Эти пресловутые походы татаро-монголов, быстро завоевавших почти половину мира! Все началось в XIII веке, когда молодой и очень энергичный вождь племени Чингисхан создал огромное войско и отправился в свой знаменитый поход к «последнему морю». Он покорил многие народы и в 1237 году вторгся со своим войском в пределы Руси. Его последователи пошли еще дальше и попытались завоевать Западную Европу. Но, достигнув берегов Адриатического моря, вернулись назад, убоявшись разоренной, но тем не менее не покоренной Руси.

Начиналось знаменитое татаро-монгольское иго, и чего только не творила Золотая Орда в эти годы! Грабила русские земли, убивала русских князей, сажала их на престол. Но в конце концов Русь сбросила с себя опостылевшее ярмо…

Все это так, или, вернее, так нас учили. Ну а если отбросить усвоенные знания и задаться несколькими вопросами? В самом деле, кто же они, эти злые татаро-монголы и что это за странный союз — татары плюс монголы? Попытки найти хоть какое-то упоминание о монголах в древних летописях будут обречены на неудачу! Их там нет и в помине! Были, правда, пришедшие из Центральной Азии монголоидные племена — джалаиры и барласы. Вот только пришли они не на Русь, а на территорию современного Казахстана! Да так и остались там, почти полностью ассимилировавшись с тюрками.

Что же представляла собою «татаро-монгольская» Золотая Орда, спросите вы. «В древности это государство, — отвечает арабский историк Эломари, — было страною кипчаков, но когда ими завладели татары, то кипчаки сделались их подданными. Потом они, то есть татары, смешались и породнились с ними, и все они стали кипчаками».

Вот так, не больше и не меньше: породнились и стали кипчаками! Остается только добавить, что этих самых кипчаков-половцев даже при всем желании невозможно отнести к монголоидной расе, поскольку они относились к европеоидному типу и в противоположность традиционному облику монгола были светловолосыми и голубоглазыми и мало чем отличались от славян.

Сам Чингисхан, как гласит легенда, имел… светлые волосы и синие глаза. А согласно персидскому историку Рашид ад-Дину, он носил родовое имя Борджигин, что означает Сероглазый! Да и его потомок Батый мало походил на монгола, поскольку, по описанию современников, был светловолос и светлоглаз…

Не все ясно и с их именами, поскольку у монголов нет имен «Бату» или «Батый»! А вот у башкир есть! Нет у монголов и имени Чингис.

Вывод прост: вместо монголов на Русь приходили совсем другие люди, внешне мало чем отличавшиеся от европейцев и самих славян. Кто же на самом деле приходил на Русь под именем татаро-монголов? Как известно, Монгольская империя формировалась на огромных просторах Сибири, Алтая и Прибайкалья. И, как считали многие древние историки, именно из Центральной Азии ушли в свое время в Европу этруски, эллины, славяне, венды и многие другие народы в периоды великих и малых переселений.

Что же касается непосредственно монголов, то впервые они упоминаются в записках первого китайского императора Цинь Шихуанди, который еще в III веке до н. э. говорил о большом и очень сильном государстве на севере, где из-за сильного холода люди носят штаны. С VIII века н. э. монголы стали упоминаться в китайских исторических источниках, в Европе вплоть до XV века территория бывшей Монгольской империи называлась «Великой Моголией», а ее разноплеменное население — «моголами». И только в XVI веке в этом слове появилась буква «н».

Геродот называл всех людей, живших за Уралом, скифами и считал их самым справедливым народом в мире. Другой известный историк древности Тимонакт включил в понятие «скифы» 55 народностей, и в том числе массагетов, аримаспов и царских скифов, которые обитали на Алтае и в бассейне Оби и Енисея. Именно скифы, состоявшие из множества народностей, стали называться монголами по имени библейских скифских народов Магог и Гог. В слове «Магог» слог «ма» означает «страна», а все слово означает «страна Гога». Многие ученые под этими словами подразумевали все северные скифские народы, от которых вели свой род славяне и татары. Авторитетный историк Плиний считал, что под именами «Магог» и «Гог» скрывались цари Ассирии и соседних с ними стран. Видное место среди народов этих стран занимали и скифские роды, которые переселились в районы Джунгарии и Прибайкалья. Как повествуют легенды, прародителями скифов были Таргатай и его три сына Липоксай, Арпоксай и Калаксай, а их прародина находилась на Алтае и в бассейне реки Обь.

Вопрос о происхождении «татар» и по сей день остается открытым. Китайцы, например, называли татарами практически все кочевые народы, которые обитали в Великой Степи. Правда, вплоть до XVIII века название звучало как «тартары» и включало в себя волжских, крымских и других татар. На старых географических картах огромная территория по обе стороны Урала называлась Татарией.

Что означало слово «тартар»? Ведь само по себе не возникает ни одно название, и, согласно Всесветной Грамоте, каждая буква и слог в словах несли определенный смысл. Выясняется, что первое «тар» означает родину арийских народов, а второе указывает на землю их предков. И только после того, как арийские народы покинули Центральную Азию и она была заселена другими народами, из слова «тартар» была изъята та самая буква «р», которая несла на себе важное смысловое значение и космическую энергию. И новое слово «татары» относилось, по сути дела, уже к совершенно другому народу.

В связи с этим вспоминается «солнечная теория» языка, взятая на вооружение турецкими учеными. Исходя из того, что первым культом практически везде был культ солнца и что самый простой звук человеческой речи «а», они объявили турецкое слово «аг» («свет, белый») изначальным словом всех языков мира. И именно от этого звука, по их мнению, произошли все остальные звуки и звуковые комбинации. И даже само слово «ариец», по их глубочайшему убеждению, произошло от слияния «аг» и «ар», где последнее слово означало турецкое «ер» — мужчина, человек.

Это, в свою очередь, дало повод создателям «солнечной теории» связать арийцев с турками и перенести прародину арийцев в Среднюю Азию. Разумеется, чрезмерное усердие турецких ученых не могло не привести к другой крайности — возвеличиванию турецкой нации над всеми другими, и некоторые из них уже открыто призывали связывать всю историю Восточной Европы с тюрками. Разница между словами «ар» и «ер» небольшая, и, возможно, за этим что-то есть.

В 1547 году Иван IV принял титул царя и был полон решимости расширять великое княжество. Захват Астрахани, походы на Азов и в Крым не очень-то понравились Османской империи. Она была и сама не прочь не только расширить свое влияние на эти земли, населенные тюркоязычными оседлыми и кочевыми народами, занимавшими степи, простиравшиеся от Крыма до Астрахани, но и, возможно, поставить их в зависимость от дома Османов. Отвоевание у русских Астрахани означало выход на северные берега Каспийского моря. Так обозначилось противостояние двух великих владык того времени — Ивана Грозного и султана Селима II.

Фигура русского царя хорошо известна в России, а о турецком султане Селиме надо сказать несколько слов. Сын великого Сулеймана Великолепного, он был весьма убогой личностью. Ленивый и распущенный, он не унаследовал талантов отца и интриганки матери и не пользовался уважением своих министров и подданных. Не испытывая ни малейшего желания переносить тяготы военной и походной жизни и заниматься государственными делами, Селим предпочитал сабле и походному шатру праздное времяпрепровождение в Серале. Здесь, в окружении закадычных друзей и льстецов, он жил без цели, нисколько не заботясь о судьбе вверенной ему империи. Краснолицый, невысокий и тучный, он получил прозвище «Селим-пьяница» из-за своего пристрастия к вину.

Но… нет худа без добра, и полнейшее отсутствие у Селима интереса к делам государства приносило стране только пользу. Не трудно себе представить, что было бы с империей, начни вечно пьяный Селим проводить свою политику. Реально власть принадлежала умному и осторожному великому визирю Соколлу, к которому султан относился с должным уважением и на дочери которого был женат.

Великий визирь был очень энергичным и способным человеком с честолюбивыми замыслами и многочисленными идеями. Это он развернул османские армии в новом направлении — на Россию. Столь резкий поворот во внешней политике диктовался как религиозными, так и политическими причинами. Экспансионистская политика Ивана Грозного и запрет русского царя пропускать паломников и торговцев через свои земли заставляли султана принимать ответные меры, чтоб сохранить свой престиж халифа и защитника святых мест — Медины и Мекки.

Уверенный в своем могуществе, великий визирь вынашивал грандиозный план: остановить распространение русских на юг и способствовать продвижению турок на восток. Он планировал вырыть канал между Доном и Волгой, что позволило бы соединить уже ставшее турецким Черное море с Каспийским. В 1568 году он направил войска в Азов и в Астрахань.

Перед Иваном же Грозным стояла задача превратить земли Волжско-Камского бассейна в естественную границу, которая отделяла бы Московское государство от остатков Золотой Орды и от «новой силы» на юге, как он называл османского вассала Крымское ханство, которое было еще и союзником польских и литовских феодалов, воевавших с русским царем. И хотя военные действия 1569 года пока еще не носили регионального характера, начинали просматриваться глубинные сдвиги в геополитике обоих государств. Однако обострение отношений между двумя соседями имело и некоторые тайные причины, о которых и пойдет речь ниже…

Седьмого августа 1560 года умерла царица Анастасия Романовна, и Иван Васильевич, не пожелавший долго оставаться один, решил снова жениться. В поисках достойной спутницы русского царя его слуги разъезжали не только по Руси — будущую царицу они искали и в Литве, и в Швеции, и даже во владениях пятигорских черкесов, чьи дочери издавна славились красотой.

После долгих поисков сваты остановили свой выбор на юной смуглянке Кучен, дочери кабардинского «большова» князя Темрюка Айдарова. Пятеро сыновей князя Темрюка были хорошо известны Ивану Грозному, поскольку подолгу проживали при его дворе. А один из них — Султан-кули — крещенный под именем Михаил, стал одним из его самых преданных опричников и очень богатым горожанином. Само собой повелось, что кабардинские князья ездили в Москву служить царю-батюшке, а московские духовные лица — в Кабарду: просвещать и обращать в христианство подданных Темрюка. Красавицу княжну крестили, и новоиспеченная православная Мария Темрюковна* отправилась в Москву, где ее с нетерпением ожидал Иван Грозный.

В Стамбуле с большим вниманием следили за действиями русского царя и… остались крайне недовольны его выбором! Ведь благодаря браку Ивана с кабардинской княжной у него появилось вполне законное основание… заявить о своих претензиях на османский трон! Не напрямую, конечно, но от этого османским правителям было не менее тревожно.

Родная сестра новоиспеченной царицы красавица Алтынчеч, или, как ее еще называли, Золотоволосая, была первой, а затем и единственной женой астраханского царевича Бекбулата, который являлся прямым потомком Чингисхана и имел все основания претендовать на бахчисарайский престол. Разумеется, Стамбулу очень не понравилось, что этот самый Бекбулат прибыл вместе с сыном Саин-Булатом в Москву приветствовать новую царицу и укрепить свои позиции.

Османский двор давно уже ставил на очень хорошо известного Ивану Грозному сына астраханского хана Дервиш-Али Мехмет-бея, который был ярым врагом московского государства. И именно он должен был стать астраханским правителем. Так думала сама Роксолана, которая всегда считала, что удобней всего управлять миром из гарема, и сделала женой своего сына Селима внучку последнего астраханского правителя, то есть дочь Мехмет-бея, которая родилась от русской женщины!

По сути дела, поход Селима II в 1569 году являлся походом к… приданому своей жены и к законным владениям своего тестя — янычары и сипахи шли в русские земли «по делу о наследстве Османа»! Ситуация осложнялась еще и слухами о том, что сын Роксоланы и Сулеймана Великолепного Баязид, которого родители принесли в жертву, дабы он не стал конкурентом Селиму, бежал от своих палачей в Иран и собирался вместе со своей любимой женой перейти к московитам.

Таким образом, Иван IV имел целый набор претендентов на османский престол, начиная с Чингизида и кончая сыном царствующего султана! По Стамбулу ходили упорные слухи о том, что Баязид вот-вот появится в Москве — и тогда последствий не миновать! Планы борьбы за османский престол обрастали огромным количеством самых невероятных слухов, которые самому Селиму не казались столь уж невероятными. Особенно если учесть, что некоторым османским правителям грозило лишение власти либо потомками тюрко-монгольской линии Чингисхана, либо потомками Тимура.

Было решено сначала разобраться с астраханской проблемой, и Роксолана тут же постаралась свести на нет черкесское влияние при османском дворе — уничтожила в 1521 году любимую жену Сулеймана Гюльбехар, ее сына Мустафу и ее внуков. А незадолго до похода на Астрахань «на всякий случай» были задушены или утоплены почти все выходцы с Северного Кавказа. Не было веры и самому Девлет-Гирею, две жены которого были черкешенками из семьи князя Тарзатыка, а их братья служили при дворе крымского хана. Да и мать наследника крымского хана тоже была черкешенкой.

Уже в июле 1568 года в Крым прибыл отряд османских войск с пятьюдесятью пушками. Весной следующего года в Кафу морем прибыло 17 тысяч конных сипахи и пятая часть всего янычарского войска, насчитывавшего в то время около 14 тысяч человек. Помимо них в походе приняли участие 7 тысяч вспомогательного войска из арнаутов (албанцев), валохов и жителей подвластных Порте Дунайских княжеств. Султан отдал приказ паше Кафы Касиму возглавить войско, идти к Переволоке, каналом соединить Дон с Волгой, а затем взять Астрахань. Вместе с турками в поход двинулся и хан Девлет-Гирей с пятьюдесятью тысячами всадников. Турецкие суда с тяжелыми пушками плыли по Дону от Азова до Переволоки.

Со стороны Московского государства выступила полевая армия в 50 тысяч человек. Имелась у Ивана Грозного и так называемая «Запасная армия» в 100 тысяч человек, но участия в боях она так и не приняла.

Первый бой произошел между русским разведывательным отрядом из донских казаков и передовыми частями османского войска на реке Северский Донец. 31 мая османское войско выступило из Кафы (Крым) на Азов. В Азове армия разделилась на две походные группировки. Татаро-ногайские части и незначительная часть сипахи двинулись к Астрахани через Ногайскую орду и прибыла в город 5 августа 1569 года. Основные силы двигались в направлении Дон — Волга, где и принялись копать канал. Здесь же произошло в середине августа сражение с войском князя Серебряного, который командовал отдельным стрелецким отрядом. Нападение оказалось неожиданным и закончилось полным разгромом сипахи и основных янычарских войск. Правда, окончательного поражения туркам удалось избежать из-за несогласованности русских войск. Тем не менее от планов захвата Астрахани они не отказались и начали осаду города. Однако русские сражались отчаянно, и в конце концов османы отступились.

Впрочем, иначе уже и не могло быть: турецкая армия не имела надежного тыла и осадной артиллерии, которая осталась в бескрайних степях между Доном и Волгой. Сказались и острейшие разногласия между османскими и татарскими военачальниками, которые постоянно выясняли отношения между собой в ущерб общему делу. К тому же крымские татары не имели опыта ведения длительной осады, и Касим был вынужден отпустить их на зимовку.

И вот тогда-то взбунтовались янычары и, как вспоминал плененный турками посол к ногайцам Семен Мальцев, «пришли турки на пашу с великой бранью, кричали: нам зимовать здесь нельзя, помереть нам с голоду, государь наш всякий запас дал нам на три года. А ты нам с Азова велел взять только на сорок дней корму, астраханским же людям нас прокормить нельзя; янычарам все отказали: все с царем крымским прочь идем!»

Ситуация осложнялась еще и тем, что русские подбросили Калыму через пленного дезинформацию о том, что к Астрахани идет Серебряный с 30 тысячами ратников и Иван Бельский со стотысячным войском. Касим дрогнул. 20 сентября турки зажгли свою деревянную крепость. В шестидесяти верстах от Астрахани их встретил гонец Селима II и передал приказ султана «зазимовать и учинить по весне взятие Астрахани, а всем ногаям и татарам раздать великое жалованье». Но, увы, остановить бегущее войско какой-то там грамотой было уже невозможно, и хитрый Девлет-Гирей повел войска так называемой Кабардинской дорогой через безводные степи к Крыму. В пути из-за отсутствия воды и пищи погибло очень много турок, и оставшиеся в живых в полный голос заговорили о том, что ими правит несчастливый султан.

В 1570 году Иван Грозный направил дьяка Новосильцева в Стамбул якобы поздравить Селима II с восшествием на престол. И тот так изложил ему свою версию покорения Казани и Астрахани: «Государь наш за такие их неправды ходил на них ратью, и за их неправды Бог над ними так и учинил». Послы Ивана Грозного по-царски наградили фаворита султана Мехмет-пашу, и хотя им так и не удалось добиться признания захвата Астрахани и заключения мира, от намерения посылать турецкие войска как против Астрахани, так и против Руси вообще Селим II отказался.

В октябре разбитое и полностью деморализованное османское войско вернулось в Азов. Великий визирь был в бешенстве: Османская империя потерпела крупнейшее политическое и военное поражение той эпохи, и, таким образом было приостановлено массированное наступление на Центральную и Юго-Восточную Европу. Что же касается Московского государства, то, значительно укрепив свои позиции на Северном Кавказе, Волге и Каме, откуда открывался путь в Сибирь, оно так пока и не обеспечило себе выход к побережьям Азовского и Черного морей.

Русское войско окрепло в военном отношении. Оно научилось деблокировать осажденную часть крепости, использовать речные гребные суда, а стрельцы победили лучшую в мире пехоту того времени — янычар. Конечно, война не разрешила всех русско-турецких противоречий, но столь мощного вторжения османских войск на русские земли не было уже никогда.

Дело на этом не кончилось, и, избавившись от турецких войск, Девлет-Гирей потребовал от Ивана Грозного… Казань и Астрахань! А когда тот отказал, он собрал стодвадцатитысячное войско и двинулся на Русь. В мае он сжег Москву и, услышав о приближении большого русского войска, забрал много пленных и ушел. Однако летом 1572 года он снова двинулся на Русь. Но на этот раз удача отвернулась от него. В 50 километрах от Москвы на берегу реки Лопасни его встретил князь Воротынский и в тяжелом бою разбил татарское войско. На этом и закончилась борьба за Казань и Астрахань и за «османское наследство»…

В 1453 году пал Константинополь, и после того как над Великой Софией, превращенной в мечеть, был воздвигнут полумесяц, духовной наследницей Византии и всего православия стала Россия. Москву стали называть третьим Римом, а русский царь виделся в будущем охранителем вселенского православия. И для этого имелись все предпосылки. С одной стороны, порабощенные Османской империей греки и балканские славяне взывали к России о помощи и просили освободить их от мусульманского владычества, с другой — к совместной борьбе с турками и изгнанию их из Европы призывал Россию Ватикан. Ну а в качестве награды и те и другие обещали русскому царю древний престол византийских императоров. Но в этих призывах и обещаниях не все было просто и ясно. Константинопольский престол был всего лишь приманкой для русских в огромном клубке политических игр и интриг вокруг восточного вопроса. Ватикан делал все возможное, чтоб втянуть Россию в борьбу с Османской империей, ослабить ее и в конце концов подчинить Православную церковь своему влиянию. В 1581 году в Москву приехал новый посланник Папы иезуит Антонио Поссевино. Он вручил Ивану Грозному книгу о флорентийском соборе в богатом переплете и без обиняков заявил: «Если ты соединишься верою с Папой и всеми государями, то при содействии их не только будешь на своей прародительской вотчине, в Киеве, но и сделаешься императором Царьграда и всего Востока!» Однако Грозный и не подумал хватать брошенную ему наживку и отвечал: «Мой долг заправлять мирскими делами, а не духовными… Нам же без благословения митрополита и всего священного Собора говорить о вере не пригоже… Что же до Восточной империи, то Господня есть земля, кому захочет Бог, тому и отдаст ее. С меня довольно и своего государства, других и больших государств во всем свете не желаю». Однако латиняне и не думали отступать, в Москву из Рима ехал посланец за посланцем, но русские цари и не думали воевать с туками. «Наши прадеды (Иоанн и Баязет), — писал в 1584 году турецкому султану Федор Иоаннович, — деды (Василий и Сулейман) и отцы (Иоанн и Селим) назывались братьями и в любви ссылались друг с другом, да будет любовь и между нами».

Но… Борис Годунов уже думал иначе и, враждебно настроенный к Османской империи, весьма деятельно помогал Австрии в войне с ней. Слишком уж лакомым куском выглядел константинопольский престол для преемницы православной веры и рано или поздно, но кто-нибудь из русских царей должен был сказать свое веское слово! Первые попытки овладеть этим престолом предпринял Алексей Михайлович. Для этого он повел церковную реформу, целью которой являлось достижение полного единообразия в обрядах с греческой церковью и другими восточными церквами греческого обряда. И именно это церковное единообразие с восточным православием и было первой и весьма необходимой ступенью будущего единения всех православных народов под скипетром русского царя.

Незадолго до собора 1666 года, который должен был окончательно утвердить реформу, царь получил с Востока «Судебник» и «Чиновник всему царскому чину прежних царей греческих». Иными словами, он уже примерял древнюю корону византийских императоров и отрабатывал ритуал будущей коронации на византийский престол. Именно в его царствование все громче слышались призывы к борьбе с Османской империей, особенно из уст любимца царя, известного дипломата А. Л. Ордина-Нащекина, который в конце концов и настоял на союзе с Польшей против Турции.

Петр Первый уже с детства был ориентирован отцом на наследование византийского престола, и одним из основных направлений его внешней политики стала борьба с Турцией. Правда, после неудач с Азовом царь вовремя осознал, что Константинополь — мечта далекого будущего, и все свое внимание обратил на берега Балтийского моря.

Идея утверждения в южных морях с прицелом на византийский престол была положена и во внешнюю политику Екатерины, и ее царствование проходило в бесконечных войнах с Османской империей. Да, теперь Россия окрепла, и ей было вполне по силам снова водрузить крест над Святой Софией. Да вот только Европа была против и делала все возможное, чтобы не допустить Россию к Средиземному морю. «Отдать Константинополь России? — спрашивал Наполеон и сам же отвечал: — Никогда! Ведь это мировая империя!»

Павел I и Александр I были настроены куда менее решительно и проявляли известные колебания в восточном вопросе, но уже Николай I попытался разобраться с Турцией по-настоящему во время Крымской войны. Но и на этот раз его стремление натолкнулось на непреклонную волю Европы, для которой «больной человек», как называли Османскую империю, все еще оставался основным фактором европейского равновесия.

Запад очень боялся усиления России на Ближнем Востоке, где он и сам имел весьма серьезные интересы.

После поражения в Крымской войне, казалось, было покончено с мечтой о византийском престолонаследии. Ведь России было запрещено иметь на Черном море военный флот и базы, а поражение в войне и тяжелое экономическое положение привели к возникновению в стране революционной ситуации. И именно эта попытка овладеть Константинополем создала первую крупную трещину в российском государственном корабле.

Но гораздо хуже было все же то, что теперь политическое соперничество Востока и Запада начало переходить в конфронтацию. И, по словам Энгельса, вопрос теперь стоял так: «Он (панславянизм) ставит Европу перед альтернативой: либо покорение ее славянами, либо разрушение навсегда центра его наступательной силы — России». Вот так восточный вопрос дал повод врагам России и православия открыто призвать европейцев к уничтожению России во имя свободного Запада.

Однако Россия и не подумала отступаться от своей вековой мечты, и особенно выделялось в этом отношении царствование Александра II, когда идея византийского престолонаследия русским царем стала настоящей идеей-фикс русского общества. Тютчев, Аксаков, Достоевский, Катков, Самарин… «Рано или поздно, — повторял Достоевский, — но Константинополь должен быть наш. Это единственный наш выход в полноту истории!» Более того, в России стали поговаривать уже не только о Восточной православной империи, но и о всемирной христианской монархии, во главе которой должен стоять русский царь.

«Неужели правда, — с необыкновенным восторгом вопрошал Тютчев, — что Россия призвана воплотить великую идею всемирной христианской монархии, о которой мечтали Карл Великий, Карл Пятый, Наполеон, но которая всегда рассеивалась как дым перед волей отдельных личностей? — с не меньшим восторгом отвечая: — Да, конечно же правда!»

И это несмотря на то, что незадолго перед смертью Николай I заявил о том, что Крымская война раскрыла ему всю «ошибочность внешней политики», а Александр I весьма скептически относился к византийскому престолу и был твердым противников конфронтации с Османской империей.

Ну а что же Запад? Нравились ли ему подобные воззрения наиболее просвещенной части русского общества. Да, нравились, но отнюдь не ради их воплощения в жизнь (этого он бы никогда не допустил), а только как повод втянуть Россию в какую-нибудь очередную военную авантюру, что в конце концов и случилось в 1877 году. Восстания на Балканах в семидесятых годах XIX века с новой силой всколыхнули русское общественное мнение и оживили идеи панславянизма. «В опьяняющей атмосфере Московского Кремля, — писал М. Палеолог, — говорили лишь о Византии, Золотом Роге, Святой Софии, завещании Петра Великого и об исторической миссии русского народа». «Как русские, — восклицал на всю страну М. Погодин, — мы должны взять Константинополь для своей безопасности. Как славяне мы должны освободить миллионы наших старших единоплеменников, единоверцев, просветителей и благодетелей.

Как европейцы мы должны сохранить восточную церковь и возвратить Святой Софии ее вселенский крест. Все зовет Россию в Константинополь: история, обстоятельства, долг, честь, нужда, безопасность, предания, соображения, наука, поэзия…»

Русская армия и на самом деле смогла выйти к тем самым воротам Царьграда, на которых князь Олег некогда прибил свой щит. Казалось, еще немного — и сбудется вековая мечта русских царей! Но не тут-то было! Запад грудью встал на защиту Османской империи, Англия мгновенно двинула свой флот к Константинополю и, объявив мобилизацию, стала угрожать Москве войной. И снова Россия ушла ни с чем, поскольку воевать с Англией у нее не было сил…

Болгария получила независимость и тут же заняла антироссийскую позицию, приведшую к разрыву дипломатических отношений между двумя странами почти на десять лет.

Шло время, идея продолжала жить, а Царьград в руки так и не давался. Но вот началась Первая мировая война, и у России появилась новая возможность водрузить крест на Святой Софии. С подачи Запада, в какой уже раз пообещавшего русскому царю престол византийских императоров за его участие в бойне народов.

«Мы, — заявил председатель Совета министров Горемыкин на одной из встреч в Зимнем дворце, — не могли позорно отступить перед брошенным нам вызовом!» Его призыв мгновенно подхватила вся общественность России. «Будем надеяться, — выразил общее мнение Б. Глубоковский, — что Россия на этот раз твердо и непреклонно будет добиваться открытия Босфора».

«Осуществление наших национальных задач стоит на верном пути. Мы уверены, — вторил ему Милюков, — что выполнение главнейших из этих задач — приобретение Проливов и Константинополя — будет своевременно обеспечено». «И ради евангельской жемчужины, каковой являлась Святая София, — заявлял Трубецкой, — Россия должна быть готова отдать все, что имеет».

В 1913 году проект о том, что в случае европейских потрясений русская политика должна упрочить за отечеством господствующее положение в Константинополе и на ведущих к нему Проливах, был представлен на одобрение императора и утвержден им. Константинопольская приманка сработала и на этот раз. «Проливы, — писал российский посланник в Сербии князь Трубецкой, — для нас не только средство, но и конечная цель, коею осмысливается вся нынешняя война и приносимые ею жертвы». И, конечно, говорить о защите какой-то там Сербии было смешно. Россия очень боялась, что на Проливы придут Австрия и Германия. Весною 1915 года Англия попыталась овладеть Константинополем и Проливами. Однако галлипольская операция провалилась, и англичанам пришлось ждать еще целых три года, чтобы установить контроль над столицей поверженной Османской империи и Проливами. Трудно сказать, как повела бы себя в этой ситуации царская Россия, но она перестала существовать. Пришедшие к власти большевики сделали все возможное для того, чтобы новый правитель Турции Ататюрк изгнал англичан, не дав им закрепиться на столь важных в стратегическом отношении Проливах. Что же касается самой идеи византийского престолонаследия, которая подогревала аппетиты русских царей в течение почти трехсот лет, то она сыграла весьма негативную роль в истории нашей страны. И, как знать, не она ли привела к расколу русской церкви и гибели самой русской государственности?

Кавказская война, о которой основная масса россиян имеет весьма приблизительное представление, всегда ассоциировалась у многих с именем имама Шамиля, который в течение нескольких десятков лет был на Кавказе идейным вдохновителем борьбы с Россией. Каким же образом Шамилю удавалось объединять и направлять десятки горных племен и кланов, которые никогда не проявляли особой дисциплины и желания подчиняться.

Он родился в небольшом аварском селении Гимры в горах Дагестана и с раннего детства отличался крайней замкнутостью и любовью к одиночеству. Молчаливый, мечтательный и своенравный, он мог неделями жить в горах и чувствовать себя в своей стихии. У него не было никакого желания общаться со своими сверстниками, за что его и не любили односельчане. В юности у него был только один друг — Гази-Муххамед, старше Шамиля на несколько лет, необыкновенно молчаливый. Шамиль говорил о нем: «Молчалив, как камень!»

Объяснялась эта особенность тем, что Гази-Мухаммед готовил себя к духовной карьере и большую часть дня проводил за молитвами. Шамиль начал читать Коран в шесть лет, но вместе с тем он был настоящим непоседой и очень любил бороться, прыгать и плавать. Он всегда старался быть первым и очень скоро стал одним из самых искусных наездников Дагестана. Ну а о его умении владеть шашкой и стрелять в цель уже ходили настоящие легенды.

Постоянное общение с Гази-Мухаммедом привело Шамиля от изучения Корана к желанию стать первым учеником знаменитого муллы Джамалуддина из Кази-Кумуха. Правда, для этого ему пришлось покинуть родной аул и отправиться вместе со своим товарищем в Ун-цукуль, где он серьезно занялся арабским языком и литературой, логикой, теологией и философией. Не растерял он и воинских навыков и время от времени вместе с другими молодыми людьми принимал участие в боях с отрядами генерала Ермолова. По сути дела, уже тогда он стал одним из самых активных участников разгоравшейся Кавказской войны.

Прошло несколько лет, и Шамиль добился своего: Джамалутддин признал его своим первым учеником. Но он шел уже дальше и очень скоро увлекся особым мусульманским учением — мюридизмом. «Христианский русский царь хочет владеть правоверными, как владеет своими мужиками, — заявил однажды Шамиль. — Значит, нужно с ним вести войну за свободу». Впрочем, он намеревался воевать не только с русским царем, но и с теми аварскими ханами, которые не желали признавать законы шариата, и собирался лишить их власти над правоверным Дагестаном.

Чтобы поднять горцев на борьбу, Шамиль отправился по аулам и призывал их к священной войне — газавату. Его властная натура, образованность и умение хорошо говорить сделали свое дело, и уже очень скоро попавшие под его влияние горцы признали его имамом Чечни и Дагестана, наградив его духовным авторитетом, который был гораздо сильнее любой светской власти.

Тем временем русские двинули против нового владыки Кавказа трех генералов: Розена, Вельяминова и Вольховского. И в первом же бою с русскими отрядами, состоявшемся 17 октября 1832 года в горном ущелье близ родного аула, Шамиль понял простую истину: в прямых столкновениях ему никогда не победить русских, имевших над ним огромное численное преимущество. Но дрался он отчаянно, а когда горцев осталось всего несколько десятков человек, вместе с Гази-Мухаммедом бросился в рукопашный бой. Его приятель был мгновенно убит, Шамиль зарубил двух солдат, а когда третий всадил ему в грудь штык, он одной рукой выдернул его, а другой ударил своего врага саблей.

Шамилю удалось выйти из окружения. Он спрятался в родных горах и три месяца лечил раны. И хотя он не потерял своего духовного авторитета и его возвращения ждали, имамом стал Гамзат-Бек, а Шамиль выступил его наместником. Прошло целых два года, прежде чем Шамиль снова стал имамом, но произошло это только после того, как Гамзат-Бек был убит в мечети за убийство знатного аварского хана. И тогда народ и ученые сделали свой выбор!

На этот раз Шамиль не спешил выступать против русских, а занялся наведением порядка в собственных горах, вводя мусульманское право. Слишком уж разнились обычаи и традиции многочисленных племен и родов, но самым печальным было то, что они совершенно не мешали распространению среди горцев пьянства, грабежей, невежества и, что было особенно печально, своеволия. Не было среди удельных князьков и дисциплины, так необходимой на войне и без которой было немыслимо воевать с мощной и хорошо организованной русской армией.

Шамиль не стал выдумывать ничего нового и решил править железной рукой, безжалостно карая смертью за обман, измену, разбой и грабеж. Такому же наказанию подлежал любой горец и за сопротивление мюриду, за несовершение пяти обязательных молитв в день и неотчисление определенного процента в пользу бедных. Наказанию подлежали и те, кто нарушал шариат и предавался таким нечестивым занятиям, как слушание музыки, танцы и курение трубки! Ну а тем, кто все-таки осмеливался танцевать, мазали сажей лицо, сажали на ишака лицом к хвосту и возили по селению. Тем же, кто не желал отказываться от курения, продевали сквозь ноздри бечевку и привязывали к ней горящую трубку. Но больше всего на свете Шамиль ненавидел пьянство, и еще ребенком он пообещал любившему вино отцу зарезать себя, если тот останется рабом отвратительной привычки. Отец пить перестал, а Шамиль, став имамом, заменил положенные по шариату сорок ударов палкой за пьянство смертной казнью. Главным его достижением была отмена крепостного права, противоречившего мусульманской идее о равенстве всех людей. Да, зачастую он заменял обычаи и традиции предков своими законами, но уже в 60-х годах XIX столетия из них можно было составить своеобразный кодекс, и их справедливость вызывала уважение всех честных горцев. Но держалось это уважение главным образом на страхе. Со своими противниками Шамиль не миндальничал, и только по одному его приказу были сожжены тридцать три телетлинских бека, а одиннадцатилетний наследник аварских ханов Булач-Хан брошен с высокого обрыва в горную речку. Шамиль не был просто «удачливым и хитрым атаманом», даже самые удачливые и хитрые не способны подчинить себе чуть ли не весь Кавказ и на протяжении тридцати с лишним лет сражаться с Россией. Это был мудрый правитель и законодатель и прекрасный военачальник, не только руководивший своими джигитами, но и сам принимавший участие в боях. С рыжей бородой, окрашенной хной, на бело-сером в яблоках коне, он всегда был в первых рядах сражавшихся и приносил удачу.

Конечно, русским подобное геройство было не по душе, они направляли против Шамиля все большие силы, и в 1839 году имам только чудом сумел уйти из своей резиденции в ауле Ахульго после трехмесячной осады. Восемь месяцев о нем не было слышно, и Россия уже начала праздновать победу. Но, как оказалось, рано. Шамиль снова вернулся, и теперь его союзниками стали Большая и Малая Чечня. Именно Чечня обратилась к Шамилю с просьбой либо защитить ее, либо разрешить ей отдаться под власть белого царя. Хорошо зная, что за подобное отступничество им грозит смерть, чеченские послы передали свое предложение Шамилю через его мать. И тем самым поставили его перед трудной дилеммой. Ведь, приняв послов, мать совершила преступление, и Шамиль был обязан наказать ее.

Три дня провел он в молитвах, пока наконец не «услышал» голос Аллаха. «Кто первым высказал свои столь постыдные намерения, — сообщил ему Всевышний, — дай тому сто ударов плетью!» Однако Шамиль смог ударить мать только пять раз, после чего упал без чувств. Затем он заставил послов Чечни прочитать предсмертные молитвы и… отпустил их домой.

Сдаваться на милость русских он не собирался и, прекрасно понимая, что в открытом бою ему не победить русскую армию, повел партизанскую войну. К концу 40-х годов XIX столетия он достиг пика своей славы, объявил своего сына наследником принадлежавшей ему духовной власти. Этим он вызвал недовольство горцев, заговоривших о том, что Шамиль заботится лишь о себе и своей семье. К тому же народ прекрасно видел, что наибы-управители, которых Шамиль объявил своими апостолами, заботились прежде всего о своем кармане а на все остальное им было наплевать.

Понимал ли это сам Шамиль? Да, конечно, понимал и с горечью выслушивал суждения своего сына, прошедшего обучение в Пажеском корпусе поручика гвардейского уланского полка, о своем убогом войске. Правда, уже очень скоро и сам Шамиль, и его братья стали чуждаться Джамалуддина, который настойчиво просил отца примириться с могучим русским царем. И кто знает, чем бы закончилась вся эта история, если бы тот вдруг не умер от чахотки.

К тому времени русские уже научились воевать в горах, и кольцо окружения неумолимо сжималось вокруг горной резиденции Шамиля аула Ведено. И тогда имам потребовал от всех своих сторонников дать клятву стоять до конца! Но, увы… слишком велико было превосходство русской армии, Чечня была покорена, и Шамиль с остатками верных наибов отошел в аул Гуниб. По дороге его обоз был ограблен его же сторонниками, и оставшийся всего с четырьмя сотнями джигитов Шамиль был обречен.

После долгих раздумий Шамиль пошел на переговоры с Барятинским, и тонкий дипломат полковник Лазарев стал убеждать имама в том, что его сопротивление бессмысленно, что дальнейшая борьба только приведет к ненужным жертвам и что Барятинский сохранит имаму не только жизнь, но и возможность жить с семьей в Мекке. 26 августа 1859 года Шамиль принял историческое решение прекратить борьбу и вышел навстречу князю Барятинскому. Он не верил Лазареву и даже не сомневался в том, что его убьют. Но и сдаваться на милость победителю он не собирался и решил дорого отдать свою жизнь вместе с пятьюдесятью верными ему наибами.

К его великому изумлению, при его появлении грянуло громовое «ура». В небольшой роще имам встретил князя и сказал: «Я тридцать лет дрался за религию, но теперь мои народы изменили мне, да и сам я утомился. Поздравляю вас с владычеством над Дагестаном и от души желаю государю успеха в управлении горцами для блага их!»

Шамиля отправили в Россию, где его принял сам Александр II, который повелел положить имаму двадцать тысяч рублей ежегодно и поселил его в Калуге. В марте 1870 года Шамиль получил разрешение отправиться в Мекку, правда, для этого ему пришлось написать клятвенное письмо, что он не причинит России никакого вреда. Великого деятеля ислама с почетом встретили в мусульманском мире, турецкий султан оказал ему большие почести и особенно полюбил его после того, как он предотвратил его войну с египетским Исмаил-пашой. В Мекке за ним постоянно ходили толпы паломников, ловившие каждое брошенное знаменитым имамом слово.

Вскоре Шамиль переехал в Медину, где и умер в возрасте семидесяти двух лет после неудачного падения с лошади. Его могила в святом для всех мусульман месте и по сей день является одним из самых почитаемых мусульманами всего мира мест…

Почти восемьдесят лет прошло с того дня, когда советское правительство во главе с Лениным согласилось отдать Турции часть Армении с такими известными городами, как Карс, Эндижан и Эрзрум. Много воды утекло с той поры, но и по сей день не утихают ожесточенные споры вокруг той сделки руководителей СССР и Турции. Но если все-таки вспомнить обстановку того непростого времени, то можно увидеть, что сделки как таковой не было и уступка большевиков была далеко не добровольным актом, а лишь следствием сложившейся политической обстановки…

Как утверждали люди, хорошо знавшие Ататюрка, о тактическом союзе с большевиками он заговорил уже в 1919 году, когда Советам, ведущим отчаянную борьбу с Западом, было далеко не безразлично, кто будет править Турцией. И ничего странного не было в том, что на дух не переносивший коммунистические идеи Кемаль шел на сотрудничество с большевиками. Ленина он, конечно, не читал, но о необходимости компромиссов знал по опыту.

Да и сам Ленин был далеко не прочь заручиться «дружбой» с человеком, от которого зависело будущее южного соседа России. И, как указывают некоторые источники, уже летом 1919 года в Хавзе состоялась встреча Кемаля с Семеном Буденным, обещавшим ему деньги и все необходимое для того, чтобы одни люди могли как можно успешнее убивать других. Правда, вместе с пушками простоватый Семен Михайлович предложил принять и коммунистическую веру, способную, по его словам, осчастливить турецких братьев в их борьбе за светлое будущее с кровопийцами-буржуями!

Однако Кемаль не внял призывам и предпочел пулеметы! Вернее всего, это только легенда, и, говоря откровенно, вряд ли Ленин и Троцкий, знавшие истинную цену косноязычному кавалеристу, послали бы его на подобные переговоры, но то, что на его месте могли оказаться совсем другие люди, гораздо более умные, сомнений не вызывает.

Знал ли Ленин, с кем ему придется иметь дело? Судя по всему, знал и не строил на этот счет никаких иллюзий. Вряд ли добавляла ему оптимизма и характеристика, данная Ататюрку позже работавшими в Анкаре дипломатами. «Мустафа Кемаль, — писал в своей служебной записке в Наркоминдел первый секретарь полномочного представительства РСФСР в Турции Умпал-Ангорский, — весьма оригинальная фигура на фоне своеобразной восточной переходной эпохи монархического сатрапизма и буржуазного демократизма. Он полностью представляет турецкий государственный строй со всеми его пороками. Личность Мустафы Кемаля, безусловно, выдающаяся в Турции по своему уму, энергии, силе воли, способности убедить (внушением кажущейся искренности даже недоверчиво относящихся к нему лиц). Главным его движущим импульсом является большое честолюбие. Для достижения намеченной цели в ход пускается все, и он идет к ней, не считаясь ни с чем. В своей политике он являет себя полностью беспринципной личностью, использующей систематические провокации среди туземных общественных течений и группировок». Комментарии, как говорится, излишни…

Впрочем, Кемаль тоже не обольщался в отношении Ленина. «Намерение большевиков дружить с Турцией, — как-то заметил он на своем выступлении в меджлисе, — есть не что иное, как всего только лозунг, с помощью которого они собираются произвести впечатление на Запад и исламский мир! Но в то же самое время они сделают все возможное, чтобы как можно сильнее привязать к себе Турцию! И, по сути дела, и у англичан, и у большевиков одна задача: так или иначе завоевать Турцию. Только первые стараются сделать это с помощью оружия, а вторые — с помощью идей!» Затягивать заключение своего «брака по расчету» ни Ленин, ни Ататюрк не стали, в октябре 1919 года в Москву отправился Халиль-паша, а уже на следующий год в Турцию тайными путями была отправлена первая партия оружия.

Конечно, это была далеко не бескорыстная помощь, как о ней говорили до самого недавнего времени. После того как был развеян миф о всемирной революции и даже Ленину стало ясно, что никаких революционных битв ни в Европе, ни тем более в Америке не предвидится, вождь всемирного пролетариата обратил свой взор на Восток, где за свою независимость уже пытались бороться Афганистан, Персия и Турция.

Но дело было не только в идеях. Стоило только Ататюрку потерпеть поражение, и Ленину пришлось бы иметь дело не с дружественной страной, а с той же самой Антантой, которая не только оккупировала почти всю Анатолию, но и собиралась образовать независимую Армению под американским мандатом! И именно поэтому Ленину пришлось делать хорошую мину при плохой игре и все возможное для будущей победы Ататюрка. «В Турции стоят у власти националисты и октябристы, готовые в любую минуту продать нас Антанте!» — восклицал он и… слал этим самым националистам и октябристам деньги, оружие и боеприпасы!

Понимал ли сам Ататюрк всю выгоду создавшегося положения? Да, конечно, понимал и пользовался им! Тем более что козырь у него всегда был в запасе, такой сильный козырь, как запугивание Москвы заигрыванием с Западом, точно так же, как он пугал Запад своим сближением с Советами. И когда из-за обострения ситуации в Закавказье Москва несколько уменьшила помощь, Кемаль сразу же ударил этим козырем, заключив соглашение с Францией, которая являлась злейшим врагом советской России.

Подписание анкарского договора весьма встревожило большевиков, и в Анкару был срочно направлен официально представлявший Украину Михаил Фрунзе. Кемаль повел себя настолько сдержанно, если не сказать холодно, что Фрунзе сразу же дал телеграмму Троцкому: «Успешность переговоров с правительством Анатолии, — писал он, — стоит в прямой связи от размеров той реальной помощи, которую мы в состоянии сейчас же оказать правительству Кемаль-паши. Я считаю практически целесообразным послать вместе со мной или в скором времени после моего отъезда известное количество военного имущества и снаряжения неосновных образцов, которое мы безо всякого ущерба для снабжения нашей армии могли бы направить турецкому командованию. Такого рода реальное подкрепление дипломатических уверений в нашем дружеском расположении к правительству Ангорской Турции должно дать самые благоприятные результаты, и самый из них первый и важный — удержание Турции в пределах нашей ориентации».

И стоило только Фрунзе «рядом конкретных и практических дел доказать, что Россия остается верной своим обязательствам», как отношение к его делегации мгновенно изменилось и ей были предоставлены все документы договора с Францией.

«Удержание Турции в пределах советской ориентации» обошлось России в 100 тысяч винтовок, столько же ящиков патронов, 3,5 тысячи пулеметов, 550 тысяч снарядов и в огромное количество другого военного снаряжения! Но игра стоила свеч, и Фрунзе не торговался.

Все же, несмотря на действенную помощь большевиков, им не удалось удержать Кемаля от контактов с Западом. И дело здесь было уже не только в неприятии им представлявшейся ему совершеннейшей чепухой доктрины коммунизма и полном отсутствии иллюзий по отношению к ее носителям. Сама жизнь уже вовлеченной в сферу капиталистических отношений страны и ее прошлое заставляла его строить новые отношения с Западом. Тем не менее тонко чувствовавший ситуацию Кемаль поспешил заверить Москву в том, что ни один из этих контактов не будет направлен против нее! И далеко не случайно в октябре он подписал Карсский договор с республиками Закавказья в присутствии официального представителя России, полностью обезопасив свои восточные границы, представлявшие собой из-за постоянных стычек с армянами и курдами самый настоящий пороховой погреб.

Правда, к этому времени он уже получил все, что хотел. Произошло это так. После того как Англия натравила на Турцию возглавляемую дашнаками Армению, дабы еще больше ослабить Кемаля и не допустить создания общей границы Турции с советской Россией, давно рвавшийся в бой Карабекир взял Карс и вышел на границы, какими они были в 1914 году.

Брошенному Англией на произвол судьбы Эриванскому правительству не оставалось ничего другого, как только подписать перемирие с Турцией в Александрополе. «Дашнакская Армения, — весьма справедливо писал по этому поводу Сталин, — пала, несомненно, жертвой провокаций Антанты, натравившей ее на Турцию и потом позорно кинувшей ее на растерзание турок. Едва ли можно сомневаться в том, что у Армении не осталось никаких возможностей спасения, кроме одного: союза с Россией…»

Поставленный перед необходимостью из двух зол выбирать меньшее, 29 ноября 1920 года Революционный комитет Армении объявил о провозглашении в ней советской власти, и таким образом и Анкара и Москва получила столь необходимый им коридор.

Советизация Армении и уступка нескольких городов Кемалю и по сей день в трудах некоторых историков представляется только результатом сговора большевиков с Кемалем! Но это далеко не так! Да и как могла Россия в те тревожные для себя годы заботиться о привязанной к Антанте и поддерживавшей Деникина и Врангеля дашнаковской Армении! Вполне понятно, что она пеклась в первую очередь о собственных интересах. Хотя определенная игра, конечно, велась!

Но и в этом нет ничего странного и уж тем более удивительного. Хотел Кемаль отдавать отторгнутые от Турции Севрским договором вилайеты? Конечно, нет! Могла Россия получить их в составе Армении? По всей вероятности, нет, иначе бы обязательно удержала! И для Москвы «брак по расчету» с Кемалем был куда дороже судьбы, по сути дела, враждебной ей по тем временам Армении! Заботясь о «продававших их», по словам Ленина, «Антанте, националистах и октябристах», Москва думала в первую очередь о себе самой! Ведь Проливы находились в руках воевавшей с ними Антанты, и они не могли исключать возможность новой интервенции. И уж, конечно, большевикам совсем не хотелось видеть у себя на границах находившуюся под американским мандатом независимую Армению! Не оздоровляли обстановки и постоянные слухи о том, что Кемаль ведет переговоры с проанглийски настроенным султанским правительством. Армения была обречена, поскольку и большевикам и Кемалю был жизненно необходим коридор, по которому Москва могла переправлять оружие и все необходимое для воюющей армии.

Искать виноватых во всей этой несложной истории бессмысленно! Добровольно от территорий не отказывался никто, и больше всегда получал тот, кто оказывался хитрее и у кого были лучше обстоятельства! На этот раз повезло Турции, а все остальное уже не имело никакого значения! И сам Кемаль достаточно ясно выразил все, что думал по этому поводу в связи с несколько запоздалым решением Вильсона по Армении, по которому ей отходили уже завоеванные Карабекиром Эрзурум, Ван и Битлис. «Бедный Вильсон, — с нескрываемой насмешкой заметил он, — так и не понял того, что границы защищаются только с помощью штыков, силы и чести!»

Вот так «дружили» между собой Ленин и Ататюрк, и, какой бы странной и удивительной эта дружба не казалась, она сыграла свою роль как для становления новой, теперь уже кемалистской Турции, так и для безопасности Советского Союза…

Постоянно беседуя с приятелями о Великой французской революции, Ататюрк стал интересоваться историей своего народа и с восторгом слушал рассказы Тевфик-бея о борьбе новых османов, как называли первых турецких революционеров, за конституцию.

Ататюрк, не имевший специальных знаний, конечно, вряд ли видел разницу между абсолютной и конституционной монархией, да по большому счету и не эти пока еще совершенно отвлеченные для него величины, интересовали его, а люди, которые первыми осмелились выступить против власти.

Начитавшись революционных поэтов, он мечтал о подвигах и, конечно, хотел слышать о них! Революция, борьба, жертвы, — вот что в первую очередь привлекало юношу. Разумеется, новые османы должны были походить на созданных его горячим воображением романических героев без страха и упрека. Иначе просто не могло быть: ведь ими руководил Намык Кемаль, так любимый им!

И Кемаль с восторгом слушал о том, как новые османы готовили покушение на великого визиря Али-пашу, олицетворявшего главное имперское зло. Но предатель выдал смельчаков, и все они были вынуждены бежать за границу. Но борьбы не прекратили и в конце концов все же уговорили султана принять конституцию!

Конечно, знай Тевфик-бей побольше, Кемаль услышал бы от него совсем другую историю и узнал бы о том, как самый выдающийся государственный деятель того времени Мидхат-паша после нескольких государственных переворотов, дорогого ему стоивших, возвел на престол тридцатичетырехлетнего сына наложницы бывшего султана Абдул Хамида II, обещавшего в обмен на султанский трон даровать стране конституцию. Узнал бы он и о том, как, едва опоясавшись мечом, Абдул Хамид сразу же забыл все свои обещания и только после того, как на Ближнем Востоке вспыхнул кризис 1875–1877 годов и Абдул Хамид дал согласие на проведение в Стамбуле международной конференции по обсуждению условий мира между воевавшими сторонами и проведению реформ в империи, султан выбрал из двух зол меньшее и даровал стране конституцию.

Ну и, конечно, он узнал бы о том, как, изгнав из страны Мидхат-пашу и разогнав совершенно не нужный ему парламент, Абдул Хамид установил самое страшное в истории Османской империи правление. Никто, включая даже самых высокопоставленных чиновников, не был в те годы защищен в ней от насилий, утраты имущества, свободы, а нередко и самой жизни. Люди исчезали ночью, и не всегда было даже понятно, за что их брали. В министерствах и ведомствах ряды чиновников редели буквально на глазах, а многие молодые офицеры армии и флота заплатили за свои либеральные убеждения жизнью.

Десятки, если не сотни тысяч султанских шпионов работали в армии, учебных учреждениях, в чиновничьих палатах и даже в семьях. И на основании их доносов султан каждый день отдавал приказы об арестах, ссылках и тайных убийствах. «Темные улицы застыли от страха, — описывал в своих мемуарах известный писатель Халид Зия те страшные времена. — Чтобы перейти из одной части города в другую, нужна большая смелость… Шпионы, шпионы, шпионы… Все без разбора боялись друг друга: отцы — детей, мужья — жен. Открытых главарей сыска уже знали, и при виде одних их теней головы всех уходили в плечи, и все старались куда-нибудь укрыться…»

При страдавшем маниакальной подозрительностью султане иначе не могло и быть! Спрятавшись в своем дворце, он постоянно менял здания и комнаты, отведенные ему для сна. Великолепный стрелок, султан нажимал на курок при каждом подозрительным шорохе, и нередко пули попадали в слуг или идущих к нему на прием чиновников. В своей подозрительности султан дошел до того, что даже на территории дворца его сопровождала целая армия телохранителей, состоявшая из албанцев, лазов, курдов, арабов и черногорцев, а сам дворец был окружен войсковыми казармами с особо преданными ему частями.

Из своего добровольного заточения Абдул Хамид выходил только по пятницам, когда ездил молиться в Святую Софию. Но, несмотря на свое затворничество, Абдул Хамид пока еще крепко держал нити управления огромной империей в своих руках. Но, увы, Тевфик-бей или не знал всего этого, или же просто побоялся говорить со своим учеником на тему, которая могла стоить ему головы…

После окончания военного училища Ататюрк попал на курсы генерального штаба. И был несказанно рад этому. Офицеры, окончившие курсы, получали звание капитана и своеобразный пропуск в военную номенклатуру империи. И все же пребывание в этих классах оказалось для него далеко не таким безмятежным, каким представлялось ему в годы пребывания в военной школе. Именно здесь он начал уже по-настоящему увлекаться политикой, к которой проявлял столь большой интерес еще в училище и которая оказалась его призванием.

Ататюрк стал много читать, благо в классах можно было достать практически любую запрещенную цензурой литературу. И поначалу он читал все подряд: от бульварных романов до «Духа законов» Шарля Монтескье и социологических трактатов Джона Милля, но постепенно стал отдавать предпочтение истории. Особенно военной. С огромным интересом изучал он биографии и подвиги выдающихся полководцев, среди которых за военный гений сразу же стал выделять Наполеона. Не ослабевал его интерес и к современной турецкой литературе, и наряду с Намыком Кемалем его все больше привлекал достигший вершин своего таланта Тевфик Фикрет.

Конечно, он не мог знать все о тех революционных процессах, которые уже вовсю развивались в Османской империи. Но, как и всякий одаренный человек, не мог не чувствовать приближение нового времени и, не пожелав оставаться в стороне от охвативших страну революционных настроений, решился на отчаянный по тем временам шаг и создал тайное общество «Родина». Ну а чтобы лучше понять, какой опасности он подвергался, достаточно еще раз вспомнить о тех «застывших от страха» улицах и всех тех, кто заплатил за свои либеральные убеждения свободой, а зачастую и жизнью.

Тем не менее Ататюрк и окружавшие его молодые патриоты пошли на риск и стали выпускать бюллетень, в котором со свойственным молодости радикализмом обличали окружавшую их жизнь. «Мы, — говорил позже Ататюрк, — уже начинали понимать, что имеются пороки в управлении страной. Нас охватило страстное желание поведать о нашем открытии, и мы создали рукописную газету. На нашем курсе существовала маленькая организация. Я входил в состав ее руководства и написал большую часть статей для нее…»

Его «революционная деятельность» могла закончиться самым печальным образом уже в самом начале, когда в комнату, где Кемаль с двумя приятелями готовил очередной номер газеты, неожиданно вошел начальник курсов Риза-паша. Он мог бы не только выгнать вольнодумцев, скрывавшихся в стенах вверенного ему султаном учреждения, но и «упечь» их в места не столь отдаленные. Однако он ограничился лишь отеческим внушением, подвергая тем самым страшной опасности и себя самого: кого-кого, а султанских шпионов хватало и в подведомственных ему классах…

Безнаказанно прошла для Кемаля и его весьма опасная по тем временам просьба к преподавателю по тактике прочитать несколько лекций о методах ведения «герильи», как тогда называли партизанскую войну, которую вот уже столько лет вели против империи болгарские и македонские повстанцы. Тот не только не донес на него, но и провел несколько занятий по подготовленному Кемалем плану гипотетических военных действий против партизанских отрядов, нападавших на столицу из Анатолии.

Напряженная учеба, издание газеты, руководство «Ватаном» и ночные прогулки не проходили даром, и Кемаль постоянно находился в возбужденном состоянии. «Во время учебы на курсах генерального штаба, — много лет спустя скажет он своей приемной дочери и верной спутнице последних лет жизни Афет Инан, — мое внутреннее „я“ испытывало душевную тревогу. Я постоянно ощущал в себе столкновение чувств, смысл и сущность которых еще не всегда мог понять и которым не мог придать ни положительного, ни отрицательного значения». Измученный бесконечными мыслями, он почти перестал спать и только под утро впадал в забытье. «Поднимаюсь, — вспоминал он, — но самочувствие не в порядке. Голова и тело утомлены. Товарищи, с которыми встречаюсь в классе, гораздо живее и здоровее меня…»

Каково было его отношение к главному виновнику всех бед империи — султану, о котором он в своей газете, несмотря на беспощадную критику высших чиновников, не написал ни единого плохого слова? Как это ни странно, снисходительное! По всей видимости, и Кемаль, и его приятели все еще верили в расхожую у многих народов сказку о «хорошем царе и плохих министрах».

Другое дело, что вера в «хорошего султана» слабела у него с каждым днем, и со временем он постепенно превратится в глазах Кемаля из этакого обманутого нехорошими министрами владыки в одного из истинных виновников ослабления государства.

Ну а если он порою очень резко и высказывался против Абдул Хамида, то его выпады носили скорее личностный характер и до отрицания султаната как политической системы ему было еще очень далеко.

А в последний год пребывания на курсах с Кемалем приключилась весьма интересная история. В один прекрасный вечер он вместе со своим близким приятелем Али Фуадом отправился в облюбованное ими кафе на открытом воздухе и, усевшись за столик, попросил подать виски с содовой в бокалах для лимонада. И можно себе представить их изумление, когда в кафе появился хорошо знакомый им директор Харбие вместе… с главным шпионом султана Фетхим-пашой и его помощником полковником Гани. Фетхим-паша попробовал поданный молодым людям «лимонад» и, по достоинству оценив его… пригласил Кемаля и его спутника поужинать с ним в ресторане.

В казарму они вернулись поздно и явно навеселе. Но когда потребовавший от них объяснений дежурный офицер узнал, с кем «веселились» его подчиненные, то у него сразу же отпала всяческая охота поднимать шум. Ну а о чем Фетхим-паша беседовал в тот памятный вечер с двумя подозрительными молодыми людьми, так навсегда и осталось тайной. Ни Али Фуад, ни сам Кемаль никогда не рассказывали о той встрече, а ставший благодаря своим доносам генералом в двадцать пять лет Фетхим-паша тоже не смог пролить свет на всю эту историю, поскольку в 1908 году был в буквальном смысле разорван на куски озверевшей толпой в Бурсе. Хотя предположить, зачем главному шпиону надо было тратить вечер на двух молодых и весьма перспективных людей, можно.

Революционная деятельность Ататюрка не прошла для него даром — по доносу шпиона и по обвинению в издании подпольной газеты и создании тайной организации он оказался в тюремной камере, в которой ему было суждено провести целый месяц.

О многом передумал он в долгие часы своего заточения, с утра до ночи меряя шагами свое тесное узилище, в котором царили вечный полумрак и страшная грязь. И только здесь, в тюремной камере, до Кемаля в полной мере дошло то, что, по сути, именно так и жили миллионы турок, даже если они и не находились за толстыми тюремными стенами. И точно такой же тюрьмой являлась для них вся империя! И надо как можно скорее разрушить эти пока еще непробиваемые, но уже начинавшие давать трещины стены.

И почему бы это не сделать ему? Он молод, образован, любит свою родину и готов на многое. Если только… ему дадут выйти из этой мышеловки! А если не дадут? Ататюрк не был трусливым человеком, но порою ему становилось не по себе. А что если это действительно конец и он уже никогда не выйдет из этой страшной тюрьмы? Как ни ряди, он злейший враг самого султана, ну а как тот расправляется со своими врагами, ему было хорошо известно.

Но, как видно, не напрасно молила Зюбейде-ханым Всевышнего, услышал Тот ее страстные мольбы, и, к великой радости и не менее великому изумлению Кемаля, его выпустили из тюрьмы. Правда, перед самой «амнистией» он прошел через новое унижение, представ перед самим Измаилом Хаккы-пашой. Когда Кемаля ввели в комнату, сидевший за большим столом генерал кивком отпустил конвойных и сквозь линзы своих очков в золотой оправе уставился на вздумавшего вольнодумствовать и только уже поэтому не нравившегося ему Кемаля с таким зловещим видом, словно собирался расстрелять его в собственном кабинете. И, говоря откровенно, расстрелял бы! Ведь именно в таких, как этот Кемаль, он видел вызов, а возможно, даже и приговор всему тому, что было ему так дорого.

Даже не пытаясь скрыть своей неприязни к застывшему по стойке «смирно» молодому человеку, он долго и нудно говорил о том, что великий и мудрый султан сделал все, чтобы он получил прекрасное образование и высокий офицерский чин, а он отплатил своему благодетелю черной неблагодарностью. И уж кому-кому, а ему, молодому и способному, следовало бы направить все свои помыслы на служение султану и империи, а не на расшатывание ее устоев. Да и зачем будущему руководителю турецкой армии нужны какие-то подозрительные газетенки и стишки давно просившихся на виселицу рифмоплетов, не говоря уже о крамольных речах в присутствии еще не окрепших умов, склонных в силу своей легкомысленности к смуте и неповиновению?

Да и личная жизнь молодого офицера не вызывала у инспектора особого восторга, и на протяжении своей нудной речи он несколько раз упомянул о ресторанах и кафе, в которых так любил бывать Кемаль. Чего он вообще хочет, в конце концов, задал риторический вопрос Измаил-паша, в упор глядя на не проронившего ни единого слова Кемаля. Навсегда похоронить себя в той камере, откуда его только что привели? Если так, то ему можно пойти навстречу!

Выдержав долгую паузу, Измаил-паша наконец проскрипел, что его величество так бы, наверное, и сделал, если бы Кемаль не был так молод, а значит, и легкомыслен. И на этот раз он прощен. Конечно, у его величества были совсем другие виды на его будущее, ему нужны способные люди, но Кемаль сам испортил себе карьеру, и теперь вместо ожидавшей его Македонии он отправится в Сирию. Его величество, повысил голос Измаил-паша, очень надеется на то, что молодой офицер сделает надлежащие выводы и впредь будет вести себя куда благоразумнее, дабы своим отныне и навсегда в высшей степени примерным поведением заслужить прощение.

При этом он ни словом не обмолвился о том, что все это время командующий сухопутными войсками Риза-паша по просьбе отца Али Фуада делал все возможное, чтобы не только вырвать молодых людей из застенков, но и сохранить за ними уже намеченные для них места на Балканах. Но во второй раз, зловеще блеснул золотой оправой инспектор, ни на какое снисхождение он пусть не рассчитывает! И если до его величества дойдет хотя бы малейший слух о его вольнодумии, Кемаль сразу же вернется в уже знакомую ему камеру. И на этот раз навсегда!

С непроницаемым лицом слушал Ататюрк разглагольствования этого чиновника от армии, который еще больше убедил его в том, что именно такие люди и довели некогда могучую и непобедимую империю до того жалкого состояния, в каком она пребывала сейчас.

Выслушав приговор о своей ссылке и так и не проронив ни слова, Кемаль щелкнул каблуками и поспешил… к выпущенному раньше него Али Фуаду, где друзья с присоединившимся к ним Мюфитом Оздешем, тоже отправлявшимся в Африку, отвели душу за бутылкой виски.

На следующий день друзья отправились на австрийском судне в Бейрут, и Кемаль долго не уходил с палубы, в глубокой задумчивости наблюдая за таявшими в ночи огнями продолжавшего жить своей жизнью Стамбула. Первые шаги в его капитанской жизни особого оптимизма не вызывали. «Они оказались, — заметит он позже, — шагами не в жизнь, а в тюрьму…»

Что ждало его в Сирии? Служба в каком-нибудь захолустном гарнизоне или настоящая армейская школа, так необходимая каждому молодому офицеру? А потом? Очередное звание, если его, конечно, ему дадут, и новый гарнизон? И неужели он, испугавшись слов этого брюзги в позолоченных очках, больше не будет заниматься манившей к себе политикой, которая, как он убедился на собственном опыте, была далеко не игрой, а серьезным и крайне опасным делом?

Кемаль поморщился. Ну, нет! Не бояться надо всех этих султанских пристяжных, а бороться с ними, чего бы это ему ни стоило. Бросать политику он не собирался, и не только из-за все увеличивавшегося интереса к ней. Армия армией, но, как он уже успел узнать из истории, только высокая политика возводила людей на совершенно иной уровень и только политик мог стать носителем национальной идеи и вершителем общенародной судьбы! Кто бы сейчас помнил того же Наполеона, если бы он так и остался пусть и прославленным, но всего-навсего полководцем? Конечно, с Наполеоном он себя пока еще не сравнивал, но в своем высоком предназначении не сомневался…

Пройдут годы, и Ататюрк делами докажет свою высокую миссию, создав Турецкую республику и спася нацию от уничтожения. О нем будет написано множество книг, в которых их авторы так или иначе осветят многие аспекты его титанической деятельности, но никто и никогда уже не ответит на вопрос: почему султан пощадил одного из тех, кто вызывал у него оказавшуюся для многих смертельной ненависть…

30 октября 1918 года представители Османской империи подписали на борту английского крейсера «Агамемнон» перемирие, являвшееся, по сути дела, полнейшей капитуляцией. Некогда великая и грозная Османская империя фактически прекратила свое существование, и находившаяся более десяти лет у власти младотурецкая партия «Единение и прогресс» самоликвидировалась. Ну а бывшие руководители Османской империи Таллат-паша, Джемаль-паша и Энвер-паша срочно бежали за границу.

Но и обосновавшись в Берлине, младотурецкие лидеры не чувствовали себя в полной безопасности, поскольку все трое были приговорены к смерти за устроенный ими в 1915 году геноцид в Армении. А после того как Антанта потребовала их выдачи и суда над ними за совершенные ими в годы их правления преступления, вся эта далеко не святая троица жила под чужими именами.

Трудно сказать, насколько нижесказанное соответствует действительности, но, согласно некоторым источникам, всех троих пригласил в Москву Карел Радек, который очень надеялся с их помощью оказывать влияние на национальное движение в Анатолии. Таллат отказался и остался в Берлине, где вскоре и был убит. А не знавший покоя Энвер вместе с Джемалем отправились в большевистскую столицу. В 1922 году Джемаль оказался по каким-то до сих пор не выясненным делам в Тифлисе, где его и настигла месть.

Единственного оставшегося в живых Энвера большевики, помня о его отношениях с лидером борьбы за независимость Ататюрком, решили сделать своеобразным противовесом. Они были ровесниками и заканчивали одни и те же учебные заведения. Однако после курсов генерального штаба их дороги разошлись. Ататюрк отправился в Сирию замаливать грехи за свое участие в подпольной организации, а Энвер получил назначение в Македонию, самую революционную по тем временам область Османской империи.

Именно там началась младотурецкая революция, которую в силу сложившихся обстоятельств возглавили Энвер, Таллат и Джемаль. Что же касается Ататюрка, то он слишком поздно вернулся из своей ссылки и так и не смог найти места в новом руководстве страной. Там все было занято испытанными бойцами с режимом султана Абдул-Хамида II, и никто не собирался уступать свое место под солнцем какому-то неизвестному человеку.

В то время как Энвер быстро сделал карьеру и превратился в национального героя, Ататюрк продолжал пребывать в тени. Во время Триполитанской войны они оба оказались в Триполи, и именно там отношения между ними были испорчены раз и навсегда. Целых шесть лет длилась их вражда, не раз и не два выясняли они отношения, и порою дело доходило чуть ли не до применения оружия. Энвер всячески тормозил продвижение Ататюрка по служебной лестнице. Хотя звание генерала и паши все-таки дал.

После окончания Первой мировой войны положение изменилось. Энвер превратился в политического коммивояжера, а Ататюрк возглавил национально-освободительное движение в Анатолии и превратился в фигуру, с которой считались и султанское правительство, и англичане, и большевики. Конечно, Энвер предложил ему свои услуги и даже собирался приехать, однако Ататюрк, ничего не забывший, посоветовал бывшему руководителю Османской империи оставаться за границей и оттуда помогать борьбе за независимость.

Конечно, Энвер не мог смириться с подобной участью. Авантюрист до мозга костей, он не мог сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как его злейший враг набирал очки. Опытный и ловкий политик, он не мог не понимать, что большевики заключили «брак» с Ататюрком отнюдь не по любви, и очень надеялся с их помощью снова обрести ту власть и почет, какими он обладал совсем еще недавно. Он был хорошо информирован и прекрасно знал, что окружение Ататюрка составляли большинство бывших членов «Единения и прогресса», и все они с большим удовольствием сменили бы его на своего недавнего лидера. Ведь сам Ататюрк никогда не питал дружеских чувств к «бывшим» и делал все возможное, чтобы не дать им объединиться. Зная о полнейшем неприятии коммунистических идей со стороны Ататюрка, он решил сыграть и на этом, и прекрасно понимая, что Ленин и его помощники сделают все, чтобы экспортировать свои идеи в Турцию, что им, надо заметить, и удавалось делать, объявил себя сторонником коммунизма.

Конечно, вряд ли Ленин и бывший тогда в силе Троцкий верили в подобную метаморфозу, но спорить не стали, поскольку желали иметь в своих руках хоть какое-то средство давления на тонко разыгрывавшего свою партию Ататюрка. И в сентябре 1920 года Энвер, как создатель Союза исламских революционных обществ и Партии Народного совета в качестве международной мусульманской организацией, позже заимевшей свое ответвление и в Турции, отправился на конгресс народов Востока в Баку. Он подготовил даже меморандум, в котором предлагал свои услуги для борьбы с «западным империализмом».

Однако он был слишком одиозной личностью, и его выступление на конгрессе из-за протеста общественности не состоялось. Как можно было выпустить на трибуны палача, виновного в геноциде целого народа! Большевиков, похоже, это совсем не смущало. Энвер являл собою идеальный инструмент для обуздания Ататюрка. Что же касается сотен тысяч убиенных, то для большевиков это было скорее нормой, нежели преступлением.

Оставшись не у дел, Энвер не спешил в Москву и имел длительную беседу с представителем Ататюрка, который негласно приехал на конгресс. Но и на этот раз ничего из предложений Энвера не вышло. «Вы, — повторил эмиссар Ататюрка слова своего лидера, — принесете куда больше пользы нашему движению из-за границы!» По извечной иронии судьбы они поменялись с Энвером местами, и теперь уже сам Ататюрк сдерживал своего некогда могущественного противника. И Энверу не оставалось ничего другого, как снова вернуться в Москву с уже готовыми новыми предложениями. И в этой связи весьма интересен следующий документ.

«В виду разногласий между Энвером и кемалистами, — говорилось в докладной Наркоминдела, — Энвер не может издавать своих газет нигде, кроме России. И для нас очень важно поддерживать кого-либо, не принадлежащего к господствующей группировке кемалистов, чтобы иметь возможность оказывать на них давление. Энвер уже оказал нам большие услуги в наших сношениях с кемалистами. Это чрезвычайно тонкий политик, очень хорошо разбирающийся в положении и понимающий, что мы ему нужны. Мы предлагаем разрешить ему издание его двух газет и оказывать при этом полное содействие, и в данный момент требуется только принципиальное разрешение этого вопроса…» Комментарии, как говорится, излишни!

Трудно сказать, нравилось ли заниматься какими-то газетами самому Энверу, но думаю, что вряд ли. Он любил живое дело, а тут… Да и кто знает, какие на самом деле он вынашивал планы. Вряд ли он, испытавший все наслаждение высшей властью, мог довольствоваться уготованной ему большевиками ролью скромного подносчика снарядов, которого в любой момент можно было списать за ненадобностью.

11 апреля 1921 года в соответствии с декретом ВЦИК была создана Туркестанская Социалистическая Советская республика, ставшая автономной единицей РСФСР. Новая республика заняла часть Средней Азии, простиравшейся от Каспийского моря на западе до Синьцзяна на востоке. Она граничила с Персией и Афганистаном на юге и с Казахстаном — на севере. Высшим законодательным органом власти в республике стал «Съезд Советов Рабочих, Дехканских, Крестьянских, Красноармейских и Казачьих депутатов». Еще в апреле двадцатого года была образована Хорезмская Советская республика.

Но все эти достижения большевиков вовсе не означали, что мусульманское население Средней Азии с великой радостью встретило своих новых хозяев. И среднеазиатское басмачество попортило немало крови советской власти! Особенно оно активизировалось после того, как армия под командованием Фрунзе заняла Бухару, эмир которой был убежденным младобухарцем. Младобухарцы представляли собой буржуазно-националистическую партию, члены которой являлись последователями джадидизма. Его идеалы выражались прежде всего в проведении реформ вместо борьбы с царизмом, они проповедовали и идеологию пантюркизма — объединения всех тюркских народов в рамках одной федерации.

Как любая партия, организация младобухарцев оказалась расколотой на два непримиримых лагеря, и один из них — левый — в конце концов вошел в Бухарскую компартию, в то время как их оппоненты стали лидерами басмачей, которых сразу же стали поддерживать самые реакционные круги Турции, Китая и Афганистана. Ну и, конечно, все они были так или иначе связаны с английской разведкой, которая не собиралась сдавать завоеванные позиции на Востоке и делала все возможное, чтобы с помощью басмачей дестабилизировать обстановку на южных границах Советской России.

Трудно сказать, чем руководствовались большевики, вручая Энверу, который обещал им верой и правдой бороться с басмачами и английским влиянием в Средней Азии, мандат ВЦИК и отправляя его в Бухару. Можно подумать, что им было неизвестно пантюркистское прошлое Энвера, который пошел на союз с Германией перед Первой мировой войной во многом из-за того, что та одобряла его намерение создать Великий туран, в который вошли бы все тюркоязычные народы. При всем желании очень трудно поверить в то, что они надеялись на заверения Энвера пустить в ход весь свой авторитет, дабы переломить ход событий и бороться с басмачеством.

Едва оказавшись в Средней Азии, Энвер сразу же позабыл и о борьбе с басмачеством, и о своих обещаниях разоблачать деятельность английских спецслужб. И ничего удивительного в этом не было. Скорее это было закономерно. Честолюбивый и властный, Энвер привык быть первой скрипкой, и роль «наместника Мухаммеда» прельщала его куда больше, нежели туманное будущее. Да и на что он мог надеяться после того, как Ататюрк одержит победу и станет единоличным правителем новой Турции. На пост главного редактора какой-нибудь никому не нужной газетки?

Нет, столь жалкая участь была не для него, и, мгновенно вспомнив свою голубую мечту о создании Великого турана, он обратился за поддержкой ко всем младобухарцам и членам многих мусульманских общин Туркестана и, частично получив ее, объединился с басмачами и организовал выступление населения восточной части республики против правительства в Ташкенте.

Почти год ему удавалось вести успешные боевые действия против частей Красной армии. Надо заметить, здесь, в Средней Азии, Энвер снова оказался в своей стихии. Он никогда не обладал военными способностями для ведения крупномасштабной войны, что продемонстрировал в Триполитании и особенно на Кавказе, где его войска потерпели сокрушительное поражение от русской армии. А вот что касалось лихих кавалерийских наскоков и глубоких рейдов, тут ему не было равных. Разбив несколько отрядов Красной армии, он в ультимативной форме потребовал от Москвы вывода советских войск из Туркестана, обещав взамен поддержку коммунистической деятельности на Ближнем Востоке.

И все же, как это бывало с ним всегда, Энвер не учитывал реальной политической обстановки. А она была явно не в его пользу. Единственным антисоветским национальным движением, уцелевшим к концу Гражданской войны, оставалось именно среднеазиатское басмачество, и Энвер был обречен.

Впрочем, если он даже и понимал это, делать ему было нечего — будущего у него не было. А жизнь под чужим именем (за ним по-прежнему охотились армянские боевики) была не для него. Он продолжал сражаться с советскими войсками, и 4 августа 1922 года Энвер погиб в бою с отрядом красной кавалерии.

Так бесславно закончилась жизнь «героя младотурецкой революции» и бывшего правителя Османской империи, который до самых последних своих дней продолжал оставаться точно таким же романтиком и авантюристом, каким он когда-то начинал борьбу с кровавым султаном Абдул-Хамидом II…

В 2003 году исполнилось пятьдесят лет со дня смерти Сталина, но до сих пор не умолкают споры о том, сколько же все-таки людей было репрессировано за годы его правления. А ведь страшный вред, нанесенный репрессиями стране, выражается не только цифрами.

Да, в заключении погибло огромное количество людей, но кто и когда подсчитал, сколько их, прошедших через ад тюрем, пересылок и лагерей, вернулось домой с полностью расстроенной психикой? А ведь у многих из них появились дети, которые вряд ли могли быть полноценными. Если же прибавить ко всему этому атмосферу страха, в которой жили эти люди, страха, который тоже передается на генетическом уровне, то по-настоящему мы начинаем пожинать плоды репрессий только сейчас, когда из десяти призывников восемь признаются больными. И не только физически…

Впрочем, наша страна далеко не единственная, где человек с трубкой проводил свои страшные опыты. После того как идея с мировой революцией потерпела полный крах и ни американские, ни европейские пролетарии и не подумали раздувать революционный пожар, стала меняться и тактика большевистского руководства. Теперь акцент был сделан не на экспорт революции непосредственно из СССР, а на помощь рабочему классу стран, где революционный взрыв был подготовлен внутренними предпосылками.

В 1927 году, принимая первую рабочую делегацию из Америки, Сталин заявил, что по мере того, как и дальше будет обостряться классовая борьба во всем мире, «будут складываться два центра мирового масштаба: центр социалистический, стягивающий к себе страны, тяготеющие к социализму, и центр капиталистический, стягивающий к себе страны, тяготеющие к капитализму. Борьба этих двух лагерей решит судьбу капитализма и социализма во всем мире». И хотя он так и не указал, какой же именно центр будет стягивать социалистические страны, американским пролетариям все было ясно и без слов: СССР!

Первой страной на пути реализации вновь провозглашенного сталинского курса стала Монголия, где в тридцатые годы Монгольская народно-революционная партия развернула нешуточную борьбу за переход своей страны от феодализма к социализму. Конечно, будь руководители той Монголии более грамотными, они вряд ли бы стали радоваться тому, что их страна миновала капиталистическую стадию развития. То есть ту самую стадию, в которую на пороге третьего тысячелетия (!) пытается вступить наша страна, когда для всего мира это пройденный этап.

Но, увы, у тогдашних руководителей Монголии не было ни знаний, ни желания эти знания приобретать. Особенно если учесть то, что у власти в Монголии находился не экономист, а обыкновенный военный.

Хорлогийн Чойбалсан родился в 1895 году в бедной аратской семье. С ранних лет работал в Урге носильщиком, сторожем. Самостоятельно выучившись грамоте, поступил в школу переводчиков, где овладел русским языком. В 1914 молодого человека направили в Иркутск для продолжения образования. Революционные события в России оказали на Чойбалсана большое влияние. В 1919 он вернулся в Монголию и по примеру Сухэ-Батора создал в Урге революционный кружок. Молодые люди быстро нашли общий язык, в 1920 году их кружки объединились, что и положило начало созданию Монгольской народно-революционной партии (МНРП).

Летом 1920 г. Чойбалсан отправился в далекую Москву, где передал письмо лидера монгольских революционеров Ленину, в котором содержалась просьба о помощи монгольскому народу в освобождении Монголии. Получив положительный ответ, Чойбалсан вернулся в Монголию и принял активное участие в создании народно-революционной армии.

После неожиданной и весьма загадочной смерти Сухэ-Батора его верный сторонник стал играть все большую роль в политической жизни страны. За тридцать лет своей политической жизни этот человек занимал множество различных постов, включая самые высшие посты в государстве. Член ЦК МНРП, его президиума и политбюро, главнокомандующий Монгольской народной армией, председатель Президиума Малого хурала МНР, министр иностранных дел, министр животноводства и земледелия и премьер-министр МНР…

Со временем он будет получать не только звания и посты, но множество самых различных наград, в том числе и от своего великого соседа. И только спустя много лет мировая общественность узнает то, о чем так долго молчали историки и политики, что именно этот кровавый маршал был настоящим палачом монгольского народа. Да, в 1988 году пленум монгольской партии осудит его преступления, но, как и всегда в таких случаях, суд состоялся слишком поздно, и никто не сможет вернуть Монголии тех людей, которые нашли свое последнее пристанище в десятках тысяч братских безымянных могил…

И все же надо быть объективным. Сейчас легко рассуждать, кто и чего не понимал в то далекое и очень сложное время. Чойбалсан же, учитывавший историю своей многострадальной родины, которой попеременно владели то японцы, то китайцы, не мог не сотрудничать с Советским Союзом, а значит, в той или иной мере не копировать те процессы, которые проходили в нем. Особенно если учесть, что в 1923 и 1924 годах он учился в Военной академии в Москве. А посему и старался лидер Монголии на славу…

Конечно, объявить о переходе от феодализма сразу к социализму было легко, куда сложнее было это сделать. Если, конечно, это возможно сделать вообще. В стране не было необходимых кадров, квалифицированных рабочих и среднего технического звена, поэтому прыжок из одной общественной формации в другую было решено осуществлять принудительным путем. Так, как это делалось в Советском Союзе — без обсуждения.

Чойбалсан не стал изобретать велосипед и слепо копировал самые худшие методы управления компартии СССР и ее верного НКВД. Как утверждают многие историки и политики, директивы монгольская партия получала из Москвы. Впрочем, иначе, наверное, и быть не могло. Сложно представить, чтобы Сталин, в очередной раз защитив Монголию на Халхин-Голе, предоставил ее развитие самой себе.

Верный себе, он потребовал от своих монгольских ставленников проведения пресловутой коллективизации, и организация первых же колхозов обернулась для аратов насилием и кровью. Желание насильно согнать людей в артели вызывало сопротивление, по всей Монголии вспыхивали восстания, и количество недовольных государственной политикой росло не по дням, а по часам. Однако Чойбалсана мало волновали чаяния простых аратов, и, оправдывая доверие Сталина, он не только сам возглавил карательные органы, но и пустил в ход авиацию, танки и артиллерию.

Ну а чтобы оправдать свою жестокость и хоть как-то успокоить народ, партия во весь голос заговорила о «левацких перегибах», как это было в свое время в СССР со статьей Сталина «Головокружение от успехов». Как и в Советском Союзе, репрессии в первую очередь обрушились на участников монгольской революции и, разумеется, на интеллигенцию и духовенство. А ведь среди лам было много не только хорошо образованных людей, но и прекрасных целителей. И тем не менее десятки тысяч служителей религии были осуждены и расстреляны.

Предвосхищая пресловутую «культурную революцию» Великого кормчего, монгольские власти с особым остервенением обрушились на храмы и монастыри, и за короткий отрезок времени в стране было разрушено около семисот буддийских монастырей и четырех тысяч храмов. Сомнительно, что никому из монгольских руководителей не пришло в голову, что таким варварским образом они собственными руками уничтожают свою культуру, и тем не менее все они рукоплескали кровавому маршалу, когда тот говорил, что именно с помощью этих разрушений и репрессий им «удалось отстоять независимость нашего народа»…

Чойбалсан много говорил и о недобитой японской агентуре, которая вербовала среди населения предателей и изменников. Все это весьма напоминало речи советских руководителей того времени, за каждым углом видевших шпионов и диверсантов, и не случайно многие жертвы Чойбалсана отбывали свои сроки на Колыме и Крайнем Севере.

К концу сороковых годов репрессии пошли на убыль, однако Сталин продолжал вмешиваться в жизнь монгольского народа, и его указания были смешными. Как мог советовать, а вернее, приказывать опытным животноводам увеличить за несколько лет почти в десять раз поголовье скота человек, который не вырастил ни одного ягненка? Тем не менее его «мудрый» совет был принят к исполнению, и X съезд монгольской партии вполне серьезно поручил центральному комитету «по-сталински реализовать указание великого Сталина о поднятии поголовья скота с 26 миллионов до 200 миллионов». И самым страшным было даже не то, что люди, принимавшие это нелепейшее решение, стали выполнять его, а то, что все они были детьми настоящих скотоводов и о том, как размножаются овцы, знали не понаслышке. Каков был результат? Да тот, какого и надо было ожидать — вместо прироста поголовья скота оно заметно уменьшилось.

Подобная политика проводилась не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности, и именно она была повинна в том, что вместо прыжка в социализм Монголия откатывалась все дальше и дальше от нормальной жизни. В то же время в советской печати не было не произнесено ни единого слова о реальном положении дел в Монголии. В советских газетах не было упоминаний ни о репрессиях, ни о расстрелах…

Что же касается самого кровавого маршала в истории Монголии, то его, конечно, осудили, но уже после смерти. Хорошо знавшие его люди говорили, что он уже при жизни подумывал о строительстве собственного мавзолея. Умер же он в возрасте пятидесяти семи лет в Москве, что, в свою очередь, не может не наводить на определенные размышления…

Солнечный луч проник в кабинет и скользнул по лицу лежавшего на огромной кровати человека. Мао открыл глаза и недовольно поморщился. Он не любил, когда ему мешало даже солнце. Но против него был бессилен даже он, всемогущий правитель самой густонаселенной в мире страны. Уже в следующее мгновенье по его лицу пробежала тень. Какой он всемогущий? Да, он может в любой момент отправить в ссылку или даже уничтожить любого человека, но что в этом толку, если он не может самостоятельно сходить в туалет? Теперь ему не надо было обманывать самого себя. Все свое могущество он, не задумываясь, променял бы на то, чтобы вскочить с кровати, выбежать во двор и облиться ледяной водой, как он это делал много лет назад. Но, увы, никогда вода в Янцзы не потечет вспять, и ему уже никогда не властвовать над своим становившимся все более немощным телом…

Дверь бесшумно открылась, и в комнате появилась Чжан Юйфэн. Губы Мао тронула улыбка. Сколько ласки и тепла дала ему эта женщина, с которой он сошелся в бытность ее работы проводницей его личного поезда, а теперь ставшая его секретарем и доверенным лицом, через которое он осуществлял свою связь с внешним миром. Мао слабо потянулся. Эх, уложить бы ее сейчас рядом и… Но, увы, не было сил, да и самое желание ушло куда-то далеко-далеко. И все же, несмотря на слабое зрение, Мао сумел разглядеть на лице своей любовницы-секретарши озабоченность.

— Что-нибудь случилось? — с трудом выдавил он из себя.

Юйфэн кивнула.

— Умер Чжоу Эньлай…

Мао вздрогнул и закрыл глаза. Он знал о тяжелой болезни своего премьера, и все же весть поразила его в самое сердце. И вовсе не потому, что ему уж очень дорог был Чжоу. Отнюдь! Он никогда не испытывал к Чжоу особой привязанности, и его, видевшего на своем долгом веку смерти миллионов людей, мало волновал уход из жизни даже хорошо знакомого ему человека. И куда больше смерть Чжоу взволновала его лишним и безжалостным напоминанием о том, что следующим может стать он, могучий и великий Председатель Мао! Он был настолько испуган и взволнован, что почувствовал ледяное дыхание смерти, стоявшей, как ему показалось у его изголовья, чтоб взглянуть на свою очередную жертву. Он открыл глаза и, встретившись взглядом с женщиной, с тревогой смотревшей на него, скорее прохрипел, чем сказал:

— Иди ко мне, мне холодно!

Прекрасно понимавшая состояние своего господина, Юйфэн быстро разделась и, скользнув под одеяло, прижалась к иссохшему телу Мао. Каждый день мывшая его и ухаживавшая за ним, она не испытывала к своему немощному любовнику брезгливости. За проведенные с ним годы она привыкла к Мао и по-своему любила его. Ей было совершенно наплевать на Чжоу Эньлая, но умолчать о его уходе она не могла: каким бы немощным Мао ни был, пока над Китаем властвовал он, и именно он должен был назначить преемника премьер-министра. А притихший Мао даже позабыл о лежавшей рядом с ним молодой женщине. Да, он обладал огромной властью и одним движением руки мог в любой момент изменить всю мировую политику и заставить содрогнуться таких монстров, как США и СССР, но… что толку было от всего его могущества, если он не мог даже на день замедлить бег неумолимого времени, и теперь его не спасут даже занятия любовью с молодыми девушками, на что он так уповал до недавнего времени…

Мао заставили жениться, когда ему исполнилось всего четырнадцать лет, а его невеста была старше своего жениха на шесть лет. Однако сам Мао никогда не делил с Ло, как звали его жену, ложа и даже не считал ее своей супругой. И, поднявшись на самые вершины власти, Мао никогда не вспоминал о своей первой жене, которая после его отъезда из родного дома, стала, по всей видимости, наложницей его отца.

Ну а по любви он женился зимой 1921 года, когда был назначен директором начальной школы в Чанша. Правда, к этому времени он уже испытывал непреодолимое половое желание, страсть, которую невозможно насытить. И не случайно несколько позже он напишет, что поступки человека направляются либо голодом, либо позывом к сексу.

Любовь к дочери его бывшего профессора Ян Кайхуэй зародилась у Мао еще в 1918 году, когда он работал помощником библиотекаря. Ведь именно тогда он стал бывать на обедах в доме профессора. Мао несколько раз оставался с его дочерью наедине и уже тогда написал в своем дневнике: «Человеческая потребность в любви сильнее любой другой потребности. Люди либо встречают любовь, либо вступают в бесконечную череду постельных ссор, которые отправляют их искать удовольствий на берегах реки Пу».

Правда, романа с Ян так и не получилось, и Мао переключил всю свою нерастраченную страсть на члена «Научного общества» Тао И. Летом двадцатого года он по каким-то причинам расстался с Тао и снова обратил свое внимание на Ян. Однако профессор оказался консерватором и согласия на сожительство своей дочери с обыкновенным крестьянином не дал. И на свой второй брак Мао согласился только потому, что видел «мужчину и женщину, знавших, что сердца их в равной степени принадлежат друг другу». Через два года у Мао уже было трое детей.

Но, как видно, «потребность в любви» пересилила обыкновенную порядочность и на этот раз, и Мао женился в третий раз. Восемнадцатилетняя Хэ Цзычжэнь была очень симпатичной девушкой, и Мао положил на нее глаз. Он не стал лгать и откровенно рассказал ей о Ян Кайхуэй и сыновьях, которые остались в Чанша. Судя по всему, Хэ мало волновало прошлое ее возлюбленного, и они стали жить вместе. Хэ оказалась не только симпатичной, но и самоотверженной и была с Мао и в роскошных городских квартирах, и в военных походах. Во время одного из них она закрыла своим телом лежавшего на носилках командира и получила при этом четырнадцать ранений. Каким-то чудом она выжила и еще больше привязалась к Мао.

Что же касается самого Мао, то он был верен себе и расстался с преданной Хэ, причинив ей этим неимоверные страдания. Забегая вперед, надо заметить, что у всех «основных» женщин Мао судьба сложилась несчастливо. Его первая жена умерла совсем еще молодой, так и не сумев перенести своего позора, Ян Кайхуэй покончила жизнь самоубийством, не стерпев измены, а прошедшая столько с Мао Хэ оказалась брошенной и несчастной в тот самый момент, когда до нормальной жизни оставалось рукой подать.

Когда Мао впервые увидел Цзян Цин, он не обратил на нее особого внимания, а вот во второй раз — на театральном представлении — он взглянул на нее совсем другими глазами. Миловидная, тонкая и гибкая как лотос, с нежной кожей лица и чувственными припухлыми губами, она произвела на него впечатление.

Они поселились вместе, и на обедах, которые Мао давал для своих коллег из политбюро, Цзян вела себя как полноправная хозяйка дома. Но как только Мао заявил о своем намерении жениться на ней, ему пришлось отстаивать право устраивать свою личную жизнь по собственному усмотрению на… заседании политбюро, которое было против его женитьбы на известной своим весьма сомнительным прошлым актрисе. Разрешение было получено, и Цзян Цин с присущим ей чутьем начала подбирать ключи к казавшейся ей такой таинственной душе Мао. Она не спешила форсировать события и с великим знанием дела принялась играть роль заботливой и ненавязчивой хозяйки. Но со временем она стала претендовать на большее и это было выше терпения Мао. Они стали жить раздельно.

Без женщин он, конечно, не остался. За «сердечные дела» Мао отвечал Ли Иньцяо, именно он поставлял ему молодых и красивых сотрудниц, с которыми Мао до поры до времени делил ложе, а затем передавал их кому-нибудь по наследству или просто выдавал замуж. Очень часто Ли устраивал танцы, на которые приглашал много красивых женщин. Очень любивший танцевать Мао сразу же выбирал себе очередную любовницу, долго танцевал с нею, а потом уводил ее к себе.

И надо заметить, что никаких обид на Председателя у обольщенных им женщин не было. Мао был для них Богом, и они почитали за величайшее счастье спать с самим божеством. Все они были молоды, около двадцати, все незамужние. Ну а когда Мао уставал от них, все они выходили замуж за молодых людей из охраны, обслуги или просто исчезали.

Вообще же для Мао не имело никакого значения, была ли понравившаяся ему женщина замужем, и он овладевал ею чуть ли не на глазах ее мужа, который почитал за честь предложить свою жену Председателю и получить таким образом повышение по службе.

Несколько раз он подхватывал венерические болезни, и тогда болезнь передавалась по длинной цепочке. Но даже в таких случаях женщины гордились этим. Болезнь, переданная Мао, была знаком чести и доказательством их близким отношений с Красным солнцем.

В шестьдесят семь лет Мао уже перешел ту границу, после которой сексуальная активность мужчин затухает. Как ни странно, именно в этом возрасте он окружил себя еще большим количеством девушек и… прекратил жаловаться своему врачу на импотенцию! Именно тогда он стал сторонником даосской сексуальной практики, которая утверждала, что секс дает не только удовольствие, но и заметно продлевает жизнь. Более того, оказавшись наедине с очередной партнершей, Мао не спешил переходить к «делу» и давал ей почитать древние даосские трактаты об искусстве любви. Ну а самое большое удовлетворение он испытывал тогда, когда с ним спало сразу несколько осчастливленных им девушек.

Правда, со временем его внимание стали привлекать молодые мужчины, как пишет его личный врач. И он постоянно заставлял своего охранника массировать ему пах. А в 1964 году Ли Чжисуй стал свидетелем того, как Мао обнял молодого человека за плечи, стал ласкать его, а потом пожелал разделить с ним ложе. Поначалу врач принял все эти заигрывания за склонность к гомосексуализму, но потом пришел к выводу, что виной всему был ненасытный аппетит Мао к любой форме секса.

Трудно сказать, сыграл ли секс свою роль, но умер Мао в возрасте восьмидесяти двух лет, и, как свидетельствует его личный врач, чуть ли не до последнего дня его согревали теплом своих тел молодые девушки. Так, как это делала та самая Чжан Юйфэн, с которой мы и начали свой рассказ…

Когда татары, как поначалу называли себя народы монгольского происхождения, познакомились с железом, они предположили, что новый для них металл содержит в себе какую-то неизвестную им субстанцию. И назвали они ее «тимур», то есть, нечто наполненное или набитое.

Ну а поскольку никто из татар так и не смог объяснить происхождение этого неизвестного никому вещества, то они взяли за правило называть этим именем своих великих вождей и военачальников, тем самым признавая наличие у них сверхъестественных сил.

Не стал исключением и Тимур Татарин, который стал известен под именем Тамерлана. Самый могучий из всех живших до него воинов, он стремился завоевать весь мир. «Если на небесах есть только один Бог, — любил повторять он, — то и на Земле должен быть только один правитель!»

Он появился на свет в Кеше, к юго-западу от Бухары, где его отец правил небольшим улусом. С детства он настойчиво занимался военными упражнениями, а с двенадцати лет стал принимать участие вместе с отцом в военных походах. Он рано проявил военные способности и умение не только командовать людьми, но и подчинять их своей воле.

В 1361 году он поступил на службу к хану Тоглуку — прямому потомку Чингисхана, но, попав в опалу, бежал со своими воинами в горы. Собравшись с силами, он заключил военный союз с правителем Балха и Самарканда эмиром Хусейном и начал войну с Тоглуком. Захватив Самарканд и сделав его столицей своей империи, он стал эмиром в Мавераннахре, где правил от имени потомков Чингисхана.

Готовиться к большим завоевательным походам Тимур начал с организации сильной армии, взяв за основу боевой опыт великого завоевателя Чингисхана. Его войско отличалось хорошо продуманной организацией и строго определенным порядком построения. Правда, в отличие от воинов Чингисхана и хана Батыя, воины Тамерлана получали жалованье.

Его громкие слова не расходились с делом, он стал повелителем трех империй — Персии, Татарии и Индии. За свою долгую жизнь он сумел истребить девять династий и управлял из Самарканда большей частью Азии. Его власть была практически абсолютной. Не доверяя никому, он правил без помощников и министров. Атлетического телосложения, широкоплечий, с массивной головой и крутым высоким лбом, с очень живым взглядом, он с раннего возраста был седым. Из-за врожденной болезни (по некоторым источникам — из-за полученной им в бою раны) он хромал на левую ногу, за что и получил прозвище Тимур Хромой. Порою хромота причиняла сильную боль, и тогда его носили в паланкине, как это было во время наступления его армии на Багдад.

Неразговорчивый и постоянно погруженный в глубокие думы, он целыми часами сидел за шахматной доской. И только одному ему было известно, что же он видел на ней: шахматные фигуры или будущие покоренные города и страны. Видимо, страны, ведь к концу XIV века Тимур правил из своей легендарной столицы Самарканда огромной империей, которая простиралась на восток до Великой Китайской стены, на север — до российских степей, на юг — до реки Ганг и Персидского залива, а на западе включала в себя Персию, Армению и доходила до границ Малой Азии.

Там начинались земли другой могучей и тогда непобедимой империи — Османской — и мало кто сомневался в том, что в конце концов Тимур пойдет войной на султана Баязида. Но самым удивительным является то, что беспощадный Тимур, похоже, и не думал воевать с турками. Хотя, конечно, законы империи требовали ее расширения за счет Малой Азии с последующим выходом на Балканы. Вполне возможно, что, будучи ревностным мусульманином, он не хотел воевать со своими братьями по вере.

Однако Баязид не оценил благородства оставившего его в покое Тимура и, не обращая никакого внимания на его страшную мощь, всячески провоцировал великого владыку. В 1399 году он захватил Сивас и, используя этот город в качестве опорного пункта для дальнейшего продвижения на восток, вступил на принадлежавшие Тимуру земли и захватил тюркского правителя Кара Юсуфа, который верой и правдой служил Тимуру.

Конечно, Тимуру не понравилось подобное своеволие, и он обратился к находившемуся в Европе Баязиду с письмом, в котором потребовал вернуть ему пленника. Письмо было написано в сдержанных тонах, и великий воин просил султана проявить мудрость и предотвратить «удар грома» его возмездия. «Ты, — писал Тимур, — не больше чем муравей; зачем ты дразнишь слонов?»

Однако сам Баязид муравьем себя не считал и ответил на послание откровенными оскорблениями. Мало того, что он всячески измывался в письме над Тимуром и его женами, которых он обещал вернуть великому воину после того, как они пройдут через его ложе, так он еще писал свое имя большими золотыми буквами, в то время как сам Тимур удостоился мелких черных.

Этого и Тимур не стерпел и очень быстро вернул Сивас, заживо похоронив в крепостных рвах несколько тысяч его защитников. Но даже после этого он не решил, нападать ему на Османскую империю или нет, и, вместо того чтобы вторгнуться в Малую Азию, захватил Алеппо, Дамаск и Багдад, который по каким-то только ему ведомым причинам разрушил до основания и соорудил на его месте пирамиду из отрезанных голов. И только летом 1402 года он повернул свои войска на Малую Азию.

Под угрозой нашествия Тимура Баязид отказался от осады Константинополя и перебросил основную часть своего войска в Азию. Это была закаленная и очень дисциплинированная армия, не уступающая мужеством и военным искусством солдатам Тимура. И тем не менее из-за стратегических просчетов Баязида она потерпела жестокое поражение. Лишенная своего главного оружия — маневренности, из-за которой сам Баязид получил прозвище Удар Молнии, — войска Баязида оказались загнанными на вершину небольшого холма. И если тактического чутья султану не хватало, то мужества и смелости у Баязида было в избытке, и он продолжал бесстрашно сражаться вместе со своей личной гвардией и остатками разбежавшихся войск.

«Удар Молнии, — писал турецкий историк, — продолжал держать в своих руках тяжелый боевой топор. Подобно тому как голодный волк расшвыривает стадо овец, он разбрасывал врагов. Каждый удар его грозного топора наносился так, что второго уже не требовалось». Но слишком уж много оказалось этих овец, и Баязиду не оставалось ничего другого, как только сесть на коня и попытаться уйти. Но увы… Его быстро настигли, стащили с лошади, связали и привели в шатер Тимура, который преспокойно играл в шахматы со своим сыном.

Султан догадывался о своей участи и тем не менее держался с необыкновенным достоинством. К его великому удивлению, Тимур повел себя с ним как с равным. Но только поначалу. Слишком ужасными были нанесенные ему Баязидом оскорбления, чтобы забыть о них. Прошло всего несколько минут, и Тимур показал, кто есть кто, принявшись со знанием дела оскорблять своего царственного пленника.

Существует великое множество легенд о том, как Тимур обходился с пленным Баязидом. И, зная нравы восточных владык, порою трудно определить, где выдумки, а где правда. Да и что особенного было в том, что по время передвижения по Анатолии Баязида несли в паланкине с решетками и над ним насмехались не только воины Тимура, но и его недавние подданные? Ничего удивительного не было и в том, что Тимур держал Баязида по ночам в цепях, а днем использовал его спину как подставку для своих ног. А разве неправдоподобной выглядела история о том, как завладевший гаремом султана Тимур заставил его любимую жену, сербку Деспину, прислуживать себе за столом в обнаженном виде?

Конечно, гордому и свободолюбивому Баязиду было тяжело терпеть все эти издевательства, и в конце концов он покончил с собой, как повествует одна из легенд. По другой версии, он скончался от апоплексического удара. И все же по большому счету он проиграл Тимуру отнюдь не из-за своего непонимания военной тактики. Слишком еще слаба была Османская империя, и слишком силен Тимур, чтобы так не вовремя начать смертельную борьбу с ним, желавшим мирного сосуществования с Османским государством, которое, на его взгляд, было лучшим проводником идей ислама и перед которым он преклонялся. И далеко не случайно он в свое время писал Баязиду: «Ты одержал несколько побед над христианами в Европе; твой меч был благословен апостолом Бога; и твое следование заповеди Корана в войне против неверных есть единственное отражение, которое удерживает нас от разрушения твоей страны, передней линии и оплота мусульманского мира…»

Конечно, сейчас уже никто не скажет, как долго держался бы Тимур на этой самой «передовой линии» и не пошел бы в Малую Азию, но то, что Баязид ускорил этот процесс, несомненно. Разъяренный оказанным ему сопротивлением, Тимур без малейшего сожаления опустошил Малую Азию, взял священный город османов Бурсу и только чудом не сумел взять в плен сына Баязида Сулеймана. Затем он повел свои войска на Смирну, являвшуюся последним оплотом христиан и за две недели взял город. Защищавших его рыцарей-госпитальеров он посадил на галеры, ну а тех, кому не хватило на них места, обезглавил и сложил их головы в уже ставшую для него привычной пирамиду.

Взяв Ангору, Тимур двинулся в направлении Дарданелл, по дороге сумев натравить друг на друга четырех сыновей Баязида, которые стали его вассалами и каждый из которых лелеял надежду получить от него трон правителя Османской империи. Он не собирался идти в Европу и вернул местным малоазийским князьям отнятые у них земли. Он не замахивался на Запад, видимо считая, что ему хватит и Востока, и рассматривал свой поход не как завоевательные войны, а всего-навсего большой набег.

И не случайно, потеряв интерес ко всем этим балканам и византиям, он в 1403 году вернулся в Самарканд, где стал готовить большой поход на еще не завоеванный им Китай, который всегда притягивал его воображение. И вполне возможно, что он покорил бы его, если бы так не вовремя не заболел лихорадкой и не умер от нее по дороге в Поднебесную. Что же же касается его войск, то они тоже покинули Малую Азию, оставив после себя разрушение и хаос. Таким образом, сокрушительное поражение османов повлекло за собой чуть ли не полный распад еще не окрепшей и недолго существовавшей Османской империи, как это уже было с нею во времена монгольского нашествия.

Трудно сказать, явились ли причиной этого те оскорбительные письма, которые Баязид слал Тимуру, или это все-таки было велением времени, но Османская империя на какое-то время оказалась отброшенной назад. И можно только догадываться, как пошла бы мировая история, не окажись великий и ужасный Тимур таким чувствительным, а Баязид таким недальновидным. Ведь вместо Малой Азии он мог двинуть свои войска в тот же Китай, а это была бы уже совсем другая история и… другие ее загадки…

Этот человек, возглавивший в 1785–1791 годах движение против России, и по сей день привлекает к себе внимание ученых и писателей. Почему? Да только потому, что его полной лишений и приключений жизни мог бы позавидовать герой любого авантюрного романа.

Учерман, как звали будущего шейха, родился в очень бедной семье, его отец не имел даже возможности обучить своего сына грамоте. А стоило бы! Мальчик с ранних лет отличался очень гибким и живым умом, великолепной памятью и удивительной волей. И глядя на то, с какой необыкновенной легкостью он заучивал нескончаемые монотонные молитвы, многие только удивленно качали головами.

С самого раннего детства мальчику пришлось зарабатывать себе на жизнь, и едва ему исполнилось семь лет, как он отправился пасти чужих овец. Отец рано умер, и мальчику пришлось стать самостоятельным. Никто и никогда не слышал от него жалоб, и все обрушавшиеся на него лишения он сносил с презрительной улыбкой. Он рано женился, принимал участие в опасных набегах на русские станицы и пограничные посты. Ему удалось приобрести (или украсть?) несколько быков и лошадей, но богатым он так и не стал.

А затем он стал вести себя странно. Учерман стал сторониться своих отчаянных приятелей, перестал грабить русские селения и все чаще его можно было видеть сидевшим на скале с задумчивым видом. Думал он о том, что тот образ жизни, который они вели, противен святому закону, что горцы ушли от Бога и творят зло.

Учерман поклялся не повторять дурных поступков своих земляков, жить набожно и по возможности склонять к святой жизни окружавших его людей. Ему удалось увлечь своими идеями некоторых своих соседей, которые увидели в молодом проповеднике божественную искру. Однако столь малое число сторонников не могло принести Учерману полного удовлетворения, и он решил предстать перед жителями своего родного аула Алды избранником Магомета, призванным избавить мир от греха.

Конечно, сделать это было непросто, и Учерман выдумал вещий сон, в котором к нему якобы явились два всадника на белых скакунах. «Не пугайся нас и слушай! — произнес один из них. — Нас прислал Магомет, который повелел передать, что ваш народ впал в великое заблуждение и отклонился от пути, указанного ему Богом! И именно тебе Магомет поручает просвещать неразумных и возвращать их на истинный путь!» Перед рассветом всадники исчезли, а вместо бедного пастуха Учермана в ауле появился избранник Магомета по имени Мансур. Хорошо зная невежество своих односельчан, Мансур с таинственным видом поведал им о своем «вещем сне», и те с необыкновенной легкостью поверили ему. Получив признание, Мансур тут же призвал соотечественников к войне с неверными, то есть с русскими.

Новоявленный пророк хорошо знал, как себя вести, чтоб завоевать еще больший авторитет. Он катался в падучей, разыгрывал экстаз, умирал и воскресал и… приобретал все больше сторонников. Уже очень скоро слава о святом Мансуре прокатилась по всему Кавказу, и, чтобы взглянуть и услышать его, к Мансуру приходили жители самых дальних аулов. Более того, бывшего пастуха стали называть «шейхом», тот потребовал беспрекословного подчинения и, добившись его, провозгласил себя имамом.

Ну а затем случилось то, что и должно было случиться. Религиозный смысл учения Мансура стал отходить на второй план, а его место заняла идеология священной войны против неверных. И именно он, простой пастух, заложил на Северном Кавказе основы «газавата» — войны за веру. (Слово «газават» множественное число от арабского «газва», что значит «война за веру», «священная война».) Со временем он стал представлять собой очень мощную силу, поскольку в любой момент мог выставить самое настоящее войско из борцов за веру из 25 тысяч человек.

Русские прекрасно понимали грозившую им опасность, и князь Потемкин приказал полковнику Юрию Николаевичу Пьерри покончить с самозванным пророком и его войском. Однако тот недооценил своего противника и выступил против чеченцев без отряда поддержки. Застать горцев врасплох ему не удалось, Мансур бежал из окруженного русскими войсками селения, и Пьерри не придумал ничего лучшего, чем сжечь аул дотла. Но стоило ему тронуться в обратный путь, как собранные Мансуром алдинцы напали на его отряд и в жестоком бою уничтожили его почти весь. В том бою принимал участие будущий герой Отечественной войны князь Багратион, который только чудом не погиб от чеченской пули.

Победа над Пьерри придала Мансуру еще больший вес, и даже те, кто весьма скептически относился к лжепророку, теперь взглянули на него совсем другими глазами. Пророк он или нет, дело десятое, а вот воевать он на самом деле умел, что всегда ценилось на Кавказе не менее знания священных книг. Мансур разослал своих эмиссаров ко многим народам, и уже очень скоро под его знаменами появились кабардинцы. А вот осетины и ингуши, несмотря на все его призывы, заняли выжидательную позицию и не спешили присоединиться к удачливому шейху.

Окрыленный успехом, Мансур жаждал новых побед и напал на Каргинский редут, расположенный в пяти верстах от Кизляра. Взять город ему не удалось, и тогда его джигиты взорвали пороховой погреб. «Точно так же, — заявил Мансур, — падет к нашим ногам и Кизляр!» Его самонадеянные слова пали на благодатную почву, и очень скоро в его войске появились лезгины, кумыки, поговаривали о своем присоединении к нему черкесы и ногайцы.

21 августа 1785 года Мансур повел деять тысяч своих воинов на штурм Кизляра. Их встретил шквальный артиллерийский огонь. Пять раз водил Мансур своих людей в атаки, и пять раз те были вынуждены отступить. Быстро утратившие всю свою веру в имама, они покинули Мансура, а после его очередного поражения в районе Татартупа, авторитет Мансура пошатнулся еще сильнее. Его окончательному падению поспособствовало письмо табасаранского муллы, в котором тот убедительно доказал, что Мансур обыкновенный самозванец и не имеет никакого права носить звание имама.

Но куда большее значение сыграли поражения Мансура и, почувствовав охлаждение чеченцев, он оставил аул Алды и отправился к брату своей жены в деревню Шалинскую, где пожелал поселиться навсегда. И хотя он не оставил попыток восстановить свой авторитет и снова обрести духовную и военную власть, сделать это ему уже не удалось. А его современники и потомки и по сей день продолжают гадать: кем же на самом деле был этот человек?

