вопрос.

— Что сделал?

— Выяснил. Снимем на вечер малый зал, с твоей стороны будут родня и друзья, с моей — несколько девчонок с работы… Ладно, теперь можно ехать к твоим родителям, заодно испросим их благословения. Только я не могу к твоей маме заявиться с пустыми руками, праздник всё — таки. Она какой парфюм предпочитает? «Красную Москву» обожает? Тогда давай заглянем в одно место.

Этим местом оказался ЦУМ, директриса которого с недавних пор стала моей клиенткой и открытым текстом намекала, что я могу обращаться к ней, если мне понадобится какая — то дефицитная вещь. 8 марта ЦУМ работал, мы прошли к отделу парфюмерии, к которому выстроилась очередь, посмотрев на которую, я попросил Лену никуда не уходить, а сам решительно отправился в директорский кабинет. Секретарша к моему появлению в приёмной отнеслась настороженно.

— Скажите Евгении Прокофьевне, что пришёл Алексей Бестужев, — попросил я девицу.

Из кабинета своего непосредственного начальника она вышла, глядя на меня совсем по — другому:

— Заходите, пожалуйста, Евгения Прокофьевна вас ждёт.

Минут двадцать спустя мы с Леной под руку выходили из ЦУМа, и в кармане моей дублёнки покоился большой флакон «Красной Москвы» стоимостью в пять целковых. Ну не захотелось мне битый чат торчать в очереди, вот такой я привереда.

В Трубниковском переулке, где жили её предки, в своей новой ипостаси мне бывать пока не доводилось. Впрочем, и в XXI веке переулок оставался исторической частью города, а уж сейчас эти дома дореволюционной и довоенной постройки стояли здесь и подавно. В одном из них, в просторной двухкомнатной квартире на третьем этаже 4—этажного дома, обставленной в стандартном мещанском стиле, и обитали Лебедевы.

Любовь Георгиевна оказалась видной, лет пятидесяти навскидку дамой, голову которой украшала «бабетта». Похоже, с утра успела пробежаться в парикмахерскую. Муж её Владимир Петрович на вид казался попроще, да и работал он, в отличие от жены — главбуха, мастером в заводском цеху Московского инструментального завода. Мою руку стиснула крепкая, мозолистая ладонь, однако я с честью выдержал этот небольшой экзамен, что вызвало у Владимира Петровича одобрительную ухмылку.

— Поздравляю вас, Любовь Георгиевна, с Международным женским днём, у меня для вас небольшой презент.

Коробочку «Красной Москвы» хозяйка приняла с благоговением на лице.

— Ой, Лёшенька, спасибо! Это же дорого стоит…

— Не дороже денег, а деньги, как известно дело наживное, — отделался я банальной шуткой.

— Какая прелесть… А некоторые, — повернулась она к мужу, — отделались букетиком мимоз. И вообще мог бы одеться поприличнее, а то натянул трико и ходит довольный как бегемот.

— Кхм, — кашлянул глава семейства, краснея под укоризненным взглядом супруги.

Похоже, в этом доме царствует матриархат. Главное, чтобы будущая тёща меня не собиралась прищемить своим каблуком, а уж Ленку, ежели она выскажет намерения пойти по стопам мамаши, я как — нибудь сам оседлаю.

Праздничный стол уже был накрыт, и мне, с утра не державшему во рту маковой росинки, не терпелось приступить к трапезе. Для начала подняли тост за женщин: Лена и Любовь Георгиевна — вишнёвую настойку, мы с Петровичем — водку, Наташка — «Буратино», после чего накинулись на «Оливье».

Утолив первый голод, я поднялся и попросил собравшихся уделить мне минутку внимания.

— Уважаемые Владимир Петрович и Любовь Георгиевна! Я уже три месяца встречаюсь с вашей дочерью, и за это время, как мне кажется, мы успели всерьёз полюбить друг друга. Не хочу ходить вокруг да около, в общем, сегодня я сделал Елене предложение, и сейчас мы с ней испрашиваем вашего благословения. Согласны ли вы выдать Лену за меня замуж?

Звенящую тишину нарушила Наташка, завизжавшая так, что я чуть не присел:

— Ураааа! У меня будет папка!

Егоза принялась скакать на месте, а родители переглянулись и вроде бы с облегчением выдохнули (Любовь Георгиевна точно), после чего глава семейства, откашлявшись для солидности, сказал:

— Ну что ж, Лена о тебе, Алексей, отзывалась хорошо, хвалила… Ну и что, что парикмахер, главное, чтобы человек был хороший, правильно, Люба?

Его супруга расплылась в улыбке, постаравшись незаметно толкнуть мужа ногой под столом.

— В общем, я тоже не мастер говорить… Короче, мы с Любой не против. Предлагаю по этому поводу выпить.

Дальше застолье продолжилось с новой силой. На этот раз вопросы касались по большей части будущей свадьбы. Я поделился своими планами насчёт «Узбекистана», заверив, что расходы беру на себя. Вырученных за бриллианты денег должно было хватить на приличное застолье, но про камни, естественно, я упоминать не стал.

— Так чего ж, и мы вложимся, да, Люба?

— Ага, — кивнула та, — конечно, что ж мы, чужие люди что ли. Чай свою дочь замуж выдаём.

— Из общежития Лёша переедет ко мне, — безапелляционно заявила Лена.

— Это само собой, не в общежитие же вам перебираться, — согласилась Любовь Георгиевна. — Ой, Лена, а что это за колечко у тебя? Я что — то раньше его не видела.

Когда она узнала, что это не просто золото, но ещё и с бриллиантами, её выщипанные брови поползли вверх.

— Это ж сколько такое стоит?

— Мама, — укоризненно посмотрела на неё дочь.

— Что деньги — прах, — выдал я банальное. — Купил с рук у знакомого ювелира по сходной цене.

Затем разговор перетёк на каких — то налётчиках в карнавальных масках. По словам мамы невесты, якобы вся Москва уже гудит, а милиция сбилась с ног, разыскивая дерзких грабителей. Я тоже что — то такое слышал, но не придал разговорам особого значения, прекрасно зная, что народ склонен к преувеличению.

Когда я почувствовал, что в голове уже начинает шуметь, а живот напоминает тугой барабан, отец невесты предложил сходить перекурить на лестничную клетку. Я отказываться не стал, хотя и не курил, сообразив, что Владимир Петрович хочет со мной пообщаться без лишних ушей.

Оказавшись на лестнице, Петрович закурил «Приму», выпустил в сереющий сумрак струйку дыма и с спросил:

— Лёх, а не мог этот ювелир тебя с камнями кинуть?

— Не волнуйтесь, Владимир Петрович, это точно они, а не какие — нибудь стекляшки, — улыбнулся я. — Можете этим кольцом стекло резать или железки царапать.

— Не, своей я за такие деньги никогда кольцо не куплю, — задумчиво протянул Петрович. — А ты что же, так и будешь теперь Ленку такими подарками баловать?

— Такими вряд ли, парикмахер столько не зарабатывает, но на день рождения, Новый год и 8 марта подарки будут неплохими, это я обещаю.

— Насчёт детей ещё не говорили?

— Пока нет, но в общем — то я не против.

— Ленка рассказывала твою историю, вдруг и правда у тебя где — то на стороне семья? Ежели объявится — что делать будешь?

— Не объявится, три месяца уже прошло, никаких концов, да и я бы почувствовал, если бы у меня были жена и дети, сердцем бы почувствовал.

Я постучал кулаком себя в левую часть груди. Повисла пауза, Петрович бросил окурок в притороченную к перилам проволочкой консервную банку, где уже лежал с десяток окурков, и вперил в меня хмурый взгляд:

— Ты вот чего, Алексей… Ты нашу Ленку не обижай, понял? Она с одним уже настрадалась, с дитём малым бросил, поганец. А она ж у нас гордая, от алиментов отказалась, не хочу, говорит, чтобы о нём хоть что — то напоминало. И ты смотри, того, не обманывай её. Мы тут с моей уже затрагивали этот момент, Любка — то, она чего опасается… Говорит — ну это между нами — может ты голову Ленке кружишь ради прописки?

— Понимаю ваши опасения, но уверяю, что прописка здесь не при чём. Я бы и не прописывался, так бы и числился в общежитии, но Лена сама против.

— Тогда ладно, но если не уверен в себе — лучше сразу скажи.

— Уверен, Владимир Петрович, на двести процентов уверен.

— Ну коль так — пойдём хряпнем ещё по одной.

Парни явно входили во вкус хорошей жизни. И пусть они не кутили в ресторанах, однако держались так, словно бы уже знали себе цену. Да и одеваться стали получше, все трое щеголяли в фирменных джинсах, а Андрюха купил часы, и теперь то и дело как бы невзначай задирал рукав и смотрел, сколько там натикало.

На последней тренировке они периодически косились в сторону работающего по мешку босса, а после занятий ушедший пораньше Кистенёв по традиции уже ждал их в «Лебеде». Встречаться здесь ему нравилось больше, чем шухариться по подвалам.

— Ну что, хлопцы, большое дело назревает, — начал он, когда подельники принялись за кофе с бутербродами. — Три квартиры мы хорошо взяли, но теперь настало время выудить большую рыбу. Если выудим — можно будет браться за собственное производство.

— А что за рыба? — с азартным блеском в глазах поинтересовался неугомонный Андрюха.

— Узнаешь со временем. Как сказал один умный человек, во многих знаниях многие печали. Я пару дней понаблюдаю за этим местом, как буду уверен, что можно начинать — сообщу после тренировки. Кстати, «сухой закон» соблюдаете? Молодцы, печень вам ещё пригодится.

Прелюдией к предстоящей «рыбалке» стала случайная встреча, случившаяся на прошлой неделе. Игорь Николаевич в последние месяцы стал частенько бывать на расположенном недалеко от дома Ленинградском рынке. Его там уже начали узнавать. Мясникам он не скупясь платил за парную вырезку, брал лучшие овощи и фрукты, чтобы потом с полными сумками загрузиться в недавно приобретённые «Жигули» 3—й модели. Взял он её на авторынке «Южный порт» с рук за 8 тысяч рублей. В эти годы новый ВАЗ—2103 стоил чуть дешевле, но пробег у этой машины был всего — то двадцать тысяч, к тому же не нужно было годами стоять в очереди. Косился Кистенёв и на 24—е «Волги», однако решил всё же пока не сильно привлекать к себе внимание. Проехавшись за рулём с сидящим рядом хозяином, ударили по рукам, и поехали оформлять покупку в ГАИ.В этот раз, общаясь на рынке с рубщиком мяса, Игорь Николаевичи скорее интуитивно, чем физически почувствовал, как чьи — то шаловливые пальцы ненавязчиво обследуют карман его дорогого кашемирового пальто с бобровым воротником. Ворюга, оказавшийся парнем лет двадцати, был тут же схвачен, а попытка выдернуть руку из стальных тисков Кистеня успехов не увенчалась. Начала было собираться толпа, кто — то побежал за милиционером, однако бывший банкир не стал дожидаться представителя закона, а потащил карманника к выходу.

Запихнув того в автомобиль, дал по газам, а притормозил уже возле подвала, где периодически собирался со своей маленькой бандой. Здесь, в дальней комнатушке, Игорь Николаевич устроил урке форменный допрос, пригрозив для начала переломать тому пальцы, дабы неповадно было шариться по чужим карманам. Он очень надеялся, что парень достаточно хорошо знает иерархию в уголовной среде столицы, и в своих предположениях не ошибся. Карманник с погонялом Шуруп под угрозой потери трудоспособности признался, что ворами в районе Ленинградского рынка рулит авторитет по кличке Рябой. Вся украденная у ничего не подозревающих граждан наличность оседала в его кармане, впрочем, тут же, на месте, шушера получала свои проценты. Выяснив, как найти этого самого Рябого, Игорь Николаевич попросту перебил несчастному жулику гортань, а ночью вывез труп за город и забросал еловыми ветками.

На следующий день, прогуливаясь возле обрисованного покойным уркой строения, он по приметам узнал выходящего оттуда Рябого. Это был худой, сутулый тип с изрытыми оспинами лицом какого — то неопределённого возраста, одетый в чёрное пальто с поднятым воротником и серую в мелкую клеточку кепку. Кистенёв направился следом за Рябым, держа небольшую дистанцию. Выяснилось, что объект следует в ближайшую пивную, где у него состоялась встреча с двумя парнями возраста примерно Шурупа. Насколько углядел из дальнего угла пивной Кистень, похоже, это урки сдавали выручку, тут же получая вознаграждение.

Когда Рябой выдвинулся обратно в сторону своей штаб — квартиры, на относительно безлюдном участке пути у гаражей рядом притормозил «Жигулёнок» с залепленными снегом номерами.

— Земляк, — обратился к нему водитель, — будь другом, подскажи, как проехать к ВДНХ?

— Какой же я тебе, дядя, земляк, если ты Москвы не знаешь? — растянул в ухмылке тонкие губы Рябой.

— Это да, не местный я, из Воронежа приехал своим ходом, первый раз в столице. У меня важная встреча на ВДНХ, я там должен быть через тридцать минут, но чувствую, заплутал. Ты вот что, покажи лучше по карте. Подожди, я только выберусь.

Оказавшись с Рябым с глазу на глаз, он и впрямь сунул ему в руки карту Москвы, и едва тот сконцентрировал на ней внимание, коротким ударом под дых заставил того согнуться, после чего схватил того за шкирку и головой ткнул того в крыло машины. Находящегося в стоянии грогги Рябого Кистенёв сунул на переднее пассажирское сиденье, сам сел за руль и дал по газам. По пути Рябой было очухался, но, увидев направленный на себя ствол «Вальтера», согласился вести себя тихо, не совершая лишних телодвижений.

Полчаса спустя со связанными за спиной руками он сидел в том самом подвале, где накануне отдал богу душу Шуруп. Напротив него на перевёрнутом ящике сидел «гость из Воронежа» и с задумчивым видом пересчитывал купюры. Рябой, чей лоб украшала приличная шишка, мрачно смотрел на эту картину, раздувая ноздри.

— Неплохая выручка — сказал похититель, пряча купюры в карман. — А теперь давай поговорим. Я буду спрашивать — ты отвечать. Не будешь отвечать — буду делать больно.

Рябой оказался не последним человеком в воровской иерархии. О том, у кого и где хранится воровской общак, Игорь Николаевич узнал через двадцать пять минут и сорок секунд после начала допроса. К тому времени воля Рябого была сломлена окончательно. Прошедший лихие 90—е Кистень обладал неплохим арсеналом средств для этого, и некоторые из них с удовольствием пустил в ход. Пусть под рукой не было утюга с паяльником, зато имелись другие способы заставить человека выдать нужные сведения. Убедившись, что больше никакой полезной информации он не услышит, Игорь Николаевич с чувством выполненного долга натянул на голову Рябого целлофановый пакет, плотно замотав края на шее всё те же шосткинским скотчем. Смерть от асфиксии наступила примерно через две с половиной минуты. От трупа Кистенёв избавился тем же способом, что и накануне, про себя с удостоверением отмечая, что в эти годы на всю Москву нет ни одной камеры наружного наблюдения.

Хранителем общака был старый вор в законе, проживавший в подмосковной Салтыковке, ныне представляющей собой дачный посёлок, ранней весной наполовину пустовавший. На следующий день Кистень уже прогуливался по посёлку, высматривая описанный Рябым двухэтажный особняк с зелёной крышей и высоким забором. Найдя, уехал в город, а следующим утром приехал снова. Вновь оставив машину, он пробрался в пустующий дом напротив интересовавшего его, с мансарды которого устроил наблюдение.

На даче было холодно, поэтому Игорь Николаевич укутывался в несколько найденных здесь же одеял, согревался коньяком из фляжки и смотрел на стоявший напротив дом. Время текло неторопливо, и как — то тянуло на философские размышления. Кистень долго стоял перед внутренним выбором, легализоваться ему в местном криминальном сообществе, подчиняясь его правилам, или быть выше этого. Не без ностальгии вспоминал 90—е, когда они, вышедшие из «качалок» молодые волки, плевать хотели на законы воровского мира. Тогда урки только в зонах могли что — то противопоставить новорусской братве, да и то не всегда, а к началу XXI века, когда авторитетные воры и настоящие «законники» начали сходить на нет, бандиты новой волны почувствовала себя совсем вольготно. К тому времени, впрочем, и понятие «братва» начало исчезать из лексикона, так как оставшиеся в живых братки успели всё поделить и начали превращаться в солидных бизнесменов и уважаемых депутатов. Кистеню в своё время тоже пришлось проделать этот путь, и когда уже казалось, что остаток жизни он может почивать на лаврах, случилась эта херня с грёбаным парикмахером. И теперь, сидя на чужой даче, он пришёл к выводу, что не лежит у него душа идти на поклон к уголовникам, тем более когда перед носом маячит такой приличный куш. Он не знал, сколько денег хранится в воровской кассе на данный момент, но надеялся, что их хватит на безбедную жизнь. Становиться цеховиком ему уже не особо — то и хотелось, в Советском Союзе такая деятельность ещё долго будет считаться уголовно наказуемым деянием, куда заманчивее поменять рубли на доллары и с мешком денег уйти морем в какую — нибудь Турцию, а оттуда можно и дальше махнуть, в Германию, Францию, Испанию, или вообще через океан. Имея за душой такие деньги, выправить документы и сунуть кому нужно взятку — вообще не проблема.

Вечером он уезжал домой, наутро вновь возвращался в Салтыковку. За три дня наблюдений он выяснил, что собаки во дворе не имелось, а в доме помимо старого вора проживает ещё один персонаж — здоровый и длиннорукий, смахивающий на гориллу амбал. Они поочерёдно по несколько раз в день выходили справлять нужду, а здоровяк при этом ежедневно в два часа дня или около того отлучался куда — то, возвращаясь примерно через полчаса с авоськой продуктов. Наверное, ходил в расположенный на окраине посёлка продуктовый магазин. Кроме того, он заведовал сложенной с обратной стороны дома поленницей, судя по непрестанно дымившей трубе, домик обогревался благодаря обычной печке.

Однажды к хранителю общака приехали двое на 21—й «Волге», благо что накануне проехал бульдозер, расчистивший снежные завалы. Зашли, через двадцать минут вышли, сели в машину и уехали.

Этот здоровяк со слегка отвисающей нижней губой, по мнению Кистенёва, представлял наибольшую опасность. Конечно, и старого сморчка не стоило сбрасывать со счетов, но с ним уж он как — нибудь справится. Нужно только появиться в тот момент, когда телохранитель свалит в магазин за продуктами.

Но всё же лучше иметь за спиной небольшое подкрепление. Не зря же он натаскивает этих трёх боксёров, пусть отрабатывают свой хлеб. Решив таким образом дилемму, после тренировки он собрал парней в кафе и намекнул о больших деньгах, на что те, как и следовало ожидать, с радостью согласились.

Прежде чем заявиться всей кодлой к держателю общака, Игорь Николаевич потратил ещё двое суток на наблюдение. Удостоверившись, что график «горилла» выдерживает, Кистень после следующей тренировки снова собрал свою бригаду и теперь уже поставил конкретную задачу: в субботу в 10 утра собираемся у знакомого всем подвала, где грузимся в мою машину и отправляемся на дело.

На окраину Салтыковки они прибыли почти ровно в полдень, за два часа до намеченного времени, когда «бык» отправится в магазин, и огородами пробрались на уже обжитую дачку, откуда Игорь Николаевич несколько дней вёл наблюдение. О том, кого они «пасут», парням знать не следовало, Кистенёв сказал, что это один из барыг, являющийся подпольным миллионером. Это объяснение подельников удовлетворило, и теперь они терпеливо сидели рядом и вглядывались в окно мансарды.

В четверть третьего Кистень начал волноваться, громила до сих пор не ушёл в магазин, хотя пару раз появлялся во дворе, чтобы дойти до отхожего места. Впрочем, волнения оказались напрасными, минут пять спустя тот всё же вышел из дома, на ходу засовывая авоську в карман телогрейки.

Дождавшись, когда амбал скроется из виду, Игорь Николаевич вытащил «Вальтер», на всякий случай проверил наличие обоймы, выщелкнув и загнав её обратно, затем дал команду натянуть маски и выбираться из машины, чьи номера в очередной раз были залеплены снегом.

— Теперь всё делаем быстро, — сказал он громко и первым рванул к ограде.

Калитка запиралась изнутри на обычную поворачивающуюся щеколду, так что не прошло и тридцати секунд, как они оказались возле двери дома. Кистень прикидывал, что если сразу выбить её не удастся, придётся оббегать дом с той стороны, где имелись задняя дверь и большой оконный проём, поделённый деревянными рамками на несколько мелких окошек. В крайнем случае придётся его разбивать и забираться внутрь, рискуя получить порезы. Что — то он не подумал о перчатках или рукавицах для парней, да и сам оставил свои перчатки в бардачке.

Впрочем, удача в этот раз была на их стороне, всего одного удара ноги оказалось достаточно, чтобы дверь, закрытая изнутри на обычный крючок, распахнулась, открывая дорогу к хранителю сокровищ. Невысокий старик с чистыми, без единой татуировки пальцами совсем не походил видавшего виды урку, и Кистень даже на мгновение засомневался, того ли они собирались грабить. Впрочем, ровно до того момента, пока «пенсионер» молча не кинулся к кровати, извлекая из — под подушки обрез охотничьей двустволки. Наверное, обрез был заряжен, но выстрела не последовало — реакция Кистенёва оказалась быстрее.

Когда оружие перекочевало в руки Макара, которому было поручено метнуться к двери и прикрыть её, а самому следить за дорогой, Кистень приступил к допросу.

— Слушай меня, старый, времени у нас немного, — сказал он, не снимая маски Волка, — поэтому ты сейчас же скажешь, где хранишь общак. Валандаться с тобой не буду, для начала просто отрежу уши, а уже потом выколю глаза. Ты превратишься в кусок мяса, но в итоге всё равно скажешь, где бабки.

Старый урка в ответ просто усмехнулся и, глядя главарю в просвечивающие сквозь вырезы в маске глаза, спокойно сказал:

— Похоже, залётные пожаловали, интересно, кто вломил… Приступай, волк тряпошный, может, и не выдержу, сдам захоронку, но запомни, что потом тебя и твоих корешей достанут хоть из — под земли. И что с вами тогда сделают… Ты будешь умолять, чтобы тебя просто прирезали.

— Жаль, раз по — хорошему не получается, то скоро ты сам будешь умолять, чтобы я тебя прирезал.

Хранитель воровской кассы сдался через четверть часа. Самостоятельно он к тому времени передвигаться не мог, сумел лишь промычать, что вмурованный в стену сейф находится в погребе, за банками с огурцами и помидорами. Ключ от сейфа был спрятан маленьком тайнике, за вынимавшимся печным кирпичом, а лампочка в погребе загоралась от расположенного на стене хаты выключателя.

— Миша, продолжай вести наблюдение за дорогой, Косой и Лис следят за уркой, а я вниз.

С этими словами Кистень открыл люк подпола и спустился по скрипучей лестнице. Вор не обманул, сейф был на месте, и ключ подошёл.

— Хорошо живёт на свете Винни — Пух, — присвистнул Игорь Николаевич, разглядывая аккуратно перехваченные обычными бумажными лентами пачки купюр.

Там же обнаружился холщовый мешочек, тряханув его, Кистень услышал заманчивое позвякивание. Проверять, что внутри, было некогда, в любой момент мог вернуться амбал, и он сноровисто принялся засовывать деньги в заранее захваченную большую хозяйственную сумку, а когда она оказалась заполнена почти полностью, сверху кинул мешочек. И уже собираясь подниматься, услышал голос Макара:

— Клык, там это… Там тот мужик возвращается.

Кистенёв не запаниковал, в голове лишь промелькнуло сожаление, что не успели до прихода телохранителя. Он поднялся наверх, но не успел дать команду своим парням рассредоточиться, как неожиданно старый зек заорал дурным голосом:

— Верблюд, атас!

И точно, верблюд, подумал Кистень, вспомнив отвисшую губу долговязого. Неизвестно, какая у старика была с ним договорённость на случай возникновения внештатной ситуации, но Верблюд, бросив авоську с продуктами в снег, тут же рванул к дому.

— Убери обрез, а то весь посёлок переполошишь, — скомандовал Макару Кистень, доставая «Вальтер». — Вы трое, отойдите в сторону, не мешайтесь.

Про себя он подумал, что обошёлся бы и без пацанов, всё в итоге приходится делать самому. От дальнейших размышлений его отвлёк шум в сенях, а в следующее мгновение в комнату влетел громила в распахнутой телогрейке, сжимая в правой руке нож, размерами напоминавший тесак.

Кистень нажал на спусковой крючок, в тот же самый момент с ужасом вспоминая, что забыл снять оружие с предохранителя. Раздался щелчок, и вот уже Верблюд с рёвом летит на человека в маске Волка, замахиваясь ножом. Кистенёв отпрянул, неожиданно наблюдая, как из — за его спины кто — то бросается вперёд, прямо на выставленный нож. Это дало «бригадиру» шанс успеть снять пистолет с предохранителя и сделать оглушительно прозвучавший в замкнутом пространстве выстрел.

Первым осел Валёк, его Кистень узнал по маске Зайца, а Верблюд ещё несколько секунд стоял навытяжку, хлопая глазами, после чего, сжимая в правой руке окровавленный нож, всё же с грохотом рухнул на дощатый пол.

Я не мог зацепить Вальку, думал Кистенёв, бросаясь к истекавшему кровью подельнику. Он в него и не попал, зато попал Верблюд, лезвие ножа скользнуло по шее несчастного, вокруг которого уже натекла приличных размеров лужа.

— Вальку зарезали!

Вышедший из ступора Андрюха рухнул рядом на колени, не зная, чем помочь смертельно раненому другу. Игорь Николаевич понимал, что уже отходившему бедняге уже ничем не поможешь, была распорота или сонная артерия, или яремная вена. Скорее первое, судя по количеству хлеставшей крови.

— Сука, Верблюда кончил… Всё, п…ц тебе, фраер, теперь тебе точно не жить, и твоим корешкам тоже.

Кистенёв разогнул пальцы громилы, взял нож, подошёл к исходившему ненавистью зеку и с силой вогнал нож тому в правую глазницу. Когда он провернул лезвие, раздался противный хруст. Рукоятку Кистенёв протёр найденным в доме полотенцем, оставив её торчать из глазницы мёртвого вора. Потом присел на корточки перед умирающим подельником, сняв с него маску.

— В общем, так, братва, Валюхе мы уже ничем не поможем. В больницу везти бессмысленно, по ходу, он уже отошёл… Ну да, нет больше Вальки с нами.

— Да как так — то!

Андрюха стянул маску и теперь размазывал по лицу слёзы. Макар, тоже успевший избавиться от надоевшей маски, кусал губы и хмуро смотрел в сторону.

— Настоящий «сокол», не думая отдал свою жизнь за товарища, — вздохнул Кистень. — Жаль, что придётся его оставить здесь.

— В смысле здесь? — перестал хлюпать носом Андрей.

— А что ты предлагаешь с ним делать? Домой везти мёртвого? Позвонишь в дверь, вот, мол, сына вашего привезли, принимайте, так что ли? Макар! Держи ключи от машины, принесешь канистру с бензином. Ну чего встал, вперёд!

— Да вы чё, Вальку поджигать что ли собрались?

— Ещё одно слово, и ты ляжешь рядом с ним. Ступай во двор и жди меня, продышись.

Макар обернулся быстро, получив канистру, Кистень велел обоим убираться в машину и сидеть там до его появления. Плеснул на мёртвого Валентина, на оконную занавеску, по углам, после чего взял со стола коробок спичек. Огонь резво принялся пожирать всё вокруг, и Кистенёв, бросив прощальный взгляд на кровавый натюрморт, схватил в одну руку баул с деньгами, в другую полупустую канистру и рванул прочь, на ходу думая, что зря протирал полотенцем рукоятку ножа, та всё равно расплавится во всепожирающем пламени.

Подавать заявление в Грибоедовский ЗАГС мы с Леной решили отправляться в ближайший вторник. Я работал во вторую смену, а вот ей пришлось отпроситься до обеда, кто знает, сколько нас в этом заведении промурыжат. Оставшись один в квартире невесты, я от нечего принялся копаться в книгах, и между томиками Цветаевой и Агаты Кристи обнаружилась общая тетрадь в серую обложку, на которой шариковой ручкой было написано «Дневник». Чувствуя, что занимаюсь чем — то нехорошим, не удержался и принялся листать. Тетрадка была заполнена почти до конца, чистыми осталось с пяток листов. Первая запись датировалась 8 марта прошлого года, а последняя была сделана в конце этого февраля. Невольно вчитался, чувствуя, что начинаю краснеть.

«Мне кажется, я совсем потеряла голову от любви. Вчера он уходил ночевать в своё общежитие, а мне хотелось вцепиться в него руками, и не отпускать в эту тьму, которая, как мне казалось, разлучит нас с ним навсегда. Я всё время боюсь, что однажды он не придёт, а я буду сидеть у окна и ждать, ждать в тщетной надежде, пока не превращусь в высохшую мумию и не рассыплюсь прахом. Не знаю, что со мной происходит, все мысли только о нем. Мама тоже заметила, что я стала сама не своя, женская интуиция её не подвела, заявила, что я влюбилась, как первоклассница, и пора уже объект моих воздыханий приводить знакомиться с родителями. Хотят, чтобы мы пришли вдвоём 8 марта. Завтра ему скажу. Мне почему — то боязно вести его на смотрины, всё это попахивает каким — то мещанством, кажется, что он может обидеться, и я потеряю его навсегда. Хочу быть с ним рядом всегда, каждую минуту, чувствовать его запах, слышать его голос, ловить его взгляд, как преданная собачка ловит взгляд своего хозяина… Если он скажет: «Прыгай с моста в ледяную воду», прыгну не раздумывая! Не знаю, чем всё это закончится: либо я и впрямь сойду с ума, либо мы будем вместе и умрём в глубокой старости в один день».

Я вернул дневник на место. Никогда не чувствовал за собой излишней сентиментальности, но сейчас в горле отчего — то стоял ком, а в носу пощипывало. Вот уж не думал, что кто — то способен так в меня влюбиться. Да я и сам влюблён в Ленку без памяти. Что ж, всё, что ни делается — к лучшему, и наш сегодняшний визит в учреждение, где регистрируются браки — лишнее тому подтверждение. Даже я, считавший себя всегда вольной птицей, согласился на «добровольное рабство», как называла это дело героиня фильма «Любовь и голуби».

Не успел я себя таким образом успокоить, как раздался звонок в дверь. У Кисловой он был таким пронзительно — дребезжащим, что, казалось, внутри тебя всё вибрирует вместе с этим звонком. Открыв дверь, я увидел тётку предпенсионного возраста в накинутом на плечи пальто, на ногах — «прощай молодость». Тряхнув упакованной в полтора десятка бигуди головой, она поинтересовалась, глядя куда — то мне за спину:

— Так это вы, значит, новый жилец Елены Владимировны? А я смотрю, её самой нет, на работе, наверное…

— А вы, позвольте, кто?

— Я — то?

Её водянистые глаза уставились на меня с таким видом, будто вдруг внезапно с ней заговорил дверной косяк.

— А я Варвара Сергеевна, здешний управдом. Вот, зашла узнать, кто это у Кисловой живёт, прописан ли, а то ведь мне перед участковым отчитываться, тех, кто не прописан, он живо на карандаш и по инстанции.

— Понятно, понятно… Проходите, Варвара Сергеевна, может, чайку? — предложил я, понимал, что, если мне здесь предстоит жить, то со старшей по дому хочешь не хочешь придётся налаживать отношения.

— Отчего же, можно, — согласилась та.

Несколько минут спустя, шумно втягивая в себя ещё не остывший толком чай вприкуску, и вгрызаясь в сушки неожиданно крепкими зубами, она с интересом выслушивала мою историю, то и дело вставляя реплики типа:

— Ой, да что вы, прям — таки совсем ничего не помните?.. Ой ну надо же!.. И что, правда в «Чародейке» работаете?

— Правда — правда, — подтвердил я. — И, кстати, я бы посоветовал вам не красить волосы хной. Вы ещё достаточно молоды, можно подобрать нечто более нейтральное, что будет смотреться более естественно. Давайте как — нибудь выкроим время, я займусь вашей причёской.

После таких слов Варвара Сергевина подобрела буквально на глазах. Всё — таки за редчайшим исключением нет на свете женщины, которую не волновала бы собственная внешность, так что теперь, похоже, управдомша была в моих руках. Особенно после обещания, что Елена пропишет меня у себя сразу после свадьбы, а сегодня мы как раз идём в Грибоедовский ЗАГС подавать заявление.

О визите старшей по дому я рассказал своей невесте, когда мы встретились у входа во Дворец бракосочетания № 1. Та сначала было напряглась, но, услышав, что всё разрешилось вроде бы благополучно, снова вернулась мыслями к подаче заявления. Вопреки опасениям обошлось всё быстро, а датой свадьбы мы выбрали субботу, 20 апреля. Лена, как и договаривались, сказала, что регистрироваться будет под фамилией мужа. Тут же нам дали талоны в магазин «Весна», где можно было приобрести свадебное платье, костюмы и обручальные кольца, а также в стол заказов гастронома на Лубянском проезде: здесь уже можно было по талонам прикупить разных деликатесов. Ленка настояла, что мы обязательно пойдём в этот стол заказов, и если в ресторане нас и так накормят, то для дома деликатесы будут не лишними.