Князь Потемкин был категоричен в своем отношении к мнимому пророку и даже не сомневался, что Мансур был подослан Турцией для возмущения горцев против России.

Однако на самом деле это было не так, поскольку появление пророка на Кавказе явилось откровением и для самих турок, которые даже посылали специальных эмиссаров взглянуть на новоявленного святого. Те быстро выяснили, что Мансур самозванец, и тем не менее принялись убеждать горцев в том, что Османская империя поможет деньгами и военной силой, если они будут и впредь слушаться своего «пророка» и воевать с Россией.

Именно тогда Мансур, долгое время остававшийся в тени, снова появился на политической сцене и попытался оживить и расширить движение. Он ходил по деревням, беседовал, агитировал и даже ввел рекрутский набор в войска и особый натуральный и денежный сбор на содержание повстанческой армии. Конечно, к нему прислушивались, но полностью восстановить доверие к себе кавказских народов ему так и не удалось. Многие горские князья перешли на сторону русских, поскольку национально-освободительное движение все больше принимало антифеодальный характер.

Правда, черкесы, ногайцы и закубанцы вняли его призывам и поднялись на борьбу. Князь П. С. Потемкин протрубил сбор донских казаков в поход, который возглавил атаман войска казачьего Алексей Иванович Иловайский. Главные силы закубанцев сосредоточились в междуречье Урупа и Лабы, куда в июле 1787 года прибыл и сам Мансур. Он еще раз обратился с призывом к чеченцам, дагестанцам и кабардинцам, обещав им возвращение в родные места с турецкими пушками и войсками. Как ни странно, ему снова поверили, и командущий Кавказским корпусом генерал-поручик П. С. Потемкин докладывал в Москву о том, что «все закубанцы генерально ему присягают».

В августе 1787 года началась очередная русско-турецкая война, на Кубань прибыло несколько турецких полков, с которыми Мансур собирался обрушиться на русских. Однако Потемкин не стал дожидаться атаки и форсировал Кубань, отряд под командованием полковника Ребиндера разгромил авангард повстанцев. И хотя Мансуру удалось несколько потеснить русские войска, подоспевшие гренадеры и драгуны очень быстро восстановили статус-кво.

В октябре Потемкина сменил генерал-аншеф П. А. Текелли-Порович, который принялся преследовать мятежников. В это же время казачий корпус Иловайского переправился на левый берег реки Лабы и сжег дотла все селения, которые встретились ему по пути. В начале ноября Мансур потерпел свое последнее поражение и с несколькими десятками своих сторонников ушел в горы, бросив раненых, стариков и детей. Самозванец нашел приют в турецкой крепости Суджук-кале, где и был взят в плен летом 1791 года. Так бесславно закончилась одиссея шейха Мансура на Кавказе…

Теперь можно уверенно сказать: да, это был авантюрист чистейшей воды и самый обыкновенный самозванец. Но в то же время он был и героем, поскольку поднял на борьбу с Россией целые народы и успешно сражался с русскими войсками. Ну а переход через горы, который он совершил, спасаясь от преследования, по своей дерзости и отчаянности превосходил подвиги «чудо-богатырей» А. В. Суворова.

Да, он был самозванцем, но разве мало было самозванцев в той же России, где монах Григорий Отрепьев назвался царевичем Димитрием, а казак Емельян Пугачев — государем Петром Федоровичем. И если отбросить в сторону эмоции, то можно увидеть, что пророчество у горцев Северного Кавказа, как, собственно, и самозванство в России, являлось по своей сути своеобразной идеологией борьбы. С той лишь разницей, что на Кавказе она велась с антиколониальных позиций, а в России — с антикрепостнических. А в подоплеке и той и другой лежало одно и то же — стремление к свободе.

Конечно, к шейху Мансуру можно относиться по-разному, но вычеркнуть его имя из истории Кавказа невозможно, как невозможно вычеркнуть из русской истории княжну Тараканову и того же Лже-дмитрия. И вряд ли мы ошибемся, если скажем, что у каждого горца и по сей день собственный шейх Мансур…

Трудно найти в практике юриспруденции уголовное дело, которое потребовали бы снова расследовать через… пятьдесят один год. Тем не менее такое дело есть, и иск о пересмотре дела об убийстве Махатмы Ганди подал известный индийский историк Прадип Чандракант Дальви. Почему? Да по той простой причине, что в свое время не проводилось тщательного расследования обстоятельств убийства Махатмы! Оно было невыгодно каким-то могущественным силам. Только и всего…

И чтобы получить ответ на вопрос, кто же все-таки стоял или, во всяком случае, мог стоять за покушением на Ганди, надо вернуться в далекий 1915 год, когда он вернулся в Индию из Южной Африки и основал в Ахмадабаде обитель, в которой вместе со своими единомышленниками стал готовиться к борьбе за освобождение Индии. Но самое интересное заключалось в том, что бороться он собирался путем уже известного на весь мир ненасильственного сопротивления, принесшего ему славу и известность в Южной Африке. И именно там он сформулировал свое учение о сатьяграхе. Термин «сатьяграха» сам Ганди объяснял так: «сатья» — «истина, воплощенная в любви», «аграха» — «твердость духа»; «сатьяграха» — упорство в истине, основанное на ненасилии.

Впервые он применил свой метод в 1907 году в знак протеста против расистского закона правительства Трансвааля, решившего ввести для индийцев специальные пропуска, для получения которых полиция требовала регистрацию и отпечатки пальцев. Ганди не удалось добиться отмены закона. Но проводившаяся им политика неподчинения закону о регистрации привлекла внимание мировой общественности к положению индийцев, и в конце концов южноафриканские власти были вынуждены принять «Закон об облегчении положения индийцев».

Ко времени своего возвращения в Индию Ганди приобрел всемирную известность и стал Махатмой. Он установил хорошие отношения со многими членами Индийского национального конгресса и тем не менее сразу же дал понять, что не разделяет их радикальных убеждений и стоит за постепенные реформы. «Истинная мудрость не в том, чтобы начать какое-либо дело, — любил повторять он, — а в том, чтобы знать, как это дело довести до конца».

Конечно, не все конгрессмены разделяли его либеральные убеждения, но в чем они сразу же убедились — так это в его могучем духовном воздействии на окружающих. От Махатмы исходила удивительная сила, она словно магнитом притягивала к нему людей, и те были готовы идти за ним куда угодно. Разумеется, руководителям ИНК было выгодно на определенном отрезке времени иметь в своей организации такого духовного лидера.

И Ганди оправдал их надежды после первой же своей сатьяграхи, пробудившей к активной политической жизни самые широкие слои населения. «Он был подобен струе свежего воздуха, — писал о нем Д. Неру, — заставившего нас расправить плечи и глубоко вздохнуть; подобно лучу света, он прорезал мрак, и пелена спала с наших глаз; подобно вихрю, он все всколыхнул, и в первую очередь человеческое мышление. Ганди не спустился сверху; казалось, он вышел из миллионных масс индийцев, он говорил их языком и уделял им и их ужасающему положению все внимание».

Ганди стал главным редактором газеты «Янг Индиа», через которую принялся просвещать население в духе своего учения. Брошенные им семена падали на благодатную почву — когда обострились отношения с Англией и Ганди призвал закрыть все лавки и прекратить всю деловую активность, его поддержали огромные народные массы.

Ганди разработал специальную программу проведения сатьяграхи, которая была одобрена ИНК в 1920 году. В том же году был принят разработанный Ганди новый устав, и ИНК превратился в политическую организацию. Разумеется, официальной идеологией ИНК стало учение Ганди о массовых ненасильственных методах борьбы за самоуправление Индии.

Так духовный лидер ИНК начал свою ненасильственную революцию за освобождение страны от британского господства. Главную ставку в этой революции он делал на кампании гражданского несотрудничества, конечной целью которого являлось принуждение англичан сотрудничать с индийцами на равных условиях или уйти из Индии. Но уже очень скоро его воззрения претерпели качественные изменения. Если раньше он считал возможным получить самоуправление в рамках Британской империи, то теперь он был твердо уверен, что полную независимость Индия может получить только при условии полного ухода англичан из страны. Он постоянно поднимал народ на борьбу, и к началу сороковых годов Уинстон Черчилль был вынужден заявить: «Тревогу и отвращение внушает вид Ганди — мятежного юриста, ныне выступающего в качестве факира того типа, который широко распространен на Востоке, поднимающегося полуголым по ступеням дворца вице-короля, с тем чтобы, руководя кампанией несотрудничества и гражданского неповиновения, на равных вести переговоры с представителями короля-императора».

Какое бы ни было к нему отношение, но не считаться с этим «бунтующим факиром» было уже нельзя, и в 1942 году Ганди лишний раз подтвердил это, объявив о наступлении решающего этапа борьбы за полную независимость Индии. «Я требую, — заявил он, — бескровного конца противоестественного господства и наступления новой эры». Тогда же Ганди выдвинул свой знаменитый лозунг «Прочь из Индии!», и в августе того же года Всеиндийский комитет ИНК принял резолюцию о немедленном предоставлении Индии независимости и начале кампании несотрудничества с властями под руководством Ганди с целью удовлетворения этого требования. Именно тогда Ганди произнес свои вошедшие в историю знаменитые слова: «Действуй или умри».

Конгресс был поставлен вне закона, но остановить массовое движение протеста, которое принимало все более широкие формы, было уже невозможно. Имя Ганди стало символом самоотверженности и жертвенности во имя независимости. В это время крайне обострились отношения между конгрессом и сторонниками Пакистана, вылившиеся в кровавое побоище в августе 1946 года в Калькутте. Оно длилось четыре дня. И хотя Ганди удалось кое-где остановить кровавые столкновения, привлечь на свою сторону большинство мусульман он так и не смог.

Эти события стали для него тяжелым ударом, поскольку он собственными глазами видел крушение своей идеи индусско-мусульманского единства. По предложению нового вице-короля Индии лорда Маунтбэттена он прервал поездку во имя индусско-мусульманского единства и прибыл в Дели для обсуждения вопроса о предоставлении Индии независимости. Англичане в конце концов согласились предоставить стране независимость, но настояли на разделении Индии на два государства: мусульманский Пакистан и индуистскую Индию.

И хотя самому Ганди, всегда считавшему, что Индия должна быть единым государством, где все религии живут в мире и гармонии, идея разделения страны не нравилась, нашлись политики, которые сразу же ухватились за нее. И не удивительно, ведь она давала им возможность не только прийти к власти, но и разрешить политические разногласия между ИНК и Мусульманской лигой. Махатма упорно противился разделу страны, но все его попытки предотвратить его оказались напрасными, и на сессии Всеиндийского комитета конгресса он был вынужден проголосовать за план Маунтбэттена о передаче власти двум независимым государствам — Индии и Пакистану.

Первое правительство Индии при прямой поддержке Ганди возглавил Джавахарлал Неру, который 15 августа 1947 года сказал: «В этот день мы обращаемся прежде всего к архитектору нашей свободы, отцу нашей нации, который воплотил древний дух Индии, поднял факел свободы и осветил окружавшую нас темноту. Мы часто были его неверными последователями и нарушали его заветы. Но не только мы, все последующие поколения будут помнить эти заветы и запечатлят в своих сердцах облик этого великого сына Индии, возвышенного в своей вере, силе, мужестве и скромности, и мы никогда не позволим загасить факел свободы, как бы ни были сильны штормовые ветры и бури».

15 августа Ганди находился в Калькутте, продолжая скорбеть о разделе Индии и связанных с ним больших жертвах. Он не испытывал радости по поводу достижения Индией независимости. После раздела страны в движение пришли миллионные массы, индусы стремились в Индию, мусульмане — в Пакистан, происходили многочисленные кровавые столкновения, возникали целые города беженцев. Только в Дели их скопилось более 400 тысяч. А всего при перемещении населения из одной страны в другую в результате кровавых столкновений погибло около 700 тысяч ни в чем не повинных людей.

Тогда же возникла и проблема Кашмира, который вместе с Джамму вошел в состав Индии. Но поскольку Кашмир был населен в основном мусульманами, в Пакистане сочли подобное отторжение этих двух штатов несправедливым, и с тех пор Пакистан отстаивает свои права с помощью вооруженных экстремистов.

Несмотря на все призывы Махатмы, в городе снова началась страшная резня, и прекратилась она лишь после того, как представители всех проживающих в городе религиозных общин поклялись у постели Ганди, объявившего длительную голодовку, не допускать в Бенгалии религиозных волнений. Не успел он утихомирить Калькутту, как наступила очередь Пенджаба и Дели. Он снова прибегнул к голодовке, и только после того, как обнаружилось, что его жизни угрожает опасность, представители всех религиозных общин и официальные лица обоих государств поклялись у его постели защищать жизнь, собственность и веру мусульманского меньшинства, вернуть занятые индусами мечети и обеспечить безопасность деловой активности мусульман-предпринимателей.

К сожалению, это был временный успех. Слишком уж глубокий след оставил раздел страны в сознании людей, и один человек, даже такой как Ганди, не мог обеспечить мира. К тому же было предостаточно политиков, которым было выгодно разжигание религиозной вражды между Индией и Пакистаном. Да, Ганди продолжал убеждать людей, что насилие порождает только насилие и никогда не решит всех проблем, но слышали его далеко не все.

Но самым трагическим во всей этой истории было все же то, что к этому времени он уже начинал откровенно мешать многим политическим деятелям как в Индии, так и Пакистане, поскольку подрывал своими проповедями, пользовавшимися по-прежнему огромной популярностью, доверие к ним. Он сделал свое дело и теперь должен был уйти…

30 января 1948 года Ганди, как обычно, отправился на вечернюю молитву. Он подошел к маленькой деревянной скамейке, на которой обычно сидел во время молитвы, улыбнулся и, вскинув руки, соединил ладони в традиционном приветствии. В этот момент к нему бросился член «Раштрия севак сангх» Натурам Годсе и три раза выстрелил в него в упор. Ганди упал и прошептал: «О Боже…» Это были последние слова великого Учителя…

Погребальная церемония состоялась в Раджгате близ Дели, у вод святой Джамны. Свыше миллиона людей стояли под палящим солнцем, не замечая страшной жары. Все их внимание было приковано к подготовленному на берегу реки месту для погребального костра: там на тонких бревнах сандалового дерева лежал человек, которому Индия была обязана своим освобождением.

В шестнадцать сорок пять сын Ганди Рамдас зажег погребальный костер. Языки пламени слились в один огненный столб. В считанные минуты тело Ганди превратилось в пепел. Это была его последняя жертва на алтарь свободы и единства Индии.

Ганди покинул мир и победителем, и побежденным. Его идеи помогли завоевать независимость, но в то же время оказались слишком ограниченными для решения самых насущных проблем современности. Но… что делать, каждое время выдвигает свои требования, и один человек не может разом разрешить сложнейшие проблемы жизни. Что же касается его учения, то оно по праву составляет неотъемлемую часть политической культуры современной Индии, а сам он навсегда останется в истории как великий пророк Истины и Любви. Он всегда считал, что истину указует Бог, но это вовсе не означало отказа от решения мирских проблем, и его служение истине носило сугубо земной характер. Истина открывала людям путь к нормальной жизни на Земле.

И, конечно, в своей безвременной смерти Ганди был виноват сам. Смирись он и уйди в сторону, жить бы ему до глубокой старости. Но все его величие и трагедия заключались как раз в том, что он не мог принять такой жизни в те сложные годы, когда и в Индии, и в Пакистане лилась кровь его братьев, — он делал все возможное, чтобы остановить это безумие. Понятно, что его убили те, кому он мешал, и вряд ли вновь открытое следствие назовет этих людей поименно. Так уж повелось на Земле, что история всех громких преступлений хранит свои тайны особенно тщательно…

В пятидесятых годах прошлого века одним из самых излюбленных персонажей советских карикатуристов был Чан Кайши. Оно и понятно, глава «реакционного гоминьдановского режима», да еще связанный с преступным миром, и не мог рассчитывать на другое отношение со стороны советского государства. Интересно, почему же именно Советский Союз приложил немалые усилия для спасения Чан Кайши, когда с ним собирались расправиться китайские коммунисты?

Случилось это в 1936 году в Сиане… Тот год был одним из самых удачных в жизни Цзяна Чжунчжэна, как на самом деле звали Чан Кайши. Ему удалось добиться почти полного разгрома вооруженных сил коммунистов, и он отпраздновал свое пятидесятилетие. Чан Кайши был против создания специального комитета по празднованию его юбилея, и тем не менее в Шанхае и многих других городах состоялись многочисленные митинги, был устроен праздник фонарей, и было принято решение выпустить специальный заем, посвященный юбилею. Собранные деньги должны были пойти на нужды государства. Утром тридцать первого октября над Нанкином пролетело шестьдесят восемь новых самолетов, которые «написали» в небе имя и возраст лидера Китая, и все эти самолеты были построены на средства, собранные провинциями.

И все же обстановка в стране была далеко не такой радужной, как это могло показаться на первый взгляд, из-за крайне негативной позиции Политбюро КПК. При создании единого антияпонского фронта оно не желало включать в него группировку Чан Кайши, которого вместе с японскими империалистами считало главным врагом китайского народа.

Что же касается самого Чан Кайши, то на переговорах с коммунистами он выдвинул три основных условия, при которых гоминьдан мог пойти на компромисс с ним: признание КПК трех народных принципов Сунь Ятсена, реорганизацию Красной армии в одно из соединений НРА и преобразование советов в местную администрацию.

Но, увы, в КПК продолжалась ожесточенная фракционная борьба, затруднявшая коммунистам понимание новых исторических условий, и именно она вкупе с политической недальновидностью и непоследовательностью китайских коммунистов до крайности осложняла политическую и военную обстановку в Китае.

В феврале 1936 года по инициативе Мао Цзэдуна Красная армия предприняла так называемый Северный поход против армии преданного гоминьдану генерала Янь Сишаня, чтобы дать отпор японским захватчикам… Чан Кайши поддержал своего генерала, коммунисты были разбиты, и советский район в провинции Шаньси, где проходил поход, оказался в критическом состоянии. Понимая, что другого выхода у него нет, Мао Цзэдун заговорил о мире и предложил Чан Кайши «прекратить гражданскую войну». Тот пошел коммунистам навстречу, но стоило только летом 1936 года юго-западной группировке милитаристов заговорить о продвижении на север для борьбы с Японией, как Мао Цзэдун ухватился за эту идею и снова заявил, что «война против японских захватчиков неотделима от войны против Чан Кайши».

Все эти маневры, которые только дестабилизировали ситуацию в Китае, очень не нравились Москве, и Коминтерн решительно потребовал от своих китайских товарищей пересмотреть установку на одновременную борьбу против японских захватчиков и гоминьдана. КПК не оставалось ничего другого как подчиниться, и уже очень скоро ЦК предложил Чан Кайши воссоздать единый национальный фронт двух партий.

Таким образом, с помощью Москвы в Китае была создана весьма благоприятная политическая обстановка для прекращения гражданской войны и расширения движения за единый национальный фронт. Тем не менее китайские коммунисты и не подумали прекращать свою подрывную работу и принялись расшатывать гоминьдан изнутри.

Мао Цзэдун прекрасно понимал, что стоит ему покончить с Чан Кайши, и именно он выйдет на первые роли, поскольку другой такой харизматической личности у его непримиримых противников не было. Ну а покончить с соперником было решено с помощью отступивших из Маньчжурии в провинцию Сиань войск маршала Чжан Сюэленя и стоявших там армейских подразделений генерала Ян Хучэна. Для этого были все предпосылки. И маршал, и генерал рвались в бой с японцами и с некоторых пор весьма косо посматривали на Чан Кайши, которому приходилось сдерживать своих нетерпеливых подчиненных.

Не раз и не два между ними вспыхивали жестокие споры, и в конце концов от уговоров и объяснений Чан Кайши переходил на язык приказов. Не обошлось, конечно, и без обычной в таких случаях зависти. Ведь каждый военачальник мечтал освободить Китай от оккупантов и весьма ревниво относился к своим коллегам. Ну а то, что выступать против сильного и прекрасно организованного врага можно было только после объединения всех сил, так и не дошло.

И когда в расположении стоявших в Сиане войск появились сладкоречивые агенты Чжоу Эньлая, которому была поручена эта важная акция, они очень быстро нашли общий язык с военачальниками. Чжа Сюэлян и Ян Хучэн не только согласились заключить перемирие с КПК, но и договорились об общей борьбе с Чан Кайши.

Чан Кайши узнал о тайных переговорах своих подчиненных с коммунистами и поспешил в Сиань, чтобы установить полный контроль над дислоцированными там войсками. На это, по всей видимости, очень рассчитывали коммунисты. Ведь теперь ничто не мешало их «друзьям» арестовать Чан Кайши и расправиться с ним. Тем самым они не только избавились бы от своего злейшего врага, но и остались бы чистыми перед Коминтерном. Да и в чем их можно было обвинить, если Чан Кайши уберут его же генералы! Это даже не заговор, а обычная разборка военных, не поделивших между собой власть!

Поначалу все шло прекрасно, Чан Кайши был арестован, и военные объявили о своем намерении создать новое правительство, которое будет бороться против Японии и Нанкина, где находилась ставка Чан Кайши. Жизнь Чан Кайши, а значит, и судьба гоминьдана повисла на ниточке, которую маршал и генерал, ненавидевшие его лютой ненавистью, могли оборвать в любую минуту, и коммунисты довольно потирали руки.

Понимал ли всю серьезность своего положения сам Чан Кайши? Да, конечно, понимал и, по всей видимости, уже читал молитвы. Да, да, обычные христианские молитвы. Ведь давно уже ни для кого не было секретом, что Чан Кайши обратился в христианскую веру. Правда, христианином он стал отнюдь не по зову души, а по требованию матери своей очередной жены Сун Мэйлин. Впрочем, Библию он читал с большим удовольствием, как, во всяком случае, об этом говорила сама Сун Мэйлин,

Он повел себя мужественно, отказываясь даже беседовать с мятежными генералами. Не пошло у них на поводу и нанкинское правительство, и жизнь самого Чан Кайши оказалась в еще большей опасности. Все же генералы, несмотря на давление коммунистов, не спешили убивать своего пленника. Заварив всю эту кашу, они не могли не задумываться о последствиях этого опрометчивого шага.

После известия об аресте Чан Кайши положение в стране резко ухудшилось. Гоминьдан требовал карательного похода на Сиань, другие патриотические силы говорили о мирном разрешении конфликта, да и Москва была совершенно не заинтересована в новой вспышке гражданской войны и срыве объединения национальных сил. И далеко не случайно в середине декабря «Правда» опубликовала большую статью, в которой осудила сианьское восстание и призвала к мирному решению конфликта. Ну а после того, как Коминтерн направил в ЦК КПК прямые директивы прекратить дальнейшее противостояние, китайским коммунистам не оставалось ничего другого, как только дать отбой.

25 декабря Чан Кайши вышел на свободу и отправился в Нанкин в сопровождении… Чжан Сюэленя, который через несколько дней был отдан им по суд военного трибунала. Мятежный маршал получил пятнадцать лет тюрьмы. Но уже на следующий год Чан Кайши амнистрировал его, и следующие сорок лет отставной маршал провел под строгим наблюдением министерства обороны, оградившего его от всяких внешних сношений.

Что же касается Ян Хучэна, то его судьба сложилась куда печальнее. Он покинул Китай, затем получил приглашение Чан Кайши вернуться, был взят под домашний арест, и в конце концов он и все члены его семьи были убиты сотрудниками секретной службы.

Ну а сам Чан Кайши после возращения в Нанкин снова заговорил о создании единого с КПК военного фронта борьбы против Японии. При этом он выставит условие: главнокомандующим и вождем страны должен оставаться он. И коммунисты пошли на это…

Да, почти на всем протяжении истории Советского Союза слово «чанкайшист» было ругательным. С той поры утекло много воды, и только сейчас становится известно, какую же на самом деле роль сыграл Чан Кайши в истории Китая, объединив страну и изгнав японских захватчиков. Да, он не удержался в континентальном Китае, но это уже другая, очень большая и интересная тема для разговора…

Этого человека многие ненавидели, боялись и обожали. Он пережил несколько войн, покушений и десятки заговоров. Его страна терпела поражения в войне, голодала и была готова отдать за него жизнь. В политике он был Богом, властителем душ миллионов его соотечественников. Этот человек сделал себя сам. Зовут его Саддам Хусейн…

Аль-Тикрити (настоящее имя Саддама Хусейна) родился 28 апреля 1937 года в небольшом городишке Тикрит, расположенном в 160 километрах от Багдада, в семье простого крестьянина. Пройдут годы, и биографы Саддама превратят род Аль-Тикрити в прямых наследников имама Али, зятя пророка Мухаммеда. Но тогда никому и в голову не приходило, что обыкновенный парень Саддам имеет такую знаменитую родословную.

Он рано остался без отца, и, по обычаю, брат его отца аль-Хадж Ибрагим женился на матери Саддама и стал его отчимом. О юных годах Саддама ничего не известно, до сих пор никто не знает, где же он все-таки закончил школу: в Тикрите или в Багдаде, куда в десятилетнем возрасте переехал вместе с дядей. Некоторые американские биографы Саддама пишут о том, что он пытался поступить в военную академию, но не сумел сдать экзамены. Впрочем, не это главное. Куда важнее то, что уже в отроческом возрасте Саддам увлекся политикой и вступил в Партию арабского социалистического возрождения Баас, политическая платформа которой представляла собой смесь социализма и арабского национализма.

В 1956 году Баас попыталась совершить государственный переворот, однако ничего из этого не вышло, и Саддам шесть месяцев провел в тюрьме. В 1958 году король Фейсал II был свергнут, и страну возглавил генерал Абдул Касим.

Баас, которая оказалась во время государственного переворота не у дел, такое положение не устраивало, и возглавивший одну из молодежных групп Саддам принял участие в покушении на жизнь главы государства. Однако заговор не удался, и Касим был только ранен. Во время завязавшейся перестрелки получил ранение в ногу и сам Саддам, но ему каким-то чудом удалось уйти от погони.

Где он скрывался, неизвестно, однако в биографии Хусейна черным по белому написано, будто бы он сам вытащил ножом пулю, переплыл Тигр и в одежде бедуина бежал в Сирию. Трудно сказать, насколько соответствует истине рассказ об операции, но в Сирии Саддам действительно был. Потому, собственно, иракские власти и не смогли привести в исполнение вынесенный ему смертный приговор. А вот каким образом приговоренный к смерти человек смог поступить в Каирский университет, и по сей день остается загадкой.

Более того, он сразу же после поступления возглавил каирское отделение своей партии, которая не забыла своего отчаянного члена. На каком-то этапе учения в Египте Саддам попал под влияние президента Египта Гамаля Абдель Насера, мечтавшего объединить арабские страны, и увлекся националистическими идеями.

Как всякий способный ученик, он решил не только переработать идеи своего учителя, но и использовать их в собственных целях. А они у него уже были. Однако закончить первый курс Саддаму так и не пришлось. В начале 1963 года его партия захватила власть в Ираке, и он поспешили на родину.

Партия по достоинству оценила рвение и назначила его начальником службы порядка. Судя по всему, Саддам уже тогда обладал решительным и очень жестким характером, поскольку именно ему было поручено проводить репрессии против инакомыслящих. И он с великим знанием дела принялся за работу.

Но, увы, бороться с инакомыслием ему пришлось недолго — Баас потеряла власть, и новый режим засадил Саддама на целых два года в тюрьму. В одной из его биографий рассказывалось о длившейся чуть ли не целые сутки перестрелке. Ну а взяли Саддама только после того, как у него кончились патроны.

В тюрьме Саддам не терял времени даром и заочно закончил первый курс университета, после чего был избран… членом ЦК Баас. Однако сидеть ему не хотелось, и в 1966 году он благополучно бежал из тюрьмы. Этому его биографы отводили в своих книгах целые главы. Хотя все было гораздо проще, и, как поговаривали посвященные, дело решила не смелость Саддама, а очень большие деньги.

Оказавшись на свободе в сентябре 1966 года, Саддам поспешил на внеочередной партийный съезд, где был избран заместителем секретаря партии генерала Ахмеда Хасан аль-Бакра. На этот раз он получил в свое распоряжение специальный аппарат партии под кодовым наименованием «Джихаз ханин», к созданию которого он приступил еще в 1964 году. В эту, по сути, тайную организацию входили самые преданные члены партии, которые стали заниматься разведкой и контрразведкой.

Приложил «Ханин» руку и к государственному перевороту 17 июля 1968, в результате которого был устранен Ареф. Верховная власть перешла к Совету революционного командования во главе с аль-Бакром, генеральным секретарем ПАСВ, ставшим президентом страны и верховным главнокомандующим. Саддам стал заместителем председателя СРК, отвечающим за внутреннюю безопасность.

Второй человек в партии, он смотрел куда дальше своего хозяина и принялся уничтожать не только врагов, но и тех друзей, которые создавали, как это и всегда бывает, многочисленные фракции и группы внутри самой партии. Главной его задачей был полнейший контроль над армией как движущей силой любых переворотов. Мало того, что в военные учебные заведения принимались только члены ПАСВ, на сколько-нибудь значительные посты назначались лишь те офицеры, которые получили одобрение самого Саддама.

Он проводил свою линию очень расчетливо, постепенно и очень умело вытесняя из высшего руководства партии сторонников аль-Бакра и заменяя их преданными ему самому гражданскими лицами. Он приобретал все большую власть, и к 1977 году партийные организации провинций, секретные службы, высшие военные чины и министры уже отчитывались непосредственно перед Саддамом.

Прекрасно понимая, что удержаться у власти он сможет лишь при повышении уровня жизни в стране, Саддам начал проводить экономические и социальные реформы. Момент оказался удачным. Начало его реформ совпало с резким ростом доходов Ирака от нефти, и уровень жизни населения заметно улучшился. Его авторитет очень вырос, и Саддам сменил свой имидж решительного и жесткого правителя на имидж демократичного народного вождя.

Но доступным он оказался только на словах — страна находилась под полным контролем «Джихаз ханина», и для не состоявших в партии были закрыты двери не только в военные, но практически и во все другие учебные заведения. Зажав в кулак своих соотечественников, Саддам принялся за насильственную арабизацию курдов, и только за три года из Курдистана было депортировано около 350 тысяч человек и сожжено 250 деревень.

Не либеральничал он и с шиитами, которые составляли большинство жителей страны, и тем не менее их считали людьми второго сорта. А когда те возмутились, Саддам наслал на них войска. Затем проницательный взор Саддама упал на Иракскую коммунистическую партию, и он начал выдавливать коммунистов отовсюду, не брезгуя ничем, и, когда счел нужным, казнил около пятидесяти коммунистов, а их партию объявил «предательницей родины». Компартия ушла в подполье, и Ирак стал страной с однопартийной системой.

Теперь между Саддамом и высшей властью в стране стоял только один человек — аль-Бакр! Но после того как 17 июля 1979 года он был снят со всех постов и взят под домашний арест, исчезло и это препятствие. Официально же глава государства ушел по болезни, и Саддам Хусейн стал президентом.

Новый президент занял практически все высшие посты в партии и государстве и, не прослужив ни одного дня в армии, удосужился стать маршалом. Впрочем, причины на это были. Он хорошо знал, какое влияние имели военные на политику, и поспешил сам стать военным диктатором.

Он не дожидался, пока в стране появятся недовольные режимом, и сразу же приступил к чистке практически всех гражданских и военных учреждений. Не мудрствуя лукаво, он арестовал почти все партийное руководство, почти всех министров и даже самых близких друзей, помогавших ему в его борьбе за власть. Всех арестованных обвинили в измене, которая выражалась в… передаче секретной информации Сирии! После долгих допросов и пыток, до которых Саддам был великий охотник, все его бывшие соратники были казнены. И, словно опасаясь, что они могут спастись в самую последнюю минуту, он лично руководил казнями.

Получив неограниченную власть и желая играть в арабском мире такую же роль, как президент Египта Гамаль Абдель Насер, Саддам снова заговорил об особой миссии Ирака в арабском и «третьем» мире.

Однако Запад думал иначе и, считая Саддама удобным для них человеком, который противостоит распространению исламского фундаментализма, натравил его на Иран, стараясь таким образом наказать эту страну за революцию 1979 года. Да и сам Саддам собирался проучить аятоллу Хомейни. Однако наказание непокорных затянулось на целых восемь лет, в течение которых Саддам травил газами курдское население и использовал баллистические ракеты. И хотя Ирак не добился своего, Саддам объявил войну победоносной.

Усиление роли Ирака в регионе вызвало настороженность его давних союзников, и Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива во главе с Саудовской Аравией, не желая попадать в зависимость от Ирака, стал спешно восстановливать отношения с Ираном.

Однако Хусейн не дремал и всего за два года создал крупнейшую на арабском Востоке армию, что очень встревожило Запад, немедленно приступивший к развенчанию защитника европейской цивилизации и арабских государств.

Но Хусейн не дрогнул и сумел убедить свой народ, что их окружают враги, которые делают все для того, чтобы не допустить стратегического паритета Ирака с Израилем. Народ легко поверил ему. Его авторитет и популярность достигли своего пика, и, используя их, он в мае 1990 года призвал к созданию единого фронта против агрессии Запада. Но ничего из этого не получилось, поскольку египетско-иракское сближение пошло на убыль. Президент Египта Мубарак все больше отдалялся от Хусейна, и уже очень скоро в противовес ему появилась новая ось Каир — Эр-Рияд — Дамаск.

Война в Персидском заливе, за счет которой Ирак собирался ликвидировать свой огромный внешний долг почти в 80 миллиардов долларов, не принесла Саддаму никаких дивидендов. И «Буря в пустыне» развеяла в прах все его мечты. В марте 1991 года несколько высокопоставленных военных выступили против режима, и Хусейн со свойственной ему жестокостью расправился с недовольными его политикой.

Не смирился он и с поражением в «пустыне», и благодаря нелегальному экспорту нефти ему удалось восстановить армию. Более того, он продолжил финансирование работ на промышленных базах, предназначенных для производства комплектующих для ракет, биологического и химического оружия. По сведениям британских спецслужб, разработан также летательный аппарат без пилота, который может быть задействован именно для химических и биологических атак.

После 11 сентября 2001 года Вашингтон упорно искал доказательства причастности Ирака к террористической атаке, однако обнаружил лишь косвенные признаки вины. После угроз США в адрес Саддама Хусейна он еще больше стал говорить об «арабском единстве» и убеждать арабский мир в том, что именно он является единственным ближневосточным лидером, который способен спасти арабов от владычества США.

Вот так Саддам в какой уже раз нашел выход из, казалось бы, безвыходной ситуации и из изгоя снова превратился в политического лидера, с которым приходится считаться и друзьям и врагам.

Удивительно то, что около 18 миллионов иракцев живут сегодня за чертой бедности. И как выжить в стране, где средняя зарплата равна 300 динарам, а курица стоит на сто динаров больше, могут понять разве что россияне. Есть, правда, государственные пайки, которые выдаются раз в неделю. И тем не менее вся ярость граждан Ирака была направлена не против заведшего страну в экономический тупик президента, а против санкций ООН. Впрочем, иного не могло и быть: вся мощь хусейновской пропаганды направлялась именно на такое объяснение плохой жизни в стране. И, говоря проще, Саддам давно уже являлся признанным гением популизма, весьма удачно сочетая «научное мировоззрение» с религией. А коль так, то голодные люди только приветствовали строительство мечети имени Саддама Хусейна — самой большой мечети в мире.

Сейчас никто не возьмется предсказать, чем закончится американская агрессия в Ираке, уничтожение, по сути, целой страны с древнейшей культурой, арест Хусейна и предстоящий суд над ним. Но то, что он сумел сделать самого себя из ничего и стать одной из самых одиозных фигур в современном мире, несомненно…

Стоить человеку занять более или менее высокий пост, как его жизнь начинают рассматривать сквозь увеличительное стекло все, кому не лень. Ничего удивительного в этом нет. Жизнь любого правителя всегда привлекала и будет привлекать внимание. И можно только изумляться тому, как некоторые из них умудряются, будучи всегда на виду, тем не менее сохранить свои секреты и тайны.

Именно таким правителем был Ким Ир Сен, которого и по сей день продолжают боготворить в Северной Корее. Имя этого человека окутано многочисленными тайнами и легендами, которые на протяжении десятилетий тщательно лелеялись пропагандистской машиной КНДР. Одних только официальных версий биографии Ким Ир Сена существует четыре. Ну а все факты, не укладывающиеся в рамки официоза, тщательно скрываются и замалчиваются.

Почти ничего не известно о его молодости. По официальной версии, Ким Ир Сен родился 12 апреля 1912 года в селении Намни (ныне Мангенде) в семье сельского учителя, активного участника антияпонской борьбы (Корея в то время была оккупирована Японией). Однако, по неофициальным данным, отец будущего Великого Вождя, Ким Хен Чжик относился к той низовой (по сути — маргинальной) корейской интеллигенции, которая то учительствовала, то находила себе какую-нибудь конторскую службу, то перебивалась случайными заработками.

Сам Ким Хен Чжик преподавал в школе и занимался траволечением по рецептам дальневосточной медицины. Интересный факт — семья Ким Ир Сена была христианской. Протестантизм, проникший в Корею в конце XIX века, получил широкое распространение на севере страны. И это не удивительно. Христианство в Корее воспринималось во многом как идеология модернизации и отчасти современного национализма. Трудно сказать, чем руководствовался отец Ким Ир Сена, поступая в основанную миссионерами школу и поддерживая связи с христианскими миссиями. Но так было. Естественно, что после прихода Ким Ир Сена к власти тот факт, что его мать и отец были не просто верующими протестантами, но и христианскими активистами, всячески замалчивается, а его связи с религиозными организациями объясняются лишь целями найти легальное прикрытие для революционной деятельности. Хотя и в этом нет ничего странного, поскольку мать Ким Ир Сена — Кан Бан Сок — была дочерью местного протестантского священника. И было бы странно, если бы в ее семье проповедовалась другая религия.

Будущий президент родился в небольшой деревушке недалеко от Пхеньяна. Его отец умер, когда юноше исполнилось четырнадцать лет, совсем еще молодым (всего-то тридцать два года), и Ким Сон Чжу, так звали тогда Ким Ир Сена, рано познал все «прелести» сиротской жизни в бедной деревне.

Неким образом Ким Ир Сен оказался в Пекине и получил среднее образование в одной из столичных школ. В старших классах он увлекся политикой и вступил в подпольный марксистский кружок местной нелегальной организации китайских комсомольцев. Его подпольные университеты длились недолго — в 1929 году кружок был раскрыт, и 17-летний Ким Сон Чжу провел более полугода в тюремной камере. Дорога жизни была выбрана, и после освобождения Ким Сон Чжу, даже не подумав заканчивать школу, вступил в один из партизанских отрядов, созданных Китайской компартией, сражавшийся с японцами. А несколько позже вступил в компартию. Он отличился в нескольких боях, и вскоре был назначен командиром всех партизанских частей в провинции Цзяндао.

В конце тридцатых годов японцы решили покончить с надоевшими им партизанами и перевели в Маньчжурию большие силы. Партизанам приходилось нелегко — они постоянно несли тяжелые потери. В декабре 1940 года Ким Ир Сен вместе с небольшим отрядом вышел из окружения и попал на территорию Советского Союза. Поначалу его держали в специальном лагере, как всех других перебежчиков. Но поскольку связей, порочивших его, не обнаружилось, его направили на курсы Хабаровского пехотного училища. К этому времени он был уже женат на Ким Чжон Сук, родившей ему сына в феврале 1942 года, которого назвали русским именем Юра.

Весной 1942 года Ким Ир Сен закончил курсы, получил звание капитана и был отправлен на службу в отдельную стрелковую бригаду, сформированную из перешедших на советскую сторону маньчжурских партизан. Правда, тогда его называли Цзинь Жичэн — по китайским правилам чтения его именных иероглифов.

За время службы у Ким Ир Сена родилось еще двое детей — сын и дочь — и снова детям дали русские имена. Судя по всему, молодой офицер и не помышлял о возвращении на родину.

Однако судьба решила иначе. Не принимавшая участия в войне с Японией бригада была расформирована, а ее солдаты и офицеры получили новые назначения в освобожденных городах Маньчжурии и Кореи. Их использовали как помощников советских комендантов для обеспечения взаимодействия советских военных властей с местным населением. Ким Ир Сену достался Пхеньян, и в октябре 1945 года он приехал в будущую столицу Северной Кореи. Там с легкой руки командующего 25-й армией генерала И. М. Чистякова, произнесшего речь на пхеньянском стадионе в честь армии-освободительницы, жители Кореи впервые услышали о «национальном герое» и «знаменитом партизанском вожде». Началось восхождение Ким Ир Сена…

Официальная северокорейская историография утверждает, что с самого начала своей деятельности Ким Сон Чжу возглавлял созданную им Корейскую народно-революционную армию, которая действовала практически самостоятельно, хотя и была в контакте с частями китайских коммунистов. Эти утверждения, разумеется, не имеют никакого отношения к действительности.

Корейской народно-революционной армии никогда не существовало, миф о ней — это лишь часть кимирсеновского мифа, возникшего в конце 1940-х гг. и окончательно утвердившегося в северокорейской историографии десятилетием позже. Корейская пропаганда всегда стремилась представить Ким Ир Сена в первую очередь национальным корейским вождем, и поэтому старалась скрыть его прошлые связи с Китаем или Советским Союзом. Поэтому северокорейская печать не упоминала ни членство Ким Ир Сена в Китайской компартии, ни его службу в Советской Армии. В действительности же Ким Сон Чжу был бойцом одного из многочисленных партизанских отрядов Китайской компартии, членом которой он и стал вскоре после 1932 года. Примерно в это же время он принимает и псевдоним, под которым ему предстоит войти в историю — Ким Ир Сен.

В декабре 1945 он был назначен председателем Северокорейского оргбюро компартии Кореи, а в феврале с подачи советских военных властей возглавил Временный народный комитет Северной Кореи, являвшийся, по сути дела, временным правительством страны. Так, без всяких усилий, Ким Ир Сен стал руководителем Северной Кореи.

По решению Потсдамской конференции Корея оказалась разделенной по 38-й параллели на советскую и американскую зоны оккупации. В результате на Юге к власти пришел Ли Сынман. И Пхеньян, и Сеул претендовали на то, что именно их режим является единственно законной властью на полуострове. Дело явно шло к войне.

Окончательное решение начать войну было принято, по-видимому, весной 1950 года во время визита Ким Ир Сена в Москву в беседах со Сталиным. Ким Ир Сен принял самое активное участие в подготовке войны с Югом, которая началась внезапным ударом северокорейских войск ранним утром 25 июня 1950 года.

Война шла с переменным успехом, и к весне 1951 года позиции войск противостоящих сторон оставались почти такими же, как в начале войны. К тому времени Ким Ир Сен уже полностью освоился со своей новой ролью и превратился в опытного политика.

Первые годы после подписания перемирия ознаменовались серьезными успехами северокорейской экономики, которая при активной поддержке СССР и Китая не только очень быстро компенсировала ущерб, нанесенный войной, но и стала стремительно продвигаться вперед.

Северная Корея чрезвычайно зависела экономически как от Советского Союза, так и от Китая. Поэтому перед Ким Ир Сеном стояла сложная задача. С одной стороны, он должен был, искусно лавируя между Москвой и Пекином, создать возможности для проведения независимого политического курса, а с другой — сделать это так, чтобы ни Москва, ни Пекин не остановили жизненно важную для КНДР экономическую и военную помощь.

Порою эта линия вызывала немалое неудовольствие и в Москве, и в Пекине, но Ким Ир Сену удавалось вести дело так, что это недовольство ни разу не приводило к прекращению экономических и военных субсидий.

Тем не менее именно краткий период прокитайской ориентации ознаменовался окончательным уничтожением последней соперничающей фракции: в конце 50-х годов Ким Ир Сен изгнал или физически уничтожил подавляющее большинство членов «советской группировки». С этого момента все высшие посты оказались в руках старых соратников Ким Ир Сена по партизанской борьбе, а сам Ким Ир Сен наконец-то обрел всю полноту власти в стране.

Упрочение режима своей единоличной власти Ким Ир Сен сопровождал интенсивной кампанией самовосхваления. С шестидесятых годов культ Ким Ир Сена в Корее приобрел невиданные формы. С особой силой восхваление «Великого Вождя, Солнца Нации, Железного Всепобеждающего Полководца, Маршала Могучей Республики, Залога Освобождения Человечества» началось с 1972 года, с наступлением его 60-летия. Ким Ир Сен стал, безусловно, самым превозносимым руководителем современного мира.

Образ жизни Ким Ир Сен существенно отличался от того, какой вели большинство диктаторов стран «третьего мира». У него, конечно, был дворец на окраине столицы, равно как и множество великолепных резиденций, но все же он часто ездил по стране.

Еще в начале шестидесятых годов, через полтора десятилетия после смерти Ким Чжон Сук, Ким Ир Сен снова вступил в брак. Его женой стала Ким Сон Э. По слухам, она была секретаршей начальника личной охраны Ким Ир Сена. Ее влияние на политическую жизнь было минимальным. Особая роль в этом отношении была уготована единственному оставшемуся в живых сыну Ким Ир Сена и Ким Чжон Сук, родившемуся в 1942 году в Хабаровске, Юрию, который получил корейское имя Ким Чен Ир.

Примерно с начала семидесятых годов у Ким Ир Сена возникла мысль сделать сына своим наследником, установив в КНДР нечто вроде монархии. С этого времени начинается стремительное продвижение Ким Чен Ира по служебной лестнице. Слабые протесты против этого, раздававшиеся в середине семидесятых годов среди высшего чиновничества, заканчивались, как и следовало ожидать, исчезновением недовольных.

В 1980 году на VI съезде коммунистической партии Ким Чен Ир был провозглашен наследником своего отца, пропаганда начала восхвалять его сверхчеловеческую мудрость с такой же силой, с какой раньше она воспевала только деяния его отца.

После смерти Ким Ир Сена в 1994 году и последовавшим за ним трехлетним трауром власть перешла к его сыну — «Любимому Руководителю, Великому Продолжателю Бессмертного Чучхейского Революционного Дела, Славе Корейской Природы, Непобедимому Вечному Вождю Ким Чен Иру». Вот только пока неизвестно, какой веры придерживается сам Ким Чен Ир…

Однажды в небольшой иранский городишко Кум пожаловал сам шах Ирана Мухаммед Реза с супругой. Вопреки всем традициям, шахиня вошла в мечеть с непокрытой головой, и принимавший монаршую чету аятолла Бафки сделал ей замечание, за что тут же получил от шаха удар хлыстом по лицу. Воцарилось гробовое молчание, и только какой-то молодой учитель медресе призвал Бафки дать достойный ответ своему обидчику. Шах грозно взглянул на смельчака, но ударить его не осмелился.

В 1946 году делегация из пяти мулл Кума попросила шаха принять их, однако тот согласился встретиться лишь с одним из них. Шах был очень удивлен, увидев перед собой того самого смельчака, который требовал от оскорбленного им аятоллы дать шаху достойный отпор. Но еще больше шах изумился, когда увидел, что ожидавший его в приемной молодой мулла даже и не подумал встать со своего места при его появлении. Конечно, шах был разгневан, но и на этот раз не посмел сорвать свой гнев на молодом человеке, смотревшего на него без страха своими выразительными глазами.

Подобная история произошла и в тот день, когда шах приехал с визитом к великому аятолле Боруджерди — «вождю шиитов всего мира». Сам «вождь шиитов всего мира» при появлении владыки встал и почтительно склонил голову, а находившийся рядом с ним тот самый молодой мулла и не подумал подняться. Более того, после того как шах уехал, он с упреком взглянул на Боруджерди:

— Вам не следовало вставать перед этим ничтожеством! — произнес молодой человек.

— У меня другие задачи, — улыбнулся старый священник, — мое дело вырастить таких, как ты, ну а бороться с шахом — это уже ваше дело!

Молодой человек кивнул.

— Наверное, вы правы… Бороться с шахом наше дело!

Тон, каким молодой человек произнес эти слова, не оставлял сомнений, что он на самом деле пойдет до конца.

Этим молодым муллой был будущий духовный лидер Ирана Рухолла аль Мусави аль-Хомейни, один из самых загадочных и таинственных правителей современного Востока. «Жизнь аятоллы Хомейни, — писала „Нью-Йорк таймc“, — была настолько туманна, так обросла мифами и слухами, что долго спорили, а то и вовсе не знали, кто были его предки, каково его настоящее имя и дата рождения».

Что касается года рождения, то его обозначил сам аятолла, который на одном из своих выступлений в марте 1963 года в кумской мечети Азам заметил, что в этом году ему исполнилось 63 года, значит, лидер Ирана родился в 1900 году. Новорожденного нарекли Рухоллой. Второе, родовое имя Мусави перешло к нему от отца, Мустафы Мусави.

Что же касается его фамилии, то она происходит от названия городка Хомейн, в котором он родился. Его отец и дед были учеными-богословами, и маленькому Рухолле не надо было ломать голову над выбором профессии. Он окончил медресе, в 27 лет получил звание муджтахида, в конце 50-х годов стал аятоллой, что в переводе означает «божественное знамение», а в 1961 году — великим аятоллой.

Однако в отличие от своих весьма мирных родственников, сам Хомейни был настроен куда более воинственно и совсем молодым однозначно заявил:

— Клянусь Аллахом, что ислам — это политика!

Уже в ранней молодости на него произвели неизгладимое впечатление написанные Пророком правителям Ирана, Рима, Египта и Абиссинии четыре письма, в которых он предлагал им принять ислам и единобожие. Хомейни счел, что именно так была сделана первая попытка донести правду ислама до всего миpa и представить его в истинном свете. И он считал себя обязанным нести эту эстафету дальше, о чем постоянно говорил в своих выступлениях. Он был настолько уверен в притягательности своей религии, что предложил перейти в нее даже… М. С. Горбачеву в бытность того на посту Генерального секретаря КПСС.

Но одними посланиями он обходиться не собирался и решил добиться распространения ислама с помощью оружия. Это желание окрепло после того, как он в 1937 г. после паломничества в Мекку посетил иракский город Неджеф, в котором он сблизился с руководителями воинствующей организации «Братья-мусульмане». Пройдут годы, и во время арабо-израильского конфликта Хомейни станет поддерживать боевые организации арабов «Аль-Фатх» и «Хамаз», давая им крупные деньги.

И все же главным в его жизни была борьба с шахом. «Иран примирится сам с собой, — говорил он еще в 1925 году, — лишь с исчезновением династии Пехлеви». Эти слова были не столько смелым, сколько безрассудным поступком, за который можно было поплатиться жизнью. Однако по каким-то только ему ведомым причинам шах оставил это в высшей степени оскорбительное для династии заявление без последствий.

А зря! Протест против его режима был с пониманием встречен духовенством, торговцами, ремесленниками и крестьянами, и жители Ирана сразу же увидели в Хомейни чуть ли не святого. Оно и понятно, так мог вести себя только посланный свыше человек, да и второе имя молодого бунтаря — Мусави — говорило о том, что его родословная восходит через святого и непорочного имама Мусу Казема к самому Пророку Мухаммеду. Таким образом, Хомейни являлся прямым потомком Пророка и именно поэтому, в отличие от всех остальных священников, носил черную чалму. А значит, по законам ислама, он имел, полное право управлять мусульманами.

Шах же не был прямым потомком Пророка и не имел права руководить мусульманской страной. Вывод был ясен: незаконно присвоивший власть шах должен был оставить трон. Так объяснял свое стремление стать первым лицом в Иране сам Хомейни. Да, говоря откровенно, ему и не надо было особенно агитировать правоверных, поскольку шах откровенно посматривал на Запад, разрешил женщинам появляться без чадры и носить европейскую одежду, запретил традиционные религиозные церемонии. Но больше всего удручало священников конечно, то, что Пехлеви отнимал землю у шиитского духовенства и установил строжайший контроль за их доходами. Правда, при этом сам он жил в сказочной роскоши.

Хомейни был его полной противоположностью и, по сути дела, вел аскетическую жизнь. Конечно, бедняком его назвать было нельзя, у него была земля, на которой работало почти 3000 крестьян-арендаторов, но практически всю прибыль он тратил на своих многочисленных учеников. Да и в семье он являл собой пример самого что ни на есть благочестивого мусульманина. В 27 лет он женился на десятилетней дочери своего учителя в медресе, родившей ему семерых детей. Двое умерли совсем маленькими, а двоих сыновей и трех дочерей он воспитывал в духе мусульманских традиций. Отличался он еще и тем, что писал довольно неплохие стихи под псевдонимом Хафиз. Как правило, он не спешил начинать разговор и долго вглядывался в лица собеседников. Те, кто хорошо знали его, говорили, что он обладал сверхъестественной способностью читать по глазам и потому избегал телефонных разговоров. В его апартаментах вообще не было телефона. Это было, конечно, странно, но эта странность была не единственной.

«Когда Хомейни беседовал с нами с глазу на глаз, — рассказывал бывший посол СССР в Иране В. М. Виноградов, — с ним можно было и поспорить, и пошутить. Ни разу не замечал, что он стремится понравиться собеседнику. Был рассудителен, не лишен реалистического понимания событий. Бывало, что ему подбрасывали неточную или искаженную информацию. Опровергнуть ее не составляло особого труда. В таких случаях Хомейни прислушивался к разъяснениям и доводам. А вот когда в разговоре возникали разногласия, касавшиеся идейных воззрений, он не шел ни на какие уступки. Он видел только один путь для достижения цели, которую сам же и определил».

В октябре 1962 года шах разрешил избирать в органы государственной власти не только мусульман, но и представителей других конфессий. Когда Хомейни узнал, что избранный мог принимать присягу на любой священной книге, он воспринял это как святотатство. Вместе со своими многочисленными сторонниками он направил шаху и правительству ноты протеста и издал послание ко всем верующим.

Однако шах не внял голосу правоверных и, словно издеваясь над ними, обвинил Хомейни и его сторонников в невежестве и приказал провести в Тегеране в январе 1963 года «парад эмансипированных женщин». Однако до парада дело не дошло. Возмущенная оппозиция во главе с Хомейни организовала целый ряд манифестаций и забастовок. Шах дрогнул, и Хомейни мгновенно призвал правоверных к свержению шахского режима вооруженным путем.

Похоже, только теперь шах наконец-то осознал, какую серьезную опасность представлял для него Хомейни, и постарался избавиться от него. Но убивать, вопреки законам политической борьбы и восточным традициям, не стал. Так Хомейни оказался в изгнании. 14 лет он скитался по Турции, Ираку и Франции и все это время не только не терял связи с родиной, но и умудрялся руководить развитием исламской революции в Иране.

В январе 1979 года шахский режим пал. Пехлеви бежал в Каир. Ну а сам Хомейни 1 февраля 1979 года вернулся в Тегеран «на белом коне». 11 февраля дикторы телевидения и радио объявили о победе исламской революции и установлении исламского правления. Нетрудно догадаться, что вся верховная власть в стране предоставлялась «высшему богословскому авторитету, законоведу, знатоку Корана и всех почитаемых мусульманами книг, уважаемому всеми верующими так, что его мнение воспринимается беспрекословно». Этим «законоведом и знатоком Корана» был аятолла Хомейни, который и стал духовным лидером Исламской Республики Иран.

Как водится, революция принесла в страну полный хаос во всех сферах общественной жизни и, конечно, жесточайшую драку за власть. По всей стране шла охота на бывших сотрудников шахской охранки и армейских офицеров. Ну а заодно доставалось чиновникам, предпринимателям и, что само собой разумеется, представителям интеллигенции. Хватили горя и «эмансипированные женщины», многих из которых просто-напросто забивали камнями.

Не очень-то радовались переменам в стране и такие национальные меньшинства, как азербайджанцы, курды, иранские арабы и другие народы, которых совсем не прельщала перспектива потерять свою национальность и жить в стране, где, по словам аятоллы, «не будет ни арабов, ни неарабов, ни турок и персов, а будут только ислам и единство на его основе».

Да и с политиками было все далеко не так просто, как это казалось до победы революции. Чуть ли не каждая фракция имела собственные взгляды на будущее страны и яростно отстаивала их. Недовольны были многие активные участники революции, которым не нашлось «хлебных мест», и которые вели из-за них войну между собой. Не нравилось аскету Хомейни и то, что большинство «исламских революционеров» думали о собственных земных благах, а не о голодном и раздетом народе.

Но особенно жестокие схватки в высших эшелонах власти происходили в начале 1980 года, когда внутри них развернулась война компроматов между кандидатами на пост президента ИРИ. Хомейни выбрал 47-летнего Бана Садра, одного из самых активных участников борьбы с шахом, укрывавшего его в Париже. Но стоило тому стать президентом, как его лояльность аятолле была подвергнута сомнению. Хорошо зная, как относится Хомейни к предавшим его людям, Бани Садр решил не испытывать судьбу и, переодевшись в женское платье, бежал в Париж.

Его преемником стал аятолла Монтазери. Но и он чем-то не угодил Хомейни, и в начале апреля 1989 года тот заявил: «Мой религиозный долг взывает к принятию решения для защиты порядка и ислама, и поэтому я с кровоточащим сердцем увольняю плод моих жизненных усилий, Монтазери, с должности заместителя рахбара (духовного лидера)».

Недовольство своими ставленниками заставило Хомейни внести некоторые весьма существенные изменения в свое религиозное и политическое завещание. «Во время борьбы и революции, — писал он, — я хвалил некоторых лиц, которые лицемерием и притворством выдавали себя за последователей ислама. Но потом я понял, что они своей хитростью обманули меня. Эти похвалы были сделаны тогда, когда они представляли себя преданными сторонниками Исламской Республики. И не следует неправильно истолковывать это. О каждом человеке надо судить по тому, каков он сейчас».

Судя по всему, у самого Хомейни притворства не было и в помине. Он устроил свою резиденцию в Куме, и, к удивлению многих, она находилась в одноэтажном домишке в одном из самых небогатых кварталов города. Поражала и его приемная: почти пустая комната, в одном из углов которой лежало байковое одеяло, на котором сидел аятолла во время приема посетителей.

Но именно сюда съезжались люди со всех концов страны, чтобы увидеть и услышать своего духовного лидера. Часто аятолла выходил на плоскую крышу своей резиденции и поднимал для приветствия руку. Огромная толпа в экстазе, бившем через край, приветствовала своего духовного вождя. Но что в эти минуты чувствовал сам Хомейни, определить было невозможно, поскольку его красивое лицо оставалось совершенно бесстрастным. Никаких речей он не произносил. Да и зачем? Все, что мог, он уже сказал.

Весной 1980 года Хомейни перенес обширный инфаркт и вместе с семьей поселился в пригороде Тегерана, на улочке Шахида Хасана. Он прожил там девять лет и умер 3 июня 1989 года. Самый могущественный человек Ирана оставил после себя четки, молитвенный коврик и ту самую цель, которой он так и не смог достичь…

Улочка Шахида Хасана на окраине Тегерана оказалась слишком узкой для советского «ЗИЛа». Поэтому, приблизившись к ней настолько, насколько это было возможно, громоздкий правительственный лимузин — «членовоз», как окрестили его россияне, — плавно затормозил и замер. Из него вышли член Политбюро ЦК КПСС, министр иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе и его помощник. Поправив по привычке галстуки и одернув пиджаки, они степенно зашагали по брусчатке. Им предстояла официальная встреча с духовным лидером Ирана аятоллой Хомейни.

…7 января 1989 года из Тегерана в Москву специальным рейсом прибыл аятолла Амоли, личный представитель Хомейни. На следующий же день он получил аудиенцию в Кремле у М. С. Горбачева, которому в торжественной обстановке вручил личное послание вождя исламской революции. А вскоре уже в обратном направлении, из Москвы в Тегеран, спецрейс «Аэрофлота» доставил личного представителя генсека с ответным посланием, которое надлежало передать в руки аятолле. Ради этого Эдуард Амвросьевич с помощником и отправились на улочку Шахида Хасана, где Хомейни арендовал за 10 долларов в месяц небольшой саманный домик.

У порога посланцы Кремля сняли ботинки и прошли в небольшую, метров двенадцать, комнату. Обстановка в комнатке была спартанской: низкий столик с томиком Корана и четками, кушетка, стул, радиоприемник, молитвенный коврик.

Хозяин предстал перед ними в черной чалме и просторном одеянии священнослужителя. Он поприветствовал гостей, но руки не подал — не в обычае. Затем жестом предложил Эдуарду Амвросьевичу стул. Сам же уселся на пол возле столика, скрестив по-восточному ноги. То же самое пришлось проделать помощнику Шеварднадзе — второго стула не было. Перед гостями поставили по чашке чая с двумя кусочками сахара на блюдце…

Есть имена, над которыми не властно всесильное время. И имя знаменитой египетской царицы Нефертити по сей день притягивает к себе внимание ученых, художников всех ценителей прекрасного.

В 1912 году в Амарне были найдены портреты Нефертити работы скульптора Тутмеса. Стройная шея, миндалевидные томные глаза, мечтательно улыбающиеся губы — эти черты признаны идеально прекрасными, и не случайно Нефертити в переводе означает «красавица грядет».

В течение нескольких послевоенных лет незавершенный скульптурный портрет совсем еще молодой Нефертити находился в Санкт-Петербурге, и всегда возле бюста знаменитой царицы было многолюдно. Даже в то трудное время любители прекрасного не могли оставаться равнодушными к великому произведению искусства. И, как говорили знатоки, даже несмотря на незавершенность портрета царицы, он был полон дыханием жизни и производил незабываемое впечатление.

Со временем французские ученые сумели восстановить облик египетской царицы: черные брови, волевой подбородок, полные, изящно изогнутые губы. Ее фигура — хрупкая, миниатюрная, прекрасно сложенная — сравнивается с выточенной статуэткой.

Царица предпочитала строгие одежды, и чаще всего это были белые прозрачные платья из тонкого полотна. Как утверждали ученые, солнечная красота Нефертити распространялась и на ее душу. Впрочем, по словам тех же ученых, Нефертити была не только самой красивой среди цариц, но и одной из самых таинственных, и о ее жизни и по сей день ходят самые различные легенды.

Происхождение Нефертити и по сей день не выяснено, однако с некоторых пор принято считать, что ее родителями были египтяне: вельможа Эйе и его супруга Тии были родственниками царицы Тейе и происходили из среды провинциального жречества из города Коптоса. По другим данным, она происходила из государства Митанни, страны ариев, и ее брак с фараоном Аменхотепом III был заключен по политическим соображениям.

Юную красавицу обменяли на тонну украшений, золота, серебра и слоновой кости и привезли в египетский город Фивы. Именно там она получила свое новое имя и была отдана в гарем фараона Аменхотепа III. После смерти фараона Нефертити досталась по наследству его сыну Аменхотепу IV, который очень быстро влюбился в красавицу-мачеху. И в конце концов дело дошло до того, что новый фараон распустил огромный гарем отца и объявил свою жену соправительницей. Он настолько любил Нефертити, что даже клялся ее именем при заключении важных договоров. Преимущественно ради нее он пошел на введение новой религии и сделал главным богом египтян бога Солнца Атона.

Как у всякой царицы, у Нефертити было собственное хозяйство в низовьях Нила, где располагались виноградники, там же паслись ее стада, ей принадлежали корабли, а под рукой всегда находились собственный казначей, домоправитель и целый сонм прислуги, писцов и стражи.

К одному из праздников Аменхотеп III подарил жене воистину царский подарок: потрясавшую своей красотой и богатством летнюю резиденцию — дворец Малькатта, рядом с которым находилось огромное искусственное озеро с изящной ладьей для прогулок. Нефертити оказывали почести, неведомые другим египетским царицам, она была обожествлена еще при жизни, ее влияние на супруга и детей было колоссальным.

Царица не была обделена любовью, хотя муж был занят религиозными преобразованиями и строительством храмов. Ее было за что любить! Непревзойденная красавица, она покоряла всех своим милосердием и обладала изумительной способностью внушать к себе уважение. Не случайно ее стали называть «Владычицей приятностей», «Умиротворяющей небо и землю сладостным голосом и добротой».

Сам фараон называл свою жену «Усладой своего сердца», и в истории долго бытовала история об идеальном семейном счастье царственной четы. Сердечные отношения царя и царицы были запечатлены в десятках и сотнях рисунков и барельефов, и на одной из фресок есть весьма откровенная картина, на которой Эхнатон, как стали называть фараона, обнимает и целует Нефертити в уста. Более того, судя по дошедшим до нашего времени барельефам, Эхнатон и Нефертити были… нудистами. На многих изображениях они разгуливают по дворцу нагишом и даже выслушивают доклады семеров в таком виде, точно дело происходит в бане. Впрочем, в увлечении нудизмом царствующей четы вполне мог скрываться религиозный смысл.

Вместе с супругом Нефертити правила Египтом около двадцати лет, и эти годы были ознаменованы религиозной революцией в древневосточной культуре, поколебавшей устои древнеегипетской сакральной традиции и оставившей заметный след в истории страны, на смену культам богов предков волей царственной четы пришел культ животворящего солнечного диска Атона.

Младшие царицы — вторые и третьи жены — жили в своих дворцах, ну а те, кого именовали «Владычицей Верхнего и Нижнего Египта» и «супругой Бога» в первую очередь являлись верховными жрицами и вместе с фараоном принимали участие в храмовых службах и ритуалах. Главной задачей царицы являлось умиротворение Верховного божества своей красотой. И Нефертити, одно из имен которой — Нефернеферуатон — означало «Прекрасны совершенства Солнечного диска», играла важную роль во всех этих церемониях. Божественно красивая, с очаровательным нежным голосом, она была воплощением животворящей силы солнца.

В самых больших храмах бога Атона в Фивах ей возносили молитвы, и ни одно храмовое действие не проходило без ее участия. Поскольку именно она считалась залогом плодородия и процветания всей страны. «Она проводит Атона на покой сладостным голосом и прекрасными руками с систрами, — написано на гробнице одного из ее вельмож — при звуке голоса ее ликуют».

Но в то же время Нефертити была воплощением львиноголовой дочери Солнца грозной богини Тефнут, которая карала тех, кто посмел преступить законы. И тогда прекрасную царицу изображали с палицей в руке, поскольку вместе с преступниками от нее должны были пасть и все остальные враги Египта.

Однако новая религиозная форма, введенная солнечной четой, народом воспринята не была. Поправший устои предков царь оказался в изоляции, и древняя религия продолжала существовать в подполье. Даже в столице простые горожане продолжали почитать Исиду, Беса и Таурт — хранителей дома, материнства и семейного благополучия. Крайне неоднозначным было отношение к царю и царице в обществе, об этом говорит найденная археологами модель царской колесницы, запряженная обезьянами, с обезьяной-возничим и сопровождающей его мартышкой.

Как выяснилось со временем, у царственной четы хватало печалей не только в общественной, но и в личной жизни. По всей видимости, переломным моментом в жизни Нефертити стала смерть принцессы Макетатон, после чего у нее появилась соперница. В чем была причина опалы Нефертити и крушения, казалось бы, несокрушимого брачного союза? По всей видимости, только в отсутствии сына-наследника. И в своем маниакальном желании иметь сына Эхнатон стал вступать в браки даже со своими дочерьми. Но, как часто бывает, судьба только посмеялась над ним, и его старшая дочь родила отцу… дочь!

Нефертити оказалась в опале и провела остаток дней в своем загородном доме, занимаясь воспитанием мальчика, предназначенного в мужья ее дочери — будущего фараона Тутанхамона. Скульптор Тутмес довольно точно изобразил Нефертити в преклонном возрасте: прекрасное лицо с печатью усталости и надломленности. Фигура, утратившая стройность молодости, принадлежит уже не ослепительной красавице, а матери шести дочерей, многое испытавшей в жизни.

Счастливой соперницей Нефертити стала митаннийская принцесса Тадухеппа, которая прибыла в Египет в качестве «залога» политической стабильности. Она приняла египетское имя Кийа, и Эхнатон выстроил для нее роскошный загородный дворцовый комплекс. Это была очень молодая и достаточно красивая женщина, но до божественной Нефертити ей было все же далеко! И по сей день остается загадкой, как боготворивший Нефертити Эхнатон мог сменить ее на куда более приземленную женщину.

Кийа не только покорила сердце фараона, но и при его содействии превратилась во второго, или младшего, фараона. Для нее был даже изготовлен золотой и роскошно инкрустированный гроб. Но… мужское сердце, как, впрочем, и женское, непредсказуемо, и за год до своей смерти Эхнатон навсегда отдалил от себя и ее…

Что же касается Нефертити, то она прожила в опале до восшествия на престол Тутанхамона и умерла в Фивах. Хоронили Нефертити, по всей видимости, без особой помпы, так как место ее погребения и по сей день остается неизвестным. А вот ее поистине солнечный образ навсегда остался жить в человеческой памяти, сказках и легендах.

Но существует и другая, куда более приземленная версия жизни Нефертити, в которой царица предстает совершенно в другой ипостаси. Есть мнение, что это была опытная в любви, сластолюбивая и жестокосердная устроительница оргий, которая постоянно искала все новые жертвы.

Она рассказывала влюбленному в нее несчастному юноше басню о женщине, которая не хотела быть «презренной» и за свою любовь требовала, чтобы возлюбленный отдал ей все, что имеет, прогнал жену, убил детей и бросил их тела собакам. Но даже этого ей было мало, и она требовала отдать ей могилу престарелых родителей и право на бальзамирование их тел после смерти и погребальные ритуалы. А когда несчастный влюбленный исполнял все ее требования, она без какой бы то ни было страсти отдавалась ему и… прогоняла прочь. И, конечно, эта Нефертити уже не могла стать жертвой чьих-то интриг и уступить царственное ложе какой-то Кийе. Наоборот, именно она плела эти интриги, и раздувала в своем супруге пожар подозрительности и ненависти, и даже желала ему смерти.

Эта Нефертити — царственная гетера Египта, в украшенных драгоценными каменьями маленьких сандалиях, обладавшая телом девственно юным и прекрасным и в то же время ненасытным и порочным. И, судя по некоторым надписям на стенах гробниц, — «сладостная голосом во дворце», «владычица приязни», «большая любовью», «сладостная любовью» и даже «сказка в постели» — Нефертити и на самом деле была весьма распущенной особой. Если, конечно, эти надписи не были сделаны ее недругами, дабы опорочить память прекрасной царицы…

Эти два образа Нефертити, дошедшие до нас, и по сей день спорят друг с другом. Однако Долина Царей надежно хранит свои роковые тайны, а сама Нефертити, почитавшаяся современниками как живая богиня, проклятая и забытая потомками, и по сей день «царствует» в нашем мире, напоминая о нескончаемой борьбе человека со временем и являя собой идеал вечной красоты…

Имя египетской царицы Клеопатры окружено множеством легенд и мифов. И у многих смотревших знаменитый голливудский фильм «Антоний и Клеопатра» сложилось мнение о царице как о настоящей красавице. И было бы, наверное, удивительно, если бы это было не так. Ведь роль Клеопатры играла одна из самых красивых женщин мира Элизабет Тейлор. И глядя на эту Клеопатру, мало кто сомневался в том, что она и на самом деле была способна сводить с ума даже таких великих и избалованных женским вниманием мужчин, какими были Юлий Цезарь и Антоний. А легенда о том, что ночь любви с царицей стоила жизни ее любовникам, и тем не менее желающих разделить царственное ложе даже такой ценой было предостаточно!

Но, увы, рассказы о божественной красоте Клеопатры были всего-навсего мифом, и с монет с ее изображением, дошедших до нашего времени, на нас смотрит женщина с огромным крючковатым носом, которую трудно назвать даже симпатичной. Что же касается всего остального, то это было чистейшей правдой, и так навсегда и осталось тайной, какими же чарами эта женщина привязывала к себе мужчин, которых в ее жизни было предостаточно. Вошедшая в легенды распущенность Клеопатры дала повод римлянам называть ее «царственной шлюхой», что не мешало египтянам считать ее богиней. И, конечно, интересно узнать, какой же была на самом деле эта сводившая с ума вождей и полководцев потрясающая, несмотря ни что, женщина…

В 68 г. до н. э. у египетского царя Птолемея XII Авлета родилась дочь, которую назвали традиционным для женщин династии Птолемеев именем Клеопатра, что в переводе означает «славная своим отцом». Девочка росла некрасивой, но очень смышленой и живой, и, может быть, именно из-за ее внешнего вида уже с ранних лет главной чертой ее характера стала хитрость и удивительное умение обольщать людей и добиваться желаемого.

Клеопатре не исполнилось еще и пятнадцати лет, когда против ее отца был составлен заговор и он был вынужден бежать в Рим, который считался союзником Египта. Ну а чтобы во время его отсутствия противники Птолемея не смогли насильно выдать замуж его малолетнюю дочь с целью шантажа, царь взял Клеопатру с собой. Три года египетский царь пресмыкался перед римскими сенаторами, умоляя их дать ему войска для расправы со своими политическими противниками. Его унижения подействовало на Клеопатру самым неожиданным образом, и она поклялась не только никогда не склонять своей головы перед Римом, но и ни о чем его не просить. Тогда же она впервые увидела Цезаря, который не обратил на нескладного подростка внимания. Трудно сказать, понравился ли сам Цезарь Клеопатре, но она понимала, какую роль мог сыграть этот человек в судьбе ее родины. Понимал это и сам Цезарь и в своем стремлении избежать нежелательной для Рима гражданской войны в Египте решил послать туда несколько легионов под началом молодого, но уже успевшего заявить о себе полководца Марка Антония.

Легионы сделали свое дело, и Птолемей XII вернул себе свой трон. Но вскоре, в 51 г. до н. э., он скоропостижно скончался от какой-то никому не ведомой болезни. Поговаривали, конечно, о том, что его отравили, но настоящей правды так никто и не узнал. Впрочем, династию уже мало волновало прошлое, поскольку в результате сложных политических интриг правителем Египта стал умный и хитрый евнух Потин.

С ним тоже было не все просто. Потин не имел наследников и не мог основать новую династию, поэтому ему не оставалось ничего другого, как провозгласить царицей Клеопатру, как самую старшую из детей умершего царя. Впрочем, не собираясь делиться ни с кем высшей властью, Потин нашел блестящий выход из создавшегося положения. И поскольку еще со времен фараонов по египетским законам женщина не могла править самовластно, официальным царем был объявлен десятилетний брат Клеопатры Птолемей XIII, который женился на сестре. Ну а воспитателем и наставником юного монарха стал Потин. Прожженный интриган, он умело повел игру, и уже очень скоро юный царь превратился в его марионетку.

Задавленный авторитетом Потина, Птоломей XIII даже и не думал проявлять самостоятельность и делал то, что ему приказывали. А вот семнадцатилетнюю Клеопатру такое положение не устраивало. Честолюбивая и решительная, она вступила в схватку за власть и… уже через два года стараниями Потина была изгнана из Египта.

Но поражение не сломило Клеопатру, и она отправилась на родину своей прабабки, в Сирию, где принялась собирать войска. И кто знает, чем бы закончилась ее борьба с Потином, если бы в это время в Египте не появился непобедимый Цезарь со своими железными легионами! Тонкий и умный политик, он внимательно следил за развитием событий на Востоке и, почуяв кровавую смуту и возможную наживу, поспешил оказаться в центре событий.

Верный своей тактике, Потин решил использовать великого римлянина в своей борьбе с мятежной царицей. Однако Цезарь был очень умен и не спешил поливать римской кровью египетские пески. В своих далеко идущих планах он и сам рассчитывал на противостояние Потина и изгнанной им дочери Птолемея.

Тогда Клеопатра решилась на отчаянный поступок и, рискуя жизнью, сумела проникнуть в покои Цезаря в… корзине с грязным солдатским бельем. Конечно, она страшно рисковала, и, заметь ее охрана Цезаря, ее могли просто-напросто убить без суда и следствия, посчитав за подосланную к их царственному хозяину убийцу.

Но все обошлось, и двадцатидвухлетняя Клеопатра предстала перед Цезарем, которому к тому времени было уже за пятьдесят. Он был женат на представительнице знатного патрицианского рода Кальпурнии, которая славилась своей красотой среди римских матрон. И по сей день невозможно сказать, какими чарами околдовала невзрачная, если не сказать больше, Клеопатра одного из величайших людей в мире. Но именно с той самой ночи она навсегда вошла в жизнь великого человека.

Она стала не только его любовницей. Этого ей было бы слишком мало. Остается загадкой, попал ли Цезарь под полное влияние своей новой возлюбленной, но Потина казнить приказал. За покушение на жизнь египетской царицы. Затем совершенно неожиданно для непосвященных утонул в Ниле юный царь Птолемей XIII, и новым мужем Клеопатры стал другой ее брат — Птолемей XIV, которому исполнилось всего… десять лет. Конечно, предположений в отношении этих двух смертей было высказано предостаточно, но доказать виновность Клеопатры так никто и не смог. Да и не стремились. Слишком уж прочным казался союз Клеопатры и Цезаря, и последовать за Потином и молодым царем в страну вечных теней желающих не оказалось.

Клеопатре было не до сплетен. Вместе с Цезарем она отправилась в Рим для заключения мирного договора, как было объявлено официально. И мало кто удивился, когда это подписание затянулась на три года.

Все это время царица Египта жила на великолепной вилле недалеко от Вечного города и успела родить сына, которого назвали Цезарион — маленький Цезарь.

Но… как написано на перстне у Соломона, все проходит. В тот самый момент, когда заговорщики во главе с Брутом убили в сенате дикатора, пошатнулось и казавшееся до этого часа прочным положение Клеопатры. Слишком уж косо смотрели на нее в Риме, и, дабы не искушать судьбу, она поспешила вернуться в Египет, где несколько лет носила траур по своему великому возлюбленному.

Все это время царица занималась воспитанием сына, и у многих сложилось впечатление, что она отошла от государственных дел. Но это было не так, безразличие к политике было показным, и Клеопатра продолжала строить планы на будущее. Ну а после того, как в 47 г. до н. э. Птолемей XIV скоропостижно скончался, Клеопатра не стала больше выходить замуж и объявила своим соправителем Цезариона. Похоже, ничто не предвещало бурь в жизни царицы. Но судьбы, как видно, пишутся на небе, и небо готовило ей новое испытание, ставшее для нее роковым. О царице вдруг вспомнил один из самых великих людей Древнего Рима — Марк Антоний! Народный трибун и консул, он захватил власть после убийства Цезаря и постоянно взывал к отмщению убийцам своего великого предшественника. Против него выступил не менее знаменитый Цицерон, и уже очень скоро с его подачи Марка Антония объявили врагом отечества!

Антоний попытался сопротивляться, но, несмотря на весь его военный талант, в 42 году до н. э. легионы консула Гирция наголову разбили его войска под Мусиной. Антоний соединился с Октавианом — будущим императором Августом, и вместе с Липидом они образовали триумвират, который после победы над Кассием и Брутом получил неограниченную власть.

Вот тогда-то Антоний и вспомнил о царице Египта. Он несколько раз видел ее на вилле Цезаря в Риме. И, по всей видимости, уже тогда Клеопатра, некрасивая, но умная и ловкая, запала ему в душу. При жизни своего кумира он не решился посягнуть на его возлюбленную, но теперь дорога была открыта…

Чтобы увидеться с ней, Антоний весьма настоятельно попросил Клеопатру приехать в город Тарс на побережье Средиземного моря для обсуждения мирного договора между Египтом и Римом. Они провели в Тарсе всего несколько дней, но даже этого времени Клеопатре хватило, чтобы разжечь в Антонии нешуточную страсть и заставить его, бросив все, последовать за ней в Александрию.

Клеопатра обладала удивительным искусством подчинять своей воле, или телу, даже самых великих и сильных. Многие ученые считают, что Клеопатра была в первую очередь политиком и очень рисковым игроком и никого не любила. Но как же тогда она смогла влиять сначала на Цезаря, а потом и на Антония? Историки высказали неуверенное мнение, что, возможно, обыкновенным гипнозом, а вероятно, и полученным от древних египетских жрецов умением доводить мужчин до сексуального исступления. Этим она умело пользовалась для сохранения за собой царского трона. И пока рядом с ней был Антоний, в ней жила надежда на то, что вечно воюющий Рим оставит в покое ее страну.

По словам историков, в Александрии Клеопатра превзошла себя, и Антоний был близок к умопомешательству из-за своей любовницы. Она этим весьма искусно пользовалась, и, когда после ночных оргий, охоты и морских прогулок Клеопатра вдруг запиралась в своих покоях, Антоний не находил себе места.

Тем временем Октавиан объявил себя единственным наследником Цезаря и, покончив с Липидом, пригласил Антония, который был гораздо более сильной политической фигурой, чем он сам, прибыть в Брундизий для переговоров о разделе Империи. Несколько отрезвевший к этому времени от страсти Антоний поспешил на зов будущего императора. Тот встретил приятеля с великой радостью и предложил ему весь Восток. Правда, при этом он посоветовал Антонию бросить «эту шлюху» и предложил в жены свою сестру Октавию.

Антоний оказался в сложном положении. Он уже был женат на римлянке Фульвии и весьма справедливо полагал, что просто так ему не отделаться от возлагавшей на него большие надежды Клеопатры. Страсть страстью, но простачком Антоний не был и прекрасно понимал политику своей возлюбленной. Тем более что за это время она родила от него сына Александра Гелиоса и дочь Клеопатру VIII Селену.

Не мог он отказаться и от предложения Октавиана. Он мало верил в дружбу, но все же родственные связи с таким могущественным политиком значили многое. Антоний недолго раздумывал и предпочел политический союз любовному! Предав жену и любовницу, он быстро уладил все формальности и породнился с Октавианом. И надо заметить, что его новая жена сделала многое для того, чтобы заключить новый мирный договор с хитрым и властным братом. Она родила Марку троих детей, и счастливый в семейной жизни Антоний все реже и реже вспоминал свою пылкую любовницу, которая чуть было не свела его с ума. Но небеса распорядились иначе…

Сильное Парфянское царство все чаще стало угрожать отдаленным провинциям Империи, и Октавиан потребовал от Антония навести на Востоке порядок. Едва прибыв в Антиохию, Антоний снова увиделся с Клеопатрой, и та в считанные часы обрела потерянную было власть над своим любовником. И уже очень скоро дело дошло до того, что Антоний нарушил римские законы, запрещающие двоеженство, и женился на Клеопатре. По ее же настоянию он послал письмо Октавии, которая показала его разгневанному брату.

На этот раз Клеопатра не оставляла Антония одного, она построила себе и мужу грандиозную усыпальницу и постоянно подталкивала полководца к войне с Римом за императорский престол. Более того, Антоний дал клятву покончить вместе с ней жизнь самоубийством в случае поражения. Вняв ее призывам и собрав большой флот, Антоний выступил в поход. Однако в самый решительный момент Клеопатра дрогнула и приказала своим кораблям лечь на обратный курс.

Испытывая постоянный страх перед Антонием и Римом, она решила бежать в Индию. Однако у берегов Аравии на ее корабли напали пираты и сожгли их! Чудом спасшаяся Клеопатра тайно вернулась в Александрию и спряталась в своей усыпальнице. Но затем не удержалась и послала к Антонию гонца с просьбой простить ее и вместе с ней свести счеты с жизнью. На ее беду, гонец все перепутал и сообщил уже прибывшему в Александрию Антонию о смерти царицы!

Это известие окончательно добило несчастного Антония, который потерял в жизни все, и он бросился на собственный меч. Едва живого, его принесли к гробнице Клеопатры и подняли в корзине в окно. Через несколько минут Антоний умер, и Клеопатра долго кричала от горя. Неизвестно только, что было причиной ее горя — потеря Антония или собственная полностью разбитая судьба.

Октавиан хотел оставить Клеопатру в живых, чтобы провести по Риму в цепях, привязав к колеснице. Его послы обещали милость своего владыки, если она отречется от трона. Клеопатра согласилась, но потребовала, чтобы царем Египта стал ее сын от Цезаря. В случае отказа она грозилась покончить с собой. Тогда Октавиан пообещал убить ее детей.

Переговоры были долгими и тяжелыми, и в конце их Клеопатру посетил сам Октавиан. «Когда он вошел, — пишет Плутарх, — она вскочила с ложа и, как была, в легкой одежде бросилась к его ногам. Волосы ее были растрепаны, лицо искажено, а под глазами темные круги. Вокруг грудей виднелись рубцы от ритуального бичевания во время похорон Антония, и ее внешний облик отражал состояние души».

Октавиан уверял царицу в своей благожелательности и, как он полагал, убедил ее отречься от всех прав. Однако влюбленный в царицу римский офицер Корнелий Долабелла раскрыл ей планы Октавиана, намеревавшегося перевезти Клеопатру в Рим вместе с детьми. Цезарион был в любом случае обречен, и Клеопатра наконец-то решилась последовать за своими великими возлюбленными.

После посещения могилы Антония она вернулась в усыпальницу и приняла ванну. К обеду к усыпальнице пришел крестьянин с корзинкой со свежими фигами для царицы. Стражник проводил его к Клеопатре, и при виде крестьянина та произнесла весьма странную для непосвященных фразу: «А, вот и она!»

Оставшись одна, Клеопатра сунула руку в корзину, где находилась принесенная по ее просьбе ядовитая змея. Неизвестно, так ли это было на самом деле, поскольку некоторые историки и по сей день утверждают, что Клеопатра выпила яд, приготовленный по ее просьбе лекарем…

Конечно, Октавиан был очень недоволен и решил отомстить мертвой Клеопатре весьма жестоким способом. По его приказу были убиты сыновья царицы, а ее дочь с позором провели по Риму, а потом выдали замуж за мавританского царя.

Что же касается самой Клеопатры, которая, казалось бы, навечно воссоединилась с Антонием в своей пышной усыпальнице, то после землетрясения волны моря навсегда поглотили ее, оставив нам только легенды о ней и ее неразгаданные тайны…

Великий визирь Ибрагим видел в своей жизни много женщин; в этом и не было ничего удивительного, ведь в Стамбул их везли со всего мира. Но когда перед ним предстала во всей красе своей молодости привезенная ему известным торговецем живым товаром Синам-агой эта ослепительная блондинка с зелеными, как два малахита, глазами, он даже не стал раздевать ее и сразу же уплатил затребованную работорговцем сумму. Так будущая султанша стала наложницей…

Настенька Лисовская родилась в Рогатине, недалеко от Львова, и унаследовала в своем характере неистовость отца и легкий нрав матери. Когда ей было всего двенадцать лет, ее мать увели татары, и она осталась одна с вечно пьяным и грозящим всем карами за совершенные ими грехи отцом. А затем наступила ее очередь, и она очутилась на невольничьем рынке в Кафе, где ее и купил тот самый Синам-ага, который уступил ее великому визирю.

Конечно, Ибрагим возжелал ее, для этого, собственно, и покупал. Но насмешливая девушка повела себя с ним так, что он даже не осмелился дотронуться до нее. А потом… через валиде-ханум* предложил в подарок султану. Напоследок все-таки не удержался и, когда евнухи султана раздели его непокорную Рушен, как он стал называть Настю, вошел-таки в комнату и взглянул на прекрасное тело. И ни он сам, ни Настя, ни с трудом раздевшие ее евнухи не могли даже и предположить, что этот взгляд будет стоить ему жизни…

Многое почерпнула Настя из тайной науки гарема. Умела ласкать, читать стихи, петь… Оставалось только понравиться султану. А сделать это было труднее трудного, в его саду цвело много прекрасных роз, и заинтересовать его мог только очень необычный цветок. Но однажды случилось то, о чем все это время так мечтала Настя-Рушен. «Похаживая между черкешенками и грузинками, — описывал тот великий для нее день личный биограф Сулеймана Великолепного, — девушками, чья красота в Царьграде считалась классической, султан внезапно остановился перед нежной и милой наложницей. Он опустил взгляд на лицо, поднятое к нему, лицо без жгучей красоты, но с искусительной улыбкой. Зеленые глаза, затененные длинными ресницами, смотрели нанего не только шаловливо, но и дерзко. И он, видевший столько взглядов, полных страсти, муки и унижения, неожиданно поддался этим смеющимся глазам девушки, которую в гареме называли Хуррем (Смешливая). Платочек, легкий, как паутинка, остался на нежном плече той, кого весь мир вскоре назовет Роксоланой…»

Все девушки гарема входили в опочивальню султана с одинаковыми мыслями: понравиться своими ласками и телом и стать первой женой! Ведь только так можно было вырваться из того плена, каким был гарем. Да, девушек там не били, на окнах не было железных решеток, но от этого было не легче. И если султан не обращал внимание на девушку, ее жизнь превращалась в бесконечную пытку и напоминала жизнь привыкшей к высокому небу птицы, которую заперли в золотую клетку…

Трудно сказать, произвела ли впечатление на пресыщенного лаской и красотой султана Настя, но он приказал выделить ей отдельный покой. Прошло какое-то время, и Сулейман снова позвал ее к себе. С тонкой и изящной фигурой, Роксолана пленяла его больше своей живостью, нежели красотой, и в то же время умиротворяла султана очарованием своих манер и стимулировала живостью своего ума. Сулейман явно благоволил к своей новой фаворитке, но это вовсе не означало безоблачного будущего для самой Рокясоланы. Любовь султана в любой момент могла уйти навсегда, словно вода в песок.

Но так просто сдаваться она не собиралась. Обладавшая тонкой интуицией, Роксолана быстро овладела искусством угадывать мысли своего возлюбленного и направлять их в нужное ей русло. Теперь у нее было три желания. Вытеснить с султанского ложа «первую леди» гарема Гюльбахар, стать женой Сулеймана, родить ему ребенка и, заменив Сулейману в делах Ибрагим-пашу, править вместе с ним.

Первой ее жертвой стал тот самый Ибрагим-паша, который привел ее в гарем. К этому времени у всесильного великого визиря было множество тайных и явных врагов, одним из которых был главный казначей Искандер Челеби. Искушенный в дворцовой политике, Ибрагим обвинил его в заговоре против султана, и его приговорили к смерти. Перед казнью Искандер попросил дать ему перо и бумагу и в своем посмертном послании султана обвинил самого Ибрагима в заговоре против своего господина. Ну а поскольку это было предсмертное слово, то, согласно священному писанию мусульман, султан был обязан поверить.

Трудно сказать, поверил ли прекрасно знавший все дворцовые интриги Сулейман, и вряд ли бы он приговорил давнего друга к смерти. Если бы не Роксолана… Безумно ревновавшая султана к визирю и желавшая занять его место советницы при муже, она как бы невзначай рассказала ему о том дне, когда за ней приехали султанские евнухи и Ибрагим-паша посмел смотреть на нее обнаженную. Для султана подобное оскорбление было куда хуже любого заговора, и он проникся к Ибрагиму необыкновенной ненавистью. А когда Роксолана, смущаясь и краснея, поведала ему о притязаниях великого визиря на ее девственность, Сулейман уже знал, что ему делать. Тем более что в ту же ночь ему приснился сон, в котором к султану явился мертвец и пытался задушить его.

Сулейман не стал тянуть и пригласил Ибрагима на ужин. Как это бывало и раньше, откушав, Ибрагим остался в апартаментах султана, а ранним утром его труп был обнаружен у ворот сераля со следами насильственной смерти. Судя по всему, великий визирь был задушен. Его завернули в черную попону и увезли в один из дервишских монастырей в Галате, где и похоронили. Гнев султана был настолько велик, что на могилу его бывшего друга не было положено даже камня.

Покончив с Ибрагимом, Роксолана начала свою борьбу с черкешенкой Гюльбахар (Весенняя Роза), которая была также известна и под именем Босфор-султан. Свое второе имя она получила отнюдь не за прекрасные глаза, а за необычайную тягу к прогулкам по Босфору на лодках, во время которых она чуть ли не каждый день сбрасывала в воды пролива кожаные мешки с одалисками и их посмевшими появиться на свет детками. Очень скоро все три сына Весенней Розы были убиты, а сама она отправилась в Магнесию.

Родив султану ребенка, Роксолана добилась своего — стала его законной женой с соответствующим приданым, такого не удостоилась ни одна из наложниц турецких султанов за два истекшие века. Грамотная и красивая, с роскошными волосами и зелеными глазами, сводившими султана с ума, Роксолана ничем не отличалась от восточных женщин, что еще больше возвышало ее в глазах султана. И все свои недюжинные способности она направила на борьбу за место под солнцем, то есть рядом с султаном, и выработку своеобразного кодекса поведения, состоявшего из строжайших правил и ритуалов, обязательных для всех без исключения жительниц сераля.

И в то время когда Сулейман всячески укреплял государственность, его юная жена с тем же упорством и рвением создавала свод незыблемых правил для всех без исключения прекрасных обитательниц гарема и с не меньшей, чем ее венценосный муж, строгостью следила за их соблюдением. Со временем, конечно, эти изобретенные ею правила стали для гарема приблизительно тем же самым, чем стали феодальные производственные отношения для набиравшего силу капитализма. И только в эпоху революций и наполеоновских войн последняя и самая любимая жена султана Абдул-Хамида I Эмэ де Ривери, вместе с Роксоланой вошедшая в историю Османской империи, ввела в обиход совершенно новые правила.

Эти нововведения очень не нравились валиде-ханум, но стоило только повидавшей виды матери Сулеймана, с олимпийским спокойствием убивавшей рабынь, потребовать от своего сына обуздания Роксоланы, как уже через месяц она навсегда потеряла способность не только приказывать, но и просить о чем-либо. Ну а того, кто посмел хотя бы заикнуться о творящихся во дворце ужасах, ждала страшная смерть от рук личных охранников Смешливой. В то время в европейских кварталах Стамбула было разрешено торговать вином, обладавшим удивительной способностью развязывать языки. Выгода была двойной, доходы шли в казну, а позволившие себе сболтнуть лишнее языки отлетали вместе с отрубленными головами.

Спустя семь лет после смерти Ибрагима Роксолана обрела над султаном наивысшую власть, добившись назначения великим визирем Рустем-паши, который был женат на ее дочери Михримах и, следовательно, приходившегося султану зятем, подобно тому как сам Ибрагим был свояком Сулеймана. Ну а поскольку султан все больше передавал Рустему бразды правления, власть Роксоланы крепла.

Она хорошо знала, как играть на струнах души этого, в общем-то, довольно жестокого и властного человека, родила Сулейману троих сыновей — Селима, Баязида и Джихангира. Старшего она прочила в наследники трона. Однако сам султан видел своим преемником сына Гюльбахар Мустафу, который уже начал готовиться к будущему правлению и проходил практику на посту губернатора Амасьи.

Конечно, Роксолане это не нравилось, и после того как янычары потребовали возведения на трон нравившегося им Мустафы, она попыталась заронить зерна подозрения в душе Сулеймана.

Ей удалось задуманное, и Сулейман поверил в намерение сына лишить его трона. Он обратился за советом к муфтию в весьма иносказательной форме, и тот вынес решение «замучить виновного до смерти». Успокоив свою религиозную совесть, Сулейман вызвал Мустафу к себе в лагерь, и слуги удушили его сына точно так же, как восемь лет назад они удушили Ибрагима. Так Роксолана добилась для своего сына султанского трона…

И все же надо отдать ей должное: она занималась не только интригами. Да и не интриги это были, по большому счету, а борьба за собственную безопасность. Ей нравились и другие занятия, благо что Запад благосклонно взирал на супружество турецкого султана с христианкой. И, как говорили, она тоже приложила руку к выдаче Франции первой в истории империи капитуляции. Она же создала и целый клан особо приближенных к дворцу торговцев — «купцов двора», которые специализировались на поставке во дворец западных товаров.

Деятельное участие Роксолана принимала и в реконструкции причалов в торговом квартале Стамбула Галате, а ее интересы весьма отличались от интересов остальных наложниц, и далеко не случайно ее любимыми собеседниками были выдающийся зодчий того времени Ходжа Синан и замечательные поэты Хыяли и Зати.

Она в немалой степени способствовала развитию таланта Моллу Махмуда, очень быстро ставшего любимым поэтом Сулеймана. Большой интерес в ней вызывал и османский мореплаватель Пири Реис, уже тогда обозначивший на составленных им картах Антарктиду, открытую русскими моряками только триста лет спустя. Он же, как гласили легенды, создал и послужившие Колумбу в его открытиях Вест-Индии карты.

Роксолана достойно ушла из жизни, и, как писали современники, султан был долго неутешен. Более того, ее смерть вызывала необычайную печаль во всем народе, и она осталась в его памяти не только как верная жена великого султана, но и как выдающаяся меценатка и устроительница мечетей и приютов для бедных. И не случайно место ее погребения рядом с мечетью Сулейманийе давно почитается как святое место. Ну а историки и по сей день гадают над неразгаданной тайной простой украинской девушки, сумевшей обрести такую власть над одним из самых великих султанов Османской империи…

В 1815 году экс-королева и герцогиня Гортензия, дочь Александра де Богарне и Жозефины, жены Наполеона в своем третьем браке, с маленьким сыном Луи Наполеоном совершила путешествие в Грецию и Европейскую Турцию. Когда они посетили древнюю столицу османских султанов Адрианополь, их приняла в своем роскошном загородном дворце величавая хозяйка, совсем не похожая на турчанку. Она была весела и подарила будущему императору Наполеону III великолепный кинжал с рукояткой, отделанной бирюзой и рубинами.

— Кто это? — тихо спросил мальчик у матери. — Королева всего Востока?

— Это твоя двоюродная бабушка, — прошептала та в ответ. Мальчик недоуменно пожал плечами. Ему было совершенно непонятно, каким образом жена турецкого султана могла оказаться его родственницей. Но вопросов больше не задавал.

Пройдет еще несколько лет, и император Наполеон III посетит Стамбул и встретится с султаном Абдул Меджидом, внуком той самой дамы, подарок которой император хранил всегда. Он совершит прогулку по Стамбулу и у беломраморного надгробия преклонит колена.

— Вот это да! — невольно воскликнул один из его адъютантов. — Император великой Франции на коленях у могилы одалиски!

— Не удивляйтесь, молодой человек, — заметил начальник конвоя. — Ваш император пришел к своей бабушке…

Адъютант изумился еще больше, не понимая, каким образом родственница великого Наполеона I могла оказаться в гареме османских султанов.

А ничего удивительного в этом не было. В начале осени 1784 года алжирские пираты захватили французский корабль и продали правителю Алжира Мухаммеду бен-Осману несколько красивых женщин. Была среди них и красавица, выпускница монастырского женского училища в Нанте Эмэ де Ривери. Но едва она предстала пред светлые султановы очи, как в Стамбул поспешил гонец супруги владыки Алжира Фатимы-ханум. Он сообщил вдове Мустафы III о захвате прекрасной француженки благородных кровей, а вскоре Эмэ и сама оказалась в Стамбуле.

Причиной появления француженки в стамбульском серале была не только ее красота. Абдул Хамид I был добрым и благородным владыкой, но очень слабохарактерным человеком. И единственное, что ему удавалось, — плодить детей, которых у него было более двадцати. Но ни один из них не подходил на роль будущего владыки огромной империи, как никогда нуждавшейся в скорейшем обновлении и укреплении. И сделать это мог только энергичный и очень способный султан с новыми взглядами на мир. Ни о каком пришельце не могло быть и речи, и такого султана мог дать только гарем. Как всегда в таких случаях, очень многое зависело от матери, и вдова Мустафы III внимательно следила за всеми поступлениями во многие восточные гаремы, в которых у нее были свои люди. В свое время она сама прошла через это. Дочь грузинского священника, она в 1761 году была доставлена из далекого Гюрджистана с теми же целями: даровать достойного наследника султану. Грузинка прижилась в гареме и получила имя Михри-шах (Луноликая). Рождение наследника престола Селима укрепило ее положение, и после смерти Мустафы III Михри-шах сумела сохранить за собой при новом султане Абдул Хамиде I большое влияние при дворе благодаря своим связям с Европой и Кавказом. Селим не мог иметь детей, и можно себе представить, какая шла при дворе борьба за наследника. Однако Михри-шах ни одна из предполагаемых матерей будущего султана не устраивала, ведь мать будущего султана должна была обладать не только красотой, но и определенными способностями.

Она с нескрываемым интересом рассматривала закутанную в тончайшие шелка Эмэ ди Ривери. Француженка понравилась Михри-шах, и началась сложная наука гарема, в которой Эмэ учили искусству воздействия на тело немолодого и не очень здорового мужчины. Ей надлежало по возможности продлить жизнь быстро дряхлевшему Абдул Хамиду и в то же время уменьшить влияние на султана его первой жены, красавицы Айше, прозванной Черным Янтарем, за которой стояли самые знатные и воинственные курдские кланы. Тем более что сын Айше от Абдул Хамида I Мустафа уже начал душить кошек и обезьян в дворцовом зоопарке. И стань он султаном Османской империи, страна очень быстро погрязла бы в пучине гражданской войны.

К тому же в 1783 году Крым стал частью Российской империи, а сам крымский хан со своим гаремом перешел под покровительство турецкого султана. Шахин Гирей был прямым потомком Чингисхана, и, прервись ветвь Османов, крымские чингизиды с великой охотой завладели бы османским престолом. Мало кто сомневался в том, что империя сразу же начала бы кровавую войну с Россией за Крым, Кавказ и Кубань.

Эмэ учили так, как в гареме обучали только избранных! Тайная сила взглядов и особых слов, переливы ароматов тела при изменении позы и в движении, ритм дыхания, — все это должно было стать ее действенным оружием в обольщении и подчинении себе султана. И, как уже очень скоро выяснилось, усваивала она легко. Эмэ умела и любила учиться. С младых ногтей она не только верила в свое особое предназначение, но и всегда и везде стремилась быть первой во всем. И она решила сделать все возможное, чтобы именно она, а не порывистая и яростная в любви Черный Янтарь стала первой женой султана.

Но вот учеба была закончена, и Эмэ предстала перед султаном. Она уже прекрасно говорила по-турецки, читала стихи персидских поэтов, великолепно играла на гитаре и сумела-таки покорить пресыщенного Абдул Хамида. А покорив, и не думала отпускать его от себя. Она внимательно наблюдал за своим властелином и очень быстро нашла к нему ключи. Легкое покалывание плеч и поясницы ручными и ножными браслетами со вделанными в них рубинами особой огранки, тонкий и волнующий запах лимона между грудей и черноморской пинии в подколенных впадинах делали Абдул Хамида рабом его рабыни. С каждым днем она получала все большую власть над султаном, и на сочельник 1784 года был зачат будущий султан-реформатор Махмуд II — родственник великого Бонапарта.

Несмотря на все предсказания астрологов, Махмуд родился за два месяца до положенного срока, и счастливая мать сумела добиться того, что сам Селим пестовал очень милого и смышленого мальчика как родного сына. Только после рождения Махмуда Эмэ по-настоящему осознала, какую роль отводила ей Михри-шах в истории Османской империи. И надо отдать ей должное: она постаралась сделать сына восприимчивым ко всему новому, будь оно восточного или западного происхождения.

В 1789 году умер Абдул Хамид I, и на престол взошел Селим III, которому было суждено стать основоположником главных реформ в стране и который стал известен как «Хозяин мира». Умная, наблюдательная и прекрасно образованная Эмэ ди Ривери не только не затерялась среди его придворных, но уже очень скоро стала верным другом и близким советником нового султана.

Понятно, что нововведения не понравились многим консерваторам, и в 1807 году севший на его трон Мустафа IV приказал задушить Селима и его брата Махмуда, со смертью которых он остался бы последним представителем дома Османов. Однако Махмуду удалось спрятаться, и всего через несколько часов после убийства Селима он был провозглашен вместо Мустафы IV новым султаном под именем Махмуда II.

Новому султану, который оказался в то время единственным живым наследником мужского пола Османской династии, предстояло править в течение долгого и трудного времени и проявить себя истинным реформатором. В то беспокойное время Махмуд выступил в роли проводника внутренних реформ и любил сравнивать себя с Петром I. Он блестяще доказал, что является достойным преемником великих Мехмеда Завоевателя и Сулеймана Великолепного. И, конечно, во многом он был обязан своими успехами матери, которая до самой смерти помогала сыну во всех его начинаниях. Таким образом, она оправдала возлагаемые на нее надежды и дала Османской империи одного из самых просвещенных и деятельных владык, вошедшего в историю под именем султана Реформатора…

Поддерживала ли она отношения со своей знаменитой родственницей? Да, насколько это было, конечно, возможно, и во время знаменитого похода Наполеона в Египет сестры обменивались письмами, подарками и… оценкой ситуации. А когда Наполеон разошелся с Жозефиной, султанша Эмэ де Ривери не простила этого императору. Именно тогда стали ухудшаться турецко-французские отношения. Правда, тот самый монастырь в Нанте, где когда-то училась красавица Эмэ, процветал, живя на щедрые анонимные дары. В то же время в Стамбуле с ее помощью строились новые медресе и школы, развивались науки и производство невиданных в империи товаров.

Что касается самой Эмэ де Ривери, то свои последние годы она прожила в тиши и почете. Ее обставленные роскошной французской мебелью покои пользовались большой популярностью, ее часто навещали жены послов и дипломатов, и она постоянно находилась в центре османской политики…

Когда-то ее семья принадлежала к знатному маньчжурскому роду и была одной из самых богатых в Пекине. Но после того как отца Йоханалы обвинили во взяточничестве и выгнали со службы, для его близких наступили тяжелые времена.

Девочка постоянно голодала, но окончательно опустившемуся отцу до нее не было никакого дела. И только мать утешала ее и предсказывала, что рано или поздно она обязательно станет… императрицей! Ее вера зиждилась не на пустом месте. Перед самым рождением Орхидеи, а именно так переводится с китайского языка имя Йоханалы, матери было знамение. В одну прекрасную ночь молодой месяц спустился с неба и проник в нее, и с той самой минуты она уверовала в то, что ее дочь ждет великое будущее…

Верила ли в такую судьбу сама Йоханалы? Вряд ли! Пределом ее девических мечтаний было попасть в дворцовый гарем, куда ей был открыт вход как представительнице знатного маньчжурского рода. Мечта ее сбылась, и когда девочке исполнилось шестнадцать лет, она с помощью влиятельных родственников попала-таки во дворец.

Хитрая и сообразительная, она сумела понравиться императрице, которую целыми днями развлекала своим чудным пением и интересными сказками. А после того как она в самый последний момент отняла у нее отравленную пищу и таким образом спасла свою госпожу от верной смерти, та сама предложила ее супругу. Распознала отраву Орхидея далеко не случайно: с детских лет она читала все, что писалось о ядах, и прекрасно разбиралась в них. Что, конечно, странновато — песни и сказки одно, а интерес к ядам…

Увидев зеленоглазую девушку и узнав, что она появилась на свет в 1835 году, император Сянь Фын задумался. Именно в тот год, ровно шестнадцать лет назад, его отец убил на охоте снежную лисицу и дворцовый астролог предсказал, что она появится в его жизни. Он обратил внимание на Орхидею, и наконец случилось то, о чем она столько мечтала: ее пригласили провести ночь с Сыном Неба. Ее искупали в трех водах, натерли ароматным маслом и, закутав в тончайшее покрывало из пуха цапли, передали пришедшему за ней воину.

Сянь Фын отпустил Йоханалу только после третьего напоминания и повелел записать в специальную гаремную книгу о том, что в такую-то ночь «осчастливил наложницу Йоханалу». То есть он не возражал против беременности своей наложницы. Если бы такой записи не последовало, девушке сделали бы аборт.

На зависть многим девушкам, Орхидея стала фавориткой императора, но это совсем не означало, что она пребывала в эйфории. Удержать около себя императора с его многочисленными женщинами было очень сложно. Она не стала изобретать ничего нового и пошла по уже проторенному многими наложницами пути, решив сделать своего сына наследником трона. Но для этого надо было забеременеть, что, к великому огорчению Орхидеи, никак не происходило.

Время шло, «драконово семя» никак не хотело оказывать на нее свое действие, и тогда Орхидея пошла на хитрость. Она спрятала на животе подушку, и вскоре о ее беременности знали все. Да, пока ей удавалось обманывать, но как можно было родить небеременной женщине, этого не могла придумать даже она со своим тонким и очень изобретательным умом. А за подобный обман ее просто-напросто разорвали бы на части. Так и не сумев ничего придумать, она решила… отравиться! Но в ту самую минуту, когда она уже собиралась принять собственноручно приготовленный яд, к ней явился старый евнух и поведал о том, что молоденькая кухарка только что родила мальчика.

И вот тут-то Орхидею осенило! Она по-царски наградила евнуха и… сначала отравила приготовленным для себя ядом роженицу, а потом и своего благодетеля. То, что она воспитывала чужого ребенка, мало смущало Орхидею. Он считался сыном императора, а она стала матерью наследника китайского трона…

Но чем старше становился ее сын, тем подозрительнее становилась Орхидея, которой после ее чудесного превращения из наложницы в мать наследника повсюду мерещились заговоры. В первую очередь она постаралась обезопасить себя от нежеланных соперниц, и с некоторых пор в гареме стали происходить странные вещи. Самые красивые девушки ни с того ни с сего заболевали непонятными болезнями и умирали одна за другой. А когда старый мудрый советник императора заподозрил неладное, то моментально отправился вслед за теми, кого собирался защищать!

Уничтожив лучших наложниц и став полновластной хозяйкой гарема, Орхидея, которую уже вполне можно было называть Кровавой, решила заняться государственными делами, ведь император передал ей часть верховных полномочий. Вот тогда-то она и получила привилегию, доступную только членам императорской семьи, и свое второе имя — Цы Си.

Способная только разрушать, она и на государственном поприще осталась верной себе и сразу же повела жестокую борьбу против европейцев и христианских миссионеров, которые якобы угрожали национальной самобытности Китая. Но это было сложнее, чем расправляться с гаремом. Императору очень не понравились начинания его жены — и он тут же отправился вслед за своими прекрасными наложницами, скоропостижно скончавшись от неизвестной болезни.

Что ж, как видно, не зря много лет назад месяц оплодотворил мать Орхидеи, ведь она на самом деле получила высшую власть, став регентшей при пятилетнем наследнике. Правда, уже очень скоро ей пришлось столкнуться с матерью покойного императора Цы Ань, которая подозревала, кто истинная виновница смерти сына. Однако заговор был вовремя раскрыт, и всех его участников умертвили. А вот свою свекровь Цы Си простила и даже послала ей в знак примирения коробку своих любимых миндальных пирожных. Надо ли говорить, что, отведав лакомство, женщина той же ночью скончалась. Теперь уже никто не осмеливался замахиваться на Кровавую Орхидею, и она стала полновластной хозяйкой императорского дворца.

Если кто и беспокоил Цы Си, так только тот самый сын кухарки, который теперь стал императором Тун Чжи. Молодой человек был совершенно не приспособлен к государственной деятельности и вызывал у своей мачехи вполне оправданное презрение. Опиум, рисовая водка и проститутки, — вот и все, что его интересовало в жизни. До поры Кровавая Орхидея не трогала его, но после того как он вдруг ни с того ни с сего подписал высочайший указ, который разрешил иностранцам торговать в богатейших провинциях Китая, его участь была решена.

«Кто хоть раз испортит мне настроение, тому я испорчу жизнь!» — любила повторять Цы Си. И, конечно, она «испортила» бы жизнь своему названому сыну, если бы тот своевременно не скончался от оспы. Вдобавок ко всему, Сын Неба болел сифилисом, которым заразился в одном из борделей. И тогда весь свой гнев Кровавая Орхидея сорвала на вдове покойного сына, которая ждала ребенка. Цы Си не желала делиться завоеванной властью, и приготовленный ее руками сок унес жизнь ее несчастной невестки.

Требовался преемник, и Цы Си остановила свой выбор на четырехлетнем племяннике Цзай Тяне, которому дали императорское имя Гуан Сю — Бриллиантовый Наследник…

Да, она обладала огромной властью, но счастья у нее не было. Ее все ненавидели и боялись — она была обречена на одиночество. Окруженная врагами и завистниками, она жила в страшном напряжении, постоянно опасаясь за свою жизнь.

Однажды среди ночи залаяла ее любимая собака. Цы Си опустила ноги на пол, и в следующее мгновение потревоженная змея ужалила ее в икру.

Каким-то чудом она выжила, и в народе сразу же родилась легенда о бессмертной императрице. Сутки напролет у дворца стояли огромные толпы людей, пришедших увидеть живое чудо и, если удастся, припасть к ногам великой императрицы. Цы Си понравилась роль святой. Она сменила свои роскошные одеяния на простые одежды и целые дни проводила в храмах.

Однако то страшное напряжение, в каком она пребывала практически всю свою чудовищную жизнь, сказалось, и летом 1907 года семидесятитрехлетнюю Цы Си разбил инсульт. Но стоило ей только узнать, что Гуан Сю готовит передачу власти, как Бриллиантовый Наследник тяжело заболел после ванны с жасминовым маслом и через месяц скончался. Вслед за ним на тот свет отправилась и тетка Гуан Сю, которой императрица дала один из самых сильных ядов. А затем Цы Си отравилась сама. Как видно, даже у нее не осталось больше сил творить зло, а другой жизни она себе не представляла…

Она умерла 14 ноября 1908 года, а еще через несколько лет группа грабителей вскрыла ее усыпальницу. Предводитель шайки довольно улыбнулся и попытался сорвать богатую брошь с платья усопшей. Но едва он дотронулся до золота, как на его руках появились красные пятна. Через несколько часов он скончался в страшных муках. Что-что, а яды Кровавая Орхидея умела готовить, и их рецепт неизвестен и по сей день…

Многие помнят знаменитый фильм «Пираты XX века», в котором пираты нападают на советское судно и забирают груз опиума. В этом фильме справедливость в конце концов торжествует, бандиты наказаны, а советские моряки с триумфом возвращаются на родину. Но в жизни чаще всего подобные нападения заканчивались с противоположным результатом, и те, кто смог спастись, по праву считали себя счастливчиками.

История пиратства знает немало громких имен, и знаменитая мадам Вонг занимает по праву достойное место среди прославившихся морским разбоем морганов и дрейков. Ведь именно она в течение многих лет возглавляла пиратский синдикат, наводивший ужас на многих капитанов.

Впрочем, чему удивляться, у нее был достойный учитель, весьма преуспевший в искусстве морского разбоя ее муж Вонг Кунгкит. Дерзкий и в то же время осторожный, он сумел остаться невредимым и увеличить свое достояние даже во время Второй мировой войны. А сделать это было совсем не просто. Все торговые суда во время войны конвоировались военными кораблями, а японцы без особых рассуждений рубили головы команде любого судна, которое хоть чем-то было похоже на пиратское.

Свою карьеру он начинал простым чиновником в чанкайшистском правительстве. Впрочем, не совсем простым, поскольку к 1940 году, когда он решил заняться пиратским промыслом, денег у него хватало. Его молодая и красивая жена Шан, работавшая до замужества танцовщицей в ночном клубе Кантона, была одной закваски со своим отчаянным мужем и даже не подумала отговаривать его.

Трудно сказать, что толкнуло Вонга на разбой — стремление к обогащению или горячая кровь авантюриста, но поначалу он занимался не только пиратством. Шла война, и он преуспевал в скупке краденого, рэкете и даже в шпионаже. На кого он работал, до сих пор неизвестно. Но, как бы там ни было, мечта его исполнилась, и после окончания войны на его счету лежало десять миллионов английских фунтов — состояние по тем временам огромное.

К огорчению четы Вонгов, после войны заниматься пиратством легче не стало. В южных морях и водах Дальнего Востока оставалось много американских, французских, английских и португальских военных судов, которые продолжали охранять торговые корабли, и пиратам пришлось перейти на грабеж обыкновенных джонок.

Однако в конце концов власти нашли способ обезопасить и их. Они посадили в джонки вооруженных с головы до ног военных моряков, и в декабре 1946 года те чуть ли не в упор расстреляли команду Вонга, когда она на мощных моторных лодках пошла на абордаж. Тяжело раненному Вонгу удалось спастись, но на берегу он попал в руки партизан и тут же был переправлен в полицию Макао. Понимая, что обречен, он попытался бежать, был смертельно ранен и закончил свои дни в сточной канаве.

При известии о гибели известного пирата власти многих стран бассейна Тихого океана и южных морей вздохнули свободно. Но… радовались они рано, и уже очень скоро стало известно, что выпавшее из рук главы семьи знамя подхватила его верная боевая подруга.

Дело свое она знала, и когда два главных помощника ее покойного мужа, посчитав себя наследниками его кровавого бизнеса, предложили мадам Вонг убираться подобру-поздорову, она не стала тратить время на совершенно ненужное ей выяснение отношений, а просто расстреляла обоих. Она сразу же показала, кто хозяин, то есть хозяйка в их страшном доме, и после этой кровавой разборки охотников выяснять отношения с хозяйкой уже не было.

Конечно, полиция и специальные службы решили сразу же покончить с новой предводительницей пиратского картеля. Но странное дело! Очень скоро выяснилось, что в распоряжении полиции имелась всего-навсего одна старая фотография мадам, которая была сделана в 1939 году. Таким образом, слугам закона в течение многих лет пришлось сражаться с невидимкой!

Понятно, что полицейские очень хотели знать свою «героиню» в лицо, и только за ее фотографию португальская полиция Макао обещала награду в десять тысяч фунтов, ну а поймавший мадам Вонг мог назначить свою цену. И ничего удивительного в таком огромном по тем временам вознаграждении не было! В ликвидации быстро набравшего силу пиратского картеля были заинтересованы страдавшие от него Япония, Гонконг, Тайвань, Филиппины, Таиланд и многие другие страны.

Были ли желающие заработать эти деньги? Да, конечно, были, и одному полицейскому удалось-таки сделать ее фотографию. Но, увы, мадам вычислила его, и с тех пор несчастного инспектора никто больше не видел. Ни живым, ни мертвым. А однажды начальник полиции получил пакет, на котором он прочитал сразу же заинтриговавшую его надпись: «Эти фотографии имеют отношение к мадам Вонг». Извлеченные из конверта снимки и на самом деле имели отношение к таинственной мадам, но, увы, в несколько ином плане, поскольку на них были изображены два разрубленных на куски человека, которые… намеревались сфотографировать мадам Вонг.

Конечно, во всей этой истории много странного и загадочного. Резиденция мадам Вонг находилась на островах близ Гонконга, и при желании гонконгской полиции не составило бы труда разобраться с предводительницей пиратов. Но по причинам, в общем-то вполне понятным, это не было сделано, мадам быстро расширяла свое дело, и в конце концов обнаглела до того, что стала грабить суда не только в открытом море, но и в портах. Огромное количество товаров с непостижимой быстротой исчезало прямо с торговых складов, а время от времени суда Вонг вытаскивали большие куски подводного резервного кабеля, который соединял Гонконг с Сингапуром. Снятая с него медь продавалась на «черном рынке».

Что же касается операций на море, то первым крупным делом мадам Вонг стало нападение на голландский пароход «Ван Хойц», который шел из Кантона в Шаньтоу. Мадам взяла не только товары, но и бумажники пассажиров и за одну только ночь заработала 400 тысяч фунтов. Она лично руководила операцией, но никто из команды и пассажиров так и не увидел ее лицо. В другой раз два ее торпедных катера, украденные у японцев, напали на португальский пароход «Опорто». Вся команда была расстреляна, и только одному ее члену удалось спастись. Пираты выбросили матроса вместе с пустыми ящиками за борт, и его подобрал португальский эсминец. Но помощь пришла слишком поздно, и несчастный моряк умер прямо на палубе. Однако все эти игры со стрельбой не очень привлекали мадам Вонг, и она редко принимала участие в «боевых операциях».

Тем временем дело ее ширилось, в ее могучий синдикат вливались все новые силы. Пираты помельче приходили к ней без принуждения, а строптивых она либо заставляла служить ей силой, либо отправляла кормить рыб. И когда было совершено самое крупное по тем временам нападение на британское судно «Мэллори» в Тайваньском проливе, мало кто сомневался в том, что это сделали люди мадам Вонг.

Операция была проведена образцово. Перед пароходом внезапно показалась джонка, и ему пришлось остановиться. Этого было вполне достаточно, и уже через минуту на борту «Мэллори» оказались тридцать человек с автоматами в руках. Пираты быстро перенесли ценные грузы в джонку и были таковы. Насколько велик был страх перед предводительницей пиратов, прекрасно показывает такой случай. Как-то одна из торговых британских фирм получила послание, в котором неизвестный благодетель предупреждал, что ее фрахтер будет атакован пиратами. «Но если вы согласны заплатить 20 тысяч гонконгских долларов, — говорилось дальше, — ваше судно никто не тронет…»

Конечно, все понимали, что это обыкновенное вымогательство пиратов, и тем не менее фирма приняла их предложение. Начало было положено, и время от времени подобные «предложения» стали получать и другие мореходные компании.

Правда, были и такие, кто отказывался, и наказание в таких случаях следовало незамедлительно. И когда пароходная компания «Кунгаси» не пожелала давать деньги морским гангстерам, два ее парохода подорвались на мине. Взрыв унес жизни нескольких десятков человек, и в конце концов «Кунгаси» тоже пришлось платить за свою безопасность.

Конечно, полиция не сидела сложа руки, но как можно было успешно бороться с пиратским синдикатом, который «зарабатывал» в год более 150 миллионов гонконгских долларов и имел в своем распоряжении целую армию чиновников всех уровней во многих министерствах и ведомствах? Но когда выведенные из себя частой пропажей военных грузов во время войны в Корее американцы подключили к этому делу военную разведку, у той тоже ничего не получилось. Более того, словно в насмешку над военными, пираты украли у них патрульное судно.

Ну а что же делала мадам Вонг со своими огромными деньгами в свободное от «службы» время? Неужели только и скрывалась в известных очень узкому кругу лиц местах? Как выяснилось, нет! Мадам не сидела на одном месте, совершенно свободно разъезжала по всей Юго-Восточной Азии и особенно часто посещала Сингапур, Макао, Гонконг и даже Токио, где много играла в казино. Поскольку именно азартные игры были ее единственным хобби.

Посещала она и различные приемы, вплоть до вице-президентских. Как это было с вице-президентом Филиппин Эмануэлем Пелаесом в его загородном доме. Некая очень богато одетая мадам Сенкаку почти весь вечер провела за игорными столами и делала очень большие ставки. Пелаес был восхищен ее невозмутимостью при выигрышах и проигрышах. В конце концов он не выдержал и произнес: «Так, — заметил он, — играла бы, наверное, сама мадам Вонг». — «А я и есть мадам Вонг!» — улыбнулась женщина.

Вице-президент по достоинству оценил шутку и весело рассмеялся. Но когда через неделю он получил из Макао письмо, в котором Вонг-Сенкаку благодарила его за хороший вечер, ему было уже не до смеха. Он сделал описание своей гостьи и послал его в Интерпол. Конечно, полицейские уцепились за эту информацию, но фоторобот составить так и не смогли, поскольку слишком уж разнились описания посетившей дом вице-президента шутницы.

Ни одной из полиций Юго-Восточной Азии так и не удалось сделать фотографию женщины-привидения. А если учесть то, что в ее команде к тому времени насчитывалось, по предположениям полиции, от трех до восьми тысяч человек, это выглядит и совсем уж странным. По всей видимости, мадам общалась с очень узким кругом людей, которым было совсем невыгодно выдавать свою хозяйку даже за самые огромные деньги, а выйти на нее случайно было невозможно.

Впрочем, в мае 1963 года один такой человек из ближайших помощников мадам все же нашелся. Но вся беда была в том, что у него были отрублены руки и отрезан язык, и никакой помощи японской полиции он оказать не мог. Женщина-привидение казалась неуязвимой, и в конце концов и полиция, и пароходные компании, и моряки смирились с ее существованием.

И по сей день никто на знает, как и где закончила свои дни таинственная предводительница пиратов и кто стал ее преемником. А в том, что таковой имеется, не было и нет сомнений. Ведь пиратство продолжает процветать и в наше время.

Впрочем, кто знает! Вполне возможно, что пиратский синдикат давно легализовался и, отмыв грязные деньги, занимается производством спортивной одежды или автомобилей. Но вряд ли мы с вами узнаем об этом в ближайшем будущем, если, конечно, узнаем вообще…

Жизнь супруги президента, султана, генсека в любом государстве всегда привлекает к себе повышенное внимание. Как правило, все они так и остаются в тени своих известных мужей и ведут жизнь, очень далекую от политики. Но есть и такие, кого не устраивает жизнь домашней хозяйки, и они всю жизнь ждут того счастливого мгновения, когда смогут вырваться на политическую сцену. Именно такой «первой леди» и была жена Мао Цзэдуна Цзян Цин, которая прожила с ним почти сорок лет. И до определенного момента никто даже не подозревал, какие страсти скрывались в этой стройной и очень миловидной женщине с обворожительной улыбкой, которые и привели ее в конце концов к столь трагическому концу.

Ко времени своего приезда в Янань Мао уже много слышал об этой женщине. Правда, больше плохого. И тем не менее его притягивала к ней какая-то неведомая сила. Он пригласил ее на свою лекцию в Институте марксизма-ленинизма. Она отказалась и, выдержав паузу и еще более заинтриговав Мао, все-таки пришла. Так началась их связь…

Как говорили все, кто знал Цзян Цин, это была женщина, напрочь лишенная какой-либо морали. Она всегда и во всем видела только свою выгоду, и любившие ее мужчины, как правило, оставались несчастными. Хитрая и расчетливая, она рано поняла, за кем будущее, и вступила в компартию. Нельзя сказать, чтобы ее жизнь складывалось уж слишком легко, и тем не менее она с удивлявшим всех умением приспосабливалась даже к самым неблагоприятным условиям. И что бы о ней ни говорили, но именно она, наверное, была единственным человеком в Поднебесной, с кем Мао хоть как-то считался…

Цзян Цин родилась в небольшом шаньдунском городке в девяноста километрах от Циндао. Отец ее был плотником, мать подрабатывала в доме зажиточного помещика Кан Шэна, сын которого потом стал одним из помощников Мао. Основным источником ее дохода была ночная проституция. Сама Цзян позже рассказывала, что росла в ужасающей нищете. Спасаясь от побоев мужа, мать вместе с крошечной дочерью была вынуждена уйти из дома.

В шестнадцатилетнем возрасте Цзян ушла от матери и присоединилась к группе бродячих актеров. Весной 1933 года она оказалась в Шанхае, где ее стали снимать в кино и давали ведущие роли в таких «левацких фильмах», как «Кровь на склонах Волчьих гор», и европеизированных драмах типа «Кукольного дома» Генриха Ибсена.

Карьеру кинозвезды прервал арест. Решив, что актриса является агентом коммунистов, гоминьданцы посадили ее в тюрьму, где она провела восемь месяцев. А затем так же внезапно, без всяких объяснений, выпустили на свободу. По слухам, Цзян Цин была обязана своим освобождением вмешательству неизвестного, но весьма влиятельного иностранца. И, как говорили, на то была причина. Цзян Цин вступала в бесчетное количество любовных связей, о которых со смаком писали шанхайские газеты, и понимала толк в любви.

Она два раза вступала в брак, и ее второй муж, достаточно известный кинокритик Тан На от ревности и отчаяния несколько раз пытался наложить на себя руки. Но интересы Цзян Цин простирались дальше какого-то там кинокритика, и она уже тогда мечтала о муже, который был бы… первым человеком в Китае! В конце концов она бросила своего немолодого покровителя и двоих детей, и Тан На в очередной раз пытался покончить с собой. О драме известного киноведа узнали журналисты, и все газеты словно по команде набросились на Цзян Цин, обвинив ее во всех смертных грехах.

Цзян Цин мало волновали все эти сплетни, и тем не менее она переехала в Яньань. Стать крупной звездой в Шанхае не хватало таланта, брак с легкомысленным и чересчур впечатлительным Тан На начинал утомлять. Да и опасно было оставаться в этом городе — шла война с Японией, и никто не смог сказать, чем она закончиться.

Вместе с ней в Яньань отправился и ее очередной любовник, молодой коммунист-подпольщик Юй Цивэй, который помогал американскому журналисту Эдгару Сноу добиться расположения руководства КПК. Как и всем прибывшим, Цзян Цин предстояло пройти проверку на благонадежность. Это было не так легко, как казалось на первый взгляд. У актрисы не было никаких документальных доказательств того, что она вступила в партию в 1932 году, да и ее чудесное спасение из гоминьданских застенков выглядело весьма подозрительным. Однако любовник поручился за свою подругу перед партией, она приступила к изучению марксизма-ленинизма, а в апреле 1938 года устроилась на административную работу в Академию литературы и искусства имени Лу Синя.

Мао Цзэдун впервые увидел Цзян Цин летом, но не обратил на нее особого внимания, поскольку все еще надеялся восстановить добрые отношения со своей женой Хэ Цзычжэнь. Но когда стало ясно, что это невозможно, он сосредоточил свое внимание на Цзян Цин.

Так началась их связь, и уже очень скоро Цзян Цин стала личным помощником Мао в Военной комиссии. Они поселились вместе, и Мао дал несколько обедов для коллег из Политбюро, на которых Цзян вела себя как полноправная хозяйка его дома. Без каких-нибудь официальных церемоний была отпразднована их свадьба.

Правда, Политбюро, было против женитьбы видного партийного лидера на известной своим весьма сомнительным прошлым актрисе, и Мао пришлось отстаивать на специальном заседании свое право устраивать личную жизнь по собственному усмотрению. Удалось ему это с помощью Кан Шэна, который тоже делил ложе с дочерью своей батрачки и очень надеялся на то, что с ее помощью будет оказывать влияние на могущественного Мао, «поручился» за свою землячку. И тем не менее высшее руководство, памятуя о том, с кем связывал жизнь их товарищ, поставило перед ним три жестких условия: Цзян Цин не будет занимать ответственных постов, не будет мозолить глаза широкой публике и посвятит себя исключительно заботам о своем муже.

Свадьба состоялась. Помня о печальной судьбе его трех жен, она не собиралась следовать по их пути. Ведь уже тогда она замыслила стать не только первой леди, а обрести власть и руководить страной вместе с мужем, а еще лучше без него! Нет, убивать его она не собиралась, а вот потеснить — пожалуй!

Но события не форсировала и принялась играть самую главную в своей жизни роль, выдавая себя за заботливую и ненавязчивую хозяйку. Правда, со временем Цзян Цин стала подчеркивать, что она не только жена, но друг и соратник Мао. Она называла его на людях Председателем и, якобы ни на что не претендуя, старалась быть полезной ему.

Мао решил доверить своей супруге управление его личными секретарями, как это уже делали до нее его предыдущие жены. Это, конечно, очень не понравилось Цзян. Ее помыслы шли гораздо дальше управления какими-то там марионетками, и она мечтала о выходе на новую для нее сцену — политическую! Она была гордой женщиной, и ей всегда хотелось видеть себя в свете прожекторов. Тем не менее до поры до времени ей пришлось смирится с уготованной ей ролью, поскольку ее отношения с Мао складывались далеко не лучшим образом. И если окружавшие их люди видели в ней преданную супругу и мать, то сам Председатель все больше и больше разочаровывался в бывшей танцовщице, которая не приветствовала его привычку до утра сидеть с книгами и желание спать отдельно.

Что же касается самого Мао, то уже очень скоро его стало приводить в бешенство назойливое притязание Цзян Цин на особое отношение со стороны руководства партии. Он начинал кричать и топать ногами, называл ее сукой и гнал от себя прочь. И делал все возможное для того, чтобы точно так же не пускать жену в большую политику, как с некоторых пор не пускал ее в свою спальню.

В 1947 году Мао признался одному из своих приближенных, что давно разочаровался в своей подруге. Но ему пришлось терпеть ее до самой смерти. И уже с конца сороковых годов Мао старался найти себе женщину на стороне. Муж и жена работали и спали в разных комнатах, не встречаясь даже за едой. А в те редкие моменты, когда им приходилось быть вместе, Цзян Цин сразу начинала действовать Мао на нервы, и он постоянно говорил охране, что не желает ее видеть.

Конечно, Цзян Цин не смирилась со своей участью жены без мужа и политической деятельницы без политической сцены. И уже летом 1962 года, когда Мао приступил к созданию альтернативных инструментов власти, которые являлись противовесом партийной машине, за рулем которой сидели Лю Шаоци — вице-председатель, Дэн Сяопин — Генеральный секретарь, и его заместитель Пэн Чжэнь, она наконец добилась своего.

Впервые за двадцать пять лет супружеской жизни она начала играть роль общественного деятеля, и после встречи Мао с президентом Индонезии Сукарно ее фотография появилась на первой полосе «Жэньминь жибао». Еще через три месяца, во время атаки на излюбленную мишень Мао — китайскую интеллигенцию, — она уже стояла плечом к плечу с мужем.

Никаких личных отношений между ними не было уже и в помине, но в области политики Цзин всецело отдала себя в его власть. «Я была сторожевым псом Председателя Мао, — говорила она позже, — и кусала тех, кого он приказывал мне кусать!»

С апреля 1963 года при поддержке Чжоу Эньлая она стала прибирать к своим рукам деятелей культуры, драматургов и кинорежиссеров, поэтов и художников. В феврале 1965 года Мао послал жену в Шанхай, где она должна была провести подготовительную работу по началу «культурной революции».

Конечно, он знал обо всех ее интригах и тем не менее ни разу так и не наказал. Возникает естественный вопрос: почему подозрительный и острожный Мао не убрал из своей жизни Цзин Цян, к которой с некоторых пор не чувствовал ничего, кроме презрения? Было ли все дело только в тех невидимых нитях, какими он, похоже, был связан со своей женой, или, зная ее амбиции, делал на нее ставку в своей не прекращавшейся ни на минуту политической борьбе как с врагами, так и с друзьями?

Ответить на этот вопрос не смог бы, наверное, и сам Мао. Но как бы там ни было, Цзин Цян удалось-таки ворваться в политику, и именно она сыграла такую зловещую роль в печально знаменитой «культурной революции». Будучи помощником Председателя по вопросам культуры и образования и хорошо помня былые обиды от всех этих режиссеров и критиков, она с великим знанием дела мстила той самой интеллигенции, которую так ненавидел ее муж и к которой она сама не испытывала никакого уважения. Да и какое могло быть уважение к культуре и знаниям у женщины, проучившейся всего три месяца в заштатной драматической школе! Скорее наоборот! Чувствуя себя совершенно чужой в кругу художников, писателей и музыкантов, Цзян Цин все больше ненавидела их. И когда ей предоставилась возможность разделаться со всеми теми, кто продолжал «служить горстке помещиков, кулаков, контрреволюционеров, правых и буржуазных элементов», она не либеральничала.

Но было и еще одно, куда более важное обстоятельство, толкавшее ее на расправу с китайской культурой. Как поговаривали хорошо информированные люди, Цзян Цин была тайной агенткой гоминьдана, и ее арест был своего рода спектаклем. Постоянно чувствуя висевший над нею меч, она стремилась всеми доступными ей способами уничтожить все то, что касалось ее прошлого. Преданные ей агенты под видом «красных охранников» обыскивали те дома, где могли находиться компрометирующие ее фотографии и документы, и уничтожали их.

Тот самый час, которого Цзян Цин ждала всю свою жизнь, наконец-то настал, и «культурная революция» вознесла ее на вершину власти. Но ей и этого было уже мало, она мечтала стать преемницей 70-летнего Мао и как-то заметила: «Мужчина должен отрекаться в пользу женщины. Женщина тоже может быть монархом. Императрица может существовать даже при коммунизме».

Как относился ко всем этим заявлением сам Мао? Да, похоже, уже никак. Полупарализованному и почти слепому, ему было уже не до политики. Он боялся смерти, и с той же самой энергией, с какой когда-то боролся за власть, он боролся теперь за каждый лишний день жизни…

Смерть Мао привела к резкому обострению политической борьбы, и те, кто намеревался захватить власть, первым делом арестовали продолжавшую мутить воду Цзян Цин и ее приближенных. А еще через несколько дней в печати появилось официальное сообщение о заговоре «банды четырех» — Чжан Цуньцяо, Ван Хунвэня, Цзян Цин и Яо Вэньюаня, которые намеревались захватить власть в свои руки и установить «фашистскую диктатуру».

Падение Цзян Цин было стремительным, и она в одночасье потеряла власть и заманчивую перспективу повторить судьбу жен императоров Китая, которые наследовали их корону. Ее приговорили к пожизненному заключению, которое она отбывала сначала в тюрьме, а затем в хорошо охраняемом особняке. Но, по всей видимости, такая жизнь была не для женщины, вкусившей все прелести высшей власти и поклонения людей, и ранним утром 14 мая 1991 года Цзян Цин повесилась. Так «Голубая Река», как переводится имя бывшей танцовщицы и жены самого влиятельного человека в Азии, утекла в небытие…

Вряд ли, наверное, найдется такой политик в мире, который бы не мечтал о кресле премьер-министра в своей стране. Ведь это не только почет и слава, но и возможность провести в жизнь свои идеи и планы. И все же должность премьер-министра в некоторых странах — это не только огромная власть и возможность что-то делать для себя и общества, но и постоянная угроза собственной жизни и жизни близких. В Индии нахождение на самой верхней ступеньке власти в любую минуту может кончиться выстрелом из-за угла или разрывом гранаты. В этом нет ничего удивительно и уж тем более странного! Сложная во всех отношениях страна с огромным населением известна не только памятниками древней культуры и йогами, но и острейшими социальными проблемами: болезнями, бедностью, коррупцией и, что, наверное, самое печальное, этническими и религиозными конфликтами, которые, как ничто другое, подрывают целостность и безопасность страны.

И уж дочь политика Индира Ганди знала о тех жестоких испытаниях, которые ее ожидали в кресле премьера, лучше других. И тем не менее взвалила на свои хрупкие женские плечи огромную ношу по управлению любимой страной. Трудно сказать, на что она надеялась, но разрешить самые острые проблемы своей многонациональной страны путем примирения враждовавших между собой религиозных общин попыталась.

Конечно, это было сложно, а после того как в 1984 году стоявшие перед Индирой Ганди проблемы осложнились сепаратистскими настроениями сикхов, населяющих штат Пенджаб, ей стало совсем трудно. И соответствующие службы то и дело докладывали Ганди, что сикхские сепаратисты накапливают оружие и боеприпасы в известном на всю Индию «Золотом храме» города Амритсар. Что было не только тревожно с точки зрения общественной безопасности, но и в высшей степени кощунственно по отношению к национальной святыне.

И мало кто сомневался в том, что сикхских экстремистов надо было как можно быстрее разоружить и выгнать из храма. Но сделать это было очень сложно. И вовсе не из-за трудностей проведения военной операции. В этом отношении все прошло гладко, и сепаратистов довольно легко выбили их храма. Куда опаснее были последствия этого поражения. Сикхи — не те люди, которые прощают обиды, и они могли перейти к террористической деятельности, бороться с которой было бы в тысячу раз труднее. Да и в глазах общественности такая акция выглядела весьма неоднозначно. Даже если ее проводила Индира. Да, многие ее любили, но были и такие, кто ненавидел. Ее любили за редкостное обаяние и ненавидели за твердый, а порой и жесткий характер.

Так оно оказалось на самом деле, и далеко не случайно один из биографов Индиры так описывал реакцию местного населения на штурм «Золотого храма»: «Для большинства сикхов военная акция, в результате которой храм сильно пострадал, усугублялась большим количеством человеческих жертв. Сикхские террористы поклялись отомстить. Не проходило дня, чтобы они не угрожали смертью премьер-министру, ее сыну и внукам».

Конечно, Индира прекрасно знала, на что шла, и даже не сомневалась в том, что ее жизни угрожает опасность. «Сегодня я жива, — заметила она за день до смерти, — а завтра, может быть, и нет… но каждая капля моей крови принадлежит Индии». И все же не может не показаться странным то, что, несмотря на все предложения службы безопасности убрать из личной охраны сикхов, она почему-то отвечала отказом. Что это было? Уверенность в людях, которые до этой поры верой и правдой служили ей? Или боязнь оскорбить чувства целого народа, который для нее значил гораздо больше, нежели кучка тех, кто старался оторвать Пенджаб от Индии? Сейчас на этот вопрос не ответит уже никто…

Беант Сингх служил в охране премьер-министра около десяти лет и сопровождал Индиру во многих поездках. Но ни она, ни служба безопасности (что тоже весьма странно) даже не догадывались о том, что он тесно связан с теми самыми экстремистами, которые поклялись отомстить премьер-министру за осквернение «Золотого храма». Трудно сказать, был ли этот самый Сингх и на самом деле таким уж религиозным фанатиком, подкупили его или запугали, но он согласился выполнить задание. А согласившись, тут же подобрал себе помощника, которым стал молодой полицейский Сатвант Сингх, совсем недавно зачисленный в службу безопасности премьер-министра, что тоже говорит о ее беспечности.

Всю последнюю неделю октября Индира находилась в приподнятом настроении, предвкушая удовольствие от встречи с известным английским писателем, драматургом и актером Питером Устиновым. Она всегда с огромным удовольствием общалась с интересными ей людьми. Однако накануне встречи все ее оживление разом исчезло, она вдруг погрустнела и, словно предчувствуя свой уход, произнесла те самые слова: «Сегодня я жива, а завтра, может быть, и нет…»

Утром тридцать первого октября она собиралась на телевидение. Индира долго выбирала себе наряд и наконец остановилась на платье шафранового цвета, которое особенно эффектно выглядело на экране. А вот пуленепробиваемый жилет надевать не стала, поскольку он полнил ее.

Как обычно, Беант и Сатвант Сингхи стояли на одном из постов, расположенных вдоль дорожки, которая вела из резиденции премьер-министра к ее офису. И когда Индира Ганди подошла к ним и приветливо улыбнулась, Беант Сингх трижды выстрелил в нее, а его напарник прошил упавшую женщину автоматной очередью. Беант с необыкновенной торжественностью воскликнул: «Я сделал с ней что хотел! Теперь вы можете делать со мной что хотите!»

Это были его последние слова в жизни, охрана открыла огонь и он сразу же был смертельно ранен. Его подельник тоже получил серьезные ранения, но остался жив. А в это время самая выдающаяся женщина Индии умирала от пуль собственных телохранителей, которые не оставили своей жертве ни единого шанса. Ее шафрановое платье стало красного цвета, а Питер Устинов так и не дождался условленной встречи…

Убийство великой женщины Индии вызвало бурю возмущения по всей стране, и повсюду, где только жили сикхи, они подверглись насилию. И как ни старались власти спасти невиновных, жертвами народного гнева стали сотни ни в чем не повинных жителей Пенджаба.

Следствие так и не выяснило, кто же на самом деле отдал приказ стрелять в Индиру Ганди. И было ли это дело рук фанатиков-одиночек или широкий заговор, и по сей день остается тайной. Ну а нам остается только восхищаться достойной дочерью своего народа Индирой Ганди, которая, прекрасно зная, чем ей грозит нахождение у власти, мужественно исполняла свой долг перед любимой страной. И в истории Индии она останется не только как первая женщина, возглавившая правительство Индии. Искусный и тонкий политик, она много сделала для укрепления международного авторитета государства, которое стало одним из лидеров Движения неприсоединения к военным блокам.

Похоронили Индиру Ганди так, как она завещала. Ее прах был развеян с самолета над священными для всех индийцев Гималаями, и лучшие похороны для великой гражданки и патриотки Индии трудно было придумать…

Эту женщину можно было любить или ненавидеть, но равнодушной она не оставляла никого. Всю свою яркую жизнь она подчинила мечте — созданию еврейского государства, а когда ее мечта была достигнута, она сделала все, чтобы сохранить это государство. И мало кто знает, что именно ей Израиль во многом обязан тем, что и по сей день занимает свое место на политической карте мира…

Голди Мабовитц, а именно так звали будущего премьера в молодости, родилась в Киеве 3 мая 1898 года и была седьмым ребенком в семье. Пять ее братьев умерли за несколько лет до ее рождения. Семья жила настолько бедно, что Голда не могла ходить даже в школу, и ее начальным образованием занималась старшая сестра Шана.

Жизнь в России была тяжелой для всех, и все же евреи страдали куда больше, поскольку время от времени случались погромы, и Голда навсегда сохранила в памяти события тех страшных лет, когда в дома евреев являлись разъяренные люди и убивали «христоубийц» из-за их веры и происхождения.

В конце концов отец Голды не выдержал того страшного напряжения, в котором постоянно жила семья, и переехал в Милуоки. Правда, добрались они до Америки не без приключений — по дороге их багаж был украден, и они остались в том, что было на них. Они поселились в еврейском гетто Милуоки, и отец стал работать плотником и рабочим на железной дороге. Мать Голди открыла бакалейный магазин, и девятилетняя девочка стала работать в нем.

Надо отдать Голди должное: как бы тяжело ей ни было, она никогда не унывала и никто не слышал от нее ни единой жалобы. Сказывалось постоянное общение с ее сестрой Шаной, весьма энергичной особой, не ведавшей, что такое печаль. Став премьер-министром, Голда часто говорила: «Шана оказала самое большое влияние на мою жизнь… блестящий пример, мой самый дорогой друг и мой наставник». Но был у нее и другой наставник. Мать! Глядя на то, как она управляется без всякой помощи с совершенно незнакомым ей делом, Голда начинала понимать, что главное в жизни — это страстное желание делать свое дело, а все остальное приложится! А посему она не ограничивалась работой в лавке и много занималась самообразованием. Она читала Достоевского, Толстого, Чехова и Диккенса, быстро выучила английский язык и собиралась стать школьной учительницей в Милуоки.

К одежде и прочему, что волнует молодых девушек, Голди была равнодушна и, даже пробившись на самый верх, имела всего два платья. Это вовсе не значит, что она была синим чулком. Отнюдь! Голди была весьма привлекательной девушкой, и где бы она ни появлялась, стройная и всегда оживленная, она сразу же становилась всеобщим центром притяжения. Как-то в нее были влюблены сразу четверо молодых людей.

Однако получить образование и стать учительницей ей так и не удалось, и когда ей исполнилось всего четырнадцать лет, родители сосватали ее за тридцатилетнего страхового агента. Голди не стала спорить с родителями и… сбежала в Денвер к сестре, которая устраивала в своем доме еженедельные сионистские собрания. Голди с интересом посещала их и незаметно для себя увлеклась идеями движения «Рабочие Сиона». На одном из таких собраний она познакомилась с неким Моррисом Мейерсоном, который впоследствии стал ее мужем.

Два года прожила Голда в Денвере, а затем, рассорившись с сестрой, вернулась к родителям. В 1916 году она закончила среднюю школу. Но география и история уже мало интересовали ее, запавшие ей в душу идеи сделали из нее страстную сионистку, и очень скоро она стала членом «Рабочих Сиона». Она была так увлечена своей работой в союзе, что получила прозвище («сио-чокнутая»).

Она была превосходным оратором, прекрасно говорила на трех языках, и далеко не случайно именно она стала зимой 1918 года самым молодым делегатом Еврейского конгресса в Филадельфии. Тогда же она и вышла замуж за давно ухаживавшего за ней Морриса Мейерсона. Решительная и стремительная, она сразу же сообщила мужу о своем страстном желании жить в израильском кибуце. «В своем воображении, — писал один из ее биографов, — Голди уже покинула Америку. В душе она уже трудилась где-то в палестинской пустыне».

Дав мужу время на размышление, она отправилась на Западное побережье произносить речи о сионизме, а заодно и собирать деньги на нужды своего союза. А когда отец высказал свое недовольство по этому поводу, она холодно ответила: «Я буду делать то, что мне приказывает партия!» Ее муж оказался очень мягким человеком и без особых возражений согласился следовать за Голди куда ей будет угодно. Но когда он все-таки поинтересовался, отправилась бы она на историческую родину одна, Голда откровенно ответила: «Пусть и с разбитым сердцем, но я бы поехала…»

Раз и навсегда связав свою судьбу с Палестиной, Голди два года собирала деньги на поездку в Тель-Авив. Более того, она помирилась с сестрой и уговорила Шану ехать вместе с ней, дабы превратить Палестину в новую родину и будущий дом для всех «блуждающих евреев». И та последовала за ней. А вот каким образом они добрались до Палестины, и по сей день остается загадкой. На корабле то и дело вспыхивали мятежи, был убит капитан, а его брат сошел с ума, и в довершение ко всему кончилось продовольствие. И все-таки 14 июля 1921 года Голди прибыла в Тель-Авив, который был в те далекие времена небольшим городком в пустыне. Город и окружавший его пейзаж был настолько безрадостным, что только при одной мысли, что именно здесь им теперь предстоит жить, многие зарыдали. И хотя Голди, которая теперь стала Голдой, убеждала их в том, что все образуется и сама она несказанно счастлива, почти треть приехавших отправились назад в Америку.

Неустроенная жизнь в совершенно необжитом городе и пустыня не пугали ее. Да и какие могли быть страхи, если эта самая пустыня была воплощением ее мечты! Именно здесь должен был поселиться свободный и независимый еврейский народ. Вместе с мужем она вступила в кибуц ЕМЕК в Мерхавии, в коммунальную деревню, в которой все было общим, включая детей и супругов. Никаких удобств в деревне, конечно, не было, и большинство ее жителей были больны малярией.

Но Голда не отчаивалась и своим энтузиазмом и энергией заражала других. Ее избрали в управляющий комитет и отправили делегатом на сионистский конвент, где она встретила Бен-Гуриона, Берта Кацнельсона, Залмана Шазара и Давида Ремеза, которые позже стали национальными лидерами. Они по очереди спали с Голдой, которая и в этом отношении оказалась весьма энергичной особой. И, забегая вперед, скажем, что после того, как она встретила в 1928 году Залмана Шазара, «дикаря с энциклопедическим умом», который стал ее наставником и любовником, они с Моррисом разъехались, хотя и не были разведены.

Шазар, блестящий оратор, со временем станет президентом Израиля, окажет на Голду наибольшее влияние и приведет ее к присяге в качестве премьер-министра в 1968 году. Ну а тогда, в тридцатых, они много ездили по миру, Шазар обещал развестись и жениться на ней, но так и не сдержал своего обещания.

После Шазара у Голди было много подобных связей, и ее завистники стали называть ее не иначе как «Меир-матрац». А она не обращала на сплетни никакого внимания и продолжала свои игры. И она знала, что делала! Давид Бен-Гурион, Давид Ремез, Берт Кацнельсон, Залман Аранн и Генри Ментор были признанными лидерами сионистского движения, и так или иначе все они помогали ей взбираться на ту самую вершину, которую она наметила себе еще совсем маленькой девочкой, когда впервые побывала на сионистских вечерах своей сестры.

Ее связь с Ремезом длилась всю их жизнь, и даже его жена была очарована ею. Ремез добился для Голды многих должностей в партии, и как признавалась Меир, был ее «компасом». Ну а сам Ремез всегда считал Меир обладательницей «огромной личной магии». Другой любовник, Кацнельсон, или, как его чаще называли, Сократ Израиля, назначил ее в тридцатые годы на первую ответственную должность — главы департамента взаимопомощи.

Меир отмечала, что Аранн внес в ее жизнь фантазию. Что же касается Ментора, очень энергичного человека и руководителя американского фонда, то он стал ее наперсником и любовником, когда она собирала деньги в Америке в тридцатые годы.

Трудно сказать, что было в ее отношениях первично: любовь или же все-таки прицел на то, что любившие ее мужчины могут сделать для осуществления ее мечты. Но несомненно то, что Голда была страстной женщиной и жила, как ей нравилось. Хотя, конечно, полностью отрывать ее чувства от реальной политической ситуации вряд ли было возможно даже ей. И далеко не случайно самой Голде принадлежит весьма многозначительная в этом отношении фраза: «Я знаю, что мои дети, когда были маленькими, много страдали по моей вине». Но иначе и не могло быть: она отдавала себя борьбе полностью и была готова пожертвовать ради идей сионизма даже интересами своей семьи.

Но все это будет позже, а пока Голда вернулась домой и начала изучать арабский и иврит. Но уже очень скоро ей пришлось переехать в Тель-Авив, поскольку взбунтовался муж, который всей душой возненавидел этот ужасный кибуц. В 1923 году у них родилась дочь Сара, а еще через три года — сын Менахем. Голда стала работать в Иерусалиме секретарем Женского трудового совета и открыла прачечную. На следующий год она стала казначеем и начала принимать участие в международных конференциях.

В 1929 году она стала делегатом Американской сионистской партии и отправилась в качестве делегата на Всемирный сионистский конгресс. Именно там она сошлась с Шазаром Залманом, с помощью которого стала секретарем Организации женщин-пионеров в США, где организовала американские отделения.

Голда уехала в Нью-Йорк и в течение двух лет разъезжала по стране. И повсюду пользовалась успехом как политик и женщина, несмотря на то, что одевалась более чем скромно и не пользовалась косметикой. Ее биограф Мартин писал: «Она была замечательной, очень хорошо выглядела, и всегда вокруг нее была некая атмосфера таинственности. Ее глаза были полны волшебства». И благодаря этим самым «полным волшебства глазам» она никогда не была одна, и ее постоянно окружало множество тайных и явных романтических поклонников.

В тридцатые годы Меир объездила весь мир как представитель Всемирной сионисткой организации и Еврейского агентства за Палестину. Она занимала множество постов, была известна как Золотая Девушка сионистского движения, и все известные люди Израиля были ее друзьями или любовниками.

В послевоенной борьбе за установление независимого еврейского государства Голда присоединилась к группе Бен-Гуриона, которая была арестована и заключена в тюрьму в самое критическое время в истории сионистского государства. Лидеры этой группы назначили Меир номинальной главой правительства.

В 1946 году Организация Объединенных Наций наконец проголосовала за раздел Палестины и независимость Израиля, евреи прекратили борьбу за независимость и начали бороться за cвою жизнь, поскольку, по словам госсекретаря США Джеймса Форрестола, «45 миллионов арабов собирались сбросить 250 тысяч евреев прямо в океан». И он знал, что говорил! Король Иордании заявил, что арабы готовы пожертвовать десятью миллионами своих людей, чтобы уничтожить полмиллиона евреев в Палестине.

Голда отправилась в арабском одеянии на встречу с королем Иордании, хотя подобная встреча могла закончиться для нее смертью. И когда тот спросил ее, почему она так сражается за независимое государство, ответила: «Я не думаю, что 2000 лет можно воспринимать как „большую спешку“». А затем предупредила ошарашенного таким заявлением Абдуллаха, что в будущей войне Израиль победит. «Это была величайшая наглость с моей стороны, — напишет она позже в своей автобиографии, — но я знала, что мы должны победить».

Но одно дело было встретиться с королем и напугать его, и совсем другое — добиться того, чтобы с ее страной считались на самом деле. Пока же все было наоборот. Евреев окружали десять миллионов арабов, готовых в любую минуту пойти в атаку. И когда израильтяне уже были готовы бросить свои позиции, Голда спросила: «Что нужно, чтобы победить?» — «Десять миллионов долларов и танки!» — последовал быстрый ответ. «Хорошо! — воскликнула Голда, — скоро у вас будет и то и другое! А пока оставайтесь на своих позициях!»

Конечно, это был чистейшей воды блеф с ее стороны, но слова были сказаны, и ей не осталось ничего другого как отправиться в Америку и попросить деньги у главы американского сионистского движения Генри Ментора. Поначалу он и не собирался давать миллионы долларов неизвестным ему людям, но Голда пустила в ход все свое очарование, и побежденный Ментор стал представлять ее как «самую могущественную еврейскую женщину современности». Собрав за три месяца 50 миллионов долларов, Голда не только совершила настоящее чудо, но, по сути дела, спасла Израиль. И не случайно Бен-Гурион сказал: «Когда-нибудь, когда история будет написана, там обязательно будет упомянуто, что была такая еврейская женщина, которая достала деньги, сделавшие существование нашего государства возможным».

Однако за все эти чудеса приходилось расплачиваться собственным здоровьем, и 13 апреля 1948 года Голда перенесла сердечный приступ. Но что значили для нее какие-то там болячки, если в Палестине 14 мая 1948 года было провозглашено государство Израиль! Пятидесятилетняя Меир была единственной женщиной, подписавшей декларацию независимости Израиля, и новая нация получила свою государственность под слезы Меир и национальный гимн Израиля.

В сентябре 1948 года Меир стала первым послом Израиля в Советском Союзе, поскольку больше других подходила для этой работы. Однако уже в следующем году она вернулась в Израиль и стала министром труда и социального страхования. Семь лет она провела на этой полезной работе. В июле 1956 она стала министром иностранных дел и представляла Израиль в Организации Объединенных Наций.

В шестьдесят семь лет она подала в отставку с поста министра, чтобы добиваться уменьшения налогов на посту секретаря правящей партии Мапаи. В июле 1968 года она отошла от дел из-за пошатнувшегося здоровья. Но когда неожиданно умер премьер-министр Леви Эшкол, Голда Меир была единодушно избрана четвертым премьер-министром Израиля, что было весьма знаменательно. Ведь нацию наконец-то возглавил человек, который, по сути дела, спас ее. Да, она много сделала для своей любимой страны и навсегда останется в истории Израиля женщиной, которой он обязан своим появлением. Она была творческой личностью, которая достигла всего благодаря преданности ума и чувств тому, во что верила. Она оставила этот мир более совершенным, чем нашла его, и добилась этого не чем иным, как своей целостностью и уверенностью в себе…

15 апреля 1997 года информационные агентства всего мира передали сенсационное сообщение о том, что Беназир Бхутто и ее муж Асиф Али Зардари приговорены к пяти годам тюремного заключения по обвинению в коррупции и получении взяток от иностранных компаний.

Как и следовало ожидать, Беназир сразу же заявила, что кристально чиста перед законом, а обвинение и приговор есть не что иное, как результат происков ее политических врагов. Что ж, все правильно, высокопоставленным чиновникам в случаях неладов с законом всегда проще. Сколько бы ни наворовали, виновата в этом всегда политика!

Конечно, высшим должностным лицам всегда есть чем оправдаться, и тем не менее будет весьма интересно посмотреть, как же Беназир Бхутто «дошла» до жизни такой.

Беназир Бхутто родилась 21 июня 1953 года в Карачи в семье профессионального политика Зульфикара Али Бхутто и бизнесвумен Нусрат Испахан. Вряд ли девочка хоть как-то проявила свой характер в первые дни после своего рождения, и тем не менее родители решили назвать ее Беназир, что значит «безжалостная».

Да, говоря откровенно, она и в школе не проявляла жестокости, а если чем и привлекала к себе внимание, так это только своей красотой и хорошими способностями. Но если бы она даже и не стала со временем премьер-министром Пакистана, то в историю своей страны все равно бы вошла — она стала первой пакистанской девушкой, которая отправилась на учебу за границу.

Отец отправил свою шестнадцатилетнюю дочь в Америку, и, как вспоминала потом сама Беназир, она очень волновалась и долго не решалась переступить порог храма науки и даже плакала. Но стоило только приступить к занятиям, как все ее волнение пропало, и она с удовольствием принялась постигать свою будущую специальность.

Через пять лет Беназир получила диплом бакалавра философии, политики и экономики и отправилась в Оксфорд изучать международное право и историю дипломатии. С некоторых пор она решила посвятить себя политике, и ей были необходимы хорошие знания.

Ничего удивительно в ее выборе не было. Скорее он был закономерен. Беназир Бхутто была представительницей очень богатого и влиятельного рода, ее отец был прирожденным политиком и занимал в государстве важные посты министра иностранных дел, президента и премьер-министра Пакистана. Кто знает, не подумывал ли он, давая своей дочери имя «безжалостная» об ее участии в политике, где слабые и сентиментальные не выживали. Это он познал на собственном печальном опыте.

В 1977 году в стране пришел к власти в результате военного переворота генерал Зия-уль-Хак и сразу же арестовал Зульфикара Али Бхутто по обвинению… в убийстве. Через несколько дней была посажена под домашний арест и Беназир, и когда в начале апреля 1979 года отца повесили, семье не позволили участвовать в похоронах.

Зия-уль-Хак знал, что делал. После ареста Зульфикара Али его жена и дочь возглавили основанную им Пакистанскую народную партию, сразу же вставшую в оппозицию к режиму. И генерал не без оснований опасался, как бы похороны такого видного политика не превратились в демонстрацию протеста со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Он подстраховался, изгнав из страны жену и дочь казненного. Прекрасно понимая, что в Пакистане они не только лишены какой-либо возможности бороться с режимом, но и подвергаются смертельной опасности, они покинули страну. На что они надеялись? Да только на то, что рано или поздно в такой неспокойной стране, как Пакистан, снова обострится обстановка и они смогут возглавить борьбу против диктатора.

Младший брат Беназир Шах Наваз не захотел ждать и попытался бунтовать против режима. Однако его попытки закончились для него плачевно, он был арестован и, не желая быть казненным, покончил с собой в тюрьме.

Тем временем ситуация в стране изменилась, Беназир с матерью вернулись в Пакистан и были избраны сопредседателями Пакистанской Народной Партии. Но стоило только Беназир организовать многотысячную демонстрацию в Карачи в День независимости Пакистана, как она была на целый месяц брошена в тюрьму.

Напряжение в стране продолжало расти, в мае 1988 года Зия-уль-Хак распустил парламент, сместил премьера и назначил свободные выборы. Правда, Беназир на них дорога была заказана, поскольку диктатор объявил Пакистан мусульманским государством, и согласно законам ислама женщины не имели права принимать участия в общественной и политической жизни.

Но все было напрасно. В августе Зия-уль-Хак весьма своевременно погиб в авиакатастрофе, что, конечно же, вызвало множество слухов и предположений. Да и как-то трудно было поверить в случайную гибель первого лица в самый подходящий для этого момент. И не зря многие политики и по сей день называют гибель «мистической».

К этому времени Беназир уже год была замужем за Асифом Али Зардари — видным политиком и бизнесменом, который стал первым помощником Беназир во всех ее начинаниях. Нет смысла рассказывать о той политической кухне (она везде одна и та же, грязная и продажная), с помощью которой Али Зардари сделал Беназир премьер-министром и привел в 1988 году к власти Пакистанскую народную партию, во главе которой стояла его жена. И вот тут-то Беназир доказала, что ее не зря назвали «безжалостной». Все ее политические враги были мгновенно арестованы и брошены в тюрьмы. Беназир занимала кресло премьер-министра два года, пока президент Пакистана не обвинил ее кабинет в коррупции и не назначил новые выборы. Конечно, Беназир попыталась бороться, но музыку заказывали теперь другие люди, ее партия потерпела поражение, а сама она в который уже раз оказалась в тюрьме.

Но и теперь, потерпев сокрушительное фиаско, Беназир и не подумала отступать и в результате отчаянной политической борьбы в 1993 году снова стала премьер-министром на три года. И все же до полной победы было еще далеко. Положение в стране постоянно ухудшалось, и Беназир ничего не могла сделать для стабилизации обстановки. Да, откровенно говоря, и не умела. Как это часто бывает в слаборазвитых странах, она пришла к власти на волне популистских лозунгов. Но, получив эту самую власть, Беназир так и не смогла накормить всех голодных и одеть всех раздетых!

Она и ее партия быстро теряли свой авторитет, да и политическая борьба, которая велась на протяжении многих лет вокруг ее клана со времени казни ее отца, не стихала ни на мгновение. И хотя на международной арене Беназир добилась некоторых успехов, оппозиция постоянно пыталась покончить с ненавистным ей родом. И чаще всего в ход шло излюбленное и, как правило, безотказное оружие всех политиков мира — обвинение в коррупции и незаконных финансовых операциях. Как утверждали некоторые эксперты, семья Бхутто переправила в Швейцарию около 100 миллионов долларов, и оппозиционная печать называла возглавляемое Беназир правительство «семейной лавочкой».

Так оно и было на самом деле, и только в 1995 году Зардари должен был получить 200 миллионов за посредничество в продаже оружия, что являлось главной статьей доходов семьи Бхутто, от известной авиационной французской фирмы. В это же время другая швейцарская компания выплачивала миллионы долларов оффшорным компаниям, контролируемым Зардари и его тещей. Он же получил и монополию на импорт золота.

Но длиться вечно это не могло, и в 1997 году один из швейцарских банков начал изучать счета Бхутто. А после того как эти счета были арестованы, глава комиссии по борьбе с коррупцией С. Рахман сообщил, что бывшего премьер-министра и ее родственников подозревают в коррупции, незаконных финансовых сделках и подлоге. Один из весьма информированных источников сообщил, что на счетах семьи Бхутто хранились те самые деньги, которые правительство Пакистана выделено на покупку украинских танков.

Всего же комиссия по борьбе с коррупцией насчитала 52 случая нарушения закона семьей Бхутто. И чего только там не было! Подставные оффшорные компании, нецелесообразное расходование бюджетных средств, увеличение жалованья своей администрации почти в пять раз, покупка земли и строительство на ней роскошного дворца с бассейнами и теннисными кортами, — вот далеко не полный список темных дел семейки.

Особенно отличался в финансовых махинациях Зардари Асифу Али, которого с некоторых пор стали называть «мистер десять процентов». Именно под такие проценты он добивался льготных кредитов для бизнесменов. Но в отличие от своей супруги он попал-таки в тюрьму, где и пребывает по сей день.

Но, как ни странно, немногие пакистанцы хотели видеть Беназир на скамье подсудимых. Несмотря ни на какие обвинения, они всегда симпатизировали этой гордой и красивой женщине. Тем более что она и по сей день отрицает свою вину и по-прежнему выдвигает политические причины ее преследования. И хотя пакистанские власти намерены добиваться ее ареста через Интерпол, мало кто верит в то, что ее удастся депортировать в Пакистан из Лондона, где она живет…

В середине ноября 1920 года на рейд Босфора вошла русская эскадра из 126 вымпелов. В окружении английских сторожевиков суда привезли в Турцию остатки разбитой в Крыму русской армии генерала П. Н. Врангеля. Так началось размещение частей русской армии в Турции, Сербии, Болгарии и Греции. Конечно, правительствам этих стран не очень-то понравилось расположение на их территории вооруженной силы, и они потребовали полного разоружения воинских частей и перевода солдат и офицеров в статус гражданских беженцев.

Но армия и не думала складывать оружие. «Борьба продолжается, — заявил Главнокомандующий Русской армии барон Врангель, — и я обещаю с честью выйти из новых испытаний. Все силы своего ума и сердца я отдаю на службу армии!» Армия верила своему командиру, не собиралась чехлить пушки и не желала соглашаться с положением простых беженцев. Большинство солдат и офицеров жили надеждой на то, что уже очень скоро они смогут начать боевые действия против советской власти и делали все для поддержания дисциплины и боевого единства.

«Мы, — говорил один из старших офицеров корпуса, — верили генералу Врангелю безотчетно… Это была вера в человека… в его высокие качества и преклонение перед носителем Белой идеи, за которую тысячи наших братьев положили свои жизни… Армия жила и осознавала себя… появилась вновь тесная спайка, личное стало растворяться в мощном сознании единого коллектива, и этот коллектив опять-таки воплощался в едином и любимом лице».

Особенно в этом отношении выделялся 1-й армейский корпус А. И. Кутепова. Корпус разместился в шести километрах от города Галлиполи — в «голом поле». Галлиполи — древний Херсонес Фракийский — уже много лет служил мостом между Европой и Азией. Когда-то здесь переходили в Малую Азию отряды спешивших освободить Гроб Господень крестоносцев. Отсюда переправлял в Европу свои войска основатель Османской империи Мехмед II. Здесь в давние времена располагался один из самых крупных невольничьих рынков, где торговали захваченными в полон запорожцами. И именно здесь, на Галлиполийском полуострове, закончили свою жизнь сотни взятых в плен во время Крымской войны русских солдат.

Это было известное место, и все же куда больше для этой совершенно безлюдной и продуваемой насквозь жестокими ветрами равнины подходило ее другое название — «Долина роз и смерти». Роз здесь, правда, давно не было, а вот змей и москитов хватало в избытке. Помимо всего прочего, на полуострове свирепствовала лихорадка, которая уносила каждый день десятки жизней.

Конечно, жизнь в таких условиях накладывала свой отпечаток на боевой дух армии, и тем не менее Врангель и Кутепов принялись за работу. «Я буду беспощадно взыскивать за малейшее упущение по службе, — заявил Кутепов, — и предавать суду всех нарушителей правил благопристойности и воинского приличия!» Постепенно жизнь в лагере налаживалась. Особое внимание Кутепов уделял военной подготовке. Устроился и быт армии. В городе открылись различные мастерские, аптека, театр. В самом лагере разбили клумбы, на которых из цветных камней выкладывали полковые эмблемы и символы Российской империи. В полковых церквах шло православное богослужение.

В феврале Врангель посетил Галлиполи и остался очень доволен увиденным. Военные смотры наглядно продемонстрировали силу и сплоченность его солдат и офицеров. Порадовал барона и высочайший боевой дух армии, и весной 1921 года он все чаще стал говорить о скором возвращении в Россию. Он очень рассчитывал на восстание в Тамбовской губернии, ожесточенную борьбу в руководстве РКП(б) и особенно на кронштадтский мятеж. Ждал он помощи он и от союзников, а чтобы расположить их к себе, Врангель предложил использовать его армию для несения оккупационной службы в районе Проливов и для борьбы против Ататюрка, который срывал все планы западных государств по расчленению Османской империи и поддерживал тесные отношения с большевиками.

Союзники не ответили ни на одно из этих предложений, поскольку над Европой веяли уже совсем другие ветры. Так и не сумев одержать военной победы над большевиками, союзники начинали пересматривать свое отношение к советской России и находили более выгодным торговать с нею, нежели поддерживать враждебные ей силы. Коммерческие интересы оказались выше принципов непримиримой борьбы с советской властью, на которых основывалась вся идеология Белого движения. И, конечно, далеко не всем нравилось квартирование на всегда взрывоопасных Балканах мощной вооруженной силы.

Вполне понятно, что в этих условиях непримиримость Врангеля, который не желал складывать оружия и был убежден в своей победе, становилась очень неудобной и опасной. Как для самих большевиков, так и для тех кругов Антанты, которые намеревались, по выражению Ллойд-Джорджа, «торговать с дикарями». Французская администрация делала все возможное, чтобы изолировать «Черного барона» от его армии, мешала его поездкам по военным лагерям.

Круг общения Петра Николаевича был ограничен членами его семьи и ближайшим окружением в здании бывшего российского посольства, ставшего своего родом общежитием для беженцев. У него была каюта на яхте «Лукулл». Яхта уже тогда считалась ветераном. «Колхида», как изначально называлась яхта, была построена в 1866 году в Англии, в 1890 года ее купило Морское ведомство России, и она стала кораблем российского посла в Османской империи. В 1914 году «Колхида» стала судном для связи, в декабре над яхтой, которая уже успела превратиться в «Лукулл» поднялся красный флаг, а в апреле 1918 года она несколько дней простояла под вымпелом самостийной Украины. Затем в течение полугода яхта находилась под контролем германской оккупационной администрации в Крыму, а затем — союзнической, и только в апреле 1920 года над нею снова взвился андреевский флаг, и зачисленный в состав белогвардейского флота в качестве канонерской лодки «Лукулл» отправился в свой последний рейс к берегам турецкой столицы.

Как только Врангеля ограничили в передвижениях, яхта сразу же превратилась в его боевой штаб, и на нее каждый день приезжали всевозможные чиновники, командиры расположенных в Турции и на Балканах частей и иностранные представители. На борту «Лукулла» проходили и заседания так называемого «Русского совета» — своеобразного правительства при главнокомандующем русской армией, главной задачей которого было устройство русских военных и гражданских беженцев. Иногда Врангель бывал настолько занят всеми этими переговорами и решением неотложных дел, что неделями не сходил на берег.

Конечно, мало кто серьезно верил в то, что Врангелю удастся вернуться в Россию и восстановить в ней монархию. Тем не менее союзники внимательно наблюдали за возрождением русской армии, и уже апреле 1921 года обеспокоенный глава французской оккупационной администрации в Стамбуле генерал Пеле заявил: «Все русские, находящиеся в лагерях Галлиполи, Чаталджи и Лемноса, должны знать, что их прежние командиры не могут отдавать приказаний, что решения их ни от кого не зависят и что снабжение их лагерей более продолжаться не может…»

Но не все было так просто и однозначно, и в самой Антанте было достаточно политиков, которые не оставили надежды на военную борьбу с большевиками. Большевики пристально следили за Врангелем. Конечно, советскую власть он бы уже не сбросил, но мог сильно напортить. Безгранично верившие в своего командира белые воины были исполнены решимости вернуться в Россию и покончить с большевиками. «Есть в русском воинстве, — говорил генерал Кутепов, — великая потребность в возмездии, и мы сделаем все возможное, чтобы дать ей надлежащий выход!»

Те, кто смотрел «Операцию Трест» хорошо помнят, какая шла работа по внедрению в Россию взрывоопасных элементов. Армия Врангеля не могла не привлекать пристального внимания органов ВЧК. Она начинала представлять собою внушительную силу даже в оккупации, и сводки Главного управления штаба РККА постоянно сообщали о росте боеготовности врангелевских войск. И в конце концов ее начали опасаться и союзники, и большевики. Никому не хотелось воевать, и выход в создавшейся ситуации был прост: избавиться от Врангеля и таким образом нанести белой армии сокрушительный удар.

Первые посланцы из советской России появились на берегах Босфора весной 1921 года. Это были в основном члены кооперативных организаций «Центрсоюз» и «Закупсоюз», среди которых было немало работников внешней разведки. Они заключили договор с итальянской пароходной компанией «Ллойд Тристино» и зафрахтовали несколько судов, которые должны были совершать регулярные рейсы между Стамбулом и Батумом, перевозя шерсть, табак, зерно и другие товары.

Но когда в июне 1921 года английская полиция сделала несколько обысков, она обнаружила подпольные мастерские по производству поддельных документов и выявила каналы, по которым Ататюрку шло золото и вооружение. Были найдены документы и о самом Врангеле, его окружении, образе жизни и даже о распорядке.

После обыска пятьдесят «коммивояжеров» были отправлены в Россию, но им на смену пришли другие, и коммерческие рейсы зафрахтованных у итальянцев судов по Черному морю продолжались. 15 октября 1921 года итальянский пароход «Адрия» на всем ходу торпедировал стоявшую на рейде Босфора яхту главнокомандующего русской армией яхту «Лукулл». Яхта сильно накренилась на правый борт и подалась в сторону движения парохода. Удар пришелся в левый борт, именно туда, где располагалась каюта Врангеля. В следующее мгновение «Адрия» начала задним ходом отходить от «Лукулла», и в образовавшуюся огромную пробоину хлынула вода.

Яхта продержалась на плаву еще несколько минут, но и этого времени оказалось вполне достаточно для того, чтобы команда успела спустить шлюпки и вместе с женщинами и детьми покинуть тонущий корабль. Особого рассказа заслуживает вахтенный офицер мичман Сапунов. До последнего мгновения он сохранял изумительное спокойствие и, передав андреевский флаг, твердыми шагами направился к лестнице, ведущей вниз, не пожелав оставить погружавшийся в воду корабль.

Как ни странно, но с «Адрии» не было спущено ни одной шлюпки и не брошено ни одного спасательного круга, в то время как находившиеся поблизости турецкие рыбачьи лодки сразу же поспешили на помощь находившимся в воде людям.

И все же организаторам покушения на Врангеля не повезло: генерал, его жена баронесса Ольга Михайловна, личный секретарь Н. М. Котляревский и командир яхты старший лейтенант П. Степанов находились в это время на берегу, и серьезной утратой для барона стала только потеря части его архива, штабных документов и личных вещей.

С той далекой поры минуло много лет, но и по сей день никто так и не дал ответа, что же произошло на самом деле в Босфоре в октябре 1921 года. Ну а начатое французскими властями следствие пришло к выводу о несчастном случае…

Все, конечно, могло быть… И все же заинтересованность большевиков и некоторых политиков Антанты в устранении Врангеля, резкая смена «Адрией» курса и отсутствие предупредительных сигналов об опасности, точный расчет и неоказание помощи наводят на совсем другие мысли…

О смерти Пушкина Бестужев узнал в Тифлисе. Страшное известие о гибели старинного знакомого потрясло опального писателя, куда-то далеко-далеко отступили взаимные неудовольствия и мелкие обиды, и их место заняла огромная и не испытанная ранее печаль.

Александр Александрович поскакал на горное кладбище, где покоился другой выдающийся ум девятнадцатого века, его друг и великий поэт Александр Грибоедов. Долго стоял Бестужев над могилой великого человека, и по его лицу струились неудержимые слезы.

Он вдруг почувствовал, как его обдало чем-то холодным и неприятным, словно на него подул ангел смерти. Совершенно опустошенный, вернулся он домой и долго сидел над чистым листом бумаги. Писать ни о чем не хотелось, и он вспоминал свою жизнь. Она распадалась как бы на две части: петербургскую и кавказскую. Первую знали все. Она была на виду. Обычная офицерская жизнь, писательство, участие в восстании декабристов.

Он вспомнил далекий и холодный Якутск. Время казалось там замершим, и он не сомневался, что проведет всю свою оставшуюся жизнь в леднике, пока его не опустят в вечную мерзлоту. Но судьба решила иначе, ему удалось вырваться из ледяного плена и попасть на горячий во всех смыслах этого слова Кавказ.

Жизнь сразу же изменилась, как изменилось и его творчество. Иными глазами он смотрел теперь и на само бытие. Впрочем, иначе в условиях, где «жизнь человека постоянно висит на волоске», и не могло быть. Но именно здесь, на Кавказе, он зажил полнокровной жизнью. Его жизнь, а вернее, как он теперь понимал, существование в Петербурге была ограничена манежем, казармой, балами и бесконечными разговорами о будущем России. Он желал гибели императорской семьи, но никогда не был идейным теоретиком декабризма и даже не представлял себе, что надо делать в России после уничтожения царской семьи. Да и к декабристам он примкнул не из-за идейных убеждений, а только для того, чтобы хоть как-то скрасить унылую столичную жизнь.

На Кавказе все было иначе. Здесь шла самая настоящая война, каждый день он был вынужден принимать важные решения, общаться с солдатами, горцами, казаками и жителями окрестных городов и селений. И никогда не мог знать наверное, ляжет ли он спать сегодня в свою постель или останется в каком-нибудь ущелье с дымящейся раной в груди.

Конечно, бывшему адъютанту герцога Вюртембергского было тяжело. Офицеры ненавидели его и гоняли как только могли, его постоянно обходили при назначении первого офицерского звания, переводили с места на место и при первой же возможности слали в столицу донесения о неосторожных словах ссыльного писателя. Да и Дербент оказался таким серым и жалким местом, что при виде своего убогого жилища Бестужев только сжимал в бессильной злобе кулаки. Он писал в 1833 году своему приятелю журналисту Николаю Полевому из этого «самого печального места на свете»: «Конечно, для нашего брата очень невыгодно, что судьба мнет нас, будто волынку для извлечения звуков; но примиримся с ней за доброе намерение и примем в уплату убеждение совести, что наши страдания полезны человечеству, и то, что вам кажется писанным от боли, для забытья, становится наслаждением для других, лекарством душевным для многих».

Но не все было так плохо, и в другом послании он писал: «В судьбе моей столько чудесного, столько таинственного, что и без походу, без вымыслов она может поспорить с любым романом Виктора Гюго». И ничего удивительного в этом противоречии не было. Бестужев был натурой страстной, увлекавшейся, постоянно искавшей приключения, и в этом он чем-то напоминал Грушницкого из «Героя нашего времени». Он тоже был романтически настроенным разжалованным офицером, но его поведение, умение вести себя в самом изысканном обществе и даже сшитая у лучшего портного из тончайшего сукна солдатская шинель производили впечатление на всех, кто имел с ним дело. «Редко можно найти в одном человеке, — говорил сам Александр Александрович, — как во мне, столько здравого разума и столько безумного воображения вместе».

И, конечно, он был по-своему счастлив, попав на столь богатый для воображения поэта и романтика Кавказ, что роднило его с другим великим поэтом России Лермонтовым. Как и тот, он участвовал в самых рискованных предприятиях, первым врывался в завоеванные крепости и аулы и отдавал предпочтение не штыку, а очень удобному в ближнем бою оружию горцев: шашке, кинжалу и английскому пистолету. И даже после того, как он снова был произведен в офицеры, в походы и набеги Бестужев ходил в папахе, черкеске и мягких сапогах-ноговицах. Увлеченный и по-своему очарованный Востоком, он собрал богатую коллекцию драгоценного восточного оружия и особенно дорожил базалаевскими клинками.

Война продолжалась, и неугомонный писатель постоянно искал самые рискованные приключения, а когда друзья делали ему замечания, он только пожимал плечами. «Что делать, таким я уродился и успокоюсь, как видно, только в могиле…» В его мятежной и романтической душе уживались два чувства, с какими он шел по жизни. С одной стороны, он любил и воспевал свободу, и в то же самое время с поразительным хладнокровием расправлялся с этой самой свободой в горах Кавказа!

Кто-кто, а Бестужев прекрасно знал правду о Кавказской войне и то, что на самом деле представляло собою то самое «карательное умиротворение», под флагом которого действовали русские войска. Он убивал, сжигал аулы, сгонял горцев из родных домов и гнал их дальше в годы, как диких зверей. В отличие от Пушкина, который видел в Кавказской войне «часть нашей родной эпопеи», Бестужев писал о русском движении, подмявшем под себя «по дороге беспокойный горный улей племен», и не раз говорил о том, с «каким самосознанием нравственной и политической силы попирали мы Кавказ, на который первым наложил пяту преобразователь России Петр Первый!»

Большой знаток Кавказа, он пользовался большой популярностью у местных мудрецов, мулл, знатоков Корана и простых горцев. Он познавал подлинный Кавказ, который так и остался непроницаемым для постороннего взгляда, и, составляя свой романтический миф о Кавказе, он, как и всякий настоящий писатель, не мог не вносить в свое творчество волновавшие его мысли.

Он рано понял огромное значение религиозных различий между восточными народами, причины вечных раздоров между суннитами и шиитами и призывал использовать их наряду с соперничеством между Ираном и Турцией. Он восхищался свободолюбием черкесов и был поражен первобытной жестокостью больших и малых мусульманских тиранов, лозунгом которых было следующее выражение: «Делай со мною все, что хочешь, но позволь мне делать с нижними то, что я хочу!»

В то же время он не мог не видеть простого горца, лишенного амбиций и занятого мирным трудом. И, конечно, война заставила его изменить мнение о своем народе. Солдаты не задавались нравственными проблемами, ибо вопрос был для них очень прост: либо убить горца, либо самому остаться без головы! И они сражались так, что Бестужев невольно восхищался ими.

Книги Бестужева о Кавказе быстро принесли ему славу в России, ими зачитывались офицеры, женщины, уже появившееся поколение демократической молодежи и даже чиновники. Ведь бывший декабрист был окружен в их глазах таинственным ореолом. И, конечно, они очень бы удивились, узнав, что этот человек с такой трагической судьбой живет на прекрасной частной квартире, держит великолепный стол, выписывает французские вина, духи, помаду, дорогие шведские перчатки, столовое серебро, батистовые голландские рубашки с кружевом, персидские халаты и модные перстни с чеканкой. А вот начальники Бестужева не удивлялись ничему, а просто-напросто лишили его заслуженного им солдатского Георгия из-за того, что этот, с позволения сказать, «солдат» вел слишком роскошный образ жизни.

Имел Бестужев и еще одну страсть — любовь к женщинам! Ореол мученика, постоянная готовность пойти на любую безумную авантюру, прекрасное воспитание и красивая наружность, — все это делало писателя неотразимым, и он одерживал одну победу за другой. Рискуя жизнью, он не раз пробирался в гаремы ревнивых и кровожадных дербентских мусульман, и один только Бог знает, как ему удавалось уходить из них целым и невредимым. К нему на квартиру под покровом ночной темноты пробиралась прелестная Александра Ивановна Н., одетая в мундир своего мужа-поручика. И по сей день остается тайной гибель очаровательной Ольги Нестерцовой, убитой выстрелом из пистолета в его постели. В Керчи он завязал роман с женой ссыльного декабриста Антуанеттой Булгари, и только ее двое детей помешали ему, по его собственному признанию, увести эту прекрасную женщину от мужа.

Да, он вел жизнь, полную приключений, и в то же время прекрасно осознавал, что идет навстречу собственной гибели. Видимо, в подсознании у него сидела мысль о том, что было бы недостойно окончить свои дни в теплой постели. А потому он и записал в тот самый день, когда вернулся с могилы Грибоедова: «Да, я чувствую, что смерть моя также будет насильственной и необычайной, что она уже недалеко — во мне слишком много горячей крови, крови, которая кипит в моих жилах, слишком много, чтобы ее оледенила старость. Я молю только об одном — чтобы не погибнуть простертым на ложе страданий или в поединке — а в остальном да свершится воля провидения!»

И она свершилась! Бестужев героически погиб при высадке русского десанта в Абхазии, у мыса Адлер. Прикомандированный к Грузинскому гренадерскому полку, он попытался вернуть ушедших далеко в лес стрелков, но в завязавшейся схватке был ранен в грудь и изрублен горцами. Его тело так и не нашли. Правда, несколько позже один из его приятелей видел у какого-то горца золотой перстень писателя.

Так как полной ясности не было, сразу же стали появляться всевозможные слухи и мифы, согласно которым Бестужева не убили, а отнесли в горы, где он принял черкесскую веру и стал советником Шамиля. Более того, многие и на самом деле стали верить в то, что Шамиль и есть не кто иной, как легендарный писатель и декабрист! Конечно, это были только вымыслы, и все же как не напомнить о том, что в своем последнем бою Бестужев был одет в черкеску и имел полное кавказское вооружение. Он прекрасно знал татарский язык и, конечно, мог о чем-то сообщить напавшим на него горцам, которые могли увидеть в нем своего сородича, по каким-то неведомым им причинам попавшим в русскую армию.

Но все это и по сей день остается только домыслами и предположениями. Несомненно только одно: солдат и писатель Александр Бестужев бесследно исчез в субтропиках того самого Кавказа, который навеки прославил его как писателя и воина…

Война на Кавказе, которую столько лет вела Россия и отголоски которой мы слышим и по сей день, настолько не изучена, что и по сей день нельзя толком определить, когда же она началась. Единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что она, судя по событиям в Чечне, еще не окончена.

Конечно, ссылаться на советских историков во всем, что касается этой войны, бессмысленно. Они никогда не писали правду, а только выполняли заказ власти. Поэтому они напрочь отвергали самое название «Кавказская война», поскольку народы Кавказа были братьями и, согласно советской истории, сами бросились в объятия советской России от ужасов царизма. И только после перестройки тема Кавказской войны перестала быть закрытой и появились статьи и книги об одном из самых драматических периодов российской истории.

Что же касается начала этой самой таинственной из войн, которые когда-либо вела Россия, то многие историки вообще склонны датировать ее начало XVI веком, то есть тем временем, когда стали завязываться русско-кавказские отношения. Конечно, при этом нельзя не вспомнить и о персидской экспедиции Петра I. Да, она проходила по территории Дагестана, но уже тогда Петр смотрел куда дальше и намеревался сделать весь Каспий русским озером. Именно он сформулировал кавказскую программу, которая и реализовывалась на протяжении всего XIX века.

Однако есть и другая точка зрения, и некоторые ученые считают, что Кавказскую войну надо рассматривать не с точки зрения русско-кавказских отношений, а в контексте внутренних общественных процессов на Большом Кавказе. И если исходить именно из этого, то начало Кавказской войны можно отнести к двадцатым годам XIX века, так как именно в это время произошел переход к новым формам и структурам горских обществ и сформировалась практика набегов.

Все же большинство историков сходится на том, что начало Кавказской войны надо датировать 1823–1824 годами, поскольку именно в это время духовный лидер Кавказа Мухаммед Ярагский сформулировал основные принципы мюридизма, одним из главных путей духовного совершенствования в котором считалось участие в священной войне против неверных. И когда он изложил их своим сторонникам, они сделали деревянные сабли и, обратясь лицом к России, стали из всех сил бить ими по камням. Таким образом сформировалась не только идеология, но и четкий образ врага.

Зачем велась Кавказская война, кто был прав, а кто виноват? На эти вопросы нельзя однозначно ответить и сейчас. Конечно, видимые причины для такой войны были. Сразу три могучие державы — Россия, Османская империя и Персия претендовали на владычество над Кавказом, который с древних пор служил своеобразными воротами из Азии в Европу, и было ясно, что покоя здесь не будет. При этом интересы кавказских народов никого не волновали.

В начале XIX века Россия получила Грузию, Армению и Азербайджан, и народы Северо-Западного Кавказа автоматически вошли в состав империи. Конечно, подобное положение дел многие горские народы не устраивало, и если народы Дагестана признавали власть русского царя, то только потому, что русские к ним не заглядывали и они правили своей землей сами. Но как только царская администрация стала навязывать горской вольнице российские законы и обычаи, на Северном Кавказе стало быстро расти недовольство.

Больше всего горцев возмущали запреты на набеги, являвшиеся обычным промыслом в горах. Хотя при этом надо обязательно помнить, что священная война, или газават, как называют ее на Востоке, есть война не только с немусульманами, но и со всеми теми, кто не принимает шариат. В то же время этот самый принцип являлся весьма прекрасным обоснованием практики набегов, поскольку не все горцы оправдывали набеги, но когда они совершались под маркой газавата, умолкали даже самые нетерпимые. Набеги были особенно распространены в Грузии, где генерал Мурмышев боролся с ними со стороны Дагестана в начале XX века. Ну а как только на Кавказе стали появляться богатые русские города и зажиточные казачьи станицы в двадцатых годах XIX столетия, набеги стали совершаться и с юга.

Горцы не желали по приказу русского царя строить крепости и мосты, прокладывать дороги и платить новые налоги. Они были крайне недовольны поддержкой царскими чиновниками местных феодалов, свою единственную опору. Дагестан перешел в подданство России в 1812 году, и формально его ханы считали себя подданными русского царя. Но как только Ермолов попытался ввести в Дагестане российские формы управления, там сразу же начались волнения.

Иначе не могло и быть, поскольку слишком уж разнились культуры и образ жизни России и горских народов, и в таких условиях любой, даже самый незначительный повод мог вызвать необратимые последствия. Но основным поводом к войне послужило появление на Кавказе генерала Алексея Петровича Ермолова. Генерал не стал вникать во внутренние проблемы горских народов и поспешил сообщить государю, что «горцы примером независимости своей в самих подданных вашего императорского величества порождают дух мятежный и любовь к независимости». Но в то же время Ермолов предложил перейти к наступательным действиям отнюдь не из-за мятежного духа горских народов, а по куда более прозаичной причине. России, считал он, было необходимо иметь на Кавказе хорошо укрепленные крепости с русскими гарнизонами.

И именно так в 1818 году на реке Сунже появилась новая крепость Грозная, и именно с нее началось продвижение России от старой пограничной линии по Тереку к самому подножию гор. Крепости и станицы росли как на дрожжах, Ермолов разрешил преследовать за линию границы отряды закубанских народов, которые совершали набеги на российские земли, и именно оттуда началось пусть и медленное, но все же продвижение к новым границам. Горцам оставалось либо смириться, либо потерять зимние пастбища и лучшие поля на равнинах.

Конечно, никто в самой России не афишировал истинных причин, побудивших ее начать завоевание Кавказа, и говорилось только о благородном намерении России распространить там законность и просвещение, а заодно покончить с набегами и междоусобицами. Но в то же время военный министр Николая I граф Чернышев был откровенен в своих беседах и без обиняков говорил о том, что усмирение кавказских племен может быть исполнено только с помощью силы.

Понятно, что гордые и свободолюбивые горцы не собирались терпеть притеснения и стали переходить от разрозненных партизанских выступлений ко вполне организованным боевым действиям против русской армии. На какое-то время междоусобная вражда была забыта, и практически все народы Дагестана объединились против генерала Пестеля. Надо отдать должное будущему декабристу: он сделал все, что было в его силах, и каждое свое распоряжение подкреплял весьма знаменательной для противника абсолютизма фразой: «А то прикажу повесить!»

В 1823 году восстали кабардинские князья, на следующий год взбунтовался в Чечне Бейбулат Таймазов, благодаря которому борьба против русского владычества на Кавказе и получила свою религиозно-идеологическую окраску — мюридизм. Справедливости ради надо заметить, что под этим знаменем горцы боролись не только против России, но и против собственных правителей. В 1828 году движение возглавил аварец Гази-Мухаммед, ставший имамом Чечни и Дагестана, и именно он выступил против аварских ханов, требуя от них исполнения шариата. Таким образом, Кавказская война против России во многом способствовала началу национально-освободительного движения. После смерти Гази-Мухаммеда борьбу возглавил Шамиль, и именно под его руководством горские народы достигли самых больших успехов в сороковых годах.

На Северо-Восточном Кавказе главным плацдармом стало Черноморское побережье, на котором сменивший Ермолова генерал Паскевич принялся выполнять приказ царя: «Усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных!» В устьях рек высаживался десант, и под прикрытием корабельной артиллерии на берегу строились многочисленные укрепления. Эти укрепления еще больше возмутили горцев, поскольку им было запрещено пользоваться зимними пастбищами побережья и торговать с приходившими к ним морем купцами.

В 1848 году борьбу закубанских горцев возглавил наиб Шамиля Мухаммед-Эмин, который сумел стать единовластным правителем Северо-Западного Кавказа. Однако в силу различных причин после Крымской войны многие горцы стали отходить от Шамиля и Мухаммед-Эмина, и война стала все больше превращаться в противостояние горской знати и русских чиновников за власть над простыми горцами.

К этому времени русская армия уже научилась воевать в горах, и новый наместник царя на Кавказе князь А. И. Барятинский принялся с завидной энергией выполнять придуманный им самим же план. Он прекратил карательные операции и стал заселять занятые районы казаками, и в конце пятидесятых годов Северо-Восточный Кавказ был покорен. В это же время покорился и принял присягу Мухаммед-Эмин, был взят город Туапсе, и Северо-Западный Кавказ стал частью России.

Тем не менее убыхи, шапсуги и абадзехи, которые так и не смирились с тем, что на их землях селились чужие люди, продолжали борьбу и постоянно нападали на русские отряды. Но куда им было соваться против мощной русской армии, и они уходили все дальше и дальше в горы. 21 мая 1864 года абхазы подписали капитуляцию в урочище Кбаада, и этот день долгое время считался днем окончания Кавказской войны.

Да, не желавшие подчиняться русскому царю горцы уходили все дальше в горы, побережье пустело, и все-таки о полном окончании войны говорить было рано, поскольку до 1884 года то и дело по всему Кавказу вспыхивали очаги сопротивления. Несмотря на все победные реляции военачальников, война продолжалась…

Эта строчка из знаменитого стихотворения Лермонтова, хорошо знавшего Кавказ, где о знаменитом генерале осталась отнюдь не самая добрая память. В Грозном уже в 1921 году был убран памятник Ермолову. Через несколько лет после насильственной депортации чеченцев памятник был восстановлен, а уже в наши дни после нескольких попыток взорвать его, он был окончательно демонтирован. И невольно возникает вопрос: почему же имя этого столь прославившего русское оружие генерала вызывает и по сей день такое неприятие на том самом Кавказе, который во многом благодаря ему стал частью России.

Известно, что настоящими солдатами и полководцами становятся только на войне, и только она дает настоящую военную славу. Так уж сложилось исторически, что для целого поколения русских офицеров и генералов война стала главным средством самовыражения. Да и где еще проявлять офицеру свой талант, как не в бою! И ничего удивительного нет в том, что русское офицерство начала XIX века привыкло к войне и, возможно, по-своему любило ее. Ведь только за последнюю треть XVIII века Россия приняла участие в семи войнах, а с 1805 по 1812 годы — в восьми!

Русская армия настолько привыкла воевать, что после победы над Наполеоном Вяземский писал в одном из своих писем А. И. Тургеневу: «От сего времени жизнь наша будет цепью вялых и холодных дней. Счастливы те, которые жили теперь!» Как и многие другие русские генералы, Алексей Петрович Ермолов был продуктом своего времени, и, когда отгремели последние залпы наполеоновских орудий, он быстро затосковал и даже собирался подать в отставку. Слишком уж пресной показалась ему мирная действительность. Надо ли говорить, какую он испытал радость, когда узнал о своем назначении в 1816 году командиром Отдельного кавказского корпуса. Дело было не только в предоставленной ему прекрасной возможности проявить себя. При всей своей жажде власти и славы Ермолов очень хотел принести пользу России. Другое дело, что он сам определял, в чем заключается эта самая польза. А потому и вел себя совершенно независимо, очень часто игнорируя даже высочайшую волю.

На Кавказе, которому во внешней политике России отводилась важная роль, он мог послужить Родине. Ведь именно там пересекались ее интересы с интересами вечно воевавшей с нею Османской империи. А если вспомнить, что Россия продолжала лелеять свою вековую мечту завоевать Константинополь и Проливы, то радость генерала понять можно. «В Европе, — писал он, — куда как сложно приобрести еще большую славу, — не дадут и шагу ступить без боя, а в Азии целые царства к нашим услугам!»

Слова генерала не расходились с делом, и с самого начала своего пребывания на Кавказе Ермолов развернул бурную деятельность. Его мало волновали дикие красоты Кавказа, и, не скрывая своего желания завоевать Кавказ, он изучал новый для него край прежде всего с точки зрения ведения широкомасштабных военных действий. «Железом и кровью, — писал он, — создаются царства, подобно тому как в муках рождается человечество!»

Знал ли царь и его ближайшее окружение об амбициях прославленного генерала? Да, конечно, знал! Хотя Ермолов был человеком насколько противоречивым, настолько и скрытным. Смелость, талант военачальника, желание послужить родине, бескорыстие и приветливость самым удивительным образом уживались в нем со злобной завистью к чужим успехам, жестокостью и потрясавшим хорошо знавших его людей двуличием. Тонкий психолог А. И. Грибоедов очень метко назвал его «сфинксом новейших времен». А великий князь Константин не без основания опасался, что назначенный послом в Персию Ермолов мог в угоду своим амбициям вполне сознательно спровоцировать войну.

И был по-своему прав! Ермолов и не думал скрывать, что лично для него завоевание новых территорий представлялось куда более значительным и важным, нежели совершенствование управления страной. Именно поэтому он рассматривал сопротивление горцев царю как самое досадное препятствие для «округления границ и введения необходимого порядка и должного властям повиновения». При этом он даже не замечал хозяйственной и культурной особенности народов Кавказа и видел у них лишь отсутствие свойственной самой России жесткой централизации. Он был уверен в том, что только усвоив российскую государственность, раздробленные и постоянно воевавшие между собой кавказские народы смогут перейти от варварства к цивилизации. Не удивительно, что слово «порядок» для Ермолова было однозначно слову «прогресс»! И конечно, он считал, что именно Россия может дать Кавказу более прогрессивную культуру и развитие, нежели Персия и Османская империя, которые, по его мнению, сами являлись отсталыми в этом отношении странами. Ну а вывод из всего этого следовал простой: завоевание кавказских народов выгодно не только России, но в первую очередь и им самим. А раз так…

А раз так, то любые средства оправдывали сию благую цель, и Ермолов безжалостно подавлял малейшее недовольство и сопротивление воле России, и его собственной! «Я, — писал он в одном из своих писем, — терпеть не могу беспорядков, а паче не люблю, что и самая каналья, каковы здешние горские народы, смеют противиться власти государя!» И он наводил столь любимые им порядки железной рукой, совершенно не считаясь с тем, что безжалостно ломал вековые традиции и обычаи и уничтожал целые селения.

С великим знанием дела он натравливал одни народы на другие и, проводя политику кнута и пряника, придерживался провозглашенного древними императорами лозунга: разделяй и властвуй! И бравого генерала совсем не смущало то, что горцы ненавидели его лютой ненавистью и его именем пугали детей. Он и не думал отступать от изобретенной им системы «стеснять злодеев всеми способами», главным из которых он считал голод, который был способен любого привести в повиновение!

Другим направлением его тактики стали заложники, или, как называли их на Кавказе, аманаты. Захват аманатов оказался одним из самых действенных способов борьбы с горцами, и немногие главы родов и племен отваживались выступать против русской армии, зная, что за их бунт заплатят жизнями дети, женщины и старейшины. Да что там бунт, если генерал был беспощаден даже к тем, кто по каким-либо причинам не сообщал русским властям о готовившейся акции против русской армии! В таких случаях Ермолов, по его собственному выражению, «истреблял деревню огнем!» «Лучше от Терека до Сунжи оставлю пустыню, — говорил генерал, — нежели в тылу укреплений наших потерплю разбои»!

В конце 1819 года Ермолову удалось то, чего еще не смог сделать никто. Он штурмом взял высокогорное селение Акуши и поставил в зависимость от себя самых воинственных мужчин в Дагестане — акушинцев. После этой победы он издал свой, наверное, самый знаменитый приказ, в котором назвал своих солдат «товарищами» и выразил убеждение, что царь по достоинству оценит их подвиг.

И можно только представить, каково же было его разочарование, когда в столичных газетах не было сказано ни единого слова о его успехах. На что, конечно, были свои причины, о которых Ермолову было прекрасно известно. Победивший Наполеона Александр I не желал заявлять на весь мир о том, что не может справиться с непокорными народами Кавказа, и именно поэтому ему было удобно, как писал сам Ермолов, «происшествия на Кавказе сохранить в неизвестности, а самого меня покрыть мраком…»

Подобная безвестность очень не нравилась Ермолову, которому очень хотелось войти в историю, и он стал тяготиться своей жизнью на Кавказе. Да, в 1825 году он был, по сути, дела владыкой огромной территории между Черным и Каспийским морями, и его могло ожидать блестящее будущее. Снова назревала война с Турцией, и мало кто сомневался в том, что главнокомандующим русской армией станет Ермолов. Об этом мечтал и он сам. И чтобы обеспечить в будущей войне спокойный тыл, он считал своим долгом покорить Кавказ! Ну а то, что целые народы должны были утратить право на свою историческую судьбу и служить продвижению России на восток, мало волновало его. Ермолов признавал за всеми этими народами только одно право: подчиняться и служить русскому царю. «Выбирайте любое — покорность или истребление ужасное», — вот таков был диалог, а вернее, монолог генерала с горцами.

И все же полного удовлетворения не было — в столице о нем начинали забывать. И ничего удивительного в этом не было! Какое бы значение ни придавал Кавказу сам Ермолов, для царя и его окружения этот регион являлся задворками и не играл никакой роли в его внешней политике. А если бы это было не так, то Ермолову, несмотря на все его заслуги и дарования, никогда не дали бы сосредоточить такую огромную власть в своих руках.

И нетрудно представить себе муки талантливого и очень амбициозного человека, который оказался вдали от главных событий, происходящих в Европе. Он быстро старился, постоянно хандрил и в то же время со страхом ждал того дня, когда на его место будет прислан новый главнокомандующий. Для него никогда не было секретом, что он не в фаворе у Александра I и тот давно уже поговаривал о необходимости смещения Ермолова.

Неопределенность его положения повлияла на генерала самым неожиданным образом, и в конце концов он начал сомневаться в нужности того, что делал, чего за ним никогда не замечалось раньше. Особенно он загрустил после того, как подавил вспыхнувший в Чечне в 1825 году мятеж и еще более укрепил положение России на Кавказе. Ведь теперь, когда дело было сделано, на Кавказе можно было держать менее знаменитого и амбициозного генерала, поскольку Ермолов и его огромная популярность в стране не только действовала царю и его окружению на нервы, но и весьма беспокоила их.

Ну а когда он, присягнув обожаемому им Константину Павловичу, сознательно не стал приводить свои войска к присяге Николаю I, в столицах забеспокоились уже по-настоящему. Да и как не забеспокоиться, если с невероятной быстротой по Москве и Петербургу распространился слух о том, что Ермолов идет со своим корпусом на помощь декабристам!

Однако Ермолов никуда не собирался и покорно ждал своей участи. А в том, что она будет незавидной, он не сомневался: новый царь не собирался вверять столь мощную армию человеку, которому он, по его собственным словам, не доверял. Его время прошло, и, как очень точно заметил о Ермолове Грибоедов, «старик наш человек прошедшего века…»

А ведь этому «старику» было всего пятьдесят лет, и он был полон сил и энергии. Но увы… Ермолов был отправлен в отставку и провел еще более тридцати лет в томительном бездействии…

Летом 1777 года А. В. Суворов, командовавший в то время русскими войсками в Крыму, в одной из бесед с М. И. Кутузовым, оказавшимся в его подчинении неожиданно спросил его:

— А почему бы тебе, дабы в переговорах с крымцами и турками по охране побережья Крыма все наивозможнейшие пользы извлечь, не обучиться турецкому языку?

Кутузов удивленно взглянул на Александра Васильевича. Он давно знал этого талантливейшего полководца, и тем не менее тот не переставал удивлять его. Вот и сейчас он словно прочитал мысли, которые занимали его вот уже несколько месяцев.

Привыкший ко всему относиться основательно, он прекрасно понимал всю выгоду знания языка своего потенциального противника. Ведь одно дело — беседовать с пленными и дипломатами через переводчика, и совсем другое — говорить с ними на их родном языке. Да и лишние уши опять же… Была у Кутузова и еще одна сокровенная мечта: набрать знавших турецкий язык офицеров и создать… самое настоящее разведуправление…

— России еще очень долго будет воевать с Турцией, — продолжал Суворов, — так что подумай…

— Уже подумал, — улыбнулся Кутузов.

— Тогда за дело! — протянул ему руку довольный полководец.

Кутузов не стал откладывать дело в долгий ящик и уже со следующего дня стал брать уроки у старшего письмоводителя двора последнего крымского хана, благо тот оказался очень знающим человеком, склонным к преподавательской деятельности. Его ученик оказался не только способным, но и очень щедрым, и у преподавателя то и дело появлялись всевозможные дорогие безделушки, отделанные золотом и серебром.

Уже через год настал тот радостный день, когда Кутузов смог самостоятельно прочитать полученные из Стамбула документы. И только тогда он не без удовольствия признался Суворову, когда тот поинтересовался, как у него идут дела:

— Грамоту турецкую постиг весьма успешно на живых бумагах…

В 1784 году Кутузов стал командиром Бугского егерского корпуса, обязанностей и забот у него прибавилось, но занятия турецким языком он не бросил. Памятуя о своей мечте, он стал собирать в своем штабе людей, как он сам выражался, «неприметных, но смышленых и к дознанию благополезных вещей полезных». А когда с двумя из этих «неприметных» людей прибыл в Стамбул, они как-то совершенно незаметно растворились в толпе, но каждый раз появлялись при генерале, как только в них возникала нужда. Суворов часто восклицал о своем любимом ученике: «Ой умен, ой хитер, его никто не обманет!»

Кутузов оправдывал надежды своего великого учителя. Он блестяще справился с поставленной перед ним задачей по организации наблюдения за тылами турок во время войны в бассейне реки Дунай в 1787–1791 годах и во многом предопределил успех суворовской измаильской операции. Тогда же его заметил и другой деятель российской истории того времени князь Потемкин, и, как поговаривали, именно он доложил императрице о блестящих дипломатических и разведывательных способностях Кутузова. Вполне возможно, что с его подачи Екатерина II в ноябре 1792 года назначила чрезвычайным и полномочным послом в Стамбул Кутузова. Только он мог руководить работой посольства в постоянно воевавшей с Россией Османской империи в той сложной политической обстановке.

Кутузов и здесь остался верен себе и, искусственно затянув свое прибытие в столицу Османской империи, прибыл в нее только после того, как собрал подробные характеристики на всех тех людей, с которыми ему предстояло работать. Пока он вел бесконечные переговоры, более двух десятков молодых и не очень приметных людей снимали планы местностей, места возможной дислокации войск, координаты колодцев и все то, что надлежало знать в военном ведомстве. Именно через Кутузова уже несколько позже были получены достоверные сведения о деятельности султана-реформатора и о проведенных им военных преобразованиях.

Главной задачей Кутузова было сохранение мира и добрых отношений с Высокой Портой, поскольку Россия очень нуждалась в передышке после долгих тяжелых военных лет. Кутузов сразу расположил к себе очень образованного и хорошо разбиравшегося в людях султана Селима III и, используя хорошее расположение восточного владыки, сумел предотвратить нежелательное сближение Османской империи с Францией. По сути дела, именно он заложил основы первого союзного договора между вечно воюющими друг с другом странами в 1799 году.

Будущий полководец сумел многое сделать, и в значительной степени его успехи предопределялись той широкой агентурной сетью, которую он и его доверенные люди сумели создать в Османской империи за весьма короткий срок. Не раз после вечернего намаза к российскому послу под покровом ночной темноты приходили «неустановленные лица из турок, с которыми посол имел разговор на ихнем бусурманском языке, всех прежде удалив». Именно эти лица сообщали Кутузову о сильных и слабых сторонах османских пашей и чиновников, на чем он так умело играл.

Впрочем, он не только слушал, но и говорил. И в своих беседах с Селимом III все чаще заводил речь о необходимости для России иметь в Крыму сильный флот. Говорил он об этом с такой уверенностью, что у внимательно слушавшего его султана не оставалось никаких сомнений в том, что Крым Россия никому и никогда не отдаст.

Кутузов завел тесные знакомства со многими влиятельными придворными, которые стояли за реформы, и далеко не случайно Рамиз-бей и Манук-бей нашли свое спасение во время янычарского бунта 1807 года в России. Завел он полезные знакомства и с армянскими купцами, которых было в османской империи множество. «Зачем приходили, — докладывали султанские шпионы своим начальникам, — неизвестно, но многие уходили удовлетворенными…»

Но… не все шло так гладко, как хотелось бы, и с первой же встречи невзлюбивший Кутузова влиятельный вице-адмирал Шеремент-бей установил за ним постоянное наблюдение. Однако осторожный Михаил Илларионович очень быстро заметил слежку и стал еще более осмотрительным. Что, впрочем, не помешало ему совершить самый дерзкий поступок, на который только можно было решиться в Стамбуле. Ничтоже сумняшеся, Михаил Илларионович отправился в… гарем!

Да, это было сверхопасно, но игра стоила свеч, поскольку переговоры по торговому тарифу и определению размеров пошлины за проход через Проливы зашли в тупик. Долго бился Кутузов, но тяжелый дипломатический воз оставался на одном месте. И тогда он решил действовать через гарем, который уже много раз оказывал влияние на всю европейскую, а зачастую и на мировую политику.

Кутузов встретился с матерью Селима III Мирхи-шах, дочерью православного священника из Грузии, очень образованной и умной женщиной. В свое время она была похищена разбойниками и продана в сераль. Однако красота и общее развитие быстро выдвинули ее на первые роли, и она стала любимой женой и советником султана Мустафы III. На встречу с Кутузовым она пришла не одна, и о ее спутницах стоит сказать особо. Одна из них была сама Нахши-диль, знаменитая Эмэ де Ривери, которая была не только любимой супругой предшественника Селима III султана Абдул Хамида I и матерью султана-реформатора Махмуда II, но и кузиной Жозефины де Богарне, а значит, и родственницей Наполеона! Второй спутницей Мирхи-шах была родная сестра Селима III, дочь Михри-шах Хадиджа-ханум, прекрасно образованная и очень общительная собеседница, которая по какому-то странному стечению обстоятельств очень часто принимала в своих покоях жен европейских послов.

В течение целого часа женщины слушали учтивую и в то же время очень содержательную речь русского посла, так блестяще говорившего по-турецки. И хотя Михаил Илларионович и не думал ломиться в открытую дверь и весьма искусно завуалировал свои пожелания, его прекрасно поняли. За цветистыми фразами посла Мирхи-шах очень быстро уловила его намеки на важность развития торговли в Константинополе.

Конечно, посещение русским послом столь влиятельных особ при османском дворе не осталось незамеченным и наделало много шума в столице. Надо было видеть, как веселился умница Селим III, когда начальник охраны с самым серьезным видом доложил ему о том, что русский посол Кутузов является… главным евнухом Екатерины II! Впрочем, самого «главного евнуха» ни этот шум, ни веселье султана уже не волновали: после его свидания со столь знаменитыми женщинами все волновавшие его вопросы были решены в течение одной недели…

Ну а сам Селим III по случаю столь невиданного в его империи события вручил Кутузову подарок для Екатерины II — набор для верховой езды: седло и сбрую, обильно украшенные золотом, изумрудами и рубинами, которые и по сей день хранятся в Оружейной палате Московского Кремля.

Что же касается самого Кутузова, то он успешно продолжал свою деятельность дипломата и разведчика, и его сафьяновый портфель, в котором он хранил самые важные документы, с каждым днем пополнялся все новыми и новыми донесениями его агентов. Многие из них очень пригодились при заключении Бухарестского мира 1812 года. Благодаря Кутузову мирные отношения в Причерноморье значительно укрепились, и именно он заложил предпосылки для дальнейшего сближения России и Турции…

Имя Александра Сергеевича Грибоедова у большинства людей ассоциируется с его «Горем от ума». Не все знают о его блестящем музыкальном даровании и прекрасном умении рисовать. И лишь единицы поведают о том, что великий русский поэт был великолепным дипломатом и разведчиком. И именно его профессия привела его к столь безвременной гибели.

Первая треть XIX века сложилась для Персии крайне неудачно. В кровопролитных войнах с Россией она потеряла Грузию, Дагестан, Северный Азербайджан, а также Эриванское и Нахичеванское ханства. Основой для взаимоотношений с Россией стал Туркманчайский мир, который оформил результаты двух войн и в выработке условий которого самое активное участие принимал сотрудник дипломатической канцелярии при командующем русской армии на Кавказе И. Ф. Паскевиче Александр Сергеевич Грибоедов.

Один из самых талантливых людей своего времени, он работал в промежутке между двумя войнами в Персии и прекрасно знал политическую обстановку в этой стране. И когда он отправился в лагерь Абаса-Мирзы, сына шаха, который командовал персидской армией, то выполнял чисто разведывательные функции. Наблюдательный и склонный к анализу, он очень быстро сделал вывод о довольно низком моральном духе персов и склонил к сотрудничеству адъютанта Абаса-Мирзы Гаджи-Махмуда-агу.

Все это заставило российское правительство обратить на Грибоедова внимание и назначить его послом в Тегеран, поскольку лучшую кандидатуру подобрать было невозможно. Инструкции для него разработал К. В. Нессельроде, а утверждал их сам Николай I.

Помимо дипломатической работы Грибоедову поручалось уделять повышенное внимание покровительству подданным Персии, которые оказывали услуги российскому войску во время русско-персидской войны и которых уже начинали преследовать за это. Ему надлежало собирать статистические и политические сведения о Персии, ее истории, географии, экономике и торговле. В круг его интересов входили и соседи Персии, их отношения с нею, настроение народа, его быт и традиции.

Особое внимание ему рекомендовалось обратить на сбор «в подлинном свете изложенных сведений» о Бухаре, ее торговле и внешних сношениях с Хивой, Персией, Афганистаном и Османской империей. Ждали от него сведений и о состоянии древних и современных караванных путей, которые шли от Каспийского моря в Индию и соседние с ней страны. И все же главным заданием Грибоедова было добывание информации об отношении Персии к туркменам и хивинцам, о степени ее влияния на них и способности отражать их набеги. Иными словами, Александр Сергеевич должен был заниматься стратегической разведкой.

Конечно, разведданные всегда стоили очень дорого, и Грибоедову были выделены весьма значительные суммы на подкуп нужных людей, дорогие подарки влиятельным людям и членам царствующей фамилии.

Работа в Тегеране осложнялась политикой Англии, которая делала все возможное, чтобы увеличить свое и без того весьма сильное влияние в граничащих с Россией странах. Уже в первой половине XIX века Англия начала свое продвижение на север от Индии, в то время как Россия была намерена сама проводить свое влияние в этих регионах, включая и саму Индию, которая всегда была лакомым куском для многих императоров. Там шла ожесточенная борьба между двумя могущественными странами, не намеренными уступать друг другу в этом стратегически важном регионе мира.

В ход шло все: подкуп местных племен, провокации и, конечно, бесконечные угрозы. В этой жестокой борьбе стороны использовали малейшие ошибки и старались выжать из них максимальную пользу. Благо что все условия для этого были. Недоверчивые и коварные азиаты легко верили даже в самые нелепые сочинения английских и российских политиков и разведчиков.

Имевшая достаточно прочные позиции в Персии и Османской империи Англия была способна в случае необходимости организовать не только провокации, но и открыть настоящие военные действия в союзе с этими двумя странами, которые небезосновательно опасались нападения со стороны своего могущественного и желавшего еще более укрепить свои позиции на Ближнем Востоке соседа. Россия держала довольно значительные военные силы на южных границах, и Персия и Османская империя, стремившиеся повысить боеготовность своих армий не только закупали современное вооружение на Западе, но и приглашали к себе на службу многочисленных военных советников и инструкторов.

Это были довольно обеспеченные люди, получавшие за свою службу шаху и султану большие деньги, и все они были заинтересованы в том, чтобы напряженность в этих районах постоянно нагнеталась. Это давало им возможность не только оправдывать свое нахождение в персидской и османской армии, но и получать всевозможные награды и деньги. В своем стремлении прослужить там как можно дольше они шли на любые провокации, мало заботясь об интересах этих стран.

С того трагического дня утекло много времени, но по сей день так и неизвестно, явилось ли убийство Грибоедова роковой случайностью, или это была тщательно спланированная операция английских спецслужб, которым он очень мешал. Блестяще образованный, прекрасно знавший Персию, ее обычаи, нравы и язык, Грибоедов легко сходился с самыми влиятельными людьми этой страны и добывал важную стратегическую информацию.

А началось все с того, что в декабре 1828 года Александр Сергеевич внял слезной просьбе евнуха из шахского гарема Мирзы Якуба и двух армянок, плененных во время последней войны, которые спасались от преследования, и спрятал их в русской миссии. А 30 января 1829 года огромная толпа разъяренных персов проникла на территорию русского посольства, перебила многих сотрудников и разграбила имущество. Среди погибших оказался и сам посол. Так русская дипломатия и разведка потеряла талантливого сотрудника, а русская литература — великого поэта.

Грибоедов погиб, но дело его было продолжено, и теперь все его задания выполнял генерал-майор Иван Осипович Симонич, заступивший на его место. Трудно сказать, был ли он равен в своих познаниях Востока Грибоедову, но работа шла по всем направлениям…

«И за борт ее бросает в набежавшую волну…» Вряд ли найдется в России человек, который не знает знаменитый романс «Из-за острова на стрежень», повествующий о том, как знаменитый казачий атаман Стенька Разин утопил в Волге персидскую княжну. Сюжет этого произведения — не вымысел поэта. Дикий казачий разгул и не менее дикая натура самого Разина вошли в поговорки, и он на самом деле утопил плененную им персиянку.

В тот день Стенька со товарищи катался по Волге на струге. Вино лилось рекой и туманило и без того горячие казацкие головы. Рядом с Разиным сидела его пленница — персидская княжна, которая давно уже стала его наложницей. И что греха таить: нравилась грозному атаману эта красивая девушка с бархатной кожей и глубокими, словно речной омут, глазами. Но бросить ее в речную волну Стеньку заставили отнюдь не его товарищи, недовольные тем, что с некоторых пор он «их на бабу променял».

Хоть и носил Стенька крест на шее, в душе он так и остался язычником и, так как языческий обычай требовал приносить жертвы водяным божествам, атаман решил именно таким образом отблагодарить их после удачного плаванья по Каспийскому морю и Волге. Сказалось и выпитое. Долго смотрел грозный атаман на игравшую на солнце гладь могучей реки и, поддавшись минутной слабости, воскликнул:

— Матушка Волга, река великая! Много ты дала мне всякого добра, а я тебя еще ничем не поблагодарил!

С этими словами Разин схватил ничего не подозревавшую княжну одной рукой за горло, а другой за ноги и кинул в реку.

Интересно, где и как добыл знаменитый атаман ту самую княжну, которая стала его «подарком» великой Волге. Правда, при этом возникает и другой вопрос: а зачем он вообще ходил в Персию? Только ли пограбить и погулять?

Как известно из истории, Степан Разин был казаком донского войска, и весной 1661 года старшины послали его уговаривать калмыков выступить вместе с ними против крымского хана. По дороге назад Разин побывал в Москве, откуда отправился на богомолье в Соловецкий монастырь. Такое странное на первый взгляд благочестие было нередким среди казаков, поскольку за «многие войсковые службы, за кровь и раны» им был пожалован в Шацком уезде Чернеев монастырь. Казаки сами принимали участие в его строительстве, многие делали богатые вклады, а старики и раненые постригались в нем.

Трудно сказать, о чем он думал во время своих молитв в монастыре, но после этого о нем не было слышно пять лет. В 1667 году астраханские воеводы получили царскую грамоту. «В Астрахани, — писал им царь, — и в Черном Яру живите с великим береженьем, на Дону собираются многие казаки и хотят идти воровать на Волгу, взять Царицын и засесть там». Объяснил царь своим воеводам и причину этого возмущения. «Во многие донские городки, — сообщал он, — пришли с Украйны беглые боярские люди и крестьяне с женами и детьми, и оттого теперь на Дону голод большой!»

Атаманом всей этой голодной и злой толпы, вынашивавшей опасные замыслы, был не кто иной, как «паломник» Степан Тимофеевич Разин! Как случилось, что такой богобоязненный и служивый человек превратился в одного из самых свирепых разбойничьих атаманов? Да очень просто! Брат Разина служил со своим казацким отрядом под началом князя Юрия Долгорукого и просил у него отпуска на Дон. Воевода отказал, и тогда казаки ушли от него самовольно. Их догнали, и Долгорукий казнил беглецов, как того и требовал закон. Разин был повешен, а двое его братьев, Степан и Фрол, решили отомстить боярам и воеводам.

Набрав шайку отчаянных казаков, Разин задумал погулять по Азовскому морю, «пошарпать», как он сам выражался, «турецкие берега», однако черкесский атаман Корней Яковлев не допустил этого. Разин пробрался на Яик, где было много воровских казаков, завладел городом и получил таким образом свободный выход в Каспийское море. Постепенно он превращался в грозную силу, не считаться с которой было уже нельзя. И напрасно воеводы везли к нему царевы грамоты с «увещеванием отстать от воровства». Разин и не думал заканчивать со своим лихим промыслом. «Когда вперед ко мне государева грамота придет, — говорил он посланцам, — то я великому государю вину свою принесу».