До кучи вручили направление в Мострансагентство: для заказа машин и организации свадебного путешествия. Самым популярным, как нам сказали, был 5—дневный тур в Ленинград. В стоимость входила гостиница со всеми удобствами, пара — тройка экскурсий и театр.

Когда же мы добрались до «Весны», то увиденное ввергло меня в печаль. Не знаю, кто создаёт такие вещи, но в них только бабушкам замуж выходить, хотя в эти годы, наверное, такая мода считалась в порядке вещей.

— Знаешь что, любимая, поговорю — ка я с одним знакомым, может, он согласится сшить тебе платье…

— С Зайцевым? — оживилась Лена.

— Ага, с ним.

— Класс!.. Лёш, а сколько он возьмёт?

— Не знаю, но я хочу, чтобы моя невеста выглядела в ЗАГСе лучше всех.

— А мне вообще говорили, что если кто второй раз замуж выходит — то пышную свадьбу не играют. И вообще можно дома у родителей посидеть.

— Ну, я — то первый раз… в смысле, женюсь впервые… кажется впервые… А ресторан — обязательно. Ты же хочешь, чтобы наша свадьба всем запомнилась надолго? Деньги у меня есть, моя профессия приносит стабильный, хотя и левый доход. Да и с директором ресторана я уже переговорил. К тому же представь, сколько после застолья придётся убираться твоей маме.

— Я ей помогу.

— Да уж, из свадебного платья сразу к мойке… Мне бы хотелось, чтобы из ресторана мы с тобой поехали к тебе… вернее, к нам домой и провели брачную ночь вдвоём.

— А ты в чём будешь на свадьбе?

— Ну ты видела мой костюм, тоже, кстати, от Зайцева, в нём и под венец можно, и хоть на приём к английской королеве. Так что дело за твоим платьем.

С Зайцевым я созвонился на следующий день, и его ответ меня обрадовал.

— Завтра в 6 вечера он ждёт тебя на Кузнецком мосту, — сказал я. — Знаешь, где находится Общесоюзный дом моделей одежды? Вот зайдёшь и спросишь Славу Зайцева, скажешь ему, что ты и есть моя невеста. Я бы с тобой сам сходил, но ко мне важная клиентка на 7 вечера записалась. Правда, Наташку тебе придётся с собой брать, если оставить не с кем.

— Ничего страшного, заберу из садика и сразу поедем к Зайцеву. А на обратном пути

заглянем в кулинарию в «Смоленском» гастрономе, перекусим.

Жил я теперь у своей невесты, невзирая на пересуды сидевших вечерами на лавочке бабушек. «Клуб старых перечниц», как только потеплело, сразу потянулся на улицу, а тут подходящий объект для сплетен. Лене тоже доставалось, она не раз слышала в спину перешёптывания, но делала вид, что не слышит. Я поступал аналогичным образом, ну не морду же им бить, в самом деле.

Работа меня затягивала всё сильнее и сильнее. Росло число клиенток, которые и по записи приходили в «Чародейку», и к которым я ходил на дом. Среди них в какой — то момент с подачи Брежневой оказалась и Ольга Гришина — дочка первого секретаря горкома партии Виктора Васильевича Гришина. Именно Галина Леонидовна напела ей про меня, когда они пересеклись на мероприятии по случаю 8 марта, и Ольге очень уж понравилась причёска дочери Генерального секретаря ЦК КПСС.

Эта девица, студентка филологического факультета МГУ, также предпочла, чтобы накануне какой — то молодёжной вечеринки мастер пришёл к ней на дом. Не красавица, но одевается стильно, отметил я про себя. Она хотела, чтобы и её головка выглядела так же идеально. Make — up я Ольге сделал минимальный, для её возраста только и нужно было, что подчеркнуть глаза, придать им чуть большую выразительность.

Девочка осталась довольна и, видно, по совету Брежневой заплатила мне 50 рублей. На прощание намекнула, что нас ждёт сотрудничество на постоянной основе. Вообще мне показалось, что она слегка на меня запала, слишком уж маслянисто поблёскивали её глаза, когда она закрывала за мной дверь. Да и по ходу дела всё пыталась выспросить меня о моей личной жизни. Судя по этому самому блеску в глазах, объяснение, что скоро у меня свадьба, не слишком охладило её и пыл, и я дал себе зарок держаться с ней осторожнее, ни в коем случае не давать повода к более тесным взаимоотношениям.

Кроме того, я написал в авторскую рубрику «Красива Я» ещё два материала, пусть уж будет с запасом. Мой второй материал из трёх сданных готовился в следующий номер, Орлова заверила, что Вавилина не против сделать рубрику ежемесячной. Кстати, после выхода февральского номера на моё имя пришёл целый ворох писем от благодарных читательниц, а в некоторых письмах они ещё и делились своими советами. Порой в этих советах проскальзывало и впрямь что — то любопытное, я эти письма откладывал дома в ящик стола. Все верно, именно дома, а не общаговской комнатушки, так как мы с Леной решили, что пора бы уже нам съезжаться. Натахе эта идея особенно пришлась по душе, тем более что новоиспечённый отчим периодически баловал её то игрушками, то сладостями, то ещё какими — нибудь подарками, невзирая на неодобрительные вздохи будущей супруги.

— Ой, смотри, Лёшка, избалуешь ты её мне, — качала она головой, с трудом сдерживая улыбку.

— Детство даётся человеку один раз, — возражал я ей, с грустью вспоминая своё отрочество в стенах интерната.

Теперь мы с Кисловой проводили каждую ночь вместе, а я всё никак не мог насытиться. Да и Ленок не отставала. Как только Наташка засыпала в своей комнатушке, на нашем диване начинались сопровождаемые приглушенными стонами партнёрши сексуальные игрища.

В конце марта в «Чародейку» под вечер заявился кучерявый молодой человек характерной кавказской наружности. Он терпеливо дождался окончания моей смены и, подойдя, представился музыкантом Стасом Наминым.

— Группа «Цветы»? — не удержался я, понимая теперь, почему его лицо показалось мне знакомым. Правда, пересекаться нам доводилось, когда Намину уже пребывал в пенсионном возрасте, на каких — то связанных с музыкой мероприятиях.

— Ого, слава бежит впереди нас, — не смог тот скрыть своего удивления. — Алексей, у вас тут на втором этаже неплохое кафе, если вы не торопитесь, мы могли бы там посидеть.

Как выяснилось из дальнейшего разговора под чашечку кофе, в руки Стасу случайным образом попала запись праздничного концерта, на котором я имел честь выступить. Намина весьма заинтересовала песня «Shape Of My Heart», и он решил поинтересоваться, правда ли это моя вещь? А если моя, то успел ли я зарегистрировать на неё авторские права? На первый вопрос я нагло ответил «да», на второй — что как — то об этом не думал.

— Вот и зря, — заявил Стас. — Такими вещами не шутят. Хотя вы могли и не знать об этом, потому что в «Известиях» резюме постановления Совета Министров СССР о создании Всесоюзного агентства по авторским правам вышло недавно, в декабре. Да и то в связи с присоединением СССР к Всемирной конвенции об авторском праве, раньше советские писатели и композиторы и без того имели отчисления. В общем, в новую контору народ ломанулся, у них там сейчас каждый день столпотворение. В ВААП главным Панкина поставили, бывшего главреда «Комсомолки», я с ним лично незнаком, поэтому пролезть без очереди не получится. Но могу составить вам компанию, как туда соберётесь, я уже более — менее знаю, что там к чему. Согласны?

— Я — то не против, только не пойму, вам — то какой в этом профит?

Намин, обескураженный вопросом в лоб, несколько секунд мялся, после чего выдал, что хотел бы купить у меня эксклюзивные права на песню для исполнения её группой «Цветы». Но сначала композицию нужно зарегистрировать в ВААП.

— А если я зарегистрирую песню в этом самом ВААП, и её будут исполнять разные коллективы по всей стране, наверное, буду иметь намного больше?

— Это еще не факт, за каждым самодеятельным ВИА не уследишь, — принялся горячо уверять меня Намин. — Я же плачу за эксклюзивные права на песню, плюс в ваш карман идут отчисления с каждого исполнения, а исполнять мы её однозначно будет на каждом концерте. Мы как раз начинаем первые гастроли, наконец — то получили профессиональный статус при Московской филармонии. Жаль, что не получится сейчас выпустить песню на виниле, мы ещё в прошлом году записали материал для пластинки, которая должна выйти в этом году. Но на следующем диске появится обязательно, это опять же кое — какие отчисления.

В этот момент я лихорадочно пытался вспомнить, вышел у них сингл «Звездочка моя ясная», или можно под шумок им же её и продать. Решил пока не париться, рано или поздно познакомлюсь с их творчеством более близко.

— Стас, давай на «ты», я вроде не такой старый, да и проще нам так будет общаться, людям искусства, — с улыбкой постебался я. — Я не против сотрудничать с вашей группой, слышал кое — что, вполне прилично работаете. Хотелось бы услышать, какова цена вопроса?

— Тысяча тебя устроит? — пытаясь скрыть волнение, выдохнул Намин.

— Стас, это несерьёзно, с таким хитом… Хм, тебе же знакомо это слово, ну шлягер по — нашему? Ну так вот, с таким хитом «Цветы» станут ещё популярнее, а в будущем, кто знает, может, я вам ещё что — нибудь буду подкидывать для эксклюзивного исполнения. Так что три тысячи, думаю, вполне реальная цена.

Намин едва не поперхнулся своим кофе.

— Однако и запросы у тебя, Алексей. Может, хотя бы до двух сторгуемся?

— Стас, мы не на восточном базаре, три тысячи — моя окончательная цена. Другой бы ещё больше запросил. Повторяю, наварите вы на этой песне куда как больше, опять же, слава, тем более что подавляющее большинство ваших поклонников будет думать, будто песня родилась в недрах «Цветов». По рукам?

— По рукам, — вздохнул музыкант, качнув кучерявой шевелюрой. — Только сразу всю сумму я отдать не смогу. Тысяча есть, а остальное, надеюсь, соберу в течение месяца — двух. Пойдёт?

— Пойдёт, я в общем — то не тороплюсь, а твоему слову верю.

— Так мы к нотариусу заедем, оформим договор, пропишем на всякий случай два месяца, в противном случае, если в течение этого срока деньги не найду — задаток оставляешь у себя и права на песню мы возвращаем. Больше чем на тысячу всё равно не напоём, — усмехнулся он — Так нормально? Отлично, тогда говори, когда тебе удобно наведаться в ВААП?

— На этой неделе я в первую смену работаю, так что в любой день не позднее часу дня, в два я должен быть в «Чародейке».

— Понял, — кивнул Намин. — Может, завтра и махнём?

— Можно и завтра.

— Отлично! Плёнка, ноты и текст имеются?

— Текст могу набросать, — сказал я, соображая, смогу ли вспомнить, как на английском пишутся те или иные слова, — а вот ноты… Стыдно признаться, нотной грамоты я не знаю.

— Серьёзно? Да ты самородок!.. Ладно, я сам сегодня вечером разложу композицию на текст и ноты, а аудиозапись сделаю с киноплёнки, мне её одолжили на несколько дней.

В этот момент меня озарила мысль.

— Слушай, а можешь на ноты переложить ещё несколько композиций?

— Почему бы и нет? Только мне нужна хотя бы плёнка с записью.

А ведь у Ленки дома — вернее, у нас — стоит катушечный магнитофон, «Нота» кажется. Кислова при мне пару раз включала на нём катушки с записями Тома Джонса и ещё кого — то из западных деятелей, кажется, группу «Beach Boys». Вот на него и запишу… Блин, а гитару где взять, желательно хорошую? Хотя бы типа той, с которой на концерте выступал… А что, попрошу — ка Куприянову, чтобы на вечерок выпросила, один раз выручила, может, и второй получится.

— Две вещи можешь с концертной киноплёнки взять с того концерта, — сказал я, — а еще пяток — другой запишу на магнитофон в ближайшее время. И тогда за обработку скинем с общей суммы пятьсот рублей, как тебе такой вариант?

— Ну, в общем — то устраивает, пятьсот рублей — деньги немалые.

— Тогда я запишу композиции, ты переведёшь в ноты, и потом уже с плёнкой и нотами мы идём в ВААП, оформим всё разом, чтобы сто раз не бегать.

Такой вариант Стаса устраивал, поэтому решили не торопиться, подождать, когда я запишу плёнку, а он перегонит её в ноты. Намина волновало, чтобы я долго не затягивал, впереди были гастроли «Цветов», они хотели уже легально исполнять песню. А сегодня начнут репетировать, так что к моменту оформления композиции у них всё должно быть на мази. Когда он поинтересовался номером моего домашнего телефона, я лишь развёл руками:

— Только рабочий.

— А чего домой не проведёшь?

— Сам только что переехал к невесте, а она говорит, что прошлым летом встала в очередь, но когда она подойдёт, эта очередь…

В этот момент мелькнула мысль, не намекнуть ли Намину, чтобы через своего родственника, члена ЦК КПСС Анастаса Микояна помог поставить без очереди телефон. То, что Микоян ещё в деле, я знал благодаря периодически печатавшимся в центральных изданиях портретам этих самых членов. Потом вспомнил где — то вычитанное в прошедшем будущем, что Стас никоим образом не хотел, что его имя упоминалось в контексте с именем знаменитого деда, поэтому и фамилию себе взял другую, то ли придумал, то ли по материнской линии позаимствовал, точно я не помнил, а спрашивать вроде бы неудобно.

Гитару Куприянова мне добыла уже через день, и весь вечер я, закрывшись в ванной, записывал через выносной микрофон гитарные композиции. Когда наконец закончил, на часах было почти 11 вечера. Лена терпеливо дожидалась меня в постели.

— Бедненький, всё что ли записал? — сдерживая улыбку, поинтересовалась она.

— Вроде всё, завтра отдам плёнку Намину. Кстати, какие у «Цветов» самые известные песни?

— У «Цветов»… Погоди — ка, у меня была их пластинка.

Она вынырнула из — под одеяла, покопалась в стопке журналов и извлекала на свет божий гибкий, прозрачный миньон синего цвета. На нём было всего три песни: «Звёздочка моя ясная», «Есть глаза у цветов» и «Не надо». Так, ну теперь во всяком случае ясно, что «Звёздочку…» я им уже не предложу.

На следующий день Намин подъехал к «Чародейке» на своей подержанной «Победе», забрал бобину, а в понедельник после первой смены мы поехали в ВААП. Сидя на пассажирском сиденье, я подумал, что не мешало бы уже обзавестись и собственным средством передвижения. Конечно, двух с половиной тысяч от Намина не хватит (я надеялся, что в свадьбу уложимся деньгами за бриллианты), но когда ещё та очередь дойдёт, может, как раз накоплю с моими подработками, но получу на руки уже морально устаревший автомобиль. Можно было бы поступить, как посоветовал Слава Зайцев, с которым мы немного пообщались на эту тему. Когда с Леной приезжали за готовым платьем, обошедшимся, кстати, практически по себестоимость в 85 рублей, мы немного пообщались с кутюрье на тему личного автотранспорта, и он предложил отправиться в автомагазин и взять автомобиль сразу. Я бы метнулся, но, опять же, деньги…

Из размышлений меня вырвал голос Намина, заявившего, что приехали и пора покидать машину. Стас оказался тем ещё пронырой, я просто диву давался, как он ловко маневрирует между чиновничьими кабинетами, и уже менее чем час спустя мы выходили из ВААП, а я держал в руках обычную папку с завязками, в которой покоилось авторское свидетельство на девять инструментальных вещей и песню «Shape Of My Heart». Опасался, что чиновник придерётся к тому, что текст написан на английском, но тот оказался либо либералом, либо пофигистом.

Из ВААП успели заехать даже к нотариусу, при котором я получил на руки тысячу рублей, а ещё полторы тысячи Намин обещал перечислить в течение следующего месяца. Тысячу, кстати, Стас занял у знаменитого деда, пообещав, несмотря на протесты заявившего о подарке деда, деньги вернуть в течение года. Стас был уверен, что, хотя практически все деньги от выступлений будут идти в казну филармонии, помимо официальной зарплаты и скудных гонораров им тоже кое — что перепадёт. Всё — таки схему с «левыми» билетами придумали не дураки.

— Осталось, чтобы песню принял худсовет, попробуем заставить их собраться до начала гастролей, — вздохнул он.

Два дня спустя, выходя из «Чародейки», я увидел припаркованный напротив бежевый «Москвич». Сердце неприятно ёкнуло, наверняка гэбэшник не подстригаться сюда приехал. Предчувствие не обмануло, Иннокентий Павлович, приспустив стекло, махнул мне рукой.

— Поздравляю с грядущей свадьбой, — с ходу заявил он мне. — Свадебное платье, я слышал, у самого Зайцева заказывали?

— Вы не перестаёте поражать меня своей осведомлённостью, Иннокентий Павлович. Зачем я вам понадобился на этот раз?