Весной 1668 года Стенька воплотил наконец в жизнь свою мечту — вышел в Каспийское море и направился к богатым персидским берегам. Он изрядно потрепал персидские города и опустошил берег от Дербента до Баку. Шах, не пожелавший терпеть такой наглости, выслал против Разина семьдесят боевых судов, но все было напрасно. Казаки смело вступили с персами в бой, потопили большую часть судов, а самые быстроходные оставили у себя. Грабя и убивая, Разин достиг Решта, где и остановился для переговоров с персидским шахом. Поговаривали, что Разин просил у него земли для поселения и предлагал свои услуги. Шах тянул с ответом, и в конце концов кончилось все для Разина плачевно — жители Решта напали на его отряд и убили четыреста человек.

Но они плохо знали, с кем имеют дело. Разин поклялся отомстить за смерть своих лихих товарищей. Он покинул Решт и, объявившись в Фарабате, сразу же дал знать жителям, что прибыл к ним для торговли. Он и на самом деле торговал пять дней, а на шестой поправил шапку на голове. Это был условный знак, и, завидев его, казаки бросились с шашками на беззащитную толпу и порубили ее.

Отомстив за гибель соратников, Разин провел всю зиму на острове и завел с персиянами обмен невольниками, давая за четырех христиан одного персиянина. Весною 1669 года Разин отправился на восточный берег и принялся громить Трухменские улусы. Персияне оказали достойное сопротивление, и в бою Разин потерял одного из самых верных и отчаянных друзей своих — Сережку Кривого. Казаки расположились на Свином острове и время от времени совершали набеги на материк.

Шах не выдержал и в июле послал против них свой новый флот. Но и он потерпел полнейшее поражение, только три судна остались целы с командовавшим флотом Менеды-ханом, чьи любимые дети — сын и дочь — оказались в руках у победителей. И знай отчаянный адмирал участь своей несчастной дочери, он вряд ли бы стал убегать, а сделал бы все, чтобы спасти ее.

Велика была добыча Разина и его лихих товарищей, много награбили они золота, дорогих тканей и драгоценностей, но шах и не думал ни брать их на службу, ни тем более давать землю. И надо было думать о возвращении домой. «Не всегда же мне будет счастье!» — думал атаман в те редкие минуты, когда бывал трезв. Вечно странствовать по Каспийскому морю было невозможно, берега его были уже опустошены им, не было хлеба и пресной воды, да и многие болели. В любую минуту персы, которым Разин стоял поперек горла, могли выставить против его измученного долгими странствиями отряда целую армию. Кроме того, казаки не были привычны к долгим плаваниям по морям.

Вот только как вернуться на Дон, куда казаки всегда возвращались после своих лихих набегов и как пройти через области государства, с которым у Разина были серьезные противоречия? Выход у него был только один: принести повинную царю и таким образом помириться с ним. Правда, по дороге в Астрахань казаки не выдержали и ограбили так не вовремя подвернувшегося им под руку персидского купца, забрав его сына и богатые подарки, которые он вез царю. Тот пожаловался воеводе Семену Ивановичу Львову, и тот погнался с четырьмя тысячами стрельцов за казаками, которые снова повернули в море.

Львов прекрасно понимал всю бессмысленность этой погони, поскольку казаков прощали сразу же после того, как они приходили с повинной. Он послал Разину милостивую царскую грамоту и начал переговоры. Казаки покаялись и пообещали не только служить царю верой и правдой, но и отдать, если им позволят вернуться на Дон, струги и пушки, отпустить приставших к ним служилых людей и персидских пленных и поделиться добычей. И после учиненного царевыми людьми розыска великий государь «по своему милостивому рассмотрению пожаловал, вместо смерти велел дать им живот и послать в Астрахань, чтоб они вины свои заслуживали».

Перед отправкой Разина на Дон воеводы пожелали получить с него обещанное, но… не тут-то было! Отдать приобретенную саблей добычу было невероятно трудно для казака. К тому же воеводы обнаглели и потребовали отдать им все то, что было с таким трудом привезено из Персии. Разин ответил, что товары их давно раздуванены и отдавать им нечего. А вот пушки отдал.

Ну а дальше случилось то, что, наверное, и должно было случиться. Отведавшие широкого раздолья и богатых дуванов казаки не имели никакой охоты вины свои заслуживать на пути к Пензе, на реке Медведице, они напали на своих провожатых, перебили их и поспешили к своему лихому атаману.

Так кончился персидский поход Разина, вызвавший много разных вопросов. Не так уж Разин был силен, чтобы беспрепятственно выйти в море. Что-что, а свою службу пограничные воеводы знали. Впрочем, возможно, Разин пообещал астраханским воеводам хорошие подарки, или, выражаясь своевременным языком, взятку в особо крупных размерах, и те, забыв о долге перед государем, совершенно сознательно выпустили российского разбойника номер один на широкий морской простор, который в данном случае мало чем отличался от обыкновенной большой дороги.

Не исключено, что его поход был совершен с ведома самого государя, который хотел таким образом проверить персидского шаха «на слабость». Все эти вопросы остались без ответов…

Павел I был и остается самым загадочным российским императором, и по сей день вызывающим самые разноречивые оценки историков. В советское время образ Павла был карикатурным и необъективным. Иллюстрацией полнейшего непонимания эпохи одного из самых загадочных и интересных русских царей является фильм «Александр Суворов», в котором в противовес «отцу солдатам» Суворову выставлен слепой поклонник муштры и барабана Павел.

А ведь это был тот самый Павел I, которого А. С. Пушкин называл «романтическим императором», «врагом коварства и невежд» и собирался написать историю его царствования. Л. Н. Толстой определял характер самого загадочного российского императора как «благородный и рыцарский». «Я нашел своего исторического героя, — писал он в одном из своих писем Бартеневу. — И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю».

То, что к жизни Павла проявляли самый неподдельный интерес два гения российской культуры, перевешивает все те домыслы, которые ходили о Павле при жизни и после смерти. Если попытаться определить состояние Павла I в годы его жизни, то как нельзя лучше для этого подходит определение, данное ему знаменитым русским историком Ключевским: «нравственная лихорадка». И впадал он в нее отнюдь не из-за слабости характера. Отнюдь!

«Все усилия его ума, — писал Ключевский, — обратились на досужую критику того, что делалось в России». Одного этого было вполне достаточно, чтобы свести с ума самого здорового человека. Тем не менее Павел постоянно размышлял о будущем России, и именно эти тревожные и постоянные размышления и привели его к той самой «нравственной лихорадке», о которой говорил Ключевский.

О безумии Павла заговорили уже при его жизни, а в начале XX столетия вопрос о душевной болезни Павла стал предметом исследования двух видных психиатров. И некто П. И. Ковалевский сделал вывод, что Павел I принадлежал к дегенератам второй степени, склонным к душевной болезни в форме мании преследования. На чем основывался сей далеко не самый почтенный и вряд ли такой уж ученый муж? В основном на знаменитых «павловских анекдотах», которым не было числа.

Ну а в качестве неоспоримого доказательства безумия царя некоторые историки и медики ссылаются в первую очередь на его якобы совершенно «бредовый» план покорения Индии и посылку туда войска Донского. При этом они почему-то забывают (а вернее, просто не знают), что франко-русский план покорения Индии был одобрен самим Наполеоном, которого можно было заподозрить в чем угодно, но только не в безумии.

Как же все было на самом деле, и почему Павел I с такой охотой послал своих казаков на берега Инда?

Сближение Павла с Наполеоном началось в 1800 году. Французская экспансия в Восточном Средиземноморье, египетская экспедиция и сирийский поход заставили сблизиться перед лицом общей опасности вчерашних противников: Россию, Турцию, Англию и Австрию. Но уже очень скоро всем стало ясно, что распри между членами второй коалиции оказались куда сильнее общности их интересов. И в то же время очень многим становилось ясным, что война между Францией и Россией была выгодна кому угодно, но только не самим этим странам.

Ну а раз так, для России логично было сблизиться именно с Францией. И не случайно сам Павел написал на одном из донесений русского посланника в Берлине: «Что касается сблизиться с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть ее прибегающей ко мне, в особенности как противовесу Австрии». Впрочем, он испытывал сильнейшее раздражение не только против Австрии, но и против другого своего «союзника» — Англии, которая вредила ему везде, где только могла. И именно эта новая ориентация российского императора заставила английского посла в Петербурге написать: «Император в полном смысле не в своем уме!» Трудно сказать, узнал ли об этой записи Павел I, но Уитворта из России он выдворил.

Наполеон в качестве важнейшей задачи внешней политики тоже выдвигал сближение с Россией. «Мы, — писал он, — не требуем от прусского короля ни армии, ни союза; мы просим его оказать лишь одну услугу — примирить нас с Россией…»

Но не все было так просто, слишком уж много подводных течений ожидали русского царя и первого консула на пути их сближения. Да и как могло быть иначе, если уже в начале 1801 года перед Павлом открывались два пути решения французской проблемы. Он мог заключить соглашение с первым консулом Бонапартом, что означало выступление России против Англии и Австрии, и в то же время имел возможность вернуться к ставшей уже традиционной с точки зрения домов Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов политики восстановления на французском троне «законной» династии Бурбонов.

12 января 1801 года император Павел повелел собрать все войско Донское, и войсковой наказной атаман Василий Петрович Орлов приказал людям быть готовыми к выступлению «о-двуконь с полуторамесячным провиантом». Казаки были обязаны иметь при себе ружья и дротики. При этом была объявлена всеобщая мобилизация, в поход собирались даже самые бедные, и тем, у кого не было обмундирования, выдавались старые халаты. Богатых казаков обязали помогать бедным, и даже полки, только что вернувшиеся с Кавказа и итальянские, получили приказ готовиться к дальнему походу! И в конце концов всеобщая мобилизация привела к тому, что церкви остались без пономарей, станичные правления без писарей. Но царю и этого показалось мало, и он дал приказ забирать на службу калмыков. Сборными местами были назначены Бузулукская, Медведицкая, Усть-Медведицкая и Качалинская станицы, куда в конце февраля собрались казаки на смотр. Спешка была такая, что многие даже не успели проститься с семьями. Да и настроение у войска было неважным. Нет, казаки не боялись войны, гораздо больше их угнетала неизвестность. Никто не знал, куда и зачем собирается огромное казацкое войско. Среди казаков ходили самые различные слухи, но ни один из них даже отдаленно не приближался к истине. Поскольку никому и в голову не могло прийти, что царь решил… завоевать Индию!

В самом конце февраля войско выступило в поход и двинулось в направлении Оренбурга. Ему предстояло пройти несколько тысяч верст по безлюдной степи, потом по пустыне, перейти горы и вторгнуться в Индию. Знал ли о цели похода сам Орлов? Знал. Как знал и о том, что Павел I поссорился с англичанами и в союзе с Наполеоном решил объявить войну Англии.

«Индия, — писал император Орлову, — куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговли, приобретенные или деньгами, или оружием. Вам надо все это разорить, угнетенных владельцев освободить и землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан. Торг ее обратить к нам».

Получив сие послание, Орлов не удивился. Да и чему было удивляться, если «главное богатство английской земли заключалось в громадной, плодородной, поросшей лесами редких деревьев Индии. Из индийской земли добываются и камни самоцветные, там же приготовляют драгоценные шелковые ткани.

Произведениями Индии, ее хлебом и материями торгует Англия и ею она богата». А любое богатство именно для того и существует, чтобы его отнимать. Ну а «по пути» Орлову предписывалось взять Бухару и освободить томившихся в Хиве русских пленных.

Наказного атамана мало волновала моральная сторона вопроса, и получив приказ царя отобрать Индию у Англии, он был полон решимости оправдать доверие императора. Да и узнавшие в конце концов цель похода казаки не роптали. Возможно, станичников радовала возможность стать первопроходцами и завоевать славу, которая бы затмила славу самого Ермака, но куда больше их вдохновляло разрешение царя как следует пограбить сказочную страну, какой в их представлении являлась Индия.

Но, увы, не суждено было казакам свершить великий замысел своего царя. И дело было даже не в тех великих трудностях, с которыми они столкнулись уже в начале похода. Степные дороги были занесены снегом, и можно только представить себе с каким трудом казаки тащили тяжеленные пушки по глубоким сугробам. В довершение ко всему весна выдалась затяжная, люди и лошади мерзли на пронизывающем до костей степном ветру. Не хватало еды.

Но когда по-настоящему пригрело солнце, стало еще труднее. Снег быстро таял, и к середине марта задонские степи представляли собою огромное пространство, до самого горизонта наполненное грязью и водой. Казаки брели по колено в грязи, и любой переход по устроенному из хвороста, хуторских огорожей, ворот и крыш мосту через самый мелкий овраг превращался в настоящие муки.

Когда войско вышло к Волге, лед на великой русской реке уже вздулся и побурел. Трудно сказать, сколько казаков нашли могилу вместе со своими лошадьми в холодных водах Волги, но войско все же переправилось на другой берег. Но и дальше легче не стало. Обязавшиеся доставлять хлеб и фураж комиссионеры постоянно запаздывали, и люди голодали в совершенно безлюдной степи. В довершение всех бед лето выдалось неурожайным, не было овса, и пройденный казаками путь был обозначен огромным количеством вздувшихся конских трупов.

Не удивительно, что уже очень скоро эйфория от предвкушения в сказочной стране сменилась тоской и унынием. Пробиваясь через лужи и грязь в течение целого дня, казаки без сил падали в эту самую грязь и спали в ней. Утром они поднимались, и все начиналось сначала.

В войске было много больных, но возмущений среди казаков не было, и они упрямо шли в неведомую им Индию. Казаки прошли почти тысячу верст, когда был убит император Павел и на престол вступил его сын Александр. В отличие от своего царственного родителя, у наследника престола были другие намерения по поводу англичан, замешанных в покушении на Павла, — он собирался дружить с ними.

А посему первым делом он приказал войску Донскому возвращаться домой! Атаман Орлов выстроил полки и сказал:

— Жалует вас, ребята, Бог и государь родительскими домами!

Как ни манили казаков богатства Индии, известие о прекращении похода они восприняли с великой радостью. Целый день стреляли пушки, и после долгого перерыва степь снова услышала разудалые казачьи песни. Да и обратный путь был легче. Стало совсем тепло, степь просыхала, и в середине апреля, к неописуемой радости казаков, войско Донское вступило в родные пределы. 2 мая наказной атаман Орлов прибыл в Черкасск…

Так бесславно закончился один из самых удивительных и странных походов русской армии. Как утверждали современники, «индийский поход» войска Донского был куда труднее перехода через Альпы суворовских «чудо-богатырей». И по сей день остается загадкой, как можно было преодолеть за два месяца по зимней стуже и весенней распутице почти две тысячи верст 20-тысячным конным отрядом.

«Индийский поход» не принес казакам ни славы, ни богатства, и тем не менее в казачьих песнях и по сей день можно услышать о самом походе, в каком пришлось принимать участие донским станичникам по воле царя.

И кто знает, чем бы обернулось завоевание Индии Россией, если бы Павел I остался жив, поскольку ничего невозможного в этом не было! Но история, как известно, не любит сослагательного наклонения…

«Кого Бог хочет наказать, того он лишает разума», — гласит древняя пословица. И памяти, добавили бы мы. Иначе как можно было наступать на одни и те же грабли два раза, как это сделали советские руководители — в 1929 и 1979 годах!

Но если второе вторжение Советской армии в Афганистан известно всем, то о первом мало кто знает. И хотя многие сведения о походе Красной армии в Афганистан в 1929 году засекречены и по сей день, общую картину нарисовать все же можно. Выглядело это приблизительно так.

После того как правительство Аманулла-хана в 1919 году объявило о независимости Афганистана, летом началась его война с Англией. Благодаря значительной помощи советской России Афганистану удалось одержать победу, и в том же году между двумя странами были установлены дипломатические отношения. В 1921 году Афганистан заключил с РСФСР дружественный договор, а в 1926 году — договор о нейтралитете и взаимном ненападении.

По всей видимости, Аманулла-хан питал к своему могучему северному соседу искренние чувства и часто ездил в Москву. Дело было не в его любви к СССР — в Москве он договаривался об обучении афганских офицеров в Советском Союзе, льготных кредитах, вооружении и амуниции, так необходимых его армии. Разумеется, в Кабуле постоянно находились советские специалисты.

Новому правителю Афганистана пришлось столкнуться со многими трудностями, и тем не менее он приступил к осуществлению социальных реформ. И ему многое удалось. Он отменил рабство, запретил детские браки, куплю-продажу жен, стал активно сотрудничать с немусульманскими странами.

Однако слишком сильны были традиции и обычаи в самой консервативной стране Азии, как часто называли Афганистан, и Аманулла-хан столкнулся не только с недовольством определенных политических кругов и духовенства, но и с возмущением простого народа, который не понимал перемен. И в начале 1929 года в стране вспыхнуло восстание, которое возглавил выходец из ущелья Панджшер по прозвищу Бачча Саккау — Сын Водоноса. Но организовано и поддержано оно было феодально-клерикальными кругами и британской разведкой.

К великой радости всех реакционных сил, Аманулла-хан был свергнут, и власть в стране перешла к сторонникам исламского развития, которое не допускало никаких европейских веяний.

Аманулла-хан бежал в Британскую Индию и начал собирать армию, намереваясь вернуть утраченную власть. Не забыл он и о «великом северном соседе» и обратился в ЦК ВКП(б) за разрешением сформировать на советской территории один из боевых отрядов.

Надо ли говорить, что такое разрешение было охотно дано афганским товарищам? Впрочем, ничего удивительного в этом не было, СССР всегда беспокоило положение на его южных границах, и Сталин совсем не хотел заполучить в лице новых правителей Афганистана постоянную головную боль. А посему предложил усилить афганский отряд красноармейцами Среднеазиатского военного округа. Во главе отряда по личному распоряжению Сталина был поставлен герой гражданской войны Виталий Маркович Примаков. Для секретных сношений с Москвой ему был дан псевдоним Витмар — по первым слогам имени и отчества.

Вопрос. На что рассчитывал Сталин, намереваясь послать в Афганистан, ничтожно малый, всего-то полторы тысячи человек, отряд? Трудно поверить в то, что Сталин мог надеяться на то, что Примаков сумеет взять Кабул и в одночасье покончить с реакцией. Да и не только в реакции было дело, вся беда заключалась в том, что на борьбу с Амануллой поднялся народ и победить его с тысячей бойцов было нереально.

Видимо, это был пробный шар, и лучший друг афганского народа хотел посмотреть, как примут афганцы его посланников, явившихся на их землю с винтовками в руках. Если примут, то можно было подумать о более широкой интервенции, ну а если нет, то надо было выискивать другие пути.

Апрельской ночью 1929 года полторы тысячи красноармейцев, переодетых в афганскую военную форму, переправились через пограничную Амударью и вторглись в Афганистан. Они перебили афганский пограничный пост, с ходу взяли «северную столицу» Мазари-Шариф и, разбив городской гарнизон, двинулись на Кабул.

Поначалу поход развивался успешно, был одержан ряд побед, захвачено несколько городов, и отряд продвинулся далеко в глубь афганской территории. Однако дальнейшее продолжение операции стало весьма проблематичным. В ходе боев были израсходованы почти все боеприпасы, людские потери также были значительны. Но главное препятствие заключалось все же в том, что отряд не мог успешно действовать в обстановке, когда большинство местного населения относилось к нему, вопреки всем заверениям сторонников Амануллы, враждебно.

И дело было не только в винтовках, с какими явились на чужую землю красноармейцы. У ислама свои законы и свое отношение к представителям других религий. Как мусульманин, афганец всегда хранил в глубине своего сознания недоверие к человеку другой религии. И как бы ни складывались взаимоотношения, он оставался верен этому чувству, а нередко это была неукротимая вражда. Эти чувства можно «устранить» лишь временно, но изжить их из сознания афганцев окончательно пока никто не смог. За время похода Примаков потерял около сотни своих бойцов, афганцев же красноармейцы уничтожили около восьми тысяч. Ну и, конечно, крушением всех надежд явилось поражение идущих на Кабул отрядов Амануллы.

После того как Аманулла-хан бежал из страны, а Сын Водоноса объявил себя эмиром Хабибуллой-ханом, ни о каком продвижении вперед не могло быть и речи, и Примаков получил срочный приказ возвращаться. Но даже после того, как отряд вернулся на родину, в штабе Среднеазиатского округа продолжались разработки операции по борьбе с исламским режимом Бачаи-Сакао. Однако новая интервенция, к счастью, не состоялась, так как в октябре 1929 года правительство Бачаи-Сакао пало без всякого воздействия извне, и к власти в Афганистане пришла династия Надир-шаха, которая правила до 1973 года…

После военного похода 1929 года советское правительство потеряло прежнее влияние в Кабуле, а на территории Афганистана нашли убежище отряды басмачей, которые все 30-е годы совершали вылазки в советскую Среднюю Азию. Конечно, с ними боролись, но ни о каком новом вторжении в Афганистан не могло быть и речи. Во всяком случае тогда…

Но прошли годы, и советские руководители в какой уже раз подтвердили печальный афоризм У. Черчилля о том, что главный урок истории состоит в том, что из нее не извлекают никаких уроков. Ну а расплатились за полнейшее непонимание истории своих лидеров простые парни, как это было и в далеком 1929 году…

К концу семидесятых годов прошлого столетия Афганистан был одной из самых отсталых исламских стран. Подобное положение дел не могло устраивать передовые круги афганского общества, и уже к середине 50-х годов появилось достаточное количество людей, которые мечтали о новой жизни и новой стране. В это же время в стране появилась Народно-демократическая партия Афганистана, которая и начала борьбу за изменение ситуации.

Конечно, фундаменталистам совсем не нравилось появление в стране прогрессивных сил, они создавали свои организации и выступали за восстановление фундаментальных основ ислама, «очищение его от всевозможных наслоений и влияний» и превращения Афганистана в теократическое государство.

В июле 1973 года в стране произошел государственный переворот, после которого правитель Афганистана М. Дауд раскрыл три антиправительственных заговора.

И, конечно, правые группировки в правительстве и армии требовали жестокой расправы с демократическими силами, в первую очередь с НДПА, и сведения афгано-советских отношений до минимума.

К этому времени отношения между двумя соседними странами насчитывали уже не одно десятилетие. Дипломатические отношения между Афганистаном и советской Россией были установлены еще в 1919 году, а 31 августа 1926 года между Афганистаном и СССР был заключен договор о нейтралитете и взаимном ненападении.

Южный сосед СССР всегда занимал в его внешней политике значительное место. Поначалу большевики мечтали, что именно оттуда начнет свою победную поступь по Востоку социалистическая революция. Затем они делали все возможное, чтоб удержать эту страну в русле своей политики, дабы как можно сильней обезопасить свои южные границы. И не удивительно, что к 1978 году в Афганистане находилось более 2 тысяч советских технических и экономических советников, а общая сумма советских кредитов достигла 1265 миллионов долларов, в то время как американские кредиты и безвозмездные субсидии равнялись лишь 470 миллионам долларов.

Государственный переворот, который уже очень скоро стал известен под названием «апрельской революции», лидеры НДПА готовили без ведома своих старших товарищей. И когда в апреле 1978 они пришли к власти, для советских руководителей свержение Дауда стало громом среди ясного неба.

Возникает вопрос: почему руководители НДПА не только скрывали от Москвы свое намерение покончить с Даудом, но даже не советовались с ней по этому жизненно важному для Афганистана вопросу? Не были уверены в одобрении? Боялись, что уберут не Дауда, а их самих? А может быть, все и на самом деле решалось в Кремле, а неведение его правителей — лишь хорошо разыгранная сцена?

Особенно если учесть то, с каким явным удовлетворением встретили в Москве известие о приходе к власти НДПА. Это дало повод очень многим западным политическим экспертам заявить, что М. Дауда убрали не Тараки с Амином, а советские спецслужбы. Но даже при всем правдоподобии такой версии их заявления так и остались на уровне слухов, поскольку никаких доказательств причастности СССР к апрельским событиям в Кабуле не было.

30 апреля 1978 года Афганистан стал Демократической Республикой, главой государства и премьер-министром был назначен Н. М. Тараки, его заместителем в партии и государстве — Б. Кармаль, а первым заместителем премьера и министром иностранных дел стал Х. Амин.

В области внешней политики новые руководители государства провозгласили все то, что обычно провозглашается в таких случаях, и особый упор при этом они сделали на укрепление дружбы, добрососедства и сотрудничества со всеми соседними странами, и в первую очередь с Советским Союзом.

В связи с переменами в Афганистане Политбюро приняло решение о создании целого корпуса советских специалистов, которым отныне надлежало заниматься проблемами этой сложной страны. По всей видимости, в этот корпус вошли в первую очередь убежденные коммунисты, а отнюдь не специалисты по Востоку с мусульманским мировосприятием.

Именно от этой убежденности шли предложения слепо перенимать опыт КПСС, и зачастую доходило до смешного. Да и как еще можно воспринимать пожелание наших мудрецов организовывать в сугубо мусульманской стране социалистические соревнования и изучать книги товарища Л. И. Брежнева? Ну и, конечно, военные специалисты вовсю обсуждали вопросы с руководством Афганистана о строительстве его вооруженных сил. Само собой разумеется, с использованием советского опыта.

Как в любой политической партии, в Народно-демократической партии Афганистана никакого единства не было и в помине. И как и любая партия, НДПА была расколота на фракции. Афганские коммунисты не стали мудрствовать и разделились по примеру старшего брата на два непримиримых лагеря — «большевиков» («Хальк») во главе с Муххамедом Тараки и Амином и «меньшевиков» («Парчам»), руководимых Бабраком Кармалем.

Советское руководство делало ставку на Кармаля. Потому что Амин был совсем еще молодым коммунистом, да и учился он, в отличие от тех же Тараки и Кармаля, не в СССР, а в США со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Очень скоро Кармаль заключил с Тараки договор против Амина, и, казалось, его пребывание на политической сцене подходило к концу. Но когда в апреле 1978 года в Кабуле начались беспорядки и президент Афганистана Мухаммед Дауд арестовал всех коммунистов, Амин почему-то остался на свободе, что тоже весьма примечательно. Ну а после победы народно-демократической революции ему удалось убедить общественность, что именно он возглавил успешное восстание против реакции.

Президентом Афганистана стал Тараки, и тем не менее Амин сумел восстановить свое влияние в партии и занять важные посты премьер-министра и министра иностранных дел. Что, конечно, не могло нравиться советским руководителям, которые подозревали Амина в связях с США и относились к нему с большим недоверием. По всей видимости, опасался своего премьера и сам Тараки, и в конце концов Амина было решено убрать. Что и было сделано после штурма его дворца.

Но и Тараки не суждено долго было править страной. Он был убит, и во главе страны стал Бабрак Кармаль. А когда пошатнулись и его позиции, в Афганистан был введен «ограниченный контингент» советских войск. И вот что пишет об этом кандидат исторических наук Г. Е. Рябов в своей статье «Военно-промышленный комплекс СССР» в сборнике под общей редакцией Ю. Афанасьева «Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал»: «Десятилетиями афганская война официально называлась Кремлем временным пребыванием „ограниченного контингента“ советских войск в дружественной стране; „оказывается“, ее революционное правительство попросило оказать помощь афганскому народу, который пожелал освободиться от своих угнетателей и эксплуататоров. Средства массовой информации, разъясняя эту политику, связывали ее с необходимостью сорвать вмешательство Пентагона во внутренние дела южного соседа СССР.

Помня о трагедии афганской войны, важно подчеркнуть, что главными инициаторами и виновниками советского вторжения были Андропов и Устинов, руководители основных силовых ведомств того времени. Они без труда договорились с министром иностранных дел А. А. Громыко; выдержать напор этой тройки членов Политбюро ЦК КПСС больной, одряхлевший Брежнев не мог. Так четыре человека приняли поразительно безответственное решение, ускорившее нарастание кризисных явлений в народном хозяйстве СССР, в жизни советского общества в целом…»

Чем это кончилось? Трагедией! В первую очередь для многих сотен тысяч простых российских парней, вынужденных неизвестно за что проливать свою кровь и отдавать жизни. Как явствует из той же статьи Рябова, за годы войны в Афганистане через нее прошло не менее трех миллионов человек, из которых восемьсот тысяч принимали непосредственное участие в боевых действиях. Что же касается наших потерь, то за десять лет боев в Афганистане погибло около пятидесяти тысяч человек, сто восемьдесят тысяч было ранено, тысяча солдат пропало без вести, а еще двести тридцать тысяч переболело всевозможными инфекционными заболеваниями.

И уж, конечно, если говорить откровенно, вывод «ограниченного контингента» явился не столько результатом нового мышления, сколько результатом полнейшей бессмысленности продолжения этой войны, которая, как и всякая война, нанесла самому советскому обществу весьма ощутимый урон.

«СССР, — пишет Рябов, — был вынужден уйти из Афганистана, ибо не мог противопоставить всенародной партизанской борьбе афганского народа и американским ракетам „стингер“ ни высокого морального духа советских солдат, не понимавших, за что они воюют, ни новейшего вооружения советских боевых самолетов и вертолетов. Советская военная техника оказалась слабее американской. ВПК, возглавляемый кремлевскими лидерами, создал сверхмилитаризованную экономику и тем самым разрушил мирную гражданскую экономику страны…»

Но как могли Андропов, Громыко и Устинов пойти на подобный шаг, который стоил столько бесценных молодых жизней? Неужели они не знали истинного положения дел в стране? По всей видимости, так, и они стали заложниками иллюзии, которой жили на протяжении многих лет. К тому же сказывалось и сталинское воспитание — от тайги до Британских морей Красная армия всех сильней…

О чем думали все эти люди в ту минуту, когда ставили свои подписи под одним из самых трагических документов в советской истории, знают только они. Если они, конечно, думали…

Константинополь был основан в 660 году до н. э. Правда, поначалу он назывался Византием, и уже тогда населявшим город грекам приходилось защищать его от живших в тех краях фракийских племен. Греки легко справлялись со своими врагами, город развивался и становился все сильнее. И когда один из оракулов заявил о том, что город падет лишь тогда, когда корабли пройдут по суше, «аки по воде», над ним только посмеялись. И, как выяснилось, зря…

В середине XV века на престол Османской империи вступил Мехмед II, прозванный за свои успешные военные походы Завоевателем. Это был умный и очень жестокий правитель, обладавший железной волей и изощренным коварством.

Сын одной из султанских наложниц, он уничтожил всех своих возможных конкурентов, не пощадив даже девятимесячного брата. Жестокость Мехмеда была столь велика, что одно только его имя вызывало трепет у подданных. Он ни в грош не ставил человеческую жизнь, и когда итальянский художник Беллини писал его портрет, султан повелел отрубить голову одному из рабов только для того, чтобы продемонстрировать художнику сокращения шейных мышц. В то же время этот деспот владел несколькими языками, увлекался астрономией, философией и математикой.

Мехмед II поставил своей главной задачей захват Константинополя и уничтожение Византии. Этот город, которому султан отводил главную роль в политической и экономической жизни Османской империи, был очень удачно расположен. Изгнав греков из городов Стурмы, Мехмед начал строить замок на европейском берегу Босфора как раз напротив того места, где возвышался возведенный еще султаном Баязидом замок на азиатской стороне в Анадолу Хисаре.

Император Византии немедленно направил ко двору султана своих послов с протестом, однако тот отказался принять их. Император прислал новых послов с богатыми дарами. Но и на этот раз султан не стал даже разговаривать с ними. А когда посланцы императора прибыли к нему в третий раз и потребовали гарантий, что строительство нового замка не является предзнаменованием нападения на Константинополь, Мехмед попросту приказал отрубить им головы. Затем он выступил на совете министров с весьма интересным заявлением. «Если бы я не мог управлять империей, включающей в себя Константинополь, — сказал он, — я бы предпочел вообще не управлять ею!» И совет поддержал его предложение об осаде и взятии столицы Византии, без которой, по словам Мехмеда, Османская империя никогда не смогла бы чувствовать себя в безопасности…

По сути дела, это было объявлением войны, и именно с той минуты в Константинополе поселился страх. «Это конец города, — жаловались друг другу жители города, — конец нашего народа. Это дни Антихриста!»

В течение всей зимы 1452 года султан был занят приготовлением к осаде города, он внимательно следил за работой инженеров, сооружавших мощные катапульты и стенобитные орудия, и за тем, как вооружалась и снаряжалась его армия численностью в несколько сотен тысяч человек. Греки же могли выставить на защиту города всего семь тысяч человек.

Опытный воин, он прекрасно понимал, что все предшествующие осады Константинополя оканчивались неудачей только из-за того, что город подвергался атакам только с суши. А посему он решил построить военный флот из ста двадцати пяти кораблей различных размеров. И когда весной 1453 года вся эта армада вышла из Галлиполи и начала курсировать по Мраморному морю, греки с ужасом смотрели на огромное количество кораблей. К этому времени к городу подошла и огромная армия со своей мощной тяжелой артиллерией.

2 апреля к Константинополю со своим отрядом прибыл и сам Мехмед. Ворота города были закрыты, а мосты через рвы снесены. Для защиты стен, основания которых уходили под воду, через вход в гавань Золотого Рога под наблюдением генуэзцев была протянута цепь из деревянных понтонов, прикрывавшая двадцать шесть кораблей внутри гавани. Всю святую неделю горожане молились в церквах о спасении.

Перед началом штурма султан в соответствии с законами ислама направил в город своих парламентариев и в обмен на добровольную сдачу обещал сохранить жителям города жизнь и собственность под протекторатом османов.

Горожане отказались, 6 апреля началась бомбардировка города, и продолжалась она целых шесть недель.

Многие крепостные башни были разрушены, но артиллеристам так и не удалось пробить ни одной значительной бреши, а предпринятый войсками штурм окончился неудачей.

Не принесла успеха и атака с моря, где корабли султана дважды пытались пройти протянутое поперек Золотого Рога понтонное заграждение. Мехмед был настолько разочарован, что после сражения жестоко избил командовавшего операцией адмирала и снял его с должности.

Несмотря на огромное преимущество в живой силе и технике, Мехмед так и не смог ворваться в город, тогда ему на помощь пришел находившийся у него на службе итальянец. Прекрасно понимая, что мощную крепость невозможно взять только с суши, он предложил… перетащить суда по земле в Золотой Рог и таким остроумным способом преодолеть понтоны. И кто знает, не вспомнил ли итальянец то самое предсказание оракула, с которого начался наш рассказ.

Ничего другого султану не оставалось, его инженеры принялись за работу, и уже очень скоро по земле протянулась дорога из смазанных жиром бревен, по которым двигались салазки с металлическими колесами. На них установили морские суда, подняли их из воды с помощью специальных блоков, и они на самом деле прошли по суше «аки во воде» с помощью упряжек волов. Конечно, это была адская работа, но игра стоила свеч, и вскоре в Золотом Роге оказалось около семидесяти турецких кораблей.

Однако Мехмед не спешил идти на приступ. Да и зачем теперь, когда с водой и продовольствием в Константинополе с каждым днем становилось все хуже, было губить и без того сильно поредевшее войско. Каким бы жестоким не был Мехмед, армией своей он дорожил и решил взять Константинополь, что называется, малой кровью. Он не внял уговорам своего великого визиря Халила сделать грекам последнее предложение сдаться. Вместо переговоров он приказал заминировать стены и перекинуть мосты через огромный ров. Но все было бессмысленно, и ни один османский солдат так пока и не вступил на землю столицы Византии.

В конце концов Мехмед потерял терпение и назначил решительный штурм на 29 мая. Накануне он объехал свое войско и через глашатаев сообщил, что согласно обычаям ислама город будет отдан на трехдневное разграбление и все его богатства будут честно поделены между воинами. Ну а те, кто войдет в Константинополь первыми, будут награждены поместьями и высокими постами в администрации. Себе же султан был намерен забрать все здания византийской столицы.

Атака на городские стены состояла из трех стадий. Сначала шло нерегулярное войско и башибузуки, которых подгоняла ударами плетей конная полиция. Они сражались почти два часа и, измотав противника, отошли назад. И сразу же в бой пошли прекрасно вооруженные и обученные анатолийские войска. И пока тяжелая артиллерия разрушала стены, пехота бросилась на частокол, возведенный под руководством Джунстининани из деревянных брусьев и бочек с землей в том месте, где в стенах образовался пролом в результате предыдущей бомбардировки. Карабкаясь по спинам друг друга наверх, чтобы закрепить приставные лестницы и затем уже прокладывать путь дальше, турки были встречены градом камней. А когда им все же удалось взобраться на стены, началась страшная рукопашная. Но когда за час до рассвета огромная пушка Урбана разрушила значительный участок стены и отряд турок сумел-таки ворваться в город, греки быстро перебили их, а те, кто остался в живых, попрыгали в ров.

Настало время бросить в бой янычар, которых Мехмед держал в резерве для нанесения завершающего удара. Султан сам довел свои отборные войска до крепостного рва, но дальше этого дело не пошло. Греки защищались отчаянно, и атака снова захлебнулась. И кто знает, чем бы закончилась эта битва, если бы по какой-то роковой случайности не остался незакрытым подземный вход из крепости под башней Керкорта в северном углу крепостных стен. Затем его, правда, сумели закрыть, но было уже поздно: отряд турок прорвался в город и начал взбираться на надвратную башню. В довершение всего погиб успешно руководивший обороной Джунстиниани, и многие генуэзцы, сражавшиеся на стенах, поспешили на свои корабли.

В городе началась паника, и султан приказал янычарам провести последнюю атаку на ворота святого Романа. Несмотря на отчаянное сопротивление горожан, туркам удалось добраться до внутренней стены и взобраться на нее. В то же время над башней Керкорта взвились турецкие флаги и разнесся громкий торжествующий крик: «Город наш!»

Понимая, что спасти город может только чудо, император сорвал с себя знаки отличия и бросился в самое пекло рукопашного боя с янычарами. Но все было напрасно, ряды защитников города быстро таяли, ну а самого императора никто уже больше не видел ни живым, ни мертвым.

Завоеватели устремилась в город, солдаты толпами разбегались по улицам, грабя и убивая всех, кто попадался им на пути. Уцелевшие греки спрятались в Святой Софии, и ее огромные своды заполнили стоны раненых, плач женщин и детей и громкие крики солдат, которые уже не могли сражаться. Обнаружив перед собой закрытые двери, турки принялись в исступлении рубить их и в конце концов ворвались в церковь.

Мехмед въехал в город вечером и медленно направился по залитым кровью улицам к Святой Софии. Спешившись у дверей церкви, он нагнулся и, подняв по восточному обычаю пригоршню земли, посыпал ею голову в знак покорности своему Богу. Затем он вошел в церковь и направился к алтарю. Тут он заметил какого-то солдата, который пытался вырубить кусок мрамора из пола. Султан спросил, зачем он это делает. «Во имя веры!» — ответит тот. Но султана подобное объяснение не удовлетворило, и он со злостью ударил его своим мечом. «Для тебя, — сказал он, — достаточно богатств и пленников. Здания города принадлежат мне!»

Выпустив нескольких греков, Мехмед приказал переделать православную церковь в мечеть, а затем мусульманский святой забрался на кафедру и прочитал молитву. Мехмед поднялся по ступенькам алтаря и почтительно поклонился Аллаху, Который принес ему победу. Когда он вышел на улицу, на ней уже царила тишина…

Так сбылось древнее пророчество о том, что построенный на берегу Босфора город будет принадлежать грекам до тех пор, пока корабли не пройдут по суше, как по земле…

После того как стало окончательно ясно, что ни о какой революции в Европе не может быть и речи, не пожелавшие смириться с поражением большевики обратили свои взоры на Восток. И особенно отличились в этом вице-король Тифлиса Серго Орджоникидзе и его московский покровитель Сталин. И когда в 1920 году Красная армия в погоне за белыми вторглась в пределы Персии и сам Ленин считал, что необходимо как можно быстрее вывести оттуда войска, его оппоненты послали подкрепления красным частям в северо-иранской провинции Гилян.

Советский посол в Иране Ф. Ротштейн обратился к Ленину с протестом. «Отсталая, нищая страна, — писал он в своей телеграмме, — не созрела для пролетарской революции, а ее экспорт может только обострить отношения с шахом и возобновить британскую оккупацию Южного Ирана».

Ленин поддержал посла, и тот посоветовал Риза-хану, который являлся фактическим правителем Персии, послать в Гилян войска и принудить к повиновению вождей местных племен, в особенности марионетку Сталина Кучик-хана. Кучик потерпел поражение и бежал в горы, где и погиб от холода. Риза-хан привез в Тегеран голову Кучика на всеобщее обозрение.

Сталин был в ярости и обвинил Ротштейна в провале попытки создать советскую республику в Северном Иране и поставил вопрос на Политбюро. Ленин высмеял Сталина и на этом инцидент был исчерпан. Но это вовсе не означало, что сам Ленин был против активной работы большевиков на Востоке, где шла национально-освободительная борьба и были созданы коммунистические партии. И именно эти компартии отсталых стран должны были помогать освободительному движению этих стран бороться с «духовенством и прочими реакционными и средневековыми элементами», с «панисламизмом и подобными течениями, пытающимися соединить освободительное движение против европейского и американского империализма с укреплением позиции ханов, помещиков, мулл и т. п.».

Но в то же время, предупреждал он, им нельзя сливаться с освободительным движением, а надо «безусловно сохранять самостоятельность пролетарского движения даже в самой зачаточной его форме», так как их задачей является не только борьба за независимость колоний, но и «разоблачение того обмана, который систематически проводят империалистические державы, под видом создания политически независимых государств создающие вполне зависимые от них в экономическом, финансовом, военном отношении государства».

И, конечно, на первый план в этом отношении выходила Турция, где национально-освободительное движение возглавил патриотически настроенный генерал Кемаль Ататюрк. Ведущим отчаянную борьбу с Западом Советам было далеко не безразлично, кто будет править Турцией, и ничего странного не было в том, что на дух не переносивший коммунистические идеи Кемаль пошел на сотрудничество с большевиками. Только они могли дать ему оружие и деньги.

В некоторых книгах об Ататюрке описывается якобы состоявшаяся летом 1919 года в Хавзе встреча Кемаля с Семеном Буденным, обещавшим ему деньги и все необходимое для того, чтобы одни люди могли как можно успешнее убивать других. Однако то, что на месте Буденного могли оказаться совсем другие и куда более умные люди, сомнений не вызывает. Но как бы там ни было, затягивать своего «брака по расчету» с большевиками Кемаль не стал, в октябре в Москву отправился Халиль-паша, а уже на следующий год Кемаль получил из России первую партию оружия.

«Прорубив окно» в Россию и сближаясь с большевиками, он приобретал весьма опасных друзей, нисколько не сомневаясь в том, что в своем стремлении проводить свои идеи, казавшиеся ему бредовыми, они постараются оказывать на него определенное давление! Он не ошибся, и одним из созданных «его друзьями» противовесов стал не кто иной, как находившийся в Москве Энвер, объявивший себя лидером Исламской революционной организации и надеявшийся заинтересовать большевиков своими проектами.

Другим объектом большевиков стал Карабекир, находившийся в весьма натянутых отношениях с Анкарой, поддерживавшей отношения с тяготевшим к Западу султанским правительством. Карабекир стоял против всяческих соглашений с союзниками, о которых уже начинали поговаривать в Анкаре в случае провала Московской конференции, и, по его твердому убеждению, Россия являла собою «бездонный человеческий резервуар» и бороться с нею было бессмысленно! Конечно, дело было не только в этом, и воинственный генерал, чьи стихотворения, поносящие англичан самыми последними словами, изучались в каждой школе, больше всего опасался грозивших ему последствий в случае сближения Турции с союзниками. И случись подобное, он вмиг потерял бы весь свой завоеванный авторитет и неограниченную власть в Восточной Анатолии! А посему и заявлял в беседах с агентами Орджоникидзе, что «будет величайшим несчастьем для Турции и, безусловно, невыгодным для России, если они не поймут друг друга». Чтобы иметь хоть какую-то возможность влиять на Карабекира, они настоятельно просили удовлетворить просьбу генерала и выделить ему тридцать тысяч пудов мазута, десять тысяч пудов керосина, пять тысяч пудов бензина и подарить… «один классный вагон»!

Положение Кемаля осложнялось еще и тем, что к этому времени в Турции появилось достаточно людей, симпатизировавших советской России. И на то были свои причины. Из всех воевавших с Османской империей стран только она отказалась от всех притязаний царской России и обнародовала тайные документы о разделе Турции Западом. Так и не сумевшие раздуть пожар мировой революции на Западе большевики делали все возможное для распространения своего влияния на Востоке, а посему нехватки в коммунистической пропаганде в Анкаре не было! И далеко не случайно один из начальников дивизий, входивших в состав карабекировского корпуса, заявил на встрече с Секретариатом Полномочного Представительства РСФСР: «Мы только немножко красные, но мы хотим быть красными!»

К огорчению Кемаля, желавших «покраснеть» было достаточно и в без того не очень стройных рядах националистов, и некоторые из них уже открыто высказывались за принятие коммунистических идей! «Нам совершенно непонятно, чего мы ждем — неоднократно заявлял видный националист Дамар из Аданы. — И почему бы нам не провозгласить коммунизм и не вдохнуть в наш народ новые идеи и энтузиазм? Ведь у нас нет ни собственности, ни богатства!»

И опасавшийся подобных настроений Кемаль откровенно говорил на закрытых заседаниях меджлиса: «Намерение большевиков дружить с Турцией есть не что иное, как всего только лозунг, с помощью которого они собираются произвести впечатление на Запад и исламский мир! Но в то же время они сделают все возможное, чтобы как можно сильнее привязать к себе Турцию! И, по сути дела, и у англичан, и у большевиков одна задача: так или иначе завоевать Турцию.

Только первые стараются сделать это с помощью оружия, а вторые — с помощью идей!»

Но все было напрасно, и вскоре дело дошло до того, что красный цвет стал самым модным, и многие прикалывали к своим шапкам красные банты и щеголяли в красных галстуках. Но особенно подверженными влиянию большевиков оказались хлебнувшие горя в царской России черкесы! Обещание Ленина дать свободу всем национальностям царской империи произвело на них впечатление, и самым горячим его сторонником стал их лидер Этхем! По его уверениям, он был одним из тех, кому Москва доверяла больше других!

В это можно поверить. Ведь за ним стояли прекрасно вооруженные и хорошо умевшие воевать отряды, и с его помощью Москва очень надеялась оказывать известное давление на Кемаля! И Кемаль не очень удивился, когда «товарищи» заговорили с ним о легализации Турецкой коммунистической партии, что, по их глубочайшему убеждению, привело бы к дальнейшему сближению с советской Россией и позволило бы оказать неоценимую помощь анкарскому правительству в деле «просвещения народных масс». И прекрасно понимавший, что в покое его с подобными просьбами не оставят и за все в этой жизни надо платить, Кемаль пошел навстречу большевикам!

А что ему еще оставалось? Экономическая и военная помощь стоила еще одной политической интриги! И по его прямому указанию министерство внутренних дел тут же зарегистрировало Турецкую коммунистическую партию, в которую вошли такие видные «коммунисты», как… Исмет, Февзи, Али Фуад, Рефет и другие наиболее близкие к Кемалю люди. В состав новой партии вошла и «Зеленая армия», и Кемаль сразу же попросил своего «товарища по партии» Этхема перевести «Новый мир» в Анкару.

По всей видимости, принимавший все происходившее за чистую монету Этхем согласился, редакция отправилась по указанному адресу, а месяц спустя ее главный редактор был арестован и отправлен в ссылку!

А вот в Москве в искренность Кемаля не поверили! «Зная, что рано или поздно ему придется выдерживать борьбу с Турецкой коммунистической партией и желая сразу же приручить ее и из нарастающего стройного движения устроить путаницу, — докладывали в столицу работавшие в Анкаре дипломаты, — Мустафа Кемаль пустился на провокацию. По своей старой практике борьбы с народниками и другими социалистическими течениями провокационными методами, он поручил своим ближайшим друзьям, растущей турецкой буржуазии и бюрократии состряпать вторую партию для поддержки правительства и борьбы с левыми течениями на… платформе Третьего коммунистического Интернационала. Вот из каких слоев состоят эти, с позволения сказать, революционеры по характеристике турецких товарищей-коммунистов: Мустафа Кемаль-паша, как известно всем и каждому, колеблющийся политик и эгоист… Аюп Сабри, торговец строевым лесом… Хаккы Бехид, бывший министр внутренних дел, торговец и спекулянт строевым лесом… Хаджи Шюкрю, известный своей лживостью и беспутством друг Кемаля…»

Коммунистическая партия Турции была образована из захваченных в плен Россией, надышавшихся в ней отравленным марксизмом воздухом. И многие из ее членов даже приняли участие в работе Всероссийского конгресса пленных войны, состоявшегося в Москве в апреле девятнадцатого года. А затем они созвали собственный конгресс турецких социалистов-радикалов. Движение коммунистов возглавил бежавший из Турции накануне войны в Россию Мустафа Супхи, выходец из интеллигентских кругов. И активность собранных им воедино коммунистов преследовала в те дни две цели: сорвать намерение союзников использовать Проливы для интервенции против советской России и всячески способствовать проникновению в Турцию коммунистических идей. Во многом этому способствовало созданное большевиками Центральное бюро коммунистических организаций стран Востока под руководством Коммунистического интернационала. Ну а сам Супхи занимался пропагандой столь близких его коммунистическому сердцу марксистских идей через издаваемую им в Крыму ежедневную газету «Новый мир».

Но аппетит приходит, как известно, во время еды, и уже очень скоро «старшие товарищи» из Москвы потребовали от своих турецких собратьев по утопическим идеям принять участие в национальной борьбе турецкого народа и выйти в ней на передовые позиции. Но это было невозможно, потому что организации бывших пленников России были немногочисленны по своему составу и к концу 20-го года Коммунистическая партия Турции во главе с Супхи насчитывала всего двести членов, большая часть которых находилась в Стамбуле, Зонгулдаке и Трабзоне. В то же время большевики занимались широкой пропагандой, поддерживая национальное движение в Турции, надеясь, что оно отвлечет внимание, а значит, и силы Антанты от их собственных бед. И чувствовавший свою полную безнаказанность Мустафа Супхи вел в Анатолии активную пропаганду коммунистических идей.

Более того, вместе с входившими в Зеленую армию младотурками он способствовал созданию в Анкаре Народно-коммунистической партии во главе с Салихом Хаджиоглу, работавшим с ним в тесном контакте. Нельзя сказать, чтобы коммунисты очень уж напугали Кемаля — в феодальной да еще к тому же сугубо мусульманской стране их идеи вряд ли могли прижиться. Но внимание они отвлекали, и ему пришлось принять необходимые меры. Под своим непосредственным контролем он создает Турецкую коммунистическую партию, тесно связанную с депутатами парламента. Понятно, что эти «коммунисты» совсем не страдали свойственным их старшим собратьям в партии Супхи радикализмом и делали все возможное, чтобы расколоть возглавляемое им движение. Тем более что вошедшие во вкус коммунисты действовали все активнее и в конце концов заявили в своем совместном коммюнике о том, что они «одобряют программу русских большевиков и сделают все возможное, чтобы объединить революционное движение в стране». Ну а называться они теперь будут Турецкой народной большевистской партией. Понимая, что одним им вытащить такой тяжелый воз не под силу, они сразу же начинают активное сотрудничество с младотурками в Эрзуруме и Трабзоне, где все еще были сильны проэнверские позиции. Но это было уже слишком! Чего-чего, а уступать свое лидерство Кемаль не собирался! Правда, поначалу он подверг действия коммунистов жестокой критике, а когда была разогнана Зеленая армия и разбит Этхем, начал на них открытые гонения и арестовал их лидеров. Правда, суд вынес им весьма мягкие приговоры, но уже в январе 20-го года Мустафа Супхи и его несколько ближайших сподвижников были утоплены в Трабзоне.

Как поговаривали, эту акцию провели бывшие сотрудники «Специальной организации», составлявшие правое крыло «Единения и прогресса», после этого все до единого бесследно исчезнувшие. Имел ли отношение к убийству Супхи и его товарищей Кемель, не желавший их видеть у себя в стране? Сейчас на этот вопрос не ответит никто. И хотя сам Кемаль стремился избавляться от мешавших ему людей без крови, в его распоряжении всегда имелись люди, готовые исполнить любой его приказ. «Мы, — скажет он в 1923 году журналистам о преследовании в стране коммунистов, — арестовали несколько человек, применив пусть и строгие, но тем не менее вполне законные меры, что, конечно, не понравилось русским!» Но, как бы там ни было, убийство Субхи нисколько не осложнило его отношений с Советами, не заметившими потери бойца, поскольку все были реалистами.

Помните сцену из романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо», в которой во французском парламенте выкупленная графом у работорговца дочь турецкого паши Гайде обвиняет пэра Франции графа де Морсера в том, что он предал ее отца, а ее продал торговцам живым товаром?

Согласно версии великого романиста, французский офицер Фернан Мондего, который впоследствии превратился в графа де Морсера и мужа Мерседес, отправился на службу к Али-паше и предал его. Сам паша предстает в романе этаким сказочным правителем в незапятнанных белых одеждах. Хотя на самом деле все было далеко не так, и тихий и добрый Али-паша есть не что иное, как плод воображения великого романиста…

Али-паша Янинский, или, как его еще называли Али Албанский, родился в 1744 в семье местного бея. Не будучи сыном «любимой жены», Али не имел права на наследство, а посему решил проблему своего благополучия очень простым способом, принявшись грабить на больших и малых дорогах.

Во время одного из нападений он был схвачен и приговорен к… насильственному браку с одной из многочисленных дочерей Кюрт-паши из Берата. Али не испытывал особого почтения к своему тестю и, когда один из врагов Кюрт-паши пригласил его к себе на службу, без особого сожаления покинул Берат. Правда, его новый хозяин и тут всучил ему одну из своих дочерей в жены.

С помощью своего второго тестя Али сумел добиться, чтоб турецкие власти приговорили Кюрт-пашу к смерти. Али занял его место и получил звание дервен-паши. Ну а после того, как он отличился в войне с Австрией и Россией, он стал пашой Янины. Это было в высшей степени доходное место, и уже очень скоро Али-паша, занимаясь махинациями с налогами, которые оставлял себе, вместо того чтобы отправлять в Стамбул, стал одним из богатейших людей на Балканах.

Это вызвало вполне законную зависть его соседей, которые принялись натравливать на него его христианских соседей. Но все было тщетно. Воспользовавшись заключенным в 1797 году Кампоформийским миром, разрушившим политическую структуру региона, Али-паша объявил независимость Албании и стал бороться за ее признание Европой. Он попытался установить контакт с Францией, но из-за франко-турецкой войны не сумел сделать этого и остался верен султану. Что не помешало ему в очередной раз значительно расширить свою территорию за счет соседей.

Как турецкий подданный, он оказывал содействие русской средиземноморской эскадре Ушакова, отправившей ему французских пленных. Однако быстро развалившийся русско-турецкий союз не позволил ему извлечь из него еще большую пользу, и единственное, что ему оставалось, — использовать пленных в укреплении государственности. Используя свои связи с русскими, он сумел войти в доверие к христианской части населения, а затем преспокойно истребил большую его часть. Это вынудило Россию, используя свой протекторат над Ионическими островами, в 1804 году начать борьбу против Али-паши, который тут же принял сторону Наполеона.

Согласно недолговечному Амьенскому договору, Франция отказывалась от претензий на Ионические острова и близлежащие территории, которые оставались под протекторатом России и Турции. Причем русские контролировали острова, а турки — города на материке и укрепленные пункты. К великому недовольству Стамбула, несколько этих пунктов и городов были присвоены Али-пашой. Неудобный для ее хозяев слуга Турции, он истребил большую часть соседних племен, включая мятежных христиан-сулиотов, чтобы править с большой степенью автономии над внутренними районами Эпира и Южной Албании. В 1819 году он овладел важным портом на Адриатике — Паргой, а еще через несколько лет настолько укрепил свою власть и расширил владения, что не без оснований претендовал на роль независимого монарха, каковым и был признан самим Наполеоном.

Коварный и безжалостный, он представлял определенную опасность для взошедшего на престол Османской империи Махмуда II, который являлся достойным наследником своих великих предков Мехмета Фатиха и Сулеймана Великолепного. В своей роли проводника внутренних реформ Махмуд II любил видеть себя Петром Великим Османской империи.

Конечно, большое влияние на его развитие оказал его кузен Селим III, полностью посвятивший себя реформированию империи. Но, увы, он потерпел неудачу, потому, что время для таких перемен еще не пришло, и, по сути дела, он взялся за неподъемную уже изначально задачу. На данном этапе истории он был не в состоянии одним ударом изменить традиционную систему правления и создать новое государство с новыми механизмами исполнения решений и, что особенно важно, силой, способной провести их в жизнь. Сменивший его на престоле Махмуд прекрасно понимал, что ему не следует спешить и необходимо дожидаться выгодного момента, учитывая, что военные и религиозные круги были единодушны в своем противостоянии переменам.

Все это касалось и его отношений со «Львом из Янины», как современники называли грозного и свободолюбивого албанца. Он точно так же не желал никаких перемен и стремился только к одному — к полной независимости от Стамбула, а значит, и к сбору налогов и использованию их по собственному усмотрению. Это подрывало не только территориальную, но и экономическую основу Османской империи. Да и не желал видеть Махмуд II никаких независимых государей! Дурной пример, как известно, заразителен, и ему могли последовать (да уже и следовали) другие местные правители. Конечно, не все они обладали такой отвагой и решительностью, как Али-паша, да и войск у них было поменьше.

Все началось с переговоров, но они не принесли никакого результата: хлебнувший воли Али-паша решительно отвечал отказом на все предложения прекратить свою политику и подчиняться Стамбулу. Вполне возможно, что на это его толкали и агенты Наполеона, которому было выгодно иметь среди своих сторонников человека, с которым до поры до времени не мог не считаться Стамбул. Конечно, особых иллюзий в отношении Али-паши он не питал и держал его за разменную карту в своей политической игре.

Разумеется, Порта не могла открывать военные действия против Али-паши, которого признал сам Наполеон. Но стоило только императору остаться не у дел, как Махмуд все настойчивее стал требовать от своих подданных полного покорения Али-паши. Ну а поскольку заставить покориться таких людей было просто невозможно, то речь шла, конечно, о его физическом устранении. Слишком уж хорошо знал султан, как подобные Али-паше правители умели возрождаться и создавать проблемы. Да и интересы империи требовали незамедлительного приведения внутренних дел в полный порядок для дальнейшего ее реформирования.

Судя по всему, Махмуд вел свою подрывную работу в стане врага с помощью некоего очень близкого к Али-паше Исмаила. Албанец по происхождению, он из-за личной неприязни к властному и безжалостному даже к самым близким к нему людям Али-паше ненавидел его лютой ненавистью. К тому же Махмуд очень умело играл на самолюбии этого самого Исмаила и обещал сделать его после устранения «янинского льва» весьма влиятельным лицом во вверенных ему землях.

Однако Али-паша стал подозревать Исмаила и, в конце концов потеряв к нему всяческое доверие, приказал убить его. Вовремя предупрежденный, тот сумел бежать из его замка и искать защиты у своего высокого покровителя в Стамбуле. Конечно, Махмуд был не очень доволен потерей такого влиятельного лица в окружении Али-паши, но делать было нечего, и он назначил Исмаила одним из своих камергеров.

Но Али-паша настолько ненавидел Исмаила, что мог успокоиться, только увидев своего злейшего врага мертвым. Дело было за малым — проникнуть к Махмуду и покончить с его камергером. Неизвестно, как двое убийц проникли во дворец и сумели нанести ничего не подозревавшему Исмаилу множество ударов кинжалом. Однако убить его они не успели, их схватили и под жестокими пытками они назвали имя пославшего их человека.

Вряд ли покушение на Исмаила очень взволновало Махмуда, и тем не менее это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. На этот раз он не стал тратить время на пустые разговоры с Али-пашой и, объявив его мятежником и человеком вне закона, двинул на него регулярные войска. А во главе их Махмуд поставил оправившегося от ран Исмаила, которому пожаловал должность Али-паши. Султан не сомневался, что горевший жаждой мщения и возможностью стать правителем огромной территории, тот сделает все возможное, чтобы как можно быстрее покончить с мятежным пашой.

В 1819 году Али-паша вступил в союз с греками и совместно с ними поднял восстание против султана. Турецкая армия вступила в Албанию и в 1820 году осадила Янину. Осада продолжалась почти год, и султан, уже понимая, что с одним Исмаилом «янинского льва» ему не победить, двинул на него войска Хуршид-паши, который не знал себе равных в жестокости. Тот оправдал надежды султана. Действия его армии оказались настолько решительными и беспощадными, что уже очень скоро он перебил большую часть верных Али-паше солдат, а самого его загнал в хорошо укрепленный христианский монастырь у большого горного озера.

На этот раз «загнанный лев» был обречен. И дело было даже не в том, что турки превосходили численностью и были лучше вооружены. Рано или поздно должно было кончиться продовольствие, и голод заставил бы защитников крепости сдаться. Но пока они стояли насмерть. Здесь произошло то, что, возможно, дало повод Дюма говорить о предательстве Али-паши. По одной из исторических версий, султан направил к нему делегацию с грамотой о помиловании, однако в момент ее принятия турки напали на Али-пашу. Он вступил в бой и даже попытался прорвать кольцо блокады!

Но силы были неравными. Турок было во много раз больше, и последнее сражение Али-паши превратилось в самую обыкновенную бойню. Отчаянный албанец проявил все свое мужество и бился до тех пор, пока его не ударили в спину ятаганом. Полуживого, его принесли Хуршид-паше, тот приказал отрубить ему голову и вместе с головами его трех сыновей и внука отправил в Стамбул, где она и была выставлена на одной из площадей в течение трех дней.

Так закончил свои дни тот самый Али-паша, дочь которого помогла графу Монте-Кристо добиться торжества некогда попранной Фернаном Мондего справедливости. И как знать, не принес ли ему и на самом деле грамоту о помиловании кто-то из французов, с которыми у него были хорошие отношения. К сожалению, сейчас этого не скажет уже никто. Ну а сам Али Янинский стал известен благодаря великому романисту как пример великого благородства, которого у него не было и в помине…

Восток всегда был привлекателен для Запада. И не только своей философией и медициной. Все великие завоеватели шли на Восток с надеждой обрести власть над миром. Не стал исключением в этом ряду и Наполеон. Еще юношей он зачитывался подвигами Александра Македонского и был убежден, что под надлежащим управлением египетский город Александрия достигнет блестящего развития и превзойдет своим блеском и великолепием Лондон, Париж, Стамбул и Рим. Но и повзрослев, Наполеон остался при этом мнении и очень часто говорил на острове Святой Елены, что, если бы его не остановили под Аккрой, то он основал бы новую Восточную империю…

29 января 1798 года Наполеон заявил своему секретарю:

— Бурьен, я не хочу далее оставаться в Париже. Если я останусь здесь, то потону в мелочах. Все снашивается здесь. Мне мало этой маленькой Европы. Это нора крота. Не было ни великих империй, ни великих революций нигде, кроме Востока. Там живут шестьсот миллионов человек. Надо идти на Восток. Все великие имена рождались там…

Не подлежит также сомнению и то, что, предпринимая экспедицию в Египет, Директория отчасти руководствовалась политическими видами Наполеона, но в то же самое время в несравненно большей степени она являлась отражением охватившего всю Францию инстинктивного чувства, что настала пора овладеть Египтом. И 12 апреля 1798 года она назначила генерала Бонапарта командующим Восточной армией. Более того, зная его великие способности, директора были уверены в том, что он сделает больше, нежели Ганнибал, Александр и Цезарь.

С этим же убеждением ступил 1 июля 1798 года на землю Египта и сам Наполеон. Его войска сразу выступили в поход, и спустя всего несколько часов перед их глазами открылся большой восточный город. Наполеон улыбнулся. Это была та самая Александрия, которую он намеревался сделать самым великим городом в мире.

Войдя в Александрию, Наполеон обратился с воззванием к населению. «Народы Египта, — писал он, — вам будут говорить, что я пришел, чтобы разрушить вашу религию, — не верьте! Отвечайте, что я пришел, чтобы восстановить ваши права, покарать узурпаторов, и что я уважаю больше, чем мамелюки, Бога, Его пророка и Коран. Скажите, что все люди равны перед Богом, только мудрость, таланты и добродетели вносят различия между людьми…»

Готовясь к походу на Восток, Наполеон рассчитывал найти, как это уже было в Италии, союзников в лице угнетенных и недовольных. А потому и призывал египтян подняться на борьбу против военных феодалов, или, как их называли здесь, беев-мамелюков. Рисуя в воображении поход на Восток, крушение колониального могущества Великобритании, он очень надеялся, что его небольшая армия в тридцать пять тысяч человек станет всего-навсего авангардом, а основную массу бойцов составят восставшие арабы, греки, персы, индийцы и представители других народов Египта. Он поведет за собой эту могучую силу, которая сокрушит все на своем пути.

Но он просчитался… Население Египта было до такой степени забитым и отсталым, что до него просто не доходили все эти призывы к борьбе за свободу. Более того, его армия считавшаяся до сего дня освободительной, превратилась в армию завоевателей. Наполеон оказался в политическом вакууме и, в отличие от ситуации в Италии, где он покрыл себя неувядаемой славой, находился в полной изоляции от населения и мог рассчитывать только на частные успехи. Ни о каком крушении феодальной системы здесь не могло быть и речи. А учитывая малочисленность его армии и ее оторванность от основных баз, очевидно, что она была обречена на поражение. К тому же воевать ей приходилось под палящими лучами солнца в горячих песках, где арабы чувствовали себя полными хозяевами.

Наполеон быстро понял всю тщетность своих усилий и отправился в Сирию. Его поход туда был продиктован и стратегическими целями, поскольку он начал движение навстречу турецкой армии. Тем не менее война в Египте оказала пагубное влияние и на французскую армию, и на самого Наполеона.

Но это вовсе не означало, что Наполеон спасовал перед выпавшими на его долю трудностями. Напротив, именно в Египте, где его армия столкнулась с невиданными доселе трудностями, он проявил потрясавшую всех энергию и несгибаемую волю. Его солдаты снова одерживали блистательные победы, и когда после изнурительного похода по раскаленным пескам Даманхурской пустыни перед французскими солдатами появилась легкая и сильная кавалерия мамелюков, началась знаменитая битва у пирамид, и именно тогда Наполеон произнес свою знаменитую фразу. «Солдаты, — воскликнул он, — сорок веков смотрят на вас!»

Удар египетской кавалерии был ужасен. Армия, покрытая золотом, быстрая, как ветер, накатывалась на французские каре, рубя стволы ружей саблями, закаленными в Дамаске. И тем не менее ее ожесточенные атаки разбивались, не в силах преодолеть мужество французских солдат. Каждый раз всадников встречали потоки раскаленного свинца, и они вынуждены были отступить, оставляя на поле битвы сотни раненых бойцов и изуродованных лошадей. На переломе дня египетские воины не выдержали и, вместо того чтобы в яростном порыве броситься на французов, устремились в пустыню и исчезли в вихре песка.

Сражение закончилось полным разгромом Мурад-бея, и Наполеон вступил в Каир. В те же дни Клебер завоевал дельту Нила, а Дезе нанес страшное поражение остаткам армии Мурад-бея при Седимане и завладел Верхним Египтом. Но увы… далеко не все шло так у Наполеона. Первого августа адмирал Нельсон напал на французский флот в Абукирском заливе, и на следующий день тот перестал существовать. Это страшное и унизительное поражение повлекло за собой трагические последствия для всей французской армии в Египте.

Уничтожение французского флота произвело на солдат гнетущее впечатление, и они уже начинали роптать в выжженной безжалостным солнцем пустыне, совершенно не понимая, за что победителей Италии обрекли на такие страшные страдания вдали от родной земли.

Да и сам Наполеон, если верить его секретарю Бурьену, пребывал в мрачном настроении. Но виду не подавал и с присущей ему энергией взялся за переустройство Египта. Однако все было напрасно — страна не принимала его, арабы постоянно восставали: не помогали ни расстрелы, ни жестокие репрессии. Наполеон и его армия оставались чужими в песках.

Долго так продолжаться не могло, и Наполеон лихорадочно искал выхода из той мышеловки, в которой он оказался по собственной воле. Куда? Да в Индию, конечно, куда же еще! И в конце января он послал письмо с курьером Типу-Султану, в котором писал: «Вы, верно, уже осведомлены о моем приходе к берегам Красного моря с неисчислимой и непобедимой армией, исполненной желания освободить вас от оков английского гнета». В феврале 1799 года армия выступила в поход, и к марту следующего года Наполеон рассчитывал выйти на берега Инда.

Путь был труден, но солдат воодушевляло то, что они наконец оставляют эту проклятую пустыню. Тем более что Наполеон снова одерживал одну победу за другой. После тяжелейших боев пали Яффа и Хайфа, была отнята у турок Палестина. В середине марта армия подошла к стенам старинной крепости Сен-Жан д’Акр. И, как вспоминал потом Бурьен, при виде крепости Наполеон сказал: «Моя судьба заключена в этой скорлупе». Конечно, Сен-Жан д’Акр был достаточно укрепленным городом и мало был похож на скорлупу. Но в остальном Наполеон был прав. Отсюда открывались дороги на Дамаск и Алеппо, и он уже видел себя новым Александром Македонским, перед которым склоняли головы целые народы. Дело было за малым: взять Сен-Жан д’Акр, выйти к Дамаску, пройти стремительным победоносным маршем к Багдаду и уже оттуда отправиться в Индию!

Защитой крепости руководил старый знакомый Наполеона еще по парижской артиллерийской школе, Ле Пикар де Фелиппо, который люто ненавидел маленького корсиканца. В их бытность в школе они не раз дрались, и чаще всего победа была на стороне всегда стоявшего до последнего Наполеона. Но то были детские забавы. Теперь каждому из них предоставлялась прекрасная возможность раз и навсегда покончить со своим врагом…

После первой же атаки Наполеону стало ясно, что не зря его бывший однокашник считался одним из лучших учеников парижской школы. Оборону он построил на самом деле превосходно! Обычная осада была невозможна, и взять город можно было только штурмом. Три атаки последовали одна за другой, но крепость и не думала сдаваться. Во время одной из них у самых ног Наполеона упала бомба. Два гренадера бросились на него, закрыв его своими телами. И судьба отблагодарила их за преданность. Ни один осколок не задел смельчаков, и Наполеон сделал одного из них генералом.

Шестьдесят два дня длилась осада неприступной крепости, положение французской армии ухудшалось с каждым днем, солдаты умирали от ран и чумы. Все попытки взять крепость приступом не удались, и всем стало ясно, что великий генерал потерпел свое первое поражение. Понимал это и сам Наполеон…

И как ни велика была его жажда славы, ранним утром 21 мая он отдал приказ отходить. То было страшное отступление. Нещадное солнце, отсутствие воды, раны делали свое дело, и армия таяла буквально на глазах. Над упавшими духом солдатами кружили невиданные птицы, и стоило кому-нибудь из людей упасть, как они набрасывались на несчастного и разрывали его своими железными клювами на части.

Двадцать пять дней длилось это страшное отступление, во время которого чуть ли не треть армии навсегда осталась в песках. Наполеон приказал отдать всех лошадей больным и раненым и шел впереди армии, не испытывая, как всем казалось, ни усталости, ни жажды. О чем он думал в эти дни, одни из самых печальных в его жизни? О том, что завоевание мира есть лишь миф, который очень похож на те самые миражи, которые он уже много раз видел в пустыне? Стоило только подойти к плескавшемуся всего в нескольких метрах озеру, как вместо него он видел точно такие же раскаленные пески. Кто знает… Несомненным было лишь то, что в какой уже раз притягивавший всех завоевателей Восток не дался им в руки и, поманив сладкой несбыточной мечтой, в какой уже раз заставил пережить жестокое поражение…

Тот, кто видел японскую кинохронику времен Второй мировой войны, не мог, конечно, не запомнить кадры, на которых были запечатлены камикадзе. А их, надо заметить, в японской армии хватало — тысячи молодых людей почитали за честь врезаться на торпеде или на самолете во вражеский корабль или склад и отдать жизнь за императора.

Трудно сказать, что на самом деле творилось в душе этих людей, когда они с улыбкой садились в самолет, выпивали рюмку сакэ и отправлялись на свое единственное в жизни боевое задание. Первое и последнее. Они умирали в считанные минуты, но готовились к смерти всю свою жизнь, ибо жили по законам бусидо — знаменитого самурайского кодекса чести. И, конечно, в императорской армии делалось все для поддержания этого самого духа, поскольку политикам всегда было выгодно иметь в своем распоряжении людей, которые в любую минуту могли бездумно пойти на смерть.

Но ничего нового политики времен Второй мировой войны не выдумали, и начало воспитанию этих смертников было положено еще в начале XVII века, когда в Японии закончились феодальные войны и князь Иэясу Токугава разгромил своих противников. Тогда император передал ему политическую власть в стране и назначил военным правителем Японии, или сёгуном.

Так было положено начало военно-бюрократическому тоталитарному режиму, целью которого являлось обеспечение твердого порядка, основанного на господстве феодалов. Титул и власть сёгуна стали наследственными, он фактически управлял страной при царствующем императоре.

Сёгуны должны были опираться на какую-то достаточно мощную силу, способную не только держать в повиновении народ, но и отражать врагов. Такой силой стали самураи, представлявшие собой военно-служилое дворянство и являвшиеся, по своей сути, профессиональными военными. Уже в XVII веке в Японии насчитывалось около полумиллиона самураев.

Их воспитанию придавалось первостепенное значение, поскольку именно от их профессиональной и психологической подготовки зависела жизнь их господ. Со временем появилась целая система нравственной, физической и военной подготовки самураев. Звание самурая в средневековой Японии было наследственным, поэтому в отличие от спортивных секций, куда тренеры отбирают самых крепких и способных, воспитание самурая начиналось со дня его появления на свет. Какими бы ограниченными врожденными способностями ни обладал родившийся ребенок, но именно ему предстояло повторить путь отца.

С самого раннего возраста мальчика закаливали, учили скакать на лошади, переносить голод, стрелять из лука и рубиться на мечах, бороться, плавать и, конечно, терпеть боль. Путем кропотливой работы постигалось великое искусство боя, мгновенная реакция и потрясающая координация движений. И все же считалось, что сделать молодого человека искусным воином куда легче, нежели привести его в надлежащее для его господ состояние духа. Невозможно представить себе самурая, который не умел бы стрелять из лука или пользоваться мечом, но какой был бы во всем этом толк, если бы воина, находившегося на службе феодала, можно было запугать или подкупить! Поэтому главным в воспитании будущего самурая считалась все же психологическая подготовка.

Мальчику с младых ногтей внушали презрение к смерти и преданность своему хозяину. «Трус, — было написано в одной из самурайских книг, — умирает каждый день, настоящий воин — только один раз!» Более того, в Японии для готовящихся стать самураями мальчиков с некоторых пор стали устраивать ежегодные праздники, так называемые танго-но сэкку, которые сохранились и по сей день.

В этот день в домах выставляли миниатюрные доспехи, которые надевали на специальных кукол, луки, мечи, знамена, стрелы, и именно эти атрибуты должны были воспитывать в будущих самураях воинственность, уважение и благоговейное отношение к военному снаряжению и ремеслу самурая. Ну и, конечно, на праздниках было много изображений карпов, которых делали из цветной ткани или бумаги и поднимали на бамбуковых шестах над каждым домом, где жили мальчики, и число таких карпов равнялось количеству сыновей в семье. Как и мечи, карпы символизировали «мужественную добродетель», то бишь «военную». Карпы и поныне являются в Японии символами смелости, воли и несокрушимого духа. И будущие воины должны были с такой же решительностью преодолевать все жизненные преграды, с какой эти рыбы преодолевают бурные потоки.

Но было и еще одно, что, по мнению самураев, делало именно карпа незаменимым примером в воспитании их детей: только эта рыба на кухонном столе не вздрагивала после удара поварского ножа. Такое же бесстрашие должны были проявлять будущие самураи на поле битвы, и не случайно карп появился в виде амулетов в храме бога войны Хатимана.

Как уже говорилось выше, регулятором жизни и поведения самурая служил бусидо — кодекс самурайской чести, высшей доблестью, в котором считалась готовность сделать харакири — самоубийство путем вспарывания живота. Согласно даосским и буддийским верованиям, жизненный центр любого человека находился ниже пупка в так называемом тандене, и именно туда должен быть нанесен удар. Харакири делали мечом по специальному обряду. При этом было не важно, как сделан надрез, главное, чтобы внутренности выпали наружу, а совершивший обряд харакири умер.

Харакири совершали по самым разным причинам, к которым относились смерть господина, оскорбление чести и совершение неэтичного поступка. Но бывали случаи, когда к харакири мог приговорить суд. В историю японского самурайства навсегда вошел случай с тремя братьями, которые попытались убить своего сёгуна. Дабы избежать дальнейших осложнений, суд приговорил к харакири не только покушавшихся на жизнь своего господина, но и их восьмилетнего брата. Мальчик сел между братьями, которые, истекая кровью, показали ему, что надо делать. И восьмилетний ребенок не опозорил своего рода.

Что же касается самого бусидо, то он представлял собой некую весьма удачно подобранную смесь из синтоизма, буддизма и конфуцианства. Из синтоизма — древней японской религии — бусидо заимствовал идеи патриотизма и преданности императору, доведенные до абсолюта. Китайский чань-буддизм предлагал пути психологической подготовки путем медитации и устранения в сознании разницы между жизнью и смертью. Это давало возможность любому бойцу не думать о смерти в минуту опасности, а значит, и не бояться погибнуть. Что же касается конфуцианства, то из него бусидо позаимствовал идеи строгой иерархии в обществе и государстве, превосходства высших по положению над низшими и безусловного соблюдения раз и навсегда установленного порядка.

Понятно, что подобное воспитание было направлено на то, чтобы самурай беспрекословно выполнял свои обязанности, и главными принципами бусидо стали верность господину, долг, мужество и скромность. При этом самураю раз и навсегда давали понять, что содержавшиеся в бусидо идеи не подлежат ни обсуждению, ни малейшему изменению. А раз так, то вывод был один: самурай, не задумываясь и не рассуждая, был обязан с радостью отдать жизнь за своего господина.

Кроме чисто профессиональных особенностей, присущих сословию воинов, самурай, по бусидо, должен был иметь такие качества, как благожелательность, милосердие, жалость, великодушие, симпатию к людям. Правда, и здесь были свои «но». Вся эта благожелательность и милосердие не распространялись на тех, кто стоял ниже самураев на социальной лестнице, и они были грубы и заносчивы со всеми теми, кого принято называть третьим сословием. Они имели на это право, поскольку один из законов Токугавы разрешал «зарубить на месте» любого простолюдина, который недостойно вел себя по отношению к самураям.

Самураи не знали огнестрельного оружия, и именно это спасло Японию от проникновения в нее европейцев. Все началось в середине XVI века с появления на островах португальцев, которым была разрешена пропаганда католичества. Они же и привезли в Японию огнестрельное оружие в обмен на золото. Но когда феодалы вооружили им своих крестьян и те перебили в первом же бою отборный отряд самураев, всем стало ясно, чем для Японии может закончиться дальнейшее проникновение европейцев на острова. Ломался не только установленный и казавшийся незыблемым порядок, ломалась идеология. Да и зачем надо было воспитывать смелых и готовых на все воинов, если их можно было стрелять, как куропаток, не выходя из камышей!

Увидели правители прямую угрозу своей власти и в христианстве, поскольку под влиянием европейских миссионеров в него начинало верить все большее количество крестьян и другого простого люда. И когда в 1637 близ Нагасаки вспыхнуло крестьянское восстание и вооруженные португальцами крестьяне-христиане лупили почем зря брошенных на подавление бунта самураев, сёгун запретил миссионерскую деятельность и наглухо «закрыл» Японию для иноземцев. Любой прибывший в Японию иностранный корабль подлежал уничтожению, а его экипаж — смертной казни. И этот «железный занавес», с одной стороны, в значительной степени сохранил самобытную японскую культуру и тот же институт самурайства, но в то же время в значительной степени затормозил ее развитие.

Не случайно за 250 лет существования сёгуната Токугава ничего не изменилось ни в идеологии самураев, ни в их воспитании. Но нельзя навсегда отгородиться от внешнего мира, и со временем стало ясно, что даже целое войско самураев не способно воевать с небольшим, но хорошо вооруженным отрядом из более развитых стран. Феодализм изжил себя, а вместе с ним изжил себя и институт самурайства.

Буржуазная революция 1867 года упразднила все сословия и сделала всех граждан равными перед законом. Начавшаяся через пять лет военная реформа отменила самурайское ополчение и ввела всеобщую воинскую повинность. Конечно, в новой армии уже не было мечей и луков, и тем не менее самураев в ней хватало. Да и кому было еще идти служить в нее, как не этим воинам, прекрасно подготовленным физически и психологически. И ничего удивительного и уж тем более странного в том, что командные посты доставались именно выходцам из самурайских семей, не было. Скорее это было закономерным. Разумеется, никто и не подумал отменять бусидо, и по всей армии насаждался «самурайский дух» с его слепой верой в авторитеты, нетерпимостью к низшим по положению и презрением и жестокостью по отношению к другим народам.

Делалось это с определенной целью. Ведь главными чертами внешней политики императорской Японии вплоть до 1945 года стали колониальные войны и стремление покорить страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. Власти желали иметь в своем распоряжении готовых на все не рассуждающих солдат. И надо отдать им должное, они таких воспитывали. В отряды камикадзе было невозможно попасть, и самураи-торпеды и самураи-самолеты точно били в цель во имя Японии и императора.

Конечно, в новых условиях уже вряд ли было возможно точно так же возрождать самурайский дух, как это делалось раньше, поскольку после Второй мировой войны Японии было запрещено иметь армию. Но это вовсе не означало, что с ним было раз и навсегда покончено. Идеи, как известно, не умирают, а могут только изменяться и приспосабливаться к новым условиям, что произошло с идеей сумурайства. Прекрасная иллюстрация — пример основателя одного из самых жестоких стилей карате Оямы.

Кореец по происхождению, занимаясь боевыми искусствами в Японии, он не мог пройти мимо бусидо. Так у него появилась философская теория, проповедовавшая презрение к смерти, верность долгу и преданность избранному делу. Ну а те долгие философские беседы, которые он вел со своими великими учителями, еще больше утвердили его в правильности выбранного им пути.

Когда началась война, он решил стать камикадзе и именно в этой ипостаси послужить своей родине, своему императору и себе самому. Но летчиком-смертником он стать не успел. Война кончилась, и… на какое-то время жизнь потеряла для него смысл. Поражение японцев, воспитанных на самурайских традициях, явилось для Оямы настоящей трагедией, поскольку святые для него идеалы бусидо оказались разбитыми. Отчаявшийся и разуверившийся, он пустился в самые рискованные авантюры и в конце концов оказался в тюрьме за драку с американскими солдатами, в которой попытался выплеснуть все свое разочарование жизнью.

В тюрьме у него было достаточно времени для раздумий, и именно тогда в нем совершился тот духовный перелом, в результате которого он снова обрел смысл жизни. Нет, считал он, с поражением в войне его жизнь не закончилась, и он обязан идти сам и вести за собой других по пути самосовершенствования. И этот путь должен был стать путем бойца карате! Он создаст собственный стиль и будет готовить новое поколение воинов, крепких духом и телом, и, дабы еще больше укрепить дух и закалить тело, этот стиль будет самым жестким контактным стилем, исключающим для занимавшихся им возможности к отступлению. И, что бы там ни говорили об исканиях Оямы, в основе его, как ему казалось, новой философии лежало все же возрождение той самой самурайской Японии, но только уже в новых условиях. И властям даже не пришло в голову запрещать развитие созданного Оямой стиля. Да и зачем? Ведь в случае нужды этих прекрасно подготовленных молодых людей будет нетрудно направить в нужное русло…

Что же касается потомков бывших самураев, то они создали несколько общественных организаций, которые изучают историю военного сословия феодальной Японии, гордятся его заслугами и высоким профессионализмом и, конечно, мечтают о возрождении былого военного величия своей страны…

В апреле 1931 года по инициативе Ататюрка, намеренного подкрепить политический суверенитет государства созданием национального языка и истории, в Турции было образовано «Историческое общество». И увлечение историей лидера Турции было далеко не случайным. Ведь именно в те годы возникла теория национального самоопределения, согласно которой владение той или иной территорией должно было подтверждаться «историческими правами» на нее.

Да и было это не увлечением, а созданием самой настоящей идеологической базы, позволявшей превозносить и оправдывать определенные политические цели. Так было всегда, и ни для кого не являлось секретом то, что англичане, натравившие греков на турок в 1919 году, шли на откровенную фальсификацию истории, заявляя на весь мир о том, что Западная Анатолия должна была принадлежать Греции в силу того, что именно там в древние времена существовала греческая цивилизация. Не отставали от них и итальянцы, рассматривавшие Средиземное море как внутреннее море Италии и тоже ссылавшиеся на те далекие времена, когда Анатолия входила в состав Римской империи.

В свете этой теории сразу же возникал вопрос: как же быть в таком случае с Турцией, чья территория пестрела памятниками, оставленными хеттами, греками, византийцами, римлянами, армянами и еще десятком народов? Ведь это означало, что пришедшие позже всех в Малую Азию турки не имели никаких «исторических прав» на свою землю!

Кемаля подобные воззрения не устраивали, и для того чтобы выбить почву из-под ног у подобных толкователей истории с весьма далеко идущими геополитическими целями, Кемаль призывал турецких историков найти предков современных турок среди древнейших обитателей Малой Азии. «В мире, — заявил Кемаль приглашенным им для работы ученым, — нет более великой и почитаемой нации, нежели турецкая, и она являлась таковой и до принятия мусульманской религии!»

Принявшийся за работу вместе с учеными Кемаль диктовал им целые куски и постоянно вносил свои исправления, и уже в тридцатом году в стране появились «Очерки турецкой истории», повествующие о том, как тюрки переселялись со своих родных мест в Центральную Азию и вносили решающий вклад в развитие мировой цивилизации.

Отдавая дань истории, Кемаль не мог пройти и мимо языка, поскольку у прародительницы мировой цивилизации должен был быть и соответствующий ее высокому статусу язык. В 1932 году было создано «Общество турецкого языка». Дабы доказать первичность турецкого языка, Кемаль взял за основу теорию известного австрийского лингвиста Х. Квергича, согласно которой все языки произошли из восклицаний древнего человека, наблюдавшего природу. Разумеется, первое такое восклицание принадлежало туркам!

С подачи Кемаля эта гипотеза была переработана турецкими лингвистами в «солнечную теорию». Исходившие из того, что главным культом древнего человека был культ Солнца, а самым простым звуком человеческой речи «а», они объявили турецкое слово «аг» («свет, белый») изначальным словом всех языков мира. И само слово «ариец» являлось, по их мнению, производным от слияния «аг» и «ар», где под последним словом подразумевалось турецкое «ер» — «мужчина, человек». Именно это и дало повод создателям «солнечной теории» провести неразрывную связь между арийцами и турками и перенести прародину первых в Среднюю Азию.

Конечно, здесь было много надуманного, и тем не менее в тезисе об автохтонности турецкого народа доля истины, конечно, была! Современные турки и на самом деле являются преемниками и продолжателями истории всех тех народов Малой Азии, которые населяли ее до прихода сюда тюркских племен и вошли затем в состав турецкой народности и нации. Более того, в определенной степени турки, несомненно, являются и потомками древнего населения Малой Азии, а современные этнографы и лингвисты выделяют в турецкой нации все больше этнографических и языковых особенностей, восходящих к таким древним и ныне уже исчезнувшим народам Малой Азии, как хетты и фригийцы.

Впрочем, те же особенности прослеживаются и у армян, греков, курдов, грузин и многих других наций. Сведения о древних тюрках и на самом деле уходят в седую старину. Помимо упоминания о легендарной прародительнице тюрок волчице и поражении, которое они потерпели от гуннов, в древних китайских летописях говорится о вынужденном переселении тюркских племен под натиском жуань-жуаней в V веке из района, расположенного к северо-востоку от Тянь-Шаня на Алтай.

Собственно, именно с Алтаем связывается первое упоминание о племенном союзе «тюрк». Правда, оно не было связано с каким-то одним кочевым племенем и было дано этнической общности, в которую входили как местные, так и пришлые племена. И именно из Центральной Азии начинается через столетие выход на историческую сцену племенного союза «тюрков» и развитие древнетюркской государственности каганатов.

В XI веке тюркские племена огузов вторглись в Малую Азию и создали на землях захваченной ими Византии крупное государство сельджуков, простиравшееся от Средней Азии до Средиземного моря. Однако уже в XIII держава Великих сельджукидов распалась на ряд отдельных княжеств, среди которых на рубеже XIII–XIV веков выделилось Османское княжество, получившее свое название по имени сына основателя правящей династии Османа.

В XIV–XVII вв. это княжество превратилось благодаря успешным походам турок-османов в огромную Османскую империю, в состав которой входили Малая Азия, Балканский полуостров, арабские страны Юго-Западной Азии, Северной Африки, Кипр и другие острова Восточного Средиземноморья, северное побережье Черного моря до Кубани и часть его восточного побережья, Азов, Южная Грузия, часть Армении и Курдистан. Османские князья стали султанами, а затем и халифами духовными главами мусульман всего мира.

Другое дело, что вдохновленные «Отцом нации» турецкие историки стали чрезмерно увлекаться в своих весьма вольных выводах. Большинство же из них вообще стали сторонниками теории, доказывающей существование обитания турок как этнической общности чуть ли не со времен неолита. И основной мыслью у многих из них стало, что колыбелью мировой культуры была Средняя Азия, в понятие которой входили также Алтай и Памир, где тюрки появились как культурная белая раса уже в IX тысячелетии до н. э.

Ну а на вопрос были ли тюрки и на самом деле прародителями человечества, сейчас уже вряд ли кто сможет ответить. Впрочем, кто знает, возможно, пройдет еще несколько десятков лет, и быстро шагающая вперед наука разгадает и эту вековую тайну человечества…

После окончания Второй мировой войны специальная комиссия при конгрессе США изучала деятельность советского разведчика Рихарда Зорге. К каким выводам она пришла, так пока и остается тайной, но не исключено, что больше всего американцев интересовала причастность Зорге к трагедии американского флота в Пирл-Харборе.

Зачем специальной комиссии надо было изучать деятельность разведчика, который работал на союзника Америки, а значит, и на сами Соединенные Штаты? Неужели СССР было выгодно уничтожение американского флота?

Прежде чем ответить на этот вопрос, надо вспомнить тот расклад сил, который сложился в мире к декабрю 1941 года, то есть к тому времени, когда японская авиация нанесла свой удар по базе американцев на Гавайских островах.

А расклад был таков: Германия в этот момент находилась в состоянии войны с Англией и Россией, и положение обеих этих стран оставляло желать лучшего. Конечно, Германии было крайне невыгодно вступление в войну США с ее огромной сухопутной армией и мощным флотом на стороне Англии и России. И случись такое в самом начале войны, США при поддержке английского флота и авиации могли поставить Германию на грань гибели уже в середине 1942 года.

Какой же был выход? Да очень простой! Надо было стравить своего потенциального врага со… своим союзником Японией, обладавшей мощной армией. Только и всего! На чем можно было сыграть? На желании Японии расширить свои территории. Но вот за счет каких именно территорий? Ответ лежал на поверхности: за счет Юго-Восточной Азии! Почему? Да только потому, что Япония вовсе не была заинтересована, как это принято считать, захватывать советские территории из-за их полнейшей неразвитости, полного отсутствия дорог, непроходимой тайги и необходимости огромных капитальных вложений, которые Япония просто не могла себе позволить.

Да и зачем было ломать себе голову в морозной Сибири, связь с которой проходила через охваченный постоянными восстаниями Китай, и держать там огромную армию, кормить и одевать ее? Другое дело — Филиппинские и Гавайские острова, Марианские острова, Индонезия и другие страны. Каждую из этих территорий можно было контролировать небольшими воинскими частями, которые кормило бы местное население. К тому же там находились богатые минеральные ресурсы, которых сама Япония была лишена. Ну а снабжение можно было обеспечить с помощью огромного японского флота, у которого не было ни одного серьезного противника на море, за исключением США.

И тем не менее нападать на американский флот Япония не спешила. Почему? Да только потому, что промышленные концерны являлись «наследниками» крупнейших феодальных кланов. Один из них контролировал армию, другой — флот, и между ними постоянно шла нешуточная борьба. По сути дела, именно эта борьба в те годы составляла основу внутренней политики японской империи, и до самого декабря император Хирохито, которого, образно выражаясь, тянули в разные стороны, так и не мог принять окончательного решения.

Армейские генералы видели целью своей дальнейшей экспансии Китай, Монголию и восточную часть СССР. Что же касается флота, то они отводили ему роль перевозчика войск и вооружения с Японских островов на континент. Адмиралы же считали главным направлением японской экспансии Китай, Индокитай, Индонезию и острова Тихого океана. Армии же они отводили роль оккупационных войск на захваченных территориях. Противоречий у обеих партий не было только в отношении Китая. Но и здесь интересы Японии пересекались с интересами США, что так или иначе делало неизбежным ее столкновение с американцами. И все же, несмотря на все оказываемое на него давление, император Хирохито не спешил начинать войну, поскольку американцы были сильнее, и японские эксперты сами признавали это.

Но американцы сами подтолкнули Японию к «южному варианту», наложив эмбарго на поставки ей нефти. Ну а поскольку наиболее близким источником нефти были ее месторождения в Индонезии, именно этот фактор и решил дело. И как только в высших эшелонах власти было принято именно такое решение, Япония делала все, чтобы исключить любое военное столкновение с СССР. Что, в свою очередь, позволило командованию Красной армии снять дальневосточные дивизии с границы в октябре-ноябре 1941 года и бросить их в контрнаступление под Москвой. Маньчжурская граница оказалась практически незащищенной, и если бы японцы все же решились напасть на Советский Союз, он потерял бы дальневосточные районы. Теперь Японии оставалось только покончить с американским флотом и лишить таким образом США возможности проводить свою политику в данном регионе.

При чем здесь Зорге? Только при том, что СССР была выгодна война Японии с США, и Москва всячески подталкивала Японию к этому, чтобы обезопасить свои восточные границы и перевести оттуда войска под Москву. Парадокс, но именно в тот момент интересы Германии и России совпадали. Ведь война с Японией так или иначе, но отвлекла бы США от театра военных действий в Европе и задержала бы открытие второго фронта. И, учитывая тот фактор, что Зорге был близок к германскому военному атташе Эйхану Отто, можно предположить, что именно под его нажимом тот оказывал определенное давление на премьер-министра Японии и наиболее заинтересованных в войне военных. Почему Германии была выгодна война Японии с США на море, а не нападение Японии на Советский Союз?

Здесь можно только строить гипотезы, например что зимой 1941 года Гитлер был уверен в победе и не желал вмешательства американцев в Европе. Хотя по большому счету вряд ли можно переоценивать влияние Германии на политику Японии, которая не скупилась на обещания, но выполняла лишь те из них, которые были ей выгодны. И напрасно фюрер ожидал объявления Японией войны России после того, как объявил войну США после начала боевых действий на Тихом океане. Не объявили японцы войну СССР и в 1942 году, не считая нужным помогать Германии в решении ее проблем.

Более того, японцы и не надеялись победить США, поскольку отдавали себе отчет в безнадежности войны против сильнейшей в экономическом отношении державы мира. И ставку они делали на упорную оборону захваченных территорий, с помощью которой намеревались вызвать в США антивоенные настроения. Общественное мнение и должно было потребовать заключения мира на выгодных для Японии условиях. И кто знает, чем бы на самом деле закончилось это противостояние, если бы не проигранное Японией сражение у Мидуэя.

Япония напала на Пирл-Харбор и уничтожила часть американского флота, однако авианосцы, которые являлись основной целью, остались целы. Но здесь появляется другая загадка, и невольно возникает вопрос: почему США, после того как премьер-министр Конноэ ушел в отставку и всем было уже ясно, что пришедшая к власти партия не остановится ни перед чем, так небрежно отнеслись к возможности нападения? Можно подумать, что у американцев не было ни разведки, ни своих людей в правительстве Японии и в военных кругах. Да и не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что рано или поздно эмбарго заставит японцев пойти на крайние меры. И тем не менее…

Конечно, можно поведать расхожую историю о том пренебрежении, какое американцы испытывали к японцам. Да, большинство американских военных считали японцев ни на что не способными макаками, но все же речь шла о войне, и отношение должно было быть соответствующим. И, как представляется, бойня в Пирл-Харборе ударила скорее по моральному состоянию американцев, нежели по их флоту, который был восстановлен настолько быстро, что уже с лета 1942 года японцы начали терпеть поражения. Что же касается причин этих поражений, то они лежали на поверхности. Техническое и численное превосходство американцев, более высокий уровень подготовки американских солдат и офицеров, расшифровка японских радиопереговоров и вера США в победу.

Есть одно таинственное обстоятельство. За шесть месяцев до Пирл-Харбора министр иностранных дел Японии принимал все мыслимые усилия для того, чтобы нормализовать отношения с США. Однако те и не подумали протягивать руку японцам, несмотря на то что японцы уже приняли решение в случае невозможности добиться своих требований начать боевые действия. Ну а после того как премьера Конноэ сменил воинственный генерал Тодзё, который всегда выступал за войну и был против вывода войск из Китая, всем стало уже окончательно ясно, что война не за горами. Оказавшись в тисках нефтяного эбмарго и перед неизбежностью потери части своих континентальных владений в Китае, что могло пошатнуть трон, Хирохито был вынужден начать боевые действия.

8 ноября императору во всех подробностях доложили о подготовке операции в Пирл-Харборе. Стратегический замысел строился на том, что по завершении в южных районах Тихого океана первой стадии наступления будет создана «неуязвимая» система обороны экономики, способная выдержать долгую войну. На рассвете 8 декабря императорский флот вместе с сухопутными войсками нанесли стремительный удар по Кота-Бару, час спустя атаке подверглась военно-морская база США в Пирл-Харборе, а еще через несколько часов — военно-воздушная база Клар на острове Лусон. И теперь президенту Рузвельту предстояло ответить на вызов, брошенный ему страной, которая, по его глубокому убеждению, не представляла никакой опасности для США…

Интересное наблюдение. Несмотря на развитие последующих событий, все участники этой истории достигли желаемого. Япония захватила огромные территории, СССР обезопасил свои границы, Германия отсрочила вступление США в войну на Европейском континенте. Ну а какую роль сыграл во всех этих событиях Зорге, если он, конечно, причастен к ней, мы пока можем только догадываться…

Алмаз считается самым красивым, самым твердым, самым дорогим и… самым кровавым драгоценным камнем на свете. Колониальная политика Англии принесла ей несметные сокровища. При королевском казначействе была учреждена специальная должность хранителя алмазов. Не только в Англии, но и в России алмазы стали главным талисманом — хранителем власти, жизни и имущества.

Сам по себе алмаз ничего не стоит и становится настоящим произведением искусства лишь после того, как человек придаст ему совершенную и законченную форму, превратив его в бриллиант. Чтобы научиться гранить алмаз, понадобились целые поколения ювелиров, сотни лет и десятки тысяч проб, наблюдений и поисков. Но есть еще один показатель — стоимость любого знаменитого бриллианта многократно возрастает, если за его сверкающими гранями стоят суеверия, мистические наговоры и, конечно, легенды. Вряд ли есть другой камень, с которым были бы связаны такие таинственные и кровавые истории…

Истории знаменитых камней настолько причудливы и порою невероятны, что нередко затмевают собой любые выдумки и сказки. Например, история знаменитого на весь мир алмаза «Питт», или, как его еще называют, «Регент»…

Она началась на легендарных копях Голконды в Индии, где раб-туземец по имени Рабас нашел крупный камень редкой красоты. Он сразу же понял, что, обладая таким алмазом, сможет обеспечить себе будущее. Оставалось только вынести камень с карьера, что было практически невозможно. Рабов тщательно обыскивали и любого, кто посягал на собственность хозяина, убивали, а тело несчастного выбрасывали в джунгли на съедение гиенам и шакалам.

Рабаса подобная участь не прельщала, и он решил спрятать камень в… собственном теле. Что тоже оказалось делом нелегким, поскольку найденное сокровище было размером со спичечный коробок. Тем не менее Рабас сумел его спрятать в глубокой ране на бедре, которое он рассек острым ножом. Через несколько дней рана начала гноиться, и Рабас попросил надсмотрщика разрешить ему сходить к расположенному неподалеку святому источнику и залечить рану с помощью целебной воды.

На счастье Рабаса, надсмотрщик лишь скользнул брезгливым взглядом по пропитанной гноем повязке, от которой шел дурной запах, и, поморщившись, взглянул на одного их охранников.

— Проводи!

Даже и не подумав мыть рану, Рабас изо всех сил ударил не ожидавшего ничего подобного охранника по голове толстой палкой и бросился в джунгли. Через минуту охранник пришел в себя и поднял тревогу, и на поиски Рабаса отправился целый отряд. Однако его так и не нашли. Рабас все рассчитал правильно — зная что его будут искать, бежал перед самым заходом солнца. А искать даже самый дорогой алмаз в мире в ночных джунглях, где резвились тигры и пантеры, желающих не было.

После двухнедельных скитаний по джунглям Рабас добрался до реки Кришны, в устье которой лежал Мадрас, крупный портовый город, в котором было полно купцов и богатых иностранцев, способных дать хорошую цену за камень. Однако он настолько устал, что был уже не в силах добраться по реке до города и был вынужден искать сообщника. Рана нагноилась еще больше, Рабас очень ослаб и нуждался в помощи врача, поскольку в любую минуту могло начаться заражение крови.

Платить ему было нечем, и Рабас рассказал об алмазе матросу небольшого суденышка и в счет будущих прибылей попросил доставить его в Мадрас. Конечно, тот согласился. Но на середине реки не выдержал искушения и ударом весла убил Рабаса. Благополучно прибыв в Мадрас, он по бросовой цене отдал доставшееся ему сокровище одному из торговцев и отправился в таверну обмыть сделку. Вырученые деньги не пошли ему впрок. Трудно сказать, замучила ли матроса совесть или он допился до белой горячки, но через полгода он повесился.

Что же касается алмаза, он к этому времени оказался у английского губернатора форта Святого Георга в Мадрасе Вильяма Питта. Хорошо понимая, владельцем какого сокровища он стал, тот приказал огранить камень и стал обладателем совершенного бриллианта чистой воды размером 30ґ29ґ19 мм. Уже тогда «Питт», как стали по имени его хозяина называть алмаз, вошел в списки сокровищ мирового класса.

Трудно сказать, каким образом, но история алмаза стала известна Вильяму, и, как человека суеверного, его очень страшило зловещее прошлое его сокровища. Он прекрасно понимал, что желающих обладать таким редким камнем будет все больше с каждым днем и рано или поздно владельца обязательно убьют. Но в то же время ему было несказанно жаль расставаться с драгоценным камнем. В конце концов страх за жизнь пересилил, Питт вступил в долгий и трудный торг и в конце концов продал алмаз регенту Франции герцогу Орлеанскому, который уплатил за камень в тысячу раз больше, нежели за него платил сам Питт. И, забегая вперед, скажем, что в 1791 году международная комиссия ювелиров оценила алмаз в 12 миллионов франков, что было в четыре с половиной тысячи раза больше того, что в свое время за него получил убийца Рабаса.

Так «Питт», или, как его стали теперь называть, «Регент», стал собственностью французской королевской династии. Он украшал корону короля-солнца Людовика XIV, затем чернильницу Людовика XVI. Во время Великой французской революции «Регент» исчез из Тюильрийского замка вместе с другими ценностями. Новое правительство арестовало всех ювелиров столицы Франции и усиленно искало пропавшую реликвию. И дело было не только в художественной ценности алмаза революционная Франция очень нуждалась в средствах и с помощью только одного «Регента» могла одеть и вооружить целую армию.

Но все было напрасно. Алмаз как в воду канул. Полиция принялась за воров, и в конце концов похититель «Регента» не выдержал напряжения и подкинул алмаз в один из полицейских участков. Алмаз заложили находившемуся во Франции русскому купцу Г. Н. Трескову. Однако даже те огромные деньги, которые Директория получила под залог, не смогли спасти положения. Слишком уж слабыми правителями оказались директора, и не случайно один из них по имени Баррас заметил: «Стране нужна одна голова и одна сабля!»

И эта самая голова нашлась довольно быстро. Это был двадцатишестилетний генерал Наполеон Бонапарт, который в результате переворота взял власть в свои руки. Получив огромную контрибуцию из Италии, он выкупил у русского купца знаменитый бриллиант, и лучшие ювелиры Парижа вправили его в лучшую шпагу Европы. На него сразу же лег отсвет славы великого полководца, и при дворе с новой силой возобновились разговоры о его магических свойствах камня. При этом все словно позабыли кровавую историю бриллианта. И только один из прорицателей, знаменитый на весь Париж колдун Фортунатус, предупредил Наполеона о печальном предзнаменовании.

10 августа 1793 года Париж праздновал крушение монархии. Наполеон тоже решил отметить этот исторический день и отправился с приятелем в знаменитый ресторан «Во-Гале» на улице Бонди, где уже вовсю царило веселье. Офицеры едва успели выпить по бокалу шампанского за свержение монархии, как их внимание привлек появившийся в ресторане известный на весь Париж знаменитый гадальщик. И уже очень скоро колдун, одетый в усеянное серебряными звездами длинное черное платье и остроконечную шляпу, предстал перед их столиком. Пристально взглянув на сидевших перед ним молодых людей, колдун взял одного из них по имени Ласказ за руку.

— Тебя ждет хорошее будущее, — произнес он таким глухим голосом, что тот вздрогнул. — Ты будешь иметь многое из того, что ты хочешь иметь, но, — улыбнулся он, — мечты твои далеко не простираются, в отличие, — перевел он взгляд своих глубоко посаженных темных глаз на Буонапарте, — от твоего товарища, который…

Неожиданно для всех сохранявший совершенное спокойствие Наполеон резко оборвал гадальщика.

— Замолчи, старик! — властно произнес он. — Я не нуждаюсь в твоих глупых пророчествах и сам знаю свое будущее!

И случилось странное. Державший в страхе всю округу Фортунатас, даже не подумав спорить, покорно замолк.

— Да, — после небольшой паузы продолжал он, — ты все знаешь сам, но, — понизил он голос, — помни: земная слава подобна дыму, и рано или поздно она рассеется, и тот день, когда ты украсишь эфес своей шпаги драгоценным камнем, будет началом твоего конца…

— Хорошо, — холодно кивнул Наполеон, — я запомню…

К удивлению всех присутствующих, колдун поклонился и, не обращая внимания на многочисленные призывы с соседних столов, быстро двинулся к выходу. И сидевшие за ближними столиками люди могли слышать, как он повторял одни те же слова:

— Великий и несчастный, великий и несчастный…

Наполеон не был суеверным. Тем более что другие астрологи предсказывали победу французского оружия. Ведь победоносные армии вела в бой шпага, украшенная лучезарным и прославленным на весь мир алмазом. Наполеон не мешал разговорам о магических свойствах камней и вещей, поскольку они способствовали росту его славы, помогали развитию ювелирного дела и пополняли казну.

Несмотря на зловещее предсказание Фортунатоса, лучи «Регента» освещали победы при Аустерлице, Маренго и Фридланде. Однако непрерывные войны требовали огромных затрат, и уже очень скоро Наполеону пришлось заложить свой талисман. Но все было напрасно. Груды золота, которые он получил под залог, уже не смогли выправить положение, и после отречения императора и реставрации Бурбонов камень возвратился в королевскую сокровищницу.

С той поры никто уже не осмеливался продавать его, поскольку его хранила уже не только историческая и художественная ценность, но и налет мистики, связанной с именем Наполеона. И лишь однажды камень сняли с его бархатного ложа. Это произошло в 1940 году, во время нашествия немцев. Исторический алмаз замуровали в каминную полку замка Шабор, и только после войны он снова занял свое законное место в Лувре, где хранится и по сей день со всеми своими тайнами и секретами…

Не много найдется в мире творений рук человеческих, которые могут по своему совершенству сравниться со стамбульским собором-музеем Святой Софии, который нередко называют «центром мира».

Святую Софию построил в 532–537 гг. византийский император Юстиниан I, который пожелал таким образом не только увековечить себя в истории, но и затмить этим собором все созданное до него. Он решил соорудить его там, где во времена правления Константина Великого, имя которого носил город на берегах Босфора, стояла небольшая базилика. О том, какой должна быть церковь, императору во сне рассказал ангел.

Ну а когда между императором и архитекторами возник спор о том, сколько окон должно быть под куполом, ангел «рекомендовал» три в честь святой Троицы.

По приказу Юстиниана в Константинополь стали свозить из различных византийских городов остатки античных зданий. Мраморные колонны были доставлены из Рима, Афин и Эфеса, а для сводов купола использовали почти невесомые кирпичи. Император строил свою Святую Софию целых шесть лет и в конце концов додумался вымостить в ней пол золотыми плитками. Его едва удалось отговорить от этой затеи. Денег в казне к тому времени почти не осталось, и даже чиновникам перестали платить жалованье. Но и без золотого пола в церкви было на что посмотреть! И когда сам Юстиниан вошел в храм в день его освящения, то, изумленный увиденным, воскликнул: «Я превзошел тебя, Соломон!» Празднества по случаю освящения храма Святой Софии продолжались 15 дней, и населению раздавали на улицах деньги и хлеб.

Так над берегами Босфора вознеслось очередное чудо света, которое и по сей день вызывает неподдельное восхищение у всех, кто приезжает в Стамбул. Но сейчас уже мало кто знает, что Святая София была возведена на основании другого древнего храма, возможно единственного в мире в период язычества, который, как утверждают некоторые историки, «ведет к Иисусу». И не удивительно, что этот самый «центр мира» и по сей день хранит свои тайны…

На своем долгом веку Святая София пережила немало потрясений, и первым из них стало завоевание Константинополя крестоносцами в 1204 году. Но самым удивительным было то кощунственное отношение, с каким рыцари Храма отнеслись к величайшей святыне христиан, превратив одну ее часть в хлев, а другую — в место ночных развлечений.

Никита Хониат так описывал разгром церкви Святой Софии: «Святые налои, затканные драгоценностями и необыкновенной красоты, приводившие в изумление, были разрублены на куски и разделены между воинами вместе с другими великолепными вещами. Когда им нужно было вывезти из храма священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которыми были обложены кафедры, амвоны и врата, они ввели в притворы храма мулов и лошадей с седлами… Животные, пугаясь блестящего пола, не хотели войти, но они били их и… оскверняли их кровью священный пол храма…»

Однако опьяненным видом крови и вином крестоносцам и этого показалось мало, они свели в церковь обнаженных уличных женщин и заставили их плясать на главном престоле собора. Не отставали от них и их духовные пастыри, с необыкновенной жадностью грабившие храм.

После захвата и разграбления Константинополя крестоносцы основали на византийских землях Латинскую империю, но она просуществовала недолго, и уже в 1261 году греки вернули Константинополь. Однако удар, нанесенной их империи оказался роковым, и Византия так и не смогла оправиться от него. И когда в 1453 году султан Мехмед II приступил к осаде Константинополя, многим стало ясно, что великий город переживает свои последние дни.

Пережив длительную осаду, армия завоевателей устремилась в город, и солдаты толпами разбежались по улицам Константинополя, грабя и убивая всех попадавшихся им на пути. Ну а те из греков, кто уцелел, бежали к громадной церкви Святой Софии, и… «всего за один час, — писал историк Михаил Дука, — все огромное помещение храма было заполнено мужчинами и женщинами… бесчисленным множеством. И, закрыв вход, они стояли там, надеясь на то, что явится ангел и спасет их. Затем, поражая все на своем пути, убивая и беря в плен, турки пришли в церковь, когда еще не кончился первый час дня. И когда они обнаружили, что двери закрыты, они стали рубить их топорами, без всяких угрызений совести…»

Но есть и другая версия появления Мехмеда Завоевателя в Святой Софии. Согласно ей, он въехал в церковь на коне, а когда конь, испугавшись огромного количества мертвых, поднялся на дыбы, султан, чтобы не упасть, оперся рукой о стену, и на ней отпечаталась его ладонь. Сопровождалось завоевание Святой Софии и другими чудесами. Как повествует легенда, ангел сжалился-таки над обреченными на смерть людьми и раздвинул стены церкви. Правда, спастись удалось далеко не всем. Но до сих пор бывают дни, когда из замурованных наглухо стен слышатся голоса ушедших через них людей…

После завоевания Константинополя турки превратили Святую Софию в мечеть, где по пятницам молились султаны, и только после провозглашения Турции республикой Святая София стала музеем. Как утверждают многие специалисты, занимавшиеся историей Святой Софии, она выдержала все испытания временем и не была разрушена землетрясениями благодаря своей «мистической силе».

В восьмидесятых годах турецкие археологи выдвинули гипотезу о том, что Святая София с помощью не найденного потайного хода связана с другим храмом, находящимся в ее основании. И это отнюдь не та базилика времен Константина, о которой упоминалось выше. Так ли это на самом деле, говорить еще рано, но проводимые турецкими учеными работы дают основания полагать, что рано или поздно мы узнаем и эту тайну великого храма.

И сделать это необходимо, поскольку под Святой Софией может быть обнаружена «самая крупная в истории человечества сокровищница», где, как гласят древние византийские легенды, расположено то самое святилище, где Иисус Христос совершал со своими учениками тайные вечери. Но, разгадав тайну предполагаемого святилища, ученые сразу же столкнутся с множеством новых. И одной из них станет вопрос, каким образом Христос попал в Византию, было это до его распятия или уже после вознесения, когда он, как утверждают многие, оказался в Индии. Впрочем, даже без этой сенсационной гипотезы Святая София хранит еще достаточное количество тайн…

Босфор и Дарданеллы… Два самых, пожалуй, знаменитых пролива в мире вот уже много веков привлекают внимание историков, художников и писателей. Вокруг них много сотен лет вращалась не только европейская, но и вся мировая политика.

Интересно, откуда произошли их знаменитые названия и почему Проливы в течение стольких лет оставались яблоком раздора между такими государствами, как Османская империя, Россия и Англия?

Название Босфора историки связывают с женой громовержца Зевса Герой. Ревнивая, как и все женщины, она решила испытать на своей сопернице силу своего волшебства в момент, когда известная своими любовными похождениями Ио переплывала пролив, чтоб встретиться с Зевсом. На азиатском берегу в воду вошла одна из самых обольстительных женщин всей греческой мифологии, а на европейский стараниями ревнивой Геры вышла… обыкновенная корова! С тех пор эта тридцатикилометровая полоска воды, соединяющая две части света, стала называться Босфором, или Коровьим Бродом.

Не менее интересна и легенда, связанная с Дарданеллами. Кого только не повидали его берега! Когда-то по ним проходили в Малую Азию отряды спешивших освободить Гроб Господень крестоносцев. Отсюда переправлял в Европу свои войска основатель Османской империи Мехмед II. Здесь в давние времена располагался один из самых крупных невольничьих рынков, где торговали захваченными в плен запорожцами.

Мифология гласит, что здесь бывала сама Гелла, по имени которой и был назван пролив! Кемаль хорошо помнил эту легенду. Гелла была дочерью царя племени миниев Афаманта и его возлюбленной богини облаков Нефелы. Однако мачеха Геллы и ее брата Фрикса Ино возненавидела детей Нефелы лютой ненавистью. И дабы избавиться от них, вызвала засуху, а потом, ссылаясь на предсказания оракула, велела принести Геллу и Фрикса в жертву. Однако Нефелла спасла детей и отправила их на корабле Колхид. Несчастная девушка упала в море и утонула. Завоевавшие Малую Азию турки назвали пролив Чанаккале Богазы, а европейцы, в вольном переводе, Дарданеллами. Вместе с Босфором Дарданеллы на протяжении многих веков являлись важными стратегическими пунктами, вокруг которых вращалась мировая политика. Ведь именно здесь заканчивался Великий шелковый путь и начинался путь из «варяг в греки». С незапамятных времен в зоне Проливов торговали и воевали.

Проливы не только были стратегически важными объектами, но и приносили огромные прибыли, поскольку проход через них практически каждого судна приносил живые деньги в казну владевшей ими изначально Византийской империи. Но уже в 1357 году, когда османы захватили порт Галлиполи у входа в Дарданеллы, для империи прозвенел первый тревожный звонок. Захват порта создал реальную угрозу и для генуэзской торговли, поскольку именно Генуя была освобождена от всех пошлин.

Правда, генуэзские купцы смогли договориться с Мурадом I и получили право свободной торговли. Через два десятка лет подобные привилегии получила и Венеция, сумевшая сторговаться с султаном Мехмедом Челеби. В апреле 1453 года султан Мехмед II блокировал Константинополь, и Константин Палеолог приказал преградить вход в бухту Золотой Рог железной цепью. Но эта, казалось бы, непреодолимая преграда, не остановила султана. Он перетащил корабли по суше позади Галаты и таким образом исполнил древнее пророчество, в котором говорилось о том, что град Константина будет стоять до тех пор, пока корабли не пойдут по суше, как по морю.

23 мая 1453 года Константинополь пал, и Византия прекратила свое существование. Проливы стали собственностью Османской империи. Правда, распоряжались ею турецкие султаны далеко не по своему усмотрению. И всему виною были те самые печально знаменитые капитуляции, ставшие камнями преткновения для развития империи. Что это такое? Да вроде как уступка, дающая определенные льготы иностранцу в Турции.

В 1535 году Турция заключила договор с Францией, давший ей возможность монополизировать европейскую торговлю в Проливах, и теперь все иностранные корабли, кроме венецианских, имели право проходить Дарданеллы только под французским флагом. И хотя свободного прохода через оба пролива Франция все же не получила, с того самого времени тема Проливов прочно вошла в европейскую и мировую политику.

Не могла оставить их без внимания и Англия, уже в 1579 году добившаяся для своих подданных тех же привилегий, какими обладали Франция и Венеция. Правда, официального договора с Турцией ей пришлось ждать еще почти сто лет. Но когда он был все-таки заключен, к великой радости английских купцов и политиков, в нем было черным по белому записано: «Дозволяется как английским купцам, так и тем, кто пользуется английским флагом, вести сухопутную и морскую торговлю в Московии через реку Танаис (Дон) или через Руссию (Украину) и вывозить оттуда товары в Османскую империю». Таким образом была выявлена неразрывная связь режима Проливов и интересов российской торговли. В 1612 году подобный договор был подписан с Голландией.

Ну а что же Россия? Неужели она сидела и наблюдала за тем, как шла зримая и незримая война вокруг необходимых ей Босфора и Дарданелл? Конечно, нет — уже в 1700 году Россия, получившая к тому времени Азов и Таганрог, подписала с Османской империей весьма выгодный для нее Константинопольский договор. Правда, столь желанного для нее выхода в Черное море она так и не добилась. Блистательная Порта пригрозила при первом же появлении в Черном море русских торговых или военных судов начать военные действия.

К тому же сам Петр Великий в то время куда больше был увлечен идеей выхода к Балтике. Весьма заметных успехов в вопросе о судоходстве в Черном море Россия добилась только после блестящей Средиземноморской экспедиции А. Орлова и Г. Спиридонова во время русско-турецкой войны 1768–1774 годов, когда она получила в вечное владение часть побережья Азовского и Черного морей. Тогда русские торговые корабли получили наконец право свободного прохода через Босфор.

Но Дарданеллы для России так и остались закрытыми, не имела она пока права держать на Черном море военный флот. И только в марте 1779 года появилась так называемая «Пояснительная конвенция», согласно которой Россия получила наконец право на строительство черноморского флота, который, впрочем, уже строился и без этого. А вот права прохода через Босфор российский военный флот так и не получил. И даже вспыхнувшая именно из-за Проливов война 1787–1791 годов ничего не изменила в их режиме. Но как только над Египтом и Проливами нависла опасность завоевания их Бонапартом, Селим III мгновенно «подобрел» и запросил помощи у России. И уже 23 декабря 1798 года был подписан военный договор с Турцией, предоставивший русским военным судам право свободного прохода через Проливы.

Правда, всего на восемь лет. А когда в конце 1806 года началась очередная русско-турецкая война, Россия мгновенно потеряла возможность вернуть свою средиземноморскую эскадру в Черное море. В это время не дремавшая Англия с ходу взяла закрытые Дарданеллы, и ее эскадра оказалась на рейде Константинополя. А тем временем очнувшиеся турки срочно перевооружили форты и обрушили на эскадру адмирала Дакоурта, возвращавшегося в Средиземное море, такой убийственный огонь, что практически все английские корабли были повреждены. После этого конфуза Британия «забыла» о всегда манивших ее Дарданеллах почти на сто лет — вплоть до Галлиполийской операции в 1915 году, в которой Мустафа Кемаль нанес ей сокрушительное поражение.

И только в 1809 году она подписала с Османской империей Дарданелльский мирный договор, ставший важной вехой в истории Проливов. Ведь именно тогда Порта заявила о том, что Проливы закрыты для военных кораблей всех без исключения стран. И даже полученное Россией в 1833 году разрешение на проход через Проливы, когда Турция снова запросила у России военной помощи, по сути дела, ничего не изменила.

Тем не менее западные державы, испугавшиеся усиления позиции России в зоне Проливов, добились в 1841 году подписания Лондонской конвенции о Проливах, запрещавшей проход через Босфор и Дарданеллы военных кораблей любой державы, за исключением, естественно, турецких. Лондонская конвенция оставалась в силе до начала Первой мировой войны, и только в 1936 году в небольшом европейском городишке Монтре была окончательно решена судьба Проливов, столько веков волновавшая весь мир.

Провозглашение республики не произвело на Турцию сильного впечатления, и чем отличался президент этой никому не ведомой республики от недавно изгнанного из страны султана, не сказал бы, по всей видимости, никто.

А вот на старых друзей Кемаля претворение в жизнь его мечты явилось громом среди ясного неба, и они сразу же увидели в его детище не путь к новой Турции, а очередной тактический ход по созданию новой политической системы абсолютной власти. О чем с генеральской откровенностью и поведал явившимся к нему многочисленным журналистам ошарашенный всем случившимся Карабекир. И как знать, не кусал ли себе в очередной раз губы так поздно прозревший генерал, снова и снова вспоминая тот далекий день, когда он мог одним ударом отделаться от переступившего через него Кемаля. «Только благодаря нам, — с трудом сдерживая отчаяние, говорил он, — Кемаль не превратился в свое время в султана и халифа! Но теперь он снова пытается стать им, для чего и избрал себя президентом!» — «Провозглашение республики, — вторил ему убитый случившимся Рауф, — дело безответственных лиц, которым придется дать отчет народу!» И читавший эти излияния Кемаль в какой уже раз вспоминал избавившегося от него при первой же возможности Энвера.

Да, теперь он мог говорить все, что угодно, но ему совсем не нравилось то, что говорили о нем и его политике другие. Недовольных грядущими переменами хватало, и стамбульские газеты буквально захлебывались от охватившей их бессильной злобы. И он не очень удивился, когда все они потянулись к халифу, олицетворявшему столь любимую ими старину.

Кто только не подвизался в те дни в гостеприимно раскрывшем двери султанском дворце! Общественные деятели ушедшего режима, министры, улемы, ходжи, журналисты, генералы, желавшие во что бы то ни стало сохранить свои земли и влияние помещики, и духовенство, как огня боявшееся реформ, эмиссары западных финансистов, надеявшихся с помощью халифа снова превратить Турцию в свою колонию, тесно связанные с ними компрадоры и, конечно, феодалы с их мечтами о восстановлении столь милого их сердцу султаната.

Не было недостатка в недовольных Кемалем и среди простого населения Стамбула, хотя поначалу Абдул Меджид даже и не думал заниматься подрывной деятельностью против него. Он и не был способен на такое — совершенно безвольный и изнеженный аристократ, очень образованный и набожный. Почти пятьдесят лет прожил он в своем дворце на Босфоре, занимаясь живописью, теологией и выращиванием роз. Каждую пятницу в сопровождении огромной свиты он посещал Святую Софию, где усердно молился, а в остальные дни с важностью истинного правителя принимал многочисленных посетителей. Но постепенно и он сам проникся собственной значимостью и принялся устанавливать связи с недовольными политикой Кемаля не только в Турции, но и за рубежом, где от имени мусульманских организаций Индии, Египта и других стран стали публиковаться многочисленные воззвания в «защиту халифа».

Во весь голос о защите его прав и достоинства затрубила оппозиционная печать, и стамбульские газеты в своем рвении угодить халифу, бившем через край, дописались до того, что стали сравнивать республику «с приставленным к виску пистолетом».

Известный юрист Лютфи Фикри призывал халифа оказывать сопротивление посягательствам на его права и «не повторять историю Людовика XVI»! Клерикалы требовали созыва общемусульманской конференции и выработки на ней положения о халифате, способного оградить халифа от любых нападок.

К великому негодованию Кемаля, даже заседавшие у него под боком в парламенте бывшие сановники и генералы то и дело слали халифу послания, именуя его «своим повелителем», а себя «его верными солдатами». А Рефет в своем рвении услужить Абдул Меджиду дошел до того, что шифрованной телеграммой сообщил ему о том «чувстве покорности и глубокой верности», с какими он целует своему повелителю руки.

Постоянно подчеркивал свое глубокое уважение к династии и Рауф, с подозрительным постоянством зачастивший во дворец халифа. К огромному неудовольствию Кемаля, все эти так или иначе обиженные им люди не только целовали руки и лили слезы на плече у любимого халифа, но и вели с ним долгие разговоры о политике, что было уже куда опаснее любого лизоблюдства. В конце концов Кемаль, не выдержав разыгравшейся у него на глазах верноподданической вакханалии, был вынужден поставить всех этих пресмыкавшихся за его спиной у ног халифа рауфов и рефетов на место.

По его поручению Исмет в довольно жесткой форме напомнил депутатам о том, что именно «армии халифа превратили их страну в развалины», и закончил свою убийственную речь откровенной угрозой. «Если когда-либо какому-нибудь халифу взбредет в голову попытаться повлиять на судьбу нашей страны, — холодно глядя на присмиревших депутатов, заявил он, — то могу сказать наверняка, что мы снимем ему голову!»

Вот так, просто и без затей! И весьма доходчиво! А что прикажете еще делать? Сидеть и ждать, пока эту самую голову снимут вам? Нет уж, увольте, и Кемаль, и он сам достаточно рисковали жизнью в боях за республику, чтобы теперь получить нож в спину! «Душа революционера, — некогда сказал Тьер, — всегда разделена между двумя одинаково сильными страстями: страстью для достижения цели и ненавистью к тем, кто ему в этом мешает!»

Кемаль не был исключением! Он страстно мечтал о превращении страны в светское государство и так же страстно ненавидел всех тех, кто ему в этом мешал. И хотя прямой угрозы ни ему самому, ни провозглашенной им республике не было пока еще и в помине, уже проходивший через все эти игры с показным смирением и сам в свое время игравший в них Кемаль приказал начальнику Генерального штаба Февзи перевести предназначавшуюся для армии Карабекира дивизию на восток, а генерал Сами получил от него тайный приказ идти на Стамбул при первом же известии о начале мятежа.

Но воевать с Кемалем никто из его старых друзей не собирался, и они даже попытались договориться с ним. Но… нельзя примирить непримиримое, и они расстались еще более недовольные друг другом. Ну а чтобы еще больше ограничить их активность, Кемаль провел через меджлис закон, запретивший военным принимать участие в политике. И хотя уже избранным из их числа депутатам было разрешено доработать до конца положенного им срока, права на участие в парламентских дискуссиях они были лишены.

Обезопасив себя от давления в парламенте, Кемаль вместе с Латифе отправился в Измир. Отдохнуть. Сказались старые недуги и то постоянное нервное напряжение, в каком он пребывал вот уже столько лет — Кемаль чувствовал очень сильное недомогание.

Доктор прописал покой и строго-настрого запретил алкоголь, сигареты и кофе. В середине января Кемаль, с огромным трудом выдержавший запрет, почувствовал себя лучше и, дабы лишний раз поиграть мускулами, провел в районе Измира военные учения. На их разборе он выступил с объяснением своих военных принципов, но все это было между прочим, и по-настоящему он заговорил только тогда, когда коснулся политики.

«У нашей республики, — заявил он, — есть две силы, на которые она может положиться. Это решимость нации и сила армии! И мы сделаем все, чтобы убрать любые препятствия, лежащие на пути к безопасности и процветанию нации!» Весьма недвусмысленно предупредив всех инакомыслящих, Кемаль как ни в чем не бывало тут же устроил встречу с представителями оппозиционной стамбульской прессы.

На что она была рассчитана — на перемирие с прессой? Наивно. Да и как можно было примириться с пока еще свободными газетчиками, в любой свободной стране призванными как раз для того, чтобы критиковать власть? Конечно, это была встреча с подтекстом.

Как всякий властитель, Кемаль совершенно не нуждался в свободной прессе и все чаще начинал подумывать о «хлысте и шпорах», которые, по образному выражению Наполеона, были необходимы «для управления печатью». Тем не менее он очень радушно принял журналистов и, проговорив с ними два дня, выразил уверенность в том, что пресса будет служить на благо республики.

Журналисты приняли навязанную им игру, и от имени своих коллег Хуссейн Джахит весьма туманно заметил: «Свобода завоевывается насилием, но требует взаимной терпимости, и я счастлив, что все мы нашли такое взаимопонимание в нашем гази!»

На этом они и расстались. Но главной заботой Кемаля были не все эти независимые щелкоперы (пройдет время, и он сумеет обломать их!), а халиф, чуть ли не каждый день продолжавший досаждать ему своими просьбами. Когда на следующее утро после его возвращения в Анкару Абдул Меджид в своем очередном послании потребовал предоставления ему дополнительных средств для оплаты своих расходов Кемаль, и без того постоянно пребывавший на взводе, сорвался.

«Халифат, — не стесняясь в выражениях, написал он в ответном послании, — является реликтом Истории, и ничто не может служить оправданием его существования. И Ваше письмо мне я рассматриваю как проявление неуважения!» А когда к нему в качестве просителя за своего духовного владыку явился сам шейх-уль-ислам, взбешенный Кемаль даже не стал его слушать и, по свидетельству очевидцев, даже запустил в него Кораном.

Результатом этого деяния, в высшей степени нечестивого в глазах верующих, явилась усилившаяся религиозная пропаганда против президента. В мечетях стали еще больше говорить о его аморальности, пристрастии к вину и играм, и все чаще слышались открытые призывы не подчиняться свалившемуся на их голову безбожнику и всячески бороться с ним.

В знак своего согласия с клерикалами многие видные противники Кемаля демонстративно перебрались в Стамбул «под защиту халифа». Обстановка накалилась до предела, и те, кто хорошо знали Кемаля, только удивлялись его долготерпению. Все же Кемаль не спешил.

У него было достаточно сил, чтобы, не вдаваясь ни в какие объяснения изгнать из страны халифа точно так же, как он совсем недавно изгнал из нее султана. Но это могло произвести самое неприятное впечатление на мусульманское население, и, не желая давать врагам лишний козырь, Кемаль отнюдь не смирился, а лишь ждал удобного случая.

И он дождался его! В присланном Исмету письме два известных мусульманских деятеля Индии просили оградить халифа от нападок и обеспечить ему должное уважение. Но еще до того как попасть к Исмету письмо индусов было опубликовано в трех стамбульских газетах!

Ничто не дрогнуло в лице Кемаля, когда он прочитал это послание, он только позволил себе закурить четвертую за день сигарету. Ну, вот наконец-то и он получил то, о чем только мог мечтать, а все остальное было делом техники!

Правительство расценило письмо индусов как вмешательство во внутренние дела государства и по обвинению в измене арестовало издателей газет, опубликовавших письмо индусов. Официальная печать тут же со знанием дела принялась рассказывать всей стране о «подрывной деятельности» связанных с английской разведкой индийских шейхов, с чьей помощью Англия пыталась оказывать влияние на внутреннюю политику Турции! И вывод был, конечно, один: нация не потерпит подобных выпадов ни от кого, в том числе и от халифа!

Наверное, по большому счету все это выглядело не очень убедительно и в какой-то степени опереточно, и тем не менее сработало. Но даже сейчас, когда халиф был скомпрометирован в глазах всей нации, Кемаль остался верен себе и не пожелал выглядеть в глазах мусульман инициатором расправы с ним.

Прекрасно понимая, что отмена халифата будет для многих самым настоящим шоком, он предоставил право разбираться с этим меджлису.

3 марта депутаты из Народной партии представили на обсуждение парламента предложение об отмене халифата и высылке из страны халифа и всех членов Османской династии, а Исмет заверил его в том, что с отменой халифата у Турции не будет никаких проблем во внешней политике.

Конечно, для депутатов, с которыми уже основательно «поработали», это предложение не было новостью, и против выступил только беспартийный Зеки из Гюмюшхане. Он напомнил парламенту о его решении навсегда сохранить пост халифа и потребовал проведения референдума. Однако его выступление не произвело на парламентариев ни малейшего впечатления, и, словно не слыша его, тут же выступивший майор Ихсан предложил «вырыть и уничтожить кости всех султанов и халифов!»

Однако депутаты, настроенные куда благодушнее своего ослепленного ненавистью коллеги, оставили кости в покое, а вот с халифатом покончили. Что же касается самого Кемаля, то ему удалось соблюсти приличия.

Да, он был президентом, но высшая власть в стране принадлежала парламенту, являвшемуся выразителем воли нации и которому он был обязан подчиняться! «Принятые Собранием решения есть не что иное, как воля нации, — заявил он издателям газет в своем выступлении на анкарском вокзале, — и не надо смотреть на них как на что-то из ряда вон выходящее!»

Но как уже очень скоро выяснилось, с отменой халифата смирились прежде всего те, кто заседал в меджлисе, и по стране прокатилась волна недовольства. «Отмена султаната, — писал в своих воспоминаниях Исмет, — нам далась намного легче, поскольку существование халифата так или иначе обнадеживало сторонников султаната. И все они очень надеялись на то, что монарх вернется под именем халифа и даст надежду на продолжение Османской династии. И именно поэтому отмена халифата вызвала такое сопротивление и стала источником множества конфликтов…»

Другое дело, что все эти столкновения носили локальный характер и не приобрели такого широкого размаха, как это было во Франции, где «неприсягнувшие» священники поднимали целые восстания. Недовольных, конечно, хватало, но только в Бурсе местные религиозные деятели открыто призвали верующих выступить против безбожного правительства, за что тут же и были приговорены к смертной казни.

Членам османской династии дали десять дней на сборы, а вот с самим халифом решили не церемониться! И не успели еще просохнуть чернила на указе об отмене халифата, как к нему во дворец в сопровождении полиции явился губернатор Стамбула и приказал собираться. Халиф, не привыкший к подобному обращению, попытался было возмутиться, на что ему было заявлено: «Если потребуется, мы выдворим вас силой!»

В пять часов вечера 4 марта 1924 года последнего халифа Османской империи в сопровождении его четырех жен, сына, дочери, личного врача и секретаря отвезли на станцию Чаталджа.

Там Абдул Меджиду вручили две тысячи английских фунтов стерлингов и паспорта с швейцарскими визами. В заявлении, сделанном им для прессы, он сообщил о своем полном подчинении воле нации и намерении посвятить всю свою оставшуюся жизнь изящным искусствам. Но стоило ему только пересечь границу, как он сразу же заговорил о своем непризнании права заседавших в Анкаре безбожников лишать повелителя мусульман всего мира его сана! Но это был уже глас вопиющего в пустыне…

В IX веке в подвластном ал-Маамуну Египте вспыхнуло восстание, и халиф с огромной армией выступил на его подавление. Быстро усмирив недовольных жизнью феллахов, он не спешил возвращаться в Багдад. Впервые в своей жизни увидел он знаменитые пирамиды и решил воспользоваться случаем и как следует пограбить их. Ведь ни для кого уже не было секретом, что именно в этих удивительных и загадочных сооружениях фараоны хранили свои несметные богатства.

Ну а всевозможные рассказы о «психической» защите, позже названный «поясом излучения», который был способен не только отбросить осмелившегося проникнуть в пирамиду на несколько метров, но и даже убить его, не страшили халифа. Ведь проникнуть внутрь должны были другие люди, да и что значила для него гибель нескольких пусть людей в сравнении с возможностью заполучить несметные сокровища.

«Пояс излучения» — явление загадочное. Пройдут сотни лет, и после того как некоторые исследователи знаменитой гробницы Тутанхамона умрут непонятной смертью, некоторые любители оккультизма в полный голос заговорят о «проклятии фараона». И как тут не вспомнить знаменитую китайскую императрицу Ци Ши, в совершенстве овладевшую искусством создания удивительных ядов, одним из которых был убит грабитель, осмелившийся сорвать с шеи умершей Кровавой Орхидеи ожерелье.

Но ал-Маамуна мало волновали все эти россказни, и он, не зная о входе в одну из огромных пирамид, в которой, согласно преданию, был похоронен один из самых богатых фараонов Египта, приказал пробить штольню и через нее проникнуть внутрь пирамиды. Рабочие принялись за работу и уже очень скоро очутились в узком и очень длинном коридоре, через который они попали в грубо высеченный в скале зал. В следующее мгновение они издали крик ужаса: с потолка свисали кожаные ремни, из которых торчали кости ног! А весь пол был покрыт сотнями человеческих черепов и множеством хорошо сохранившихся костей.

Давя друг друга, суеверные люди бросились прочь, и многие из них в тот день легли рядом с покоившимися в пирамиде черепами. Вполне возможно, что этот огромный зал был местом казни. Приговоренных к смерти подвешивали за ноги на кожаных ремнях, после страшных мучений те умирали, а затем их кости осыпались на пол.

Однако халиф, уведомленный о страшной находке, думал иначе. Зачем всесильным фараонам надо было выдумывать какие-то совершенно бессмысленные методы умерщвления людей? Куда вероятнее было то, что найденные в зале останки были останками рабочих и, что самое главное, тех самых специалистов, по чертежам которых и строились пирамиды, дабы уже никто не мог узнать их тайны.

С того далекого времени прошло много веков, и тем не менее тайны египетских пирамид продолжают волновать людей. И не только нечистых на руку, надеющихся на возможность личного обогащения. Например, по инициативе некоего А. Голода в Подмосковье построена пирамида, которая, по его уверению, способна лечить, кормить и поить. И все же с какой целью и кем были воздвигнуты эти самые пирамиды, споры вокруг которых не утихают и по сей день?

Очень интересны наблюдения известного исследователя египетских пирамид Александра Печенкина, основанные на исторических, археологических и астрономических фактах. Как он считает, пирамиды создавались для низведения на землю космических энергий, которые не только оказывали благотворное влияние на жизнь Земли, но и служили ей своеобразным энергетическим щитом от нашествия пустыни на плодородные земли Египта.

Некоторые великие пирамиды возводились рядом с храмами, где проводились мистерии, и, как утверждают ученые, такие комплексы представляют собой не что иное, как «каменные Библии». Или, иными словами, книгу Мудрости, из которой можно было узнать практически все, что касается жизни на Земле и во Вселенной. И, конечно, речь шла не только о таких науках, как математика или астрономия, но и о пути к Просветлению.

В пирамидах постоянно проходили богослужения, благодаря чему в те далекие времена пирамиды выполняли функцию не только антенн, но и являлись энергетическим щитом, защищающим Египет от наступления пустыни. Служили они также и своеобразным университетом, где адепты приобретали тайные знания об устройстве мироздания, Солнечной системы. В комплексе пирамид Гизы были зафиксированы знания Древнего Египта по математике, астрономии, геодезии и пути к Богу через посвящения, которые ученики проходили под руководством жреца-иерофанта. Эти ритуалы посвящения были покрыты глубочайшей завесой секретности, так как в ритуале использовалась сексуальная энергия. А когда стали возникать распри между жрецами с фараонами, а затем и между жрецами, тогда со временем была окончательно утрачена информация об истинном назначении пирамиды, и посвящения стали проходить в храмах.

В каждом храме главный жрец, являясь посвященным, готовил жрецов-единомышленников и создавал свои мистерии для разных этапов посвящений. Так пирамида как храм посвящений канула в Лету через тысячелетие, и только информация об этом передавалась из уст в уста от посвященных другим посвященным.

Благодаря этому информация дошла до наших дней. Кто же первым предложил фараонам возводить такие удивительные сооружения, какими и по сей день считаются пирамиды? Ведь вряд ли к владыке Египта явились сразу несколько гениальных ученых и поведали ему о своем замысле. Понятно, что такой умелец должен был обладать не только удивительными знаниями во многих областях науки, но и известным авторитетом.

Ведь строительство предстояло огромное. Ну и, конечно, такой человек должен был заинтересовать фараона.

Как показали исследования того же Печенкина, такой человек на самом деле существовал. Это был известный в Египте жрец и зодчий Имхотеп. Как гласит предание, в эпоху правления Джосера (2780–2760 годы до н. э.), в Египте в течение семи лет свирепствовала страшная засуха. Фараон обратился к жрецам. Как гласит легенда, им не очень понравилось поручение владыки. Одно дело рассуждать о таинственных силах магии и совсем другое вызвать дождь в пустыне. В случае неудачи они могли не только потерять свой авторитет, но вместе с ним и голову.

И вот тогда-то Имхотеп решил… пробудить Нил. Для этого он повелел молодым людям и девушкам совершать шествия вдоль русла великой реки с момента весеннего равноденствия и до летнего солнцестояния, и все это время на порогах реки предаваться любви. Трудно сказать, разбудили ли они своей страстью Нил, на что надеялся Имхотеп, вычитав рецепт из древних манускриптов, или пришло время, но Нил на самом деле «проснулся» и вышел из берегов.

Страна была спасена от голода, а уверовавший в могущество своего жреца фараон наделил Имхотепа огромной властью. Более того, со временем человека, спасшего страну от смерти, стали почитать как сына бога Птаха, покровителя ремесленников, и богини Секхмет и поклонялись ему вплоть до эпохи Птолемеев. Тело умершего Имхотепа самым чудесным образом исчезло, а посему его ученики верили, что он был взят богом на небо живым.

Строительство пирамид велось по единому проекту Имхотепа, которого в конце концов египтяне за его заслуги перед страной провозгласили богом мудрости и создателем наук и иероглифов, которые играют в разгадке тайн пирамид ключевую роль.

Ведь со временем тайные знания были утеряны, особенно после столетнего порабощения Египта за полторы тысячи лет до нашей эры кочевыми племенами гиксосов. Многие жрецы погибли, другие бежали из страны, и таким образом в Египте почти не осталось никого из тех, кто знал шифр. С того времени преемственность передачи тайных знаний была нарушена, и мумии фараонов стали хоронить в специальных гробницах в Долине царей. Ведь раньше всех их хоронили в пирамидах, в связи с чем нередко возникал вопрос: почему же тогда в них и по сей день не найдено ни одной мумии? А объяснялось это очень просто: согласно верованиям египетских жрецов именно через них, жрецов, души усопших фараонов проводились по лабиринту потустороннего мира, после чего попадали в мир богов. Ну а тела просто-напросто сжигались.

Что же касается ключа к расшифровке тайн пирамид, то, как доказывает Печенкин, он находится в Сфинксе, который является геодезическим ориентиром Комплекса пирамид. Интересна его точка зрения и на способы сооружения пирамид.

В связи с этим интересно вспомнить и новую теорию о строительстве египетских пирамид профессора Давидовича, поскольку очень многие ее положения разительно отличаются от общепринятой теории. Так вот, он считает, что для строительства пирамид египтяне применяли мягкий известняк, который растворяли в воде и заливали в специальные формы, и что получавшийся раствор по своим свойствам превосходил самый лучший современный бетон.

Но мало было отлить формы, надо было еще с ювелирной точностью уложить их друг на друга. Подобные вещи даже при современной технике сделать сверхсложно, а у древних египтян вряд ли имелись в наличии мощные механизмы для возведения столь огромных пирамид. Конечно, при желании можно опираться на суждения исследователей НЛО, которые считают, что пирамиды вообще были возведены не землянами, потому что ни у египтян, ни у других народов просто не было технических возможностей для столь грандиозного труда.

По общепринятой теории «вырезания и подъема» считается, что блоки для пирамид перемещались по заранее изготовленным скатам. Но и здесь возникает много вопросов, остающихся без ответов. Да и как было возможно делать идеально ровные поверхности и затем поднимать только с помощью скатов эти огромные блоки на большую высоту, да еще с такой поразительной точностью?

Давидович отвечает на этот вопрос, и согласно его теории, египтяне заливали раствор в готовые формы, сразу же формируя таким образом совершенные блоки. Этот метод не требовал значительных физических усилий, поскольку не было никакого реального перемещения и подъема тяжелых блоков. Кроме того, для строительства пирамид таким способом требовалось намного меньше времени и значительно меньшее количество рабочих.

Однако большинство ученых выступили против его теории, и трудно сказать в чем тут дело: в обычной инертности мышления или в нежелании пересматривать свои теории. Спор о пирамидах продолжается, и кто знает, не унесли ли с собою в вечность их тайны те самые люди, повешенные в пирамидах?

По мере того как турки проникали все дальше в Европу, христианские державы под покровительством папы Урбана V предприняли ряд безуспешных попыток объединиться друг с другом и с греками для защиты христианского мира. Положение осложнялось тем, что балканские христиане ненавидели римско-католическую церковь и были готовы предпочесть господство османов господству своих соседей, и прежде всего венгров.

Понятно, что такое положение дел облегчало задачу султану Мураду I, в Европе ему противостояли более многочисленные массы населения с куда более высоким уровнем развития, и ему надо было поломать голову, как осуществить их ассимиляцию.

Балканские христиане, в отличие от своих единоверцев из Азии, практически ничего не знали об исламе, и говорить о добровольном переходе в него пока не приходилось. Не могло идти речи и об истреблении этого населения, поскольку у Мурада не было такого количества мусульман-колонистов на их место. Но все же главным было то, что Мурад продолжал вести войны и очень нуждался в своеобразных полицейских силах, которые были способны держать под контролем местное христианское население. Да и армию свою он теперь нередко укреплял воинами христианского происхождения, освобождая их от налогов в качестве платы за службу и выделяя им земли с получаемыми ими доходами.

И все же проблема ассимиляции во многом решалась с помощью обращения в рабство военнопленных и жителей захваченных территорий. Система была достаточно гибкой, и многие греки имели возможность купить себе свободу без обращения в ислам. Освобождение могло быть получено посредством добровольного обращения в ислам или каким-то иным путем. Мурад набирал в свою армию отборную пехоту из числа христиан, которая должна была служить лично султану. Это был корпус янычар («ени чери» означает «новые войска»).

Введенные его отцом Орханом к качестве личной охраны, янычары, число которых было всего тысяча человек, при Мураде стали представлять собой своеобразную дворцовую гвардию.

Основанное на практике принудительного обращения в ислам, это военное формирование комплектовалось в каждом захваченном районе по одному и тому же принципу. Привилегия освобождения от воинской повинности, получаемая путем уплаты подушной подати, не распространяется на мальчиков-христиан определенного возраста. Таким образом, османы могли выбирать из них подходящих рекрутов для будущего войска. Этих мальчиков забирали из христианских семей и воспитывали в мусульманской вере. Рекруты были полностью подчинены султану, зависели от него и получали более высокое жалованье по сравнению с другими войсками.

И вполне понято, что все они проходили достаточно жесткий отбор по силе характера, физическому развитию и уму. Ну а затем начиналось воспитание в духе непреклонности, дисциплинированности и способности переносить любые невзгоды. Новые воины не имели права жениться, владеть собственностью и заниматься каким-либо делом, помимо воинской службы. Ну и конечно, с младых ногтей им внушали, что их жизнь должна быть посвящена служению их владыке — султану.

Специфика янычарского корпуса определялась тем, что его формировали лица рабского статуса — военнопленные и купленные невольники. Вырванные из своей культурно-религиозной среды, лишенные родственных связей, янычары превратились в замкнутую военную корпорацию — своеобразную гвардию османских султанов, которая предназначалась для ведения захватнических войн и удержания в повиновении населения завоеванных стран. Но в случае необходимости султан мог повернуть свой меч ислама, как называли янычар, и против недовольных им воинов сипахи. Так османы выработали практику «подбора и обучения людей — сторожевых псов, чтобы поддерживать порядок среди человеческого стада падишаха и держать его соседей в страхе».

Янычары воспитывались на отличавшихся определенной широтой взглядов неортодоксальных мусульманских заповедях дервишского ордена Бекташи, который возглавлял сын легендарного основателя османской династии Османа Орхан, построивший для ордена монастыри в Бурсе. Его шейх Хаджи Бекташ благословил новые войска и вручил им их штандарт, украшенный полумесяцем и обоюдоострым мечом Османа. Накрыв рукавом своих одежд голову первого солдата, он дал войску его название и предсказал его будущее: «Его лик будет ярким и сияющим, его рука — сильной, меч — острым, его стрела будет точно бить в цель. Он будет побеждать в каждой битве и никогда не вернется иначе, как с триумфом».

Согласно этому благословению, к белой войлочной шапке янычар, своими очертаниями напоминавшей головной убор воителей пограничных областей — ахи, крепился хвост, изображавший рукав дервиша — шейха, с деревянной ложкой вместо помпона. Знаком отличия войска, символизирующим уровень жизни, более высокий, чем у других войск, были горшок и ложка. Офицерские звания были заимствованы из лексикона полевой кухни — начиная с Первого раздатчика супа и до Первого повара и Первого водоноса.

Священным предметом полка был котел, вокруг которого янычары собирались не только для трапезы, но и для решения различных вопросов на общем совете. Ну а само обращение в янычара получило название девширме — налог кровью, который был подобным образом наложен на христиан, детей которых силой отрывали от родителей и которым силой навязывали чуждую им религию и пускали по совершенно другому жизненному пути.

Конечно, европейцы были возмущены подобным жестоким обращением с их единоверцами, но справедливости ради надо отметить, что все их возмущения носили чисто декларативный характер, поскольку сами они вели себя очень жестоко по отношению не только к иноверцам, но и к своим соплеменникам. Но угроза вербовки заставляла многих христиан на завоеванных турками территориях принимать ислам, дыбы не лишать семью здоровых и необходимых на земле работников.

Ну а те, кто все-таки попадал на султанскую службу, получали такие преимущества, как высокую степень физического развития, умение владеть всеми видами оружия, разумный баланс между жесткой дисциплиной в казарме и отдыхом в лагерях, гарантию пожизненной карьеры Здесь был развит сословный дух, который чаще всего основывался на гордости собственным полком, и янычары начинали свою жизнь, уже имея достаточные преимущества перед всеми остальными войсками. С течением времени они стали играть куда более заметную роль в османском обществе, нежели та, которая была им отведена изначально.

Султан Мурад открыл своими янычарами дорогу институту управления Османской империи, основанному на рабстве и верности владыке, очень скоро распространенному на гражданскую сферу, чтобы вобрать в себя все ответвления государственной службы.

Небольшой поначалу корпус янычар — нерегулярной пехоты, которая напоминала собою преторианскую гвардию римлян, не имевшую аналогов в армиях христианских государств того времени, — играл активную роль в продолжавшейся на Балканах кампании Мурада и его военачальников, а также в последующем заселении захваченных земель, на которых селились мужчины, сражавшиеся «с усердием новообращенных против собственных односельчан-идолопоклонников».

В 1805 году Селим III, испытывавший большую нехватку войск, объявил общее налогообложение в пользу новых корпусов. Этот налог взимался не только с населения, но и с янычар, наиболее молодые и лучшие солдаты из рядов которых должны были переводиться в ряды новых войск. Чиновник, попытавшийся ввести указ в действие, был тут же убит, а подразделение новых войск было атаковано крупным отрядом янычар и разбито. Это еще больше усилило повстанческие настроения янычар в столице, и чтобы избежать восстания султан был вынужден приостановить реформы, распустить новые корпуса и назначить великим визирем агу янычар.

Но и это не спасло положения, и, когда в начале лета 1807 года вспомогательные войска на Босфоре получили приказ надеть новую форму и осваивать боевую технику европейского образца, янычары восстали и учредили трибунал, для того чтобы судить всех тех, кто поддерживал реформы. Трибунал приступил к работе, и головы семнадцати реформаторов были торжественно пронесены перед теми, кто возглавил восстание.

Султан Селим издал указ об отмене реформы. Однако в ответе депутации офицеров янычар великий муфтий заявил, что поскольку правительство султана «распространяло между мусульманам манеры „неверных“ и проявило намерение подавить янычар, истинных защитников законов и пророков», султан должен быть смещен в интересах мусульманской религии и дома Османа.

Проигравший Селим отправился в «Клетку» и почтительно поклонился своему юному кузену Мустафе, советуя ему быть мудрее в любых своих начинаниях. Затем он попытался принять яд, однако кузен выбил чашу из его рук и, обещав сохранить ему жизнь, вышел из тюремных апартаментов султаном Мустафой IV.

Но с годами янычары все больше отставали в своем развитии и подготовке и постепенно превращались в анахронизм. Созданные для защиты султана, они в конце концов стали представлять главную опасность для него. Некогда несокрушимые защитники Османской империи, они превратились в ее наиболее могущественного врага, поскольку являлись противниками любых реформ, которые практически все так или иначе ущемляли их права.

Конечно, можно было бы попробовать найти какой-нибудь компромисс, но вся беда была в том, что янычары уже не отличались той боеспособностью, какая позволяла им одерживать славные победы. Они никак не проявили себя во время греческого восстания, и после этого Махмуд II в 1826 году добился согласия высшего духовенства на оформление нового регулярного войска — «эшкенджи» в восемь тысяч солдат под руководством египетских офицеров. Что же касается корпуса янычар, то его собирались сохранить, но при этом взять в новые войска из каждого батальона, размещенного в столице, по сто пятьдесят человек для прохождения обучения новейшим приемам военного дела.

Понятно, что янычарам это не понравилось, по традиции они перевернули походные котлы, взялись за оружие и разгромили дворец великого визиря. На что и рассчитывал Махмуд, твердо решивший покончить с мешавшими ему янычарами. Как и во время мятежа 1807 года, янычары устремились на ипподром, где устроили массовую резню, а затем двинулись на дворец султана, требуя голов его главных министров.

Однако на этот раз султан подготовился к встрече, и, когда огромные толпы янычар заполнили ведущие к сералю узкие улицы, расположенные на стенах дворца орудия открыли ужасающий по своей плотности огонь. Бившие прямой наводкой пушки выкашивали целые ряды, и в конце концов янычары забаррикадировались в своих казармах, где со страхом ожидали последней атаки.

Но ее не последовало. Султан не собирался рисковать жизнями своих солдат и обрушил на казармы целый град снарядов, которые в считанные минуты превратили казармы в объятые пламенем руины, среди которых дымились куски разорванных на части тел янычар. Так с помощью артиллерии всего за какой-то час было уничтожено основное ядро той самой военной силы, которая на протяжении пяти веков терроризировала сначала Европу, а затем и собственных султанов.

С той же жестокостью разобрался султан и с янычарами, которые находились в провинции, где в течение нескольких дней было убито несколько тысяч человек. Султан упразднил корпус янычар, и даже само их название было объявлено вне закона, а знамена корпуса уничтожены. Так закончилась парадоксальная история обращенных в ислам христиан, которые в конце концов выступили в защиту этого самого ислама и против европейских нововведений…

Будущий авантюрист и искатель приключений Михал Чайковский появился на свет 29 сентября 1804 года в имении Гальчинец, в тринадцати верстах от Бердичева. Отец мальчика умер рано, и его воспитанием занималась родня матери. Но напрасно старались его тетушки привить мальчику любовь к литературе и искусству, с ранних лет его сердце тяготело к военному поприщу. Самое большое влияние на него оказал его дед, настоящий шляхтич по рождению и головорез по натуре. В 1812 году дед окончательно тронулся умом и по нескольку раз в день приказывал седлать лошадей и собираться в поход.

Но на внука он оказал решающее влияние. Мальчика даже одевали по-казацки, а в десять лет дед подарил ему шапку с пером цапли, точно такую же, какие в старое время носили гетманы. В пансионе англичанина Волси в Бердичеве, куда мальчика отдали учиться, тоже почитали казацкие традиции, и среди его учителей особенно выделялся украинский литератор Гулак-Артемовский.

Мальчик впитывал в себя дух казацкой вольности и мечтал о том дне, когда закончится учение и он вырвется наконец на свежий воздух. В 1828 году тяжело заболела мать, Михал оставил Варшавский университет и вернулся домой, где и познакомился с известным на всю Польшу авантюристом Вацлавом Жевуским, который много путешествовал по арабским странам и предстал перед молодым человеком в ослепительно белом арабском бурнусе.

В это же время в Бердичеве появился сербский капитан Милорадович, который много рассказывал о зверствах османов и призывал молодых и романтически настроенных поляков организовать поход на Стамбул. На столицу Османской империи Михал не пошел, а вот на войну с турками в составе русской армии собрался, и матери только ценой огромных усилий удалось удержать рвавшегося в бой сына.

Но горячая кровь играла в жилах, Михал не выдержал размеренной помещичьей жизни и ушел-таки в мае 1831 года на войну в отряде таких же, как и он сам, романтиков против русских! Они отправились в Королевство Польское, однако повстанческий генерал Хжовский встретил героев весьма прохладно. Тем не менее Чайковский провел три месяца в боях, но затем из-за угрозы попасть в плен был вынужден вместе со своим Волынским полком уйти за границу. Так началась его сорокалетняя эмигрантская жизнь. Он разъезжал по всей Европе и предавался всевозможным развлечениям. Но в конце концов осел в Париже и, оставшись без средств, был вынужден зарабатывать на кусок хлеба. Он довольно быстро стал известным писателем и воспевал в своих довольно наивных произведениях казачество, которое, по его твердому убеждению, только и делало, что верно служило Речи Посполитой.

Но чем больше он писал, тем больше убеждался в том, что занимается не своим делом, и, начиная с 1836 года он все чаще посматривал в сторону вождя польских консерваторов князя Адама Чарторыского. Князь строил далекоидущие планы, и согласно им в Турции и на Балканах должно было появиться многотысячное войско казаков, которому и надлежало освободить Польшу. Да и не хотел Михал больше сидеть в Париже. Соблазненная им дочь архитектора Габаре родила ему двух дочерей, и один только вид пеленок и плач новорожденных выводил его из себя.

Но прежде чем попасть в Османскую империю, он принял участие еще в одной авантюре, заключавшейся в создании независимого горного государства «Холмии» между Черногорией и Албанией. А когда эта сумасбродная идея провалилась, Чайковский отправился в Стамбул. В Османской столице он стал доверенным лицом Чарторыского и его главным агентом. И надо отдать ему должное: Чайка, как стал называть сам себя Чайковский, прекрасно ориентировался в сложной обстановке. По-прежнему горевший идеей освобождения Польши, он очень надеялся привлечь к этому делу румын, болгар, сербов и всех тех, кто находился под игом османов. Ну а самой заветной его мечтой стало воссоединение остатков казаков Запорожской Сечи с некрасовцами — потомками тех самых казаков, которые бежали в Турцию при Петре Великом.

Некрасовцы приняли его за русского шпиона и чуть было не отправили к праотцам. Однако пылкие речи новоявленного мессии о войне с русским императором им понравились, они сменили гнев на милость и охотно шли служить под командование атамана Чайки.

Новоявленный атаман и не думал останавливаться на достигнутом, менее чем за год он создал в окрестностях Стамбула польскую колонию, которую назвал в честь своего князя Адамполем. И именно туда турки отправляли всех поляков, дезертировавших из расположенной на Кавказе русской армии. Особенно успешно Михал работал с болгарами и сербами, которых пленил речами о будущей счастливой жизни всех славян под скипетром мудрого короля Адама Первого.

В мае 1843 года под именем французского офицера Чайка совершил опасное путешествие в Белград. Чудом избежав провала, он за короткое время сумел создать прекрасную агентурную сеть, которая весьма успешно снабжала князя Чарторыского и французское правительство самой достоверной информацией, благодаря которой он сумел ослабить в Сербии позиции русской дипломатии. «Отель Лямбер», как называлось политическое направление Чарторыского по названию его парижской резиденции, успешно занимался политической разведкой и провокациями.

Чайка так и не смог удержаться от своих навязчивых идей. Ему хотелось наводнить Украину своими агентами, вторгнуться туда и, пустив слух о чудесно воскресшем великом князе Константине Павловиче, под его именем получить престол. Но после того как посланный им резидент был схвачен, его пыл несколько поутих, и он предложил развернуть во французской прессе кампанию в поддержку независимости Украины. Себе он отводил роль Богдана Хмельницкого.

Однако Адам Первый отнесся к его идее весьма прохладно и посоветовал наладить тесные контакты с Шамилем на Кавказе. Но Чайка не проявил никакого интереса к этому предложению, поскольку не видел в нем никаких перспектив.

Тем временем тучи над его головой сгущались, он очень мешал русским, и те требовали немедленной высылки неугомонного резидента из Стамбула. Его французские покровители не могли оказать ему помощь, поскольку он не был подданным Франции, и тогда он сам нашел выход из создавшегося положения. Оригинальный и неожиданный для всех, кто знал Чайковского. Кому могло прийти в голову, что этот потомственный шляхтич вдруг примет… ислам! Он стал правоверным в день именин Николая Первого, 17 декабря 1850 года, и очень гордился тем, что таким неожиданным образом сумел обмануть русского царя. Вместе с новой верой Чайковский принял и новое имя — Мехмед Садык (садык по-турецки означает «верный»).

Говоря откровенно, он и не хотел никуда уезжать из Стамбула: за девять лет, проведенных в столице Османской империи, он стал своим человеком при султанском дворе. Была и еще одна веская причина: любовь новоиспеченного Садык-паши к богатой вдове русского офицера Владимира Римского-Корсакова, которая в поисках останков мужа прибыла в Стамбул. Султанский двор выделил им земельное владение и положил Чайке солидное жалованье.

Несмотря на столь разительные перемены в образе жизни своего подчиненного Чарторыский остался лоялен по отношению к нему, однако его ближайший помощник Владислав Замойский испытывал к Садык-паше недоверие, и уже очень скоро с таким трудом налаженная Чайкой агентурная сеть развалилась. Но бывшему казачьему атаману было уже не до поляков, и он постоянно внушал османам, что пора начинать новую войну с Россией. В своей одержимости он дошел до того, что показывал султану Абдул Меджиду книгу якобы 150-летней давности, в которой черным по белому было написано о том, что султан, чье имя начинается на букву «А», будет воевать с Москвой вместе с поляком Чарторын-оглу, султану достанется Крым, а Чарторын-оглу, или, если проще, князю Чарторыскому — Польша!

Конечно, султан вряд ли собирался отдавать Польшу Адаму Первому, но с началом Крымской войны взял в свою армию четырех поляков на генеральские должности. Ну а самого Мехмед Садыка поставил во главе казачьего полка. Чайка сразу сообщил в «Отель Лямбер» о своем новом назначении, однако ему посоветовали не заниматься чепухой и вернуться в лоно католичества.

Чайка обиделся и… объявил себя казачьим атаманом. В его полку собрались враги николаевской России из поляков, дезертиров всевозможных национальностей, старообрядцев, некрасовцев, евреев и жестоких балканских разбойников, которых по просьбе Садыка турки выпустили из тюрем. Правда, ни мундиров, ни обуви, ни денег ему не дали. Тем не менее обрадованный Чайка устроил из присяги султану самый настоящий спектакль, в котором приняли участие мулла, раввин, ксендз и поп.

Его полк входил в армию Омер-паши, поначалу все складывалось удачно, и Чайка изрядно потрепал русские части при осаде Паскевичем Силистрии в мае 1854 года. Чайка оказался на редкость способным командиром, и его полк считался одним из самых дисциплинированных во всей армии. Его казаки долго не давали сомкнуть кольцо блокады, а когда русские отошли за Дунай, они долго преследовали противника.

В августе османы заняли Бухарест, и Садык-паша стал его военным комендантом. Конечно, горячему шляхтичу была не по душе спокойная жизнь занимавшегося хозяйством коменданта, и он по-прежнему рвался в бой. Но, получив приказ отправляться на Кавказ, сделал все возможное, чтобы не ходить туда, поскольку все еще горел страстной мечтой освободить Польшу.

Но, увы… с каждым днем эти надежды становились все слабее. К этому времени Чайка уже порвал с партией Чарторыского, и все свои надежды он возлагал теперь на приехавшего в Турцию Адама Мицкевича. Однако его и тут ждала неудача — великий поэт, который испытывал к Чайке самые дружественные чувства, умер от холеры. Для Садык-паши наступили трудные времена, османам не было до него самого и его полка никакого дела, а его соотечественники продолжали издеваться над ним.

Тем не менее после войны он стал уважаемым человеком в Османской империи. Абдул Меджид одобрил его проект полонизации устья Дуная и, возведя его в ранг ферика, что соответствовало дивизионному генералу, назначил наместником в Румелии. И когда поляки подняли очередное восстание, он охранял границу с Грецией в Фессалии и Эпире.

Но его звезда уже закатилась. Для «польского дела» он уже не представлял никакого интереса, а для турок так и не стал своим. Хотя новый султан Абдул Азиз восхищался его казаками, один из его эскадронов оказался в свите монарха, а сын Чайки Владислав стал адъютантом султана.

Вскоре в Турцию приехали его четверо детей от первой жены Леониды, но мира в семье не было, поскольку все они косо посматривали на турецкую жену отца Людовику. Тем не менее один из его сыновей стал турецким генералом под именем Музаффер-паша, а другой уехал в Россию, где тоже дослужился до генеральского чина.

В конце шестидесятых годов Садык-паша женился в четвертый раз. На этот раз на двадцатилетней гречанке Ирине Тесколо, которую он увел от мужа. К этому времени служба туркам ему уже окончательно опротивела, старые приятели и покровители поумирали, и когда его казаки сменили польские конфедератки на фески, он подал в отставку.

К этому времени он уже пришел к выводу, что только священный Киев может быть столицей славянства и стал встречаться с российским послом Н. П. Игнатьевым. С его помощью бывшего пашу благожелательно приняли в России, а затем Чайка обосновался в Киеве и объявил себя приверженцем православия и славянского единства. Он просил императора стать крестным отцом своей дочери, и Александр II прислал ему по этому случаю семь с половиной тысяч рублей.

Чайка купил имение в Черниговской губернии и принялся за написание мемуаров, в которых его жизнь выглядела красивой и романтичной. Никакого политического веса он уже не имел, поскольку после его примирения с русским императором от него отвернулись даже его самые преданные друзья. Что же касается эмиграции, то она вообще прокляла его.

Он выдумал себе новую забаву и принялся переписываться с Катковым и Аксаковым, которых убеждал в своих посланиях, что только православные могут быть настоящими казаками. Для чего он и отрекся от католичества. В 1877 году турки приказали ему вернуться, Садык-паша отказался и сразу же потерял свою пенсию, которую ему исправно присылали из Стамбула. Молодая жена в открытую крутила роман с управляющим имения, а престарелого мужа отправила жить в полуразвалившуюся избушку.

Но великий авантюрист не пожелал сдаваться и ушел из жизни так же эффектно, как и мечтал прожить ее.

Ранним январским утром 1886 года он уселся на кровать своей гречанки и выстрелил себе в сердце. За день до этого он разослал сообщения о собственной кончине в русские и иностранные газеты. Похоронили Садык-пашу под окнами его полуразвалившейся избенки…

Кто не помнит знаменитую картину Карла Брюллова «Бахчисарайский фонтан», на которой изображена сцена из жизни таинственного гарема. Однако внимание зрителя привлекают не только изображенные в самых томных позах красавицы, но и весьма колоритный араб, который скорее не смотрит, а следит за цветущими в султанском саду розами. Это один из тех самых знаменитых евнухов, о которых ходили легенды и которые и по сей день остаются для большинства плохо знакомых с историей Востока людей тайной за семью печатями. Появление этих людей было исторической неизбежностью, поскольку именно им была доверена охрана святая святых любого султана — его гарема. И о том, как ревниво они относились к своим дивам, лучше всего повествует следующая история. Как известно, самой известной женщиной, когда-либо появлявшейся в гареме, была Роксолана, которая стала женой самого великого султана Османской империи Сулеймана Великолепного. Безумно ревновавшая султана к визирю и желавшая занять его место советницы при муже, она как бы невзначай рассказала ему о том, как некогда купивший ее у работорговцев Ибрагим-паша посмел смотреть на нее без одежд.

Для султана подобное оскорбление было куда хуже любого заговора, он проникся к Ибрагиму страшной ненавистью, а когда Роксолана, смущаясь и краснея, поведала ему о притязаниях великого визиря на ее девственность, Сулейман не стал тянуть с наказанием. Он пригласил Ибрагима на ужин, как это бывало и раньше, тот остался в апартаментах султана, а ранним утром его хладный труп был обнаружен у ворот сераля со следами насильственной смерти. Судя по всему, великий визирь был задушен. Его завернули в черную попону и увезли в один из дервишеских монастырей в Галате, где и похоронили. Гнев султана был настолько велик, что на могилу его бывшего друга не было положено даже камня. Понятно, что охрану гарема нельзя было доверить нормальным мужчинам, и ее возложили на тех, кто утратил свои мужские признаки. Для чего и был создан специальный институт из черных евнухов (от греческого еunuсhоs, что означает «блюститель ложа»), из похищенных в Абиссинии и Судане детей, кастрированных по специальному методу. Первое упоминание о евнухах относится к древней Месопотамии, а в IX в. до н. э. ассирийская царица Семирамида кастрировала рабов-мужчин. Целая свита из евнухов сопровождала царицу Савскую. Появились они в Византии, где служили жрецами в храмах, и даже в римском Капитолии. Со временем традиция использовать евнухов распространилась по всему Востоку от Персии до Китая. Персы кастрировали своих пленников и вместе с самыми красивыми девственницами преподносили их в подарок своим царям. В XIV веке османы стали изолировать своих женщин, и Византия поставляла им своих евнухов. Но уже очень скоро турки сами стали покупать их. В Китае кастрация получила широкое распространение и существовала вплоть до разрушения Большого дворца в Пекине. Но если в Китае евнухами были исключительно китайцы, то в Турции с ее классичеcкой формой гарема ими были кто угодно, но только не турки, поскольку кастрация была запрещена Кораном. А по-сему этим занимались египтяне-христиане и евреи. Это была очень тяжелая и опасная для жизни операция, которая довольно часто закончивалась смертью несостоявшегося евнуха. Особенно если учесть то, что горячий песок пустыни считался лучшим восстановительным средством, и кастрированного попросту зарывали в песок и держали в нем до тех пор, пока рана не затягивалась.

Известный путешественник Ричард Бертон приводит такую классификацию методов проведения кастрации. Сандали, когда гениталии отсекались одним взмахом бритвы, после чего в мочеточник сразу же вставляли трубку. Рану прижигали кипящим маслом, а самого пациента помещали в кучу свежего навоза. Во второй разряд попадали евнухи с удаленным пенисом, но теоретически способные к копуляции и воспроизводству детей. Что же касается евнухов типа филиби, то им удаляли яички с помощью каменного ножа, а также путем их разбивания, выкручивания и прижигания.

О том, какие страдания испытывал при операции тот, кто решил стать евнухом, довольно подробно рассказал в конце ХIХ века специалист по Китаю английский ученый Картер Стент. «Операцию, — писал он, — выполняют следующим образом. Нижнюю часть живота и верхнюю часть бедер туго перебинтовывают, чтобы предупредить излишне обильное кровотечение. Затем удаляемые части тела трижды промывают горячей перечной водой и отрезают под самое основание небольшим кривым ножом, напоминающим серп. По завершении дела рану накрывают бумагой, намоченной в холодной воде, и тщательно забинтовывают. Пациента, поддерживаемого двумя „операторами“, заставляют ходить по комнате 2–3 часа, после чего позволяют лечь, но запрещают что-либо пить в течение трех суток. На четвертый день снимают повязку и страдалец наконец-то может облегчиться. Если это получается, значит, он вне опасности, если нет — он обречен на мучительную смерть, так как проходы его уже распухли и ничто его уже не спасет». Само собой понятно, что выжившие после подобных пыток евнухи становились очень дорогим товаром и приносили купцам огромные барыши. Правда, поначалу в Турцию поставлялись только белые евнухи с Северного Кавказа, из Грузии и Армении. Однако представители этих народов тяжело переносили операцию и часто умирали. И тогда турки стали использовать черных евнухов. Они были сильнее и выносливеее, и самыми доходными в этом отношении странами стали Египет, Абиссиния и Судан. Как уже говорилось выше, существовало несколько типов евнухов: полный, лишенный органов воспроизводства; неполный, лишенный только яичек; и, наконец, евнух, у которого яички атрофировались вследствие того, что их подвергали особой обработке.

Первый тип считался самым надежным, другие два — нет, поскольку в них то и дело возникало сексуальное желание. Первые, благодаря кастрации, менялись физически и ментально, у них не росла борода, гортань была маленького размера и поэтому голос звучал по-детски. Впрочем, менялись они и внутренне и приобретали чисто женские черты характера. И тем не менее многие евнухи не только вступали в брак, но и вели некое подобие половой жизни. Происходило это тогда, когда придумали специальные сексуальные приспособления из каучука. И в записках одной из жен евнуха рассказывается о страшной опасности, которая постоянно исходила от мужа, исступленно пытавшегося достичь оргазма. Несчастной женщине приходилось держать перед беднягой подушку, которую он кусал и разрывал в клочья, стремясь к своей цели. И если бы она не предохранялась таким способом, он разорвал бы ее плечи и грудь до крови.

Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Утрата половых органов, особенно в детском возрасте, не всегда освобождает человека от сексуальных влечений. У евнуха, лишенного только яичек, возможна эрекция члена, и он вполне может заниматься сексом. Помимо всего прочего, евнухи использовали препараты, которые усиливали половое влечение и всевозможные эротические атрибуты. Они покупали эротические игрушки вроде искусственных членов и были большими мастерами орального секса. И дело доходило до того, что выходившие замуж после связи с евнухами женщины очень часто были недовольны своими вполне нормальными с точки зрения половой атрибутики мужьями. Но как бы там ни было, все это было искусственно, и лишенные своего мужского достоинства люди, уже успевшие вкусить плотских утех, мучились из-за невозможности жить половой жизнью. Известный французский писатель Шарль Монтескье в своих «Персидских письмах» приводит психологически достоверный рассказ евнуха: «Я поступил в сераль, где все внушало мне сожаление о моей утрате, — делился своими переживаниями несчастный. — Ежеминутно я ощущал волнение чувств; тысячи природных красот раскрывались передо мною, казалось, только для того, чтобы повергнуть меня в отчаяние… Всякий раз как я сопровождал женщину к ложу моего господина, всякий раз, как я раздевал ее, я возвращался к себе с яростью в сердце и со страшной безнадежностью в душе… Помню, как однажды, сажая женщину в ванну, я почувствовал такое возбуждение, что разум мой помутился, и я осмелился коснуться рукой некоего места на ее теле… Придя в себя, я подумал, что настал мой последний день. Однако мне посчастливилось, и я избежал жесточайшего наказания».

В среде евнухов существовала вера, что в результате постоянных сексуальных контактов возможно восстановление утраченных признаков пола. Кто был женат, занимался, если это можно так назвать, любовью с женами, остальные резвились в гаремах. Обнаженные наложницы садились на то место евнуха, где зияла зловещая рана, и «скакали» до тех пор, пока не сваливались в оргазме. Ведь именно в области рубцов кастраты испытывали сводящие их с ума эротические ощущения. Несчастные употребляли все мыслимые и немыслимые снадобья. К примеру, применяли менструальную кровь девственниц, причем тех, у кого ожидалось так называемое первое истечение. Из нее приготовлялась мазь, тщательно втираемая в зарубцевавшуюся рану. В ход шли не менее экзотические, на европейский взгляд, компоненты: человеческая печень (ей приписывалось очень сильное воздействие), плацента и сперма. Древние медики полагали, что именно они хороши для восстановления мужского естества. Некоторые евнухи в качестве восстановительного средства требовали человеческий мозг в самом что ни на есть натуральном виде. Трудно сказать, как это происходило, но бывало и такое, что половые органы отрастали вновь. И известный исследователь Востока Картер Стент много раз сталкивался с подобным явлением, знакомясь с документами китайского суда. Там разбирались дела нескольких евнухов, у которых восстановились сексуальные функции. Их подвергли новой кастрации, но никто из них не перенес еще одной операции. Как уже говорилось выше, в Османской империи, чей гарем можно считать классическим, было два типа евнухов: белые и черные. Начальником белых был ага, или привратник, который регулировал сообщение между султанским дворцом и внешним миром и таким образом контролировал официальную секцию дворца с ее персоналом. Кроме того, он был доверенным лицом султана, и именно ему подчинялись все другие белые евнухи, которые выполняли при дворце самые различные функции. Главный белый евнух был и начальником всего персонала двора султана, который состоял почти из четырех сотен человек. Начальником черных евнухов был так называемый кызлар-агасы, который контролировал тех, кто обслуживал помещения для женщин. Ему также вменялось в обязанности следить за продвижением его подопечных «по службе». Он же отбирал для своего весьма беспокойного хозяйства и новых девочек-рабынь, чем брал на себя высокую ответственность, поскольку сделанных при этом ошибок султан не прощал! И надо ли говорить, какую власть приобретал этот самый кызлар-агасы над многими государственными чиновниками. Ведь ни для кого не было секретом, что вопросы очень многих карьер, а порою и самих жизней решались именно в гареме. Помимо своих чиновников, вокруг главного черного евнуха всегда крутилось огромное количество дипломатов и разведчиков всех мастей и рангов, и очень часто именно гарем влиял на те или иные повороты не только в европейской, но и во всей мировой политике.

Конечно, сейчас уже много известно об этих таинственных служителях гарема, и все же думается, главные открытия еще впереди. Ну а пока гарем продолжает хранить свои тайны, точно так же, как он хранил их много лет назад…

Обратите внимание — во всех четырех канонических евангелиях ничего не говорится о молодых годах Христа. Всего несколько слов о его детстве, а затем их авторы повествуют о последних годах жизни Спасителя.

Он прожил на свете тридцать три года. Что же он делал все это время и где провел свою молодость? Ведь где-то же он должен был получить знания, хотя вполне возможно, что они даны были ему с рождением, поскольку он был сыном Бога. Да, какие-то легенды о путешествии Христа по Востоку есть, но насколько они соответствуют истине, сказать трудно. Так, например, многие ученые и по сей день утверждают, что под знаменитым собором Святой Софии в Стамбуле находится сокровищница, в которой Христос проводил вечери со своими учениками. И как показывают специальные исследования, Христос на самом деле был в Индии. Но только после своего Воскресения…

И не случайно книга известного исследователя этого вопроса Холгера Керстена так и называется «Иисус жил в Индии». В ней очень подробно рассказывается о жизни Сына Божьего на Ближнем Востоке до Распятия, и в Индии после него.

Однако Керстен не был первым, и еще до него известный русский востоковед Николай Нотович высказал предположение о том, что Христос мог уйти в Индию. В 1887 году Нотович побывал в Кашмире и в одном буддийском монастыре услышал весьма заинтересовавший его рассказ о бодисатвском святом Иссе. Поражает то, что учение этого святого и его мученическая смерть удивительно совпадали с учением и смертью самого Христа!

Как утверждал сам Керстен, Христос вместе с Марией пришел в Индию через Турцию и Персию и похоронил мать неподалеку от Кашмира. Шестнадцать лет проповедовал он в Кашмире, и благодарное население почитало его как великого пророка, преобразователя и святого. Как и его мать, Христос умер в Кашмире и был там же похоронен.

И все же первый след Христа после Распятия обнаружил персидский ученый Ф. Мохаммед, который и рассказал миру о его появлении в королевстве Нисибис, которое находилось на территории Турции. Об этом визите писал в своих трудах и Имам Абу Джафар Мохаммед. В Персии и в Турции по сей день существуют легенды о святом по имени Юз Асаф, что в переводе означает «вождь исцеленных». Нельзя не заметить, что поведение и учение удивительным образом схожи с тем, что делал и проповедовал Христос. Есть соответствующие легенды и у курдских племен, в которых повествуется о пребывании Христа в Восточной Анатолии после его Воскресения.

Впрочем, об этом рассказывается не только в легендах и мифах, но и говорят многочисленные исламские и индусские историки. Все они свидетельствуют о побывавшем на Востоке человеке, удивительно похожем на Христа. В самом Коране Христос упоминается под именем Иссар.

Впрочем, Керстен идет еще дальше и выдвигает предположение, что Христос изучал буддизм в Египте, куда бежала его семья от преследований Ирода. Да, в Египте были свои мистерии, и тем не менее некоторые весьма серьезные ученые не отрицают того, что в Александрии существовали буддийские школы. И в связи с этим хотелось бы сказать вот о чем. При всей несхожести христианcкого и буддийского учения их все же роднит главное. Как и Будда, Христос старался оградить людей от страданий. Только в отличие от Будды, который видел избавление от них в освобождении от всех привязанностей, Христос пытался добиться того же самого через всеобщую любовь.

«А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Для большинства людей это положение звучит весьма странно. Да и как можно любить врагов своих и уж тем более молиться за них? И при чем здесь Будда? Да только при том, что любить всех, значит, не любить никого и быть свободным от любых привязанностей. Ведь жизнь большинства людей, хотят они того или нет, определяется именно любовью. И прежде всего любовью или нелюбовью к окружающим их. И каждому прекрасно известно на собственном опыте, сколько страданий причиняют несимпатичные люди. Так что же говорить о врагах!

Что происходит с человеком, который постоянно должен общаться с людьми, которые вызывают у него отрицательную реакцию? Он постоянно нервничает и переживает, тем самым нанося вред прежде всего самому себе. А если говорить проще, то он просто разрушает свое здоровье.

А теперь давайте себе представим, что будет с этим же человеком после того, как в один прекрасный день он прозреет и воспылает любовью к тем, кто еще вчера вызывал в нем ненависть, зависть или отвращение. Он просто перестанет нервничать, злиться и переживать! У него не будет отрицательных эмоций, и он уже не будет методично убивать себя.

Но с другой стороны, любить всех значит не любить никого и таким образом не иметь тех самых привязанностей, от которых в конце концов избавился Будда. Другое дело, что достичь такого состояния непросто, и адепты буддизма тратили на достижение Просветления многие годы. Но… в жизни все дается с трудом, и уж кому кому, а жителям нашей страны это положение известно лучше чем кому-либо другому. Но в любом случае игра стоит свеч, и можно только представить себе, насколько легко и свободно будет чувствовать себя человек, который если и не начнет молиться за врагов своих, то, по крайней мере, будет смотреть на них без злости и отвращения. И ничего невероятного в том, что Христос был знаком с буддийским учением, нет…

Конечно, многие свои догадки Керстен строит на апокрифах, то есть тех трудах, которые официально не признаны церковью. То, что все эти писания противоречат церковным догматам не значит, что они заслуживают внимания. В апокрифических Деяниях Фомы прямо говорится о том, что Христос посылал Фому проповедовать в Индию, где и встречал его после Распятия. О чем даже существуют свидетельства, записанные на камне недалеко от знаменитого Тадж-Махала в Северной Индии. Да, они включают изречения Христа, которых нет в Библии, но их форма и содержание удивительно схожи с теми, которые были использованы в апокрифическом Евангелии Фомы. Более того, многие ученые и по сей день предполагают, что истинное учение Христа и сведения о его жизни содержатся как раз в этих текстах.

Керстен выдвигал свои гипотезы и догадки не за письменным столом, а следуя по возможному маршруту Христа по Индии и другим восточным странам. В результате он сделал определенный вывод: многие поучения Христа по сути были взяты из древних учений Востока.

И далеко не случайно в апокрифических Деяниях Фомы и Евангелии от Фомы, которые имеют сирийское происхождение, рассказывается о том, как Христос гостил у короля Андраппы в Андраполисе и Пафлагонии (север Анатолии), где он встретился с Фомой и попросил его отправиться в Индию. Сам же он вместе с Марией путешествовал вдоль западного побережья Турции, где словно в память об этом появился «Дом Марии» для отдыха усталых путников.

Согласно гипотезе Керстена, из Турции Христос под именем Юз Асафа (Вождь исцеленных) отправился в Персию, и один известный историк тоже говорит о том, что Иса, как называл Христа Коран, был известен как Юз Асаф. Христос, если это был он, посетил могилу сына Ноя в Массалидже и со свойственной ему энергией распространял свое учение.

Из Персии он отправился в Афганистан и Пакистан, и не случайно две долины в восточной части Афганистана носят имя пророка Юз Асафа. Да и Фома в своих апокрифических Деяниях упоминает о том, что вместе с Христом посетил двор короля Гундафора в Таксилии (современный Пакистан) и что король вместе со своим братом был настолько увлечен своими беседами с Христом, что принял его учение.

Что же касается пребывания Христа в самом Кашмире, где он тоже больше был известен как Юз Асаф и Исса, то Керстен нашел более двадцати исторических документов, в которых содержатся доказательства его пребывания в одном из самых печально известных штатов современной Индии. И, как повествует один из документов, Христос был приглашен королем Шаливаханом, во дворце которого он и провел какое-то время.

Заслуживают внимания и свидетельства историка Муллы Надини, который представил многие материалы по пребыванию Юз Асафа в городах и деревнях Северной Индии. Более того, неподалеку от маленького городка Мари есть гора Пинди Пойнт, на которой расположена старая могила, названная «Последнее покойное место Марии». В соответствии с еврейскими традициями могила ориентирована на Восток — Запад, хотя и находится на мусульманской территории. Не могла она быть и индийской по той причине, что они кремировали своих умерших и развеивали их пепел по ветру. Есть недалеко от Кашмира и луг, названный лугом Юз Асафа. Что же касается могилы самого Христа, то она находится в старом городке Шринагар, в строении под названием «могила пророка».

Известный ученый профессор Хаснайн самым тщательным образом исследовал эту могилу, на надгробной плите которой остались отпечатки ступней и изображение распятия и четок. Кстати, рубцы на стопах Юз Асафа совпадают с рубцами на Туринской Плащанице. Ну а поскольку в Азии распятия не практиковались, то вывод напрашивается сам собой. Что и дало повод назвать эту могилу «Хазрат Исса Сахиб», что означает «Могила Учителя Иисуса».

Конечно, подобные размышления недоказуемы, и можно весьма скептически смотреть на них. Но при этом все же не следует забывать, что идеи не появляются на пустом месте — ничего удивительного и уж тем более странного, что Христос путешествовал по Востоку нет, и ничего страшного в том, что наиболее дотошные ученые пытаются восстановить полностью его жизнь, нет, даже если порою они и идут против догматов официальной церкви. Ведь насколько всем известно, ни в одном Евангелии нет даже намека на какое бы то ни было разделение христианства на католичество и православие, и тем не менее…

На севере Индии, на берегу широкой реки три с половиной тысячи лет тому назад стоял прекрасный город. В нем было двенадцать великолепных пагод, десять роскошных дворцов и сто ворот, окаймленных башнями. На его высоких стенах день и ночь развевались разноцветные знамена.

Этим городом с названием Мадура, правил Канза, отличавшийся необычайным коварством и жестокостью. Он мечтал покорить всю Индию и, чтобы добиться своей цели, соединился с могучим властителем гор Виндиа Калаинаи. Калаинаи предавался мрачному искусству черной магии и был другом Ракшасов, или блуждающих по ночам демонов, а также царем змей, которых часто использовал для того, чтобы навести ужас на свой народ. И этот самый повелитель змей обещал Канзе власть над землей только в том случае, если он возьмет в жены его дочь Низумбу.

Низумба была прекрасна и женственна, а ее ласки казались Канзе самыми сладкими ласками в мире, и уже очень скоро он стал боготворить свою жену. «Даруй мне сына, — сказал он ей после одной особенно счастливой для них ночи, — я сделаю его своим наследником, а сам стану владыкой мира!»

Но, увы… шло время, а прекрасная Низумба не могла забеременеть. Она делала все возможное, но ее недра оставались бесплодными, как песок пустыни. И тогда царь Мадуры приказал совершить на виду у всего города великое жертвоприношение и вызвать всех Дев. Был разожжен огромный костер, и жрицы принялись призывать своим пением великого Варуну, Индру, Асвэнов и Марутов. Затем к костру подошла сама Низумба и бросила в него горсть благовоний. К неописуемому ужасу всех присутствующих дым костра мгновенно почернел и языки пламени закружились в бешеном танце.

Увидев это ужасающее знамение, один из самых уважаемых жрецов в страхе воскликнул:

— Царь! То не Девы, то Ракшасы пронеслись над огнем, и лоно твоей царственной супруги останется бесплодным!

Недовольный Канза приблизился к огню и спросил жреца:

— Кто из моих жен станет матерью владыки мира?

Ответить жрец не успел. В этот момент к костру подошла Деваки, сестра царя. Это была девственница с ясным и чистым сердцем, которая провела все свое детство за шитьем и пряжей. Она встала на колени и стала просить Дев даровать ее брату и его жене сына. Пламя сразу же успокоилось, и пораженный жрец воскликнул:

— Никто из твоих жен не станет матерью владыки мира! А родится он из недр твоей сестры!

Канза недовольно покачал головой и покинул площадь. Вечером он снова принимал у себя жену, и разгневанная откровением жреца Низумба сказала ему:

— Надо убить Деваки…

— Но как я могу убить собственную сестру? — воскликнул царь. — Ей покровительствуют Девы, и их месть падет на меня!

— В таком случае ты останешься со своей сестрой и пусть она заменит меня на твоем ложе! — в ярости воскликнула Низумба. — Я не желаю царствовать вместе с трусом и возвращаюсь к своему отцу!

Канза был убит горем, и тем не менее его любовь и страсть к Низумбе была настолько велика, что он согласился.

— Хорошо, — кивнул он, — Деваки умрет, только не покидай меня!

Однако в ту же ночь пурохите, начальнику жертвоприношений, приснилось, что Канза убивает кинжалом свою сестру. Он поспешил к Деваки и уговорил ее бежать к отшельникам. Девушка переоделась в странницу и покинула родной город. Напрасно Канза пытался дознаться у своих стражников, каким чудесным образом его сестре удалось покинуть Мадуру. Никто ничего не знал. Ворота были закрыты, и в то же время все они видели во сне, как стены крепости распались под действием луча лунного света, и какая-то женщина вышла из пределов города и отправилась вслед за этим лучом. Так Канза лишний раз убедился в том, что какая-то высшая сила покровительствует его сестре, и еще больше возненавидел ее.

А тем временем Деваки шла нескончаемым лесом и к вечеру поверх бамбуковой рощи увидела голову мудрого слона. Он смотрел на девушку и поднимал свой хобот, словно приветствовал ее. Деваки направилась дальше и вскоре вышла к прекрасному озеру, усыпанному лотосами и голубыми кувшинками. На другом берегу виднелась обитель отшельников. За нею возвышалась снежная вершина горы Меру.

Деваки увидела лодку, в которой сидел старый отшельник. Он сделал ей знак, Деваки вошла в лодку, и отшельник взялся за весла. Десять минут они плыли на другой берег, и все это время над лодкой щебетали птицы, приветствуя свою новую царицу.

На берегу ее встретил царь отшельников Васишту. Одетый в шкуру черной антилопы, он напоминал неземного жителя. Целых шестьдесят лет питался он одними плодами, его волосы и борода напоминали белый снег священных гор, а взгляд глаз казался обращенным куда-то глубоко внутрь себя.

— Деваки, сестра знаменитого Канзы, — произнес он густым голосом, — мы рады видеть тебя в своей обители! Мы давно ожидаем тебя, поскольку именно мы отметили тебя для подвига и через нас Девы избрали тебя!

Из обители вышли святые, и Васишта приказал им преклонить колена перед смущенной девушкой. Но куда больше ее подивили слова настоятеля.

— Она, — с необыкновенной торжественностью произнес он, — будет матерью всем нам, ибо от нее родится Дух, который преобразит всех нас! А теперь, — взглянул он на пораженную его речами Деваки, риши отведут тебя к соседнему озеру, где живут сестры-отшельницы. Ты будешь жить среди них и да сбудется божественная тайна!

Деваки отправилась в уютный монастырь, монахини которого кормили с рук газелей и предавались омовениям и молитвам. Она стала принимать участие во всех их поклонениях и жертвоприношениях. Престарелая настоятельница монастыря давала ей тайные наставления. Остальным сестрам было приказано одевать ее как царицу в прекрасные душистые ткани и давать ей возможность одной бродить по чудесному лесу. Что Деваки с удовольствием и делала. Иногда она встречала отшельников, и, завидев ее, те преклоняли колена.

В одно прекрасное утро она увидела у чистого, как алмаз, ручья молодого отшельника, творящего молитвы. При ее приближении он поднялся с колен, бросил на нее полный тихой грусти взгляд и удалился, так и не проронив ни единого слова.

С той минуты Деваки часто приходила к этому ручью, на берегу которого с незапамятных времен стояло огромное дерево, которое святые риши называли «деревом жизни». Деваки садилась в его тень, закрывала глаза и вспоминала старцев, двух лебедей, которые сопровождали ее в лодке, и молодого отшельника.

Часто она засыпала, и тогда ее посещали странные видения, а какие-то неземные голоса пели в чаще листвы:

— Слава тебе, Деваки! Оно придет, венчанное светом, это чистое излияние, исходящее из великой Души, и звезды побледнеют пред славой его. Оно придет, и жизнь бросит вызов смерти, и обновится им кровь всех существ. Оно придет слаще меда и амриты, чище агнца беспорочного и уст девственницы, и все сердца зажгутся любовью. Слава, слава, слава тебе, Деваки!

Она слушала волшебные голоса, и ей все время казалось, что кто-то невидимый и таинственный находится рядом с нею и с любовью смотрит на нее. Она просыпалась и смотрела вокруг, но никого не было, и только в руках ее оказался венок из лотосов, а по зеленой траве были рассыпаны благоухавшие розы.

Однажды Деваки в очередной раз погрузилась в глубокий сон. Она слышала небесную музыку, словно в ее честь разом заиграли сотни арф и запели десятки божественных голосов.

Внезапно небо разверзлось, раскрывая бездны света, тысячи сияющих существ смотрели на нее и Солнце солнц, сам Махадева появился перед нею в человеческом облике. Она вдруг почувствовала, как мировой дух проникает в нее и заполняет все ее существо. Деваки застонала в сладострастных ощущениях и потеряла сознание, и так, в полном забвении всего земного, она зачала божественного младенца.

Когда семь лун описали свои магические круги вокруг священного леса, глава отшельников призвал Деваки к себе.

— Воля Дев исполнилась, — сказал он, — ты зачала в чистоте сердца и в божественной любви. Дева и мать, мы преклоняемся перед тобою. От тебя родится сын, который станет Спасителем мира. Ты назовешь его Кришна, что значит священный. Однако он не должен знать своего происхождения, ты не должна никогда говорить ему о нем. Твой злобный брат ищет тебя и хочет убить. Надо спасаться от него!

Деваки согласно кивнула, и несколько отшельников отвели ее в свежую долину у подножия горы Меру. Там жило племя пастухов, которыми правил большой друг отшельников патриарх Нанда. У него Деваки нашла защиту от преследований своего завистливого брата и его жены, желавшей ее смерти. Там, в жилище Нанды, и появился на свет ее сын Кришна.

Помимо Нанды, никто не знал, кем на самом деле была Деваки, и, тем не менее, все окружили ее и ее очаровательного мальчика самой трогательной заботой. Пастухи называли его «Лучезарным», поскольку одно только присутствие мальчика действовало на людей удивительным образом, и глядя на Кришну, люди чувствовали необыкновенную радость. Даже животные приходили поиграть с веселым младенцем, который в то же время подолгу беседовал со старцами и делал это на равных. Очень часто он уходил в лес и играл там с молодыми пантерами, засовывая им руки в пасти. И не было случая, чтобы хоть одна из них оцарапала или укусила его.

Но больше всего на свете Кришна обожал свою мать, которая часто говорила с ним о небе, Девах, героических сражениях и тех многих удивительных вещах, которые она узнала от отшельников.

Когда ему исполнилось пятнадцать лет, мать призвал к себе глава отшельников, и она ушла, даже не попрощавшись с сыном. И тогда Кришна спросил патриарха Нанду:

— Где моя мать?

— Не спрашивай меня, — ответил тот. — Она вернулась туда, откуда пришла, и я не знаю, вернется ли она назад…

Кришна погрузился в глубокую задумчивость. Он перестал играть и несколько недель бродил по горе Меру. Однажды он встретил высокого старца в белой одежде отшельника и с большой снежно-белой бородой. Его лицо было отмечено печатью величия и на нем было разлито благородство. Полный жизни юноша и столетний старец долго смотрели друг на друга.

— Я ищу свою мать! — сказал Кришна.

— Ее здесь больше нет, — покачал головой старец.

— А где она?

— У того, кто не изменяется никогда.

— Но как найти его?

— Ищи, сын Махадева и знай, что ты и я — мы составляем единое в Нем! Ищи, ищи, ищи всегда!

Старец простер руки в знак благословения, потом повернулся и, сделав несколько шагов, исчез. Кришна долго смотрел на то место, где только что был величественный старец. У него было ощущение, что тот растворился в чудесном горном воздухе. И когда он сошел с горы, то казался преображенным. Новая энергия излучалась из всего его существа. Он собрал всех своих товарищей и сказал им:

— Друзья мои! Отныне мы будем бороться против Торов и Змей, будем защищать добрых и одолевать злых!

С той самой минуты Кришна и его верные товарищи превратились в воинов, он укрощал львов и освобождал целые народы. И это были его первые шаги на пути к превращению в того самого Спасителя мира, о каком некогда говорил его матери глава отшельников…

«Некто из племени Левинина пошел, и взял себе жену из того же племени. Жена зачала и родила сына, и, видя, что он очень красив, скрывала его три месяца.

Но не могши долее скрывать его, взяла корзинку из тростника, и осмолила ее асфальтом и смолою, и, положивши в нее младенца, поставила в тростнике у берега реки. А сестра его стала вдали наблюдать, что с ним будет.

И вышла дочь фараонова на реку мыться; а прислужницы ее ходили по берегу реки. Она увидела корзинку среди тростника и послала рабыню свою взять ее. Открыла, и увидела младенца; и вот, дитя плачет; и сжалилась над ним и сказала: это из еврейских детей.

И сказала сестра его дочери фараоновой: не сходить ли мне и не позвать ли к тебе кормилицы из Евреянок, чтобы она вскормила тебе младенца?

Дочь фараонова сказала ей: сходи. Девица пошла, и призвала мать младенца. Дочь фараонова сказала ей: возьми младенца и вскорми его мне; я тебе дам плату. Женщина взяла младенца и кормила его.

И вырос младенец, и она привела его к дочери фараоновой, и он был у нее вместо сына, и нарекла имя ему: Моисей, потому что, говорила она, я из воды вытянула его…»

Так начинается вторая глава Исхода из Второй книги Моисеевой, в которой рассказывается о детстве знаменитого спасителя народа израильского. А вот дальше сразу же начинается повествование о том, как Моисей убил египтянина, женился на дочери Рагуила Сефоре и узнал через ангела о своем высоком предназначении. Почему же именно на него, скромного пастуха овец своего тестя Иофора, священника Мадиамского, обратил внимание Господь? Ведь возложить спасение целого народа на обыкновенного человека означало обречь дело на неудачу. Слишком уж многими достоинствами должен был обладать сей муж, на которого возлагались надежды Господни. Ведь вывести народ израильский из земли египетской значило вывести его из рабства не только физического, но и духовного, вырвав из культа многобожия и восславив только одного Господа!

Моисей был отнюдь не таким простым человеком, как это можно понять из Библии, и к тому времени, когда ангел обратился к нему, он был посвященным и сам алкал великого духовного подвига.

Чтобы узнать, кем же на самом деле был Моисей, нам придется снова вернуться на берега Нила, где мать на самом деле оставила своего сына в надежде тронуть дочь фараона и таким образом спасти младенца от преследования, сходного с преследованием Ирода.

И царственная сестра одного из самых великих монархов Египта Рамзеса II на самом деле спасла мальчика. По всей видимости, он рос при дворе фараона и был товарищем его сына Менфеты. По египетским обычаям этот самый Менфета получил образование у жрецов в храме Аммона-Ра в Мемфисе, поскольку в то время искусство царствовать рассматривалось как ветвь священнической науки.

Менфета был робок, но в то же время очень любопытен и, хотя и обладал весьма скромными умственными способностями, тем не менее, был подвержен сильной страсти к оккультному учению, толкнувшей его позднее во власть магов и астрологов низшей ступени. Что же касается самого Моисея, которого звали поначалу Хозарсифом, то уже в ранней молодости он отличался очень сильным, замкнутым характером и был одарен блестящими способностями.

Обучаясь вместе со своим названым братом у египетских жрецов, Хозарсиф стал настоящим воспитанником египетского храма.

Посвященный своей матерью Изиде и Озирису, он провел свое отрочество среди священников, принимал участие во всех священных праздниках, в жреческих процессиях, носил эфуд, как назывался пояс посвященных, святые чаши и кадильницы. Внутри же храма он, серьезный и внимательный, постоянно прислушивался к священной музыке, к гимнам и поучениям жрецов.

Отличительной чертой его наружности был широкий лоб и черные пронизывающие глаза с глубоким и пристальным выражением, которое вызывало тревогу у всех, на ком он останавливал свой пристальный взгляд. Он казался застенчивым, и его прозвали «молчальником», но время от времени он вспыхивал и тогда казался носителем какой-то никому неизвестной великой идеи, которая рано или поздно будет претворена в жизнь. Уже в ранней молодости между бровями Хозарсифа пролегла та роковая складка, которая отличает человека, предназначенного для трудного подвига, и многим казалось, что на его лбу застыла грозовая туча.

Хозарсиф был намного умнее Менфеты, и ничего удивительного в том, что его приемная мать мечтала о царской власти для него, не было. Названный брат с ранних лет завидовал ему, да и сам Рамзес смотрел косо на молчаливого жреца и не доверял ему. И каково же было разочарование сестры фараона, когда ее приемный сын высказал все, что он думал по этому поводу. Случилось это в одном из самых великих храмов Египта.

— Настало время проникнуть в мистерии Изиды и Озириса, — сказала ему мать. — В течение долгого времени я не увижу тебя, мой сын. Но не забывай никогда, что в тебе — кровь фараонов, и что я — твоя мать. Посмотри вокруг… Если ты захочешь, со временем… все это будет принадлежать тебе! — указала она на окружавшие храм обелиски, роскошные дома и дворцы. К ее удивлению, сын покачал головой.

— Ты хочешь, — сказал он, — чтобы я властвовал над этим народом, который поклоняется богам с головою шакала, ибиса и гиены? А ты никогда не думала о том, что останется от всех этих идолов через несколько веков?

— Ты презираешь религию наших отцов и науку наших жрецов? — в благоговейном ужасе воскликнула мать, с изумлением глядя на лицо сына, словно отлитое из бронзы.

— Наоборот, — улыбнулся он, — я стремлюсь к ней. Но… пирамида неподвижна. Нужно, чтобы она двинулась вперед. Я никогда не буду фараоном. Моя родина далеко отсюда… Она, — махнул он рукой в сторону горизонта, — там… в пустыне…

— Хозарсиф! — воскликнула дочь фараона, пораженная его словами. — Зачем ты кощунствуешь? Я родила тебя на свет, и все же я не знаю тебя! Во имя Озириса скажи мне: кто ты и что собираешься делать?

— Могу ли я знать? — пожал плечами Хозарсиф. — Один Озирис знает, — с задумчивым видом продолжал он. — Он и научит меня, когда настанет время. А ты, моя мать, дай мне свое благословение, чтобы Изида покровительствовала мне и чтобы земля Египта оказалась благоприятной для меня…

Хозарсиф преклонил колена перед матерью и, скрестив руки на груди, склонил голову. Сняв с головы цветок лотоса, та подала его сыну и, уже понимая, что мысли его останутся для нее вечной тайной, удалилась из храма, шепча молитву.

А Хозарсиф с новой энергией принялся проходить посвящение Изиды, как звали в древней египетской мифологии богиню плодородия, воды и ветра, волшебства, мореплавания и охранительницу мертвых, супругу и сестру Озириса и мать бога солнца Гора. Он легко вынес все испытания, проявил необыкновенное усердие в понимании и владении священными числами, прикладной символизм которых был в то время безграничен. У него был могучий дух и он презирал все личные и временные интересы и с необыкновенной легкостью проникал во все явления, над всем властвовал и при всем этом никогда не проявлял ни желания, ни возмущения, ни любопытства.

Хозарсиф так и остался загадкой как для своей матери, так и для учителей, которые обучали его. Они видели в нем несгибаемую волю и понимали, что его невозможно сбить с выбранного им или намеченного ему сверху пути. Первосвященник Мембра все-таки решил узнать, до каких же пределов простирается его честолюбие, и однажды, когда Хозарсиф с тремя другими жрецами нес золотой ковчег с десятью наиболее ценными книгами храма, в которых была собрана вся наука магии и теургии, спросил его:

— Чего ты добиваешься?

— Ничего, кроме вот этого, — ответил Хозарсиф, кладя руку на ковчег.

— Значит, — сделал вывод Мембра, — ты хочешь стать первосвященником и пророком Египта!

— Нет, — покачал головой Хозарсиф, — я только хочу узнать содержание этих книг!

— Но как же ты можешь узнать его, — удивился Мембра, — если эти книги может знать только первосвященник?

— Озирис говорит, когда хочет, как хочет и кому хочет! — последовал быстрый ответ. — Да и что эти книги? Так, мертвечина… Но если дух захочет того, он обязательно заговорит со мной, и я узнаю все то, что знают первосвященники! А пока мне остается только ждать и повиноваться…

Его ответы стали известны Рамзесу, и фараон стал бояться честолюбия Хозарсифа и подумывать о том, как бы он не отнял у него его трон. Именно поэтому он сделал его священным писцом храма Озириса. Это была очень важная должность, которая давала возможность ее хранителю соприкасаться с символизмом, космографией и астрономией. Но в то же время она удаляла его от трона. Однако Хозарсифа мало волновала вся эта суета, и он предавался своим занятиям со свойственной ему энергией. Как и все избранные, он не подчинялся слепому року и отчетливо чувствовал, как само Провидение готовит его к намеченной цели.

Вскоре его послали с инспекцией начальников провинции дельты, где данники Египта евреи выполняли самые тяжелые работы на строительстве крепостей. Независимые и очень гордые, они часто отвечали неповиновением и даже ударом на удар. Наблюдавший за ними Хозарсиф постоянно чувствовал необыкновенную симпатию к этим людям, которые преклонялись перед своим единым богом и всячески сопротивлялись несправедливости.

И однажды, когда египетский надсмотрщик стал избивать беззащитного еврея, Хозарсиф вырвал из его рук палку и убил египтянина. Чем поставил себя в очень сложное положение. Жрецы, виновные в убийстве, наказывались очень строго, а поскольку сам фараон весьма подозрительно относился к Хозарсифу, то жизнь его повисла на волоске. Он не стал дожидаться суда и, решив сам себе назначить искупление греха, покинул родину. Все толкало его в пустыню, в обширное неизведанное: его тайные желания, предчувствие своей миссии и, что самое главное, внутренний голос, который все время говорил ему: «Иди, там твое назначение!»

Он поселился в храме Мадаимском, где первосвященником был Иофор, встретивший его с великой радостью. И кто знает, не угадал ли он уже тогда назначение этого человека, которому было суждено стать пророком изгнанников и вождем Божьего народа.

Но прежде всего Хозарсиф решил подвергнуть себя искуплению греха, поскольку посвященный, который совершил убийство, терял преимущество преждевременного воскресения из мертвых. И чтобы снова вернуть себе его, он должен был пройти страшное испытание.

Состояло оно в следующем. После продолжительного поста посвященного с помощью специального питья погружали в летаргический сон и оставляли в склепе храма. Во время этого сна он должен был совершить путешествие в потусторонний мир, где плавали души мертвых, которые еще не совсем отделились от земной атмосферы. Там он должен был найти свою жертву, подвергнуться ее страданиям и, получив ее прощение, помочь ей найти путь к свету. Только после этого посвященного считали искупившим грех и омывшим свое астральное тело от черных пятен, которыми его загрязнили проклятия и отравленный дух его жертвы. Это было очень опасное путешествие, и очень часто случалось так, что многие не возвращались из него и умирали в склепе.

Однако Хозарсиф, который с необыкновенной ясностью понял неизменность законов духовного порядка, вызывающего глубокое смятение в человеческой совести, когда эти законы нарушены, подвергнул себя этому страшному испытанию. И просил он Озириса только об одном: если ему суждено вернуться на землю, да будет ему дана сила проявить закон справедливости.

И он не только вернулся на нее, но и почувствовал себя полностью преображенным. Его прошлое казалось ему напрочь отрезанным от него, Египет перестал быть его родиной. Он с необыкновенным восторгом смотрел на простиравшуюся перед ним пустыню, на кочующие по ней племена и вдруг почувствовал, что именно ему предназначено создать из этих разрозненных племен народ, который сможет отстоять закон Единого Живого Бога посреди идолопоклонства и всеобщей анархии народов, народ-воин, который понесет в будущее истину, сокрытую в золотом ковчеге посвящения. И дабы отметить новую эру своей жизни, Хозарсиф принял имя Моисей, что значит Спасенный…

Так Моисей стал тем самым Моисеем, на которого пал выбор Бога и который исполнил свое назначение, и, выведя еврейский народ из Египта, он не только спас его от рабства физического, но и даровал ему свободу духовную…

Как-то в юности Мао Цзэдун посетил деревенский суд, где его отец судился с одним из своих соседей. Прижимистый и жадный, сосед пошел на откровенный подлог, и каково же было изумление будущего правителя Китая, когда суд признал его правым только из-за того, что тот совершенно не к месту принялся… сыпать цитатами из Конфуция! Как видно, судьи были совершенно искренне уверены в том, что знающий великого мудреца человек просто не способен ни на подлог, ни на какой-либо другой противозаконный поступок…

Конечно, ничего хорошего в этом не было, но такой факт иллюстрирует, кем являлся для китайцев на протяжении многих веков их великий учитель. И вряд ли такой известный знаток Китая, как В. М. Алексеев преувеличивает, когда говорит: «Конфуцианское учение дало Китаю историческое и культурное сознание…» Интересно, что до поры до времени сам Конфуций был совершенно не нужен правителям Китая, и лишь спустя весьма продолжительное время именно его идеи стали господствующими в государственной идеологии. Вот как это произошло.

Конфуций появился на свет в очень подходящий момент. В середине первого тысячелетия до н. э. чжоуский Китай оказался на распутье. В стране полным ходом шли новые процессы, благодаря которым менялась привычная структура и рождались новые социальные слои. И перед страной во весь рост встал простой вопрос: как приспособиться к новым веяниям, и не просто приспособиться, а сделать это осознанно в весьма непростых и противоречивых условиях. От этого во многом зависело дальнейшее развитие Китая. И прежде чем обратить свой взор в будущее, надо было как следует изучить прошлое. А оно, судя по дошедшим до нас мифам, было прекрасным. Как повествуют китайские летописи, первые государи Китая Фу Си-ши, Хоань Ти, Яо, Ю и Шунь были образцами добродетели для своих подданных. Они считали, что счастье и благосостояние народа зависят от него самого, и в первую очередь от его нравственности. Добрая же нравственность народа, по их мнению, зависела не от законов, а от того примера, который им подавала высшая власть, а говоря проще, государь и его чиновники. Они были уверены, что добрую нравственность в народе может улучшить просвещение, и поэтому старались улучшить воспитание юношества и усовершенствовать систему школьного образования.

Древние правители всячески заботились о своем народе, и он в течение многих лет счастливо жил под их мудрым и кротким руководством. Ответ на вызов истории был уже подготовлен самой историей, которая завершила в этом плане разработку идеала гармоничного и упорядоченного государства и общества, о котором столько говорили древние китайские мудрецы.

Конфуций стал первым мудрецом, который и дал полновесный ответ на этот самый вызов, хотя не изобрел ничего нового и предложил в качестве основы успешной эволюции великий принцип постоянного самоусовершенствования — человека, общества и государства. Он опирался на уже разработанную до него чжоуско-лускую модель идеологических ценностей и приоритет этической нормы в поиске путей к стабильности и упорядоченной гармонии. Таким образом, Конфуций являл собою прежде всего великую этическую традицию Чжоу-гуна, высшую мудрость Яо, Шуня и Юя. В то же время его учение явилось доктриной, с помощью которой великий мыслитель приспособил древние мудрые этические нормы к требованию новой эпохи. Это случилось настолько своевременно, что именно конфуцианство на долгие сотни лет определило систему ценностей в Китае. Да и не только в нем…

Кун-цзы, как по-настоящему звали Конфуция, родился 27 августа 551 года до н. э. в царстве Лу (современная провинция Шантунг) в семье разорившихся аристократов. Когда мальчику исполнилось всего три года, умер его отец, и он вместе с матерью переехал в Цюйфу — столицу Лу. Семья жила бедно, мать много работала, и тем не менее находила время, чтоб позаниматься с сыном, что, в общем-то, и не составляло особого труда: в отличие от своих подвижных и не всегда послушных сверстников будущий мудрец был необыкновенно послушным и почтенным со старшими. Его детство было удивительно спокойным и даже скучным, однако для Китая оно было скорее нормой.

И кто знает, не из этого ли спокойствия и размеренности вытекло его учение — ведь все мы родом из детства.

Юноша очень любил учиться и проявлял большой интерес к традициям и обрядам, обычаям и церемониям, с огромным уважением относился к старинным книгам и знаниям — провинция, где он родился, всегда отличалась особым отношением к культурным традициям цивилизации Чоу. Уже в школе, куда мальчик пошел в семь лет, он быстро затмил своими способностями остальных учеников и был назначен помощником учителя.

Ему было всего 17 лет, когда умерла его мать. Но молодой человек недолго оставался один, через два года он женился, а еще через год у него родился сын. Он поступил на государственную службу, но уже очень скоро разочаровался в работе чиновника и ушел в отставку. Слишком высокие нравственные цели ставил он в жизни и, конечно, в реальной жизни его ожидали сплошные разочарования. Не принесли ему радости и занятия политикой, где человеку с моральными устоями делать вообще было нечего. Таким образом, Конфуций как бы выпадал из общественной жизни своей страны и по большому счету ему не оставалось ничего другого как только заняться воспитанием собственных детей.

Но ему этого было мало. В нем всегда жила твердая вера в то, что человек может стать чище и лучше. А если учесть еще и то, что уже в школе, став помощником учителя, он старался воздействовать на своих товарищей, то ничего странного не было в том, что стал учителем сразу по нескольким дисциплинам: обрядам, музыке, стрельбе из лука, каллиграфии и арифметике. Пятнадцать лет, по его собственным словам, он учился тому, чтобы учить других, и когда ему исполнилось тридцать лет, он посчитал себя вправе начать преподавать.

Но это было уже совсем другое преподавание, отличавшееся от традиционного, как день отличается от ночи. Он давал не столько сами знания, сколько пытался сделать человека совершеннее и выше, решая таким образом вопрос нравственного совершенствования и духовного развития всего человечества пока в рамках одного Китая.

Любой человек мог прийти в его школу и получить необходимые ему знания и совет. И все же главным Конфуций считал создание специальных программ по обучению аристократии. Именно ее представители занимали высшие посты в государстве, и государственная работа должна была являться логическим продолжением обучения. Конечно, это была мечта, и тем не менее Конфуций как мог боролся за нее и постоянно повторял критиковавшим его мудрецам, что проще всего уйти в горы и куда сложнее остаться в обществе и попытаться изменить его.

И он не ушел в хижину на морском берегу, как это делали даосские мудрецы, а пытался применить свои принципы на деле. Он работал судьей, помощником министра по общественным работам и даже министром юстиции в провинции Лу. Но… жизнь мало похожа на отвлеченные рассуждения, и, конечно, он не смог жить при дворе с его постоянными интригами и завистью. Он пробовал усовестить чиновников, но вызвал у них только неприязнь, и в конце концов он решил найти другого, более прогрессивного правителя и покинул Лу.

Двенадцать лет продолжались его странствия, и в это время он чувствовал себя, как отчаявшийся Диоген, который бегал по улицам с фонарем в руках средь бела дня в поисках настоящего человека! Да, он стал ещё более известен, но это мало что изменило в жизни правителей и народа. Они окружали его почетом и уважением как известного на всю страну мудреца, но слушать не желали. Не встретив нигде понимания и поддержки, он вернулся на родину.

Как известно, в китайской философии основным понятием является Дао — великий и истинный путь. Оставив Небо птицам, Конфуций превратил Дао в этический критерий всего сущего. Изменил он и понятие чжоуского дэ, которое, лишившись своего тесно связанного с Небом содержания, стало конкретным проявлением дао, символом существования этической нормы, добродетельного поведения благородного человека.

Изменил в связи с этим Конфуций и само понятие благородного человека, которое стало применяться уже не только по отношению к начинавшей постепенно уходить аристократии, но и по отношению к истинно порядочному, высоконравственному и именно поэтому благородному в современном звучании этого понятия человеку, который гуманен, справедлив и готов постоянно совершенствоваться. А поэтому к управлению государством следует привлекать только мудрых и способных, которые будут трудиться ради других людей.

Все это было интересно и… нереально, поскольку в своем благородном человеке Конфуций выразил недостижимый идеал. Что, собственно, и отталкивало от него правителей. Но почему же тогда именно Конфуций, который не пользовался при жизни особой любовью правителей, стал тем философом, чьи идеи надолго определили развитие Китая и многих других стран Дальнего Востока?

Потому что Конфуций очень четко определил те нормы, какие, по его мнению, были изначально даны Небом. Знать мудра, уверял он, а простолюдины глупы и способны только работать на поле и кормить своих благородных господ. Он с презрением относился к простым людям и их труду и при этом считал существование низких и благородных естественным явлением. Он был абсолютно уверен в том, что справедливость существует только тогда, когда каждый строго соблюдает требования и обычаи, которые установлены для того ранга, к которому он принадлежит, и не стремится подняться вверх, то есть покорен судьбе и… своему правителю.

Идея покорности снизу доверху является одной из основных идей этики конфуцианства. Покорность и почитание родителей, подчинение младших братьев старшему брату и, что важнее всего, подчинение подданных своему правителю, — все это не могло не заинтересовать правителей. Его недовольство существующим строем заключалось в первую очередь не в том, что народ находится в бедственном положении, а в том, что господство аристократов приходит в упадок. И его критика была направлена не на разрушение старого строя, а наоборот, на возврат к старым и добрым временам Чжоу-гуна, когда господство наследственной аристократии было прочным и мудрым.

Правителям времен Конфуция не нравилось, когда он обличал их в невежестве и непонимании этических норм, но тем, кто правил после него, эти обличения уже были не страшны и они с удовольствием взяли на вооружение его теорию подчинения народа владыкам, как раз и навсегда данное Небом. Да и как им могли не нравиться такие высказывания Конфуция: «Долг регулирует отношения между государем и подданными, предписывает людям, чтобы они не нарушали общественного порядка, не выступали против правителей».

Да, человек по Конфуцию был в каком-то смысле хозяином своей судьбы или карьеры, но в то же время он был обязан знать свое место и, что называется, не высовываться. То есть обрести то самое качество, которое так ценили, ценят и еще долго будут ценить любые правители…

Вплоть до времен Мао Конфуций считался национальным гением и величайшим из мудрецов. Его портрету кланялся каждый учащийся, переступавший порог школы. Все школьники безоговорочно отдавали свою судьбу в руки учителя, который был строгим и полновластным хозяином в учебном заведении и требовал от учащихся полного повиновения.

Но все сказанное выше вовсе не означает, что сам Конфуций был реакционером. Отнюдь! Он лишь опирался на то, что было до него, и наивно полагал, что и в новое время возможны правители, которые будут править, руководствуясь только этическими нормами. И, конечно, настойчивое стремление Конфуция к знаниям, истине, его гуманизм и проповедь борьбы за высокий нравственный идеал имели огромное воспитательное значение для десятков поколений китайцев. Любовь к учению, вежливость, уважение к старшим, почтение к родителям, проповедуемые Конфуцием, составили важную часть китайского менталитета, стали характерными чертами китайского народа…

Немного найдется в мире книг, которые пережили своего автора на два с половиной тысячелетия. К ним относится небольшой по размеру древний памятник китайской мысли «Дао дэ цзин», что в переводе означает «Классический путь и его сила».

Этот удивительный трактат приписывается китайскому мудрецу Лао-цзы, личности в значительной степени легендарной. Ведь и до сих пор среди ученых не утихают споры по поводу того, когда же все-таки жил, если он реальная личность, этот знаменитый мудрец древности.

Одни утверждают, что Лао-цзы жил в VI–V веках до н. э., другие относят годы его жизни к III веку. А знаменитый историк Сыма Цянь, который жил во II веке до н. э., считал, что Лао-цзы был уроженцем уезда Ку в царстве Чу, носил фамилию Ли, имя Дань и служил главным хранителем архива государства Чжоу и даже встречался с Конфуцием, который якобы приезжал к нему за советами и наставлениями.

Лао-цзы долго жил в столице Чжоу и трудился над учением дао и дэ, о пути вещей и их проявлении. Наблюдая упадок государства Чжоу, он подал в отставку и отправился на запад, где и написал свою знаменитую книгу, об истории появления которой существует множество легенд. Вот одна из них.

Однажды Лао-цзы совершал путешествие на черном быке через горный проход Ханьгу в западной части нынешней провинции Яньань. Однако его слуга Сюй, видя многочисленные трудности пути, стал требовать от него по сто монет за день службы. И когда Лао-цзы отказался платить столь большую для него сумму, слуга пожаловался на него смотрителю первой же попавшейся им на пути заставы.