— На вечер этой пятницы у вас нет каких — то планов? Прекрасно, тогда вы станете гостем актёра Михаила Козакова, вот, держите, адрес, где Миша проживает со своей очередной женой, — он протянул мне вырванный из блокнота листок. — Вы с ним уже познакомились у Брик, он предупреждён о вашем визите, там соберутся люди не настолько узкого круга, чтобы ваше появление вызвало у них явное неприятие. Невесту не берите, скажите ей, что отправляетесь к клиентке на дом, пусть эта клиентка с ваших слов будет немолодой, чтобы Елена не сильно волновалась относительно крепости ваших нравственных устоев.

— А почему я не могу взять её с собой?

— Считайте, что этот визит — начало вашей оперативной деятельности, боевое крещение. И лучше не обременять себя обществом вашей невесты, ни к чему ей знать, что там будут говорить, и что вы будете говорить. К тому же Елене снова пришлось бы везти дочку к бабушке, зачем лишний раз напрягать немолодую, всё ещё работающую женщину?

Крыть мне было нечем, гэбэшник наверняка заранее просчитал ход разговора и приготовил веские аргументы. Вообще, как мне объяснял ещё во время вербовки Гуляков, зачастую такие встречи происходят как бы стихийно, но каким — то чудесным образом о них узнаёт половина Москвы. Так что иногда даже сами хозяева не знают, кто постучится в их дверь в следующую минуту.

— Всё — таки не понимаю, с какой это радости Козаков ждёт меня на своей тусовке? Я же его друга Тарковского чуть ли не с дерьмом смешал в прошлый раз…

— Тусовка говоришь… Хм… Занятно. Ну да ладно. Насчёт этого можете не переживать, не такие уж они и друзья, как может показаться на первый взгляд. Михал Михалыч ещё и не с такими знакомства водит. Идите смело, ни о чём не думайте, — добавил он с нажимом.

Не читал в своё время мемуары Козакова, но попадалось вроде бы как — то в Сети упоминание, будто в книге своих воспоминаний актёр признаётся, что лет 30 сотрудничал с Конторой. Тогда становится понятна уверенность Гулякова в том, что тот примет меня как миленький. Ну и ладно, дойду до этого Козакова, от меня не убудет.

— На следующей неделе я вас сам найду, расскажете, как сходили на мероприятие, — напутствовал меня комитетчик.

Ха, учитывая, что о встрече на своей квартире ему всё в красках скорее всего доложит сам Козаков, выходило, что всё, что я расскажу Гулякову — он будет сверять с полученной от Михал Михалыча информацией. И если я где — то привру или о чём — то умолчу — веры мне уже не будет. А это может сказаться не самым лучшим образом на моём будущем. Так уж и быть, заложу всех с потрохами, один хрен всего — навсего продублирую Козакова.

Врать для меня — дело страшное, всегда предпочитал говорить правду, пусть зачастую и не совсем приятную. Так что нетрудно представить, какие муки я испытывал, рассказывая невесте о вечернем визите к очередной клиентке, при этом кивая на собранный дипломат с инструментами. К счастью, Ленка, похоже, всё приняла за чистую монету, женская интуиция её на этот раз подвела, либо просто сказалось отсутствие большого жизненного опыта. Мне же, целуя её перед уходом, хотелось надеяться, что врать таким образом мне придётся крайне редко.

Строение № 68 на Ордынке, не «хрущёвка», но и не сталинский ампир. Чем — то смахивал на питерские дома, в том числе и серым цветом. Казаков с супругой обитал в спаренной 3—комнатной квартире, образованной из двух — 60—й и 61—й.

— Региночка, вот и тот самый парикмахер пожаловал, что наделал фурора у Брик и Катаняна, — воскликнул открывший дверь Михаил Михалыч, пыхнув мне в лицо своей трубкой с длинным мундштуком.

По сравнению с утончённым, походившим на аристократа Козаковым его жена Регина Соломоновна (попросившая называть её просто Регина) выглядела серой мышкой. Они и так была не красавица, к тому же скромно одевалась и носила очки в крупной роговой оправе чёрного цвета. И что в ней нашёл один из самых харизматичных актёров советского кинематографа? Работала Регина переводчицей и, как выяснилось случайно в ходе откровенного монолога Козакова, это был его третий брак.

Когда я пришёл, у Козакова уже тусили молодой актёр театра «Современник» Константин Райкин и театральный художник Борис Мессерер. Чуть позже подтянулись Иосиф Кобзон и композитор Давид Тухманов, а последними пришли ведущая солистка ансамбля «Берёзка» Мира Кольцова и её муж, танцор из ансамбля Моисеева, цыганистого вида Борис Санкин. Многих из них я помнил в куда более преклонном возрасте, ту же Кольцову, ставшую впоследствии руководителем «Берёзки», а теперь благодаря воле провидения получил возможность видеть этих людей, так сказать, в самом расцвете.

— Йося, а что без молодой супруги? — спросил Козаков.

— С Андрюшкой сидит, парню меньше трёх месяцев. Ты что, забыл, что я 1 января стал отцом?

— И точно! Стыд мне и позор! Кстати, знакомься, это известный московский парикмахер Алексей Бестужев. Если приспичит подстричься — обращайся смело, да, Алексей? — вовсю стебался актёр.

— Да иди ты к чёрту, Миша, — беззлобно отреагировал певец.

Опытным взглядом я сразу определили, что свои волосы у Иосифа Давыдовича только по краям, сзади и в виде небольших бакенбардов, а основную часть шевелюры составляет искусственная накладка. Но сейчас Кобзон предпочитал парик попышнее того, который ему предстоит носить в будущем.

Похоже, случился этакий еврейский междусобойчик. Всегда поражался умению людей этой национальности добиваться успеха. Если еврей талантлив — то он обязательно станет знаменитым. И это невзирая на происхождение, сколько их пробилось с самых низов! Наверное, это в них было заложено на генетическом уровне. За что бы они ни брались — всегда выходит толк.

— А у Бори 15 марта был день рождения! — провозгласил Казаков. — Предлагаю по этому поводу тост. Он будет коротким, но смачным. Хочу пожелать, Боря, чтобы у тебя всё стояло, кроме сердца!

Под дружный смех мужчины, включая меня, подняли бокалы, в которых на два пальца был налит 15—летний «Двин», который по такому случаю был извлечён хозяином из шкафа. Обе дамы предпочли сухое красное. Обычно перед коньяком согласно правилам этикета я предпочитал выпить чашечку кофе, но в это время, видно, с такими деталями были не очень хорошо знакомы. Хотя кофе у Козаковых, уверен, имелся, и думаю, не самый плохой.

Коллекционный армянский коньяк крепостью 50° неплохо вдарил по «шарам», но имел приятное послевкусие, особенно под тонкую дольку лимона, посыпанного сахаром. Как объяснил Козаков, именно в этот напиток влюбился английский премьер Черчилль после того, как впервые распробовал его в компании Сталина.

Кто — то уже был наслышан о моём скандальном спиче в адрес Тарковского, и неудивительно, что под пьяную лавочку принялись обсуждать творчество столь неоднозначного режиссёра. В отличие от прошлого раза, сейчас мнения разделились. Кобзон принял мою сторону, хотя и сделал это крайне деликатно, Тухманов и Козаков держали нейтралитет, Райкин и Мессерер завели пластинку о «великом гении», замысел которого простой челяди понять не по силам. Наверное, под челядью подразумевались такие, как я.

Я же, памятуя, что должен провоцировать собравшихся не только разговорами о Тарковском, после второй рюмки проявил инициативу и завернул на тему любви к Родине.

— Всё понимаю: бесплатные образование и медицина, бесплатные квартиры, отпуска, премии, но почему же тогда мы живём хуже, чем загнивающий Запад? Вот этот вопрос не даёт мне покоя.

— Ну почему же хуже? У нас, во всяком случае, нет на улицах нищих, — подал голос Кобзон.

— Да, у них встречаются нищие, но в основном это просто ленивые выходцы из стран третьего мира, для которых пособие по безработице с талонами на продукты питания уже в несколько раз больше того, что они имели у себя дома. То же самое касается и безработных. А если взять средний класс, то живёт он на порядок лучше нашего, если к СССР вообще применимо такое понятие, как средний класс. У них обычный инженер захотел — пошёл и купил автомобиль, причем на машину не нужно откладывать, как у нас, десять лет, этому инженеру хватит и пары месяцев. Хотя по нашим зарплатам эти десять — пятнадцать лет очень актуальны, раньше не накопишь при всём желании. Кстати, — всплыло из глубин памяти случайно найденное когда — то в Сети сравнение из 60—х, — в пересчёте на наши рубли их качественные машины стоят на порядок дешевле наших. Возьмём для сравнения американский «Ford Mustang» и «Москвич—403». Капиталистический автомобиль, который производитель позиционирует как дешёвое, неприхотливого авто для молодежи, в середине 60—х стоил 2368 долларов. Наша же малолитражка — по — другому и не назовёшь — 3 600 рублей. По тогдашнему курсу рубля к доллару получаем стоимость: «Mustang» — 2131 рубль, «Москвич—403» — 3600 рублей.

Я обвёл торжествующим взглядом присутствующих. Козаков смотрел на меня с хитрым прищуром, словно бы сдерживая улыбку, Мессерер и Райкин — с затаённым интересом, Кобзон сокрушённо покачивал головой, а Мира и её муж в замешательстве переглядывались. Тухманов вовсе с бокалом в руке отвернулся к тихо журчавшему телевизору, делая вид, что его крайне интересуют демонстрируемые на экране в программе «Время» достижения советских рабочих. Что ж, продолжим ковать железо, благо что в анналах моей памяти словно сорвало заглушку, и оттуда попёрли цифры и факты. Не факт, что правдивые, но я самоуверенно ими оперировал.

— Ладно, может быть, простой советский рабочий получал больше американского в два раза? Средняя зарплата в США в 1964 году — 382 доллара или 344 рубля в пересчёте на наши деньги. Средняя зарплата в СССР в том же году — 80 долларов или 88 рублей по курсу. Зарплата в СССР ниже в четыре раза, товарищи, чем в США, а автомобиль в 2 раза дороже, чем в тех же Штатах! Таким образом, «угнетаемому проклятыми капиталистами» американскому рабочему на новенький «Ford Mustang» надо было работать 7 месяцев, а «свободному советскому гражданину» на «Москвич» — 41 месяц. Вам не кажется, что кого — то очень сильно обманывают?

— Позвольте, откуда вы взяли такие цифры? — спросил Мессерер. — Лично мне в официальной прессе ничего подобного не встречалось.

— Поверьте мне на слово, Боря, — панибратски заявил я ему, — это реальные цифры и факты. А вот вы, Мира, катаетесь с «Берёзкой» по заграницам, наверняка бывали в их супермаркетах. Вы же не станете отрицать, что на их полках царствует изобилие, тогда как в наших магазинах стоят бесконечные очереди за «сервелатом»? Это ещё хорошо, если его выкинут на прилавки. У них на месячную зарплату можно купить цветной телевизор или холодильник, и ещё на жизнь останется.

— Рабочий металлургического комбината или шахтёр тоже могут на месячную зарплату купить телевизор, — негромко, но так, что его баритон все услышали, произнёс Кобзон.

— Но только у нас не все, к сожалению или счастью, трудятся в плавильных цехах и забоях. Это от силы десятая часть советских людей, а у них, подгнивающих, столько получает рядовой гражданин.

— Однако вы, наверное, забываете, что нашей стране пришлось пережить разрушительную войну, — продолжал упорствовать.

— Да, война — это трагическая страница нашей истории. Но и здесь я вам могу возразить: Германия тоже была разрушена чуть ли не до основания, но почему же немцы, в частности западные, живут на порядок лучше советских людей? И даже лучше восточных немцев?

Тут мне стало немного страшно, не перегибаю ли я палку своими провокациями. Или это крепкий коньячок так взбудоражил мой разум?

— Лично я не со всем вышесказанным согласен, но в рассуждениях Алексея есть здравое зерно, — нарушил повисшую в воздухе паузу Райкин. — Мы с отцом, случается, общаемся наедине, он вот тоже в толк не возьмёт, почему в стране — победителе живут хуже, чем в стране, проигравшей войну.

— Потому что пьёт русский человек, — выдал Козаков.

— Не только поэтому, — сказал я. — Сюда можно добавить и врождённое разгильдяйство с безответственностью. Если человеку с детства внушают, что всё общее, что у него не может быть никакой собственности — то и ради чего он должен рвать свою задницу на британский флаг? А если бы у Васи Пупкина был свой цех по пошиву джинсов, а через дорогу такой же цех у Вовы Сидорова — то это было бы похлеще любого социалистического соревнования. Здоровая конкуренция рождает качество. Не продашь свою продукцию — будешь лапу сосать. А из — под палки много не наработаешь. Тем более сейчас не 37—й, за бракованную продукцию на Колыму не отправят.

При напоминании о 37—м годе и Колыме по зале словно пронёсся холодок, заставивший некоторых из участников сборища поёжиться. Кого — то из них в тот год ещё и на свете не было, но те события вполне могли коснуться их близких, а после отразиться в рассказах на кухне.

Я решил снять напряжение анекдотом:

— В Ленгли, штаб — квартире ЦРУ, инструктируют шпиона, забрасываемого в СССР. «Под видом моряка прибудете в Клайпеду, оттуда поездом в Москву, из Москвы в плацкартном вагоне до Барнаула, из Барнаула в Семипалатинск. В Семипалатинске, на ул. Космонавтов, 12, поднимитесь на второй этаж, первая справа — квартира нашего резидента «Иванова» Скажите пароль: «Здесь посылают на Луну?» Шпион проделал всё, что ему предписывалось, прибыл на ул. Космонавтов,12, звонит в первую справа дверь на втором этаже. Открывает здоровенный дядя в майке и трусах. Шпион: «Здесь посылают на Луну?» Дядя: «Здесь посылают на х…, а шпион Иванов живет этажом выше!»

Посмеялись, выпили, добивая бутылку, и тут же разгорячённый Мессерер ответил другим анекдотом:

— Ленин доказал, что управлять страной могут и кухарки. Сталин доказал, что управлять страной может один человек. Хрущев доказал, что управлять страной может и дурак. Брежнев доказал, что страной можно вообще не управлять. На этот раз смех был не столь беззаботным, скорее даже, слегка напряжённым, да и сам Мессерер стушевался, сообразив, что в СССР даже стены имеют уши, не говоря уже о «клубке единомышленников». Неловкую ситуацию развеял Козаков.

— Йося, давай — ка, спой нам что — нибудь. И не вздумай сочинять, что ты не в голосе.

— Что же вам такое спеть? — с готовностью откликнулся Иосиф Давыдович.

— Да хотя бы эту, из «Семнадцати мгновений…» Как там… Не думай о секундах свысока, — довольно фальшиво напел Козаков. — А Региночка тебе подыграет, да, солнце?

Регина сказала, что играть придётся на слух, но всё же покорно уселась за фортепиано. Мда, в молодости, как я и предполагал, голос Кобзона звучал на порядок сочнее. Слушал его, как и все присутствующие, с удовольствием, а потом громче всех аплодировал. После чего Мессерер почему — то поинтересовался, где я работаю. Услышав про «Чародейку», приподнял брови:

— Знаю — знаю, солидное место, у вас там наша администратор стрижётся.

— Ольга Григорьевна?

— Точно, она! Откуда знаете?

— Она к Тане Крымовой по записи ходит. Кстати, уважаемые дамы, если вдруг надумаете стать ещё симпатичнее — милости прошу. Только предварительно лучше позвонить, договориться на конкретное время.

— А что, я не против, — заявила Мира. — Говорите свой номер.

Я в очередной раз пожалел, что у меня нет домашнего телефона, и снова придётся держать связь через телефон Антонины. Не в кафе же им звонить, туда вообще не набегаешься, это я могу оттуда позвонить, а поварам — кондитерам тоже не резона мной бегать.

— А вы что же, Регина? — спросила Мира хозяйку, пряча в сумочку вырванный из блокнота листочек.

— Ой, да мне это ни к чему, — заалела та, поправляя очки. — Я и такая себя вполне устраиваю.

— И меня тоже, — хмыкнул Козаков, приобнимая жену.

— Вот тут вы, Регина, неправы, — нагло заявил я. — Многие советские женщины пренебрегают возможностями индустрии красоты, и совершенно напрасно. Вот вы, более чем уверен, никогда и не пробовали себя изменить, а ведь можете придать своем облику неповторимый шарм. Я хоть сейчас это могу доказать.

— И каким образом? — спросил за впавшую в прострацию жену Михаил Михалыч.

— Не зря же я принёс с собой набор парикмахерских принадлежностей и косметики.

В общем, взял я дело в свои руки, уединился с Региной в соседней комнате, где усадил её перед зеркалом и принялся колдовать над внешностью. Из — за закрытой залы донеслось:

— Ты бы, Миша, не расслаблялся, мало ли чем они там занимаются.