Философ объяснил, что уплатит слуге лишь после того, как они прибудут на место назначения. К тому же он, желая предохранить слугу от воздействия времени, дал ему талисман бессмертия. Заметив на лице смотрителя недоверие, Лао-цзы подозвал к себе слугу, и как только тот снял с себя талисман, как тут же упал замертво. Пораженный увиденным смотритель стал умолять ученого вернуть жизнь слуге, обещая расплатиться с ним своими деньгами. Вняв его мольбам, Лао-цзы бросил талисман на труп слуги, и уже через минуту тот встал, даже не подозревая, что с ним случилось.

Вот тогда-то Лао-цзы якобы и оставил восхищенному смотрителю книгу о своем учении. По другой версии сам смотритель попросил философа написать для него руководство по достижению бессмертия. Каким-то образом «Дао дэ цзин» появилось на свет и прославило имя своего автора. Его великая книга стала настоящей библией даосизма, и от всех остальных классических трудов и по сей день отличается своим необычным стилем и невероятным количеством различных интерпретаций.

В столь небольшой статье нет возможности подробно рассказывать об учении Лао-цзы, поэтому хотелось бы поговорить вот о чем. Как известно, природа всех вещей двойственна. То же самое в полной мере относится и к миру идей. И стоит только кому-нибудь заявить: «Это так!», как тут же обязательно ему ответят, что на самом деле это не так. И после того как великий Конфуций выступил со своим учением, во главе которого ставил совершенствование людей с помощью нравственности и получения знаний, как нашелся человек, который выступил с критикой его идей и постарался заменить их своими. Таким человеком в Китае и стал знаменитый Лао-цзы со своим учением о Дао.

В отличие от конфуцианской модели культурного человека, которая захватывала лишь верхние слои психической деятельности в древнем Китае, Лао-цзы и его последователи выводили свою модель естественного человека. Под этим подразумевалось его природно-биологическое начало — его эмоции, страсти, одним словом, все то, что присуще человеку. Но в то же время, в отличие от конфуцианцев, которые оценивали «природного человека» как существо в высшей степени «дикое», которое отличалось от животного лишь внешним обликом, они противопоставляли ему человека культурного, идеалом которого и являлся тот самый «благородный муж», о котором говорилось выше. Конфуций объявлял в качестве главного средства обуздания «зверя в человеке» правила «ли» — нормы культурного и нравственного поведения, а сущностью человека, его истинной природой провозглашал «гуманность» — важнейшее позитивное качество культурного человека, определявшее в нем все другие добродетели.

Лао-цзы и его последователи понимали под природным, естественным нечто совершенно иное, нежели конфуцианцы, и рассматривали его не как сугубо психофизиологическое в человеке, а как воплощение всеобщих и универсальных закономерностей структурной организации и функционирования мира, которые были едины для всей природы — как для живой, так и для неживой. Поэтому главная задача даосской практики заключалась не в подчинении человека биологическому началу, а в выявлении заложенного к нем космического начала и в подчинении психофизиологических процессов всеобщим космическим законам, с тем чтобы устранить все препятствия для их естественного и полного самопроявления и на микрокосмическом уровне, в результате чего человек становился равноправным во всех отношениях членом космической триады «Небо-Земля-Человек». Ну а предельным выражением всеобщей закономерности функционирования вселенной и было то самое «Великое Дао», которому должны следовать все без исключения люди.

Даосы утверждали, что конфуцианские нравственные правила — настоящее насилие над человеческой личностью, и именно они сами создают и постоянно обостряют чувство собственного «я», мучительно переживающего совершаемое над ним насилие. Точно таким же образом они создают и проблему личности, отчуждающей себя от своего природного начала и противопоставляющей себя всему окружающему миру.

Осознание своей отдельности, отчужденности и изолированности от мира вещей и явлений, противопоставленности внутреннего мира субъективных переживаний объективной реальности является, по мнению даосов, логическим и неизбежным следствием социальной адаптации и культуризации человека посредством правил «ли», которая неразрывно связана с необходимостью выполнять нормы и предписания социальной конвенции. И чтобы постичь принцип всеобщего космического порядка и слиться с ним, действовать в неразрывном единстве с этим принципом, не создавая никакой энтропии, даосы предлагали просто «забыть» конвенциальные формы и условности, а вместе с ними и свое «я», как одну из таких условностей, и в порыве спонтанного просветления слиться с безусловным Дао.

Очень часто они сравнивали Дао с водой из-за ее податливости и неодолимости, откуда и происходил принцип недеяния, а вместе с ним уступчивость, покорность, отказ от желаний и борьбы. И тогда правитель, который обязан являться мудрецом, должен был отвергнуть роскошь и войну, возвратить народ к примитивной простоте, чистоте и неведению, существовавшим до возникновения культуры и морали.

Любой индивидуум, утверждали даосы, должен не бороться с Дао, а приспосабливаться к нему и работать с ним. Активное стремление получить или проявить власть не столько аморально, сколько глупо и бессмысленно. Дао нельзя победить. Вместо этого каждый должен стараться жить в согласии с ним. В связи с этим даосы очень любили приводить пример все той же воды, которая мягка, не имеет формы, подчиняется без сопротивления даже самой слабой силе и тем не менее способна разрушать даже твердые скалы.

Для отдельной личности обычно подходят простота и естественность. Насилия следует избегать, так же как жажды денег или славы. Человеку следует не стремиться изменить мир, но уважать его, и для правительств более мудрым курсом является пассивная политика. Уже существует слишком много уставов, законов и всевозможных правил. Проведение новых законов или грубое усиление старых, как правило, делает положение вещей только хуже. Высокие цены, программы амбициозных правительств, военные действия — все это противоречит духу Дао, а значит, обречено на неуспех. Как обречено на неуспех и искусственное создание «благородного мужа».

Но в то же время природный человек со своими необузданными страстями, грубостью, жестокостью, агрессивностью и алчностью оценивался даосами так же негативно, как и конфуцианцами. И точно так же, как у Конфуция, путем для создания благородного мужа являлось просвещение, у даосов был собственный путь практики психической саморегуляции. Изначальная ситуация человека оценивалась ими как «хаос», и с помощью специального психотренинга (в основном различных медитаций) этот самый хаос должен быть преодолен. И только освободившись от собственного и постоянно давящего на него «я», человек совершенно свободно мог сливаться с тем самым Дао, которое и определяло путь всего сущего. В «Дао дэ цзин» говорится: «Знающий людей мудр, познавший себя — просветленный человек, побеждающий людей — имеет силу, победивший себя — могущественный».

Хотя в конечном итоге Конфуций победил Лао-цзы, и именно он, а не последний на долгие века определил идеологию Китая, это вовсе не означает, что даосизм занимал какое-то второстепенное положение в китайском обществе. И далеко не случайно многие приверженцы Конфуция очень ценят Лао-цзы и так или иначе пользуются его идеями. Интерес к нему был всегда, и поклонников у него достаточно, хотя бы только потому, что даосизм неразрывно связан с так называемой даосской йогой, которая направлена как на просветление человека, так и на его оздоровление.

Да и на Западе, где издано только сорок английских переводов «Дао дэ цзин», с чем может сравниться только Библия, Лао-цзы пользуется гораздо большей популярностью, нежели Конфуций. Ведь именно даосизм оказал огромное влияние на развитие китайского чань-буддизма, из которого и вышел пользующийся такой популярностью во всем мире дзен.

На идеях даосизма основаны многие боевые искусства и оздоровительные системы Китая, как, например, ушу и тайцзицюань, которые и настоящее время пользуются огромной популярностью во всем мире. В отличие от Конфуция, у которого все ясно и размерено, для многих Лао-цзы и по сей день представляет огромный интерес прежде всего тем, что его учение остается загадочным и не познанным до конца. И это так же верно, как верно и то, что вместе с Конфуцием Лао-цзы сыграл огромную роль в развитии общечеловеческой мысли и культуры. И когда современный человек начинает все чаще и чаще задумываться над тем, не бросить ли ему окружающую его суету и уехать жить за город, он только повторяет старых мастеров даосизма, которые предпочитали селиться в горах и на берегу моря и там познавать огромный интересный мир…

«Что есть жизнь человеческая?» — восклицал герой знаменитой драмы Лермонтова и сам же отвечал: «Игра!» С не меньшим основанием тот же самый Арбенин мог бы добавить: «И страдание!» Ведь «любил он много, больше ненавидел, но более всего страдал!»

Бессмысленно сейчас выяснять, от чего страдал Арбенин, причин может быть названо множество. Тут и несчастная любовь, и несовершенство мира, и неудовлетворенные амбиции. Но это литература, а жизнь на земле на самом деле для веселья, особенно в нашей стране, «мало оборудована», для большинства людей она есть не что иное, как постоянное мучение и череда различных разочарований, поисков и мучений.

Страдали люди всегда и везде, и рано или поздно обязательно должен был появиться человек, который не мог не задаться вопросом, как избавить людей от вечных страданий.

И такой человек появился. Как это ни удивительно, будущий Просветленный родился в царской семье, и уже тогда известный на всю Индию предсказатель Асита предрек новорожденному высокую судьбу и власть если и не над всем миром, то над его далеко не самой маленькой частью. Чем, надо заметить, весьма встревожил родителей Сиддхартхи, как назвал царь страны Сакиев Суддходана своего сына.

Но, похоже, все его тревоги были напрасными, мальчик рос добрым и общительным, и единственное, что отличало его от сверстников, непонятная задумчивость. И очень часто он целыми часами просиживал в тени душистого дерева джамбу, погруженный в только ему ведомые мысли.

Он быстро осваивал науки, его жены были красивейшими женщинами, и до двадцати девяти лет он проживал в своих роскошных дворцах. Но едва ему исполнилось двадцать девять лет, как в нем произошел тот самый внутренний перелом, причину которого и по сей день не может объяснить никто. Все началось с того, что он, живший из-за предсказания Аситы в полной изоляции от мира, совершенно случайно встретил старика, едва державшегося на ногах. И когда один из приближенных царевича объяснил своему господину, что некогда этот немощный старик был таким же молодым и веселым, как и он сам, и что это удел всех живущих на земле, Сиддхартха задумался.

Не успел принц отойти от первого потрясения, как его ожидал новый удар — он встретил больного проказой. Узнав о том, что болезни и смерть ожидают каждого человека, царевич взглянул на казавшийся ему до сего времени прекрасным мир, в котором он проживал, совсем иными глазами. И, к его великому огорчению и разочарованию, этот сказочный мир оказался всего-навсего блестящей внешней оболочкой, за которой скрывались убожество, тлен и суета.

С того времени царевича словно подменили, и он целыми днями просиживал, погруженный в глубокие раздумья о несовершенстве мира и том, как избавить человека от страданий. Ну а затем произошло то, чего больше всего боялся отец Сиддхартхи: он встретил отшельника и решил пойти по тому самому пути, по какому уже шли десятки размышлявших над подобными проблемами его соотечественников. Ведь главным в учении брахманов была идея о ничтожестве земной жизни и соединении с вечным — Брахмой. И все больше и больше людей, включая и самих брахманов, разрывали связь с миром и удалялись в уединение, где подвигами суровой жизни стремились заблаговременно приготовить себе блаженство в будущей жизни.

К великому огорчению своего отца царевич покинул его. Конечно, не обремененному размышлениями о бренности всего сущего обывателю сложно понять, как можно оставить роскошную жизнь и добровольно уйти в нищету. Надо полагать, дело тут даже не столько в том, что Сиддхартха не имел возможности познать жизнь во всем ее объеме, продолжая жить во дворце. Это само собой разумеется! Куда важнее, думается, все же то, что было в нем уже изначально заложено нечто такое, что было выше обывательской сытости, и именно это ощущение своей Предназначенности и заставило его променять жизнь-сказку в царском дворце на полное лишений и невзгод существование отшельника. И, выражаясь языком знаменитого героя новеллы О‘Генри, дело было не в том, какие дороги он выбирает, а в том, что внутри него выбирало именно ту или иную дорогу. Нельзя не сказать и о том, что уже само время требовало появления новых идей, поскольку старые начинали тормозить развитие общества. И Будда появился именно тогда, когда ему надлежало появиться в этом мире.

Опустим подробный рассказ о его исканиях. Скажем только, что жизнь не баловала его и он полной мерой познал и нищету, и невзгоды, и даже презрение, которое испытали все пророки. Те же Христос и Мухаммед не избежали сей участи. Иначе и быть не могло. Старое никогда не сдается без боя. И особенно это касается идей, которые не только лежат в основе всего сущего, но и определяют его.

В конце концов, царевич оказался под тем самым знаменитым деревом, где он и превратился в Великого учителя Будду, который наряду с Христом и Магометом стал одним из духовных, а значит и самых могущественных владык мира.

«К заходу солнца вся армия Мары исчезла из виду. Ничто не нарушало медитации героя, и к первой ночной страже он познал все, что было в прошлых существованиях. Ко второй страже он узнал все о нынешней жизни всех смертных. К третьей страже он понял цепь причин и следствий. Теперь он ясно видел постоянную цепь перерождений для всех созданий. Вне зависимости от того, принадлежал ли человек к высшей или низшей касте, следовал ли он путем добродетели или порока, Сиддхартха видел его проходящим через круг существований, определяемый собственными его деяниями.

Тогда герой подумал: „Сколь ничтожен мир, который рождается, стареет и умирает лишь для того, чтобы снова возродиться для старости и смерти! И человек не знает, как выйти из этого круга!“

Пребывая в глубокой медитации, он сказал себе: „В чем причина старости и смерти? Причина старости и смерти в рождении. Старость и смерть существуют благодаря рождению. В чем же причина рождения? Рождение происходит и действует благодаря существованию.

В чем причина существования? Существование обусловлено привязанностями, оно реализуется благодаря привязанностям.

В чем причина привязанностей? Их причина в желании, они существуют благодаря желанию. Что вызывает желание? Желание вызывается ощущением, оно существует благодаря ощущению.

В чем причина ощущения? Оно возникает вследствие соединения и существует благодаря соединению. Где истоки соединения? Истоки соединения в шести чувствах, соединение существует благодаря шести чувствам.

В чем причина шести чувств? Они берут начало и существуют благодаря названию и форме. Откуда берутся название и форма? Они происходят из восприятия и существуют благодаря ему.

Что порождает восприятие? Восприятие происходит из впечатления и существует благодаря впечатлению. Что же можно сказать о впечатлении? Впечатление происходит из невежества и существует благодаря невежеству“».

Он размышлял: «Таким образом, невежество лежит в основе смерти, старости, страдания и отчаяния. Преодолеть невежество означает преодолеть впечатление. Преодолеть впечатление означает преодолеть восприятие. Преодолеть восприятие означает преодолеть название и форму. Преодолеть название и форму означает преодолеть шесть чувств. Преодолеть шесть чувств означает преодолеть соединение. Преодолеть соединение означает преодолеть ощущение. Преодолеть ощущение означает преодолеть желание. Преодолеть желание означает преодолеть привязанность. Преодолеть привязанность означает преодолеть существование. Преодолеть существование означает преодолеть рождение. Преодолеть рождение означает преодолеть старость и смерть.

Существовать значит страдать. Желание ведет нас от рождения к перерождению, от страдания к другому страданию. Смирив желание, мы предупредим рождение, значит, предупредим страдание. Ведя жизнь, исполненную святости, мы можем смирить желание и таким образом пресечь поток рождений и страданий».

К восходу солнца благороднейший из людей стал Буддой. Он воскликнул: «Я прошел неисчислимые рождения. Напрасно я искал в прошлом строителя дома. О, эта пытка вечного перерождения!

Но я вижу тебя в последний раз, создатель. Ты больше не построишь свой дом. Стропила сломаны, старые стены пали. Древние скалы содрогаются от предчувствий: разум прикоснулся к нирване; нет больше рождений, потому что нет больше желаний! Двенадцать раз содрогнулась земля, мир раскрылся, как огромный цветок». Боги запели: «Наконец пришел тот, кто принесет свет миру, пришел тот, кто защитит мир! Слепые глазницы Вселенной наконец-то прозрели, их заполнил яркий свет. О, Победитель, ты насытишь алчбу всех созданий. Ведомые горним светом Закона, смертные достигнут берегов избавления. Ты принял этот светильник, иди же теперь и рассекай тьму вокруг!»

С того далекого времени прошло много веков, но и по сей день учение Будды остается одним из самых притягательных на земле, поскольку в его основу поставлен человек с его страстями, страданиями и любовью…

Запад процветает. Машины, роскошные виллы, суперсовременная техника — всего этого в избытке. Люди не знают, что такое нищенская зарплата, невозможность купить лекарство или несколько лет копить деньги, чтобы съездить в отпуск. И когда смотришь на сытые и беззаботные лица немцев, американцев или японцев, то возникает ощущение, что все у них в порядке. И с материей, и с той самой душой, о которой уже столько сказано.

Но вот так ли это на самом деле? И довольно ли одной только сытости, чтобы человек проживал свою жизнь, не задаваясь никакими вопросами. Не о быте, конечно, а о бытии! Как показывает статистика, далеко не все так уж благополучно в той же суперсовременной с точки зрения всевозможных «панасоников» и «тойот» Японии, которая по количеству самоубийств стоит на первом месте в мире. А хваленая Америка? Стоит посмотреть с десяток американских фильмов, во всяком случае тех, что крутят по нашим телеканалам, чтобы понять: нация очень серьезно больна, ибо бесконечное кровопролитие и секс вряд ли могут удовлетворить человека, который ищет в искусстве не похотливых самок и картинки из спальни, способные доставить удовольствие разве лишь существу с воображением дятла, а вечные ценности. Ну а что же сама западная культура? Довольна ли она тем накрытым столом, который всегда в распоряжении ее пользователей? Надо полагать, вряд ли. Она обладает весьма удивительной особенностью. Как и всякая вещь в подлунном мире, она двойственная по своей природе, и с одной стороны, упивается своей обеспеченностью и техническим прогрессом, а с другой — как бы стыдится за свою ограниченность. И надо отдать ей должное — она не только стыдится, но и ищет иную мудрость, нежели наполненные до краев закрома.

Ищет она эту самую мудрость в таинственных восточных землях. В чем, собственно, и нет ничего удивительного. Все великие религии родились на Востоке, и именно оттуда прагматичный Запад черпал и продолжает черпать знания и мудрость. И уж, конечно, утверждение о том, что увлечение Востоком появилось только в прошлом веке и обозначило таким образом тот духовный тупик, в который завела людей индустриальная цивилизация, неверно. На протяжении всей истории людей манило к себе все таинственное и непонятное. Константинополь, Египет, Индия и Китай во все времена как магнитом притягивали к себе Запад. И эти страны и города были интересны не только своими великолепными святыми софиями и тадж-махалами, но и в первую очередь тем, что именно там, на далеком и непонятном Востоке зажигались костры веры и истинной мудрости. Будда, Христос и Магомет перевернули сознание людей, и даже сейчас, по прошествии тысяч лет, по-прежнему остаются непревзойденными мудрецами. И чем больше заводят людей в тупик сытость и богатство, тем чаще они обращаются к учению великих мира сего, надеясь с их помощью найти убежище среди бензинового ада больших и душных городов. И когда в середине ХХ века в Европе появились первые книги профессора Дайсэцу Тайтаро Судзуки, который, кстати сказать, прожил почти сто лет, многим показалось, что панацея от скудости духовной жизни найдена.

В 1936 году бывший послушник буддийского монастыря приехал по академическому обмену в Англию, где стал работать обычным преподавателем. Но уже очень скоро многим стало ясно, что в Англии появился один из самых интересных философов XX века. Его книги стали пользоваться огромной популярностью, и все же истинное признание пришло к Судзуки после издания восьми томов его работ, лекций и бесед.

Вот тогда-то западный мир с удивлением вдруг узнал, что можно стать, или во всяком случае попытаться стать свободным даже в современном обществе. Идеями Судзуки увлеклись такие выдающиеся люди, как Карл Юнг, Эрик Фромм, Герман Гессе, Аллен Гинзберг и Ричард Бах, и весь мир заговорил о философии и религии XX века — дзен-буддизме, который на Востоке уже давно служил способом освобождения от условий и обстоятельств.

Узнали о дзене и в Советском Союзе. Но ни о каких книгах, в которых шла речь об освобождении, не могло быть и речи, и люди пользовались самиздатом. Тексты, в которых не только не было ни единого слова про светлое будущее и загнивание империализма, казались глотком свежего воздуха. Все поражало в новом для Запада учении, и особенно та простота, с какой по сути дела любой человек мог сделать из любой точки времени и пространства шаг в сторону и обрести душевный покой. Да что там СССР с его ненавистью ко всему свободному и независимому, если даже на Западе стали не на шутку опасаться той свободы, которую предлагал Судзуки, и стали создавать специальные руководства по… защите от дзена!

В сущности все учение дзена касается одного-единственного момента: момента взрыва. Еще секунду назад ничего не было, ты был рабом своих поступков и желаний, — и вдруг… ты сбежал от них окончательно, потому что стал для них мертв (то есть в полноте, в пустоте, в единстве — жив). «Будь мертв и делай все, что хочешь, — все будет хорошо». Нирвана, согласно Судзуки, ни в коем случае не считается идеалом.

К ней не надо стремиться. Ее невозможно достичь. Просветленный видит ее сквозь сансару, сквозь события и вещи, он и там и здесь, одинаково воспринимает болезнь и футбольный турнир, не знает пользы и вреда. Плачет, если горько, смеется, если весело. «Когда нам жарко, мы потеем, когда нам холодно, мы дрожим».

На практике это достигается специальной задачкой — коаном. Судзуки рассказал десятки коанов.

Учителя Дзесю спросили: «Обладает ли собака природой Будды». Он ответил: «Му». «Кто такой Будда?» — «Три циня хлопка». «Если в человеческом разуме нет ни одной мысли, может ли в нем быть какая-либо ошибка?» — «Еще какая. Как самая высокая гора». «Что означает приход первого патриарха в Китай?» — «Кипарис во дворе». «Известно, как звучит хлопок двух ладоней. А одной ладони?»

Суть коана, говорил Судзуки, не может быть постигнута из текста. Она — в человеке, застывшем перед очевидной (в смысле первоначально бросающейся в глаза) нелепицей. Нужно выйти за предел слов.

«Сначала искатель не видит никакого выхода, но, так или иначе ему надо найти какое-то средство. Он дошел до конца, перед ним — пропасть. Нет света, который мог бы озарить путь, нет и дороги назад. Остается одно — прыжок. Быть может, прыжок — верная смерть, но и стоять на месте слишком долго — занудство… Когда достигается эта стадия, всякое абстрактное мышление прекращается, так как субъект и объект, мыслитель и мысль больше не противопоставлены друг другу. Все существо человека, если так можно выразиться, представляет собой одну мысль, или, точнее, отсутствие мысли… Сосредоточение ума в одной точке происходит тогда, когда все готово к окончательной катастрофе. Прорыв проявляется случайно: при колебании барабанных перепонок, когда кто-то произносит какие-то слова, при каком-нибудь неожиданном событии…»

Коаны дополнялись притчами. Бодхидхарма, первый учитель дзена, который как раз и пришел из Индии в Китай, упорно не обращал внимания на некоего монаха, проделавшего долгий путь, чтобы спросить о сути буддизма. Однако монах был настойчив. Выпал снег, и его замело снегом по колени. Он отчаялся и отрубил себе руку: «Дескать, весь я объят жаждой познания, помоги мне, о наставник!»

Бодхидхарма сказал в ответ: «Это нужно искать самому. Другие не помогут». «Моя душа не знает покоя. Успокой ее», — взмолился монах. «Принеси сюда свою душу, и я ее успокою», — отвечал Бодхидхарма. Монах был растерян: «Я искал все эти долгие годы, но никак не могу ухватиться за нее». «Ну вот, — обрадовался Бодхидхарма. — Теперь она успокоена раз и навсегда». И в этот самый момент монах пережил просветление.

Другой учитель в ответ на тот же вопрос о сути учения и вечной истине, схватил ученика за горло и заорал: «Говори! Говори же!» Перепуганный и ошеломленный ученик тут же постиг суть ответа.

Единственная сложность нашего положения — с точки зрения дзен-буддизма — заключается в том, что невозможно описать словами, которыми мы так привыкли общаться друг с другом, ту реальность, которая кроется за словами. Здесь поэтам гораздо проще, чем философам или наставникам, ведь стих дышит и движется паузой (и не только японский: взять хотя бы начальные строки позднего Мандельштама).

Говоря о просветлении (сатори), Судзуки пытался выразить его так: «Сатори можно определить как интуитивное проникновение в природу вещей, в противоположность логическому или аналитическому пониманию этой природы. Практически это означает открытие нового мира, ранее неизвестного смущенному уму, привыкшему к двойственности. Иными словами, сатори проявляет нам весь окружающий мир в совершенно неожиданном ракурсе. Для тех, кто достиг сатори, мир уже не кажется тем самым старым миром, каким он был раньше, — даже со всеми его радостями и печалями он совсем не тот… Это таинство и чудо, но, по словам дзенских учителей, оно происходит каждый день». Какая все-таки неуловимая вещь — свобода. «Когда я голоден, я ем, когда я устал, я ложусь спать».

Другой практикой, ведущей в Просветлению, являются различные виды медитаций, техника которых подробно изложена в учебниках по дзену. Разумеется, невозможно за несколько занятий познать или даже приблизиться к познанию самого себя и мира. Это долгий и кропотливый труд. Да и проблематично человеку, занятому с утра до вечера мыслями о том, как ему обрести хлеб насущный, получить Просветление. Но, как показывает практика, даже недолгие, но обязательно ежедневные занятия медитацией, дают великолепный результат.

В последние годы в нашей стране открыто огромное количество японских ресторанов, в которых можно испробовать самые экзотические блюда японской кухни. Есть в этих ресторанах и специальные чайные комнаты, где посетителю подадут душистый напиток в небольшой фарфоровой чашечке. И все же мало кто знает, в чем истинный смысл чайной церемонии, о которой в Японии написано огромное количество философских трактатов.

«Предварительно нам объяснили, что разговоры во время церемонии не приняты и что только после последнего глотка можно и даже поощряется спросить, откуда посуда, как давно ее делали, кто мастер, и отзываться хорошо о чашках, о кисточке, о качестве чая…

Вскоре глаза привыкли к полумраку, и я различил, что в комнате не было никаких украшений, и она полностью отвечала буддийскому философскому понятию „пустоты“, венцом которой был бледный маленький цветок горной лилии, стоявшей в токономе, и какие-то листья, нарисованные тушью на свитке бумаги, висевшем над цветком. Я уловил также ровный гул кипящей в чайнике воды, он напоминал шум дождя по соломе над маленькой хижиной в горах, и я ощутил, что и это молчание, и шум кипения, и малость бедной комнаты, и скромность лилии, единственного цветка, который я видел в Коннити-ан, — все это некий спектакль или, вернее, действо, в котором я принимаю участие и которое я по писательской своей профессии должен как-то определить.

И единственным словом, которое я мог подыскать, было слово „отъединенность“. Недаром тропинка запутывала мои следы, недаром иллюзорный лес обступал меня, не случайно был нарисован иероглиф, в смысл которого входило слово „прятаться“, не напрасно тут не было никаких предметов, привязывающих к себе внимание, кроме бедного цветка и серых листьев на бумаге. Отъединенность! Все бывшие тут обязались не обижать друг друга, доверять один другому, и теперь каждый мог отдыхать от самого себя: военный от готовности к смерти, коммерсант — от заботы о деньгах, один человек — от всех людей…»

Так писал Борис Агапов в своих «Воспоминаниях о Японии» о знаменитой чайной церемонии. «Иностранный обыватель, — писал Какудзо Озакура в своей знаменитой „Книге о чае“, — видит в чайной церемонии лишь еще один пример тысячи одной странности, которые составляют непостижимость и ребячливость Востока. Прежде чем смеяться над этим обрядом, стоит подумать, как, в сущности, мала чаша человеческих радостей и сколь мудры те, кто умеет ее заполнить. Чайная церемония для японца — это религия. Это обожествление искусства жить… В последнее время любят вспоминать о самурайском кодексе — Искусстве Смерти, которое учит наших солдат умирать без оглядки, но почему-то мало кто проявляет интерес к чайной церемонии, нашему Искусству Жизни».

Обожествление искусства жить! Никакого преувеличения, во всяком случае, для японца в этом определении нет. Тесно связанная с дзеном, чайная церемония имеет то же самое стремление к упрощению. И точно так же как сам дзен устраняет все ненужное в своем познании высшей реальности, она освобождает человека от всего ненужного в жизни. И по своей сути чайная церемония, идеалом которой является приближение к природе, есть не что иное как эстетизм примитивной простоты. Вы пьете чай в небольшой комнате под соломенной крышей, со вкусом отделанной и обставленной, и чайная церемония символизирует упрощение прежде всего в виде этой самой незаметной одинокой соломенной хижины, сооруженной под старой сосной. И выглядит эта хижина частью природы, а отнюдь не творением человеческих рук. Форма становится символом и допускает художественную церемонию. Конечно, подобные идеи возникли не сразу.

Чай завезли в Японию из Китая в VII веке. В Китае его ценили как растение, помогавшее от усталости и болезней. Однако со временем чаепитие все более превращалось в эстетическое времяпрепровождение. И все же вряд ли кто-нибудь мог даже подумать о том влиянии, какое этот напиток окажет на жизнь японцев.

Чай делает ум свежим и бодрым, не пьянит и обладает качествами, которые по достоинству оценены учеными и монахами. Чай получил широкое распространение в буддийских монастырях. И особенно преуспел в этом Учитель дзена Эйсаю, который привез семена чая из Китая и стал выращивать его на монастырском земельном участке. Конечно, он уже тогда знал о чайной церемонии как своеобразной форме приема гостей в монастыре или способе угощения самих монахов. И все же основоположником чайной церемонии считается Суко, который обучил ее искусству сегуна Асикагу Есимасу, считавшегося одним из самых известных покровителей искусства.

С XV века японские монахи стали осваивать и усложнять технику чайного ритуала, и уже в XVI веке она достигла своего совершенства. Что способствовало появлению нескольких школ Искусства чая. Чайные мастера добились даже того, что сам ритуал чайной церемонии стал зависеть от повода встречи и даже от времени года, которое определяло одеяние ее участников.

Чайный ритуал оказал на мироощущение японцев заметное влияние, и, именно благодаря ему в XVI веке появился знаменитый стиль ваби, который на долгие годы определил их размеренный уклад жизни и вкусы. Многие японцы и по сей день считают, что знающие чайную церемонию обязаны уметь регулировать свое поведение даже в самые неприятные моменты с той же легкостью и достоинством, с каким они предавались чайной церемонии. Более того, чтобы приобрести красивую осанку, пластику и изящные манеры, японские девушки брали уроки чайной церемонии.

В XVI веке Дзе-о и Рико продолжали развивать чайную церемонию и увенчали ее тем, что сейчас известно под названием «тя-но-ю», что обычно переводится как «чайная церемония» или «культ чая». Настоящую чайную церемонию сейчас можно увидеть только в дзен-буддийских монастырях.

В XVI веке среди самураев было очень модно «чайное соревнование». Выпивая чашку чая, каждый участник был обязан по вкусу, цвету и запаху определить его родину. Именно тогда в Японии появились чайные плантации.

Человеку, который видит чайную церемонию впервые, она кажется намеренно затянутым чаепитием, сопровождаемым к тому же совершенно непонятным ритуалом. И тем не менее чайная церемония является точно таким же ключом к национальному характеру, каким является для воина бусидо (моральный кодекс самурая), о котором на Западе ходят легенды. И выражение «он умеет жить» для японца означает совсем другое, чем для западного обывателя. Для японца уметь жить означает в первую очередь не большой счет в банке, а умение видеть и извлекать радости из таких на первый взгляд простых и в общем-то обыденных вещей, мимо которых другие люди проходят мимо, совершенно не замечая их. И именно таким обыденным и в то же время прекрасным действием является и чайная церемония, которая соединяет высокую поэзию с прозой жизни.

Это ритуал, обряд, за которым стоит особый философский смысл. Каждый предмет в чайном домике и каждый жест имеют свое назначение — ведь страсти человеческие так или иначе выражаются в человеческих жестах, а раз это так, то есть и такие жесты, которые способны принести в душу человека мир и успокоение. Строго определенные движения чайной церемонии, их красота и размеренность создают покой души, приводят ее в то состояние, в котором она особенно чутко улавливает и отзывается на растворенную повсюду красоту природы.

Комната для чайной церемонии оформляется с изысканной простотой, которая и воплощает в себе традиционное японское представление о прекрасном. И эта самая простота или даже бедность, как правило, обходится ее хозяину довольно дорого, поскольку какое-нибудь очень простое на первый взгляд бревно может быть сделано из какой-нибудь редкой породы дерева и может иметь особую художественную ценность из-за резьбы, сделанной на нем великим японским мастером.

В чайной церемонии участвуют не более пяти человек. Даже если церемония отправляется днем, в комнате царит полумрак. На каждом предмете, будь то чайник, чашки или специальные кисточки, лежит отпечаток времени и некоторая таинственность. Существует только два исключения — белоснежный льняной платок и сделанный из спиленного бамбука ковш, которые всегда выглядят, в отличие от всех остальных предметов, подчеркнуто новыми.

Крепкий зеленый чай готовится из молодых листьев чайных кустов в возрасте от двадцати до семидесяти и более лет. Обычно кладут одну чайную ложку чая на 200 граммов воды.

При заварке чая не только чайник, но сама вода для заваривания чая должны быть нагреты от семидесяти до девяносто градусов. Заваривают же чай в течение 3–5 минут.

Весь ритуал чайной церемонии состоит из двух действ. Сначала гости в сопровождении хозяина идут по специальной дорожке через сад к чайному дому, тем самым как бы отдаляясь от суетного мира. Затем обмывают руки и рот в небольшом бассейне.

Небольшой по размеру чайный дом разделен на три части: чайную комнату, комнату ожидания и подсобное помещение.

Н. С. Николаева в «Японских садах» прекрасно описала эту церемонию: «Низко наклоняясь, один за другим, они проходят в дверь, оставляя обувь на специальном камне. Последний из вошедших задвигает дверь. Хозяин появляется не сразу. Гости должны привыкнуть к освещению комнаты, внимательно рассмотреть висящую картину, оценить утонченную прелесть единственного цветка, внутренне почувствовать, угадать подтекст церемонии, предлагаемой хозяином. Если в нишу помещен свиток каллиграфии, исполненный каким-либо методом, то и роспись чашки будет отмечаться такими же свойствами. Отзвуком нежных линий осенних трав в букете окажется тонкая изысканность рисунка на керамическом блюде.

Только после того, как гости освоились с обстановкой, появляется хозяин и глубоким поклоном приветствует гостей, молча садится напротив них, у жаровни, над которой уже заранее подвешен котелок с кипящей водой. Рядом с хозяином на циновке расставлены все необходимые предметы: чашка (самая драгоценная реликвия), коробочка с порошком зеленого чая, деревянная ложка, бамбуковый венчик, которым сбивают чай, залитый чуть остуженным кипятком. Тут же стоят керамические сосуды — для холодной воды, для ополаскивания и другие предметы; все старинное, но безукоризненно чистое, и только ковш для воды да льняное полотенце новые, сверкающие белизной».

Затем гости осматривают чайную комнату, садятся и приветствуют хозяина. После того как они пробуют сласти, хозяин приглашает их в сад. О начале церемонии возвещает гонг, гости возвращаются в чайную комнату, и хозяин начинает готовить чай.

После того как чай достаточно загустеет, начинается второе действие чайного спектакля. Начинает его главный гость, который ставит чашку на ладонь левой руки и очень медленно подносит ее ко рту. Сделав несколько глотков, он вытирает чашку в том месте, где касался ее своими губами и передает ее следующему гостю. Пройдя целый круг в полнейшей тишине не более чем за десять минут, чашка возвращается к хозяину.

Таким образом, чай по-японски представляется не как гастрономическая реальность, а как ритуальное групповое действо, имеющее глубокие историческо-философские корни общенациональной японской культуры и являющееся одним из видов искусства Японии. Сформировавшаяся в XVI веке философия «Пути чая» (тядо), в настоящее время становится все больше популярной в Америке и Европе. Причину такой популярности тядо автор известной на Западе книги «О пути чая» К. Игути объясняет так: «Люди устали от механической цивилизации и бешеного ритма жизни. А когда жизнь становится слишком беспокойной, суетной, мы ищем успокоения, свободы для души. Если будем следовать этикету, то поведение, манеры человека уравновесятся, к нему вернется ощущение красоты. Вот почему нашему времени не обойтись без Пути чая». И не случайно прославленный мастер чайной церемонии XVI века Рикю считал основой чайной философии гармонию, почтительность, чистоту и спокойствие.

Конечно, чайная церемония в Японии — не ежедневный ритуал. Когда японцы просто пьют чай, они предпочитают зеленый чай, а не черный, который широко распространен у нас, но в повседневной жизни употребляют иногда и его. Примечательно и то, что японцы, как и китайцы, пьют чай до еды, тогда как мы его пьем после еды. И время от времени они устраивают себе праздник и со всей серьезностью предаются очищающей их чайной церемонии…

В течение длительного времени официальной идеологией Османской империи являлся панисламизм. Турецкий султан был одновременно халифом, ему подчинялись мусульмане всего мира. В начале XX века некогда грозная и могучая империя дышала на ладан, старая идеология уже не могла обеспечить целостности страны, и на смену панисламизму пришел пантюркизм. Вместо халифата мировая держава тюрков! Именно так теперь ставился вопрос руководителями Османской империи Джемалем, Таллатом и Энвером.

Одной из причин выступления Османской империи на стороне Германии было то, что она не имела никаких притязаний на восточные территории и ее интересовало только ограничение российского влияния на Востоке. Но была у правителя Турции Энвер-паши и собственная голубая мечта, и он буквально бредил созданием «Великого Турана», в который вошли бы все тюркские народы. Так уже в начале прошлого века была сделана попытка претворить в жизнь идеи пантюркизма.

И кое-что было сделано после крушения Российской империи. Турецкие войска заняли Азербайджан, дошли до Дербента, начали вмешиваться в среднеазиатские дела и помогать крымскому татарскому правительству. Но вскоре все лопнуло, и после того как к власти в Турции пришел Кемаль Ататюрк со своей идеей турецкого национализма, пантюркисты надолго замолчали…

В то время Ататюрк не мог позволить себе политического пантюркизма, так как получал помощь от Советской России. Правда, в проводимых при его полной поддержке исторических исследованиях уже стали делаться выводы об общности тюркских народов, но дальше науки дело не пошло. Конечно, запретить идеи волевым решением не мог даже он, полновластный диктатор, и многие идеологи пантюркизма перебрались в Польшу, откуда и поддерживали сепаратистские движения в СССР.

Во время Второй мировой войны пантюркисты снова подняли голову, но ненадолго, и уже после разгрома немцев под Сталинградом им снова пришлось уйти в тень. Не вызвал у пантюркистов восторга и расклад сил после Первой мировой войны, когда СССР играл одну из первых ролей в мировой политике. И вся их деятельность сводилась к помощи тюркским народам.

Но идеи, как известно, не умирают, и в связи с этим интересно взглянуть на эволюцию пантюркизма. Ведь в отношении России это далеко не праздный вопрос, поскольку большинство тюркских народов проживают именно на ее территории. Да и все среднеазиатские страны, которые теперь расположены на постсоветском пространстве, играют слишком важное значение в ее внешней и внутренней политике. Ведь пантюркизм есть не что иное, как идеологическое, политическое и в известной степени культурное движение, имеющее своей конечной целью объединение тюркских народов в рамках конфедерации. И не случайно очень многие заинтересованные политики всегда видели в нем инструмент освобождения тюркских народов от колониального гнета и создание тюркской федерации с единым языком.

А все началось в далеком 1883 году, когда Исмаил-бей Гаспралы начал издавать газету «Терджуман», в которой впервые озвучил идею тюркского единства. В его знаменитом лозунге «Единство мысли, единство языка, единство действия» не хватало только тезиса о единстве пространства.

С 1902 года в Каире стала выходить газета «Тюрк», которая выдвигала пантюркизм как наиболее действенное средство противостояния вестернизации и панисламизму. Что же касается одного из первых философских трудов по пантюркизму, то он был написан казанским татарином Юсуфом Акчурой и назывался «Три вида политики». В 1908 году азербайджанец Али Гуссейн-заде опубликовал статью «Тюркизация, исламизация, модернизация», в которой всячески развивал пантюркские идеи.

И все же самым видным теоретиком пантюркизма стал выдающийся турецкий философ Зия Гёкальп, который был наиболее ярким выразителем идей молодого турецкого национализма, или, как его еще называли, туркизма. В противовес приверженцам панисламизма он обосновал необходимость разделения светской и духовной власти и развития турецкой нации на основе достижений европейской цивилизации.

Одним из условий достижения успеха на этом пути он считал объединение тюркоязычных народов в рамках единого государства. Эти идеи получили широкую популярность в среде младотурок и их лидера Энвера, и наиболее шовинистически настроенные из них развили эти идеи Гёкальпа в пантюркистскую доктрину, предлагающую объединить под властью турецкого султана все тюркские народы и призывающую к насильственному отуречиванию или ликвидации всех национальных меньшинств империи. И как уже говорилось выше, кайзеровская Германия активно поддерживала пантюркисткие устремления младотурок, надеясь использовать Османскую империю в своей борьбе с Россией и Англией. И именно Энвер наиболее активно выступал за ориентацию на Германию, считая, что при ее поддержке Турция добьется освобождения от капитуляционного режима и осуществит свои пантюркистские планы.

Но, увы, поражение в Первой мировой войне и приход к власти большевиков в России сорвал его планы. Волею судеб Энвер оказался в Москве, и все чаще его взгляд обращался на Восток, где в апреле 1921 года в соответствии с декретом ВЦИКа была создана Туркестанская Социалистическая Советская республика, ставшая автономной единицей РСФСР. Новая республика заняла часть Средней Азии, простиравшейся от Каспийского моря на западе до Синьцзяна на востоке. Она граничила с Персией и Афганистаном на юге и с Казахстаном — на севере. Однако создание такой республики вовсе не означало, что мусульманское население Средней Азии с великой радостью встретило своих новых хозяев. Ну а поскольку среди младобухарцев было достаточно последователей джадидизма, идеалы которого выражались прежде всего в идее объединения всех тюркских народов в рамках единой федерации, он знал, что ему теперь делать!

Трудно сказать, чем руководствовались большевики, вручая Энверу, который обещал им бороться верой и правдой с басмачами и английским влиянием в Средней Азии, мандат ВЦИК и отправляя его в Бухару. Можно подумать, что им было неизвестно пантюркистское прошлое Энвера, который пошел на союз с Германией перед Первой мировой войной во многом из-за того, что та одобряла его намерение создать Великий Туран, в который вошли бы все тюркоязычные народы. И не было ничего удивительного в том, что, едва оказавшись в Средней Азии, Энвер мгновенно позабыл о своих обещаниях и принялся бороться за создание… все того же Великого Турана. Но и на этот раз ничего не вышло, и четвертого августа 1922 года Энвер погиб в бою с отрядом красной кавалерии.

Что же касается коммунистов, то они принялись душить пантюркизм в зародыше, прекрасно понимая, чем это может грозить их власти. Любые попытки тюрков достичь единства жестоко подавлялись, и Москва делала все возможное, чтобы разделить и ослабить тюркские народы.

Но идеи оказались намного сильнее советской власти, продержавшейся всего семь десятков лет, и проблемы пантюркизма снова вышли на первый план. Хотим мы того или нет, но именно заложенные в пантюркизме идеи представляют собой наиболее привлекательную альтернативу крайнему национализму, исламскому фундаментализму и светской вестернизации. Другое дело, что для преуспевания в более тесном сотрудничестве между тюркскими народами им надо избавиться от неизбежного представления этой доктрины как инструмента политических амбиций Анкары. Ведь именно Турция сейчас является самым мощным тюркским государством со всеми вытекающими отсюда последствиями. И, конечно, движение должно в первую очередь обратить свое внимание на язык, культуру и права человека.

Это уже делается, и сразу же после развала СССР в 1991 году в Казани была учреждена Ассамблея тюркских народов, что стало весьма знаменательным событием в истории современного пантюркизма, положив начало его организованной фазе. Эта Ассамблея явилась первой пантюркистской организацией, в которую вошли представители большинства тюркских наций и этнических групп мира. Она активно включилась в работу, стала проводить встречи в столицах тюркских государств.

Казалось бы, подобное начинание, направленное на дружбу и процветание народов, должно было вызвать если и не поддержку, то уж во всяком случае понимание мировой общественности. Но единодушия в этом вопросе нет. Особенно недовольны подобными тенденциями Россия, Китай, Иран, Болгария, Греция и Афганистан, в которых имеется значительное количество тюркских меньшинств и которые всегда будут рассматривать всякое движение к единению тюрков как угрозу их территориальной целостности.

Да и большинство западных стран вряд ли испытывают радость вследствие исторических предрассудков против тюрков. Никто не может сейчас сказать, чего на самом деле хотят лидеры тюркских государств и какие тайные планы строят они в своих кабинетах, но в одном можно быть уверенными: пантюркизм будет развиваться постепенно и очень скрытно. Ни о каких завоеваниях территорий не может быть и речи, и на первый план выйдут усилия по укреплению культурных, социальных и экономических связей.

Что же касается самого мощного тюркского государства современности, Турции, то, не желая портить отношения с Западом, где пантюркистские идеи воспринимались весьма негативно, и полностью неприемлющим их СССР, она, как показала жизнь, не очень-то стремилась играть первую скрипку в возрождении пантюркистских идей.

Но… все течет, все меняется! И, конечно, такое изменение, как распад СССР и возникновение пяти независимых тюркских государств не может не привести к пересмотру долговременной политики. Ну а что же будет на самом деле, это нам только еще предстоит увидеть в ближайшие десятилетия. Идеи не умирают и по своей сути являются самым действенным оружием, поскольку именно они, в отличие от ракет и гранат, увлекают и ведут…

В последнее время о ваххабизме в российских средствах массовой информации говорят не переставая. И чаще всего это слово употребляется как синоним зловещего слова «терроризм». Весьма интересно посмотреть, где и когда появился на свет этот пресловутый ваххабизм…

Но прежде чем говорить о ваххабизме, необходимо сказать и несколько слов о том, что собой представляют такие понятия, как «ислам», «Коран» и «Сунна» и первые четыре халифа.

Как известно, ислам является самой молодой из трех мировых религий и происходит от арабского слова «слм», что означает «покорность». Главная его идея единобожие, которая наиболее ярко выражена в формуле: «Он — Аллах — един, Аллах, вечный; не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один!»

Основателем ислама и высочайшим из всех пророков считается Мухаммед, чьи высказывания и проповеди составили основу священной книги мусульман Корана. Получил же он Коран от архангела Гавриила и мгновенно сумел прочитать это никем не сотворенное произведение.

Правда, уже в VII веке наряду с записью коранических текстов стали появляться зафиксированные хадисы — предания, которые относились к какому-либо историческому или вымышленному моменту жизни Мухаммеда: как он поступал в том или ином случае, что сказал, или наоборот, по какому поводу смолчал. Группы таких хадисов соединялись в сборники, и шесть из них составили так называемую Сунну — Священное предание ислама, которое так же соотносится с Писанием — Кораном, как в иудаизме Талмуд соотносится с Библией, а в христианстве — Священное предание соотносится со Священным Писанием. Первые четыре халифа принадлежали к плеяде именуемых в мусульманской историографии «праведными», законными. Это были сподвижники и родственники Мухаммеда.

Понятно, что с течением времени в исламе появились новые веяния и направления, сторонники которых вносили в него элементы тех верований и обрядов, к которым они привыкли в своем прежнем религиозном состоянии. И главным из них стало появившиеся в XVIII веке движение ваххабитов.

Своим происхождением оно обязано Мухаммеду ибн Абд аль-Ваххабу, который родился в 1703 году в деревне Эль-Уйайна в семье шариатского кадия (судьи). Мальчик получил религиозное образование и отправился в странствия по Аравии и соседним странам. С младых лет аль-Ваххаб мучился некоторыми вопросами веры, которая, на его взгляд, с течением времени оказалась несколько «загрязненной» огромным количеством суеверий и предрассудков, не имеющих ничего общего с Кораном и только сбивающих правоверных с «истинного пути».

Мусульмане поклонялись святым и вводили различные новшества. И именно поэтому, считал он, было необходимо очистить ислам и вернуться к его изначальным установлениям.

Основой его учения было представление о единобожии и Аллахе как единственном источнике творения, единственном, кто достоин поклонения. Ваххаб не без основания считал, что единобожие нарушается в исламе культом святых, и молиться, считал он, следует только Аллаху, поскольку ни святые, ни даже сам Пророк не знают его воли. Таким образом, он посягал на получивший уже огромное распространение культ святых с его гробницами, памятниками, реликвиями и паломничеством к святым местам. Он считал, что между Богом и человеком нет посредников. Что же касается быта, то и здесь ваххабиты призывали вернуться к первоначальным кораническим предписаниям, запрещавшим употребление вина, курение и следование «суевериям», под которыми подразумевались гадание и другие магические обряды.

В общественно-политической сфере ваххабиты проповедовали социальную гармонию, братство и единство всех мусульман, выступали с призывами строгого соблюдения морально-этических принципов ислама, осуждая роскошь и стяжательство.

Ваххабиты требовали следовать только Корану, а что касается Сунны, то они признавали лишь те ее хадисы, которые сложились в период первых четырех халифов. Все, что наслоилось в исламе на протяжении последующих столетий, было на их взгляд необязательным и даже вредным.

И если проводить исторические параллели, то, конечно аль-Ваххаб не выдумал ничего нового, и содержание всех его проповедей напоминало собою идеал христианской Реформации начала XVI века, поскольку речь в них шла в первую очередь о возврате к первоначальному исламу, как в Реформации главным мотивом являлось требование возврата к первоначальному, не подвергшемуся порче христианству.

Осознав себя проповедником нового учения, аль-Ваххаб обратился с призывом ко всем верующим вернуться к первоначальному «чистому» исламу пророка Мухаммеда и его сподвижников. Однако обличения и призывы нового пророка понравились далеко не всем, и, как у любого бунтаря, у него появилось множество могущественных врагов. На мятежного проповедника было совершено несколько покушений, и в этих условиях ему оставалось только одно: найти силу, которая смогла бы защитить и поддержать его.

На счастье аль-Ваххаба его идеи получили поддержку влиятельных шейхов ряда аравийских племен, в том числе представителей рода Аль Саудов — правителей эмирата ад-Дирийя. Эмир Мухаммед бен Сауд проникся необыкновенной симпатией к нему самому и его идее возвращения верующих в истинное лоно ислама и стал его покровителем.

Ободренный оказанной ему поддержкой аль-Ваххаб стал принимать самое активное участие в политической борьбе на Аравийском полуострове, а его учение стало знаменем борьбы Саудидов за объединение Аравии под их властью, а позднее — официальной идеологией первого государства Саудидов. Вопреки ухищрениям его противников движение аль-Ваххаба распространилось по всему мусульманскому миру и привело к созданию Саудовской Аравии, которая сохранила характерные особенности и черты «чистого» ислама. А к началу XIX в. ваххабизм завоевал прочные позиции на большей части Аравийского полуострова, а затем получил распространение в Индии, Индонезии, Восточной и Северной Африке.

Конечно, новое движение не устраивало тех, кто видел в нем угрозу собственным привилегиям и интересам, и здесь надо напомнить о том, что социальной базой ваххабизма являлась его непримиримая оппозиция торгово-промышленному и чиновничье-административному населению арабских городов. Официальный суннизм было нетрудно изобличить в отходе от «чистоты» ислама, поскольку и в вероучении и в быту мусульман от него мало что осталось. И само это изобличение давало ваххабитам повод к джихаду — священной войне против заблудших. А само учение о джихаде стало занимать большое значение в религиозно-теоретическом обосновании всего движения.

Ваххабиты вели завоевательные войны, которые объяснялись их намерением очистить ислам. Религиозное обоснование проповедовавшейся ваххабитами священной войны вытекало из положения о том, что мусульманин не может мириться с жизнью в «дар уль харб» — «стране неверия» и обязан вести в этой обстановке джихад, о котором надо сказать особо, поскольку для большинства джихад есть не что иное, как только война за веру с представителями других конфессий.

Но это далеко не так. В переводе с арабского «джихад» означает «усилие», под чем подразумевается не столько война, сколько любая борьба «на пути к Аллаху».

Так, может быть «джихад сердца» — борьба с дурными наклонностями, «джихад руки», под которым подразумеваются дисциплинарные меры против нарушителей законов и нравственности и, конечно, «джихад меча» — вооруженная борьба с неверными. Пророку Мухаммеду приписываются следующие слова: «Мы вернулись с малого джихада (то есть с войны), чтобы приступить к джихаду великому (то есть к духовному самосовершенствованию)».

Что же касается такого понятия, как «газават», то, будучи множественным числом от арабского слова «газва», что означает «набег», оно представляет лишь частный случай джихада — войну за веру или священную войну.

Да, Коран очень четко дает понять, что хотим мы того или нет, война является необходимостью существования, частью нашей жизни, пока в мире есть несправедливость, чьи-то неудовлетворенные амбиции и деспотические притязания. Если бы это было не так, то вряд ли бы человечество столько лет провело в этих самых войнах.

В связи с этим надо напомнить и вот еще о чем. И Коран, и Сунна различают две основные категории немусульман. С одной стороны, это «идолопоклонники», «многобожники», окончательно заблудшие и погибшие, если не перейдут в истинную веру. С другой стороны — это люди Писания — иудеи и христиане, в какой-то мере заблуждающиеся, но все же стоящие на пути к истине. Они получили свое писание от Бога, но правильно воспользоваться им так и не смогли.

К первой категории Коран относится враждебно и рекомендует оставлять их в живых только при условии, если они обратятся в ислам. «Убивайте их, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгнали вас… убивайте их, таково воздаяние неверным» (11, 187). И верующий не должен считать себя виновным в убийстве, поскольку дело касается войны во имя ислама. Именно на непримиримой вражде к «многобожникам» и основано учение ислама о джихаде — священной войне во имя Аллаха.

Что же касается «людей Писания», то при общем более миролюбивом отношении к ним оно все же в достаточной мере противоречиво. В одних сурах о них говорится довольно дружественно, в других — неприязненно. Сам же аль-Ваххаб считал, что мусульмане — «многобожники» в большей степени, чем люди джахилии — аравийского язычества доисламского периода, а посему для раннего ваххабизма был характерен крайний фанатизм в вопросах веры и экстремизм в борьбе со своими политическими противниками. Ну а смерть в бою являлась высшей наградой Аллаха человеку. И это считалось тем более прекрасным, потому как срок жизни предопределён, и ни один смертный не может ни удлинить, ни укоротить его хотя бы на один вздох.

Таковы основные идеи, лежащие в основе ставшего столь популярным в начале XXI века ваххабизма. В заключение хочется сказать и вот еще о чем. Дело не в идеях, а в том, чего хотят те или иные люди, проповедующие их. И если религия для них не дело свободы совести, а политика, то начинаются крестовые походы, депортации и войны. Религия всегда была и, по всей видимости, еще очень долго будет одним из самых действенных орудий политики, и нам не раз придется пожинать печальные плоды деятельности амбициозных политиков…

Генри Лю вышел из клуба в прекрасном настроении. Очередная встреча с читателями прошла прекрасно, он обстоятельно ответил на многочисленные вопросы. И его совершенно не смущало то обстоятельство, что в своей книге о Тайване он в весьма черных тонах обрисовал установленный на острове режим Чан Кайши, который вовсе не заслуживал такого к себе отношения. Если бы Лю был немного объективнее, он написал бы совсем о другом Тайване, процветающем и богатом.

Но, увы, Лю было не до объективности, у него были свои представления о Чан Кайши и он не скупился на черные краски. Писатель открыл дверь машины и уже хотел было сесть в салон, как вдруг раздался выстрел, и, обливаясь кровью, Лю упал на землю. Быстро подоспевший на место преступления врач констатировал мгновенную смерть. В нескольких десятках метров от машины Лю полицейские обнаружили винтовку и стреляную гильзу. По всей видимости, преступники чувствовали себя настолько уверенно, что поленились даже убрать ее.

Нельзя сказать, что это наглое убийство средь бела дня слишком уж взволновало Америку, но сыщики посчитали делом чести раскрыть его, сочтя это вызовом.

Следствие длилось несколько месяцев, и в конце концов убийцы были пойманы. В ходе следствия выяснилось, что все участники убийства принадлежали к одной из самых могущественных в Юго-Восточной Азии преступных организаций «Бамбуковый союз». А заказчиками и организаторами покушения на мятежного писателя были начальник разведслужбы Тайваня вице-адмирал Ван Силин и его помощники генерал-майор Ху Иминь и полковник Чэнь Хумэнь, которых возмутили высказывания Лю о Чан Кайши.

Так впервые на газетных полосах появилось это весьма романтическое название — «Бамбуковый союз». Ну а затем последовали новые сенсации. Как выяснилось, боссом этого мощного преступного сообщества являлся сын известного тайваньского судьи Чэнь Цили, очень жестокий и циничный делец. Он вступил в банду пятнадцатилетним юношей и быстро сделал в ней карьеру, пройдя кровавый путь от простого исполнителя до ее главаря. Именно при нем «Бабмуковый союз» стал не только самой мощной преступной организацией на Тайване, но и раскинул свои щупальца по всей Юго-Восточной Азии.

Не составило особого труда новым хозяевам Юго-Восточной Азии взять под контроль и Макао с его беспошлинным вывозом золота. В расположенные там цеха полноводным потоком хлынул ценный металл. Чтобы затем снова вернуться в многочисленные лавки торговцев в виде разнообразных украшений. Довольно быстро они наладили отношения и с якудзой, как называлась японская мафия.

И все же главной статьей дохода Цили и его кровавых подельников стала контрабанда наркотиков и содержание многочисленных курилен опиума, замаскированных под всевозможные чайные домики, массажные кабинеты и сауны. Было бы удивительно, если бы в конце концов «Бамбуковый союз» не занял главенствующее положение в первом перевалочном пункте «белой смерти» на ее пути в Европу и Америку, Гонконге и в знаменитом на весь мир Золотом треугольнике, как называлась довольно обширная территория Бирмы, Лаоса и Таиланда, где в огромных количествах выращивали опиумный мак.

И сейчас трудно даже поверить в то, что было время, когда здесь никто даже и не слышал о таком безобидном и красивом растении, каким являлся на первый взгляд опиумный мак. Судя по первым письменным источникам, в которых упоминался опий, он широко применялся уже в Древней Греции и его уникальными свойствами восхищался Гиппократ. А в Европе знаменитый Парацельс создал на его основе лаудений, в течение многих лет являвшийся универсальным терапевтическим средством.

На Восток и прежде всего в Персию, Индию и Китай опиум завезли арабы, а уже в конце XVIII века Англия начала торговлю опием с Китаем. Англичане продавали опиум и вывозили из Поднебесной золото, серебро, шелк и чай. Торговля велась нелегально, через посредников, которые продавали опиум контрабандистам и получали процент от полученной выручки. Уже очень скоро зависимость Китая от британского экспорта стала такой, что китайское правительство вело с Англией так называемые «опиумные войны». При этом Китай не только потерял Гонконг, но и вынужден был согласиться с неограниченным импортом опиума в страну. И ввоз опиума в Китай был прекращен лишь в 1917 году, когда новое правительство запретило торговлю этим страшным зельем.

В Европе опиум стали широко использовать в XIX веке, и дело доходило до того, что пациентам специально прописывали увеличенные дозы для того, чтоб они вернулись и купили в следующий раз еще больше опиума. Но особенно много наркоманов появилось после Первой мировой войны, когда опиум и его производные использовали в госпиталях в качестве обезболивающего. Но не только инвалиды и больные, а многие писатели и художники принимали опиум, который пробуждал воображение. Во многом способствовал распространению наркомании «сухой закон» в США, который заставил новую волну итальяно-американских мафиози во главе со знаменитым Лаки Лучано обратить на опиум свое пристальное внимание. И уже очень скоро целые банды местных преступников начали «работать» в том самом Золотом треугольнике, в который в конце концов и пришел «Бамбуковый союз».

Конечно, не все шло поначалу гладко и было пролито немало крови, прежде чем местные триады, которые состояли из китайцев, в конце концов смогли договориться со своими соотечественниками с Тайваня и создать специальные «опиумные армии». Или, говоря проще, самые обыкновенные хорошо вооруженные и организованные банды, которые заставляли жителей в сущности за гроши выращивать в труднодоступных лесных районах опиумный мак, а затем по дешевке скупали его.

Что же касается самого этого населения, то оно получило от своего основного занятия только убытки, и половина мужского населения малых народов севера Таиланда стала наркоманами. Легальным производство опия в Таиланде перестало быть в 1959 году, но, несмотря на все попытки обуздать наркобаронов, наркотики в стране все еще производятся в огромных размерах.

Львиная доля опиума выращивается на территории Бирмы, где каждый год производится более тысячи тонн опиума. И вся эта территория поделена на своеобразные зоны, каждая из которых контролируется собственной «опиумной армией».

Выращенный и собранный мак подвергается первичной переработке на отлично оборудованных фабриках, а затем под усиленной охраной перевозится в морские порты Таиланда и Бирмы. Оттуда он отправляется по тайным каналам в Европу и США.

Да, производство и торговля опиумом в той же Бирме запрещена, но какое это имеет значение для воротил «Бамбукового союза», в распоряжении которого сотни миллионов долларов и он способен купить чиновника любого уровня. Что он успешно и делает. Многие правители из местных народностей завербованы «опиумными армиями», которые достаточно могущественны, чтобы диктовать цены на рынке и определять план по производству опиума в текущем году.

Конечно, правительства стран, входящих в Золотой треугольник, пытаются бороться с наркобизнесом, но без особых успехов. Трудно противостоять могущественному «Бамбуковому союзу», имеющему миллиарды долларов на своем кровавом счету…

Как утверждают сами японцы, современную Японию уже невозможно представить без якудзы, точно так же, как ее нельзя представить без чайной церемонии, икебаны и дзен-буддизма. Она связана практически со всеми сторонами жизни японцев и насквозь пронизывает их социальную и экономическую жизнь.

Конечно, вряд ли можно себе представить Америку и Италию без их знаменитой коза ностры и Китай без его известных на весь мир триад, и все же якудза, как называется японская мафия, явление особое и уникальное. Ее основные отличия от организованной преступности в других странах заключаются прежде всего в том, что она не предъявляет никаких исключительных прав на определенные географические зоны как на сферы своего влияния, не опирается на родственные и семейные связи как основу групповой солидарности и не стремится сохранять в строгой тайне свою внутреннюю структуру.

Организационная структура, традиции и законы якудзы сложились более двухсот лет назад. Якудза произошла от так называемых борекудан, что на японском языке означает «объединение закононепослушных лиц, творящих дурные дела, прибегая к насилию, характеризующееся внутренним иерархическим порядком, который регламентирует отношения между членами и определяет их роли». Согласно данным полиции, в конце восьмидесятых годов в Японии насчитывалось более трех тысяч преступных группировок, в которые входило почти сто тысяч человек.

Ну а родоначальниками современных борекудан были бакуто и тэкия. Бакуто начала отсчет своей истории от XVII века, и, как правило, ее членами становились вассалы дома Токугавы, лишенные своего статуса указом сегуна, как в феодальной Японии называли верховного военачальника и правителя государства, и ронины, как именовали самураев, потерявших своих сюзеренов в результате конфискации у них земли.

С утратой службы перед ронинами встал неизбежный вопрос: как же теперь им жить. Они умели только владеть оружием и быть верными своим господам, и им было куда проще отдать жизнь за своего хозяина, нежели добывать хлеб насущный в поте лица. Не то воспитание. Но служить было уже некому, и они стали объединяться в довольно мощные группировки, или, говоря проще, в самые обыкновенные банды разбойников и грабить всех подряд.

Естественно, что к этим бандам стали примыкать бродяги, для которых бакуто создавали специальные ночлежки.

Тэкия создавалась из разбойников, основная масса которых тоже состояла из самураев, которые потеряли своих хозяев в результате междоусобных войн XVI века. Они превращались в группы странствующих торговцев, мелких воришек, мошенников, рэкетиров, которые ставили свои переносные лавочки и ларьки на улицах и ярмарках около монастырей по религиозным праздникам. Уже тогда тэкия платили дань монастырям и «прославились» некачественными товарами и мошенничеством в торговле. Поклонялись тэкия китайскому богу Синно, алтари которого и по сей день стоят в домах их боссов и рядовых членов.

Со временем у тэкия появилась своя территория, кодексы поведения, обычаи и традиции. Тот, кто хотел вступить в преступное сообщество, проходил специальный обряд посвящения, как назывался ритуал со «священной чашей», которая шла по кругу среди всех членов группировки. После чего между главарем и новообращенным устанавливались отношения отца и сына — оябуна и коябуна. Более того, новый член банды отрекался от своих родителей и клялся в безграничной верности своему новому отцу. Для пущей убедительности он отрубал себе фалангу мизинца. Таким образом, группа якудзы представляла собою псевдосемью-клан. И пусть читателя не вводит в заблуждение это самое «псевдо»! Если в обычной семье сын мог поднять бунт, то в тэкия такое неповиновение каралось смертью. Связанные круговой порукой, ее члены были дисциплинированны ничуть не хуже солдат императорской армии.

В основу организационной структуры группировки были положены традиционные ценности японского института семьи, где строгая регламентация места и поведения каждого ее члена сочеталась с преданностью семье и ее главе. Оябун являлся единственным распорядителем доходов и обладал неограниченной властью над своими подданными. Но он не только приказывал и наказывал своих «детей», но и был обязан заботиться о них и защищать, чего бы это ему ни стоило.

Со временем основным занятием бакуто стали азартные игры, которые начали особенно распространяться в конце XVII века, когда в стране появилось третье сословие. И, не мудрствуя лукаво, они стали превращать многие питейные заведения в игровые залы. Но особенно они усердствовали на почтовых станциях больших дорог, где путешественники порою сутками изнывали от безделья. И нередко богатый купец за это время проигрывал все свое состояние и оставался в ночлежке уже навсегда.

Группировки, которые занимались организацией азартных игр и стали называться якудза, что в карточной игре означало «свинья» (от «я» — восемь, «ку» — девять, «дза» — видоизмененное «сан» — три), означавшая самое плохое число в японских картах. Несколько позже название якудза было перенесено на все группы организованной преступности и стало традиционным для названия японской мафии.

Что же касается кодекса поведения якудза, то он напоминал собою бусидо, как называли в Японии самурайский кодекс средневековья. Член преступной семьи — ия — должен был переносить боль, холод, голод, издевательства, тюремное заключение. Насильственная смерть поэтизировалась как трагическая фатальность, но ни в коем случае не как величайшая трагедия, которая может случиться с человеком, ведь оябунам нужны были смелые и отчаянные солдаты, которые не рассуждали и в случае опасности смело шли на риск.

Прекрасно понимая силу доставшегося им наследства, отцы кланов всячески культивировали традиции и образ жизни самураев, изучали специальную литературу, учились владеть холодным оружием и особенно мечом, который считался душой самурая. Ну и, конечно, проповедовалось полнейшее презрение к смерти, то самое, с каким настоящие самураи делали себе харакири, а камикадзе врезались на своих самолетах в корабли противника во время Второй мировой войны.

Были у якудза и такие запреты, которые нельзя было обойти. Главными из них были следующие: не посягать на женщину своего «брата», не заниматься ничем иным, помимо «бизнеса» группировки, хранить секреты даже перед лицом пыток и смерти, быть преданным лидерам и «братьям» по преступному ремеслу, не употреблять обычный язык и говорить на специальном жаргоне, который был совершенно непонятен другим.

Со временем преступные группировки превратились в довольно мощные боевые единицы, которые власть имущие стали нанимать для самых различных целей. В середине XVIII века дело дошло до того, что некоторые боссы якудзы стали назначаться правительством надзирателями на своей территории для борьбы с уличной преступностью. При этом их наделяли титулом «фамилия и два меча», то есть теми самыми символами, которые приближали их к статусу самурая. Среди населения даже появилась пословица: «Днем нас охраняет полиция, а вечером якудза!»

Первым якудза, который был описан, стал самурай Бандзйн Тебей, живший в XVII веке. Получив отставку от своего разорившегося хозяина, он отправился в Эдо, как тогда назывался Токио, и открыл там игорный притон. Дело его процветало, и вскоре власти предложили ему заняться наймом рабочих для прокладки дорог в городе и ремонта стен одного из замков. И снова находчивого самурая выручили карты. С помощью шулеров он стал обыгрывать незадачливых посетителей, и те в счет уплаты огромных долгов были вынуждены работать на благо города. Так у якудзы появился новый вид деятельности — посредничество, которое и по сей день остается одной из самых прибыльных статей дохода.

Конечно, не все шло гладко. В преступной среде не бывает мира. И уже с конца XIX века в Японии стали вспыхивать гангстерские войны из-за дележа территорий. И первым мафиози, который прославился в таких войнах, стал лидер одной из преступных группировок Дзироте. Именно ему принадлежит одна из философских идей современных якудза.

«Пистолет холоден, — говорил он. — Пистолет это механизм. В нем нет персонификации. А меч — это продолжение человеческой руки, человеческой плоти, и я могу передать всю глубину ненависти к противнику, когда клинок моего меча пронзает его тело. И нет большего наслаждения, чем погрузить руку-меч в тело врага и произнести: „Я прошу вас умереть!“»

После Второй мировой войны в Японии появился новый тип организованной преступности — гурентай, основным доходом которого стала проституция. Но публичных домов новым бизнесменам показалось мало, и они стали вторгаться в сферу бакуто — игорного бизнеса. И те, кто не выдерживал конкуренции, переключались на шантаж и рэкет. Но куда чаще они объединялись с гурентай и образовывали еще более мощные банды.

Со временем они стали заниматься всем тем, чем занимается любая мафия. Самое интересное в якудзе то, что ни одно преступное сообщество в мире не может похвастаться столь благородным происхождением, как якудза, ведь ее создателями стали те самые самураи, которые и по сей день вызывают восторг у многих японцев. То незапятнанное покрывало, за которым боссы якудзы скрывают свое истинное лицо, создает вокруг их группировок атмосферу романтики, которая делает их членов суперменами и привлекает в них молодежь. Таким образом происходит парадоксальная вещь — моральное оправдание преступной деятельности.

«Гангстеры в Японии, — писал один из полицейских чиновников, — романтизированы и идеализированы гораздо больше, нежели в любой другой стране. Это происходит из-за того, что гангстерам придан образ „робин гудов“, которые связаны друг с другом узами преданности и стремятся помогать невиновным. Создаваться такой образ начал еще при феодализме.

Сегодня миф о „добром“ преступнике тиражируется в сотнях фильмов и книг».

Якудза существует и имеет собственную субкультуру. Образ настоящего мужчины характеризуется в первую очередь наличием у него силы, которая является основным регулятором отношений между людьми, агрессивностью, мгновенным удовлетворением всех желаний, фатализмом и вытекающей отсюда неотвратимостью судьбы и презрением к труду. Большое значение придается сохранению лица — ни один выпад в сторону настоящего якудзы не может оставаться без ответа, а оскорбление смывается только кровью. Впрочем, якудза отличаются не только приверженностью своим принципам, но и внешним видом. Почти у половины из них отрезаны фаланги пальцев, а у трех четвертей тело покрытом замысловатыми татуировками.

Понятно, что большую часть своих прибылей якудза получает от традиционной деятельности организованной преступности, в которую входят нелегальный игорный бизнес, проституция, наркобизнес и вымогательство. Тайные тотализаторы на скачках, на велосипедных и лодочных гонках, на чемпионатах по борьбе сумо и на встречах по кэтчу дают мафии около пятой части всех доходов.

В Японии и других городах Азии с «помощью» якудзы открыто бесчисленное количество публичных домов, и самым распространенным приемом вовлечения в проституцию является установление интимных отношений со студентками, домохозяйками и работающими женщинами, а затем принуждение заняться торговлей своим телом под угрозой разоблачения. Занимается якудза и торговлей людьми, и особенно хорошо идет живой товар для публичных домов в Филиппинах.

Со временем появились и такие новые формы работы мафии, как посягательство на интересы акционерных компаний, или, как это теперь называется, внедрение мафии в деятельность сокайя, которые представляют собой профессиональных рэкетиров, которых нанимают для оказания давления на пайщиков акционерных компаний, чтобы добиться нужных руководству решений.

Понятно, что якудза не могла оставить в стороне столь выгодное занятие как «акулий промысел» — извлечение нелегальных доходов путем вмешательства в ссудно-кредитные отношения. И в последнее время наблюдается все большее количество членов якудзы, выступающих в роли предпринимателей в области ссудного капитала.

Как и любая другая мафия, якудза не ограничивается только нелегальным бизнесом и в настоящее время большинство преступных группировок в целях легализации своего существования прикрываются каким-либо честным занятием. Это чаще всего рестораны, кафе, танцзалы, спортивные клубы, всевозможные бары, издательства и ссудно-финансовые учреждения. Одним из основных способов работы стала подделка товаров всемирно известных фирм, чья продукция пользуется повышенным спросом.

Одним словом, все как у людей из знаменитой коза ностры, китайских триад и марсельского милье…

«Ратенов сжал кулаки и хотел снова вскочить на ноги, но взял себя в руки.

— Я позову полицию! — сказал он с угрозой в голосе.

— Сэр, — Кэвэй все еще улыбался, упоминание о полиции его позабавило, — полиция тут бессильна, она боится нас. Мы как гидра о девяти головах: отсекут одну, на ее месте вырастает новая. Так говорится в греческой легенде. И нет в мире Геркулеса, который бы одолел ее.

Ратенов враждебно уставился на Кэвэя; во взгляде его было изумление.

— Вы… вы из триад, — запинаясь, проговорил он. — Я читал об этом. Китайская мафия, еще более жестокая и безжалостная, чем ее итальянский образец.

— Вы ошибаетесь, сэр. У нас нет аналогов. Триады были в Китае еще до того, как возник Рим и волчица стала кормить молоком Ромула и Рема. На вашу долю выпала честь работать для общества 14К. 14К в рамках нашей организации — самый многочисленный и самый активный отряд».

Этот отрывок взят из замечательного романа известного немецкого писателя Хайнца Конзалика «Триада», в котором речь идет об одном немецком ученом, который запутался в сетях, расставленных для него преступниками. Конечно, слова Кэвэя звучат несколько пафосно, но особого преувеличения в них нет, и триады на самом деле представляют собой гидру, справиться с которой невозможно. Однако мало кому известно, что в самом начале своего существования триады представляли собой патриотические организации, и появились на свет они далеко не случайно.

27 мая 1644 года в районе Шаньхайгуанского прохода в Великой стене произошло сражение между китайцами и маньчжурами. Под ударами маньчжурской конницы китайцы были вынуждены отступить, а занявшие Пекин маньчжуры провозгласили императором Китая одного из сыновей хана Абахая. Так Китай попал под иго иноземной династии почти на триста лет.

И хотя поначалу единый центр, способный объединить и возглавить сопротивление иноземцам, не сложился, народ не смирился с правлением, навязанным ему узурпаторами, и мечтал о том дне, когда на пекинский престол снова взойдет китайский император. Конечно, для ханьцев, которые представляли основное население Китая, терпеть власть варваров из низшей расы было позором. И главной задачей триад в то время стала борьба с «чужими дьяволами» и изгнание их из страны.

Однако антиправительственные выступления по-настоящему начались только в последней четверти XVIII века, когда циньский Китай вступил в полосу глубокого кризиса, в результате которого слой бедноты намного увеличился. И именно оставшаяся не у дел деревенская беднота стала пополнять ряды многочисленных разбойников, грабивших всех подряд. Эти кризисные явления в жизни страны явились причинами многих народных выступлений против властей. И их организаторами были в первую очередь религиозные секты и тайные общества.

Тайные общества ставили своей целью подготовку и проведение антиправительственных выступлений. Тезис об изначальном равенстве людей, равенство богатых и бедных, проповедь взаимопомощи, пропаганда наступления новой, счастливой эры и утверждение на земле новых принципов общественных отношений привлекали, и деятельность обществ пользовалась большим успехом. К тому же главным своим лозунгом тайные общества выдвигали свержение ненавистной маньчжурской династии, которая, по их глубочайшему убеждению, не имела никаких прав на китайский престол и являлась узурпатором. И стоило только изгнать иноземцев и посадить «своих» императоров, наивно полагали они, как с бедностью будет покончено и страна начнет процветать.

Надо ли говорить, с какой охотой шли в эти тайные общества люди, доведенные до отчаяния невыносимыми условиями жизни?! Ведь именно там они встречали все то, чего были лишены в жизни: помощь, понимание и защиту… Огромную роль в привлечении новых членов играл их тайный и насыщенный мистицизмом ритуал, который внушал им ощущение силы и единения и после которого посвященный навсегда связывал себя с обществом и верил в его безграничные возможности.

Одним из основных элементов этого ритуала стало боевое искусство ушу, с обучения которому и начиналось приобщение к обществу новых членов. Физическая и духовная закалка, умение великолепно владеть оружием и вести рукопашный бой очень быстро превращали робких крестьян в сильных телом и духом и готовых на все бойцов, особенно если учесть, что неповиновение в тайных обществах каралось смертью. Как и предательство.

Не только крестьяне становились членами тайных обществ — в них вступали купцы и даже чиновники, вдохновленные идеями свержения маньчжурского правления, а их организационные структуры охватывали целые районы и даже города. Большую роль в укреплении обществ играло и буддийское и даосское духовенство, тоже недовольное иноземными правителями. И, как гласит легенда, именно в буддийском монастыре Шаолиньсы было создано одно из самых популярных и многочисленных тайных обществ, которое и получило название «Триада», взятое из древней китайской философии, которая разделяла бытие на три основные составляющие: Небо, Землю и Человека. Триада означает триединство и представляет собою собирательное название многих организаций, у которых одна и та же цель и которые общаются друг с другом как братья. Название состоит из понятий «небо», «земля» и «человек». Триада, или три в одном, включает небосвод, землю, которая нас кормит, и жизнь.

Понятно, что «Триада» имела свой кодекс, традиции и обычаи, и самым страшным преступлением в ней уже тогда считалась измена. Предателей допрашивали тайные суды, потом пытали, а затем казнили. Слухи о таких действиях еще больше запугивали коренных жителей. Со временем «Триада» стала действовать как в самом императорском Китае, так и за границей.

Монахи отказались признавать маньчжурское правление, монастырь был окружен циньскими войсками и сожжен. Все его защитники погибли в неравном бою, и, как гласит легенда, лишь пятерым «старшим братьям» удалось спастись. Они отправились в странствие по Китаю, обучали народ ушу и призывали его к борьбе с маньчжурами.

Их усилия не пропали даром, и в конце XVIII века в Китае появилось мощное «Общество Белого Лотоса», в основе идей которого лежало все то же наступление справедливой эры будды Майтрейи и призывы к свержению маньчжуров. И уже в 1796 году его руководители возглавили крупное восстание, охватившее почти весь Центральный Китай. Повстанцам удалось захватить значительные территории и установить на них свое правление. Однако в 1880 году наступил перелом, из-за ряда предательств высокопоставленных чиновников руководитель общества Лю Чжисе был схвачен и казнен. Да и с остальными участниками восстания маньчжуры расправились самым жестоким образом, хотя и были вынуждены пойти на некоторые уступки.

Однако поражение восстания 1796–1804 годов вовсе не означало отказа от борьбы, тайные общества принялись за работу с новой энергией, и уже очень скоро филиал «Белого Лотоса» «Общество небесного разума» организовало мощное антиправительственное выступление в Северном Китае. Его руководитель объявил себя… правителем Китая и преемником минской династии. Однако и он был схвачен и казнен. А к началу 1814 года были разгромлены последние повстанческие отряды.

Несмотря на поражение, религиозные секты и тайные общества продолжали свою борьбу против захватчиков на протяжении всего XIX века, и именно под их руководством китайский народ боролся против ненавистных маньчжуров. В 1912 году, после победы в Китае революции, произошло слияние нескольких тайных обществ, некоторые члены которых вошли в правящую партию Китая гоминьдан. Со временем они появились и в других странах мира, и особенно много их оказалось в Юго-Восточной Азии — в прошлом веке миллионы китайцев покинули свою родину и создали свои знаменитые на весь мир «чайна-тауны» во многих американских и европейских городах. Но большинство их осело в Юго-Восточной Азии, где они в значительной степени изменили культуру и экономику приютивших их стран. Многие китайцы женились на местных девушках и тем не менее сохранили свою самобытность.

Этнические китайцы и на самом деле оказались хорошими бизнесменами, способными получать даже из самого безнадежного дела какую-то прибыль. В настоящее время они держат большую часть торговли в Юго-Восточной Азии. Конечно, местное население было не очень радо такому повороту событий, и никто из местных боссов не собирался добровольно уступать завоеванные в экономике, а значит, и в политике позиции, и с незваными гостями попытались покончить с помощью состоявших у них на службе банд. Но они не знали, с кем имеют дело!

Прошедшие страшную школу борьбы за выживание бывшие монахи и мастера ушу легко расправлялись со своими противниками. И вот тогда-то, отчасти для самозащиты, эти китайцы снова стали создавать тайные общества, действовавшие как невидимые правительства. Их стали бояться и ненавидеть. Не только Азия, а, как показывают статистические данные, все восточное побережье США находится в руках переехавших туда китайцев.

Так происходило перерождение триады, и со временем именно так стали называть китайскую мафию. Какова цель триады? Об этом лучше всего ответит отрывок из того же романа «Триада».

«Как можно гордиться тем, что ты преступник?

— Тот, кто владеет миром, может гордиться собой. А однажды мы станем властителями всего мира. Кто в силах воспрепятствовать нам? Возьмем, к примеру, только Европу. Сейчас в Голландии работают свыше 2700 китайских ресторанов. Амстердам и Роттердам — наши главные отделения в Западной Европе».

Впрочем, все эти рестораны и бары всего-навсего вывеска, и на самом деле триады контролируют куда более выгодный бизнес по доставке наркотиков из знаменитого на весь мир Золотого треугольника в Европу и США. Конечно, до полного овладения миром еще очень далеко, и тем не менее часть правды в этих словах есть…

Давно уже не секрет, что в нашей столице существуют мощные этнические преступные группировки практически из всех стран бывшего Советского Союза. Однако наряду со «своими» преступниками в нашей стране весьма успешно занимаются криминальным бизнесом выходцы из стран дальнего зарубежья и в первую очередь из Вьетнама и Китая.

Когда-то на заре киплингского империализма «чайна-тауны» служили прибежищем для моряков, вечных скитальцев океана. Здесь, в харчевнях и увеселительных заведениях морские бродяги оставляли свои заработанные во время дальних странствий гроши. И уже тогда эти экзотические «тауны» славились своей кухней, курильнями опиума, массажными салонами и бесконечной гирляндой магазинчиков и лавочек, забитых дешевыми товарами и подделками под китайскую старину.

Шли годы, но в китайских кварталах мало что изменилось. В них по-прежнему вовсю процветали уютные кабачки, где можно не только вкусить невиданных блюд, но и познакомиться с загадочными восточными женщинами, владеющими секретами даосской любви. И все же это была только ширма, заглянуть за которую удавалось немногим. Современные «чайна-тауны» славились не только неповторимыми блюдами восточной кухни и предложением любовных утех, прежде всего они являли собою разбросанные по всему свету и связанные друг с другом невидимыми нитями мощные экономические группировки. Появились они и в наших приморских городах, и хотя им было еще далеко до их старших братьев в Лос-Анджелесе или Амстердаме, в любом случае это была уже не столь характерная для других городов России обыкновенная толкучка с национальным колоритом.

Зачастую все начиналось с появления беженцев из красного Китая, которых беззастенчиво использовали на самых тяжелых и дешевых работах. Согласные на все, они постепенно вживались в города, получали квартиры, привозили родственников и друзей. А когда в России наступил золотой век свободы, уже достаточно освоившиеся здесь китайцы начали вовсю скупать квартиры. И жители охотно продавали их, поскольку никому не хотелось жить вблизи злачных мест, где курили опиум и практиковалась детская проституция.

Конечно, местные «крестные братья» неоднократно пытались взять китайские кварталы под свой контроль, но из этого ничего не выходило. Китайцы стояли насмерть, и в конце концов те решили лучше иметь сынов Поднебесной в качестве партнеров, нежели врагов и принялись с их помощью поставлять в Юго-Восточную Азию и Японию живой товар и распространять на Камчатке и в других районах Дальнего Востока эфедрон.

Более того, многие члены преступных сообществ города целыми вечерами пропадали в уютных китайских кабачках, где после трудовых будней можно было оттянуться по полной программе, получив на десерт ласковую девушку и кальян хорошо приготовленного опиума. А некоторые авторитеты шли еще дальше, заводя постоянных любвниц и посещая их с завидной регулярностью.

Со временем появились китайцы и в Москве. Хотя ради справедливости надо заметить, что выходцев из бывшего СССР в китайской столице значительно меньше, чем китайцев в русской. И далеко не случайно ресторан «Москва» с русско-кавказской кухней пользуется в Пекине большим успехом. Тем не менее идея построить «чайна-таун» в столице вполне могла быть претворена в жизнь. Да и отложена она, надо полагать до поры до времени, и отнюдь не из-за каких-то принципиальных расхождений. Китайцы почему-то не сумели договориться с чиновниками о месте будущего поселения. Они просили отвести им район Таганки, а чиновники считали, что лучшим местом для него будет район окружной дороги.

Вопрос появления «чайна-тауна» в нашей столице дело недалекого будущего, а пока китайцы заняты другими делами. И не только законными. Как известно, в Москве существует огромное количество организованных преступных сообществ, где наряду со славянскими печальную известность получили и чеченские, грузинские, дагестанские, армянские, ингушские, азербайджанские, осетинские и многие другие приезжие преступники. По данным Центрального регионального управления по борьбе с организованной преступностью МВД России активное влияние на криминогенную обстановку в городе оказывают приезжие из Китая, Вьетнама и ряда африканских государств.

Самой активной из них считается китайская организованная преступная группировка. По оценкам специалистов, в столице в настоящее время проживает около трехсот тысяч китайцев. Живут они в арендуемых квартирах, гостиницах и переоборудованных под скромные отели студенческих общежитиях, которые почти всегда служат им и офисом и складом. Всем гостиницам китайцы дают собственные названия. По всей видимости, с дальним прицелом, — чтобы не переименовывать.

Как всегда, переселение началось с раздела сферы влияния и территорий, поскольку в Москве в погоне за прибылью сошлись представители северной, пекинской, южной и фудзяньской группировок. В последней числится около пятидесяти человек, и, как утверждают оперативники, именно она отличается наибольшей сплоченностью и жестокостью. Занимаются китайцы вымогательством, захватом заложников, разбойными нападениями, организацией подпольных тотализаторов и притонов для занятия проституцией и потребления наркотиков. Особую статью в их криминальном бизнесе составляет организация нелегальной миграции соотечественников в Европу и Америку.

Миграция приносит весьма неплохой доход, поскольку желающий покинуть историческую родину обязан выложить пятьдесят тысяч долларов. Ну и, конечно, как всякая уважающая себя организация, фудзяньская ОПГ имеет в своем распоряжении прекрасных адвокатов, купленных чиновников во многих органах власти и силовых структурах. Что же касается нелегальных доходов, то, как правило, они отмываются через многочисленные китайские рестораны.

Как и положено, время от времени интересы преступных группировок пересекаются и тогда вспыхивают стычки. Одну из них можно было наблюдать в октябре 1994 года, когда впервые в истории российской столицы состоялась криминальная разборка между китайцами. Конечно, ей было далеко до разборок их коллег где-нибудь в Палермо или Красноярске, и все же кровавое побоище восьмидесяти вооруженных металлическими прутьями и бейсбольными битами боевиков выглядело весьма угрожающе даже в уже привыкшей ко всему Москве. Особенно если учесть, что почти половина дерущихся получила серьезные ранения, а четырнадцать человек вообще не смогли покинуть ристалище на собственных ногах.

Пекинская ОПГ контролирует соотечественников, торгующих на Измайловском и Черкизовском вещевых рынках. Северная — в Лужниках и на Дорогомиловском рынке. Южная группировка заправляет вещевым рынком в районе Дмитровского шоссе. И как считают специалисты из РУБОПа, прибыль от торговли только на одном Черкизовском рынке составляет до 15 миллионов долларов в месяц.

Преступники из Китая в основном разбираются между собой и чересчур уж заметного влияния на криминогенную обстановку в городе не оказывают. Ну а между собой они разбираются по полной программе — здесь и рэкет, и наркотики, и похищение соотечественников с целью выкупа. Чаще всего конфликты возникают из-за раздела сфер влияний, долгов и товаров. И все же экономической основой существования китайских организованных преступных групп в России является контрабанда товарами из Юго-Восточной Азии, на которые, разумеется, нет никаких документов, а значит и о налогах нет речи. Конечно, многие товары представляют собой подделки известных фирм.

Особую статью дохода в преступном бизнесе китайских группировок занимают публичные дома, тотализаторы и наркопритоны для соотечественников. Практически во всех общежитиях, которые снимают китайцы, есть сауны, массажные кабинеты и клубы караоке, где китайцы отдыхают. И, что самое интересное, обслуживают их свои путаны.

Большое внимание уделяют китайцы и нелегальным обменным пунктам, работа в которых поставлена на широкую ногу, и только за 1997–1998 годы в Китай было переправлено 30 миллионов долларов.

Конечно, до того размаха, с каким китайцы работают в Юго-Восточной Азии, в России им еще далеко, но не надо забывать о том упорстве, с каким они идут к намеченной цели…

На довольно длительном отрезке истории японской якудзы самым могущественным преступным синдикатом являлся знаменитый «Ямагути-гуми», в состав которого входило более пятисот преступных банд и более одиннадцати тысяч мафиози. По общему мнению социологов и полицейских своим расцветом «Ямагути-гуми» был обязан одному из самых жестоких преступных правителей Японии Кодзамо Таоке, долгое время считавшемуся некоронованным королем японского преступного мира. На его «боевом» счету — два убийства, почти двести приводов в полицию и девять лет тюремного заключения. Ну а заведенное на него досье насчитывает сорок шесть томов. Каким же образом сын бедного рыбака превратился в одного из самых богатых и могущественных людей Японии?

Кодзамо Таока родился 27 марта 1913 года в бедной семье, которая проживала в расположенной на берегу моря деревушке префектуры Токусима на острове Сикоку. Когда мальчику исполнилось три года, мать отвела его на кладбище и, показав могилу отца, которого он никогда не видел, сказала: «Давай попросим небо, чтобы хоть отцу было спокойно!»

Вскоре вслед за отцом отправилась и она сама, и по собственному признанию мафиози, ее похороны он запомнил потому, что впервые за шесть лет своего проживания на земле попробовал молоко и съел куриное яйцо. После смерти матери положение мальчика осложнилось, поскольку он сразу же превратился в обузу для старших сестер и брата. Вот тогда-то на его жизненном пути и появился его дядька по материнской линии, работавший грузчиком в Кобе и скорее всего спьяну взявший сироту к себе.

Очень скоро Таока испытал на себе всю ненависть своей новой семьи, которая унижала его как только могла. Тем не менее в школу он все же пошел и уже очень скоро сделал открытие, которое во многом перевернуло всю его жизнь. Проучившись всего несколько лет, он вдруг понял, что ни знания, ни образование сами по себе не могут сделать человека богатым, а значит, и счастливым. Прав тот, кто находится наверху, и виноват всегда обездоленный.

Дядька был против учебы и отправил мальчика на судостроительный завод, откуда его очень быстро выгнали за дерзкое поведение. Так Таока очутился в ночлежке, которая принадлежала небольшой по тем временам банде «Ямагути-гуми». За эти годы он увидел многое из того, что не было предназначено для детских глаз и к пятнадцати годам сумел сделать единственный вывод: только сила и жестокость способны помочь человеку и принести ему богатство, а значит, и власть!

Разразившийся в 30-е годы мировой экономический кризис ударил и по Японии, и, чтобы хоть как-то отвлечь рабочих от тяжелой жизни, власти всячески поощряли распространение по всей стране азартных игр, помогающих забыть о недостатке хлеба. Этим сразу же воспользовалась якудза, которая открыла в Кобе несколько сотен игральных притонов. Ну а заодно бандиты выгнали хозяев баров и привели туда экзотический по тем временам американский джаз. Выросло и число публичных домов, которых было больше, чем кинотеатров. В портах наймом грузчиков и строительных рабочих теперь стала ведать якудза.

Конечно, каждой банде хотелось ухватить побольше, но постепенно на первые роли стала выходить группировка Нобору Ямагути «Ямагути-гуми». Этот уверенный в себе и очень сильный человек стал для Таоки образцом для подражания, и он решил во что бы то ни стало привлечь к себе его внимание. Он добился этого, устроив скандал на улице. Ямагути парень понравился, и он сделал из него санситу, как называли в банде ее будущих членов, находящихся на стажировке у настоящих гангстеров.

Это была жестокая школа, но Таока с честью выдержал ее и уже очень скоро отличился на подавлении забастовки портовиков. Вместе с другим гангстером он проник в штаб профсоюза портовиков и ударил ножом одного из его руководителей. Затем он принялся бить всех подряд, и лишь с огромным трудом товарищу удалось вытащить на улицу вошедшего в раж Таоку.

Правда, срок за свое преступление он все же получил. Однако ему зачли «явку с повинной», а дорогой адвокат весьма убедительно доказал, что была самая обыкновенная уличная потасовка и ни о какой попытке помешать профсоюзным деятелям выполнению их конституционных обязанностей не могло идти и речи. Суд с пониманием отнесся к судьбе молодого человека и дал ему всего один год.

В октябре 1935 года Таоку торжественно встретил у ворот покинутой им тюрьмы весь бандитский генералитет, и Ямагути произвел своего самого способного ученика в ранг «сынка». Теперь между Таокой и вершиной бандитской пирамиды оставалась лишь одна ступень — чин «брата».

После освобождения Таока возглавил эстрадный бизнес, контролируя практически все, что с ним было связано: концерты, гастроли, выступления артистов, которые должны были платить банде Ямагути дань со своих доходов. Но как видно, тюрьма ничему не научила молодого бандита — в ссоре со своим приятелем он зарубил его мечом и отправился за решетку на целых восемь лет.

Когда он вышел из тюрьмы, а это случилось незадолго до капитуляции Японии, от некогда могущественной «Ямагути-гуми», босс которой скончался от ножевых ран, осталось всего двадцать человек. В порту теперь распоряжались солдаты и жандармы, а почти все бары и кинотеатры были уничтожены американскими бомбами. Но Таока остался верен себе. Он отобрал у многодетной семьи чудом уцелевший дом и устроил в нем игорный притон. И вскоре авторитет «Ямагути-гуми» поднялся на былую высоту.

За годы войн японцы ввезли в страну из оккупированных районов Китая и Кореи около двух миллионов невольников, к которым полиция и городские власти продолжали относиться как к низшим существам. Конечно, корейцам и китайцам такое положение не нравилось, они постоянно бунтовали и весной 1946 года убили в Кобе двух полицейских начальников. Затем восставшие захватили полицейский участок и открыли двери тюрьмы, где содержались бывшие узники императорских концлагерей. Городское полицейское управление тоже оказалось в опасности. «И как это бывало и раньше, — писал в своей „Автобиографии“ Таока, — полиция обратилась за помощью ко мне».

На чрезвычайном совете мэр Кобе, начальник полиции и мафиози Таока обсуждали, как спасти «японскую систему». Таоке это удалось. Его боевики день и ночь охраняли полицейское управление от нападения «людей из третьих стран», что, конечно, наложило отпечаток на все его дальнейшие отношения с властями.

Авторитет Таоки быстро рос, и осенью 1946 года он по праву занял место убитого Ямагути. Не было среди всех мафиози города человека более свирепого, беспринципного и изворотливого, нежели Медведь, как звали Таоку в банде. Эту кличку он получил за то, что в одной из разборок выдавил своему противнику пальцами оба глаза.

Став главарем, Таока выработал три принципа жизни и деятельности якудзы. Каждый член банды должен был иметь профессию, получать по заслугам и нести полную ответственность за ошибки или отступничество, ну и, наконец, «стоять на стороне народа», даже если это потребует выступления против властей. А главной его задачей было превращение ослабевшей «Ямагути-гуми» в самую могущественную банду Японии и власть над всем преступным миром. И та обильная кровь, которой будет полита дорога к этой власти, совершенно не смущала его…

Недаром он назначил командиром боевого отряда Юкио Дзидо, который прославился тем, что рвал в Китае детей на части, демонстрируя таким образом силу своих рук. Именно этот боевой отряд, или, говоря проще, сборище самых жестоких убийц и насильников, начал расчищать путь Таоке к верховной власти над преступным миром. Дзидо оправдал оказанное ему высокое доверие, и концу 1948 года «Ямагути-гуми» снова стала полновластной хозяйкой Кобе и его окрестностей.

В конце июля 1950 года началась война в Корее, и Япония превратилась в тыловую базу американской армии. Работы в порту шли круглые сутки, и Таока принялся втайне от оккупационных властей грабить и обирать грузчиков. Прошло несколько месяцев, и двенадцать фирм с гербом «Ямагути-гуми» стали заправлять делами в порту. Еще через шесть лет все они объединились в «Ассоциацию по развитию портовых работ», пост вице-председателя которой занял сам Таока.

Теперь ему предстояло самое сложное: сойтись в жестокой схватке с теми, кто получал огромную прибыль с работ в порту. Здесь одного Дзидо было мало, поскольку на порт зарились такие столпы японской экономики, как «Муцуси», «Сумитомо» и «Мицубиси». Получив с контракта на погрузку или разгрузку судна свои пятнадцать процентов, фирмы передавали его субподрядчикам, которые также брали свои проценты.

Таоке подобное положение дел не нравилось, и он заявил на совете своей банды: «Воистину нет чести и совести у большого бизнеса. Нам, труженикам, большой бизнес недодает почти треть причитающихся нам денег. Наша миссия — покончить с эксплуатацией портовых рабочих. Святой принцип якудза: быть на стороне простого народа — требует этого!»

Конечно, с ножами и монтировками защищать народ было уже нельзя, и Таока… приступил к организации профсоюза. Над ним посмеялись, но когда через несколько месяцев двенадцать профсоюзов, которые были созданы при всех фирмах, образовали «Объединенный союз портовиков города Кобе», смеялся уже Таока. Конечно, все заинтересованные лица всполошились, но… было уже поздно: Союз выдвинул перед крупными фирмами требование заключать все контракты на погрузку и разгрузку судов непосредственно с ним.

Так Таока превратился в полновластного хозяина порта. Но ему и этого было уже мало, в начале шестидесятых годов он изгнал из префектуры Хего всех якудза, которые не пожелали ему подчиняться, и теперь его ненасытный взор был обращен к Осаке — второму по величине промышленному городу Японии, который был поделен между несколькими бандами. Сражаться со всеми сразу Таока не собирался и решил привлечь на свою сторону нескольких главарей Осаки и с их помощью завладеть городом. Дзидо наладил контакты с «Янагава-гуми», и теперь Таоке оставалось только расправиться с крупнейшим преступным объединением Осаки «Мэйно-кай».

9 августа в ночной клуб «Голубой замок» вошли четверо мужчин, среди которых был известный эстрадный певец Батаян. Когда бандит из «Мэйно-кай» попытался заставить его спеть, за него вступился Таока. Его узнали, столик сразу же окружили, и кто знает, чем бы закончилась эта встреча, если бы хозяин бара не вызвал полицию и бандиты не убежали через черный ход. Так началась знаменитая «осакская война».

Много крови пролилось, прежде чем остатки еще недавно могущественной «Мэйно-кай» явились с капитуляцией в осакскую гостиницу «Мино канок», где была штаб-квартира Таоки. Они завернули в платки отрезанные мизинцы и вручили их Таоке.

Таока добился своего, и «Ямагути-гуми» превратилась в громадную гангстерскую империю, раскинувшую свои щупальца по всей стране. Он создал «Всеяпонское общество по развитию погрузочно-разгрузочных работ в портах», и по всей Японии эти работы контролировались гангстерами, которые обирали рабочих по высоким нормам. Таким образом, преступный мир, сравнявшись по величине активов с некоторыми отраслями японского хозяйства, жил по тем же правилам, что и общество, в котором он развивался.

Что же касается самого Таоки, то теперь он уже не ездил на разборки и ни в кого не стрелял. Он сидел на самом верху гангстерской пирамиды и, верша суд и расправу над провинившимися членами своей преступной империи, изыскивал новые и куда более изощренные способы обойти уголовный кодекс. Шестьдесят миллионов иен в год — таков был доход Таоки в последние годы его жизни.

После смерти Таоки в «Ямагути-гуми» произошел раскол, но общей картины он не изменил. Сменились только лидеры, а преступный бизнес продолжает цвести пышным цветом. Проституция, казино, тотализатор, торговля живым товаром, пиратство, наркотики, — все это продолжает развиваться бурными темпами во всей Азии, куда якудза закинула свои длинные щупальца. Но имя Таоки и по сей день остается для многих гангстеров святым, ибо это имя человека, который являл собою образец современного бандита…

Пожалуй, ничто так сильно не активизировалось в последние годы как отношения полов. В магазинах появились сотни самых различных изданий и видеокассет, в которых самым подробным образом описывается сексуальная техника и рассказывается история сексуальных отношений на протяжении всей истории человечества.

И, конечно, особое место в этих вопросах занимают даосы со своей теорией сексуальных отношений. Но прежде чем перейти к Дао любви, нельзя не сказать и вот о чем. С развитием цивилизации у человечества появляется все больше и больше вопросов, и вот наконец мы начинаем спрашивать себя: почему тысячи здоровых мужчин и женщин, даже детей медленно разрушают себя курением, наркотиками, алкоголем, неправильным питанием и нездоровыми привычками. Почему одни люди ненавидят других и пытаются уничтожить других только за то, что у тех другие религия и взгляды? И почему вся история человечества есть по своей сути история бесконечных войн? Да только потому, отвечают даосы, что корни практически любого зла скрыты в неудачных попытках людей достичь полной гармонии инь и ян, или, говоря более понятным языком, объединить противоположности в единое нерушимое целое. Так, как соединяются в него во время сексуальных отношений мужчина и женщина.

Еще две тысячи лет назад даосы писали весьма откровенные и понятные всем книги о сексе, поскольку уже тогда относились к сексу не как к похоти, а видели в нем необходимое средство для физического и умственного здоровья и благополучия мужчин и женщин. Что же касается даосских врачей, то они смотрели на секс как на часть естественного порядка вещей и видели в нем не только наслаждение жизни, но важное условие ее продления.

Более того, некоторые даосские школы теоретически обосновали тезис о достижении бессмертия через секс. Теорией и практикой этого учения владели императоры как ключом к долголетию. Одно из руководств по даосизму утверждает, что Жёлтый Император обрел бессмертие после того, как имел половые сношения с 1200 женщинами, и что Бэн Цзу дожил до очень преклонного возраста благодаря тому, что следовал «правильному пути любовного общения с десятью-двенадцатью девушками каждую ночь».

Бэн Цзу полагал, что особенно полезно иметь сношения с девственницами: «Он должен заниматься любовью с девственницами для того, чтобы выглядеть по-юношески молодым. Как жаль, что вокруг так мало девственниц. Мой последний хозяин строго соблюдал эти принципы. Никто не сможет достичь своих целей, имея дело лишь с одной женщиной. Нужно иметь сношения с тремя, девятью или одиннадцатью женщинами за ночь — чем больше, тем лучше».

Это, конечно, фантазии, бессмертия невозможно достигнуть, даже если заниматься любовью со всеми девственницами мира. Но тем не менее даже сейчас, когда наука ушла далеко вперед, врачи Запада искренне удивляются совершенству Дао любви и пытаются понять его тайны. И Дао любви, как стали называть занятия любовью, основанные на рекомендациях, выработанных древними даосами, с каждым новым открытием сексологов и ученых становится все более приемлемым. Основные принципы этого дао — управление эякуляцией, значение удовлетворения женщины и понимание того, что мужской организм и эякуляция не одно и то же, — стали важными пунктами в движении за освобождение женщины, а также в научных исследованиях Кинсея, Мастерса, Джонсона.

Но чтобы понять теорию даосской любви, надо иметь некоторое представление о самом Дао, о котором впервые заговорил легендарный Лао-цзы. Ведь именно эта философия служит китайцам верой и правдой вот уже столько веков, и не случайно в старину говорили, что «конфуцианство — верхняя одежда китайца, а даосизм — его душа!»

Под Дао китайские философы понимали мудрость самой природы, и тот же Лао-цзы в своем знаменитом «Дао дэ дзин» утверждал, что если мы, маленькие и слабые, не находимся в гармонии с природой, обладающей бесконечной силой, то не можем надеяться на долгую и счастливую жизнь. Но если человек будет следовать Дао и станет естественным, он сможет подключиться к бесконечной силе природы. Дао любви развивалось внутри этой общей философской концепции сохранения энергии и гибкости.

Древние китайские ученые и врачи обсуждали вопросы секса практически в том же виде, в каком они обсуждаются и по сей день в супермодных врачебных клиниках видными сексопатологами. И те же Мастерс и Джонсон первыми из современных исследователей секса обратили внимание на постепенное приобретение способности к контролю эякуляции.

А ведь именно этому учили в свое время древние китайские мастера Дао любви, и как здесь не упомянуть о разработанной древними даосами технике сдавливания, которую так часто рекомендуют западные врачи своим страдающим от преждевременной эякуляции пациентам. Она заключается в том, что женщина слегка сдавливает головку инструмента любви. Сделать это без необходимых навыков довольно сложно, и даосы рекомендовали мужчине на первых порах выполнять это самому.

Ну а главная идея даосского учения о любви сводилось к тому, что мужской оргазм и эякуляция не одно и то же и уменьшение числа эякуляций отнюдь не означает, что мужчина сексуально слабее или испытывает меньшее половое удовлетворение. И они даже не сомневались в том, что считать эякуляцию «вершиной удовольствия» насколько распространенное, настолько и вредное заблуждение.

В процессе эякуляции, считали дасоы, мужчина имеет считанные секунды удовольствия, а затем следуют долгие часы восстановления. Но если он сокращает и регулирует свою эякуляцию до абсолютного минимума, тело его становится сильным, а влечение к женщине возрастает. И, обладая такой техникой, можно заниматься сексом несколько часов подряд, испытывая все это время такое же удовольствие, как при оргазме.

Как это достигается? Об этом лучше расскажет человек, который считается современным мастером Дао любви. «Со временем, — писал он в своей книге, — я понял, что, занимаясь любовью с женщиной, я по сути дела эякулировал или, что вернее, мастурбировал во влагалище. При этом мы постоянно пребывали в страшном напряжении, поскольку боялись беременности. Да и все эти средства от беременности хорошего настроения женщине не добавляют, поскольку всегда есть опасность для здоровья и возможность получить какую-нибудь некачественную таблетку. И достигать экстаза в таком настроении весьма сложно…»

Что же касается всех тех, кто начинает постигать Дао любви, считает он, то они совершенно свободны от всех упомянутых выше опасений, а значит расслаблены, и могут заниматься любовью столько, сколько захотят! Более того, они могут заниматься ею так часто и так долго, что будут способны со временем прочувствовать строение кожи друг друга.

На вопрос, что же такое эякуляция можно ответить приблизительно так: это освобождение напряжения взрывным путем, похожим на крик ярости или взрыв смеха, а по сути дела то же освобождение энергии. Но даос скажет, что секс без эякуляции являет собою то же самое освобождение энергии, но только без взрыва! И тогда человек испытывает все наслаждение мира, а не насилия, чувственный и всецело удовлетворяющий переход во что-то более великое и трансцендентное, чем мы сами. И это уже будет чувством единства, и неразделения, порыв слияния и участия, но не исключительности, частности и одиночества. Таким образом, мужчина, который достигал способности регулировать свою эякуляцию, не только продлевал время высшего удовольствия, но и сохранял свою жизненную сущность. И не зря один известный китайский мудрец говорил о том, что ни медицина, ни еда, ни духовное спасение не могут продлить жизнь человека, если он никогда не практиковал Дао любви.

Даосская теория эякуляции трактует ее лишь как мгновенную сенсацию, как удар молнии или взрыв запасенной энергии. Но если мужчина регулярно и правильно занимается любовью, то его сексуальные энергии находятся в гармонии и его потребность в эякуляции сильно сокращается. Занятия любовью никогда не должны носить случайного, а посему и взрывного характера. Наоборот, они должны напоминать очень вкусный обед, каждое блюдо в котором должно быть одновременно законченным и в то же время возбуждать аппетит. Лучше принимать малые количества пищи, уверяли древние даосы, нежели за один присест поглотить огромное ее количество. То же самое, по их мнению, относится и к любви, если мужчина и женщина хотят получать от нее все радости.

Прежде всего подобная любовь имеет очень большое значение для женщины. Много веков тому назад знаменитый врач Гален сказал: «После соития все животные грустны, кроме женщин и петухов». Если бы эту фразу произносил даосский врач, он заменил бы слово «соитие» на эякуляцию. Ведь большинство мужчин испытывают разрушительный постэффект эякуляции, то есть ту самую почти полную потерю желания обладания женщиной, которое он испытывает во время близости с нею.

Да и многие женщины признаются, что испытывают крайне неприятное чувство, когда их возлюбленный после близости тут же отворачивается к стенке и засыпает. А если это случайная связь, то мужчины стараются как можно быстрей уйти под любым предлогом. Конечно, ничего хорошего в этом нет, и когда такие болезненные чувства накапливаются, они рано или поздно могут перейти во вполне понятное отчуждение или даже неприязнь.

Даосы считают, что мужчины должны всегда помнить, что есть две основные причины, по которым Дао любви благотворно для всех. Если мужчины и женщины могут долго заниматься любовью, им будет очень легко поддерживать их совместную жизнью, и именно эта самая гармония способна изменить их отношение к людям, в котором будут преобладать доброта и симпатии, а все плохие мысли уйдут раз и навсегда.

Занятия любовью, считают даосы, дают возможность достичь здорового гормонального баланса, что по сути дела и является гармонией между инь и ян. Чего, конечно, нельзя достигнуть без умения регулировать свою эякуляцию. Ну а чтобы добиться этого, надо всегда помнить предписанное полторы тысячи лет назад даосским врачом Сунь Сымяо правило: любите сто раз без извержения!

Таково в общих чертах знаменитое Дао любви. Все же в заключение хочется сказать, что наш рассказ о технике даосской любви отнюдь не является руководством к действию, поскольку речь идет о совершенно иной культуре, с которой большинство из нас не знакомы даже понаслышке. К подобным вещам, как и вообще к восточной медицине, надо относиться весьма взвешенно, всегда помня о том, что все мы люди совершенно других традиций и иной психологии.

Проституция процветала с незапамятных времен во многих странах мира, и все же нигде она не была покрыта таким покровом притягательности и таинственности, как на Востоке. Но прежде чем перейти к рассказу о тайнах восточной любви, надо все же пояснить, откуда пошло само название «публичная женщина».