Фраза вызвала дружный смех, после чего богема принялась обсуждать какие — то свои дела. А я попытался сосредоточиться на работе. Управился я в начале 11—го, уже на ходу сочиняя, что скажу без пяти минут супруге. Придётся снова врать, что проводил целый комплекс процедур, включая эпиляцию. В доказательство выложу сотенную… нет, 70 рублей, хорошо, что с собой на всякий случай ношу десятки. А Иннокентию Павловичу предъявлю, мол, возмещайте ущерб. А то придумали, что я на заработки хожу, а с них я же должен что — то домой приносить! Блин, а он скажет, что деньги возвращаются в семейный бюджет, и будет прав. Ладно, хрен с ними, ещё заработаю, тем более Ленка пока не требует с меня сдавать все доходы в семейную кубышку.

В общем, итог присутствующих поразил, а в первую очередь саму Регину, когда та, близоруко щурясь, вглядывалась в своё отражение в зеркале и не могла произнести ни слова. За неё говорил её взгляд — восторженный и даже немного испуганный. Когда же я вывел свою модель в залу, все просто ахнули.

— Ну, брат, удивил так удивил! — пыхнув трубкой, развёл руки в стороны Козаков и потребовал для жены мой телефон.

Вырывая очередной листок из блокнота, а подумал, что пора уже обзаводиться визитными карточками. Хотя бы самодельными, как у Зайцева. Пристану к Тузикову, пусть приличный коллажик соорудит и размножит на глянцевой или матовой фотобумаге. А я уж сам, если что, порежу эти листы на аккуратные прямоугольнички.

Домой добрался на частнике. По пути сунул в рот пластинку «Wrigley’s» — за жвачку от спекулянтов приходилось переплачивать, но для меня эта резинка была воспоминанием о будущем, к тому же реально освежала дыхание, тем более что в СССР выпуск своих ещё н освоили. А в данный момент жвачка была весьма кстати, чтобы хоть как — то перебить запах алкоголя.

Лена, в отличие от дрыхнувшей в своей комнатушке Наташки, не спала.

— Мне показалось или от тебя спиртным тянет?

Я мысленно матюгнулся, а вслух сказал:

— Клиентка вчера именинница была, предложила по этому поводу опрокинуть рюмашку коньяка. В смысле, плеснула в бокал. Сказала, если не выпью — обидится и перестанет приглашать. Шутила, наверное, но я предпочёл не рисковать.

С этими словами я чмокнул её в щёку, сказал, что зверски устал и проголодался, после чего отправился в ванную, а оттуда на кухню. Кислова сидела напротив и с улыбкой смотрела, как я поглощаю макароны с котлетами, пожаренными из покупного фарша. Вкусные, кстати, получилось, что я не преминул отметить. Заодно пожаловался, как упарился приводить в порядок сегодняшнюю клиентку, зато вот, держи, любимая, извини, что забыл сразу отдать — 70 рубликов.

Что — то измотала меня эта богемная тусовка, даже на постельные утехи сил не хватило, ещё раз уже в кровати чмокнул Лену, повернулся к стенке и уснул, как убитый.

Встреча с куратором состоялась на следующий же день, после второй субботней смены. Его очень интересовало, что накануне происходило в квартире Козакова. Я ничего утаивать не стал, один фиг Михал Михалыч всё куратору выложит или даже уже выложил. Иннокентий Павлович, слушая меня, кивал, угукал, одновременно делая какие — то пометки в записной книжке. Когда я закончил, он, глядя сквозь лобовое стекло на проносящиеся мимо редкие машины, сказал:

— Что — то уж слишком рьяно вы взялись за порученное вам дело, Алексей Михайлович. С такими речами вы нам всю эту публику перевербуете в диссидентов, а вас даже с моими связями перестанут приглашать на подобного рода встречи из опасения в провокации.

— По — моему, половина этой, как вы выразились, публики и без того считает себя диссидентами, только некоторые боятся показать свою сущность. На эти «кружки по интересам», как бабочки на свет, слетается богема с гнильцой. Но я вас понял, мне и самому показалось, что я слегка перебрал.

— Хорошо, что вы меня понимаете… А вот те цифры, которыми вы оперировали, это откуда вообще взято?

Твою ж мать! Вчера от подобного вопроса я тупо отмазался, сейчас такая отговорка типа «поверьте на слово» не прокатит.

— Знаете, Иннокентий Павлович, сам себе удивляюсь, откуда эти цифры и факты появились в моей голове. Может, я в прошлом работал в Министерстве экономики?

— Может, и работали, — задумчиво произнёс тот. — А вы так ничего нового из своей прошлой жизни и не вспомнили?

— Если бы! — натурально вздохнул я, втайне надеясь, что чекисту не приспичит колоть мне в подвалах Лубянки сыворотку правды. — Кстати, вы тут о своих связях обмолвились… Может, посодействуете, чтобы моей невесте в квартиру, где я теперь тоже живу, провели телефон без очереди? Раньше там жила её бабушка, и телефон был, но спаренный, а потом бабуля, видно, к старостиплохо соображать начала, написала заявление, чтобы телефон сняли. Даже дочь с зятем не предупредила, да и внучку тоже, все узнали уже по факту. Объясняла потом, что через телефон её пытались отравить, если верить словам моей невесты. Ну так что, поможете?

— Кхм, а я смотрю, наглости вам не занимать.

— Так я ведь и о вас забочусь. Нам с вами намного удобнее будет связываться таким образом. Например, жена моя — будущая жена — на работе, я во вторую смену, то есть с утра дома, могу по телефону с вами спокойно общаться. И вам хорошо, и мне удобно.

— Идя вам навстречу, попытаюсь кое — что сделать, но ничего пока не могу гарантировать.

— И на том спасибо.

Обещание Гулякова немного скрасило негативные впечатления от таких встреч. Может, и правда не получится у него с телефоном помочь,

Дома я рассказал Лене, что хочу сделать себя «визитки», и её умение как художника в этом плане очень бы пригодилось.

— Так тут график скорее нужен, а я по живописи. Слушай, есть у меня человек на примете, но он может попросить за свою работу денег.

— Любой труд должен оплачиваться, главное, чтобы в пределах разумного. Пока просто прозондируй почву. Если нам установят домашний телефон, надо будет и его вписать в «визитку».

— Да когда его ещё установят…

— Я тут недавно тоже с одним человеком познакомился по работе, не исключено, что он поможет устроить это дело побыстрее. Но, правда, ничего не обещал.

Череда событий продолжилась в понедельник со звонком в «Чародейку» с «Мосфильма». Антонина сделала вид, что не прислушивается к телефонному разговору, хотя динамик в трубке позволял легко подслушивать обоих собеседников.

— Алексей Михайлович? Здравствуйте, это говорит помощница кинорежиссёра Эмиля Лотяну. Он готовится снимать на «Мосфильме» новую картину, и ему в руки от его знакомого из Всесоюзного агентства по охране авторских прав попала ваша плёнка с записями инструментальный музыки. Эмиль Владимирович просит вашего разрешения на использование одной из композиции в своём фильме. Вы не будете против?

— Да, в общем — то, нет…

— Вы не член Союза композиторов?

— Увы…

— Ничего страшного, — успокоила меня собеседница, — этот вопрос решаем. Насчёт оплаты не беспокойтесь, вам заплатят согласно тарифной сетке. Завтра можете подойти на «Мосфильм»? Это Мосфильмовская улица…

— Я знаю, где это. Дело в том, что у меня всю неделю первая смена, после которой я, — кидаю взгляд на Антонину, — бегу по одному неотложному делу. Так что освобожусь не раньше трёх — половины четвёртого.

— Ничего страшного, давайте тогда договоримся с запасом, на пять часов. Главное, не позже половины шестого, потом сотрудники начнут расходиться по домам. Договорились? Прекрасно, тогда я выпишу на вас пропуск, и пожалуйста, не опаздывайте.

Оказалось, что Лотяну заинтересовала вещь из «Пиратов Карибского моря». Самого режиссёра я не увидел, а вот его помощница — очкастая девица лет тридцати с обтянутыми джинсой ягодицами — заставила меня подписать договор, после чего мне выплатили гонорар в размере 93 рублей 30 копеек. С какого потолка они взяли эту сумму — оставалось лишь гадать. Наверняка какой — нибудь член Союза композиторов, знающий себе цену, запросил бы на порядок больше. Ну и ладно, на халяву и уксус сладкий.

Саму же композицию оставили безымянной, просто подписали — музыка А. Бестужева. Лена порадовалась и свалившимся деньгам, и ещё больше за то, что моя фамилия будет стоять в титрах фильма.

— На работе скажу — все обалдеют.

— Лучше обожди, мало ли… Вот картина выйдет в прокат, тогда будем точно знать. А то как бы деньги назад не затребовали. Хотя, думаю, вряд ли они на такое пойдут, скорее оставят музыку в виде собственности «Мосфильма».

Кистень чувствовал, что после смерти Валентина отношение к нему со стороны Макара и Андрея изменилось. На тренировках они даже не смотрели в его сторону, а собирать их снова пока не было смысла. Игорь Николаевич решил временно залечь на дно.

Когда в тот день они вернулись из Салтыковки, прежде чем распрощаться, Кистенёв сунул парням по пачке 10—рублёвых купюр, как обычно, предупредив, чтобы лишний раз деньгами не сорили.

— Наверняка вас будут вызывать в милицию, спрашивать, когда вы видели последний раз своего друга. Держитесь одной линии, нашего заранее спланированного алиби. Вы втроём собрались на каток, а после его посещения разошлись по домам. На катке вы ведь действительно были, как мы договаривались? Эй, я с кем разговариваю?

— Да были мы, были! — зло огрызнулся Андрей и тут же прикусил нижнюю губу.

Кистенёв хотел было сказать что — нибудь жёсткое, но понял, что пацаны переживают смерть друга и в любой момент могут выкинуть какую — нибудь глупость. Например, пойти в милицию и рассказать о сегодняшней трагедии. Вспомнил, как в 95—м в очередной разборке погиб его кореш Серёга Дынин, весельчак, душа компании, он всегда первым шёл навстречу опасности. Гибель друга он переживал тяжело, неделю пил, не просыхая, потом больше всех скинулся на памятник.

Посмотрев на смурные лица ребят, тихо, но твёрдо сказал:

— Всё понимаю, парни, и мне доводилось терять близких людей. Но вы сами знали, на что идёте, и за что получаете хорошие деньги. А семье Валентина я помогу, придумаю способ, как незаметно подкинуть деньжат. Хотя, конечно, никакие деньги не заменят родителям сына.

Дома Игорь Николаевич занялся бухгалтерией. За вычетом отданных подельникам двух тысяч перед ним на столе лежали 780 тысяч 200 рублей. Плюс в тайнике под подоконником хранились 67 тысяч. Вот бы махнуть рубли на грины и свинтить из страны! Пусть даже по завышенному курсу, по червонцу за доллар, и то сумма получается приличная. Или на бундесы поменять, осесть в Западной Германии. Хотя в Штатах, конечно, жизнь интереснее.

Только сразу такую сумму хрен кто обменяет, да и вылезать с большими деньгами чревато, у уголовников везде глаза и уши, особенно среди подпольных менял. Придётся какое — то время переждать, пусть пена уляжется, а потом уже можно понемногу, потихоньку, не форсируя события…

А сейчас первым делом нужно выпить. И не просто выпить, а нажраться в хлам и провалиться в спасительное забытье. И пусть завтра придётся мучиться жутким похмельем, но этой ночью к нему во сне не придут его жертвы. Такие визиты начались лишь в последнее время, в прежней его жизни такого не случались. Смешно, к нему приходят души тех, кто ещё вполне жив и здоров, многие вообще ещё в школу ходят. Такой вот парадокс. Причём убиенные в этом времени пока не являются, только те, кого он лично порешил в лихие 90—е, и кого заказывал уже будучи банкиром в нулевых.

Чтобы нажраться до забытья, пришлось выдуть бутылку водки, закусывая только солёным огурцом и чёрным хлебом. В эту ночь покойники не приходили, зато заявился тот самый парикмахер, «благодаря» которому он оказался в 1973 году. Смотрел на него и улыбался, причём с видом совершенно счастливого человека. Сука!

В преддверии 8 марта ему приспичило завести себе наконец бабу. Приводить домой он никого не собирался, это его берлога, здесь он может быть самим собой. Тут, в конце концов, хранятся его деньги, его будущий домик где — нибудь на Лазурном берегу, его яхта и загорелые красотки. То, чем он обладал в прошлой жизни.

Подумывал, не завалиться ли по старой памяти в привокзальную гостиницу, к той самой отзывчивой администраторше. Впрочем, судьба Кистенёву благоволила, и вскоре он и впрямь познакомился с женщиной, согласившейся разделить с ним ложе. Знакомство состоялось в ресторане гостиницы «Советская». Симпатичная, ухоженная дама лет тридцати сидела за столиком, на котором уже стояло вино и лёгкие закуски, курила, и то и дело поглядывала на свои часики, видно, кого — то ждала. Наконец появился её хахаль — самодовольный и самоуверенный тип с животиком и намечающейся залысиной. Игорь Николаевич из своего угла не слышал, о чем они говорили на повышенных тонах, но в конце концов хахаль встал, презрительно бросил на стол десятку и скорым шагом вышел из зала. Она же осталась сидеть, опустив лицо в ладони, похоже, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Потом закурила, налила себе вина и выпила бокал в один присест.

В этот момент ожил местный ансамбль, заиграла спокойная музыка. Кистенёв, подошёл к её столику и пригласил на танец. Она посмотрела на него несколько удивлённо, потом, видимо, что — то для себя решив, приняла приглашение. Она жила на «Автозаводской», и ту ночь он провёл в её однокомнатной квартире. Когда они взяли друг от друга всё, что могли, просто лежали рядом и курили одну сигарету на двоих. Кистенёв привык к «Marlboro», и его женщина с наслаждением втягивала себя заморский дым.

Её звали Ирина, она работала секретарём декана факультета в «Бауманке», который был женат, воспитывал сына и дочь. Полгода назад между ними закрутилась интрижка. Встречались они на этой квартире, а сегодня выяснилось, что его немолодой и некрасивой жене кто — то намекнул, что муженёк ей неверен. По этому поводу случился скандал, и сегодня в ресторане декан заявил, что не может рисковать своим положением и партбилетом, а посему между ними отныне только рабочие отношения.

— А ты что, любила его? Он же пузатый и лысый… почти.

— Да не в том дело, — вздохнула она, забирая у него сигарету. — Просто он помог мне устроиться на это место, а теперь даже не знаю, что дальше будет.

— Всё будет нормально, — сказал Кистенёв, — не переживай.

— Ты думаешь? Твои бы слова да богу в уши… А ты чем занимаешься?

— Я — то? Хм, на приисках работал, золото добывал, а теперь живу в своё удовольствие.

О том, что его трудовая книжка, где он проведён дворником, лежит на ВДНХ, Кистенёв предпочёл пока не распространяться.

А утром, одеваясь, он скользнул взглядом по столу и его внимание привлёк раскрытый где — то ближе к концу журнал «Работница». Вернее, авторская рубрика некоего А. Бестужева «Красива Я». В памяти тут же что — то щёлкнуло, он на секунду закрыл глаза, вспоминая квартиру — студию на Новокузнецкой улице, ванную и долбаного парикмахера, который затащил его чуть ли не на полвека назад. И того парикмахера звали как раз Алексей Бестужев. Совпадение? Кистень ещё в 90—е разучился верить в совпадения, и сделал себе зарубку обязательно выяснить, что это за А. Бестужев работает в журнале «Работница». Может, недаром ему в ту пропитанную алкогольными парами ночь приснился этот парикмахер? Вот был бы номер, окажись тот в современной Москве. Уж на этот раз Кистенёв не упустил бы случая расквитаться с ним за всё.

А пока Игорь Николаевич покидал квартиру своей новой любовницы в приподнятом настроение, впервые с того дня, как отряд «Сокол» потерял одного из своих верных «мушкетёров».

Ранним утром 20 апреля я переступил порог мужского зала «Чародейки». Вся парикмахерская уже была в курсе моей сегодняшней свадьбы, я только и успевал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон поздравления. Сел в кресло к Оле Чуватовой, с которой договорился заранее, она привела мою слегка заросшую голову в порядок, руководствуясь моими советами. Жаль, что я не могу подстричь сам себя, но Оля вроде бы и так справилась неплохо.

С моей стороны на свадьбу ожидались Настя Кузнецова и Наташа Анисимова. А вот Антонина, которую я тоже приглашал, отбоярилась, мол, они с мужем уже обещали знакомой приехать на её день рождения. Но в пятницу, накануне свадьбы вручила подарок от коллектива в виде большой хрустальной вазы со словами: «В хозяйстве пригодится».

Бракосочетание было назначено на 13 часов, до этого времени я успел забежать в фотоателье, где меня уже поджидали не только отпечатанные, но и аккуратно порезанные «визитки», выполненные на матовой бумаге. От глянцевой отговорил сам мастер, мол, на ней будут оставаться отпечатки пальцев.