Как считает известный историк и исследователь проституции А. Блох, поначалу это словосочетание не означало ничего плохого и являлось своего рода противопоставлением свободной, не стесненной никакими правилами и выступающей публично женщины и женщины, живущей в семье. А ведь не секрет, что практически во всех восточных странах жизнь замужней женщины мало чем отличалась от жизни женщины, попавшей в гарем. Относительная свобода, какой пользовались очень немногие женщины, переходила и на половые отношения, и именно поэтому такие женщины получили название публичных.

Ну а коль скоро появились жрицы любви, то они делали все возможное, чтобы завлечь в свои сети как можно больше клиентов, поскольку именно от этого зависело их благополучие. Они шли на всевозможные ухищрения, лишь бы увеличить поток желающих их. Одно из них — танец, которым женщина могла вызывать страстное желание у всех, кто наблюдал за вызывающими движениями ее гибкого и красивого тела. И не случайно на Востоке танцовщицы-проститутки и по сей день предоставляют мужчинам возможность насладиться свободной любовью, приправляя ее художественными представлениями, уносящими их в мир грез. Правда, как и в древности, обычно прибегают еще к вспомогательным и весьма действенным средствам: алкоголю и наркотикам.

И, наверное, не случайно проституция в Древнем Египте рекрутировалась почти исключительно из среды танцовщиц, которые выставляли напоказ свои прелести и свое искусство в увеселительных кабачках. Во времена фараонов этих женщин называли «humt». В элегантно убранных винницах и пивных они развлекали молодых мужчин музыкой, танцами и ласками. Во время празднеств эти публичные женщины танцевали сладострастный танец живота, который с каждым тактом и движением становился все более чувственным и в сочетании со спиртными напитками приводил зрителей в экстаз.

Хотя по своей сути никаким танцем живота… он не является. Да и как можно было возбудить явившихся в кофейню мужчину движениями живота? Гораздо правильнее было назвать его танцем бедер. Блох вообще называет этот танец «la Marokana», как он слышал от одной танцовщицы. Блох утверждает, что это название подходит гораздо больше, поскольку указывает на «родину этого соблазнительного танца и намекает на его характер». Тесную связь между проституцией и танцами доказывает и знаменитая «танцующая походка» проституток, своего рода подражание плясовым движениям, в которых прежде всего бросаются в глаза сладострастные покачивания бедер.

Великий турецкий поэт Джалаледдин Руми писал: «Кто знает благодать танца, живет в Боге…» Танец имел особое значение для исламского мира. Нередко он становился развлечением в гареме. Но, бывало, в Турции братства дервишей практиковали ритуальные синкопические танцы с целью достижения экстаза. Круговое вращение заставляло кровь двигаться к тем областям мозга, куда она обычно не доходит в большом количестве; само усилие, усталость и ритм танца приводили к экстатическому раскрытию, снятию блоков с сознания, позволяя проникнуть в самые глубокие области человеческой личности.

Так танцующий мог достичь мистического опыта слияния с Абсолютом. Что касается мусульманской женщины, она практиковала два танца-посвящения, особенно популярных на Востоке: танец живота и танец семи покровов. В 1923 году один итальянский исследователь, который углубился в области Киренаика и Триполитания, тогда находившиеся во владении Италии, стал свидетелем тайных церемоний эротического характера, проводимых мусульманскими братствами. Галлус, а именно под таким псевдонимом путешествовал этот исследователь, был принят в эзотерический круг, образовавшийся вокруг Юлиуса Эволы, «Группу Ур», и описал свои ощущения в монографии под названием «Жизнь среди арабов».

Галлус принял участие в ритуале настоящего танца живота. Его исполняла женщина — член суфийского братства. Танец состоял из трех частей разного ритма, сопровождался особыми движениями рук и выражениями лица и представлял собой три периода жизни женщины. Последняя часть представляла эротическое пробуждение основной силы человека во время сексуального соития и изображалась движениями живота и лобковой области. Галлус указывал, что «женщина, которая исполняла танец, страдала, как при родах, и вела себя, как роженица».

Опытная танцовщица, знакомая с суфийскими практиками, достигает экстаза в ходе танца и, что более важно, наводит на зрителей эротическое очарование, что приводит их к такому же открытию сознания.

В танце семи покровов эзотерический символизм и эротическая направленность весьма ощутимы. Традиция возводит этот танец к временам Ахума, царя ахумитов, который в 532 году захватил страну царицы Савской. Его любимицей была прекрасная Айла Сах, которую евнух гарема однажды застал при попытке сбежать с одним из гостей дворца. Айла, чтобы спасти свою голову, обещала султану исполнить танец семи покровов. Покров, вуаль, фата — символы чистоты и невинности в египетском и индийском обществах. Сбрасывание покрова означало достижение чистоты первоначального эдемского сознания. Покровы символизировали четыре элемента (Огонь, Землю, Воду и Воздух) и три основы Существа (Тело, Душу и Дух). Сбрасывание их означало достижение «Квинтэссенции» (пятой сущности, превосхождения четырех элементов) и «Единства» (превосхождения трех основ).

Эротизм суфиев, гарем, танец и цикл новелл «Тысяча и одна ночь» служат составляющими арабского эротизма. Сложно представить себе, чтобы народ, столь расположенный к чувственности, как арабы, не углубился бы в область сексуальной магии. Даже в наши дни эти практики продолжают выполняться в Магрибе и на Ближнем Востоке. Писатель Поль Боулз рассказывает, что его жена имела лесбийскую связь с одной марокканской колдуньей, которая управляла ею посредством одного растения, чьи корни заворачивала в шелковую тряпочку вместе с менструальной кровью этой женщины и сурьмой. Тут достаточно вспомнить, что сурьма — это основной материал, используемый арабскими алхимиками в поисках философского камня.

В основе арабской сексуальной магии лежит концепция о сексуальном соитии как средстве задействовать «бараку», или духовную силу. Те, кто желает заниматься такого рода практиками, должны пройти ряд испытаний. Например, от них потребуется сопротивляемость гипнозу, чтобы предотвратить пассивность и обездвиживающую очарованность в тот момент, когда они входят в контакт с женщиной. А кроме того, эти братства имели в своем распоряжении особо тренированных женщин для отправления сексуальных ритуалов.

Впрочем, это касалось не только танцовщиц, но и тех путан, которые умели играть на музыкальных инструментах и могли своей игрой и пением возбуждать клиентов. Особенно много таких «музыкантш» было при дворе ассирийского царя Ашшурбанипала. В Персии девушки, игравшие на лютнях, и танцовщицы выступали наряду с храмовыми девушками в качестве проституток. Во время роскошных трапез, охоты и речных катаний они должны были показывать свое искусство, а вместе с ним и свои прелести.

Такую же выдающуюся роль пляска играла и в индийской храмовой проституции, и не случайно само слово «танцовщица», «баядерка» стало главным обозначением индийской проститутки. При этом существовало два класса баядерок: одни были приставлены служить большим Богам, а другие состояли при храмах. В отличие от первых, которые могли оставить храм только по разрешению высшего жреца, вторые были совершенно свободны и жили в городах и селах, где принимали участие в празднествах в качестве танцовщиц.

Обе категории баядер считались повенчанными с божеством. В то же время все они являлись любовницами жрецов и проститутками для гостей. Нередко они происходили из самых знатных семей Индии, их обучение начиналось с пяти лет, а с пятнадцати лет девушки танцевали каждый день по шесть раз. Храмовые проститутки образовывали особую касту, имевшую свои законы и традиции, пользовались большим уважением в обществе и на собраниях сидели рядом с самыми знатными мужчинами.

По достижении половой зрелости такая девушка лишалась невинности брамином или кем-нибудь, добивавшимся этой чести, он был обязан внести за это соответствующую сумму. С этого момента она становилась доступной для всех. Храмовая девушка, в силу своей профессии, должна была проституировать с мужчиной любой касты, подобное «служение» в храме считалось большой честью, и даже самые знатные семьи отдавали в него своих дочерей.

Такую же значительную роль танцы играли и в гомосексуальной проституции в восточных странах. В большинстве случаев этим видом проституции занимались мальчики-танцоры с длинными надушенными волосами.

Как уже говорилось выше, чтобы как можно быстрее вызвать желание и самозабвение, вместе с музыкой и танцами во многих злачных заведениях Востока с незапамятных времен употреблялись и наркотики. В основном это был гашиш. С тех пор прошли сотни лет, но и по сей день это тройное опьянение — от танцев, музыки и зелья продолжает вызывать у клиентов высшую степень экстаза и самозабвения.

Опьяняющим средством, хотя и менее сильным, связанным с проституцией, считались и духи. Они тоже вызывали своего рода опьянение и очарование и, возбуждая половое влечение, уносили в мир грез. Особенно было развито в Индии искусство правильно душиться.

В Египте, где косметика очень рано развилась в настоящую науку, большое значение имело искусство парфюмерии, распространяющееся на все части тела, включая женские половые органы. И его рецепты были обобщены в так называемом папирусе Эберга, известного знатока Египта. В одном из его рассказов сообщается о том, как перед половым сношением используются благовония.

Наряду с мускусом значительную роль, особенно на арабском Востоке, играл цвет алканны, которая применялась для окраски ногтей. «Эти цветы, — писал Соннини почти двести лет тому назад, — распространяют самый приятный запах. Запах алканны, если вдыхать его вблизи, превращается в ясный запах мужского семени. Если давить цветы между пальцами, то их запах усиливается и заглушает всякий другой. Ничего удивительного нет в том, что такой драгоценный цветок послужил восточным поэтам темой для многих прелестных деталей и любовных сравнений».

Огромную роль в развитии проституции сыграла и пережившая тысячелетия банная традиция. Связь проституции с купаниями является одной из ее характернейших черт. Согласно египетским, индийским и греческим мифам, между водой и размножением существовала теснейшая связь, так как вода всегда считалась колыбелью всего живого на земле.

Специфический эротический характер воды проявлялся и в том, что из нее произошла богиня любви Афродита, или Венера. Многочисленные водяные божества имели самое прямое отношение к эротике: нимфы, наяды, нереиды, а также речной бог Адонис, почитаемый многими развратными культами.

По верованиям восточных народов омовение являлось необходимым условием завершения полового акта. Кроме того, места совместных купаний самым естественным образом способствуют свободному проявлению сексуального влечения, потому что человек, сбросив с себя одежду, как бы возвращается в свое первобытное состояние, освобождаясь от условностей бытия.

Учитывая эти обстоятельства, проституция не могла не избрать баню одной из главных арен своей деятельности. О разврате, царившем в банях, упоминают авторы хроник и художественных произведений и Древнего Востока и Древнего Запада. Они единодушно определяют бани как плохо закамуфлированные бордели, хозяева которых даже не берут на себя труд скрывать их истинное предназначение. Талмуд причисляет банщика «к классу людей, которые, в силу своей профессии, продаются женщинам и побуждения которых потому принадлежат к дурным».

С тех далеких времен утекло много воды, но и по сей день мало что изменилось в антураже самой древней профессии на земле. Те же бани, те же танцы, те же гашиш и вино…

Вряд ли какое-нибудь другое явление в жизни общества оставило после себя столько легенд, загадок и страшных тайн, как гарем. И ничего удивительного в этом нет. Ведь гарем это и институт государственной власти и политики (влиятельные жены, державшие под каблуком пашей и султанов, были и здесь), и своеобразный мусульманский монастырь, и школа женского эротизма, и самая сладкая греза Востока. Ну и конечно, воплощение извечной мужской мечты, когда десятки зависимых от тебя женщин готовы выполнить любую твою прихоть. Как и в любой сфере человеческой деятельности, в появлении гарема главную роль сыграли экономические условия. Развитие земледелия привело к падению матриархата, мать больше не являлась осью семейных отношений, и главой семейства становился отец. Женщина перестала играть заглавную роль в обществе и превратилась из повелительницы в собственность мужчины, а мужчины наряду с другими «достижениями» получили и полнейшую свободу в области сексуальных отношений.

Что же касается ислама, то он изолировал женщину и надел на нее покрывало. Семейная жизнь восточных женщин была наглухо закрыта от посторонних глаз, что получило свое выражение и в архитектуре жилых помещений и прежде всего в гареме.

Слово «гарем» происходит от арабского «харам», что значит «незаконный, охраняемый, запретный». В бытовом значении гаремом называют отдельную, охраняемую часть дома, где в обстановке строгой изоляции живут женщины, слуги и дети. И в то же самое время гарем — это своеобразный «дом радости», особое место в благородных и богатых семьях, где под охраной рабов-евнухов хозяин и повелитель держит своих жен и наложниц и наслаждается близостью с ними. В строгом смысле слова, гарем — это помещение, специально предназначенное для проживания женщин и расположенное внутри дворца или любого другого большого здания. Здесь дамы пьют, курят, спят, встречают подруг, поют, танцуют, занимаются мелкими ручными работами и, кроме всего, скрупулезно следуют предписаниям мусульманской религии. Гаремы существовали во многих странах Востока: это и пудрах в Индии, и эндерун и зэнане в Персии, и Запретный город в Китае. И все же самым развитым и высокоорганизованным был гарем Великого Сераля, как называли резиденцию османских султанов, который и представлял собой классику гаремной жизни. История османского гарема началась в 1365 году в Эдирне, где тогда находилась столица Османской империи и где Мурад I решил построить дворец, выражавший все величие и могущество верховной власти. После завоевания в 1453 году Стамбула султан Мехмет II, который был одержим идеей превзойти по своему великолепию город Константина, повелел валиде (матери султана) устроить свой дом по образу и подобию гинекея, как назывался женский дом вдовы последнего византийского императора Константина Елены.

Так завоеватель Константинополя ввел у себя византийский обычай обособленного образа жизни царской семьи. Ну а объединение исламской практики многоженства с этим самым обычаем и дало в результате то, что и по сей день принято называть классическим гаремом.

Там были собраны купленные на невольничьих рынках красавицы со всего мира, их число никогда не бывало меньше трехсот, а в XIX веке их количество достигало девятисот. И зачастую ничто не радовало султана так, как преподнесенная ему в «подарок» очередная красавица. Чем часто пользовались практически все губернаторы имперских провинций, дабы лишний раз напомнить о себе и заполучить особое расположение султана. Существовал и обычай, согласно которому султанша-мать в канун Курбан-байрама (праздник жертвоприношения) дарила своему царственному сыну девушку-невольницу. Однако предстать перед султанскими очами было далеко не так легко, как это кажется на первый взгляд. И перед тем как допустить молодую невольницу в гарем, ее внимательно осматривали специально обученные для этого евнухи. Если никаких изъянов у нее не было, главный черный евнух отводил ее к султанше-матери, и та принимала окончательное решение. Прошедшей отбор девушке давали новое и чаще всего персидское имя, обращали в ислам и начинали учить придворному этикету и мусульманской культуре.

Самые красивые и способные одалиски (от арабского слова «ода», что значит «комната») обучались танцам, декламированию стихов, игре на музыкальных инструментах, ну и, конечно, эротике. Обучение включало в себя не только знакомство с навыками эротического массажа и сексуальной техники, но и умение вести себя. Наряду с этим одалиски обучались также основам ислама и грамоте, швейному искусству и вышивке. Двенадцать самых красивых девушек становились так называемыми гедикли (девушками в услужении), или, говоря проще, служанками султана. Они одевали его, мыли в бане, готовили ему постель, подавали еду и кофе.

Другие девушки становились служанками валиде, жен и дочерей султана, главных черного и белого евнухов и возглавлявших ту или иную службу гарема женщин. Ну а те, кто преуспевал в грамоте больше, чем в эротике, становились служащими в администрации гарема. И таким образом, практически любая красивая и наделенная определенными талантами одалиска могла достичь самых высоких чинов имперского гарема. Самым высоким из них был пост султанши-матери. Именно звание валиде было пределом мечтания женщин гарема, и за обладание им велась жесточайшая борьба. Как и всегда в таких случаях, положение валиде давало женщине не только огромную власть и богатство, но и весьма вероятную возможность уйти из жизни задолго до положенного ей богом срока. И как только становилось известным, что та или иная одалиска «понесла» от султана, она сразу же превращалась в объект пристального внимания очень многих заинтересованных в своем будущем людей. Да и сам пост валиде тоже не давал пожизненной гарантии, и стоило султану потерять свой престол, как все обитательницы его гарема отправлялись в так называемый «Дом слез», как называли старый гарем.

Очень многое в судьбе любой наложницы гарема зависело от окружавших ее людей, и в первую очередь от черного евнуха и валиде, и все же чаще ее карьера, а зачастую и сама жизнь зависела от того, насколько она нравилась султану. Если султан задерживал на той или иной красавице свое внимание и одаривал ее своим платком, девушку начинали готовить к брачной ночи. Ее вели в хамам — турецкую баню — и с помощью воска удаляли с ее и без того прекрасного тела все волосы, мыли, умащивали благовониями и под сладкую музыку ее товарок вели в спальню султана. Войдя в комнату, девушка опускалась на колени и ползла к султанскому ложу, и зачастую первая же ночь с царственным владыкой могла перевернуть всю ее жизнь. Она могла не только стать фавориткой султана, но и одной из его жен со всеми вытекавшими отсюда последствиями. Ну а если девушкам не везло, а не везло, надо заметить, подавляющему большинству, их жизнь превращалась в самую настоящую пытку. Очень часто многие невольницы уходили из жизни совсем молодыми, и чаще всего они умирали не своей смертью. И живший в начале XVII века в Стамбуле английский посол писал в Лондон о том, что убийств в гареме совершается бесчетное множество и не угодивших кому-то невольниц каждую ночь топят в Босфоре.

Зачастую за этими жестокими убийствами стояли настоящие причины, поскольку одуревавшие от безделья и вечного заточения женщины и на самом деле плели интриги против своего владыки. Но что самое интересное, царь всех царей султан сам, в свою очередь, был плодом любви монарха и невольницы, и зачастую сам повторял страшную судьбу обитательниц гарема.

Ведь гарем являл собою не только средоточие восточной экзотики и неги, но и самый настоящий политический центр, вокруг которого кипели страсти. И связано это было в первую очередь с тем, что со времен Сулеймана Великолепного многие султаны, в отличие от своих предшественников, которые брали в жены дочерей правителей Анатолии и византийских принцеcс, стали жениться на своих наложницах, что сразу же привело к возрастанию роли гарема в общественной и политической жизни империи. И ничего странного в этом не было, хотели того владыки могучей империи или нет, но в той или иной степени все они попадали под влияние своих любимых жен, и именно через них многие дипломаты и резиденты разведслужб пытались заставить его принять выгодное их странам решение.

Не был исключением и наш знаменитый М. И. Кутузов, который был не только воином, но и искусным дипломатом и разведчиком. И именно через гарем ему удавалось проводить очень важные для России решения, как это было с торговыми пошлинами, с которыми ему так успешно удалось разобраться после встречи со знаменитой Эме де Ривери. Ну а то, как ему это удалось, неизвестно и по сей день.

Много лет тому назад известный турецкий историк Дурсун Бей писал: «Не будь солнце женского рода, даже светилу не было бы позволено заглядывать в гарем». И старая турецкая поговорка — «у частной жизни высокие стены» — лишний раз подтверждает правоту Дурсун Бея. Подробности внутренних событий гарема редко проникали за его стены и достоверных сведений о его повседневной жизни очень мало.

И тем не менее они есть. Первым европейцем, увидевшим гарем изнутри, был Фома Даллан, посланный в Константинополь в 1599 году для настройки органа, который испанская королева Изабелла подарила султану. Турецкий владыка был так разгневан невежеством своих подданных, никто из которых не умел играть на этом инструменте, что проявил к Даллану большое расположение и даже предложил ему двух своих наложниц. Для чего и привел гостя во дворец, а сам остался снаружи. «Когда я подошел ближе, — писал позже Даллан, — то заметил, что наружная стена очень широка, но через решетку можно видеть примерно тридцать наложниц Великого Владыки, которые играли в мяч. Поначалу я принял их за мальчиков, но потом увидел, что их волосы ниспадают на плечи косичками, в которые вплетен жемчуг, и догадался, что передо мной женщины. На голове у многих из них были золотые шапочки, на некоторых были краги, другие ходили с голыми ногами, с золотыми сережками на браслетах у щиколоток; иные носили бархатные туфельки сантиметров восьми высотой». Кончилось же все это тем, что Даллан решил бежать из города. Он очень боялся, что султан опомнится и посещение гарема будет стоить ему жизни. Другой путешественник эпохи Возрождения венецианец Оттавиано Бон так описывает гарем: «В своем жилище женщины проживают как монашки в монастыре». И прибавляет: «Девушки разрывают все прежние связи раз и навсегда, как только заходят в сераль. Они получают новые имена». Согласно другим дошедшим рассказам очевидцев, в гареме занимались черной магией, в нем было достаточное количество поклонниц оккультизма, колдовства и предсказаний судьбы. Все женщины очень любили гулять в роскошных садах гарема, которые были полны роз, жасмина и вербены. Тропинки вели к небольшим прудам, в которых плавали лилии и диковинные рыбки, и к увитым плющом и розами ротондам и беседкам, где невольницы отдыхали от палящих лучей солнца.

Большинство игр одалисок выглядело незамысловатыми и в высшей степени наивными, поскольку средний возраст невольниц равнялся всего семнадцати годам. Одна из самых распространенных игр заключалась в следующем. Одна из девушек как бы случайно падала в бассейн, а другие мешали ей выбраться из воды. А когда она все-таки выбиралась, то тут же сталкивала в бассейн кого-нибудь из своих подруг, и все начиналось сначала.

Большую радость приносили наложницам посещения бани, поскольку они служили не только приятным времяпровождением для женщин, но и эротическим развлечением для хозяев гарема. Впрочем, чувственные забывы были привилегиями не только одних владык. Воспитанные служить наслаждению султана и редко попадавшие к нему в постель женщины имели в бане возможность получить сексуальное удовлетворение. Моя и массируя друг друга, они не только сближались, но и влюблялись друг в друга.

«Ни для кого не секрет, — вспоминала одна из бывших наложниц, — что в результате такой интимной близости во время купания и массажа женщины влюблялись друг в друга и занимались любовью». «Между женщинами, — вторит ей другой исследователь гарема Эдмондо де Амичис, — бывают самые страстные отношения. Одна путешественница из Европы уверяет, что они грешат всеми грехами древнего Вавилона…»

Ну и, конечно, нельзя не сказать о таком распространенном в гареме явлении, как употребление опиума. Ведь именно его многие султаны и их женщины использовали из-за доставляемого им сумеречного блаженного состояния. Наложницы целыми вечерами вдыхали дым кальяна, который позволял им пусть и в грезах, но все же увидеть ту самую жизнь, которая осталась за зарешеченными окнами. Большинство женщин предпочитали глотать и жевать опиумные таблетки, действие которых было более продолжительным, чем от курения, и блаженное состояние таким образом растягивалось до самого утра. И ничего удивительного в таком уходе от жизни не было. «Мы праздны, — писала одна из наложниц в своем чудом сохранившемся дневнике, — никому не нужны и от этого несчастны. Женские руки и ум требуются повсюду, везде полно работы, которую мы можем делать, но обычаи страны не позволяют нам работать… Когда наступает вечер, приходит моя старая няня раздеть и причесать меня… Я валюсь на диван и засыпаю как мертвая в полном бессилии от того, к чему даже сил не приложила…»

Конечно, опиумокурение не проходило бесследно, и еженощная бессоница со временем вызывала потерею памяти, которая по большому счету шла только на пользу обитательницам гарема. Они забывали родной дом, родственников и ту жизнь, которую вели до сераля. Но что на самом деле думали все эти одновременно несчастные и счастливые женщины в своем невольном заточении, уже не узнает никто и никогда…

В Японии профессия проститутки имеет вполне определенные исторические корни. Во время войн мужчины надолго покидали своих жен, погибали и оставляли после себя вдов. Многие женщины по разным причинам оставались без мужей, а девочки из бедных семей не имели приданого, чтобы выйти замуж. И в таких условиях неизбежно должен был появиться рынок секс-услуг.

Проституцией женщины занимались в чайных домиках и банях, где работали соответственно официантками и банщицами. Помимо организованных проституток в Японии было много и «индивидуалок», которые чаще всего принимали клиентов на дому.

В 1603 году правителем Японии стал Токугава Иэясу. Столицей своего сегуната он сделал Эдо (современный Токио). Он был одержим страстью к порядку и, конечно, не пожелал мириться с таким позорным явлением, как проституция. Особенно если учесть, что уже тогда она была связана с преступным миром и являла, таким образом, угрозу безопасности страны. Основными клиентами проституток были купцы, к которым сёгуны относились подозрительно (ничего не производят и не воюют) и считали, что мысли о развлечениях могут подорвать могущество государства.

Конечно, он попытался уничтожить это социальное зло, но, увы, подобное оказалось не под силу ни ему, ни его последователям, настроенным также решительно. Решить проблему одиноких и жаждущих развлечений мужчин одними запретами оказалось невозможным.

И тогда на помощь правителям пришел владелец публичного дома Сёдзи Дзинъэмон. Именно у него в 1612 году возникла идея о «перестройке» всего рынка сексуальных услуг в столице, выделив для веселых заведений специальный район. Под строжайшим контролем полиции. Однако прошло целых пять лет прежде чем его предложение было одобрено. И в 1617 году в Эдо появился «Веселый квартал», или, как его стали называть позже, «Тростниковое поле». Квартал был окружен рвом с водой и высокой стеной с воротами, которые в полночь закрывались до утра. Ну а самим обитательницам Ёсивары, как по-японски звучало название квартала, было разрешено покидать его всего в трех случаях: для посещения врача, по вызову в суд и во время прогулки с клиентом для любования сакурой. Но даже тогда их сопровождал полицейский агент. При этом юдзё, как называли японских проституток, могли ходить только босиком и таким образом обозначать себя перед благопристойными гражданами.

Далекая от нравственных устоев полиция сразу же уловила свою выгоду и, сделав из многих проституток своих осведомительниц, освободила «Веселый квартал» от налогов. Конечно, контроль над столь опасной и безнравственной профессией намного облегчил решение этой сложной проблемы, и со временем «веселые кварталы» стали появляться и в других городах Японии. После того как в середине XVII века пожар полностью уничтожил почти всю столицу, под публичные дома был выделен «Новый Ёсивара».

Новый квартал занимал около десяти гектаров, засаженных ивой и сакурой, китайскими символами проституции, где было построено более двухсот публичных домов. Четыре тысячи путан обслуживали жителей и гостей столицы. И хотя самураям было строжайше запрещено посещать Ёсивару, именно они были его завсегдатаями.

Большая часть юдзё продавалась в публичные дома в детстве своими родителями. Ну а поскольку торговля живым товаром была запрещена, с девушками заключались соответствующие контракты сроком на пять лет. Таким образом, девушки попадали в бессрочное рабство, поскольку слишком уж много надо было накопить денег, чтобы купить себе свободу. А при огромных расходах девушек на одежду, прически и косметику, это было немыслимо. Часто юдзё рожали, и их дети, особенно если это были девочки, оставались в квартале.

Путаны, ожидавшие выбора, сидели по обеим сторонам улиц на террасах, и в отличие от многих своих коллег в других странах могли отказывать не понравившимся им клиентам. Что же касалось самих клиентов, то они были обязаны проводить время только с одной девушкой, на что и составлялся специальный договор. Но если клиент все же возгорал страстью к какой-нибудь другой девушке, то в дело шел новый договор, в котором непременным условием было согласие понравившейся ему юдзё.

После того как все условия были подписаны, пары удалялись… в чайные домики, которых в «Веселом квартале» было более четырех сотен. Интересно, что если клиенты влюблялись в снятых ими дам и те отвечали взаимностью, что бывало весьма нередко, их сначала выкупали, а потом женились на них. Правда, это было под силу только очень состоятельным людям. Иногда подобные романы кончались трагически для обоих участников, и они убивали себя, так как считалось, что те, кто соединился в смерти, будут вместе и в новой жизни.

Но далеко не все девушки спешили выйти замуж и покинуть квартал. И многие оставались в нем даже после того, как получали предложение. Подобное положение объяснялось в первую очередь тем, что законная жена попадала в еще более тяжкое рабство и, запертая на всю жизнь в четырех стенах, вела жизнь обыкновенной прислуги при муже. Жены, в свою очередь, предпочитали, чтобы мужья заводили официальных любовниц-юдзё, а не шлялись по неизвестным им любительницам острых ощущений. Конечно, не все девушки были одинаково красивы и милы, наиболее привлекательные из них назывались таю или ойран и, как правило, приглашались на несколько дней к очень богатым и знатным особам.

К неудовольствию властей проституция не ограничивалась «веселыми кварталами» и продолжала процветать в чайных домиках и банях. Специальная полиция отлавливала ослушниц и… переселяла их в «веселые кварталы». Говоря откровенно, эти самые «веселые кварталы» были не такими уж веселыми, поскольку практически любого посетителя злачного места могли там ограбить и даже убить — ведь вокруг всех этих кварталов крутилось достаточное количество подозрительных личностей, готовых ради наживы на любое преступление.

И все же большую часть своего времени клиенты проводили не в постели, а за саке, песнями и танцами. Объяснялось это в первую очередь тем, что именно этого веселья они были лишены у себя дома, где отношения между супругами были строго расписаны, а излишняя веселость могла повредить родительскому авторитету.

Понятно, что для обслуживания этого веселья нужны были своего рода своеобразные массовики-затейники, которых называли гэйся («искусники») и хокэн («шуты»). Ведь многие клиенты желали видеть за своим столом не полупьяных мужчин, а красивых и воспитанных девушек, которые могли бы не только петь и танцевать, но и поддерживать беседу.

В 1751 году в киотском квартале Симабара появилась первая женщина гэйся, а спустя десять лет первой гэйсей в Ёсиваре стала некая Касэн из дома Огия. Бывшая юдзё, она сумела купить свободу и начала собственное дело. Хорошо зная, что нужно клиентам, она со знанием дела принялась за подготовку профессиональных гэйся, и уже в начале XIX века термин «гэйся» (в русском произношении гейша) стал обозначением исключительно женской профессии.

Гейша обязана была владеть каллиграфией, искусством чайной церемонии, пения, игры на трехструнном сямисэне, искусством стихосложения. Чтобы всему этому научиться, требовались годы, и по словам японцев, подлинной гейшей можно было стать только к тридцати годам. «Гэйся» в переводе с японского языка означает «человек искусства», понятие исключительно японское, не имеющее аналогов в мире.

В отличие от юдзё, гейши работали повсюду, где собирались мужчины. Они поддерживали беседу, читали стихи, пели и играли на музыкальных инструментах. В основном это был трехструнный сямисэн. Секс в их программу не входил, так как они не имели на него лицензии. Но в реальной жизни чаще всего застольные встречи кончались любовью. Мужчин очень привлекали красивые и воспитанные женщины, сидевшие с ними за одним столом. Как и юдзё, гейши часто заводили любовников, которые брали их на содержание. Ну а районы, где они жили, назывались «цветочными улицами».

Во второй половине XIX века в Японии началось гонение на проституцию, власти стали изобретать всевозможные способы «перевоспитания» юдзё, на фоне которых гейши выглядели куда более благопристойно. И все же особой популярности институт гейш достиг в начале XX века. Ведь именно они стали носительницами традиционной культуры. Но в то же время, став символом старины, гейши уже не представляли такого интереса для молодых людей, которые предпочитали им дзёкю, как назывались в Японии барменши. Они были более раскованны, в отличие от гейш выглядели более современными и никогда не отказывались от любовных игр. Теперь клиентами гейш все чаще становились вздыхавшие о былом пожилые люди.

В 1957 году «веселые кварталы» были ликвидированы, а проституция запрещена. Но не уничтожена. Путаны просто-напросто сменили место работы и перешли в бани, бары и в чайные домики. Особой популярностью стали пользоваться так называемые «фудзоку», в которых девушки занимаются такими «безобидными» видами эротики, как стриптиз и эротический массаж.

Очень популярна подростковая проституция, когда старшие школьницы ходят за деньги на свидания с мужчинами среднего и преклонного возраста. Для тех, кто уже не в силах заняться любовью по-настоящему, эти свидания ограничиваются походом в бар или беседой при луне. Девушки продают в специальные магазины ношеное и нестираное нижнее белье, которое с особым удовольствием раскупается любителями «женских» запахов.

Как и многое другое, секс-индустрия в Японии отличается от подобных индустрий в других странах. Секс в ней вещь главная, но не определяющая. Основная задача работающих на этом поприще женщин — доставить клиентам удовольствие, ну а каким образом, выбирает сам клиент. И именно поэтому, в отличие от Китая, сексуальная техника в Японии всегда стояла на втором месте.

Что же касается гейш, то они по сути дела остаются единственными хранительницами традиционной женской культуры. Ведь только они знают, как носить кимоно, ухаживать за лицом, исполнять древние танцы и песни. И именно это спасло их от гибели, поскольку японцы свято чтут традиции и обычаи и их хранителей.

В отличие от гейш, о которых в России знают, или во всяком случае слышали многие, о кисэн, как называли корейских куртизанок, известно только специалистам по Востоку. А между тем они были известны на Востоке ничуть не меньше своих знаменитых сестер по ремеслу из Японии. И в то же время кисэн в значительной степени отличались от них, поскольку являли собой профессиональных затейниц и куртизанок одновременно.

Они не были проститутками в западном понимании этого слова, хотя при желании и хорошей оплате могли провести ночь с понравившимся гостем, не скрываясь ни от кого. Тогда как те же гейши не имели лицензий на сексуальные услуги и должны были скрывать свои занятия любовью, в которые они вступали со своими клиентами. Гейши могли иметь одного или даже нескольких любовников и получать от них подарки и деньги, но им было запрещено законом превращать проституцию в свое занятие. В Японии для этого существовали другие женщины, так называемые ойран. И дело было уже даже не столько в законе, сколько в том, что ойран и те, кто за ними стоял, просто не потерпели бы конкуренции.

А вот в старой Корее такого разделения труда не было. Кисэн могли заниматься всем, чем хотели, но при этом главной своей работой считали отнюдь не «продажу весны», как поэтически именуют на Дальнем Востоке торговлю своим телом.

Основной их задачей была организация всевозможных приемов и участие в них, умение поддерживать беседу, играть на музыкальных инструментах, писать стихи и под собственный аккомпанемент петь старинные песни.

Появление кисэн, как, впрочем, и гейш, было обусловлено исторически и во многом объяснялось тем положением женщины, в какое она была поставлена в дворянских семьях. Как и во многих других восточных странах, они вели затворническую жизнь, находясь по сути дела в гареме, из которого очень редко выходили. Они не имели права встречаться с кем-нибудь и принимать гостей, за исключением разве что близких родственников. Именно поэтому участниками всех застолий были только мужчины, что наряду с преимуществами имело и недостатки.

Да, поначалу мужчины вели степенные разговоры о философии, литературе и политике, но по мере того как увеличивалось количество выпитого, им хотелось попеть и потанцевать и, конечно, приятного женского общества.

Но вся беда заключалась в том, что потанцевать и «расслабиться» было не с кем, и поэтому рано или поздно за мужским столом должны были появиться женщины. Нет, не из приличных и знатных фамилий, что было бы нарушением конфуцианской морали, а такие, чьей специальностью стало бы развлечение мужской компании. Песни, танцы, ну и при желании все остальное… Ведь сумели же приспособиться к этой морали сами китайцы, придумав институт профессиональных затейниц, которые по совместительству являлись и куртизанками. А чем Корея хуже Китая!

И уже очень скоро в стране действительно появились те самые кисэн. Как правило, все они были намного привлекательнее и образованнее девушек даже самых знатных фамилий. Дабы привлекать гостей, они должны были быть красивыми, а чтобы развлекать их, учились этикету, музыке, пению и танцам. И, таким образом, получали образование подобное тому, какое получали девушки в российских дворянских семьях.

Для законных жен в этом не было ничего хорошего. Да и как мог мужчина, который провел несколько дней с красивой, воспитанной и образованной женщиной, смотреть после нее на свою полуграмотную и не всегда симпатичную половину! И точно так же, как это было с гейшами в Японии, клиенты нередко загорались любовью и женились на кисэн.

Хотя в этих случаях были сложности. Юридически кисэн были совершенно бесправны и по своему социальному положению приравнивались к крепостным, живодерам и палачам. Не только сами кисэн, а даже их дочери были обязаны продолжать дело своих матерей, и желавшие жениться на них должны были заплатить очень большие деньги государству или их владельцам. Кисэн общались с элитой корейского общества, поскольку людям даже со средним достатком нанять их было сложно. Среди них было много по-своему очень талантливых и образованных женщин, и тем не менее все они считались людьми второго сорта, совершенно бесправными и беспомощными. И так же, как и в Японии, именно они являются в значительной степени хранительницами древней культуры, обычаев и традиций…

Противостояние конфуцианцев и даосов имеет долгую историю. Нет ни одного явления в жизни, в котором бы не расходились сторонники Конфуция и Лао-цзы. И уж конечно, ни те ни другие не могли пройти мимо такого важного явления в жизни человека, как секс.

Строгая конфуцианская мораль учила женщину полному подчинению мужчине, а сам секс рассматривала как некую скверну. И хотя именно конфуцианство являлось главной религией и идеологией Китая, ему так и не удалось справиться с еретиками даосами и буддистами. И их ересь пользовалась большим признанием, нежели строгие нравственные постулаты конфуцианства. Ведь даосы считали соединение мужчины и женщины не только освященным Небом, но и средством продления жизни и изгнания с помощью секса из тела плохой энергии, или, как тогда считали, «плохих духов». В каждой семье имелся небольшой деревянный ящичек, выполненный в виде женской груди, в котором хранились наглядные пособия для подрастающих дочерей. Когда дочь достигала определенного возраста, мать открывала заветную шкатулку и показывала дочке великолепно исполненные человеческие фигурки, изображающие любовные игры в самых различных позах.

Конечно, у девушек возникало множество вопросов, и мать, отбросив в сторону ложную стыдливость, достаточно подробно отвечала на них. Таким образом, девочки получали «начальное сексуальное образование».

Ну а дальше судьба девушек складывалась по-разному. Одни из них проводили всю свою жизнь в деревне, другие уходили в города, третьи становились «цзи», что не совсем правильно переводится на русский язык как певичка, и означает принадлежность к куртизанкам, которых в Китае, как и в других странах Востока, хватало во все времена. В Китае многие мужчины, начиная с высших чиновников и кончая презренными кули, находили забвение от тяжких трудов в чайных домиках, где они наслаждались не только душистым чаем.

В коммунистические времена было принято считать, что проституция является родимым пятном капитализма и пережитком прошлого. Но скрытая проституция существовала и в красном Китае, и в странах народной демократии, и в самом оплоте коммунистической идеологии — СССР. И существовала она отнюдь не как пережиток или родимое пятно, а как неотъемлемая часть социальной жизни.

Не исчезла проституция и в новом Китае. Теперь жрицы любви обслуживают своих клиентов не только в чайных домиках и номерах ресторана, но даже в… кинозалах! Наряду с билетом в кино можно приобрести девушку на сеанс! Конечно, ему придется платить практически за каждое свое желание, и тем не менее любая его прихоть будет выполнена. Существует у таких «кинодевочек» и свой прейскурант, в котором четко обозначено, что и сколько стоит. И если обычные объятия не так уж дороги, то прикосновение к груди сидящей рядом «зрительницы» будет стоить уже десять юаней. И так далее… Кульминация же любовных игр обойдется любителю самого массового искусства в мире в пятьдесят юаней.

И это при том, что официально проституция в Китае запрещена, внебрачные сексуальные отношения сурово порицаются официальной идеологией. Да, на рынках можно увидеть статуэтку китайчонка, который показывает свое достоинство подружке, и обнаженную натуру работы европейских мастеров. Что же касается эротики как таковой, то она подвергается гонениям. Все печатные издания, видеофильмы, компакт-диски с эротическими текстами и сценами отнесены к порнографии и подлежат уничтожению. А их производителям и распространителям грозит либо огромный штраф, либо тюремное заключение.

Не дремлет и полиция, которая с весьма завидным упорством проводит спецрейды, и только за несколько дней борьбы с проституцией задержала в Пекине около 500 проституток и накрыла около ста притонов. Впрочем, путанам приходится опасаться не только полиции, но и рэкетиров, которые не прочь не только содрать с девушек деньги, но и попользоваться ими. Но игра стоит свеч — работа жриц любви хорошо оплачивается, и самые умелые и красивые из них имеют месячный заработок свыше пяти тысяч долларов. Как ни странно, но доходы женщин не идут ни в какое сравнение с заработками мужчин-проституток, которые получают около тысячи долларов только за один «сеанс».

И все же некоторые сдвиги в сторону традиций есть. И самым ярким подтверждением этого является состоявшаяся в Шанхае выставка китайской сексуальной атрибутики, которая была организована профессором Лю Далинем. Экспонаты на ней были подобраны со вкусом и большим знанием — чего стоила только одна кровать проститутки, декорированная птицами, символизирующими мужские половые органы, а также всевозможными сексуальными сценами. Не меньший интерес вызвало и так называемое «кресло красавицы», в котором путаны принимали гостей чайных домиков. Лю Далинь, которому идет уже восьмой десяток лет, искренне уверен в том, что именно такие выставки помогут нынешней молодежи не только лучше понять «традиции», но и… усовершенствовать их! И это в той самой стране, где всего два десятка лет тому назад девушкам было напрочь запрещено носить длинные волосы и пользоваться макияжем.

Как известно, запреты только подогревают интерес. Да и как можно победить представительниц самой древней профессии при рыночных, а значит, в известной степени свободных отношениях! И как можно устоять человеку с полным кошельком при виде манящих к себе массажных салонов и все тех же чайных домиков, где можно так хорошо расслабиться после тяжелых трудовых будней?

Зато гомосексуалисты пока могут не беспокоиться. В китайском правосудии и по сей день нет закона о сексуальных меньшинствах, и порою дело доходит до смешного. В чем на своем печальном опыте убедилась прокуратура столицы юго-западной китайской провинции Сычуань Чэнду. Владельцы борделя «Красная летучая мышь» занимались своим весьма прибыльным бизнесом почти в открытую, но власти так ничего и не смогли сделать с ними.

Конечно, наличие сильной правоохранительной системы и неподкупной полиции играет большую роль в борьбе с проституцией, но не надо думать, что сами жрицы любви сдаются без боя. Все они имеют нормальные документы, место жительства и работу. И одеваются они не самым вызывающим образом, дабы лишний раз не привлекать к себе внимания недремлющего полицейского ока.

Как и в любом человеческом социуме, есть среди них и своя табель о рангах. В Пекине путаны имеют три квалификационные категории. К первой относятся девушки для сопровождения, представительницы второй могут потанцевать и даже поддержать разговор с клиентом. Что же касается третьей категории, то в нее входят «уходящие с помоста», то есть те, кто развлекает гостя на стороне.

Понятно, что проституткам нужны сводники, которые чаще всего работают в отелях, барах и других злачных заведениях. История жизни у всех див примерно одинакова. Почти все они приехали в Пекин из отдаленных районов. Кто-то потерпел неудачу в бизнесе, другие оказались несчастны в личной жизни, третьи бежали от нищеты. Ну а как заканчивают свою карьеру многие из прибывших в столицу, хорошо известно. Болезни, тюрьма, гибель при разборках, — вот далеко не полный перечень закономерного исхода «трудовой карьеры» вставших на скользкий путь торговок собственным телом. А их, надо заметить, немало. И через специальные центры, в которых ведется перевоспитание «связанных с проституцией» только за один год проходит около 40 тысяч человек.

У китайских проституток полно конкуренток из стран бывшего СССР. И жизнь у них там, как рассказывают они сами, не сахар — ведь чаще всего девушки попадают в самое настоящее рабство. И совсем еще недавно считавшиеся штучным «товаром» россиянки, появившиеся на китайском рынке сексуальных услуг в 80-е годы, упали в цене из-за слишком большого предложения.

Их перепродают, заставляют работать почти даром и за малейшую провинность избивают. Да и с полицией возникают постоянные проблемы, поскольку их паспорта остаются у «работодателей». «Если так пойдет и дальше, — признавалась одна из бывших советских путан, — работать в Китае станет совсем невозможно. Нас будут просто убивать». Так что попасть в Китай просто, куда сложнее вернуться оттуда живой и невредимой…

После распада Советского Союза выезд за границу очень упростился — туда стали ездить торговцы, бизнесмены, ученые, туристы. Проложили дорогу во многие страны мира и наши путаны. Правда, если больше половины из них отправляются за границу, твердо зная чем они будут там заниматься, то остальных заманивают хитростью и щедрыми посулами. Да и кто откажется заработать хорошие деньги фотомоделью или работницей гостиницы, чтобы затем вернуться на историческую родину и не думать о хлебе насущном.

И где только нет наших оксан, елен и наташ, промышляющих на ниве любви. Есть они, конечно, и в Турции, которая является своеобразным раем для представительниц самой древней профессии. Во-первых, почти рядом, да и клиентуры там хватает практически в любое время года. И вряд ли мы погрешим против истины, если выскажем предположение, что бывшие «советские» давно уже вытеснили с рынка сексуальных услуг бывших «османских».

Восток всегда славился любовными играми и курильнями опиума Персии, Ирака и Китая, о чем и по сей день ходят самые настоящие легенды. Не стала исключением из общего правила и Османская империя. Несмотря на шариат и право османских мужчин иметь четырех жен и покупать неограниченное количество рабынь, первая древняя профессия в Стамбуле процветала с XVI века. А в 1565 году жители побережья Золотого Рога подали жалобу на пятерых женщин, открывших там публичный дом. И возмущенный не менее истцов кади приговорил путан к изгнанию, а заодно и конфисковал их имущество.

Вслед за ними отправились в изгнание и многие другие жительницы Стамбула, замеченные в желании торговать собственным телом. «Завязывать» со своим весьма прибыльным ремеслом они явно не собирались и примыкали к группе Ченги, своеобразному ордену куртизанок, разъезжавшему по Анатолии. Прибыв в тот или иной город, путаны расставляли на его окраинах свои шатры, и их там охотно посещали многие не удовлетворенные своими женами османы.

Пробовали ли власти бороться со жрицами любви, число которых постоянно увеличивалось? Да, конечно, пробовали, и особым ревнителем чистоты явил себя султан Селим II, по приказу которого непокорных женщин сразу же высылали. Он же попытался запретить и принимавшую все более широкие формы проституцию в прачечных, работницы которых днем стирали, а вечером ублажали своих измученных ожиданием многочисленных партнеров.

Но запреты только усилили процесс, и в XVI веке проституция уже цвела пышным цветом в гавани Стамбула, несмотря на все попытки султана Мурада IV покончить с ней. И именно там, в Галате и Бейоглу, где проживало в основном христианское население, располагалась в XIX столетии большая часть ночных увеселительных заведений. Со временем появились здесь улицы «красных фонарей».

И все же самый значительный расцвет этих увеселительных заведений пришелся на 20-е годы ХХ века, когда в Турцию хлынул огромный поток беженцев из России и только в одном Стамбуле оказалось почти полмиллиона русских эмигрантов. Нельзя не сказать о том сочувствии, с каким Турция, веками воевавшая с Россией, встретила бежавших от расстрелов и репрессий русских. Многим она дала кров и стол, что по тем условиям было спасением жизни. При дворце Долмабахче и во всех основных районах столицы были открыты центры помощи русским беженцам, а на вокзале работала бесплатная столовая.

Однако накормить и одеть всех было невозможно, и основная масса эмигрантов вела в Стамбуле голодное существование. Бывшие князья, графы и бароны работали шоферами, официантами или же просто побирались. Ну а женщины… Женщины шли на панель и торговали единственным имевшимся у них товаром — своим телом. Бывшие графини, княжны, фрейлины и гувернантки были красивы, воспитанны и… дешевы.

Белая кожа, светлые волосы и голубые глаза производили впечатление, и русские эмигрантки пользовались большим спросом на рынке любви. Не обходилось и без неизбежных в таких случаях курьезов, и после прибытия в Турцию огромного количества русских женщин во многих турецких семьях появилось вполне обоснованное беспокойство за их сохранность. Темные и забитые турчанки не без основания ревновали своих любвеобильных мужей к эмансипированным и доступным русским дивам. Но мужья стояли насмерть, и на многочисленные угрозы своих жен развестись, как правило, следовал один и тот же ответ: «Я женюсь на „карашо“ и буду спокоен и счастлив всю оставшуюся жизнь!» Понятно, что эмигранты привозили в Турцию свою культуру, и не случайно одними из самых популярных увеселительных заведений на Гран рю дю Пера стали русские рестораны и кабачки с их разудалыми цыганскими песнями и рвущими душу русскими романсами…

Много воды утекло с того лихого времени в Стамбуле, но и по сей день на его берегах звучит русская и украинская речь представительниц древнейшей профессии. Словно бабочки слетаются они в Турцию на поиски счастья, но далеко не многим удается «сделать себе жизнь». Да, турки весьма охотно пользуются блондинками из Киева и Иваново, но в то же время относятся ко всем этим «наташам», а иначе они бывших советских не называют, с вполне объяснимым презрением. В отличие от своих сестер по ремеслу в какой-нибудь Голландии или Италии, они куда более доступны и дешевы.

Сказывается, конечно, традиционное турецкое воспитание, и для многих девушка, потерявшая до свадьбы целомудрие, ничего иного, кроме презрения не заслуживает. Что не мешает турецким мужчинам, по словам одной из слишком хорошо познавшей на собственном опыте «курортную жизнь» дамы, пребывать в состоянии постоянного сексуального голода и бросаться на путан. «И когда, — говорила она, — он видит представшее перед ним видение, одетое в модные шмотки и готовое, в отличие от прагматичных турчанок, ответить согласием на любое его предложение, то готов даже оказать не свойственное ему внимание…» Но уже утром на его пресыщенном ночными забавами лице появляется гримаса брезгливости и превосходства — он снова становится купцом, а она — товаром!

Время от времени случаются, правда, и чудеса, и некоторые покоренные своими подругами турки предлагают выйти за них замуж. Но это далеко не блестящий выход даже для самой разнесчастной девушки, поскольку ни один более или менее состоятельный и солидный турок не пойдет на такой шаг, ну а с теми, кто все-таки решается, лучше всего не связываться…

Говоря откровенно, с турецкими мужчинами лучше вообще не связываться и, чтобы избежать нежелательных последствий, надо раз и навсегда запомнить несколько простых, но весьма действенных способов отделаться от нежелательных ухажеров. Лучше всего, конечно, показываться на улицах турецких городов в сопровождении мужчины, что автоматически исключает возможность какого-либо заигрывания. Но, даже находясь рядом с одним мужчиной, лучше постараться избегать даже случайных взглядов на другого, поскольку это может быть истолковано самым превратным образом. Иными словами, девушку примут за проститутку.

Ну и, конечно, нельзя принимать никаких подарков, поскольку любой, даже самый незначительный означает намерение продолжить отношения. Есть и еще одна сторона жизни путан в Турции. Как правило, все они общаются с людьми малообразованными и недостаточно воспитанными, и надежда поймать свой шанс заранее обречена на неудачу. Представители среднего и высшего класса и особенно интеллигенция редко опускаются до «наташ» и «карашо», а это означает только то, что не только красивая жизнь, но даже сколько-нибудь сносное отношение им не светит…

Царствовавший в XI веке на персидском троне Мелик-шах, которого заслуженно назвали Великим, объединил под своей властью почти всю мусульманскую Азию. Мелик-шах был гуманен, веротерпим, покровительствовал наукам и искусству. В религиозном отношении он придерживался шиизма. Однако все его дарования и достижения мало волновали руководителей могучей секции исмаилитов, и они вели себя все более вызывающе. А когда визирь Низам ал-Мульк отдал приказ об аресте главы секты Гасана ибн-Сабаха, исмаилиты взялись за оружие.

К свержению шаха их восстание не привело, но тем не менее в августе 1090 года Гасану удалось захватить неприступную горную крепость Казвин в Северной Персии. Чувствуя себя недосягаемым, он прочно утвердился в Аламуте и, приняв звание шейха, создал особый террористический орден, который уже очень скоро стал мощным и послушным орудием в его руках и грозою всего мусульманского мира.

За употребление гашиша, к которому Гасан был весьма неравнодушен, члены этого ордена на Востоке получили название гашишников (по-арабски «хашшашин»). А крестоносцы, которым новое братство наносило весьма чувствительные удары, переделали это название в «ассасин», как стали называть членов этой организации в Европе. Позже это слово стало нарицательным, означая во французском и некоторых других языках «убийца».

Орден ассасинов имел традиционную на Востоке форму религиозной секты и имел пять степеней, в отличие от чистых исмаилитов, в абстрактную философию не ударялся и по своему духу был близок к мусульманству, хотя и толковал Коран совершенно произвольно.

Во главе ордена стоял шейх, который являлся заместителем имама, а иногда и самим имамом. Четвертый глава ассасинов Гасан Второй попытался даже объявить себя халифом, имамом и последним великим пророком махди одновременно. Это вызывало недовольство и смуту среди братьев ордена, и Гасан Второй был убит. И хотя убийство было совершено посторонним человеком, организовано оно было самими ассасинами, которые таким образом попытались избежать раскола. И по сути дела это убийство стало террористическим актом, который не только убрал помеху к единству, но и постоянно напоминал всем властителям, что зарываться им не следует.

Члены двух старых степеней назывались «деями», или миссионерами. Высшие из них были посвящены во все тайны и цели ордена, а другие лишь частично. Членам же низших степеней — федави — говорили только то, что считали нужным, это были слепые исполнители воли шейхов и деев.

И название федави, буквально означающее «жертвующий собой» им было дано потому, что именно они в случае необходимости должны были, не рассуждая, отдавать жизнь по первому же приказу своих руководителей. Для них существовал специальный отбор, и в федави брали только очень сильных и смелых юношей из бедных семей и воспитывали их в абсолютном повиновении. Чтобы настроить их должным образом и подготовить к подвигу, молодых людей превращали в фанатиков и в нужный момент одурманивали гашишем. Затем их относили в прекрасный дом, где они забавлялись с прекрасными дивами. Затем снова усыпляли, переносили в обычную обстановку и убеждали в том, что молитвами шейха их душа только что побывала в раю и что испытанное там блаженство будет их вечным уделом, если они сложат голову, выполняя приказ своего вождя.

После таких превращений федави шли на смерть, как на праздник, и благодаря им орден стал наводить ужас на самых могущественных сановников и носителей верховной власти. Не было случая, чтобы тот, на кого указывала безжалостная рука ордена, избежал удара кинжала. А когда нельзя было воспользоваться кинжалом, в ход шел яд.

Более того, совершив убийство в людном месте, федави даже не пытался бежать и принимал смерть с улыбкой, будучи уверенным в том, что таким образом купил себе то самое великое блаженство, которое он уже однажды испытал. Все это производило впечатление, и уже очень скоро весь мусульманский Восток трепетал только при одном упоминании «шейха горы», как стали теперь называть главу ордена, имя которого боялись произносить вслух. И в конце концов от его руки пали и отважный визирь Низам ал-Мульк, и сам султан Мелик-шах. А после того как правительственные войска, так и не сумев взять Аламут, в суеверном страхе отступили, Гасан сумел захватить еще несколько городов и укрепил свое положение.

После смерти сильного и умного правителя высшие эшелоны власти в Персии передрались между собою, и ассасины смогли повсюду расставить своих людей. Люди Гасана оказались даже в личной гвардии нового султана, а террор и убийства приняли такой размах, что высокопоставленные чиновники даже дома боялись снимать с себя кольчуги и испробовали все кушанья на рабах. Однако смерть настигала их повсюду, и очень часто смертельный удар наносил человек, которого они даже не могли заподозрить в предательстве. И именно таким образом был убит сын Низам ал-Мулька.

Восстание ассасинов закончилось тем, что все захваченные ими города и крепости остались у них в руках. И по сути дела орден стал государством в государстве, которое поставило во главу угла своей внутренней и нынешней политики террор и убийства. Орден-государство управлялся династией наследственных шейхов. Гасан ибн-Сабах, который казнил своих сыновей за малейшее неповиновение, умирая, назначил преемником своего родственника и верного сподвижника Бузург-Умида, который во всем следовал заветам своего повелителя.

Гасана ибн-Сабаха давно уже не было в живых, но дело его продолжало жить, и при его преемниках были убиты два абассидских халифа и несчетное количество высших чиновников и знати. Но и у ассасинов были трудности.

На Персию обрушились племена монголов, хан Хулагу осадил Аламут, и шейх Рукн ал-Дин был вынужден покориться ему. Правда, он и под властью монголов попытался было пользоваться излюбленными методами террора, но был убит в 1256 году по приказу Мункэ-хана. Аламут был разрушен, а вот другие принадлежавшие ассасинам города в Сирии и Ливане еще очень долго оказывали отчаянное сопротивление монголам.

Еще при Гасане Первом группа ассасинов-проповедников была послана в Сирию и осела в городе Халеб. Местный эмир Ридван принял пришельцев радушно и постепенно стал использовать их в борьбе со своими политическими противниками. И убийство эмира соседнего княжества Химса, которого заколол кинжалом федави во время богослужения в мечети, положило начало бесконечной серии убийств. Но как только покровительствовавший ассанам эмир Ридван умер, ненавидевшие страшных пришельцев жители Халеба перебили большинство из них.

Однако это мало что изменило. К этому времени ассасины окрепли настолько, что без труда отобрали у крестоносцев крепость Апомею, и устрашенный их силой и угрозой получить удар кинжала эмир Бури отдал им прекрасно укрепленный город Бениас. Признавая верховную власть аламутского шейха и подчиняясь приходящим из Персии приказам, ассасины постепенно завладели еще несколькими городами и крепостями Ливана и создали на его земле своеобразный филиал своего государства.

Получив опору, ассасины сразу же начали борьбу с владыками соседних государств, как мусульманских, так и созданных на Востоке крестоносцами. Они были далеки от понятий нравственности, и, когда этого требовали их интересы, воевали на стороне тех, кто им был в данный момент нужен.

Что же касается масштаба их террористической деятельности, от которой они и не думали отказываться, то он нисколько не уступал тому размаху, с каким им занимались их персидские собратья по кровавому ремеслу. Под их не знавшими пощады ударами пали сотни виднейших сановников и правителей, и в том числе эмиры Химса, Дамаска, Мераге и Мосула, два великих визиря египетского халифата и сам фатимидский халиф Аамир, которого ассасины посчитали узурпатором. Такая же печальная участь постигла и многих видных крестоносцев, среди которых выделялись своей знатностью и могуществом Тирский князь Конрад, Триполийский граф Раймунд Первый и сын Антиохийского князя Боэмунда. Ассасины попытались убить и победителя крестоносцев знаменитого султана Салах-ад-Дина, и он был вынужден в течение долгого времени скрываться в особо охраняемой башне и никого не пускать к себе без тщательной проверки. Правда, уже очень скоро султан сумел договориться со «старцем горы» и стал использовать его убийц в собственных целях.

Что же касается остальных правителей, то все они, дабы обезопасить себя от неожиданностей, выплачивали ассасинам крупные суммы. И даже сам Фридрих Великий, приехавший в Палестину в связи с крестовыми походами, первым делом отправил шейху ассасинов богатые подарки. Не избежал этого и король Франции Людовик Святой, который посчитал свою жизнь куда более ценной, нежели те килограммы золота, которые пошли в уплату за его безопасность.

Но в середине XIII столетия ассасины, ослабленные борьбой с монголами, стали сами платить дань католическому ордену Иоаннитов, который со временем превратится в Мальтийский орден.

Ассасины теряли свои крепости, и в конце XIII века египетский султан Бейбарас решил окончательно покончить с ними. Его войска осадили последние крепости ассасинов в Ливанских горах, и в конце концов им было разрешено существовать только как религиозной секте. Но слишком сильны были традиции и привычки некогда могущественного ордена, и тот же Бейбарас многократно пользовался ассасинами для устранения своих врагов. С их помощью был убит английский принц Эдуард Плантагенет, который приехал в Палестину на помощь крестоносцам.

Со временем к их услугам стали прибегать и другие египетские султаны, и в конце концов ассасины опустились до положения обыкновенных наемных убийц. Что же касается исторических ассасинов, то как весьма малочисленная и мирная религиозная секта, она и по сей день существует в горах Ливана. Живы и традиции их страшных собратьев, и терроризм превратился в одну из самых актуальных проблем XXI века…

В августе 1943 года Сталин получил предложение от Черчилля и Рузвельта встретиться. Сталин дал принципиальное согласие, однако Каир, где главы cоюзников предлагали устроить встречу, ему не подходил. Слишком далеко от Москвы, да опасно опять же. Другое дело Иран! Куда ближе, да и советские и английские войска в случае чего не дадут в обиду!

Однако теперь не согласился Рузвельт. В районе Тегерана, заявил он, очень часто стоит нелетная погода, и ему будет очень сложно сноситься с конгрессом, поскольку ни радио, ни телеграф не подходили для столь ответственной миссии. Сталин настаивал на своем, и 8 ноября Рузвельт ответил согласием и предложил назначить конференцию на конец ноября 1943 года. Конечно, все держалось в глубокой тайне, и Тегеран стали называть в переписке «Каир-Три», а саму встречу — «Эврикой».

Но разведчики не сидели сложа руки, и в один прекрасный летний вечер в кабинете майора абвера Генриха Шульца зазвонил телефон. Звонил помощник Шелленберга, приказывая майору немедленно явиться на принц-Альбрехтштрассе.

Как и всякий офицер, Шульц не любил вызовов к высокому начальству, поскольку никогда нельзя было быть уверенным в том, что оттуда не выйдешь в сопровождении автоматчиков. Да, он был племянником видного нациста Ганса Шульца, но особой радости от свидания с шефом разведки третьего рейха не испытывал.

Шелленберг окинул майора, явившегося к нему с нацистским приветствием, внимательным взглядом, словно хотел проникнуть в самые сокровенные тайны его души, а затем перешел к делу.

— Мы планируем в ближайшее время провести очень важную операцию в Иране, — негромко произнес он, — я хочу знать, есть ли у вас в Тегеране надежный человек, который смог бы на несколько дней укрыть наших людей.

— Да, — после недолгого раздумья ответил майор, — такой человек у меня есть… Это немец, который обосновался под видом польского эмигранта Анджея Глушека. Он отлично устроился и находится вне всякого подозрения советской и английской контрразведок…

— А кто у вас есть на границе? — последовал новый вопрос.

— Шейх Асо Каземи, — ответил Шульц. — Я с ним учился в университете и могу с полной ответственностью сказать, что это человек — полностью преданный фюреру и рейху. И это не пустые слова. Я уже поработал в Иране, и он помогал мне в весьма рискованных делах… Сейчас он кочует со своим племенем в Иранском Курдистане…

Шелленберг еще раз окинул майора внимательным взглядом и кивнул.

— Ну что же, будем считать, что вы поручились за них…

И по тому тону, каким были произнесены эти слова, Шульц понял, что в случае неудачи он пропал. По всей видимости, Шелленберг замышлял очень важную операцию, и в случае ее провала полетят многие головы. Но то, что майор услышал, превзошло все его ожидания. Судя по словам Шелленберга, специальная группа должна была сорвать встречу глав союзников в Тегеране и… выкрасть Рузвельта!

И тем не менее он не задал ни одного вопроса. Да и зачем? Ему и так было ясно, что подобный подвиг в рейхе мог совершить только один человек: Отто Скорцени! На следующий день Шульц вылетел в Швейцарию. В Берне он получил документы на имя Самуэля Зульцера, под именем которого работал в Иране, и полетел в Баку.

Этим же самолетом в Баку прилетели и ответственные работники советской государственной безопасности генерал Панков и полковник Авдеев. И хотя по роду своей деятельности Шульц прекрасно знал этих людей, он даже бровью не повел.

Он смотрел в иллюминатор и вспоминал красивые и очень уютные домики в немецкой колонии Еленендорф, где он родился и провел детство. Его отец был единственным русским в колонии и работал виноделом в местном винодельческом кооперативе.

Проводя все время среди немцев, Илья Светлов, а именно таким было настоящее имя майора Шульца, прекрасно узнал их язык, обычаи, привычки, словом, все то, без чего немыслима работа живущего под чужим именем разведчика. Но особенно близко он сошелся с Вальтером Шульцем, сыном бухгалтера кооператива, который, как и он сам, рано потерял родителей.

И, конечно, ничего удивительного в том, что Светловым заинтересовалось ГПУ не было. Советская разведка нуждалась в таких по сути дела подготовленных работниках. Ну а когда Вальтер поведал старому приятелю о том, что отказался возвращаться в Германию по приглашению брата отца, его судьба была решена. И вместо Вальтера, которого дядя никогда не видел, в Берлин поехал советский разведчик Илья Светлов.

«Дядя» Ганс был на виду в нацистской партии и помог «племяннику» проникнуть в святая святых гитлеровской службы безопасности — в военную разведку. Шульц весьма успешно выполнил несколько заданий главы разведывательного немецкого ведомства Вальтера Шелленберга, и именно на нем тот остановил свой выбор для подготовки операции в Тегеране. Разумеется, на следующий день в Москве знали о секретном задании Светлова.

Уже в самолете генерал Панков получил шифровку, из которой узнал о сообщении командира партизанского отряда Медведева о подготовке террористического акта против Большой тройки и о неком разведчике фон Ортеле, который занимался вербовкой Николая Кузнецова. По словам Медведева, этот самый Ортель неожиданно исчез, и, несмотря на все усилия Кузнецова, ему так и не удалось выяснить, что же произошло с немецким разведчиком.

— По всей видимости, — взглянув на Авдеева, негромко заметил Панков, — этого самого Ортеля перевели на казарменное положение. Ну а нам надо срочно установить наблюдение за Глушеком…

За поляком стал наблюдать майор Олег Смирнов, который великолепно знал Персию и имел в ней обширные связи. Найти Глушека и установить за ним наблюдение особого труда не составило, а еще через неделю Смирнов доложил Панкову о тайной встрече Глушека с каким-то человеком, за которым сразу же установили наблюдение.

— Это немец, — улыбнулся Панков, — мы знаем его, и следить за ним не надо!

Да и зачем было следить за человеком, который уже через несколько часов явился на конспиративную квартиру. Светлов-Шульц, а это был, конечно, он, рассказал о встрече с поляком, который намеревался разместить террористов в ночном притоне Гуссейн-аги.

— Ну что же, — кивнул Смирнов. — Отправляйся в Курдистан встречать гостей!

Владелец единственного караван-сарая Ибрагим-ага хорошо знал Самуэля Зульцера и быстро накрыл для своего дорогого гостя столик. Отведав восточных блюд, Светлов в сопровождении нескольких вооруженных с ног до головы курдов отправился к шейху Асо.

Завидев Шульца, тот вытянулся в нацистском приветствии.

— Хайль Гитлер!

Обменявшись с шейхом несколькими дежурными фразами, Светлов поведал тому о цели своего приезда, чем несказанно обрадовал Каземи, который буквально светился от гордости за оказанное ему доверие. И тут же повел высокого гостя смотреть площадки, на которые должны были приземлиться парашютисты.

Через несколько часов эти данные были известны в Берлине и Москве. Стало известно и то, что диверсантов к шейху доставит транспортный самолет, который должен был прилететь со стороны Турции. Что же касается самого Светлова, то он снова отправился к шейху. Именно ему было поручено встретить диверсантов и доставить их в Тегеран.

Во избежание возможных неожиданностей было решено не допустить появления диверсантов у шейха, и когда появившийся в темном небе самолет без опознавательных знаков не подчинился требованию советских истребителей приземлиться и изменил направление, его попросту сбили. От самолета остались только обломки, но по собранным контрразведчиками частям оружия было понятно, что в нем летела группа прекрасно экипированных диверсантов.

Той же ночью контрразведчики арестовали Анджея Глушека. Завидев незнакомых людей, поляк кинулся к тумбочке, где у него хранилось оружие, но его быстро связали. В эти самые минуты Олег Смирнов руководил операцией по аресту шейха Каземи. Однако тот, словно предчувствуя недоброе, успел скрыться, и все поиски этого махрового нациста так и не увенчались успехом.

Неизвестно, как сложилась дальше судьба Светлова, но именно он был одним из тех, кому Большая тройка обязана своими жизнями. Да и кто сейчас может сказать, как бы развивалась мировая история, сумей гитлеровцы осуществить свой замысел…

Народно-демократическая партия Афганистана была расколота на фракции — «большевиков» («Хальк»), во главе с Муххамедом Тараки и Амином, и «меньшевиков» («Парчам»), руководимых Бабраком Кармалем.

Советское руководство делало ставку на Кармаля. Очень скоро Кармаль заключил с Тараки договор против Амина, и, казалось, пребывание Амина на политической сцене подходило к концу. Но когда в апреле 1978 года в Кабуле начались беспорядки и президент Афганистана Мухаммед Дауд арестовал всех коммунистов, Амин умудрился остаться на свободе, что тоже весьма примечательно. Ну а после победы народно-демократической революции ему удалось в глазах общественного мнения создать впечатление, что именно он возглавил успешное восстание против реакции.

Президентом Афганистана стал Тараки, и тем не менее Амин сумел восстановить свое влияние в партии и занять важные посты премьер-министра и министра иностранных дел. Что, конечно, не могло нравиться советским руководителям, которые подозревали Амина в связях с США и относились к нему с большим недоверием. По всей видимости, опасался своего премьера и сам Тараки, и в конце концов Амина решено было убрать.

Операция была поручена четверым афганским офицерам, которые прошли великолепную подготовку в СССР и Чехословакии.

По дороге из Гаваны, где он принимал участие в конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран, Тараки остановился в Москве и вместе с Кармалем обсудил распределение министерских постов после убийства Амина. Встреча двух лидеров НДПА проходила в обстановке строжайшей секретности, и тем не менее находившийся в Кабуле Амин узнал о заговоре! Как? Это остается загадкой и по сей день. Понимая, что продолжать игры бессмысленно и Москва в любом случае настроена против, он сразу же по возвращении Тараки в Кабул арестовал его, несколько позже тот был по его приказу убит в тюрьме. На следующий день Амин объявил себя президентом страны и председателем НДПА.

Советским руководителям не оставалось ничего другого, как только сделать хорошую мину при плохой игре и передать новоиспеченному президенту свои «самые теплые поздравления». Ну а после поздравлений соответствующие органы сразу же начали подготовку операции по свержению «продажного агента ЦРУ», как называл своего злейшего врага Бабрак Кармаль, который теперь был единственным претендентом на президентское кресло.

Кармаля тайно перевезли в Кабул и укрыли на военно-воздушной базе Байрам, которую денно и нощно охраняли советские десантники. В конце ноября его навестил на этой базе первый заместитель министра внутренних дел СССР генерал Виктор Папутин. Что само по себе тоже выглядело несколько странным. Да и что было обсуждать милиционеру номер два в СССР с президентом Афганистана? Можно было еще понять, если бы на встречу с ним прибыли офицеры КГБ или ГРУ, но при чем тут милиция? И не проще ли было договориться обо всем в Москве, если, конечно, этим двум людям было о чем договариваться. Но встреча состоялась, а вскоре газеты сообщили о самоубийстве вернувшегося в Москву Папутина. По стране пошли гулять слухи о какой-то тайной болезни генерала, в то время как западные голоса с подачи разведывательных источников в один голос утверждали, что Папутин был смертельно ранен в перестрелке с племянником Амина, который являлся шефом тайной полиции Афганистана.

Тем временем подготовка к убийству Амина шла полным ходом, и 30 декабря 1979 года «Правда» сообщила, что «в результате поднявшейся волны народного гнева Амин предстал перед справедливым революционным судом народа и был казнен». Как всегда, в сообщении «Правды» не было ни единого правдивого слова. Не было никакой волны народного гнева и уж тем более «справедливого революционного суда», если, конечно, такой суд вообще может быть справедливым. И сообщение о гибели Амина должно было выглядеть приблизительно так: «Вчера сотрудниками КГБ СССР был убит в своем дворце президент Афганистана Амин, на место которого Кремль поставил подготовленного им Бабрака Кармаля».

Но, увы, «Правде» было не до правды, и то, что происходило тогда в Кабуле, стало известно только в годы перестройки. Вся эта история, если брать за основу рассказ одного из участников тех событий майора КГБ, выглядела приблизительно так.

Двадцать два офицера КГБ прилетели в Афганистан за две недели до начала операции и были поселены на вилле под Кабулом. До самого последнего часа никто из них даже не предполагал, чем им придется заниматься. А заниматься надо было, как явствовало из приказа, убийством Амина в его собственном дворце. Во дворец группа отправилась на десяти боевых десантных машинах с опознавательными знаками афганской армии. Все офицеры КГБ были одеты в форму афганской армии, а чтобы не перепутать в темноте своих с солдатами охраны, каждый из них нацепил на фуражку и рукав белые ленты.

К сожалению для нападавших, на площадку перед дворцом могла выехать только одна машина. По первой же машине охрана открыла огонь из крупнокалиберных пулеметов. Машина встала и загородила дорогу всей колонне. Офицеры залегли. Руководитель операции кричал и ругался, и в конце концов офицеры пошли на штурм. Пока они преодолевали дворцовую площадь, убили двух сотрудников и в том числе командира группы. Но когда штурмовики ворвались во дворец, поведение афганцев мгновенно изменилось. Многие из них стали выходить с поднятыми руками и по-русски приветствовали ворвавшихся. Что же касается охраны дворца, то поначалу она приняла нападавших за мятежную часть афганской армии. Но услышав, как они матерятся (почти все они учились в десантной школе в Рязани), решили сдаться.

Как рассказывал один из участников штурма, все то, что происходило внутри дворца, он помнил весьма смутно. Но если по его требованию из комнат не выходили с поднятыми руками, этот офицер открывал дверь и бросал туда гранату.

Когда штурм был окончен, все принялись искать Амина, и уже очень скоро его нашли с оторванной головой. Судя по тому, что президент был одет в халат, он только что принял ванну и пил после нее коктейль. Ну а кто именно убил его, так и не выяснили. Скорее всего случилось то же самое, что и на других этажах, открыли дверь и бросили гранату. Конечно, со временем штурм президентского дворца обрастал все новыми подробностями, и вот что писали о тех событиях, которые предшествовали гибели Амина, журналисты Д. Гай и В. Снигирев, которые проводили собственное расследование.

Незадолго до штурма во дворце обедали. Неожиданно для всех Панджшери, который только что вернулся из Москвы, отказался от супа, сославшись на запрет врачей. Амин усмехнулся. «Избаловали тебя кремлевской кухней!» Панджшери кивнул и еще раз повторил для всех присутствующих то, что уже рассказывал Амину. Советские руководители удовлетворены версией смерти Тараки и смены руководства страны и окажут Афганистану военную помощь.

После обеда гости перешли в соседний зал пить чай. И вот тут-то случилось нечто странное. Почти одновременно всех потянуло в сон. Люди падали в кресла и засыпали. И только не евший супа Панджшери не потерял сознания. Перепуганная прислуга бросилась вызывать врачей из… советского посольства и центрального военного госпиталя.

После того как ему промыли желудок, Амин воскликнул: «Кто это сделал?» Однако вопрос был чисто риторическим. В половине восьмого несколько сильных взрывов потрясли здание. На дворец был обрушен такой шквал огня, что о каких-то там отдельных террористах думать не приходилось. Амин попросил автомат, однако жена с удивлением взглянула на него. «И в кого же, интересно мне, — спросила она, — ты собираешься стрелять? В советских?»

Осколки брошенной в него гранаты застали Амина за тем самым баром, который он с такой гордостью показывал гостям. Через несколько минут к мертвому телу подбежал какой-то человек в военной форме и достал из своего кармана фотографию. Удовлетворенно кивнув головой, он выстрелил в упор в голову Амина. Так была поставлена последняя точка в государственном перевороте. Ну а затем российским парням пришлось в течение десяти с лишним лет расхлебывать всю ту кашу, которую заварили кремлевские мудрецы. Ни убийство Амина, ни военная интервенция ничего не решили, и Афганистан и по сей день продолжают сотрясать политические и военные конфликты…

В феврале 1925 года в Турции вспыхнуло восстание курдов, продолжавших мечтать о независимом Курдистане. Никогда не любившим центральную власть свободолюбивым племенам не нравился установленный над ними после провозглашения республики контроль и ставший куда более жестким сбор налогов, и как только разразился мосульский кризис, несколько курдских офицеров дезертировали из брошенной против айсоров турецкой армии и отправились в занятые англичанами северные провинции Ирака. Все они были связаны с тайной курдской националистической организацией «Азади» («Свобода»).

Ее лидер полковник Халит Джибран был арестован, и опасавшийся такой же участи шейх Саит выступил против центрального правительства. В считанные дни восстание охватило четырнадцать вилайетов, и командующий воинами за веру Саит заявил на весь мир о своем желании восстановить нарушенные анкарскими безбожниками законы ислама. Захватив несколько провинциальных центров, Саит установил блокаду Диярбакыра, который он намеревался превратить в будущую столицу своего государства.

Мечтавший о возвращении Исмету кресла премьера Кемаль (Ататюрком он станет только в середине тридцатых годов) очень тонко сыграл на создавшемся положении, и как только в столицу стали поступать тревожные известия о продвижении курдов в глубь страны, он сразу же вызвал Исмета в Анкару.

Со свойственной ему жесткостью Исмет обвинил во всех свалившихся на страну бедах вытеснившего его из премьерского кресла Али Фетхи, и, видимо, уже догадываясь об участи, уготованной ему Кемалем, тот не стал оправдываться. «У меня, — холодно ответил он, — не было никакого желания пачкать руки в крови без особых на то оснований!» И тогда заговорил сам Кемаль. «Политика должна быть решительной, — заявил он, — и революцию должен закончить тот самый человек, который начал ее!» Воспользовавшись еще большим ухудшением обстановки, он сумел-таки навязать меджлису «решительного» Исмета, которому и надлежало, по словам самого Кемаля, «закончить революцию».

Тем временем с томиками Корана и шашками в руках курды продвигались в глубь страны, занимая деревню за деревней. «Ислам не может существовать без халифата! Давайте все вместе восстановим его и уничтожим правительство безбожников!» — убеждали они крестьян и повсюду расклеивали большие листы бумаги, на которых огромными буквами было написано: «ДОЛОЙ РЕСПУБЛИКУ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СУЛТАН-ХАЛИФ!»

Старания мятежников не пропали даром, и их глас был услышан в Стамбуле, по-прежнему враждебно настроенном к Кемалю, и в тайных исламистских организациях, и в редакциях оппозиционных газет, и даже в центральной администрации. И снова Кемаль решил воспользоваться моментом, дабы еще больше укрепить свою власть. Не мудрствуя лукаво, он предложил принять закон о смертных наказаниях не только в районе восстания, но и на всей территории страны. Так появился печально знаменитый закон «Об охране порядка», предоставивший правительству исключительные полномочия в борьбе с народными выступлениями и любой оппозиционной деятельностью и разрешавший ему с одобрения только одного президента закрывать любые организации.

В тот же день были созданы суды независимости в Анкаре и Диярбакыре, и их председателями были назначены преданные Кемалю Лысый Али и Мазхар Мюфит. «Не надо ждать, когда реакционеры успокоятся, — напутствовал их Кемаль, — надо действовать и действовать!» И надо отдать им должное, они действовали! 6 марта правительство сделало серьезное предупреждение издаваемому либеральным журналистом Ахметом Эмином «Ватану», а выступивший на следующий день Кемаль заявил о врагах нации, «пытавшихся спрятать свои истинные намерения под маской религии и своей активностью по всей стране рассчитывавших ослабить государственную власть». «Непременным условием благополучия и экономического развития страны, — заявил он, — является спокойствие, безопасность и порядок, и такой порядок будет установлен!» Как утверждали близкие к нему люди, он очень жалел в те дни о том, что так и не настоял на введении в стране военного положения. Несмотря на все принимаемые «решительным» Исметом меры, восстание набирало все большие обороты, и встревоженный успехами сорока тысяч повстанцев Кемаль начал частичную мобилизацию.

Положение было настолько серьезным, что меджлис пошел на беспрецедентную меру и 17 февраля заменил продолжавший давить на крестьян тяжким бременем ашар денежным налогом. Но сделано это было отнюдь не от большой любви к крестьянам. Правительство очень опасалось, как бы вслед за курдами не восстало и доведенное до полной нищеты турецкое крестьянство. И как знать, не вспомнил ли в тот исторический для страны день Кемаль стамбульское кафе и того прочитавшего ему экономическую лекцию и затем арестованного шпионами Абдул Хамида пьяненького преподавателя истории…

И все же курды были обречены, правительство держало «под ружьем» около десяти дивизий, и не им было бороться с теми, кто прошел через ад Иненю и Сакарьи и видел горящий Измир. В середине апреля главные силы мятежников были разбиты, шейх Саид вместе с другими руководителями восстания был схвачен и вместе со своими ближайшими сподвижниками повешен перед самой большой мечетью Диярбакыра. До самой последней минуты он сохранял удивительное хладнокровие и прежде чем подняться на эшафот, с улыбкой сказал председателю трибунала: «Делайте свое дело, мы с вами рассчитаемся на последнем суде!»

Но по большому счету дело только начиналось, поскольку Кемаль решил воспользоваться восстанием курдов для расправы с оппозицией, всегда означавшей по образному выражению одного из политиков прошлого «в этой стране революцию». И благовидный предлог для этого был незамедлительно найден! В отличие от поставившего единственной целью восстановление исламских порядков Саита его ближайший сподвижник майор Касым Джибран, не без основания заподозренный в сотрудничестве с турецкими спецслужбами, много и как-то уж чересчур охотно говорил о Прогрессивной республиканской партии, являвшейся идейным вдохновителем повстанцев!

Более того, в руках судей оказалось письмо другого близкого к Саиту полевого командира. «Я не сомневаюсь, — писал тот, — что партия Карабекир-паши не откажет нам в своей поддержке…» Конечно, его надежды вовсе не означали участия оппозиционной партии в восстании, но это уже мало кого волновало, и анкарский суд независимости отдал приказ обыскать все помещения, принадлежавшие прогрессивистам. И стоило «Танин» только заикнуться об этих «рейдах», как ее главный редактор был арестован, а восемь из четырнадцати стамбульских газет закрыты. Ну а остальным было настоятельно «рекомендовано» воздержаться от какой бы то ни было критики и запрещено употреблять в своих статьях некоторые слова. С того времени сам Кемаль ни разу не произнес слово «курд».

Принципиальный противник политического сепаратизма, он не допускал даже самой мысли о каких-то там национальных автономиях и суверенитетах, и не случайно проводимую им в отношении курдов политику курдские националисты называли «политикой отрицания».

Идеалом Кемаля было единое государство с турецким языком и литературой. Поэтому в декабре 1926 года министерство культуры уже официально запретило употребление таких слов, как «курд», «лаз» и «черкес», поскольку они «нарушали единство турецкой нации». Было исключено из обихода и такое слово, как «диктатура», и надо было обладать завидной смелостью, чтобы произнести его.

После разгрома оппозиционной партии открытого давления на Кемаля уже не было, хотя его бывшие соратники по-прежнему выступали против авторитарного правительства и требовали сохранения демократических норм. Но Кемалю, вкусившему абсолютной власти, все эти детские разговоры были уже неинтересны, и он не собирался выпускать бразды правления из своих рук. Благо, что его ближайший сподвижник Исмет был полностью согласен с ним.

«Правительство, — говорил он, — есть не что иное, как высшее командование на войне, и все возражения должны вноситься до того, как принят план генерального сражения. После этого следует только подчиняться принятым решениям, но никак не обсуждать и уж тем более не сопротивляться им! Что же касается политической борьбы, то, конечно, она допустима, но только в тех странах, которые в достаточной степени цивилизованные и политически зрелые. Турция пока к ним не относится, следовательно…» Делайте соответствующие выводы!

И они были сделаны! В Анкару в сопровождении профессионального преступника Измаила по кличке «Лаз» прибыл один из самых ярых противников Кемаля Зия Хуршит. Близкий друг убитого охранниками Кемаля Али Шюкрю до сих пор не мог успокоиться из-за своего изгнания из меджлиса и ненавидел Кемаля. В Анкаре он встретился с некогда видным деятелем «Единения и прогресса» и Прогрессивной партии Ахметом Шюкрю и с Арифом, удаленным Кемалем от себя.

Откинув совершенно ненужную дипломатию, они сразу же заговорили о покушении на Кемаля. А договорившись, попытались привлечь в свои ряды Рауфа и некоторых других лидеров распущенной партии. Но все было напрасно, никто даже и слышать не хотел об участии! А Рауф, так и не сумевший отговорить их от этой опасной затеи, поспешил уехать за границу. Не желая быть скомпрометированным подобными знакомствами, он тем не менее по каким-то причинам, ведомым только ему, ни единым словом не обмолвился властям о готовящемся на президента покушении. И как знать, не надеялся ли он в глубине души вернуться в уже свободную для него Турцию после того как Кемаля не станет!

Подготовка к покушению шла полным ходом, и поначалу заговорщики намеревались покончить с Кемалем в Анатолийском клубе, где президент часто играл в карты с членами дипломатического корпуса. Однако из-за некоторых технических сложностей им пришлось отказаться от этой затеи, и в конце концов с Кемалем было решено покончить в Измире, где у Шюкрю был надежный человек по кличке Сары Эфе (Желтый храбрец).

Покушение планировалось совершить на одной из улиц, где президентский автомобиль всегда снижал скорость. Заговорщики намеревались открыть огонь из пистолетов, а затем для большей верности бросить в машину гранату.

Однако один из них не выдержал напряжения и выдал своих сообщников. Все они были мгновенно арестованы, и прибывший в Измир президент сам допросил Зию Хуршита, тот подтвердил наличие заговора, и Кемаль вызвал в Измир Суд независимости.

Судьи принялись за работу, и уже очень скоро «выяснили», что непосредственными организаторами покушения на президента являлись… бывший министр финансов Османской империи Джавит и наиболее близкие к нему люди. Было ли это на самом деле так, или так хотелось видеть желавшим угодить Кемалю судьям? На этот вопрос не ответит уже никто и никогда! Конечно, устранение Кемаля было выгодно многим политикам, как бывшим, так и настоящим, но одно дело желать его устранения, и совсем другое готовить его!

Ни сам Джавит, ни окружавшие его люди никогда не занимались подрывной деятельностью и не критиковали режим публично, отводя душу на своих встречах. Однако Суд независимости подобные мелочи уже не интересовали, и ему было достаточно собственной версии! Да и о чем еще было говорить, когда складывалась весьма интересная комбинация! Зия Хуршит в клубе прогрессивистов в Анкаре, уже арестованные и доставленные в Измир лидеры Прогрессивной партии, знавшие о заговоре и, наконец, бывшие члены «Единения и прогресса»! Чего же еще надо! Да и когда еще предоставится такой удобный случай одним ударом покончить со всеми врагами Кемаля, если он, конечно, предоставится вообще!

Больше всех на суде откровенничал Сары Эфе, сразу же заявивший, что деньги на организацию покушения им давали связанные с прогрессивистами Кара Кемаль и Джавит! И мало кто из слушавших этого молодца сомневался в том, что он обыкновенный провокатор.

Да он и сам невольно подтвердил это, когда обвинитель потребовал для всех обвиняемых в заговоре с целью свержения правительства смертной казни. Все оживление разом исчезло с его лица, и он в отчаянии воскликнул: «Никто даже не обратил внимания на мои услуги!» Но если Джавид и компания мало волновали Кемаля, то участь бывших друзей не могла оставить равнодушным даже его, всегда беспощадного к своим врагам. И без особого энтузиазма и блеска в глазах он сказал пришедшим поужинать с ним Исмету и Фахреттину: «Лысый Али намерен повесить наших генералов вместе с другими!» Сразу же уловив сквозившее в каждом слове их хозяина нежелание отправлять своих бывших друзей на виселицу, генералы приняли игру, и с несвойственной ему дипломатичностью Фахреттин заметил: «У меня нет ни малейшего сомнения в том, что вы лучше нас знаете, что надо делать. И все же меня не покидает ощущение, что вы проявите милосердие!»

Солидарен с ним был и тонко уловивший настроение Кемаля Исмет. «Если вы помилуете их, — со смиренной улыбкой произнес он, — нация еще больше будет прославлять вас!»

«Ну и прекрасно! — удовлетворенно кивнул, ничего другого и не ожидавший от своих собеседников Кемаль, и испытующе взглянул на Исмета. — Надеюсь, мы можем быть уверенными в будущем?» «Я, — сразу же заверил его тот, — обещаю вам проявлять необходимую твердость!» «Ну что же, — усмехнулся Кемаль, — в таком случае мне надо еще раз поговорить с Али!»

Утром Кемаль уехал в Анкару и всю дорогу с увлечением читал французский роман. В тот же день Неджип Али вынес тринадцать смертных приговоров и оправдал Карабекира, Али Фуада, Рефета и Джафера Тайяра. Но как только они появились на улице и окружившая их огромная толпа принялась скандировать «Слава Аллаху, спасшему наших пашей!», Лысый Али недовольно покачал головой: похоже, все начиналось сначала! Увидев приветствовавших их людей, Али Фуад взглянул на Карабекира. «Ну вот, — негромко заметил он, — теперь мы оправданы полностью!»

Тот грустно покачал головой, снова и снова вспоминая тот день, когда он так неосмотрительно поддался влиянию Кемаля и не арестовал его по приказу султана. Что же касается шагавшего рядом с ним Али Фуада, то ему было не до воспоминаний и он был несказанно счастлив своему чудесному спасению!

Очень скоро он снова сойдется с Кемалем, и на первом же обеде тот скажет ему: «Только ради вас я даровал прощение всем остальным!» По всей видимости, это будет правдой, поскольку Кемаль и на самом деле был расположен к Али Фуаду, с которым его связывали воспоминания юности. Со временем будет прощен и допущен в большую политику Рефет. С изгнанными из страны Карабекиром и Рауфом Кемаль разошелся уже навсегда…

Второго августа 1926 года в Анкаре начался процесс над бывшими юнионистами, и теперь их обвиняли не только в участии в заговоре против Кемаля, но и в «безответственном поведении», позволившем втравить Турцию в Первую мировую войну, в коррупции лидеров и страданиях народа. И роль первой скрипки по-прежнему отводилась Джавиту, что, возможно, совершенно не соответствовало действительности.

«Джавит, — писал о нем близкий к Кемалю Фалих Рыфкы, — не был революционным террористом… Напротив, это был в высшей степени цивилизованный человек. Начиная с Лозаннской конференции, где он являлся советником турецкой делегации, он встал в оппозицию, поскольку всегда считал, что без помощи Запада мы не в силах создать мощное государство. И Кемаль и Исмет были солдатами, и анкарское правительство по своей сути являло собою военную диктатуру, для которой республика являлась только маской. Джавит был прирожденным финансистом и рассматривал национализм как нечто, весьма ограничивающее возможности развития. Он был патриотичен и честен, и единственным его недостатком были самонадеянность и гордость…»

Что ж, возможно, так оно и было, и все же причины конфликта между Кемалем и Джавитом были куда серьезнее, нежели предъявленное ему обвинение. Джавит был не меньшим модернистом, чем сам Кемаль, хотя и не верил в способность народа построить мощную экономику без посторонней помощи. И именно поэтому он был очень опасен для Кемаля.

В Турции у него были последователи, и для компрадорской буржуазии и желавших сотрудничать с Западом политиков Джавит был самой подходящей фигурой. Он был масоном, имел обширные связи с деловыми кругами Запада и пользовался репутацией знающего и умного человека.

Сыграло во всей этой страшной истории свою зловещую роль и ближайшее окружение Кемаля, не намеренное впускать в свои ряды какого-то салоникского «еврея Джавита»! Сам Кемаль был свободен от подобных предрассудков. Ведь его самого обвиняли в принадлежности к сынам Израиля, и как-то он даже сказал другу детства Нури Джонкеру: «Некоторые говорят, что поскольку я родился в Салониках, то я еврей. Но при этом они почему-то забывают, что родившийся на Корсике Наполеон был итальянцем, и тем не менее он вошел в историю как француз! И любой человек должен служить тому обществу, которое окружает его!»

За время следствия Кемаль получил огромное количество петиций от самых различных организаций, умолявших проявить милосердие. Влиятельные евреи из Нью-Йорка, Лондона и Берлина, могущественные финансисты из многих стран мира, известные масоны и даже члены некоторых европейских правительств просили помиловать Джавита. Однако подобное заступничество делало его в глазах Кемаля еще опаснее, и он остался непреклонен.

«Правосудие, — заявил он в своем интервью французским журналистам, — иногда судит невиновных, однако История наказывает всегда виноватых! Эти люди хотели убить меня. Но не это самое главное. Я рисковал своей жизнью сотни раз на полях сражений и завтра снова буду рисковать ею, если в этом возникнет необходимость. Но они посягнули на будущее турецкого народа, и поэтому я не имею права на снисходительность!»

Да и какую еще снисходительность мог проявить Кемаль к человеку, который во всеуслышание заявил на суде: «Страна находится в очень тяжелом положении. Гнев нации постепенно поднимается против руководителя правительства, у которого кроме амбиций и плохих способностей больше ничего нет! И этот процесс не что иное, как попытка повернуть против нас общее недовольство. Обвиняя нас в саботаже, правительство хочет спрятать истинные причины своего поражения. А они лежат в полной некомпетентности тех, кто нами правит и в абсурдности программы, разработанной Гази. Никакие планы не будут реализованы по той простой причине, что они уже изначально нереальны! Кемаль-паша великий полководец, и будет куда лучше, если он вернется в казарму и займется теми вопросами, которые хорошо знает! Господа, не будьте же ни простофилями, ни соучастниками этого преступления!»

Однако выслушавшие его «господа» и не подумали внимать этому призыву, и 26 августа Джавит и еще несколько человек были приговорены к смертной казни, а находившиеся в Европе Рауф и Рахми — к десяти годам тюремного заключения.

Понимал ли сам Кемаль, какую светлую голову теряет? Да, конечно понимал и, как говорят, даже собирался помиловать финансиста, но как только Рауф стал раздувать сразу же подхваченные за границей слухи о том, что весь этот процесс инсценирован им самим, Кемаль отказался от своего намерения. «В таких обстоятельствах, — заявил он, — мое вмешательство только бы подтвердило высказанные всеми этими людьми предположения!»

Можно ли верить в подобное откровение Кемаля? Если и да, то, наверное, только в той степени, в какой вообще можно верить политикам. Несомненно другое: Кемаль никогда до конца не верил юнионистам, чья всевозрастающая активность была отмечена как внутри страны, так и за ее рубежами, и рано или поздно ему все равно пришлось бы разбираться с ними.

Ну и, конечно, он был политиком, а какой политик не воспользовался бы представленным ему шансом не только окончательно разгромить оппозицию, но и запугать всех недовольных!

С непроницаемым лицом просмотрел Кемаль привезенные ему Лысым Али приговоры. Среди приговоренных к смерти был и полковник Ариф, наверное, единственный человек в мире, которому Кемаль некогда открывал свою душу. Но ни один мускул не дрогнул на лице Гази, когда он, положив сигарету в пепельницу, вместе с другими обвиняемыми подписал смертный приговор и своему бывшему товарищу.

Ровно в полночь приговоренных к смерти вывели на тюремный двор, где стояли четыре виселицы. Риза Нури горько усмехнулся. «Большинство из уже казненных повинны во многих преступлениях, — громко произнес он, — но все они были совершены раньше, а сейчас всех их повесили ни за что!»

Джавит насмешливо взглянул на него. Наивный, он даже сейчас не понял того, что его преступление заключалось только в том, что он пошел против Кемаля…

А в Чан-кайя в это время звучала музыка и танцевали пары. Мужчины были во фраках, женщины в вечерних платьях. Кемаль принимал их в вестибюле в черном фраке с белой гарденией в петлице. Два оркестра играли в ярко освещенных салонах. Пышный стол ломился от угощений. Поражало обилие цветов. Шампанское лилось рекой. Кемаль был настоящим королем бала и поразил всех пришедших к нему своим прекрасным настроением, в каком его давно уже не видели.

Он шутил и громко смеялся, что в последнее время с ним бывало довольно редко. «Танцуйте, танцуйте все! — подбадривал он гостей. — Веселитесь! Прошу вас!» И пары кружились под звуки громкого джаза.

Становилось жарко. Испарения потных тел, дыхание, наполненное винными парами, духи смешанные с потом, все это создавало удушливую атмосферу. Но сквозь наполненные табачным дымом комнаты раздавался все тот же звенящий металлом голос: «Танцуйте! Веселитесь! Прошу вас!»

В половине первого к Кемалю подошел Лысый Али и деловито доложил о том, что «все прошло без инцидентов». Кемаль закурил сигарету и вышел на балкон. В ярком лунном свете его лицо казалось бледнее обычного, а слегка прищуренные глаза приобрели весьма неожиданный даже для него светло-стальной цвет. Он стряхнул пепел и, бросив окурок, снова закурил. Так, куря одну сигарету за другой, он долго смотрел в направлении Анкары. Вот и все, его враги были мертвы…

Кемаль долго дышал посвежевшим ночным воздухом, напоенным тяжелым ароматом посаженных им цветов. Потом вернулся в дом. Еще танцевало несколько пар, а сидевший в гордом одиночестве в углу Лысый Али допивал очередной стакан с ракы. Окинув присутствующих брезгливым взглядом, Кемаль едва слышно процедил сквозь зубы: «Какие же вы все собаки! И одна хуже другой!» Грубо оттолкнув кинувшегося к нему Лысого Али, он вернулся в кабинет, налил из стоявшей на столе бутылки стакан ракы, залпом выпил его и поморщился. Никогда еще он не испытывал такого презрения к человеческому роду, как в эту душную ночь…

В тот день Садат проснулся необычно рано — 6 октября 1973 года во время арабо-израильской войны египтянам удалось преодолеть «линию Барлева», и с тех пор в день победы устраивался военный парад.

Садат встал с кровати, потянулся и с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что ему не хочется никуда ехать. С каким бы удовольствием он остался дома, но увы! Долг превыше всего…

Позавтракав и просмотрев утренние газеты, Садат облачился в голубой парадный мундир главнокомандующего вооруженными силами и приколол на правую сторону груди орден «Звезда Синая», а на левую — орденские колодки в восемь рядов. Через правое плечо повязал широкую зеленую ленту. А вот бронежилет надевать не стал. И не потому, что ничего не боялся — сшитый в Лондоне по специальному заказу парадный мундир оказался тесноватым. Поцеловав жену, Садат спустился вниз и в сопровождении восьми телохранителей сел в черный бронированный «кадиллак». Но направился он не на парад. Сначала он посетил могилу старшего брата Афифа, затем вместе с вице-президентом Хосни Мубараком и министром обороны Мухаммедом Абдель Халимом Абу Газзаля побывал на могиле Неизвестного солдата и постоял у мавзолея Гамаля Абдель Насера. И только после всего этого он направился на площадь, где должен был состояться парад.

В 11:1 °Cадат занял свое место на президентской трибуне. Справа расположились Хосни Мубарак и государственный министр султаната Оман Шабиб Бен Теймур, единственного арабского государства, которое не разорвало с Египтом отношений после подписания кемп-дэвидских соглашений.

В 11:20 почтенный хаттаб прочитал текст из Корана, затем к микрофону подошел министр обороны. Он поблагодарил США за оружие и скомандовал войскам торжественный марш. Через несколько минут появились первые шеренги солдат. Монотонный ход парада несколько оживил выброшенный на площадь десант. Они приземлились прямо перед президентской трибуной и приветствовали своего президента.

Как только десантники, одетые в пестрые маскировочные комбинезоны, покинули площадь, на ней появилась колонна мотоциклистов. Не успели они покинуть площадь, как над ней пролетела пятерка «миражей», которые, завладев вниманием всех присутствующих, принялись крутить фигуры высшего пилотажа. И, наверное, именно из-за этого почти никто не заметил колонну грузовиков с прицепленными к ним орудиями.

Неожиданно для всех один из них свернул в сторону трибуны и остановился. Произошло то, чего никто не ожидал. Из кабины грузовика выпрыгнул офицер и, швырнув в трибуну гранату, достал из кабины крупнокалиберный пулемет. Из кузова полетела другая граната, и на асфальт спрыгнули трое сидевших в грузовике солдат. Халед Исламбули, как звали офицера, бросил третью гранату, которая не взорвалась. Тогда на трибуну полетела четвертая граната, но ее осколки не причинили никому вреда.

Садат вскочил со своего кресла и произнес: «Этого не может быть!» Однако он ошибался. «Это» не только могло быть, но уже случилось, и в следующее мгновение чемпион египетской армии по стрельбе Хусейн Аббас Али дал по нему первую очередь. Обливаясь кровью, Садат упал на трибуну. Охрана президента открыла ответный огонь по нападавшим.

Всего несколько секунд назад праздничная и нарядная, трибуна представляла собой страшное зрелище. По ней метались окровавленные люди в блестящих орденами одеждах и бегали охранники. В лужах крови лежали убитые. Над трибуной слышались стоны и крики.

Бездыханное тело Садата погрузили в бронированный вертолет, и по приказу жены Садата отвезли в Маади, где находился военный госпиталь. Два часа бригада из одиннадцати врачей пыталась привести президента в чувство, но все было напрасно. По меньшей мере две из полученных им ран оказались смертельными.

Так закончил свой жизненный путь президент Египта. Предчувствовал ли он близкую смерть? Судя по всему, да, и как потом вспоминала его жена, незадолго до 6 октября муж однажды изменился в лице и с несказанной тоской произнес: «Я скоро увижусь с Аллахом… Скорее всего до конца года…»

Садата похоронили 10 октября. На его могиле появилась выбранная им самим же надпись: «Мухаммед Анвар Садат — герой войны и мира».

Садат был убит 6 октября, и судя по всему именно эта цифра была для него мистической. 6 февраля 1938 года он закончил военное училище, 6 января 1946 года участвовал в покушении на египетского министра Амина Османа, за что и был уволен из армии, 6 января 1950 года был восстановлен в армии, 6 октября 1973 года начал войну против Израиля и, наконец, 6 октября 1981 года был убит…

Тем временем вовсю шли допросы покушавшихся на Садата. Все они оказались военными и являлись членами организации «Аль-Джихад» («Священная война»), созданной после визита президента Египта в Иерусалим и целью которой было убийство Садата и создание исламского государства. И поначалу руководители «Аль-Джихада» собирались убить Садата с помощью летчика-камикадзе, который должен был врезаться на своем самолете в трибуну.

Затем планировали убить президента в его резиденции Канатир, потом в поезде. Но в конце концов от всех этих планов пришлось отказаться из-за слишком сложного технического осуществления. Заговорщики снова вернулись к идее покончить с Садатом на параде и разработали ту самую операцию, которую назвали «Убить фараона» и которую они так успешно осуществили 6 октября…

Следствие закончилось быстро, все обвиняемые сознались в содеянном и были приговорены к смерти. Но и по сей день так и осталось неизвестным, кто же стоял за группой Халеда Исламбули.

А в том, что все эти люди были простыми исполнителями, нет сомнения. Слишком уж тщательно было подготовлено покушение, да и осуществлено оно было, говоря откровенно, в условиях весьма неподходящих для любого политического убийства. Все близлежащие улицы и переулки были блокированы полицией. Даже самых почетных гостей обыскали самым тщательным образом, пропустив через специальные детекторы.

Служба безопасности проверила оружие принимавших участие в параде солдат и офицеров и не обнаружила ни единого боевого патрона. И в то же время группа Исламбули умудрилась через все эти многочисленные проверки пронести к трибуне целый арсенал! А как он сумел заменить троих отпущенных в увольнение солдат своими людьми? Мало того, что устав египетской армии запрещает за день до парада покидать казарму, так еще за этим следили специальные люди! И тем не менее…

А запрещение министра обороны останавливаться перед трибуной любому транспортному средству? И почему, когда грузовик все же остановился перед ней, по нему сразу же не был открыт огонь, как требовал того приказ министра обороны? Ну а как объяснить тот вопиющий с точки зрения любой службы безопасности факт, что за несколько секунд до покушения чуть ли не все телохранители покинули свои места, с которых им строжайше было запрещено уходить? Если все это пусть и преступная, но халатность, то как же тогда объяснить то, что, несмотря на резолюцию военной разведки, Исламбули все же допустили на парад?

Все это кажется весьма странным, поскольку за последние годы служба безопасности президента стала представлять собой очень мощную и довольно многочисленную структуру, куда случайные люди не попадали. Практически вся техника была американской, а сами охранники тренировались под руководством высококлассных американских инструкторов. И остается только в очередной раз воскликнуть: как же могли аж восемь(!) специальных служб допустить подобное! И почему между президентом и проходившими мимо трибуны войсками не оказалось ни одного охранника?

Конечно, можно ссылаться и на упоминавшуюся в ходе следствия нелегальную экстремистскую организацию «Ат-Тафкир валь-Хиджра» («Искупление и исход»), которая не только преследовала, но жестоко наказывала всех тех, кто, по ее мнению, отклонялся от «правильного» религиозного пути.

Как-никак, а ее вождем был тот самый Сайид Кутб, казненный после покушения на президента Насера.

Есть один вопрос, который не касается службы безопасности, и тем не менее бьет прямо в цель. Кому было выгодно убийство Садата? Только лишь религиозным фанатикам, которые по сути дела оказались (да и не могли не оказаться) смертниками? И как тут не вспомнить премьер-министра Израиля Ицхака Рабина, который без обиняков заявил, что за покушением на Садата стоит… администрация Рейгана, точно так же, как за падением шаха Ирана стояла администрация Картера!

Вполне возможно, но… вряд ли. Ведь именно Садат вернул американцев в Египет после того, как Насер изгнал их, перевооружил с их помощью армию и изменил экономическую и социальную политику Египта. Он считал США единственной силой, способной помочь ему в мирном урегулировании с Израилем. И даже при всем желании весьма трудно найти веские причины, которые толкнули бы американцев устранить его. Почему же тогда ни Рейган, ни Буш не полетели на похороны египетского президента? Увы, на этот вопрос могут ответить только они сами…

Можно предположить, что американцы не могли не видеть, что Садат уже почти израсходовал весь свой «политический капитал» и оказался в изоляции как внутри Египта, так и в арабском мире. А коль так, утверждают сторонники «американской версии», то его надо было менять. Но был ли у них на примете устраивавший их во всех отношениях человек? Судя по тогдашней политической номенклатуре Египта, нет…

Конечно, все может быть в этом мире, но и по сей день известно только то, что Садата убила организация «Аль-Джихад», и пока нет никаких других доказательств, все домыслы об истинных организаторах покушения на президента Египта так и останутся домыслами. Спецслужбы, без которых вряд ли обошлось и это громкое политическое убийство, умеют хранить свои тайны…

Когда Али Хасан Саламэ 22 января 1979 года уселся в свой роскошный «Шевроле», мало кто обратил на это внимание. Да и что тут особенного? Миллионы людей во всем мире каждый день садятся за руль своего автомобиля и едут по своим делам. И все же несколько ничем не примечательных мужчин внимательно следили за арабом. И только он отъехал на несколько десятков метров, как один из них нажал на кнопку взрывного устройства.

Страшный взрыв разнес «Шевроле», и приехавшим на место происшествия пожарным и полицейским представилось страшное зрелище: среди обломков машины горели куски человеческого мяса.

Убедившись, что Саламэ мертв, человек, нажавший на кнопку, зашел в телефонную будку и набрал номер телефона своего начальника в Тель-Авиве. А еще через час премьер-министр Израиля Бегин получил весьма интересное донесение от руководителя МОССАДа, в котором тот сообщал ему о каком-то закрытом счете. Надо полагать, что в тот же день подобное сообщение было получено и Голдой Меир, по личному указанию которой в сентябре 1972 года директор МОССАДа получил приказ как можно быстрее разобраться с арабскими террористами, которые устроили кровавую бойню в столице XX Олимпийских игр Мюнхене.

Это сейчас СМИ России, на своем опыте познавшей, что такое терроризм, во весь голос трубят о каждом теракте. Но тогда, тридцать лет назад, об убийстве членов команды Израиля было упомянуто скорее по обязанности, нежели по желанию. СССР всегда выступал за «правое» дело арабов, вооружал их, направлял к ним военных советников и дружил с Ясиром Арафатом. Конечно, сам Арафат сразу же открестился от «Черного сентября» и всего содеянного им, но как стало известно, в те трагические дни он постоянно поддерживал связь с руководителями операции Хасаном Саламэ и Абу-Даудом.

Да и какое могло быть сочувствие Израилю, если фехтовальщик Владимир Налымов послал, как говорили, по матушке спортсмена, который в обмен на какой-то значок протянул ему звезду Давида! Но еще удивительнее была реакция Моше Вайнберга, который осмелился вручить советскому человеку, признававшему только одну звезду в мире, изделие с шестью концами! Он рассмеялся и ответил в том же духе, чем несказанно подивил Налымова. Но ничего удивительного в употреблении Моше ненормативной лексики не было, поскольку он провел детство в СССР. И можно себе представить изумление и негодование Налымова, когда всего через день он увидел портрет Моше в траурной рамке. Именно он стал первой жертвой террористов из палестинской организации «Черный сентябрь»…

Ну а началось все с непростительной халатности. Трудно сказать, что делали охранники олимпийской деревни ночью 5 сентября, но, вернее всего, спали. Иначе как же можно было не заметить целую группу людей с большими рюкзаками за спиной, в которых было спрятано оружие, перелезавших через ограду? То, как это оружие доставлялось в Мюнхен, достойно отдельной детективной повести. Да и как можно без особых проблем доставить из Болгарии в ФРГ несколько автоматов через Югославию, Венгрию и Чехословакию, входивших в социалистический лагерь? Не очень понятна позиция и тех почтальонов, которые видели террористов и не сказали о них никому ни слова. Впрочем, от людей, которые в три часа ночи не переходят улицу, если горит красный свет, другого требовать сложно.

Оказавшись в деревне, террористы быстро достали оружие и ворвались в комнату судьи по классической борьбе Йосефа Гутфрейнда. А когда тот попытался поднять шум и предупредить своих товарищей о грозящей им опасности, арабы открыли огонь.

Стреляли они пока, правда, в воздух, но всем было понятно, что добром вся эта затея не кончится! Не для того пробирались эти люди в Мюнхен через всю Европу! И автоматы, которые они держали в руках, должны были обязательно выстрелить! Моше Вайнберг, который отказался показать комнаты, где жили остальные члены израильской олимпийской команды, к этому времени был уже ранен. Единственное, на что он согласился, так это показать комнаты, где жили борцы и штангисты, надеясь, видимо, на то, что хорошо тренированные спортсмены сумеют постоять за себя и спасти остальных. Да и что ему, истекавшему кровью, еще оставалось?

Однако борцы не спасли, количество заложников достигло двенадцати человек, одному из них удалось убежать, воспользовавшись нерасторопностью террористов, которые повели захваченных ими спортсменов на выход. Попытался вырвать у одного из арабов автомат и Моше, но был буквально перерезан пополам автоматной очередью. И теперь для террористов дороги назад уже не было.

Целью акции являлось освобождение из израильских тюрем почти трехсот палестинцев. Ну и, конечно, основательно попугать мировое сообщество и заставить его считаться с их требованиями. После убийства Моше задача намного осложнилась, поскольку вся полиция Мюнхена и служба безопасности ФРГ были подняты на ноги!