Сунул пачку «визиток» в карман и помчался дальше. К ЗАГСу мы всем табором подъехали без четверти. Наша пара в костюме и платье и от Зайцева выглядела не в пример другим, неудивительно, что мы с Леной, шею которой украшала всё же скромная нитка искусственного жемчуга, который присутствовал и в ушах, то и дело ловили на себе завистливые взгляды других брачующихся.

Уже на крыльце меня начал колотить лёгкий мандраж, всё — таки первая женитьба в моей жизни, тогда как невеста держалась куда увереннее и прямо — таки светилась счастьем. Её мама явно вырядилась в лучшее, что нашлось дома, а вот на её голове, как и в прошлую нашу встречу, красовалась «вавилонская башня». Я про себя вздохнул, ведь наверняка Любовь Георгиевна считала, что она тоже ну очень ярко выглядит. Рядом с ней Владимир Петрович смотрелся куда скромнее, он вообще, казалось, не знал, куда себя девать. По — любому думает, как бы быстрее добраться до ресторана и тяпнуть за здоровье новобрачных. Тут же крутилась и Наташка. Бабушка и дедушка невесты не могли налюбоваться внучкой, несколько подруг то и дело нашёптывали: «Ленка, какая же ты красивая». Чуть в стороне стояли двое коллег — очкасто — носатый тип грустного вида и что — то говорившая ему негромко на ухо женщина лет сорока с выбеленными пергидролем волосами.

«Подружки жениха» Настя Кузнецова и Наташа Анисимова, в свою очередь, тут же успели со всеми перезнакомиться и уже весело щебетали, обсуждая что — то своё, женское. Возможно, мои девчонки уже нашли себе новых клиенток, за ними точно не заржавеет.

К счастью, сотрудница учреждения работала споро, выпекала новые пары, как горячие пирожки. Выслушали мы торжественную речь регистраторши, под марш Мендельсона и фотовспышки поставили подписи в свидетельстве о браке, причём Лена уже расписывалась как Бестужева, поцеловались, обменялись кольцами (подаренное мною на 8 марта заранее перекочевало на левую руку), выпили шампанского и закусили шоколадными конфетами из коробки.

— А теперь в ресторан! — облегчённо выдохнул тесть, тут же получив от супруги чувствительный тычок.

Гости рассортировались по машинам, мы с Леной заняли места в «Чайке», и вся эта кавалькада помчалась в «Узбекистан».

— Быстрее бы поменять фамилию в паспорте, не хочу больше носить фамилию первого мужа, — заявила Лена. — Тем более Бестужева звучит как — то… аристократичнее, что ли. И у детей наших будет фамилия Бестужевы. А ты кого хочешь — мальчика или девочку?

— И мальчика, и девочку.

— Тогда тебе предстоит как следует постараться, — засмеялась она, потянулась ко мне и, не обращая внимания на водителя, мы принялись исступлённо целоваться.

Впрочем, до прибытия в ресторан Лена успела поправить помаду. В небольшом, уютном зале на столах уже стояли закуски, водка и вино, включая несколько бутылок охлаждённого «Советского шампанского». Персонал своё дело знал, особенно когда женится человек, имеющий блат у директора ресторана. Правда, за аренду зала всё равно пришлось заплатить, но я прекрасно знал, что на эту субботу свадеб, желающих веселиться в «Узбекистане» более чем достаточно, и выбор в мою пользу был сделан лишь благодаря личному знакомству с супругой директора.

На свадьбах до этого мне доводилось бывать только в качестве гостя, теперь я почувствовал себя в шкуре жениха. Не хотел мешать водку с шампанским, но не утерпел, для бодрости первым делом с мужиками тяпнул рюмашку. К первому тосту прибыл и Слава Зайцев, предупредивший, что заглянул буквально на полчасика, поздравить молодых, так как через два часа у него самолёт на Варшаву, куда он улетает с новой коллекцией одежды под названием «Русские мотивы». Молодожёнам — то бишь нам с Леной Зайцев вручил нам икону с ликами святых Петра и Февронии Муромских. Судя по потрескавшейся поверхности, иконе было лет сто минимум, а то и двести. Само собой, я никогда не спросил бы дарителя о стоимости подарка, но догадывался, что стоит эта икона точно не сто и, возможно, не двести рублей, а намного больше.

— Пусть они хранят вас союз, — заявил даритель. — Кстати, вы крещёные?

— Я да, меня бабушка крестила, — сказала Лена.

— А я не знаю, у меня же память отшибло. А можно, если что, второй раз креститься?

— Если не помнишь, то можно, — заверил модельер. — Я даже могу твоим крестным стать, если ты не против.

Зайцев ограничился шампанским, посидел, закусил, после чего, ещё раз пожелав семейного счастья, откланялся, а веселье продолжилось с новой силой. Любовь Георгиевна оказалась той ещё тамадой, она успела договориться с каким — то баянистом, который всю дорогу изображал ди — джея, а сама была первой запевалой. Репертуар, что неудивительно, был соответствующим, от «Ой, мороз — мороз» до магомаевской «Свадьбы». Мужики между тем налегали на водочку, изредка выходя в курительную комнату (Любовь Георгиевна строго — настрого запретила курить за столом), я же старался от спиртного держаться подальше. После свадьбы нам с невестой предстояло ехать к ней домой, где остаток субботы и всё воскресенье мы будем предоставлены друг другу. Хотелось это время провести, как говорится, с пользой, а продрыхнуть вечер и ночь в пьяном угаре, чтобы утром мучиться с похмелья.

Постепенно дело дошло до подарков. Комплекты постельного белья, посуда, швейная машинка, талон на приобретение дивана… Владимир Петрович, будучи уже изрядно навеселе, заявил, что от себя лично дарит молодым мотоцикл «Днепр» К—650.

— У нас есть «Москвичонок», а этот всё больше в гараже без дела стоит, — объяснил он. — Вам собственное средство передвижения пригодится, тем более с коляской, все влезете. Летом на природу махнуть или ещё куда по делам.

— Ура, — кричит Наташка, — я буду на мотоцикле кататься!

В пятом часу вечера откланялся очкасто — носастый коллега Лены, и тут же в зал вошли Галина Леонидовна и Юрий Михайлович, державший в руках дипломат, обтянутый светло — коричневой кожей. Мне пришлось выйти из — за стола и представить гостей:

— Прошу любить и жаловать, мои хорошие знакомые — Юрий и Галина!

Я — то, честно говоря, не особо рассчитывал на их появление. О свадьбе я говорил Галине в последнюю нашу встречу 18 апреля, в её день рождения, когда она попросила меня сделать из неё в очередной раз отпадную красотку перед сбором гостей в «Праге». Так как это был юбилей, 45 лет, когда баба, как известно, ягодка опять, то подарок я вручил не самый дешёвый: найденный в комиссионном магазине чайный сервиз начала 19 века (продавец утверждала, что это настоящий мейсенский фарфор) проделал чувствительную прореху в моём личном бюджете. Галина, конечно, привыкла получать в подарок бриллианты, но и в этот раз буквально светилась от счастья, с самым непосредственным видом радуясь подарку. На банкет в «Узбекистане», которая должна была состояться через два дня, я пригласил Брежневу, как мне казалось, ради проформы, да и сама Галина не обещала, мол, мало ли какие дела могут возникнуть.

И вот всё же они смогли выбраться! Некоторые из гостей узнали не столько Чурбанова, сколько Брежневу, и сейчас просто медленно переваривали информацию, что дочь генсека и её муж, по слухам, занимавший серьёзный пост в МВД, вот так вот запросто заявились на свадьбу к парикмахеру и художнику — реставратору. Пусть даже этот парикмахер и делает Брежневой укладку.

Чтобы как — то разрядить неловкую ситуацию, я громко крикнул:

— А опоздавшим — штрафную!

— Это можно, — хватая бутылку и рюмки, живо откликнулся Владимир Петрович, которого я тут же представит как своего тестя.

Чурбанов с Брежневой ломаться не стали, чинно сели на два тут же появившихся стула,

выпили за здоровье молодых, закусили, следом сами произнесли тост от семейной четы

Чурбановых — Брежневых и вручили подарки. Новобрачная получила серьги с изумрудами,

заставившие всех, и прежде всего женщин, восхищённо охнуть, а мне подарили… Да, мне

ПОДАРИЛИ! Не галстук, не книгу и даже не деньги, а тот самый дипломат, в котором

оказался набор фирменных парикмахерских инструментов. Я с вожделением глядел на

уложенные рядком ножницы «Jaguar», на фен «Dyson», на машинку для стрижки «Moser», на стайлер «BaByliss», и всё никак не мог оторвать взгляд.

— Ну как, угодили? — с улыбкой спросила Галина Леонидовна.

— Ещё как, — восторженно выдохнул я, — о таком подарке можно было только мечтать.

— Пользуйся на здоровье!

Как я успел выяснить в одну из прошлых наших встреч, Галина всё ещё носила фамилию первого мужа, циркового артиста Евгения Милаева, но везде представлялась как Брежнева. Мол, мужья меняются, а папа один на всю жизнь.

По ходу дела выпивала Галина не хуже Владимира Петровича, причём так же налегала на водочку. И вот уже песни распевает дуэтом с тёщей. А сидевший рядом Юрий Михайлович, глядя на это, всё больше хмурился. Видно, не впервые приходилось быть свидетелем того, как супруга доводит себя до полуневменяемого состояния. Наконец, не выдержав, он тронул её за руку?

— Галина, нам, наверное, пора.

— Юрка, да куда торопиться — то?! — отмахнулась раскрасневшаяся Брежнева и повернулась к моей тёще. — Люба, давай вот эту… Ой, то не вечер, то не ве — ече — ер, ой, мне малым мало спало — о — о — о — ось…

Любовь Георгиевна с готовностью подхватила, и вскоре уже голосила вся компания, даже Ленка принялась подтягивать. Но минут через пятнадцать Чурбанову всё же удалось вытащить жену из — за стола, мы душевно попрощались, и веселье продолжилось с новой силой.

Однако происходящее начинало меня понемногу тяготить. Всем весело, и я из последних сил делаю вид, что радуюсь вместе со всеми. Наверное, ещё не до конца из меня выветрился известный столичный стилист Алексей Бестужев, не привыкший к такого рода обывательским свадьбам. Ни мальчишника тебе, ни клубешника с модным ди — джеем. Зато поём песни под баян.

Ладно, главное, что любимая рядом. Выносят большой казан с пловом, и в этот момент я шепчу ей на ушко:

— Ленчик, давай сбежим?

— Как сбежим? — смотрит она на меня удивлённо.

— Да так, возьмём и сбежим, уйдём по — английски, им и так, без нас, хорошо. Видишь, как веселятся? А мы с тобой просто поймаем машину и поедем к нам домой.

— А подарки?

— С твоей мамой за них можно не волноваться.

— Но серьги я всё равно прихвачу.

Вот за что люблю свою женщину — способна порой на отчаянные поступки. Под видом «мы в туалет» вынырнули в большой зал, где в этот вечер гуляли и парочками, и компаниями, увидев метрдотеля, я попросил чуть попозже передать родителям жены, что мы уехали домой, затем на улице принялись ловить такси или частника. Со стороны, наверное, то ещё зрелище, когда на тротуаре стоят жених с невестой и голосуют. Впрочем, стояли мы недолго, менее чем через пару минут рядом притормозил «жигулёнок», мы плюхнулись на заднее сиденье, назвали адрес и тут же, ловя на себе в зеркале весёлые взгляды немолодого водителя, принялись целоваться.

В 11 вечера прибыли тесть с тёщей и Наташка. Кое — как они затащили в квартиру подарки, всё было в целости и сохранности, включая дипломат с парикмахерским набором. Попеняли в лице Любови Георгиевны, что получилось не по — человечески, молодые так поступать не должны, после чего всё — таки снова нас поздравили, схватили в охапку уже засыпавшую на ходу Наташку и уехали к себе домой. Ну а мы, сделав перерыв на чаепитие, разобрали подарки (Ленка не преминула примерить подарок Галины) и снова вернулись в постель. В эту ночь я планировал довести нас обоих до полного морального и физического истощения и мой план удался на все 100 процентов.

И Лена и я взяли каждый на своей работе по 23 дня в счёт отпуска, и уже через день мы грузились на круизный теплоход «Фридрих Энгельс», следовавший из Москвы до Астрахани и обратно. Такое вот свадебное путешествие я устроил нам с Леной. Путёвки были мною приобретены загодя, благодаря личному знакомству с главным бухгалтером речного пароходства. Получалось, что 9 Мая мы должны были встретить в городе — герое Волгограде.

Клиентов я заранее предупредил, что у меня свадьба и недели две я буду отсутствовать в Москве, поэтому на борт теплохода поднимался с лёгким сердцем и чистой душой. С туристскими книжками на руках, служившими пропусками, мы заняли свою двухместную каюту — люкс, проезд в которой в один конец до Астрахани стоил 56 рублей 47 копеек на человека. В тех же книжках были указаны наши данные, номер столика в ресторане и номер экскурсионной группы. Дополнительно она представляла собой мини — путеводитель по маршруту круиза с расписанием движения судна: Москва — Горький — Казань — Ульяновск — Куйбышев — Саратов — Волгоград — Астрахань.

Впервые за последние полгода с лишним, как угодил в прошлое, я мог по — настоящему расслабиться. Единственный вид физической нагрузки, который я себе позволял — это кое — какие упражнения с железом в небольшом спортзале теплохода и комплекс упражнений из крав — мага на верхней палубе. Проводил я его рано утром, чтобы не смущать посторонних необычными телодвижениями, обнажённым по пояс, благо что «сейчас такие дивные погоды стоят». Конечно, в крав — мага предпочтительнее спарринги, нежели «бой с тенью», но можно было повторить хотя бы базовые движения.

Пожалуй, за физическую нагрузку можно было принять и наши занятия с Ленкой любовью. Причём не только вечером и не только в постели, тем более что, несмотря на номер — люкс, двоим в одной койке было тесновато. Учитывая, что потаённых уголков на огромном теплоходе было достаточно, где мы только не уединялись. В этом была не только пикантность, но и адреналин, так как в случае поимки за таким занятием нас на берег, возможно, и не высадили бы, а вот по месту работы задним числом могли бы состряпать донос.

Вечером публика помоложе собиралась на дискотеку, вернее, как здесь это называлось — вечер танцев. М — да, имеется даже небольшой ВИА в виде квартета парней, явно косящих «под битлов» и внешним видом, и репертуаром, в котором присутствовали и в самом деле вещи ливерпульской четвёрки. В основном, правда, звучала советская эстрада, под которую народ с воодушевлением двигал конечностями. Мы с Леной, поддавшись всеобщему веселью, тоже двигали, не забывая заглядывать в местный бар, а ночью ставили «постельные» рекорды.

Мы с моей молодой невестой любили просто сидеть в тени на палубе, развалившись в шезлонгах, и наблюдать за проплывающим миом пейзажем. Природа после зимней спячки возвращалась к жизни, глядя на зеленеющие леса и поля, так и хотелось воскликнуть: «Лепота!»

В Горьком стояли два часа, за это время мы с Леной успели прогуляться по окрестностям речного порта и купить вялёной чехони. На следующее утро по привычке на рассвете я отправился на верхнюю палубу. В самый разгар занятий почувствовал на себе чей — то пристальный взгляд, обернулся и увидел опиравшегося спиной на ограждение худощавого, лысеющего мужчину с трубкой в зубах, чьё лицо ещё в первый день путешествия показалось мне смутно знакомым. Скрестив руки, тот пристально наблюдал за мной, а когда увидел, что я остановился, улыбнулся и, вынув трубку изо рта, подошёл, протягивая руку.

— Говорухин Станислав, кинорежиссёр. Извините, если я вас отвлёк своим появлением. Не думал, что в такую рань уже кто — то есть на верхней палубе, поднялся вот прогуляться, заняться созерцанием.

Если бы на его лице присутствовали усы — узнал бы сразу, оказывается, в эти годы он ещё брился. Надо же, судьба подарила мне встречу с ещё одной известной личностью. Любопытно, тем более что в прежней жизни пересекаться со знаменитым режиссёром кинокартин «Место встречи изменить нельзя» и «Десять негритят» не довелось.

— Бестужев Алексей, — представился я в ответ. — Работаю в московском салоне «Чародейка».

— А кем, если не секрет?

— Дамским мастером.

— Ого, а по вам и не скажешь… О, простите, я не имел ввиду ничего такого.

— Да всё нормально, — улыбнулся я.

— А что это, если не секрет, за упражнения такие? Похоже на карате, в Университете дружбы народов двое японцев учатся, я видел, как они показывают что — то подобное.

— Похоже, да, но не карате. Это мною разработанная система, — нагло заявил я, — а поскольку она официально Спорткомитетом СССР не признана (я даже название ей ещё не придумал), поэтому я вас прошу об увиденном никому ни слова.

— Буду нем как могила, — приложил руку к груди Говорухин. — А вы знаете, я сейчас планирую снимать на «Одесской киностудии» фильм под рабочим названием «Контрабанда». Поглядел на вас, и подумал, что хорошо бы добавить в финальный эпизод хорошую такую драку между преступником и следователем, а то у меня по сценарию отрицательный персонаж просто разбивает голову следователю и убегает. Потом его, конечно, ловят, но сам процесс драки должен захватить зрителя. И чтобы как раз преступник обладал как раз арсеналом подобных приёмов, не хочу халтурить с дублёрами. Может, согласитесь стать консультантом и постановщиком боевой сцены?

— Хм, интересное предложение… Я — то не против, но ведь вы вроде бы снимаете в Одессе? Не полечу же я туда специально, кто меня с работы отпустит, тем более что и так на этот свадебный круиз пришлось брать 20 дней в счёт отпуска.

— Так у вас медовый месяц? Поздравляю! А вот насчёт кто бы вас отпустил — тоже верно… А можно сделать так, что актёры сами приедут в Москву на пару дней, сможете их натаскать?

— Ну это ещё вполне приемлемый вариант. И кстати, Станислав…. м — м — м…

— Бросьте, мы с вами практически ровесники, давайте без отчества. И я даже не против на «ты».

— Хорошо, согласен. В общем, если твоего актёра нужно обучить приёмам самбо — могу подсказать вариант. Я в том же зале, если что, занимаюсь, думаю, договоримся.

— Прекрасно, предлагаю обменяться телефонами. Вот моя визитка, держи.

— У меня тоже есть визитки, только они в каюте, если подождёшь — я через пару минут вернусь.

Вручая Говорухину отпечатанную на фотобумаге визитную карточку, я в очередной раз пожалел, что Ленина бабуля в своё время учудила, избавившись от телефона. Если Гуляков не подсуетится — придётся бог знает ещё сколько стоять в очереди.

В дальнейшем мы стали частенько пересекаться с Говорухиным, который путешествовал по Волге с супругой Галиной. Та быстро нашла общий язык с Бестужевой, делилась подробностями жизни с Говорухиным, а Ленка пересказывала их мне. Оказалось, Галина работала монтажёром на «Одесской киностудии», когда на неё положил глаз молодой режиссёр. Причём отбил у актёра Лембита Ульфсака. Жаль только, что Станислав не хочет детей, ему хватает сына от первого брака.

Между тем добрались до Астрахани, где мы накупили с собой сушёной и вялёной рыбы. В том числе в подарок родителям Лены и моим девчонкам на работе. Для Антонины, разрешившей взять мне отпуск за свой счёт, я приобрёл в подарок пару баночек чёрной икры лучшего качества, благо что стоянка была суточная, и мне хватило времени найти в районе Центрального рынка человека, торгующего самым качественным продуктом, хотя и из — под полы втридорога. Конечно, с моими теперешними связями я при желании и в Москве мог бы достать икру, но если уж мы оказались в черноикорной столице Советского Союза, то грех было возвращаться без такого сувенира.

Попрощались с Астраханью, двинулись в обратный путь. Теперь в меню постоянно была осетрина в различных видах. И суп, и парная, и заливное, и даже шашлык по желанию. Похоже, повара на судне затарились элитной рыбой по самую ватерлинию и теперь будут нас так кормить до самой Москвы.

К этому времени я уже вполне насытился путешествием, это тот случай, когда даже хорошего бывает много, и мои руки скучали по работе. В Волгограде, где мы причалили 9 мая и по случаю Дня Победы стоянка была увеличена до 5 часов, я даже сделал жене причёску на выход, хотя она и поломалась для виду, мол, ты хотя бы в круизе забыл о работе.

Кроме нас к Мамаеву кургану отправились ещё с десяток — другой пассажиров теплохода. Мы влились в живую реку, двигаясь вверх от площади Скорби к монументу «Родина — мать зовёт!», где вдоль серпантина захоронены останки десятков тысяч советских воинов. Благодаря огромной ширине лестницы никакой давки не наблюдалось. Я смотрел на идущих слева и справа, спереди и сзади ветеранов, и думал, сколько же их много, ещё вполне бодрых, у некоторых даже седина в волосах не пробилась. Медали, ордена, наградные планки… Они двигались группками и поодиночке, на ходу вспоминая военные годы, боевых товарищей, тех, кто сложил голову на фронте, кто ещё жив и тех, кого недавно не стало.

— Да, жаль, не успел с Семёном повидаться, — говорил один, покачивая чубом с проседью, идущему рядом ветерану. — Думал, летом к нему в Камышин съездить, а даже про похороны задним числом узнал, а то бы рванул проститься с другом. Всё — таки недаром он в последние годы на сердце жаловался. Вот и у меня, случается, то здесь, то там кольнёт.

— Сходи в поликлинику, — посоветовал товарищ. — В нашем возрасте с такими вещами лучше не шутить. Я вон лучше перестрахуюсь,

Наши с Леной букетики тюльпанов утонули в горе возложенных ранее цветов. Постояв, мы двинулись в обратный путь. Над курганом звучала музыка, а я подумал, что чего — то не хватает. Понятно, я успел привыкнуть к шествию «Бессмертного полка», но и помимо его отсутствия в этом времени ощущался какой — то дискомфорт… Ну как же! Конечно же, знаменитой песни «День Победы», без которой не обходится ни один праздник 9 Мая. А ведь, если память не изменяет, она была написана примерно в эти годы.

Когда мы были от мемориала уже на приличном расстоянии и звуки музыки затихли, я негромко напел:

— День Победы, как он был от нас далёк, как в костре потухшем таял уголёк…

Я вполголоса пропел первый куплет с припевом, наблюдая за реакцией жены, и та не замедлила поинтересоваться:

— Что это за песня?

Так — так, похоже, если она и написана, то ещё не успела стать главным хитом празднования Дня Победы.

— Да вот, как — то на фоне всего этого в голове крутится. Такое ощущение, что я где — то эту песню слышал.

— Лично я слышу в первый раз. Ты может её сам сочинил?

— Нет — нет, точно где — то слышал. Уверен, со временем она станет неотъемлемой частью празднования Дня Победы.

Всё — таки присваивать себе мелодии из западных кинофильмов и даже хит Стинга — это одно, а вот на «День Победы» рука у меня не поднимется. То ли дело «Бессмертный полк»! Акция вроде бы пришла в голову какому — то провинциальному журналисту, но думаю, будет только польза, если она станет проводиться лет на тридцать раньше.

Москва встретила нас промозглым дождливым утром. Поймав в порту такси, мы первым делом заехали к родителям Елены, и пока добирались — тучки разбежались и засияло по — летнему жаркое солнце. Вручили подарки из Астрахани, часок посидели, почаёвничали, опрокинули с тестем по рюмке водки и, прежде чем забрать соскучившуюся по маме и немного по мне Наташку и ехать домой, отправились с Владимиром Петровичем в гараж. Там благодаря самовольно удлинённому заднему торцу гаража умудрялись одновременно помещаться «Москвич» и прятавшийся за ним мотоцикл «Днепр», поэтому, чтобы выкатить мотоцикл, для начала пришлось выгонять автомобиль.

— Вот, принимай, — сказал тесть, выкатывая из гаража «Днепр». — Я на нём год не ездил, более — менее привёл в порядок, вчера только заводил. С техникой вообще знаком?

— Я по жизни с техникой на «вы», случись что — хрен починю. Да и права ведь, наверное, придётся получать?

— На первый случай у тебя есть я, а права получить не проблема. У меня в районном ВДОАМ друг детства работает, я ему сегодня позвоню, направит тебя в автошколу. А ещё лучше, можно сунуть на лапу и договориться сдать экстерном. Только справку принесёшь, что по причине занятости на работе не можешь посещать уроки. Но к экзаменам ПДД должен знать назубок. Между делом я тебя и так научу ездить. Итак, перед тобой мотоцикл «Днепр» К—650 шестьдесят девятого года выпуска, — хлопнул он мозолистой ладонью по бензобаку. — Двигатель 650 кубов, 32 «лошадки», развивает скорость до 105 км/час и при скорости 50–60 км/час расходует на 100 км пути 5,8 л бензина. Запоминай последовательность действий. Перво — наперво вставляем ключик в замок зажигания. Если движок холодный¸ то закрываем этот дроссель, открываем подсос, при необходимости, если нет бензина, закачиваем, открываем краник, проверяем, стоит ли мотоцикл на нейтральной передаче — если стоит, то вот здесь светится зелёная лампочка — и заводим.

Он поставил ногу на рычаг стартёра, и секунду спустя двигатель утробно заурчал. В этой железяке чувствовалась скрытая мощь. Видимо, уловив мою мысль, тесть, повысив голос, довольно добавил:

— Не машина — зверь! Из любого болота выберется. Сжимаем рычаг сцепления, далее ручку газа на себя и отпускаем сцепление. Вот здесь — рычаг переключения передач, чтобы переключиться на более высокую передачу — приподнимаешь его ногой. Со временем освоишь. В общем, садись, попробуй дать кружочек.

М — да, это вам не «Bentley Continental GT», тут нужно применять физическую силу. Впрочем, мой дебют обошёлся без происшествий, я дал даже не один, а три круга по площадке между гаражами. Петрович увиденным остался доволен, заявил, что я врождённый мотоциклист, после чего вручил мне книжечку ПДД и мы вернулись домой, где Лена уже начала беспокоиться, не спаивал ли меня отец в гараже.

— Дочка, ну как можно, ну, при зяте, — изобразил оскорблённого в лучших чувствах человека Владимир Петрович.

— Правильно Лена говорит, от тебя, старый пень, чего угодно можно ожидать, — проворчала Любовь Георгиевна. — Точно знаю, у тебя там бутылка припрятана. Вот как — нибудь возьму ключи и устрою в гараже обыск.

— Ага, так я тебе их и дал, — пробурчал тесть.

В холодильнике дома было шаром покати, мы специально перед отъездом не оставляли ничего скоропортящегося, поэтому, прежде чем переступить порог нашей квартиры, пробежались по окрестным магазинам. Взяли пару кило картошки, три пирамидки молока, бутылку полюбившегося мне кефира, буханку «Бородинского» и булку нарезного, и сумели чудом урвать килограмм «Докторских» сосисок.

Квартира после почти месячного отсутствия хозяев носила какой — то заброшенный характер. Лена тут же принялась за уборку, и пустое мусорное ведро, которое я выносил перед круизом, снова почему — то оказалось полным. Пришлось тащить его на помойку. Когда возвращался, увидел, как на кнопку звонка нашей двери жмёт какой — то мужик с чемоданом в руках. Оказалось, мастер с телефонной станции.

— Я к вам уже второй день прихожу, — объяснял он, переступая порог нашей квартиры. — Вы аппарат — то приобрели? Если что, я на своём проверю, а после купите и просто вставите штекер.

Аппарат у нас имелся, Ленкина бабуля хоть и отказалась от номера, но сам телефон производства рижского завода «ВЭФ» в красном, пластмассовом корпусе с дисковым набором покоился в родной картонной коробке. Минут десять спустя мастер подсоединил штекер, поднял трубку и удовлетворённо кивнул:

— Работает.

После чего что — то чирканул в маленьком блокнотике, вырвал листочек и протянул мне:

— Вот ваш номер, пока не выучите — не теряйте. И ещё в акте приёмки распишитесь, вот здесь подпись ставьте.

— Сколько мы вам должны? — опередив меня, спросила Лена.

— Нисколько, установка бесплатная.

Ай да Гуляков, ай да сукин сын! В том, что это постарался именно он, у меня не было никаких сомнений, наша очередь не могла так быстро подойти никоим образом. Что ж, при следующей встрече скажу огромное человеческое спасибо.

Не успел я об этом подумать, как задребезжал телефон. Лена подняла трубку и с удивлённым видом протянула мне:

— Лёш, тебя.

— Алексей Михайлович? Добрый вечер, Гуляков. Судя по всему, телефон вам уже установили?

— Хм, буквально вот только что… Спасибо, Иннокентий Павлович, буду должен.

— Это само собой, — то ли в шутку, то ли всерьёз заявил гэбист. — Теперь нам с вами станет намного легче держать связь. Кстати, наклёвывается у меня для вас одно дельце, возможно, в первых числах июня вам придётся отъехать из Москвы на пару дней. С работой вопрос уладим, ну а дома что — нибудь придумаете. До свидания!

— Кто звонил? — спросила Лена, когда я положил трубку.

— Человек, который помог установить телефон без очереди. Видишь, милая, как хорошо работать парикмахером, каким полезными связями обрастаешь всего за полгода.

Лена не стала расспрашивать, кем работает этот «полезный» знакомый, а то пришлось бы на ходу изворачиваться. Тем более что она выразила желание тут же позвонить родителям, сообщить радостную новость. Предвосхищая, что общение с мамой затянется надолго, я попросил разрешения сначала всё же самому сделать несколько звонков, предупредить клиенток, что я вернулся в Москву и готов к дальнейшему сотрудничеству. После чего с чистой совестью передал трубку жене, а сам отправился на кухню готовить ужин, то есть варить макароны и сосиски.

Кстати, после дня рождения Брежневой, которое прохлопал бы, не позвони она мне сама, я завёл специальную записную книжку. В этот блокнотик я занёс не только данные своих клиентов, но и по возможности дни рождения. С клиентом — особенно ХОРОШИМ КЛИЕНТОМ — желательно поддерживать приятельские отношения, и поздравление с днем рождения прекрасно вписывается в эту канву. Заодно внёс туда же дни рождения своей новоиспечённой родни. Днюхи коллег по работе, подумав, решил не вписывать, в «Чародейке» этим процессом заведовала Оля Барышникова, всегда заранее собиравшая по рублю на подарок имениннику.

Утром, оставив готовить Лену в садик нашу дочку (Наташка сразу же стала называть меня папкой), я в первую смену отправился на работу, не забыв захватить подарки. Вязовская попыталась вручить мне за икру деньги, еле отбился. Попросил за это, как понадобится, написать справку, что по причине занятости не могу посещать занятия в автошколе. Заодно продиктовал новый номер домашнего телефона, после чего, уже покидая кабинет, вспомнил про идею «Бессмертного полка». Антонине задумка понравилась, а когда я поинтересовался, что нужно для того, чтобы претворить её в жизнь, посоветовала для начала составить письменный план мероприятия, и с ним отправляться ко второму секретарю Гуськову, тому самому, к которому мы уже ходили на разборки по письму Тани — стукачки.

Тем же вечером после работы я засел за составление плана, уместившегося на одну страничку. На следующий день заглянул в бухгалтерию «Чародейки», где за плитку шоколада мой план напечатали на машинке. Сразу после смены отправился в райком, где Анатолий Дмитриевич после звонка Антонины уже меня ожидал.

— Так — так, — протянул он, приступая к ознакомлению с текстом проекта. — Угу… Ну — ну… А почему бы и нет… Угу — угу…

Закончив читать, он снял очки и потёр переносицу.

— Что ж, любопытно, очень даже свежо, в канун 30—летия Победы вам в голову такая идея пришла как нельзя кстати. Но… есть одна небольшая загвоздочка.

— Что за загвоздочка? — насторожился я, чувствуя подвох.

— Вот были бы вы членом партии или хотя бы кандидатом — тогда я бы дал 99 процентов за то, что всё получится. Да я и сам бы в лепёшку разбился, дошёл бы до горкома партии. А раз вы беспартийный и даже неизвестно, были ли комсомольцем, то я не рискну поручиться за конечный результат.

— И что вы предлагаете?

— Алексей Михайлович, — решительно хлопнул он ладошкой по столешнице, — нам ведь что важно? Правильно, чтобы на следующий год в День Победы по Красной площади прошёл «Бессмертный полк» с портретами отцов и матерей, братьев и сестёр, дедов и… и так далее. А какой ценой это будет достигнуто, наверное, не столь уж и важно, верно? Помните, как в «Белорусском вокзале»: «Нам нужна одна победа, одна на всех — мы за ценой не постоим»? И чтобы вероятность успеха стала выше, предлагаю такой вариант: под проектом «Бессмертного полка» стоит моя подпись, а вы проходите как соавтор. Ко мне, как к члену партии с 20—летним стажем, отношение будет несколько другое. Сильно другое, я вам так скажу. Ну как, согласны на моё предложение?

Вот же крыса канцелярская! Огромных усилий в этот момент мне стоило сдержать эмоции в узде. Ишь как мягко стелет, какой ход мгновенно сочинил, и главное — всё вроде бы логично, не подкопаешься. И я, как настоящий советский человек, по идее должен соглашаться на любые предложения облечённого властью чинуши. А в итоге окажется, что это он всё придумал, а я так, сбоку припёка. Нет, конечно, я и сам немного скрысятничал, позаимствовав идею у другого человека. Меня извиняет лишь тот факт, что с моим появлением в этой эпохе история рискует пойти совсем по — другому пути, и «Бессмертный полк» рискует так и не появиться на свет. Опять же, не ко́рысти ради… Но и отдавать проект этому хапуге с водянистыми глазами не было ни малейшего желания.

Досчитав про себя до десяти, я как можно благодушнее улыбнулся и протянул руку за листком.

— Я подумаю над вашим предложением, Анатолий Дмитриевич. А теперь вынужден откланяться, дела. До свидания!

И не дожидаясь, пока он выйдет из ступора и что — то возразит на мою нагловатую выходку, поднялся и покинул кабинет. А дома в седьмом часу вечера раздался звонок. Звонила Антонина, оказалось, после моего ухода Гуськов позвонил ей и выразил недоумение моим поведением. Когда я ей в красках описал ситуацию, она какое — то время молчала, потом негромко произнесла:

— Да, я подозревала, что Гуськов та ещё сволочь… И что ты теперь думаешь делать? Жаль будет, если твоя идея пропадёт.

— Не знаю, Антонина Васильевна, не знаю… Хочется, чтобы «Бессмертный полк» появился к 30—й годовщине Победы. Время пока есть, что — нибудь придумаю.

А может быть, в очередной раз воспользоваться личными связями? В конце концов, что я теряю, ведь дело — то благое! Утешив себя такими мыслями, я набрал номер Галины Леонидовны. Трубку, правда, поднял её супруг, который, как мне показалось, без особого удовольствия согласился позвать Брежневу. Похоже, всё — таки Чурбанов меня слегка недолюбливал.

— Алексей, здравствуй, что — то случилось? — раздался на том конце провода знакомый голос.

— Да ничего особенного, просто появилась у меня идея насчёт одной патриотической акции в преддверии 30—летия Победы.

После чего буквально за минуту уложился с объяснением, добавив, что приходил сегодня ко второму секретарю райкома партии, Гуськов его фамилия, а он предложил приписать эту идею себе, а меня провести соавтором, мол, партийному быстрее пойдут навстречу.

— Каков негодяй этот Гуськов! — не сдержала эмоций Брежнева. — Надо будет сообщить в партийный контроль.

— Может и отказаться от своих слов, свидетелей же не было. А мне просто хочется довести эту инициативу до людей, от решения которых зависит — быть «Бессмертному полку» или не быть.

— Правильно мыслишь, Алексей… Нужно подумать, кого можно к этому делу привлечь.

— Наверное, кого — то из тех, кто сам прошёл Великую Отечественную, — подсказал я.

— Точно! Позвоню — ка я председателю Советского комитета ветеранов войны Павлу Ивановичу Батову. Как появятся какие — то новости, я тебе перезвоню на домашний.

Фух, теперь можно и выдохнуть. Почему — то я был уверен, что теперь дело точно выгорит. Председатель Советского комитета ветеранов войны — это вам не какой — то второй секретарь райкома. Да и Брежнева так просто эту затею не бросит, несмотря на показную легкомысленность, она казалась мне ответственным человеком.

Не успел положить трубку — позвонил тесть.

— Ну что, Лёха, поздравляю! Послезавтра идёшь к начальнику районного ВДОАМ Ивантееву Петру Андреичу, говоришь, что от меня, не забудь захватить паспорт и справку с работы, что по причине занятости готов сдавать экзамены экстерном. Ещё медкомиссию надо будет пройти, но это он тебе в красках распишет, куда и к кому. Да, и пузырь коньяка с тебя, отдашь ему. Осилишь? Я в тебе не сомневался… ПДД учишь? Молодец! Завтра в первую смену? Тогда часикам к шести вечера приходи сразу к гаражам, продолжим твоё обучение практическому вождению.

Когда на следующий день я вернулся с «практического вождения», Лена сказала, что мне звонила Брежнева. Тут же перезвонил, и услышал, что называется, благую весть: Батов хочет со мной встретиться лично.

— Спасибо, Галина, я твой должник!

— В честь чего это? — настороженно поинтересовалась Лена, когда я положил трубку.

Услышав объяснение, сразу расслабилась, и позвала на кухню, с которой доносился одуряющий аромат жареных котлет.

Генерал армии, дважды Герой Советского Союза Павел Иванович Батов встретил меня строгим взглядом глубоко посаженных глаз и, двигая челюстями, словно жвалами, проскрипел:

— Звонила мне тут Галина Леонидовна, говорила, идея у тебя интересная к юбилею Победы? Ну садись, рассказывай, сынок, чего напридумывал.

Выслушав проект «Бессмертного полка», какое — то время задумчиво молчал, глядя куда — то сквозь меня, так что я даже начал беспокоиться, может, он уснул с открытыми глазами? Но нет, встряхнулся, сфокусировался на мне, пожевал тонкими губами, сцепил пальцы в замок и выдал:

— Идея принимается. Очень патриотично, нельзя забывать тех, кто прошёл войну и тем более сложил на ней голову. Оставляй этот документ, завтра же передам его в Политбюро ЦК. И пусть только попробуют задвинуть твою инициативу.

Из комитета я выходил в приподнятом настроении. Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! По пути на радостях купил в «Кулинарии» торт «Сказка», который в этот же вечер был безжалостно съеден, причём Наташка схомячила в одиночку чуть ли не половину. А потом Лена достала со шкафа пропылившуюся картонную коробку, извлекла из неё диапроектор и несколько алюминиевых бочонков с плёнками, я растянул на стене простыню, и остаток вечера мы посвятили просмотру диафильмов.

Экзамены я сдавал в автошколе на 2—й Скотопрогонной. Бутылка хорошего коньяка сразу расположила ко мне этого Ивантеева. Может, он и имел какое — то влияние на экзаменаторов, но, по моему глубокому убеждению, я и сам неплохо справился с зданиями, что устными, что с вождением, и вот я уже являюсь счастливым обладателем прав на вождение мототранспорта.

— Гаражик тебе нужен, — сказал тесть, вручая ключи от «Днепра». — На улице оставлять рискованно, разберут, народ у нас ушлый, а ко мне сюда каждый раз не находишься.

Насчёт «гаражика» дело решилось быстро, выяснилось, что соседка по дому не против загнать свой сарайчик во дворе по приемлемой цене — за 200 рублей. Выкинув из сарайчика хранившуюся там старую мебель и прочий хлам, я загнал туда мотоцикл, а в ближайшее воскресенье мы всей семьёй отправились в Алексеевскую рощу, всего 15 км от МКАД.

Правда, накануне поездки выяснилось, что пассажиру в люльке, коей предстояло стать Наташке, тоже полагался мотоциклетный шлем. А у нас их было всего два. Позаимствовали у соседа по дому, тоже оказавшегося мотоциклистом, а в дальнейшем я собирался купить.

Наташкина голова буквально тонула во взрослом шлеме, пришлось под шлем натянуть трикотажную шапочку. Теперь она могла более — менее наблюдать за проносящиеся мимо пейзажем. Ну как проносящимся… Я старался не гнать быстрее 60 км/ч, торопиться некуда, да и ехать не так далеко.

Прекрасный чистый песчаный пляж на запруженном истоке Пехорки, с фонтанчиками для питья и кабинками для переодевания, работающие кафе и эстрада скрашивали досуг отдыхающих. Одуряющий аромат шашлыков не оставил нас равнодушными, хотя и пришлось отстоять небольшую очередь.

В начале июня вода уже успела прогреться, Наташка, вспенивая брызги, с визгом носилась вдоль берега, а мы с Леной тем временем постелили на песок покрывало. Я лежал с закрытыми, спрятанными под линзами солнцезащитных очков глазами, подложив руки под голову, и размышлял над переменами, случившимися в моей жизни за эти девять месяцев. То ли я сам изменился, то ли отсутствие соблазнов Москвы будущего так на меня действует, но чувствовал, что стал серьёзнее, ответственнее, что тянет меня к спокойной семейной жизни, к простым человеческим радостям. И не сказать, что обленился, энергии во мне хоть отбавляй, и на любовь хватает, и на остальные дела. Вот только хватит ли моих сил, чтобы изменить будущее, предотвратить Афган, межнациональные конфликты, окончательный развал страны? Не слишком ли медленно я двигаюсь вперёд, всё ещё пребывая в должности рядового женского мастера, пусть и облечённого хорошими связями? И не подать ли мне заявление в партию? Как там сначала, кандидатами становятся, а уже после… Нет, это мысль, надо будет завтра же Антонину озадачить, она тётка хорошая, думаю, поддержит.

Вязовская и впрямь, казалось, даже обрадовалась моей инициативе, обещала похлопотать, правда, выразила обеспокоенность, что Гуськов может навставлять палок в колёса, прицепиться, например, к тому, что официально я не являлся комсомольцем.

— Ладно, бог не выдаст, свинья не съест. Попробуем, Лёша, а ты пока начинай учить Устав Коммунистической партии Советского Союза.

В тот же день на работу позвонил Говорухин, о котором я, честно говоря, успел подзабыть. Ну как подзабыть — по возвращении из круиза на первой же тренировке я пообщался с Леушиным и Корольковым. Те, узнав, что снимается прославляющий советскую милицию фильм, вопрос с начальством тут же решили, о чём мне сообщили ещё на прошлой неделе. И я, успокоенный, окунулся в более насущные дела.

— Здорово! — раздался из трубки бодрый голос режиссёра. — Ну что, готов встретить звёзд моего фильма?

— Без проблем, хоть завтра.

— Нет, завтра не надо, будут послезавтра. Они прилетят сами по себе, я тут в Одессе завис. Одного зовут Владимир Павлов — он играет следователя, а его оппонента, первого помощника капитана — Юрий Пузырёв. Надеюсь, поладите, телефон твой рабочий у них есть, в общем, не потеряетесь.

— У меня теперь и домашний есть, записывай…

Говорухин, невзирая на мои протесты, пообещал не обидеть сопричастных к этому процессу. Павлов и Пузырёв в этом времени актёры, может, и известные, но я их, честно говоря, не помнил. Тем не менее, за дело взялся, засучив рукава. Немного напряг Королькова, чтобы поставил Павлову за один день экспресс — технику самбо, обучив паре приёмов, а сам те же два дня посвятил обучению Пузырёва кое — каким движениям из крав — мага, впрочем, со скидкой на возраст. Павлов, как оказалось, в юности одно время занимался самбо, так что дело у него быстро пошло на лад. Но всё это была прелюдия, дальше я перешёл к основному — постановке боевой сцены. Учитывая, что дело происходит на палубе морского судна, где в наличии имеются разного рода ограждения, леера и трапы, мы сначала отработали несколько движений в зале, а после отправились на заброшенную стройку в Черёмушках. Вот здесь мы следующие два дня поработали на совесть, Павлов которого по изменённому сценарию избивает первый помощник капитана, заработал несколько синяков, однако актёры стоически терпели все лишения. Так что обратно в Одессу к Говорухину я отправил их с чистым сердцем.

Подошёл срок и везти новые статьи в «Работницу». Появился я в редакции в середине июня, как обычно, с подборкой на три номера вперёд. Когда мы с Орловой уже попрощались, она крикнула мне в спину:

— Да, чуть не забыла, Алексей, вами на днях тут какой — то мужчина интересовался.

Я обернулся, и почему — то у меня ёкнуло сердце.

— Что за мужчина? — спросил я враз осипшим голосом.

— Лет пятидесяти, подтянутый такой, в дорогом костюме. Поджидал меня внизу, сюда — то посторонних не пускают, видно, кто — то из наших сказал, что я вас курирую. Спрашивал, где вы работаете. Я, правда, не сказала, всё — таки конфиденциальная информация, а он не из органов, чтобы я ему вот так всё выложила. Сказала, если что — то нужно передать — я передам, а он заявил, что ничего не надо передать, повернулся и ушёл. Странный какой — то тип.

— Действительно, странный, — пробормотал я, кусая губу.

В глубине души шевельнулись кое — какие подозрения, но я их тут же отмёл. Слишком фантастично, чтобы быть правдой. Хотя… Моё попадание в 1973—й тоже иначе как фантастикой не назовёшь. Ладно, не стоит забивать себе голову посторонними мыслями, чему быть — того не миновать.

Станция метро «Белорусская» встретила меня чёрным прохладным гранитом, а станционный зал — разноцветным мрамором. Взгляд мазнул по приглядывавшему за пассажирами из дальнего торца зала бюсту Ленина на постаменте из тёмного гранита. Сколько он уже здесь стоит, наверное, лет тридцать с лишним, учитывая, что станция была открыта ещё до войны. Вон того очкастого мужчину лет пятидесяти пяти с авоськой в руках Ильич видел, не исключено, ещё ребёнком, потом юношей, идущим под руку с девушкой, затем мужчиной с женой и детьми, а спустя какое — то время, возможно, увидит и стариком, держащим за руки своих внуков. А может, он и не был никогда женат, всю жизнь прожил бобылём…

Раздался шум приближающегося поезда, темноту туннеля разорвали луч прожектора. В этот момент я вдруг почувствовал затылком чей — то тяжёлый взгляд, от которого волосы на голове, кажется, стали вставать по стойке «Смирно», а в следующее мгновение мимо меня пронеслась тень и метнулась навстречу кабине электропоезда. Раздался женский крик, тут же перебитый рёвом улетающей вперёд вместе с кабиной машиниста сирены. Стоявшие впереди отшатнулись назад, стоявшие сзади, напротив, подались вперёд. Какая — то женщина продолжала причитать, но её причитания утонули в разноголосом гомоне.

— Что, что случилось? — неслось сзади.

— Женщина какая — то под поезд бросилась, — отвечали передние.

Они всё ещё пытались отжать себя от края платформы, хотя состав уже остановился и из его нутра выползали, словно дождевые черви из влажной земли, ничего не подозревающие пассажиры.

Взгляд зацепился на лежавшую рядом со мной босоножку на танкетке с порванным ремешком. Чья она, той несчастной, что кинулась под поезд, или потерял кто — то в этой хаотичной толчее?

Рахитичного телосложения милиционер пытался навести порядок, трель его свистка вроде бы привела людей в чувство.

— Граждане, отойдите, отойдите в сторону, состав пока никуда не поедет, — кричал он и тут же, включив рацию, принялся в неё бубнить. — У меня экстренная ситуация, на «Белорусской» человек попал под поезд, нужны срочно «скорая» и дополнительный наряд милиции.

— Какая «скорая», там же фарш, — негромко заметил кто — то из — за моего левого плеча.

Я обернулся, это был тот самый очкастый с авоськой. Перехватив мой взгляд, он смущённо потупился и поспешил затеряться в толпе.

То и дело слышались вопросы опоздавших к этому жуткому зрелищу, всех интересовало, что произошло? Ответы утрировали ситуацию в геометрической прогрессии: «Да говорят, баба какая — то под поезд кинулась» «Да — да, вместе с младенцем на руках» «С двумя, с двумя младенцами!»

Я стоял в толпе, чувствуя себя зрителем какого — то кошмарного реалити — шоу. Появился немолодой машинист, матерясь, полез под поезд.

— Слышь, сержант, ну — ка подмогни!

На пару с рахитичным милиционером они вытащили на платформу вроде бы целое тело ещё довольно молодой женщины, за которой, однако, волочился кровавый след. Лицо её было белым, как бумага, остекленевшие глаза невидяще смотрели в потолок, но машинист, для которого, судя по всему, это был не первый труп, провёл по глазам ладонью, и веки покойницы сомкнулись. Кто она, что заставило её свести счёты с жизнью? Трагедия в личной жизни, неурядицы на службе, а может, просто психически больной человек? Да мало ли может быть поводов для того, чтобы сделать последний шаг.

Тем временем подоспевший наряд стал оттеснять людей от края платформы. Ещё минут пять спустя появились работники «скорой» в белых халатах: немолодая женщина с уставшим лицом и парень, годящийся ей в сыновья, по виду чуть ли интерн, в одиночку тащивший сложенные носилки, который при виде трупа слегка побледнел. Женщина присела на корточки, зачем — то пощупала пульс у покойницы, что — то негромко сказала молодому напарнику. Тот на пару с одним из милиционеров переложили на носилки останки несчастной, прикрыв их простынёй, на которой тут же проступили алые пятна.

Дома я не стал ничего рассказывать об этом ужасном происшествии, а ночью мне приснился кошмар. Лена отделена от меня огромным стеклом, скребёт по нему пальцами, её губы шевелятся, но я ничего не слышу. Она плачет, слёзы текут по её бледному лицу. Я пытаюсь разбить стекло, но он напоминает монолитную стену. А потом позади неё появляются чьи — то чёрные руки с длинными, цепкими пальцами, увенчанными похожими на когти чёрными ногтями, обвивают Лену и тащат за собой, в чернильную тьму. Я ору, бью по стеклу кулаками… и просыпаюсь. Моя любимая как ни в чём ни бывало тихо посапывает, и выглядит такой беззащитной, что горло сжимает спазм. Вытираю пот со лба и падаю на подушку. Что бы ни случилось, но я тебя никому не отдам, ты моё самое большое сокровище в моей новой жизни.