Террористы не придумали ничего лучшего, как выбросить тело несчастного Вайнберга на улицу для демонстрации миру серьезности своих намерений. Затем появился ультиматум, написанный на каком-то измятом листке бумаги, и на встречу с их главарем поспешил министр внутренних дел ФРГ Г. Геншер. По всей вероятности, он о чем-то договорился с террористами, поскольку те уже не стреляли и ограничились только осмотром местности вокруг дома, в котором находились заложники. Более того, сам Саламэ проводил Геншера до его вертолета, приземлившегося прямо в олимпийской деревне.

В одиннадцатом часу вечера террористы загнали заложников в три предоставленных им вертолета и отправились на военный аэродром Фюрстенфелдбрюке, где всего через час служба безопасности нашла труп Йосефа Романо с ножом в спине и простреленной головой. Как видно, сопротивление арабам оказал не только Вайнберг.

Все было готово к отлету «Боинга 727», заказанного террористами. Тем не менее пятеро арабов, опасавшиеся службы безопасности, принялись внимательно осматривать территорию аэродрома, в то время как трое их подельников оставались в вертолетах. В это время случилось то, о чем так жалели впоследствии руководители антитеррористической операции: засевшие на крыше аэропорта снайперы, вместо того, чтобы дождаться, когда все террористы выйдут на взлетную полосу и будут представлять собой прекрасную мишень, ни с того ни с сего открыли по арабам стрельбу.

Как только прозвучали первые выстрелы, на аэродроме было выключено освещение, а когда свет загорелся снова, выяснилось, что убиты всего два террориста. Прекрасно понимая, что уйти им вместе с заложниками не дадут, один из преступников расстрелял четверых заложников, а другой бросил гранату в вертолет, где находилось еще пять еврейских спортсменов.

Вертолет мгновенно превратился в огромный костер, на который в ужасе смотрели все присутствующие на аэродроме. Так бесславно закончилась операция по захвату террористов из «Черного сентября». Трудно сказать, случайно ли представители именно этой организации устроили кровавое побоище в Мюнхене, но тот страшный сентябрь 1972 года на самом деле оказался черным…

Оставшимся в живых террористам удалось тогда скрыться, что тоже представляет собой определенную загадку. Хотя в конечном счете уйти от возмездия не удалось никому из них. МОССАД посчитала делом чести «получить по счету» с Саламэ и его подручных. Да и бывшая тогда премьер-министром Израиля Голда Меир не скрывала своего желания отомстить арабам, с которыми она конфликтовала с первого дня образования государства Израиль.

Несколько лет длились поиски участников кровавых событий в Мюнхене, и ни один из них не ушел от справедливого возмездия. Последним «по счету» заплатил тот самый Саламэ, с которого мы и начали наш рассказ.

Осенью 1978 года скоропостижно скончался папа Иоанн Павел I, который пробыл на папском престоле всего тридцать три дня. Мало кто верил официальной версии, и известный исследователь самых запутанных детективных историй писатель Дэвид Яллоп однозначно заявил: «Папа был убит!»

По его словам, скоропостижная смерть от инфаркта главы католической церкви, который никогда не страдал сердечными заболеваниями, отнюдь не являлась неожиданной для всех тех, кто был посвящен в закулисную жизнь Ватикана.

Какие основания были у него для столь категоричного утверждения? Прежде всего то, что появление патриарха Венеции в Ватикане стало слишком большой и не очень приятной неожиданностью для многих. Но еще большей неожиданностью стало его намерение провести реформы, сменить руководителей курии, провести ревизию финансовой деятельности Ватикана и уволить главу ватиканского банка.

Вечером 28 сентября 1978 года папа рассказал о своих планах своему руководителю дипломатической службы Жану Вийо, которого тоже намеревался отправить в отставку, и ушел в свою спальню.

Как выяснилось уже на следующее утро, это были последние слова самого высокопоставленного чиновника римской церкви. И хотя официальной версией его смерти явилась смерть от инфаркта, многие были уверены в том, что истинной причиной гибели папы явилось его стремление навести порядок и вывести на чистую воду чиновников от церкви во главе с архиепископом Марцинкусом, который давно был известен своими темными махинациями.

Более того, как поговаривали сведущие в делах Ватикана люди, Иоанн Павел I получил секретный доклад, в котором речь шла о тайных махинациях итальянской и американской мафий, которые использовали в своих делах связи с Марцинкусом и намеревались с его помощью отмывать деньги от продажи наркотиков, проституции и игорного бизнеса.

Место Иоанна Павла I занял кардинал Карло Войтыла, принявший имя Иоанна Павла II. Ну а собирался ли он продолжать политику своего предшественника, должна была показать сама жизнь.

13 мая 1981 года огромная площадь Святого Петра в Риме была заполнена верующими. В этот день отмечалось явление Богородицы трем пастушкам в поле у португальской деревни Фатима. Туристы, паломники, просто зеваки, — все ждали появления главы католической церкви Иоанна Павла II.

Вовсю дул сирокко — обжигающий ветер африканских пустынь, который долетал до Италии. В Италии очень не любят этот ветер, поскольку считают, что он способен свести с ума и очень часто приносит несчастье.

Ровно в пять часов вечера через ворота в соборной колоннаде на площадь выехал открытый джип белого цвета. Машина медленно проехала вокруг площади по узкому коридорчику, обозначенному легкими деревянными загородками. Сделав круг, машина остановилась, и из нее вышел одетый во все белое Иоанн Павел II. К нему потянулись тысячи рук. Папа улыбался, благословлял верующих.

Неожиданно раздались выстрелы, лицо папы исказилось от боли, и он стал медленно оседать на мостовую. На площади поднялась невообразимая паника, папу подхватили десятки рук, а стоявшие недалеко от него монахиня и карабинер бросились к стрелявшему. Им оказался довольно молодой человек восточного типа с надменным выражением лица.

Преступника отправили в полицейский участок, где он заявил следователю: «Я был один и стрелял в папу в знак протеста против американского и советского империализма!» Весьма странное, надо заметить, заявление! И если бы это на самом деле было так, что Агдже надо было бы стрелять в кого-нибудь из американских или советских лидеров.

Не сразу он признал и свою настоящую национальность и поначалу представлялся чилийцем, левым палестинцем. Но эта уловка не прошла, поскольку он не знал ни единого слова ни по-испански, ни по-арабски. К тому же в номере отеля «Иза», где остановился преступник, было найдено написанное им заявление, которое начиналось так: «Я, Мехмет Али Агджа, убил папу…»

После того как было выяснено подлинное имя террориста и его национальность, следователям не составило особого труда узнать, что за этим турецким профессиональным киллером тянется длинный кровавый шлейф, оставленный им на родине, и он уже давно разыскивается Интерполом. А известная газета «Франс суар» дала ему такую характеристику: «Али Агджа — это убийца-„звезда“». К этому времени уже стало известно, что он является боевиком крайне правой турецкой организации партии национального движения и ее молодежной секции, известной под названием «Серые волки», поддерживающей связи с крайне правыми во многих странах мира.

Агджа Мехмет Али родился в 1958 году в бедной крестьянской семье. В 8 лет начал работать водоносом, затем отправился на стройку в Малатью. С юности его кумирами были известный террорист Карлос и Гитлер, и первый свой привод в полицию он получил за сочинение антиармянских стихов.

В Малатье он стал членом организации «боскуртов», и в мае 1977 вместе с Оралом Челиком убил преподавателя философии местного лицея. Его заметили и включили в группу террористов, которым доверяли наиболее ответственные дела. После убийства главного редактора газеты «Миллиет» Абди Ипекчи, который активно выступал против террора, Агджу арестовали.

«Одиночка», как теперь стали именовать террориста номер один «Серых волков», со второй попытки умудрился бежать из военной тюрьмы Картал-Малтепе, что вызывает массу вопросов. А несколько дней спустя он написал в турецкую газету письмо такого содержания: «Западные империалисты посылают в нашу страну предводителя новых замаскированных крестовых походов — Иоанна Павла II. Если папа не откажется от своего официального визита в Турцию, я обязательно убью его. Это — единственная причина моего побега из тюрьмы». Забегая вперед, заметим, что Иоанн Павел II совершил визит в Турцию и остался жив.

Будучи заочно приговоренным к смерти, Агджа бежал в Иран, откуда под именем гражданина Индии Йогиндера Сингха отправился в Западную Европу. После недолгих странствий по Старому Свету он оказался наконец на площади Святого Петра и привел в исполнение свою угрозу.

Но сколько ни бились следователи, Агджа упрямо стоял на своем и выдвигал все ту же версию своего неприятия советского и американского империализма. «Это вождь крестового похода против моей религии, — заявил он, и именно он несёт ответственность за нападки Запада против ислама».

Суд установил, что Агджа действовал в одиночку и приговорил его к пожизненному заключению. В Италии это означает 29 с половиной лет тюрьмы. Если осужденный без нарушений отбывает этот срок, его выпускают на свободу. Однако Агджа выдержал всего три года и начал давать новые показания, в результате которых главными обвиняемыми стали граждане Болгарии С. Антонов, Т. Айвазов, Ж. Василев и турки Омер Багджи, Муса Челеби, Челенк, Орал Челик. Суд приговорил Багджи к трем годам, но он был освобождён в зале суда, остальные были оправданы за «недостаточностью доказательств».

Но если все-таки вдуматься, то всерьез воспринимать эту версию, конечно, нельзя. Не так просты профессиональные убийцы, чтобы попадаться средь бела дня по идеологическим причинам. И вполне возможно, что покушение на папу организовали те же самые люди, которые убили Иоанна Павла I.

Возможно и то, что именно они оказали давление на итальянское правосудие, и Али, «недотянув до звонка» целых десять лет, был выпущен на свободу! Чем же оказался так близок сердцу итальянских судей террорист, едва не отправивший на тот свет главу римско-католической церкви? Только лишь тем, что папа посетил Агджу в тюрьме и простил его? Так это чепуха, поскольку христианское прощение не имеет никакого отношения к уголовному кодексу.

Агджа много раз отказывали в переводе в турецкую тюрьму и вдруг освободили совсем! Почему? Из-за гуманизма, проснувшегося так неожиданно у итальянского правосудия? Вряд ли, и думается, причина досрочного освобождения Али Агджи кроется совсем в другом. Но чтобы понять ее, надо знать, как жил Агджа в тюрьме. А жил он, надо прямо сказать, плохо.

Сначала над ним издевались уголовники, а после того как к нему в доверие вошел тюремный священник, с Агджой стали работать офицеры итальянских спецслужб, которые требовали от него дать показания на… КГБ! Судя по всему, Агджа пошел им навстречу, и вот как описывает эту историю российский журналист Николай Паклин, который много занимался этим делом.

«Если я расскажу вам то, что мне известно, на сколько лет мне уменьшат приговор?» — спрашивает Агджа. «Не знаю, но, может быть, вместо пожизненного заключения отсидишь 20–25 лет», — отвечает адвокат. «Так много? „Службы“ обещали мне десять лет, если я заговорю…»

Однако в самый последний момент «службы» переиграли, и на новом процессе Агджа обвинил не СССР, а Болгарию. Ну а то, что болгарские спецслужбы выполняли волю КГБ, вытекало из этого обвинения само собой.

На новом процессе Агджа откровенно врал. Суд не поверил ни в какие болгарские спецслужбы и отказался признать Сергея Антонова виновным. Его освободили из-под стражи «за недостаточностью улик», а Агджа вернулся в тюрьму.

Но как выяснилось, ненадолго. Что заявит Али Агджа на этот раз? По всей видимости все что угодно, кроме правды. Ну а мы вряд ли узнаем, организовали покушение на папу те же самые люди, которые были причастны к смерти его предшественника, или таинственный «одиночка», который и на самом деле решил пострадать за веру…

В воскресенье 28 июня 1981 года у штаб-квартиры исламской республиканской партии царило необычайное оживление, ведь именно сюда съехались все самые видные партийные функционеры, которые по сути дела контролировали меджлис и правительство. На особое совещание партии прибыли четыре министра, шесть заместителей министров и более двадцати депутатов меджлиса.

Председатель партии аятолла Моххамед Хосейн Бехешти был весел и оживлен. Все задуманное им шло как по маслу, он и его партия с каждым днем набирали все больше очков и укрепляли свои и без того уже довольно прочные позиции. И он охотно раздавал интервью.

— Что мы намерены делать дальше? — переспросил он журналиста одной и самых влиятельных западных газет и тут же ответил: — Передать всю власть в руки духовенства! Но это вовсе не означает, что наша партия останется не у дел! Мы будем контролировать власть на всех ступенях, снизу доверху. Наши представители будут в министерствах, редакциях газет, общественных организациях. Для подготовки кадров, способных править страной, мы намерены использовать университеты, в которых проведем «культурную революцию»!

— Но ведь это же диктатура! — воскликнул журналист. — И что будут делать те, кто не согласен с вами?

— Называйте это как угодно, — пожал плечами аятолла, — нас мало волнует форма… Ну а что касается всех тех, кто не разделяет наших взглядов, все они просто-напросто уйдут!

Закончив на этом интервью, аятолла поспешил в зал, где все было уже готово к началу заседания, а журналист с недоумением смотрел ему вслед. Да уж куда яснее: все они просто-напросто уйдут! И судя по усмешке, с какой аятолла произнес эти слова, вряд ли можно было сомневаться в том, что он и его партия не остановятся ни перед чем, чтобы освободиться от инакомыслящих.

Пожимая на ходу протянутые к нему руки, аятолла поднялся на трибуну и начал свою речь. Было начало шестого, и никто в зале, включая самого аятоллу, даже не подозревал о том, что жизнь Бехешти измеряется уже минутами и очень скоро ему не надо будет заботиться о борьбе с инакомыслящими и со своими политическими противниками…

Моххамед Хосейн Бехешти родился в 1929 году. Получив образование, он долгие годы провел в Гамбурге, где являлся имамом шиитской общины во времена шаха. Уже тогда он зарекомендовал себя как очень осторожный и хитрый человек, и не случайно к аятолле Хомейни он примкнул только осенью 1978 года, когда победа иранской революции была уже очевидна. Вернувшись вместе с Хомейни в Иран, Бехешти очень быстро сделал карьеру и выдвинулся в первый ряд духовных лидеров страны. Он занимал в Иране важный пост председателя верховного суда и с некоторых пор считался вторым после самого Хомейни человеком в стране. Подотчетная им исламская республиканская партия в результате первых же после победы революции парламентских выборов получила полный контроль над меджлисом. Ну а после того как М. Базарган, который возглавлял первое послереволюционное правительство, ушел в отставку, члены партии заняли все ключевые посты в новом кабинете.

Почти все они во многом были обязаны своими креслами становившемуся все более влиятельным Бехешти, который проявил изумительную изворотливость, лавируя в сложных политических течениях, каждый раз выбирая именно то, которое выносило его в нужное русло и топило его противников. И с особым блеском его умение маневрировать проявилось в эпопее с низложением президента Банисадра. Да и затем, когда признанный «некомпетентным» первый президент Ирана ушел в отставку и началась ожесточенная борьба за исполнительную власть, Бехешти проявлял чудеса политической изобретательности и изворотливости. Это дало свои плоды, и он одержал полную победу, поставив в правительство преданных ему людей.

Более того, влияние Бехешти было настолько велико, что его почти сразу же стали называть преемником самого аятоллы Хомейни. Что, в свою очередь, означало не только законодательную и исполнительную, но и самую великую власть на земле — духовную. Ибо это есть подчинение не навязанное и вынужденное, а добровольное, и значит, самое сильное.

Радовало ли такое положение дел самого Хомейни? Вряд ли! Да и какого политика, а, несмотря на свой духовный сан, Хомейни оставался в первую очередь политиком, могло радовать укрепление позиций «второго человека» в стране. Аятолла не мог не понимать, что нет и, наверное, никогда не будет такого «второго», который рано или поздно не захотел бы стать первым.

Конечно, это вовсе не значит, что духовный лидер Ирана приложил руку к тому, что произошло через пятнадцать минут после того, как «второй человек» начал свою речь. А произошло следующее. Чудовищной силы взрыв буквально поднял на воздух штаб-квартиру. Под горящими обломками погибли лидер партии Бехешти и еще семьдесят один человек. Раненых даже не считали.

Огромной силы заряд каким-то таинственным образом оказался заложен прямо под сценой, на которой восседали девяносто партийных функционеров. Впрочем, если чему и надо было удивляться, так это тому, как некоторым из них удалось не только уцелеть, но и не получить ни единой царапины.

Многочисленные бульдозеры с огромным трудом разгребали развалины штаб-квартиры, и сотрудники специальной службы спасения извлекали из них трупы, раненых и чудом уцелевших людей. На месте трагедии слышались стоны раненых и предсмертные хрипы умиравших в страшных мучениях людей. Некоторых из них не успели даже доставить на операционный стол.

Кто стоял за этим страшным преступлением? За ним могли стоять политические враги и политические друзья, разница между которыми заключается лишь в том, что первые — явные, а вторые — скрытые противники. Необходимо сказать и еще вот о чем. Сразу же после победы революции выяснилось, что далеко не все политические партии и организации, которые еще вчера были объединены ненавистью к тирании шаха, и даже не все духовенство поддерживают идею исламского правления и демократии. Все стали требовать для себя места под солнцем и причитающийся кусок пирога власти. Из-за постов в органах управления страной и доходных мест развернулась жесточайшая борьба, противники не останавливались ни перед чем.

В высшем эшелоне власти о единстве и преданности идеалам исламской революции не было и речи. К великому удивлению Хомейни, многие вчерашние революционеры, включая и мулл, больше думали о богатых домах и красивых женах, нежели о голодном и раздетом народе. Но особенно неприглядная картина предстала его взору в начале 1980 года, когда развернулась беспощадная война компроматов между кандидатами на пост президента ИРИ.

Люди, подложившие почти тридцать килограммов взрывчатки под сцену, своего добились, и из жизни ушел не только один из самых влиятельных политиков в стране, но и многие из тех, кто безоговорочно поддерживал все начинания Бехешти.

В результате этого кровавого преступления в назначенном Хомейни президентском совете, коллегиальном органе, заменившем Банисадра до избрания нового президента, осталось два члена из трех. На место Бехешти Хомейни поспешил поставить аятоллу Ардебили, который также стал председателем верховного суда. В то же самое время премьер-министр страны М. А. Раджаи и временный президент обратились к населению с воззванием соблюдать спокойствие. Над всеми мечетями в Иране были вывешены траурные флаги, и начался недельный траур. В эти дни о погибших было сказано много лестных слов, половины которых они никогда не слышали в свой адрес при жизни. Не сказали только самого главного: кто убил всех этих людей. Почему, объяснять было бессмысленно: мешали…

Со времени тех трагических событий прошло более двадцати лет, но и по сей день так и остается тайной, кто же стоял за тем страшным взрывом в Тегеране…

Наверное, нет смысла рассказывать историю жизни самого известного и удачливого на сей день чеченского террориста Шамиля Басаева. За последние годы о нем написано столько, что практически не представляется возможности добавить к этому что-нибудь новое. Более интересно попытаться изобразить психологический портрет Басаева в историческом интерьере.

Шамиль Басаев родился в 1965 году в селе Ведено на востоке Чечни. В том самом Ведено, где 25 августа 1859 года пленный Шамиль был представлен князю А. И. Барятинскому. Неизвестно, погиб ли кто-нибудь из рода Басаевых в Кавказской войне, и стучал ли «пепел Клааса» в его сердце уже с отроческих лет, но то, что он знал о тех далеких событиях, несомненно. И дело было даже не в заинтересованности самого мальчика: каждый горец знает, или во всяком случае обязан знать историю своего рода до седьмого колена. Ну а если к этой истории добавить еще депортацию чеченцев при Сталине, то можно, конечно, догадываться о тех чувствах, которые испытывал в молодости Шамиль при размышлениях об истории своего народа.

Вполне возможно, что он уже тогда мечтал о «свободной» Чечне. Другое дело, что не высказывал этого желания публично. Советский Союз тогда казался могучим колоссом, и мало кто по-настоящему задумывался, что у этого колосса глиняные ноги. Конечно, той самой великой дружбы, о которой так любили говорить советские лидеры, не было. Но не было и возведенной в ранг политики открытой вражды, и по всей видимости Шамиль рос обыкновенным советским парнем, который на собраниях говорил одно, а дома совсем другое.

Закончив среднюю школу, Басаев поступил в 1987 году в Московский институт землеустройства. Но и там особого бунтарства за ним замечено не было, и впервые он появился на публике только в 1991 году, когда принял участие в защите Белого дома. Но это участие было весьма скромным. Да и кем тогда был Басаев? Да никем, так, обыкновенным статистом…

А этого ему было, конечно, мало. По всей видимости, он уже тогда мечтал сыграть более значительную роль. И не в России, а в своей родной Чечне. Благо, что Ельцин предложил всем национальным лидерам брать суверенитета столько, сколько было можно.

И они брали его. Да так, что потом не хотели отдавать! И первым, кто испытал собственный лозунг на себе, был не кто иной, как первый президент России Борис Ельцин. Вооруженный с ног до головы лидер Чечни и бывший советский офицер Джохар Дудаев и не думал подчиняться Москве. У него и его окружения были свои взгляды на ее будущее, и России в нем места, судя по всему, не отводилось…

Мы не знаем, что испытывал в те дни Шамиль, но вряд ли он был огорчен таким поворотом событий. Скорее обрадован. Ведь теперь он мог проявить свои способности и выйти на первые роли. Правда, пока еще только в окружении самого Дудаева. Слишком по тем временам был велик авторитет Джохара, чтобы бороться с ним за трон.

Но и сам Басаев к этому времени не был уже статистом на политической сцене. После своего возвращения в 1991 на Кавказ он стал принимать самое активное участие в деятельности Конфедерации народов Кавказа, которая представляла собой самую что ни на есть экстремистскую организацию, поставившую своей целью «освобождение» малых народов Северного Кавказа от влияния России и Грузии.

Догадывался ли уже тогда Басаев, что ничем хорошим противостояние Москвы и Грозного не кончится и спор между ними будет решаться не за столом переговоров, а на поле битвы, которым со временем станет на только Северный Кавказ, но крупные города России? Наверное, догадывался, слишком уже велики были амбиции Дудаева и его окружения и слишком было велико желание Чечни стать независимым государством.

А раз так, то ему было необходимо потренироваться и набраться боевого опыта для будущих сражений, и как только в 1992 году вспыхнула грузино-абхазская война, Басаев отправился на нее во главе отрядов Конфедерации. Воевал он умело, и закончил войну в должности главнокомандующего войсками Конфедерации. Теперь его знали все и в Чечне и в России. Правда, для России, которая, как говорят, тоже в какой-то степени использовала Басаева в войне в Абхазии, он пока еще не представлял той опасности, которую являет для нее и сейчас.

Таковой он стал только после того, как зимой 1994 угнал из аэропорта Минеральных Вод в Турцию российский самолёт. Оказавшись в весьма гостеприимной для чеченцев стране, Басаев не спешил на историческую родину и провел несколько месяцев в не менее гостеприимном для него Афганистане. Что он там делал? Точно сказать нельзя, а вот предположить, конечно, можно. Наводил мосты с главарями террористических исламских организаций для будущей борьбы с Россией и перенимал опыт в каком-нибудь лагере по подготовке террористов и диверсантов. Тем более что приблизительно в то же время в Афганистане находился будущий соратник Басаева в борьбе за освобождение Кавказа от российского влияния Хаттаб. Правда, этот уже тогда в своих грандиозных планах видел создание мировой исламской республики.

Сам Басаев так далеко не шел, да и не до мечтаний ему было — началась первая чеченская война, и он принимал самое активное участие в антироссийской партизанской войне 1994–1996 годов. Он стал организатором самого драматического события в ее истории: захвате больницы в Буденновске, во время которого было убито 100 человек. Тогда свершилось, наверное, то, о чем некогда мечтал Шамиль: с ним, никому не известным до начала войны чеченцем, говорил человек, являвшийся вторым лицом России. И не просто говорил, а уговаривал его пощадить заложников и оставить больницу.

Шамиль согласился. Вместе с Буденновском он оставил и немало загадок, и одной из них и по сей день остается то, как мог он с целым отрядом уйти сквозь окружившие Буденновск войска? Впрочем, таких загадок он задаст еще много, и каждый раз, когда он будет словно вода сквозь пальцы выходить из практически безвыходных ситуаций, многие будут только разводить руками, не зная, чем объяснить такую невероятную удачливость: отчаянностью чеченского полевого командира, или еще чем-то, более неприятным…

В апреле 1996 Басаев стал командующим вооруженными силами Чеченской республики, а в декабре того же года принял участие в президентских выборах, на которых набрал 23,5 % голосов.

Дудаева давно уже не было в живых, а Масхадова Басаев вряд ли считал конкурентом. Да и вообще их отношения оставляли желать много лучшего, хотя до открытого выступления друг против друга дело так и не дошло.

В 1999 году Басаев предпринял новую отчаянную акцию и вместе со своими моджахедами ворвался на территорию Дагестана, где предполагал провозгласить независимое от России исламское государство. Он является одним из ключевых лидеров вооружённого исламского движения на территории Чечни, избравшего в качестве базовой доктрины идеологию ваххабизма.

Басаев стоит во главе «Исламской Армии», в рядах которой, по разным оценкам, насчитывается от 2000 до 10 000 боевиков. Конечно, содержание столь многочисленной армии требует крупных денег, и основными источниками ее финансирования являются работорговля, получение выкупов за похищенных в соседних регионах людей, нефтяной, бензиновый и строительный бизнес (кланом Басаева контролируются многочисленные кустарные установки по переработке нефти, кирпичный завод и многое другое).

Ну и, конечно, огромную поддержку оказывает Басаеву весьма многочисленная чеченская диаспора как на территории третьих стран, так и в России, где этнические чеченцы занимаются как легальными, так и незаконными формами предпринимательства. Большую помощь Басаеву оказывают ближневосточные исламистские фонды, в число которых входят и те, которые контролирует бен Ладен. Да и Хаттаб до недавнего времени был на Востоке далеко не последним человеком, и через него в Чечню текли весьма значительные капиталы.

Под руководством Басаева чеченскими моджахедами в 1999-м было проведено вторжение в Дагестан, на территории которого экстремисты предполагали провозгласить независимое от России исламское государство.

Несмотря на успехи российских войск, гибель многих видных полевых командиров и такой значимой фигуры для исламского движения, как Хаттаб, потерявший в одном из боев ногу Басаев и не думает прекращать свою борьбу против России. И практически все крупные террористические акты совершены под его непосредственным руководством.

Чем закончит свою жизнь террорист номер один Чечни? Доживет ли он до глубокой старости и умрет свой смертью? С одной стороны, подобные люди долго не живут, с другой… Кто знает…

Утром 31 октября 1984 года премьер Индии Индира Ганди собиралась на телеинтервью, в котором, помимо нее, должен был принимать участие известный актер, писатель и режиссер Питер Устинов.

По дороге в резиденцию, где должно было состояться телеинтервью, Индира Ганди была расстреляна в упор сикхскими террористами, служившими в ее личной охране.

Трудно сказать, о чем думал Раджив Ганди, получив известие о смерти горячо любимой матери. Конечно, он горевал, но в то же время не мог не думать и над висевшим над их семьей роком.

Много лет назад был убит великий Махатма Ганди, который первым в мире стал бороться со злом ненасильственными методами. Теперь вслед за ним последовала его мать. И дело было даже не в изгнанных ею из «Золотого храма» сикхах. Это был всего-навсего частный случай. Проблема крылась в состоянии всего индийского общества, которое раздирали самые разнообразные противоречия.

Религиозные занимали среди них далеко не последнее место… И, конечно, Раджив не мог не думать в этот самый скорбный в его жизни день о своем будущем. Стоило ему только занять освободившееся после матери место, и он сразу становился мишенью для многих своих противников. Ну а в том, что в случае необходимости они не остановятся ни перед чем, он не сомневался. И тогда… все! Прощай, жизнь, прощай любимая жена и дети…

И все же он занял премьерское кресло, еще хранившее тепло его матери. Порода все же сказалась. Ни Махатма, ни мать никогда не дрожали за свою жизнь, и на первое место ставили служение своей стране, которую все они, несмотря ни на что, горячо любили и всегда стремились хоть как-то облегчить жизнь своих соотечественников. Он хорошо помнил рассказы матери о том, как безоружный Махатма бегал под выстрелами по залитым кровью улицам в Кашмире и пытался образумить религиозных фанатиков.

Ну а террористы… они были повсюду, особенно в таких сложных странах, где все лидеры так или иначе постоянно находились под прицелом как своих врагов, так и друзей! И брось он начатое его великими предшественниками дело, он, наверное, перестал бы уважать себя…

Став лидером страны, Раджив принялся проводить свою политику с такой настойчивостью, словно ничего и не произошло. Он возглавил национальный конгресс и сумел выиграть со своей партией парламентские выборы в декабре 1984 года. Для управления страной у него были все предпосылки: обаяние, ум и образование, и, продолжив великие семейные традиции, он стал одним из наиболее успешных индийских политиков.

Он родился 20 августа 1944 года в Бомбее, в семье Индиры и Фероза Ганди. Еще через два года у него появился брат Санджай. Оба сына Индиры получили прекрасное образование: сначала в Дехрадуне, затем в Лондоне и, наконец, в Кембриджском университете, где изучали инженерное дело. По возвращении в Индию Раджив Ганди получил лицензию пилота и поступил на работу в «Индиен аэролайнз».

Он был настолько увлечен своей профессией, что до смерти брата в 1980 году даже и не думал заниматься политикой. Но после того как уже успевший стать видным индийским политиком Санджай неожиданно погиб в автомобильной катастрофе, мать, которая уже была премьер-министром Индии, решила приобщить к политике и своего старшего сына. В июне 1981 года Раджив был избран в нижнюю палату парламента, а через месяц вошел в исполнительный комитет молодежного конгресса.

И все сразу же увидели огромную разницу между ним и его покойным братом. Жесткий и упрямый Санджай не любил дипломатии и, как правило, шел напролом, сметая все на своем пути. Раджив предпочитал компромисс и подолгу советовался по поводу любого своего решения не только со своими сторонниками, но и с лидерами оппозиционных партий. Подобная тактика ни в коей мере не была трусостью со стороны Раджива и объяснялась скорее его желанием не нагнетать напряжение.

Как любой правитель, Раджив пытался реформировать систему управления для борьбы с бюрократией и либерализации экономики. Ну и, конечно старался по мере сил бороться с сепаратизмом в Пенджабе и Кашмире. Но и здесь, в самом, наверное, взрывоопасном районе всей Азии, он предпочитал компромиссы и действия убеждением.

Но… не зря обвинение в коррупции является самым действенным оружием в руках оппозиции. Не избежал этих обвинений и Раджив, представители администрации которого были уличены в финансовых махинациях. Газеты во весь голос заговорили о продажной администрации нового премьера, авторитет Ганди стал быстро падать, и в ноябре 1989 года он подал в отставку.

Покинув кресло премьер-министра, он переключился на руководство национальным конгрессом. И все же многим политикам было понятно, что это временное отступление. Пройдет какое-то время, скандалы забудутся и Ганди снова постарается взять бразды правления страной в свои руки. Ведь никаких надежд на то, что новому руководству страны удастся решить сложнейшие социальные, политические и религиозные проблемы в стране, не было ни у кого.

Конечно, в Индии было достаточно влиятельных политиков, которых не устраивало возвращение столь популярной в стране личности, какой являлся Раджив Ганди. Тем более что он активно включился в предвыборную борьбу. Ну а раз так, то в ход было пущено самое действенное оружие в борьбе с неугодными политиками — терроризм! В отличие от переговоров и дебатов, оно действовало безотказно и навсегда избавляло ту или иную политическую группу от соперников.

21 мая 1991 года Раджив Ганди пришел на встречу со своими избирателями. Он много говорил, отвечал на вопросы, был весел и оживлен. Завидев приближавшуюся к нему женщину с корзинкой цветов, он признательно улыбнулся. Эта была последняя его улыбка, и, когда между ним и женщиной оставалось всего несколько метров, раздался оглушительный взрыв.

Достойный сын последовал за своими великими предшественниками. На месте взрыва погибло еще 17 человек, среди которых была и женщина-камикадзе. Как показало следствие, она была связана с тамильскими сепаратистами, особенно недовольными проводимой Радживом политикой и таким способом избавившимися от него.

Конечно, она была всего лишь слепым исполнителем преступной воли лидеров тамильского движения, и не случайно в 1998 году индийский суд вынес обвинительный приговор 26 участникам этого теракта. По словам осужденных, которые действительно оказались тамильскими террористами из Шри-Ланки, этот взрыв был их местью Радживу Ганди, по приказу которого в 1987 году в Шри-Ланку были введены индийские миротворческие силы, призванные бороться с тамильскими сепаратистами.

Так закончил свою жизнь Раджив Ганди, сын великой женщины Индии и достойный наследник человека, который перевернул представление о том, как можно бороться за свободу и независимость. Как часто сообщают информационные агентства, жена Раджива собирается заняться политикой и продолжить дело своего великого мужа.

По телевидению часто демонстрировались кадры, на которых показывали труп известного на весь мир террориста Хаттаба, прославившегося своими боевыми операциями на территории Чечни и Дагестана против Российской армии и убитого в Чечне.

И радость российских средств массовой информации понять можно. Наряду с Басаевым этот человек стал настоящей легендой и служил постоянным упреком всем российским спецслужбам.

Вполне возможно, что показанная по российскому телевидению видеокассета с изображением мертвого тела Хаттаба подлинная и он действительно погиб. О чем можно судить хотя бы по известным людям из его ближайшего окружения, стоящим рядом с его телом. Тем не менее споры о его гибели продолжаются и по сей день.

Но прежде чем перейти к последним дням пребывания на этой земле знаменитого диверсанта, надо, наверное, вспомнить о том, как же он все-таки «докатился до жизни такой». А поскольку его официальная биография пока не издана, то опираться придется только на то, что рассказывал о себе сам Хаттаб.

Как и один из его духовных отцов бен Ладен, Амир аль-Хаттаб араб по происхождению. Но на этом их сходство и заканчивается. В отличие от террориста номер один у Хаттаба не было обеспеченного папаши, готового исполнить любое его желание. Хабиб Абд Аль-Рахман, как звали террориста, родился в 1968 году в одном из многочисленных арабских племён, которые и по сей день кочуют на границах Иордании и Саудовской Аравии. Отец Хаттаба саудовский араб, а его род принадлежит к одному из самых древних арабских родов. А вот мать будущего террориста родилась в Турции. Как говорил сам Хаттаб, в семье помимо него имелось еще восемь сыновей.

Как уже говорилось выше, его семья не шла ни в какое сравнение с семьей бен Ладена, и тем не менее всегда считалась не только уважаемой, но и весьма состоятельной. Иначе она просто не смогла бы отправить пятнадцатилетнего Хаттаба на обучение в США. История эта загадочная. Согласно одним источникам Хаттаб покорно подчинился воле родителя и отправился за океан, другие же утверждают же, что ни в какую Америку молодой человек не ездил. Более того, в знак протеста он ушел из дома, мотивируя свое решение правом самостоятельного выбора по шариату участвовать в джихаде.

О том, как Хаттаб пришел к вере, мало что известно, но, судя по всему, он уже с ранних лет стал ваххабитом, а после того как побывал на войне в Афганистане, начал придерживаться той ветви ваххабизма, которая была разработана в Афганистане палестинским мыслителем и духовным наставником Осамы бен Ладена доктором Абдаллахом Аззамом. Главной своей задачей Хаттаб считал освобождение Кавказа от российского влияния.

Судя по тому, что старший брат отговаривал Хаттаба принять участие в войне, только он, Хаттаб, в семье выделялся воинственным характером. Что весьма успешно и доказал в Афганистане, где в течение нескольких лет воевал против советских войск. Он принимал участие в самых рискованных операциях моджахедов и был ранен.

После ухода советских войск Хаттаб, как и сам бен Ладен, вернулся домой, женился на даргинке из села Карамахи (Дагестан) и стал отцом двоих детей. И все же долго усидеть на одном месте он не смог и снова отправился в Афганистан, где словом и делом помогал таджикским и узбекским беженцам. Но как видно, вся эта возня с продовольствием и одеждой была не его стихией, и в 1992 году Хаттаб оказался в Таджикистане, где до 1995 года находился в рядах вооружённой исламской оппозиции.

Но и там он был не очень доволен своей судьбой. После масштабных боевых действий в Афганистане для него это был уже не тот размах. Но как только в декабре 1994 года он узнал из репортажей CNN о войне на Кавказе, он сразу же понял, что ему надо делать! И хотя до этой самой минуты он знал о Чечне только из рассказов об имаме Шамиле, могилу которого Хаттаб не раз видел в Медине, он отправился в Чечню. И как говорили хорошо знавшие его люди, главным стимулом для него послужили увиденные им по телевизору кадры, на которых чеченцы с необыкновенным воодушевлением восклицали знаменитый на весь мир лозунг «Аллах акбар!»

Именно тогда он понял, что его место именно там, где воины ислама ведут смертельную борьбу с неверными. Весной 1995 года Хаттаб прибыл в Чечню с тремя своими соратниками и с тех пор ни разу не покидал ее. Ну а если судить об официальном сообщении о его смерти, то он так и остался в этой самой земле.

Опытный и умелый боец, он стал одним из самых активных участников военных действий против российских войск с марта 1995 года по март 2002 года. Он был в 1996 году назначен руководителем военного учебного центра Центрального фронта вооруженных сил ЧРИ, заместителем Шамиля Басаева и командиром Исламской Интернациональной бригады. За свои «подвиги» он был удостоен высших наград Чечни. Хаттаб провел ряд успешных операций против подразделений Российской армии и возглавлял вторгшиеся в Дагестан отряды в 1999 году, а также принимал участие в подготовке целой серии террористических актов.

Поначалу он и не думал скрывать своего участия в них и 14 сентября заявил интервью Ассошиэйтед Пресс: «Теперь и в последующем они всюду получат бомбы. Россия дождется уничтожения нами их городов при помощи взрывов. Я клянусь в этом». Правда, уже очень скоро он отрекся от своих слов.

Он не только воевал и организовывал теракты, у него была прекрасно оборудованная база в селении Сержень-Юрт. Имея хорошие связи на Ближнем Востоке, Хаттаб располагал достаточными средствами, чтобы содержать тренировочные лагеря, в которых по полной программе шла подготовка террористов. Курсанты учились не только убивать и взрывать, но и проходили усиленную идеологическую обработку. «Учились» там не только чеченцы, но и представители других мусульманских народов России и бывшего СССР, арабы, турки и албанцы. Как говорят многие сведущие люди, Хаттаб тесно связан и с бен Ладеном.

Конечно, спецслужбы охотились за ним, и по сути дела он был обречен. Он и подобные ему своей смертью умирали редко. Не избежал сей закономерной участи и Хаттаб. И штаб командования чеченских моджахедов так интерпретировал смерть знаменитого террориста в своем официальном заявлении, переданном им в агентство «Кавказ-Центр».

Как утверждали авторы заявления, Амир Хаттаб был отравлен 19 марта с помощью письма, принесенного ему посыльным, который, кстати сказать, был прекрасно известен Хаттабу. Правда, о судьбе самого посыльного не было сказано ни слова. Хотя это, наверное, и есть самое интересное и загадочное во всей этой истории. Ведь посыльный не мог не знать тех, кто вручал ему это письмо. Да, откровенно говоря, возникают сильные сомнения насчет самого этого послания.

И в самом деле, зачем кому-то отправлять письмо, если куда проще было связаться с Хаттабом по специальным средствам связи, которые имелись в его распоряжении. Правда, некоторые близкие к окружению Хаттаба люди сразу же заявили, что этот странный посыльный попал в руки российских спецслужб. Что кажется еще более странным, ибо уж кто-кто, а соратники Хаттаба вряд ли бы расстались с человеком, который мог вывести их на убийц араба.

В том же заявлении сообщалось и о том, что Хаттаб был похоронен в горной Чечне, и место его захоронения известно очень узкому кругу его доверенных лиц.

Что же касается российских спецслужб, то операция по ликвидации Хаттаба была проведена в марте, и о ней рассказывал Интерфаксу начальник управления программ содействия Федеральной службы безопасности генерал Александр Зданович. «Вероятность его гибели подтверждается также данными наших осведомителей», — заявил на условиях анонимности один из сотрудников ФСБ России, якобы принимавший участие в спецоперации. И судя по его заявлению, «в операции по ликвидации Хаттаба был задействован некий араб, завербованный спецслужбой одного из государств СНГ».

Однако по словам источника «Кавказ-Центра», выдумка с «агентом-арабом» понадобилась ФСБ для того, чтобы придать некую правдоподобность своим утверждениям и заодно попытаться посеять между ними определенное взаимное недоверие.

Каким образом кассета со съемками мертвого Хаттаба попала в руки российских спецслужб? Здесь тоже далеко не все ясно. Она была обнаружена у телохранителя и помощника Хаттаба Элси, который тоже заснят на пленке и который был убит в перестрелке в апреле. И если следовать логике всех тех, кто утверждает, что на пленке был не сам Хаттаб, а очень похожий на него человек, то все становится на свои места. Стараясь уйти от возмездия, Хаттаб пожертвовал Гали, и российские контрразведчики прекратили искать его. Да, говоря откровенно, не совсем понятно, для чего им надо было сообщать на весь мир о гибели Хаттаба? Если он на самом деле погиб, то куда выгоднее было и по сей день держать его смерть в глубокой тайне и отвлекать российскую контрразведку от других дел.

Да, сообщение штаба командования чеченскими моджахедами последовало уже после того, как пленка попала в руки россиян. Но его представители объяснили эту задержку лишь тем, что хотели спокойно похоронить Хаттаба и избежать возможного надругательства над его могилой. Говорили и о том, что на самом деле тело Хаттаба было тайными путями отправлено на родину. Но это маловероятно, поскольку согласно законам шариата, шахид должен быть похоронен там, где погиб.

Но самое интересное заключается в том, что существуют свидетельства о встрече Хаттаба с Масхадовым, которая якобы состоялась в… апреле. О чем сам Шамиль Басаев сообщил через посредника в агентство «Кавказ-Центр». Более того, после показа пленки по российскому телевидению один из источников «Кавказ-Центра» позвонил в агентство и сообщил, что находится у «убитого» Хаттаба в гостях. По его словам, сам Хаттаб не хочет ничего опровергать, поскольку подобных заявлений за время войны было сделано немало. Он же якобы сказал и о том, что не выходит в эфир уже более шести месяцев, а отнюдь не два, как следует из заявлений русских. «У нас есть другая система связи, — сказал он, — которую русские не могут перехватить».

И все же человек, запечатленный на видеопленке, очень похож на Хаттаба, о чем говорили многие хорошо знавшие его люди. Да и все остальные боевики хорошо известны как его охранники. После показа пленки по РТР «Кавказ-Центр» связался с представителями Амира Хаттаба за рубежом и попросил прокомментировать показанную русскими кассету. Однако те наотрез отказались делать это. Молчат и сами чеченцы.

Конечно, гибель людей подобных Хаттабу всегда окутана загадками и тайнами, и все же думается, Хаттаб и на самом деле убит. И отнюдь не каким-то там арабом, а спецслужбами. Иначе он вряд ли бы смог сидеть без дела столько времени и обязательно вынырнул бы где-нибудь там, где снова стреляют и льется кровь…

В сентябре 2001 года произошла трагедия в Нью-Йорке и самым популярным человеком в мире стал Oсaмa бен Ладен. О нем наперебой говорили теле- и радиоканалы всего мира. О нем писали крупнейшие газеты, а его изданная в Лондоне биография разошлась огромными тиражами и сразу же стала бестселлером. И как можно понять из всей его жизни, к террористическому акту в Америке он шел всю свою жизнь.

Будущий террорист номер один родился 28 июня 1957 года в небольшом городке Саудовской Аравии Джидде, в семье человека очень богатого даже по меркам этого нефтяного рая. Достаточно сказать, что Осама стал семнадцатым ребенком в огромной семье своего любвеобильного папаши, в которой было… аж пятьдесят два сына.

Еще совсем молодым человеком бен Ладен посетил священные для мусульман Мекку и Медину и увлекся ваххабизмом — одной из фундаменталистских ветвей ислама. Трудно сказать, что больше привлекло молодого человека в этом течении: необходимость очистить ислам и вернуться к его изначальным установлениям или идея священной войны (джихада) против многобожников и мусульман, «отступивших» от принципов раннего ислама. Ведь претворение этой идеи в жизнь открывало перед молодым и очень энергичным человеком широчайшее поле деятельности. Чего-чего, а отступлений от чистого ислама и западного влияния в мире хватало! Бен Ладен стал ваххабитом, для которого был характерен крайний фанатизм в вопросах веры и экстремизм в борьбе со своими религиозными и политическими противниками.

А таких противников у бен Ладена хватало, основной целью своей борьбы он избрал «создание справедливых исламских государств, свободных от западного влияния». И надо ли говорить, что главных врагов ислама он видел прежде всего в США, Израиле и их союзниках. «С божьей помощью, — неоднократно заявлял он, — мы призываем каждого правоверного мусульманина, который хочет получить Божественное вознаграждение, внять Его приказу и убивать американцев и брать их деньги, где это возможно, и когда это возможно».

Но пока до Америки было еще слишком далеко, и в качестве учебного полигона для обкатки своих идей и собственного возмужания бен Ладен избрал Афганистан, благо Советская Армия оккупировала эту мусульманскую страну и начала в ней необъявленную войну. И бен Ладен поспешил в Афганистан, чтобы участвовать в джихаде против Советской Армии. «Когда русские вторглись в Афганистан, — говорил он позже, — я был разгневан и сразу поехал туда!» И там он дал выход своему гневу, принимая самое активное участие в боевых действиях. Настолько активное, что в одном из жестоких боев потерял один глаз.

Но уже очень скоро он понял, что мало просто палить из автомата по российским солдатам, и надо как можно быстрей создать солидную базу для долгой и кровавой борьбы с Советской Армией и другими неверными. Он перебрался в Пакистан и создал там «Исламский фонд спасения» и «Дом последователей», которые сразу приступили к поиску денег для финансирования вооруженной борьбы моджахедов и рекрутирования боевиков. И они нашли деньги. В мире было достаточно возмущенных агрессией СССР богатых мусульман, и на деньги они не скупились.

Трудно сказать, продлилась бы война в Афганистане столько, сколько она продлилась, без помощи бен Ладена, но деньги в моджахедов он вложил немалые. После того как советские войска ушли из Афганистана, где сразу же начались разборки между мусульманами и воевать ему было уже не с кем, бен Ладен вернулся в Саудовскую Аравию. Но долго спокойной жизни не выдержал. Как видно, она была не для него, и в 1992 году он отправился в Судан, где вместе с Мухаммедом аль-Массари принялся за создание «Эль-Кайда» («Руководство»), организации, состоявшей из ветеранов афганской войны. И люди подобрались в ней, надо заметить, не только опытные, но и готовые на все ради веры и денег.

И далеко не случайно боевики из «Эль-Кайды» оказались в Ливане, Сирии, Иордании, Ираке, Малайзии, Пакистане, Марокко, ОАЭ, на территории бывшей Югославии, Румынии, Голландии, Турции, России и Саудовской Аравии, одним словом повсюду, где требовались их услуги и возникало хоть какое-то напряжение.

Впрочем, они и сами с удовольствием создавали это самое напряжение, и в 1992 году по приказу своего лидера совершили нападение на американских туристов в гостиницах столицы Йемена Адене. А еще через год напали на американских солдат в Сомали. Бен Ладен превращался в весьма одиозную фигуру, и дело дошло до того, что его террористическая деятельность заставила правительство Саудовской Аравии лишить его в 1993 году гражданства.

Однако бен Ладен продолжил свои диверсии против американских военных баз в Эр-Рияде и Дахране. Но в мае 1996 года правительство Судана, гражданином которого Ладен стал еще в 1992 году, выдворило его из страны под сильнейшим нажимом американцев. И ему не осталось ничего другого, как вернуться в Афганистан с четырьмястами боевиков и наладить тесное сотрудничество с талибами, вождями крупных пуштунских племен и полевыми командирами.

Ну а 11 сентября 2001 года он осуществил свою голубую мечту и совершил самую крупную террористическую акцию на территории США за время их истории. Конечно, его попытались поймать, но из этого ничего не вышло. Бен Ладена видели то в Пакистане, то в Афганистане, но почему-то так и не поймали.

В арабском (да и не только в арабском) мире достаточно людей, кому выгодна деятельность бен Ладена, на которого всегда можно списать любую террористическую акцию. Да и как бороться с очень богатым человеком, в распоряжении которого, даже по самым скромным подсчетам, имеется более трехсот миллионов долларов и который финансирует деятельность египетских братьев-мусульман, исламистов в Йемене, вооруженные исламские группировки в Алжире, боснийских мусульман, «Аль-Джихад Интернешнл» и таджикскую исламскую оппозицию?!

Постоянное напряжение политической ситуации в Албании и особенно война в Косове позволили Ладену создать достаточно мощную террористическую сеть в Европе. И борьба с ним предстоит нешуточная. Ведь говоря откровенно, еще неизвестно, кого больше у террориста номер один: друзей или врагов. Да и не в количестве в конце концов дело, а в той мощи, какой обладают заинтересованные в бен Ладене и его деятельности сильные мира сего…

В 1918 году Япония намеревалась захватить Дальний Восток, и в Приморье прибыл японский экспедиционный корпус. Среди штабных работников во Владивостоке оказался и молодой офицер, которого звали Абэ. Он происходил из древней самурайской семьи, получил прекрасную военную подготовку и очень хотел сделать карьеру и, конечно, разбогатеть.

Абэ прекрасно зарекомендовал себя за время оккупации и получил несколько боевых наград за участие в боях и операции против партизан, которых в Приморье хватало. Но он не только воевал, но и внимательно изучал поведение местного населения, его нравы и обычаи и прилагал все усилия, чтобы понять, что происходило тогда в России.

Осенью 1922 года японцам пришлось покинуть Приморье, вместе с ними ушли остатки колчаковской армии, части атамана Семенова и генерала Каппеля. В Маньчжурии оказались сотни тысяч бывших советских граждан, которыми весьма интересовались спецслужбы белой эмиграции. Слишком велика была ненависть к Советской России, и в Китай были посланы опытные разведчики для создания единого фронта эмигрантов для борьбы с Советами.

В то же время в Маньчжурии с помощью японских спецслужб было создано несколько белоэмигрантских организаций, среди которых особенно выделялись «Братство русской правды» и «Сибирский круг». Все они ненавидели советскую власть и мечтали об отделении от СССР дальневосточных районов и Восточной Сибири и создании на этой территории своего государства под протекторатом Японии. И, конечно, белоэмигранты стали благодатной средой для деятельности японской разведки. Из нее набирались боевики, готовились диверсионные группы, которые постоянно забрасывались на территорию СССР.

В такой напряженной обстановке не дремала, конечно, и советская контрразведка, и в послании ИНО ОГПУ дальневосточной резидентуре от сентября 1930 года рекомендовалось делать все возможное для того, чтобы получать своевременную и правдивую информацию о составе диверсионных групп, планах белогвардейских центров и их связях с разведками европейских государств. Одним словом все, что любая контрразведка в мире хочет знать о своих противниках.

После эвакуации из Приморья Абэ служил в одной из частей корейской армии в Сеуле. Он готовил агентуру и разведгруппы из русских эмигрантов, корейцев и китайцев и направлял их в Приморье и Амурскую область. Он же работал и с перебежчиками из СССР.

В середине 20-х годов Абэ было поручено поддерживать официальные контакты с генеральным консульством СССР и под предлогом оказания помощи советским дипломатам собирать информацию и выявлять разведчиков. И с самого начала своей деятельности он повел себя весьма странно для разведчика такого уровня. Он даже и не думал скрывать своих занятий и, жалуясь на материальные трудности, предлагал консульству выступить посредником при продаже унаследованных от царских миссий земельных участков.

Сотрудник иностранного отдела ОГПУ Иван Андреевич Чичаев, бывший по совместительству генеральным консулом в Сеуле, внимательно присматривался к японскому разведчику и в конце концов решил его завербовать. Зная о его стремлении к наживе, Чичаев попросил Абэ купить для него кое-какую литературу весьма ограниченного пользования. Абэ охотно выполнил просьбу генконсула и получил за свою работу деньги.

После этого Абэ с завидным постоянством принялся поставлять Чичаеву документы из Генерального штаба Японии и штабов Корейской и Квантунской армий, Главного жандармского управления, полиции, генерал-губернаторства Кореи и органов военной разведки и контрразведки.

По заданию Центра Абэ завербовал офицеров штаба корейской армии «Чона» и «Тура», сотрудников Главного жандармского управления «Сая» и «Ли», чиновника корейского генерал-губернаторства «Мака», своего брата «Кима» и еще нескольких военных, имевших доступ к важной оперативной информации. И все же особую ценность для Москвы представляли мобилизационные планы корейской армии и информация о японской разведке на территории советского Дальнего Востока. Ну и, конечно, его предупреждения о тех советских агентах, которые оказывались на грани провала. Потомок самураев прекрасно справлялся с поставленными перед ним задачами. Но Москве так и не удалось внедрить свою агентуру в ряд важных японских учреждений в Маньчжурии, и было принято решение перевести Абэ из Сеула в Харбин. В этом важном центре белой эмиграции ему надлежало заниматься сбором политической информации и составлением разведывательных докладов для японского командования и, что самое главное, работой с эмигрантскими организациями.

Абэ снова оправдал надежды Москвы, и с его появлением в Харбине поток информации сразу же увеличился в несколько раз. С его помощью было разоблачено несколько японских провокаторов, которые под видом советских разведчиков создали разведывательную сеть из патриотически настроенных русских и внедрились в подпольные ячейки профсоюзов и парторганизаций служащих на КВЖД.

Он много сделал за годы работы на советскую разведку, этот очень смелый и уверенный в себе человек. И все же венцом его деятельности стал знаменитый меморандум премьер-министра и министра иностранных дел Японии генерала Танаки Гиити, в котором излагалась программа борьбы Японии за мировое господство.

Этот документ готовился в обстановке полнейшей секретности, и все же Абэ узнал о нем от одного из близких к генералу офицеров. Его важность станет сразу же ясна только из одной цитаты из меморандума.

«В программу нашего национального роста, — писал Танака, — входит по-видимому необходимость вновь скрестить наши мечи с Россией на полях Монголии в целях овладения богатствами Северной Маньчжурии. Японско-советская война, принимая во внимание состояние вооруженных сил СССР и его отношения с иностранными государствами, должна быть проведена нами как можно скорее. Я считаю необходимым, чтобы императорское правительство повело политику с расчетом как можно скорее начать войну с СССР. Разумеется, нам надо осуществить продвижение до озера Байкал. Что касается дальнейшего наступления на Запад, то это должно быть решено в зависимости от обстановки, которая сложится к тому времени. Япония должна будет включить оккупированный Дальневосточный край полностью в состав владений Японии… Япония для достижения своих целей должна применить политику „крови и железа“. Япония должна завоевать мир, а для этого она должна завоевать Европу и Азию, и в первую очередь — Китай и СССР…»

Ну и, конечно, заслуживает внимания проведенная Абэ операция, которая позволила узнать позицию японской военной верхушки при продаже КВЖД. Любые переговоры о покупке чего-либо в любом случае превращаются в самый обыкновенный торг, независимо от того, идет речь о картошке или сотнях гектаров земли. Суть везде одна: побольше получить и поменьше дать!

Конечно, КВЖД не картошка и ее стратегическая важность не могла быть оценена в деньгах, и тем не менее советским чиновникам очень хотелось знать ту цифру, ниже которой японцы уже не опустились бы. Вся беда была только в том, что подобная информация хранилась как зеница ока и была известна очень узкому кругу людей. И, говоря откровенно, резидент советской разведки мало надеялся на то, что Абэ удастся узнать столь важную для СССР цифру.

По своему обыкновению Абэ даже не удивился и заверил своего руководителя, что все будет в порядке. И можно себе представить изумление и радость резидента, когда потомок самураев вручил ему столь ценные документы. Как это ему удалось, неизвестно и по сей день…

Ну и, конечно, вызывает самое настоящее восхищение работа Абэ с полковником административно-оперативного отдела генерального штаба Исимото, который получил задание составить план использования местных русских на случай боевых действий против СССР. И уже очень скоро советской разведке стало известно, что план Исимото включал в себя два основных положения: занятие Монголии и развертывание военных действий в Забайкалье, Амурской и Приморской областях.

Однако Абэ сообщил в Москву еще и такие важные подробности, как маршруты движения японских войск, направления главных ударов, карты подготавливаемых для этой операции аэродромов, количество боеприпасов и все, что нужно знать одной стране о готовящемся к войне противнике.

Абэ работал виртуозно, и, конечно, не раз и не два возникал вопрос: почему этот представитель древней самурайской фамилии стал предателем. У его резидентов было свое объяснение. «Абэ очень неглуп, — писали они в своих характеристиках на него, — изворотлив, безусловно требует к себе серьезного отношения. Работает с советской разведкой из-за денег и врожденного авантюризма. В сохранении связи с нами в данное время очень заинтересован отчасти в силу привычки, а главное потому, что нужны деньги для многочисленной родни. В смысле конспирации часто крайне неосторожен. Любит, когда внимательно относятся к его личным делам. Очень умело завязывает связи в японских учреждениях…»

В то же время его руководители много раз подчеркивали, что при всех своих способностях Абэ слишком самоуверен и убежден в том, что найдет выход из любого положения. Более того, за годы работы с советскими людьми Абэ основательно «обрусел», стал предпочитать европейскую одежду, любил водку и песни под гитару, что казалось совершенно невероятным для японца.

Чистки 1937–1939 года коснулись и Абэ, которого совершенно безосновательно обвинили в предательстве и подрывной работе против СССР. И это в те самые дни, когда он, рискуя жизнью, слал в Москву ценнейшие документы из штаба Квантунской армии и давал списки засылаемых в СССР диверсантов и провокаторов!

Тем не менее в своем рапорте на имя Берии начальник советской разведки Фитин писал об Абэ как о важнейшей фигуре японской разведки в Маньчжурии, через которого она поставляла Москве дезинформацию и сумела проникнуть в разведывательную сеть на Дальнем Востоке. Ну а дальше — больше, и Абэ превратился в «родоначальника» всей японской агентуры, который вербовал шпионов в пользу японской разведки!

Однако убрать Абэ руководители советской разведки так и не смогли в силу важных причин, и он был арестован только в августе 45-го, когда Советская Армия вошла в Маньчжурию. Абэ был сослан в один из сибирских лагерей. Однако внешняя разведка разыскала своего сотрудника и там, его дело было пересмотрено, и все обвинения против этого высококлассного разведчика были сняты.

Кто знает, что пережил этот человек, постоянно рисковавший своей жизнью, но и по сей день неизвестно, каким таинственным образом ему удавалось на протяжении стольких лет доставать секретнейшие документы, которые практически нельзя было достать…

В конце XIX века крайне обострились отношения России и Англии в Азии. Укрепив свои позиции в Индии, Лондон начинал подумывать о проникновении в Среднюю Азию и Приуралье через Афганистан с юга и через Тибет с востока. И столкновение между двумя могущественными империями было неизбежно, поскольку Россия сама очень надеялась на то, что эти важные в стратегическом плане регионы войдут в сферу ее влияния.

И вполне понятно, что в сложившихся условиях для России было жизненно важно знать о том, что происходит в Афганистане, Персии, Индии, Китае, Тибете и других районах Азии, где могли быть затронуты ее интересы. К тому же в это время в Индии разразилась страшная эпидемия чумы, и российское правительство небезосновательно опасалось того, как бы болезнь не пришла через Афганистан в Россию. И, конечно, Москве было необходимо знать об эпидемиологической обстановке в Индии и пограничных районах Афганистана.

Для выяснения всех этих важнейших вопросов было решено направить в Индию опытного разведчика есаула Уральского казачьего войска Давида Ивановича Ливкина. Он родился и вырос в Гурьеве, где с ранних лет общался с выходцами из Средней Азии, прекрасно знал татарский, киргизский и английский языки и мусульманские традиции и обычаи. Более того, он окончил военное училище, трехгодичные курсы восточных языков для офицеров при учебном отделении Азиатского департамента МИД России. На курсах изучали турецкий, арабский, персидский, французский языки, международное и мусульманское право. Ко всему прочему он уже имел опыт работы за границей и отличался завидным хладнокровием и смелостью.

Поначалу Ливкин отправился в Самарканд, где встретился с принцем Ольденбургским, который и стал по сути дела руководителем операции. После долгого обсуждения было решено, что Ливкин поедет в Индию под видом адвоката полковника князя Орбелиани, который направлялся туда под видом богатого русского, занятого проблемами наследства умершего в Мадрасе родственника. Ну а в случае непредвиденных обстоятельств Ливкину было разрешено пуститься в «свободное плавание» и продолжить свою работу в Индии под видом иностранного купца, документы которого были надежно спрятаны за подкладкой его одежды.

В Индию Ливкин отправился в сопровождении персидского купца Мирзы Мехди, который занимался торговлей в Персии, Египте и России и имел хорошие связи со многими видными торговцами этих стран. Через Афганистан ехать было невозможно, и разведчик под именем купца Магомета Гасанова отправился в Индию через Европу и Суэцкий канал.

Небольшая группа прибыла в Вену, и уже на следующий день чуть ли не все проживавшие в гостинице знали об их поездке в Индию. Орбелиани, с необыкновенной пышностью устраивавший каждый свой выход, не отличался особой сдержанностью и готов был ради поддержания разговора поведать первому встречному о возложенной на него и его спутников миссии. И чем больше Ливкин узнавал князя, тем больше убеждался в том, что от этого человека можно ожидать чего угодно, кроме настоящей работы.

Тревожило его и то, что Орбелиани во всеуслышание заявил, что у него нет никаких родственников в Индии, и таким образом легенда о поисках наследства перестала работать с самого начала. И тогда Ливкин решил на свой страх и риск отправиться в Индию под видом купца, как это и предполагал второй вариант. Все данные у него для этого были — он был похож на восточного человека и хорошо ориентировался в обычаях и традициях Востока. Ну а добытую информацию он собирался передать князю в Бомбее и Порт-Саиде, где они должны были встретиться и где разведчик планировал вести всю подготовительную работу. Там же он собирался с помощью Мехди привлечь к сотрудничеству еще нескольких сотрудников торговых фирм и с их помощью изучить эпидемиологическую обстановку в Индии.

В отличие от князя персидский купец оказался деловым и очень полезным человеком и сразу же свел Ливкина с нужными людьми, через которых тот и получил столь необходимый ему персидский паспорт. Ну и, конечно, бесценным оказалось знакомство с торговцем драгоценными камнями Хаджи Ниязом, имевшим обширные связи среди индийских купцов.

Хаджи Нияз обязался подобрать ему еще двух надежных агентов, которые смогли бы собирать информацию о положении в северо-западной части Индии и восточных районах Афганистана, и они отправились в Индию. Не очень-то надеясь на легкомысленного и болтливого князя, который не явился вовремя в Порт-Саид, Ливкин создал дополнительный канал связи с Россией. С помощью завербованного им сотрудника одного из иностранных консульств он стал передавать полученную информацию в Одессу. Через этот же канал он получал из России указания и деньги.

Отправив Мирзу Мехди на поиски князя в Бомбей, Ливкин приступил к подбору индийской агентуры, и уже очень скоро с помощью купцов завербовал двух очень осторожных и грамотных людей, имеющих возможность свободно путешествовать по Восточному Афганистану и западным провинциям Индии.

Наладив работу, Ливкин отправился на Цейлон, где установил контакты с торговцами драгоценными камнями, и, приобретя у них для отвода глаз небольшую партию камней, вернулся в Индию. В Хайдарабаде он встретился со своими агентами и несколько дней провел с ними в дружеских беседах, внимательно наблюдая за ними. И только убедившись в том, что на них можно полностью положиться, он отправил их по заданным маршрутам. А вот с Орбелиани ему встретиться так и не пришлось. К этому времени за болтуном-князем было установлено наблюдение, и Ливкину пришлось отказаться от контактов с ним.

Работа дала свои плоды, и уже очень скоро к Ливкину стала поступать информация из интересовавших его районов. В Афганистане и прилегавших к нему районах чумы пока не было, и первое донесение полетело в Санкт-Петербург. И все же полной уверенности в том, что чума не перейдет российскую границу, не было, наиболее опасными районами с точки зрения разнесения заразы являлись Кашмир и пограничные с ним районы Афганистана, и Ливкин обратил все свое внимание на приезжавших оттуда в Лахор людей. В то же время его не покидала мысль о том, что болезнь может распространиться на северную и северо-западную части Индии.

Чтобы быть уверенным на все сто процентов, он завербовал уже хорошо знакомого ему купца Ибрагим-бея, и тот прекрасно справился с заданием. Ливкин по-царски расплатился со своим агентом и вместе с Хаджи Ниязом отправился в Карачи, где находился наиболее опасный очаг эпидемии. Внимательно изучив обстановку, он посетил не менее опасный Бомбей и в конце концов сделал вывод о том, что английские власти энергично и достаточно успешно борются со смертельной болезнью.

И все же в Россию Ливкин возвращаться не спешил — чума могла быть занесена в Россию через отправлявшихся в Среднюю Азию купцов и паломников, и таким образом, опасность еще сохранялась. Что ему оставалось делать в такой ситуации? Да только одно: следить за миграцией населения из Индии в Афганистан, Персию и Среднюю Азию. Большое внимание он уделил и причинам, которые побуждали людей пускаться в столь опасные и далекие путешествия.

Его титаническая работа увенчалась успехом, и Ливкин получил весьма любопытные данные. Как выяснилось, после открытия Суэцкого канала почти полностью прекратился вывоз индийских товаров в Среднюю Азию по причине убыточности подобного экспорта. Из-за подозрительности афганцев к иностранцам полностью прекратилось сношение Персии с Индией через Афганистан. И теперь проникнуть из Индии в Афганистан, а значит, и занести туда чуму можно было только через Кашмир и верхнюю долину Инда. И после того как соответствующее донесение легло на стол непосредственного начальника Ливкина, именно там был установлен усиленный пограничный контроль со стороны российских пограничных властей, и таким образом единственный доступ в Россию был перекрыт.

Тем временем он отослал свои предложения комиссии принца Ольденбургского, в которых рекомендовал приостановить формирование карантинных отрядов вдоль афганской границы, усилить контроль за лицами и товарами из Индии и полностью закрыть границу в случае появления чумы в Афганистане.

Но и на этом миссия Ливкина не закончилась, он приступил к сбору политической информации, пытаясь тщательно разобраться в том, что же на самом деле происходит в стране. И уже очень скоро он сделал однозначный вывод: недовольство английским владычеством усиливается и особенно взрывоопасная обстановка сложилась в районе реки Ганг и Пенджабе. А посему, убеждал Ливкин свое начальство, именно здесь России надлежит иметь доверенную агентуру, способную влиять на ситуацию. Но, предупреждал он, позиции англичан в Индии, несмотря на почти открытое недовольство, пока еще очень крепки и вряд ли их смогут пошатнуть даже несколько крупных восстаний.

После возвращения в Санкт-Петербург Ливкин был откомандирован в Главный штаб. Вскоре началась русско-японская война, и Ливкин стал командиром разведывательного дивизиона при главнокомандующем русской армии в Маньчжурии. Его подчиненные вели большую работу по сбору информации о состоянии противника, ходили в японские тылы, брали языков, а когда надо, принимали участие в боях.

Не сидел без дела и сам Ливкин. В один прекрасный день его вызвал к себе командующий и поинтересовался, сможет ли он узнать намерения командующего крупной группировкой китайских войск генерала Ма. Его войска находились на линии Пекин — Мукден и в любой момент могли соединиться с японцами. Ливкин предложил послать его под видом чаеторговца Попова с подарками для китайского генерала, чтоб на месте попытаться выведать истинные планы генерала.

Командующий согласился, и уже через несколько дней Ливкин отправился с работавшими под видом караванщиков товарищами в ставку Ма. Он собирался не только разузнать намерения китайцев, но и в случае необходимости удержать их от столь невыгодного для русской армии шага.

Как и предполагалось, «купцов» встретили более чем подозрительно. Однако подарки, обходительность Ливкина и знание им китайских обычаев постепенно разрядили обстановку. Всего за несколько дней Ливкин сумел подружиться с генералом и его подчиненными, и в одной из бесед увлекшийся генерал поведал ему о том, что не имеет никакого намерения переходить в наступление. Более того, продолжал потерявший над собой контроль китаец, они сами обеспокоены продвижением японцев и считают их угрозой Китаю.

Окончательно убедившись, что все именно так и обстоит на самом деле, Ливкин вернулся в ставку, и его без малейшего преувеличения бесценные данные сыграли значительную роль в подготовке дальнейших действий русских войск.

И все же его дальнейшая судьба не сложилась. Лишенный даже положенной ему пенсии, он много раз обращался в инстанции, однако все его прошения пересылались из одного ведомства в другое, и никому не было дела до трагической судьбы блестящего русского разведчика, столько сделавшего для блага России.

В конце концов Ливкин не выдержал и подал прошение на высочайшее имя. Но и по сей день неизвестно, была ли его законная просьба удовлетворена, поскольку имя Ливкина больше не упоминается нигде. И остается только догадываться, сколько же тайн унес с собой этот прекрасный разведчик и талантливый человек…

Полковник Ванновский был растерян. Окончив с отличием академию Генерального штаба и послужив в армии, он оказался совершенно беспомощным на новом для него поприще. Впрочем, ничего зазорного в этом не было. Работать руководителем разведки в такой таинственной стране, как Япония, дано было далеко не каждому.

Промучившись с полгода и получив несколько выговоров от начальства, Ванновский не выдержал постоянного унижения и в конце концов попросил заменить его. Полковника сменил подполковник Василий Константинович Самойлов, имевший в отличие от своего предшественника богатый опыт.

Но поначалу растерялся и он. Ведь задание у него оказалось сложнейшим, и достать сведения о численном составе японской армии было практически невозможно. Ну а все те сведения, которые новый резидент получал от своих агентов, особого доверия ему не внушали, поскольку слишком уж отличались друг от друга. И это объяснялось отнюдь не слабостью его агентуры. Япония готовилась к войне с Россией и сознательно занижала данные о своем военном потенциале, используя дезинформацию.

Самойлов оказался в непростой ситуации. Получаемые им сведения не соответствовали истине и настраивали российское правительство на весьма благодушный лад. Подобное положение вещей грозило стране непоправимой бедой, поскольку японская армия представляла собой грозную силу и готовиться к предстоящей войне надлежало самым серьезным образом.

Но, увы, серьезных агентов у Самойлова не было, и надо было искать их среди представителей тех государств, которые были дружески настроены по отношению к России. Конечно, это был далеко не самый лучший выход из положения, поскольку все эти люди не имели прямого выхода на достоверную информацию, но ничего другого у него не было.

Прекрасно образованный и коммуникабельный российский резидент сумел подружиться с французским военным атташе бароном Корвизаром. Очень скоро их дружба перешла в сотрудничество, и насколько оно было успешным, свидетельствует тот факт, что в 1903 году барон был награжден орденом Святого Станислава 2-й степени.

Воз тронулся с места, и теперь Самойлов чуть ли не каждый день отсылал в далекий Петербург сообщения даже о самых незначительных изменениях в японской армии. Особое внимание он уделил военно-морскому флоту Японии, и, конечно, в своих донесениях создавал общую картину общественной и политической жизни Японии.

Все донесения были подкреплены конкретными данными по каждому вопросу. Самойлов сумел организовать работу так, что давал информацию о состоянии практически каждой японской дивизии, ее численном составе и вооружении. Хотя его интересовало, конечно, все: призыв запасного состава, состояние транспортных средств и военно-медицинских учреждений, закупка техники и подготовка кадров.

Понятно, что работал на Дальнем Востоке в те тревожные месяцы не только один Самойлов, и в конце декабря 1903 года Главный штаб подготовил записку Николаю II о боевой готовности японской армии, в основание которой легли разведывательные данные из Японии, Кореи и Китая.

«Проверка мобилизационной готовности японской армии, — писал Самойлов, — закончена, во всех дивизионных участках произведены сборы как запасных, так и чинов рекрутского состава. Летом почти во всех дивизиях были пополнены неприкосновенные запасы, осмотрено оружие и приспособления для оборудования транспортов, произведена опытная посадка войск на железную дорогу и суда». Из записки Генерального штаба следовало, что японская армия и флот полностью готовы к войне на должном уровне. Следовало из нее и то, что при существующем раскладе сил русская армия будет разбита еще до подхода подкреплений. Но самое печальное положение сложилось на флоте, который японцы по праву считали слабее своего и даже не сомневались в том, что он будет разгромлен.

Титанические усилия Самойлова и его коллег были напрасными. Его донесения, час от часу становившиеся все более тревожными, не производили на военных чиновников и дипломатов никакого впечатления. И пока не грянул гром, в министерстве иностранных дел и военном ведомстве по-прежнему царили тишь да гладь. Конечно, были отдельные офицеры, которые встревожились, но что они могли сделать, если у начальства совершенно не болела голова за состояние русской армии и флота, которым уже очень скоро предстояло помериться силой с прекрасно подготовленной императорской армией.

С каждым днем донесения Самойлова становились все тревожнее и тревожнее, и наконец в телеграмме от 14 января 1904 года он прямо писал: «В армии сильное возбуждение, открыто говорят о близкой войне!» Но, увы, и на этот раз не было принято никаких мер, и в ночь на 27 января десять японских эсминцев атаковали русскую эскадру, которая беззаботно стояла на внешнем рейде Порт-Артура. В тот же день шесть японских крейсеров и восемь миноносцев напали на крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец». В неравном бою «Варяг» был затоплен, а «Кореец» взорван. А уже на следующий день Япония официально объявила войну России.

Русская армия терпела поражение за поражением, и вина за них падала прежде всего на руководство, не удосужившееся принять надлежащие меры, несмотря на все сообщения работавших на Дальнем Востоке разведчиков. Российское командование было убеждено, что японская армия не сможет начать наступление на суше. Откуда шла такая уверенность, неизвестно. И это при том, что накануне войны русская армия на всем огромном театре военных действий от Читы до Владивостока и от Благовещенска до Порт-Артура насчитывала всего девяносто восемь тысяч человек, в то время как в японской армии после проведенной мобилизации было 375 тысяч человек.

Да, по численности российская армия (миллион сто тысяч человек) превосходила японскую, но Сибирская железная дорога могла пропустить в сутки всего три пары воинских эшелонов. Крупные воинские подразделения российской армии прибыли на Дальний Восток только через семь месяцев после начала войны. Но даже и они не спасли Россию от тяжелого поражения под Мукденом в феврале 1905 года.

Только после поражений в высших эшелонах российского руководства зашевелились по-настоящему и стали рассматривать донесения разведчиков так, как они того и заслуживали. Генеральный штаб принялся всячески укреплять разведывательную сеть на Дальнем Востоке, и теперь ее руководство осуществлялось специальным Управлением штаба Главнокомандующего Маньчжурской армией и делилось на три ветви: дальнюю, которая работала за рубежом, ближнюю, действовавшую в расположении вражеских войск, и разведку флангов, которая теперь работала даже в соблюдавших нейтралитет Китае и Монголии. Что было очень важно, поскольку у российского правительства не было никакой гарантии, что Китай сохранит нейтралитет до конца войны.

Для выяснения планов китайского командования в Китай под видом датского корреспондента и купца был заслан есаул Уральского казачьего войска Ливкин. Он должен был выяснить дислокацию, численность и состояние китайских войск. И уже очень скоро в Генеральном штабе и военном ведомстве знали многое из того, что было необходимо.

Особенно интересно шла работа военного комиссара Гиринской провинции в Маньчжурии полковника Соковнина, который проводил разведку на левом фланге. Именно он завербовал главаря независимой вольницы китайца Хандэнгю, который в свое время сыграл заметную роль в боксерском восстании в Китае. Он же привлек к работе и китайский отряд Пинтуй («все сбивающий перед собой»), сформированный на средства китайского купца Тифонтая, который желал послужить России. Его возглавил полковник китайской спецслужбы Чжан Чженюань, человек легендарной храбрости и выдержки.

После русско-японской войны российское руководство сделало серьезные выводы из полученных уроков, и уже в 1906 году были созданы разведотделения при штабах всех военных округов. И теперь разведка велась по единому плану и под общим руководством Главного управления Генерального штаба. В академии Генерального штаба был введен специальный курс обучения разведчиков, а также курсы японского языка. Значительно активизировалась деятельность секретной агентуры как на западном, так и на восточном направлении.

Пройдет всего три десятка лет, и весь мир будет восхищаться мужеством и виртуозной работой легендарного Зорге. Но, как показывает история, у него были замечательные предшественники, которые делали практически невозможное…

Небольшой караван из десятка верблюдов не привлекал к себе особого внимания китайцев. Да и кому в Синьцзяне интересны буддийские монахи, которые по своему внешнему виду совершенно не отличались от множества обычных паломников, разными маршрутами пробиравшихся поклониться святым местам.

В пути случилось неожиданное — два «паломника» подхватили какую-то невиданную до сих пор болезнь, лечение от которой не было никому известно. Отказались лечить ее и повидавшие виды местные лекари, о которых в Европе ходили легенды. И «паломникам» не оставалось ничего другого, как только уповать на Господа Бога и крепкий организм заболевших. Один из них и на самом деле уже через несколько дней стал поправляться, другой же слабел с каждым часом и на исходе второй недели всем стало ясно: он не жилец.

Понимал это и сам умиравший. Никому из местных жителей, видевших этого рослого и очень сильного монаха с азиатскими чертами лица, не могло даже и в голову прийти, что всего два месяца назад этот завернутый в потертый монашеский плащ человек встречался с самим Николаем II, которому к великому неудовольствию министра двора графа Фредерикса пришлось из-за этой встречи отложить выезд на охоту.

В тот же день в дневнике царя появилась короткая запись: «14 января 1904 года… Встали пораньше. Утром много читал; два раза обежал сад с детьми. После докладов принял десять сенаторов. Облекся в прусский мундир и пошел с Аликс и Мишей к завтраку с германским посольством по случаю дня рождения Вильгельма. В 3 часа принял двух донских калмыков — офицера Уланова и ламу Ульянова, которые отправляются в Тибет…»

Впрочем, Фредерикс возмущался зря. О встрече было условлено заранее, и военный министр писал: «Завтра, 14 января, Государь император примет в 3 часа дня совершенно тайным образом в Зимнем дворце отправляющихся в Тибет подъесаула Уланова и ламу Ульянова. Прошу поставить в известность Экспедицию церемониальных дел с указанием на частный характер приема и просить принять меры, чтобы сведения об этом приеме не попали в газеты… Генерал-адъютант Куропаткин. 13 января 1904 года».

И вот теперь Уланов, назначенный руководителем разведывательной группы, умирал. Собрав последние силы, он, с огромным трудом ворочая языком, сказал сидевшему рядом Ульянову:

— Назначаю тебя старшим группы и прошу вернуться в Кульджу. Ты расскажешь о… моей смерти и получишь дальнейшие указания. Скажешь, что я настаиваю на продолжении операции и прошу назначить на мое место тебя…

Ульянов кивнул. Ему было до слез жалко умиравшего товарища. В его лице Россия теряла выдающегося разведчика и специалиста по Востоку. Калмык по национальности, Уланов блестяще знал несколько восточных языков, прекрасно разбирался в обычаях Тибета и хорошо знал буддизм.

Офицер казачьего полка Войска Донского, он в 1901 году привлекался к работе в качестве переводчика с правительственной делегацией Тибета, которая приезжала в Санкт-Петербург. В 1902 году он был откомандирован к Главному управлению казачьих войск и зачислен вольнослушателем в академию Генерального штаба.

Два года шла подготовка к разведывательной экспедиции в Тибет. Особое внимание Уланов уделял топографии, связи и коммуникациям, астрономии и другим важным в этом горном районе предметам. А теперь этот незаурядный человек умирал в самом начале пути.

— Я все сделаю, Николай Васильевич, — положил руку на плечо товарища Ульянов.

Но тот уже не слышал его. Исполнив последний долг, русский разведчик умер. Похоронив Уланова по тибетским обычаям, Ульянов отправился в российское представительство в Кульдже.

Конечно, Уланов не случайно остановил свой выбор на Ульянове. Ульянов был буддийским религиозным служителем в казачьих войсках, прекрасно разбирался во всех тонкостях буддизма и по большому счету ему не надо было даже разыгрывать из себя монаха. Он по праву занял место Уланова и получил разрешение на продолжение операции. Напутствуя разведчика, представитель российского правительства еще раз выразил уверенность в том, что тот сумеет оправдать доверие государя.

И это были не пустые слова. Англия проводила в Тибете весьма агрессивную политику, в конце XIX века она провела несколько военных экспедиций, а затем начала открытую вооруженную интервенцию. Конечно, тибетцы попытались оказать сопротивление, но силы были слишком неравны, и англичане сумели взять столицу Тибета Лхасу.

Далай-лама был вынужден бежать из родной страны в Монголию. Он не стал сидеть сложа руки в своем монастыре, а очень быстро установил связь с российским правительством и китайскими властями, под началом которых тогда находился Тибет.

Петербург постарался не только наладить связи с тибетскими властями, но и знать все, что происходит в этом важном районе мира. Ну и, конечно, было необходимо свести к минимуму господство Англии в Тибете и, формально оставив его под властью Китая, даровать ему известную самостоятельность.

Однако после бегства далай-ламы обстановка стала складываться не в пользу России, поскольку подкупленные Лондоном тибетские чиновники подписали с Англией договор, согласно которому Китай утрачивал свою власть в Тибете, да и некоторые высшие государственные сановники вели себя в высшей степени непредсказуемо. Но в стране было достаточно патриотов, которые вели решительную борьбу против захватчиков. Тем не менее ситуация оставалась весьма запутанной, и ни находившийся в Монголии далай-лама, ни российское правительство не знали, что же им теперь делать.

А действовать нужно было немедленно. Россия проводила активную внешнюю политику на Востоке, и угроза военного вторжения англичан в Тибет могла нанести большой ущерб ее интересам.

Вот тогда и было принято решение направить в Тибет разведывательную группу Уланова и подготовить для правительства и Генерального штаба анализ политической обстановки в Тибете.

Да, руководство назначило Ульянова руководителем группы, и все же полного удовлетворения у них не было. В отличие от Уланова, с блеском закончившего военное училище и академию Генерального штаба, он не имел опыта разведывательной работы, да еще в таких сложных условиях и столь необходимой военной подготовки. И теперь слишком многое зависело от его находчивости и, конечно, везения.

В конце декабря Ульянов добрался со своим отрядом до Чеменских гор, где жили цайдамские калмыки. Дальше пути не было. Стояли страшные морозы, и все перевалы были завалены снегом. Только в марте разведгруппа снова двинулась в путь. При переходе границы на нее чуть было не напали тангуты — самое воинственное тибетское племя. Однако Ульянов повел себя с таким спокойствием и достоинством, что «паломников» не только оставили в покое, но и оказали их предводителю, которого приняли за гегена, как назывался высший духовный чин буддийского духовенства, почтение и помогали чем могли. И вошедший в роль «геген» чуть ли не на каждом шагу благословлял тибетцев.

В этой же ипостаси он прибыл в мае и в Лхасу, где на поклон к нему приходили жители окрестных районов и даже иностранцы. Но далеко не все видели в Ульянове духовное лицо, и некоторые относились к нему с подозрением, с которым в Тибете всегда относятся к чужакам. Но после того как Ульянов выступил со своим толкованием одного из самых сложных философских вопросов буддизма, все подозрения исчезли, и теперь в нем видели величайшего знатока буддизма.

Однако английская агентура была настроена не так благодушно и контролировала каждый шаг Ульянова. Как-никак, а именно он постоянно встречался с высшими государственными сановниками и духовными лицами, от которых во многом зависела как внутренняя, так и внешняя политика Тибета. И особенно англичане насторожились после того, как Ульянов отправился на прием к Голдану Тива-Рамбуче, который исполнял в отсутствие далай-ламы обязанности правителя государства.

Что же касается самого Ульянова, то он ждал от этого визита многого, поскольку именно Голдан обладал важной информацией относительно намерения тибетских властей. И возвращался Ульянов от него окрыленным. Ему было что передать в Петербург!

Да, англичане были очень сильны, однако Англия так и не решилась на полное завоевание Тибета, поскольку опасалась негативной реакции других стран. Далай-лама по-прежнему пользовался в стране огромной популярностью, и народ с нетерпением ожидал его возвращения. Но ситуация в Тибете все еще оставалась взрывоопасной из-за нависшей над ним английской военной угрозы.

Три месяца провел Ульянов со своими «паломниками» в Лхасе и за это время детально изучил положение не только в столице, но и в других районах страны. Чему очень способствовали его частые беседы с паломниками и караванщиками.

В августе группа отправилась в обратный путь, и не надо говорить, с каким нетерпением ждали Ульянова в Петербурге! Его очень интересный и содержательный доклад в министерстве иностранных дел и военном ведомстве вызвал огромный интерес. И теперь Россия ясно представляла, что ей надо делать, чтобы остановить английскую экспансию на Востоке. Прежде всего она должна была способствовать скорейшему возвращению далай-ламы в Лхасу, поскольку его приезд не только вдохновил бы его соотечественников на борьбу против англичан, но и заставил бы последних стать более осмотрительными.

В декабре 1906 года далай-лама покинул Монголию и поселился на китайской территории в монастыре Гумбут, рядом с Синином, но уже очень скоро переехал в Лхасу. А в следующем году Россия сумела заключить с Англией соглашение, по которому та признавала Тибет частью Китая и обязывалась поддерживать отношения с ним только через Пекин. Так была ликвидирована угроза, что Англия установит свой контроль над таким важным районом Востока, как Тибет, и конечно, главную роль в этом сыграли российские разведчики во главе с «ламой» Ульяновым.

Сам Уланов не дожил до этих дней, но в успехе группы была и его заслуга, поскольку именно он в течение долгого времени скрупулезно готовил эту экспедицию…

В июне 1914 года Стамбул посетила российская канонерская лодка «Донец» под командованием лейтенанта А. Шипулинского. Из столицы Османской империи она должна была отправиться в Измир. Сотрудник российского посольства посоветовал взять в качестве переводчика крымского татарина Селима, который, по его словам уже успел доказать свою преданность российскому императору.

Селим не произвел на Шипулинского никакого впечатления. Невелик ростом, тих и вел себя так, что командир «Донца» почти не видел его за время похода. В Измире он решил остаться по «причине морской болезни».

— Да что с него взять, — махнул рукой Шипулинский, — когда ему передали пожелание татарина, — дикарь! Даже денег не взял!

— Это верно! — холодно кивнул военный атташе. — Денег этот дикарь не берет!

Будь Шипулинский чуть повнимательней, он, конечно, почувствовал бы легкую иронию, с которой атташе отреагировал на его откровения. Да и сам тон, каким он говорил с лейтенантом, наводил на определенные размышления. Но, говоря откровенно, командиру «Донца» не было никакого дела ни до военного атташе с его многозначительной улыбкой, ни уж тем более до какого-то там татарина, который был настолько глуп, что даже отказался от заслуженного вознаграждения.

Как удивился бы Шипулинский, если бы узнал, что под именем Селима скрывался военно-морской агент России Александр Николаевич Щеглов, один из самых блестящих российских разведчиков того времени.

Он родился в 1875 году в небогатой дворянской семье и поступил в Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Закончив Морской корпус, он служил на Балтике, на Черном и Средиземном морях в довольно хлопотной должности вахтенного начальника. Очень много читал и постоянно размышлял на весьма неожиданную для офицера подобного уровня тему: как создать на флоте специальную службу для получения и обработки «благополезных для флота данных», или иными словами, организации специальной разведслужбы. Чем и делился с одним из своих самых близких приятелей Александром Колчаком и известными в России адмиралами З. П. Рожественским и А. Ф. Гейденом.

Усилиями адмиралов Щеглов был переведен с флота на берег, а осенью 1905 года лейтенанты Щеглов, Колчак и еще несколько морских офицеров создали Санкт-Петербургский морской кружок. А вскоре случилось неожиданное: Николай II в обход морского министра получил доклад Щеглова и восхищенно воскликнул:

— Какие дельные мысли!

Одобрение было получено, Щеглов стал читать лекции в Морской академии и, продолжая готовить различные документы организационного характера, занимался тщательным отбором будущих сотрудников для длительной работы за границей.

Однако среди тех, кто был представлен на аттестацию штаб-офицера высшего оклада Морского Генерального штаба, его не оказалось. Во второй список его, правда, внесли, но двадцать три члена комиссии из сорока пяти проголосовали против его аттестации. Ленив и неспособен к приобретению новых знаний! Именно так было написано в его характеристике! Его не уволили как лично известного государю, но по-настоящему развернуться до поры до времени не дали.

И все же Щеглов добился своего. Случилось это после младотурецкой революции в Османской империи, когда к власти в ней пришли новые люди, которые хотели обновить дряхлевшую не по дням, а по часам империю. С победой младотурок сразу же усилила свои позиции в Османской империи Англия, в то время как Германия временно отошла на второй план. Но что именно затевали Энвер-паша и компания, никто не знал. А знать это было крайне необходимо, по сути дела вся европейская политика вращалась вокруг «больного человека», как с легкой руки русского царя стали называть Османскую империю в Европе. И, конечно, собрать столь необходимую российскому правительству информацию мог только специально подготовленный человек, обладавший не только острым взглядом разведчика, но и умом аналитика. Ведь несмотря ни на что, Россия так и не оставила надежды заполучить в конце концов столь важный для нее Босфор и водрузить крест на Святой Софии…

Вот тогда-то выбор и пал на Щеглова, который великолепно знал Средиземноморье, восточные языки и отличался неординарностью взглядов. Ничем не выделяясь в огромной и пестрой толпе стамбульцев, он легко проникал в самые укромные уголки османской столицы. Коротко он сошелся и со многими видными турками. Да и как не подружиться с человеком, который постится в рамазан, играет на зурне и берет уроки османской каллиграфии. Эти уроки Щеглову стал давать Али-бей, полковник Генштаба и великий знаток древностей Востока.

В результате так называемого боснийского кризиса Германия потребовала от России в марте 1909 года признания аннексии Австрией Боснии и Герцеговины, и Россия была вынуждена капитулировать. Ценой жестокого унижения мир был сохранен, но русская дипломатия понесла тяжелейшее поражение, ее престиж на Балканах был подорван, и всем стала отчетливо видна военная и экономическая слабость государства, которое считало себя великой державой. После поражения контрреволюции 1909 года к власти пришло новое малотурецкое правительство, и ставший диктатором Энвер стал все больше и больше ориентироваться на Германию.

В этих крайне сложных условиях цена достоверной информации о намерениях младотурок многократно возросла. Российское правительство было обязано знать все, и можно себе представить его радость, когда Щеглов узнал и сообщил о том, что Порта заказала Англии строительство современных боевых кораблей, которые планировала спустить на воду в 1913 году.

Каким-то образом Щеглову удалось получить достоверную информацию о Дарданелльской операции в 1915 году, и во многом благодаря ему Россия не была втянута в эту кровавую бойню. Щеглова в те дни можно было видеть повсюду: за игрой в кости и нарды, в уютных кофейнях Пера и Галаты, и после каждой такой встречи в Генштаб летели сообщения с грифом «получено от Щеглова». Ну а каким образом он сумел получить сверхсекретную «Записку на случай войны с Россией», остается тайной и по сей день. А ведь в ней сообщалось о намерении Турции создать мощный подводный флот, с помощью которого можно будет начать наступательные действия против России.

Не меньший восторг в Москве вызвал и добытый им документ о ежегодных увеличениях на военные морские расходы Турции, он же сообщил о намерении турок купить у Германии славу и гордость немецкого флота — тяжелый крейсер «Гебен». Именно Щеглов сообщил в главное военное ведомство России о том, что Турция начнет боевые действия против России в 5:30 утра 29 октября 1914 года.

У него было много хороших знакомых, и именно через одного из них, хозяина небольшого кафе у Старого моста он сумел узнать о замысле британской разведслужбы, которая попыталась в 1913 году купить через подставных лиц землю и построить секретную гавань на Босфоре.

Затем он сумел обезвредить работавших на Османскую империю разведчиков. Произошло это так. Он обратил внимание на русско-турецкий комитет по торговле, во главе которого стоял видный младотурок Исмет-бей, а его товарищем стал директор стамбульского отделения Русско-Азиатского банка Печенев. Этот комитет создал при русском посольстве кружок, где обучались русскому языку, переводили на турецкий язык Пушкина и Гоголя.

Щеглову вся эта идиллия показалась подозрительной с первого взгляда, он стал наводить справки и в июне 1914 года в Севастополе, Керчи и Феодосии в руки полиции попали несколько человек, у которых нашли весьма странные для их профессий документы. Это были схемы доков и портовых сооружений, размещение кораблей и все то, что входит в сферу интересов военной разведки. Ну а направляли их деятельность те самые люди, которые гоняли чаи в кружкеў при посольстве.

Щеглов хорошо знал Турцию, и еще в 1913 году он назвал навязчивую русскую идею о создании единой православной империи со столицей в Константинополе утопией. Конечно, его доклады многим не нравились, поскольку он с беспощадной прямотой обличал то, чего не знали, а возможно, и не хотели знать многие военные и государственные чиновники. Да и какому высокопоставленному чиновнику понравится заявление какого-то военного агента о том, что военный флот России совершенно не готов к войне, а неуклюжая миротворческая деятельность России на Балканах только разжигает вражду?

Не потому ли Щеглова в самом начале Первой мировой войны поспешно убрали из Стамбула? Человек, который принес и мог еще принести России столько пользы в Турции, вдруг оказался в Швеции.

Правда, поначалу он был послан в Румынию, где его попытался отравить некий стамбульский турок. Щеглов остался жив, да еще и буквально через неделю женился на английской подданной мисс Уискер, с которой познакомился еще в 1910 году. И, забегая вперед, скажем, что они прожили в любви и дружбе почти сорок лет.

Молодожены отправились в Стокгольм, где Щеглов вернулся к своим занятиями разведчика. Благо, что уже очень скоро в столицу Швеции в качестве посла прибыл тот самый Джамбулат-бей, с которым Щеглов так коротко сошелся в Стамбуле в бытность того министром внутренних дел. Конечно, представители воюющих стран держались между собой весьма холодно, но это только на виду у всех. Нередко Щеглов тайно приходил в дом посла полюбоваться его коллекцией янтаря, и с каждым его посещением коллекция пополнялась какой-нибудь редкостью. А в военное ведомство в тот же день летело очередное сообщение от Щеглова.

Закончил свою жизнь этот в высшей степени талантливый человек не слишком благополучно. Когда матросы разбирали бумаги бывшего МИДа, то наткнулись на весьма любопытный документ. «Средств личных вовсе не имею, — писал своему начальству Щеглов, — как жить с семьей здесь, в Швеции, не знаю. Силы и умение положил на службу Отечеству…»

Комментарии, как говорится, излишни…

Будущий влиятельный министр Захир-шаха Али Муххамед был крайне недоволен своим младшим братом и требовал от него развестись с его молодой и красивой женой Ольгой, привезенной из Ташкента. Согласно афганским законам чиновник, женившийся на иностранке, не мог больше находиться на государственной службе, что, в свою очередь, означало конец весьма перспективной карьеры, которая открывалась перед младшим братом. В Афганистане было мало образованных людей, и со временем он мог занять место министра иностранных дел.

Но все было напрасно, брат соглашался со всеми доводами Али, но разводиться с Ольгой ради продолжения карьеры отказывался наотрез. И тогда вся злость Али, который очень надеялся иметь в лице брата солидную поддержку при дворе шаха, перешла на его жену. Однако Ольга и не подумала отвечать ему тем же и стала с Али еще более ласковой и внимательной.

Озадаченный таким поведением своей родственницы Али все чаще ловил на себе взгляд ее глубоких глаз, и против его воли по его телу пробегала теплая волна страстного желания. Уже очень скоро его жгучая ненависть сменилась страстной любовью, и он задумался над тем, как же ему заполучить эту великолепную женщину, которая, как ему казалось, была неравнодушна к нему.

А Ольга и на самом деле была заинтересована в нем.

Только несколько в ином смысле. Да и что еще оставалось делать сотруднице ОГПУ Ольге Камышовой (фамилия вымышлена), работавшей под псевдонимом Марьям, которая прекрасно понимала, что этот властный и сильный человек принесет ей куда больше пользы, нежели оставшийся не у дел муж. Она не сомневалась в том, что страстно влюбившийся в нее Али уже не оставит ее в покое. Кстати, из-за любви к ней мужчины она оказалась в поле зрения чекистов.

Потеряв в годы гражданской войны мужа, она оказалась в Ташкенте, где в нее страстно влюбился один из местных баев, связанный с главарем одной из самых кровожадных банд басмачей Абдуллой-беком. Местные чекисты не могли не сыграть на этой любви, и Ольга стала их тайной сотрудницей.

И по сей день только архивы знают, каким образом ей удалось свести с осторожным Абдуллой нужного человека, который и назначил ему встречу в глухом горном ущелье, где басмачам якобы должны были передать продовольствие, оружие и деньги. Но когда тот явился в ущелье со всем своим отрядом, его встретил плотный пулеметный огонь. Ни одному басмачу не удалось уйти из ущелья, а Ольга получила свою первую благодарность от руководителей ЧК.

Ничего не подозревал об ее истинной роли во всей этой истории и ее воздыхатель, который совершенно неожиданно для себя оказался во внутренней тюрьме ташкентской ЧК. Ну а его место занял молодой и симпатичный брат Али, который работал в афганском консульстве и влюбился в русскую красавицу настолько, что готов был сломать ради нее свою дальнейшую карьеру.

От карьеры он отказался, а средства у него были. Трудно сказать, что чувствовала сама Ольга в тот момент, когда влюбленный в нее афганец сделал ей предложение, но стать его женой согласилась. Да и вряд ли могло быть иначе. Она уже не принадлежала себе, а Иностранный отдел ЧК крайне нуждался в проверенных и умевших работать людях в такой стране, как Афганистан. Обстановка там осложнялась с каждым днем, зрели заговоры, плела свои интриги английская агентура, и чекисты были обязаны знать обо всем, что происходит в эшелонах высшей власти.

Вместе с Турцией и Ираном Афганистан всегда пользовался повышенным вниманием российского руководства, и ничего удивительного в том, что после обретения своей независимости в 1919 году он стал еще более значимым соседом для советской России не было. Именно там Англия делала все возможное, дабы удержать страну в русле своей восточной политики. Да и остальные западные государства действовали на Востоке теперь уже с антисоветских позиций, преследуя свои интересы.

Все эти факторы не могли не тревожить советское руководство, которое давно уже считало восточное направление в своей внешней политике приоритетным и ориентировало внешнюю разведку на работу против ее коллег из западных спецслужб. И в 30-е годы советские резидентуры в Кабуле, Тегеране, Анкаре и Стамбуле вели активную работу. С одной стороны, она была направлена на проникновение в иностранные спецслужбы и вскрытие каналов связи антисоветских националистических организаций и белой эмиграции с враждебным подпольем на территории СССР.

Ну а после того как в Германии пришел к власти Гитлер и стал готовить свой план «похода на Восток», в работе советской разведки появилось еще одно очень важное направление: противодействие немецкой разведке, которая развернула активную работу на Ближнем Востоке. В 30-х годах еще очень остро стоял вопрос о басмачах, которые базировались на территории Афганистана, откуда и совершали кровавые набеги на советские среднеазиатские республики.

Эмир Афганистана Аманулла-хан находился в дружественных отношениях с СССР и делал все возможное, чтобы ослабить басмаческое движение, но после того как в 1929 году к власти пришел Надир-шах, басмаческое движение приняло еще более широкий размах, поскольку руководитель Афганистана, друзьями которого стали в первую очередь англичане, сквозь пальцы смотрел на базировавшиеся на территории его страны бандформирования.

Особой активностью и жестокостью отличалась банда Ибрагим-бека, который держал в страхе жителей приграничных районов среднеазиатских республик и самого Афганистана. И, конечно, все усилия советской контрразведки были направлены на то, чтобы как можно быстрее покончить с Ибрагим-беком. Любая информация из Афганистана была на вес золота, и чекисты очень надеялись на то, что Ольге удастся стать ее источником.

Она успешно внедрилась в страну. Да, ее муж из любви к ней был вынужден отойти от дел, тем не менее в их доме постоянно бывали самые высокопоставленные чиновники, его брат занимал важный пост при дворе шаха, и, конечно, Марьям просто не могла не слышать важных разговоров. И порою было достаточно уловить всего несколько слов, чтобы сделать определенные выводы.

И все бы было прекрасно, если бы воспылавший еще большей страстью Али не попытался склонить ее к сожительству и она в достаточно резкой форме не отказала ему. Тогда он стал мучить ее своей дикой ревностью, часто бывал угрюм и раздражителен, и Марьям не покидало ощущение, что добром эта «любовь» не кончится.

Так и случилось. Через год после возвращения на родину совершенно неожиданно умер муж Марьям, и она не сомневалась, что его отравил старший брат. Служба требовала, чтобы Марьям стала сожительницей Али. Задание никто не отменял, а в средствах для достижения своих целей ее никто не ограничивал. И можно только догадываться, с какой радостью восприняли руководители Марьям изменение в ее положении. Редко какому агенту удавалось стать возлюбленной человека, который со дня на день мог получить министерский портфель.

В отличие от младшего брата, Али не стал официально оформлять брак с Ольгой. Да она и не требовала этого. Муж окружил доставшееся ему такой страшной ценой сокровище поистине султанской щедростью. Но Марьям мало радовали все эти тряпки и золотые безделушки, которые дарил ей Али чуть ли не каждый день.

Куда больше ее интересовали ее гости, многие из которых приходили только для того, чтобы побыть в обществе красивой и образованной женщины. Али очень гордился своей женой и не обращал никакого внимания на то, что очень часто его высокопоставленные гости болтали лишнее. После каждой такой беседы в Ташкент и Москву летели шифровки его супруги.

Ну а затем случилось то, о чем Марьям и ее руководители могли только мечтать: к ней в дом приехал сам Захир-шах. Она на славу угостила своего высокого гостя собственноручно и с большим искусством приготовленными блинами, пирожками и пельменями. В первый же вечер шах был покорен женой своего министра и стал часто бывать у него в гостях. И каждый раз Марьям собственноручно готовила для него полюбившиеся кушанья.

Подружилась она и с его женой, которой совсем не надо было ревновать своего мужа к Ольге, поскольку в стране ей не было равных по красоте и обаянию, без малейшего преувеличения. Жена Захир-шаха и на самом деле отличалась удивительной красотой, словно явилась из какой-то восточной сказки.

Но особенно женщины сошлись после того, как Ольга, которая по своей гражданской специальности была акушеркой, приняла у шахини роды. Роды прошли успешно, и надо ли говорить, каким расположением и влиянием стала пользоваться Марьям при дворе шаха! Каждый считал своим долгом сделать молодой и красивой женщине что-нибудь приятное. Ее то и дело приглашали на светские рауты, и с каждого из них она выносила для себя и своего начальства что-нибудь очень полезное.

В центр чуть ли не каждый день шла самая достоверная информация из первых рук, и всем казалось, что ей не будет конца.

Понятно, что иностранные и афганские спецслужбы весьма настороженно относились к гражданской жене высокопоставленного чиновника. И отнюдь не исключали того, что эта милая Марьям на самом деле агент советской разведки. Ее очень тонко и умело провоцировали. Но за почти тридцать лет активной работы на разведку она не только ни разу не прокололась, но даже не дала повода по-настоящему подозревать ее.

Однако опасность поджидала ее совсем с другой стороны, с той самой, где она была уже бессильна что-либо сделать. И после того как Захир-шах был смещен, а ее муж оказался в опале, Марьям поневоле пришлось уйти в тень. Но работать она продолжала, и дел у нее, надо заметить, хватало.

В конце 30-х годов обстановка в мире осложнилась, Афганистан превратился в поле борьбы разведок. И после того как Германия предоставила ему кредит в 27 миллионов марок и его наводнили всевозможные немецкие «консультанты» и «эксперты», основной задачей Марьям стало выявление и нейтрализация немецкой агентуры. Она сделала много полезного и на этом поприще…

После поражения Германии в Москву она по понятным причинам не вернулась и продолжала жить в своем кабульском особняке, где ее даже в 60-х годах продолжали время от времени навещать советские разведчики и получать ценную информацию, пусть уже и не такую обширную, как раньше…

Рихард Зорге родился 4 октября 1898 года в Баку, в семье немца и русской. В тот же год его родители переехали жить в Германию. В шестнадцать лет Рихард попал в армию, а после окончания Первой мировой войны поступил в Гамбургский университет на факультет политологии.

1919 год стал переломным в жизни будущего разведчика: проникнувшись коммунистической идеологией, он стал членом компартии Германии. Именно партийная деятельность привела его в 1924 году в СССР, где на него сразу же положила глаз советская разведка. И, надо полагать, Зорге с радостью пошел на вербовку.

Однако на свое первое серьезное задание — в Китай — он отправился только через пять лет. Он получил псевдоним Рамзай и стал работать в Шанхае под видом немецкого журналиста. Однако после оккупации японцами Маньчжурии его срочно вызвали в Москву, и начальник разведуправления Берзин предложил ему прозондировать почву для налаживания советской резидентуры в Японии. Но поначалу ему надлежало отправиться в Германию и стать своим человеком в нескольких видных газетах, которые он и должен был представлять в Токио. Ему это вполне удалось — он стал своим человеком не только в газетах, но и в нацистской партии, после чего наладил связи с военной разведкой и гестапо.

Прошло еще несколько месяцев и, к великой радости руководителей советской разведки, Зорге появился в Токио в качестве корреспондента нескольких немецких газет. Он не только сумел стать ведущим немецким журналистом в Японии, но накануне войны получил место пресс-атташе германского посольства в Токио.

Блестяще образованный, коммуникабельный, он сумел довольно быстро создать разветвленную разведывательную сеть, в которую вошли радист Бруно Вендт, гражданин Югославии, корреспондент французского журнала «Ви» Бранко Вукелич, завербованный советской разведкой в Париже, японский художник Иотоку Мияги, вернувшийся по настоянию советской разведки из США в Японию, и японский журналист Ходзуми Одзаки. Именно через него Зорге получал большую часть самой важной информации.

Другим основным источником информации стал военный атташе Эйген Отт, с которым Зорге подружился. А чтобы дружба была еще более крепкой, он стал снабжать Отта данными о военном положении Японии. «Дружеские услуги» сделали свое дело, и Отт стал доверять своему приятелю настолько, что стал советоваться с ним по некоторым служебным вопросам.

В 1935 году Зорге получил из Москвы новое задание: выяснить, способна ли Япония напасть на СССР. Тогда же Зорге получил нового радиста, который был знаком ему еще по Шанхаю, Макса Клаузена. Его шифр так и не удалось расшифровать ни японским, ни немецким дешифровщикам, поскольку в качестве ключа Зорге применил… статистические ежегодники рейха.

В феврале 1936 года группа высших офицеров попыталась совершить военный переворот, политическая ситуация в Японии сразу же обострилась, и теперь нападение на СССР зависело от того, какая из группировок придет к власти. Именно к такому выводу пришел на основании имевшихся у него данных Зорге, о чем и сообщил в Москву и через Отта в… Берлин. В награду за хорошую работу Эйген Отт был назначен послом, а правительство Японии начало ожесточенную борьбу со шпионами.

Жертвой этой кампании чуть было не стал сам Зорге. Сильно выпив, он врезался на мотоцикле в стену возле американского посольства и получил сильное сотрясение мозга и сломал челюсть. Его быстро доставили в госпиталь, где он попросил вызвать к нему Клаузена. И только после того как его радист приехал к нему и он передал ему несколько тоненьких листков с английским текстом, который мог бы не только заинтересовать японскую контрразведку, но и поставить крест на его карьере, он позволил себе потерять сознание.

На этот раз все сошло с рук, но летом 1938 года его положение стало угрожающим: в Японии оказался начальник управления НКВД по Дальнему Востоку Генрих Люшков, который спасался от тех самых репрессий, жертвами которых уже стали Березин и Урицкий. Его сведения оказались настолько важными, что новый германский военный атташе подполковник Шолл попросил Канариса прислать в Токио своего сотрудника.

И только вмешательство Зорге спасло советскую разведсеть от полного краха. Каким-то чудом ему удалось переснять все сто страниц составленного на базе показаний Люшкова документа, и руководству советской разведки буквально в считанные часы удалось заменить все кодовые таблицы.

А тем временем Зорге получил доступ к новому премьер-министру Японии принцу Коноэ через его секретаря и своего хорошего знакомого Одзаки Усибу. Почти два года продержится Коноэ у власти, и все это время в Москве будут знать о всех его планах. Но работа с Одзаки не кончится и после ухода Коноэ в отставку, он станет начальником отдела в правлении Южно-Маньчжурской железной дороги и будет поставлять Зорге данные о передвижении Квантунской армии, готовящихся диверсиях и засылке агентов.

После нападения Германии на Польшу в сентябре 1939 года Отт предлагает Зорге работать в посольстве, однако тот отказывается от официального назначения, что не мешает ему продолжать поставлять послу нужную информацию и издавать ежедневный бюллетень для двухтысячной немецкой колонии.

За месяц до начала Второй мировой войны Зорге узнал от своего приятеля о планах нападения Германии на Советский Союз и сообщил в Москву его точную дату. Однако Сталин не поверил Зорге. Более того, точная дата и час, общая схема военного плана и многие другие детали вызвали у Сталина раздражение и подозрение. Он не собирался воевать с Германией и не жаловал тех, кто призывал его готовиться к войне. Он не обратил должного внимания на информацию, поставленную Зорге, сразу же попавшего в разряд «паникеров», а сам разведчик попал под подозрение как двойной агент.

И в этом не было ничего удивительного. Разведка живет по своим законам, и то, что непосвященным кажется наивным, для профессионала является источником глубоких сомнений. Откровенно говоря, многим в разведуправлении было не очень понятно, как мог продержаться в такой сложной стране, как Япония, разведчик, который пренебрегал элементарными правилами конспирации и, постоянно забывая уничтожать секретные документы, совершенно не следил за своей агентурой. Не нравилось в Москве и его слишком уж независимое поведение и образ жизни. Зорге кутил, заводил многочисленные романы и настолько потерял бдительность, что сделал любовницей жену своего лучшего друга Отта. Что, конечно, было легкомысленно. В любую минуту германский посол мог превратиться из доброго приятеля в злейшего врага и тогда все, прощай, информация!

А его ночные рейды в пьяном виде на мотоцикле по Токио! Мало того, что он мог кого-нибудь сбить и попасть под суд, он постоянно рисковал разбиться. Ни к чему было высказывать на приемах и свои симпатии к Сталину, которые могли ему слишком дорого стоить.

И до поры до времени начальники Зорге были вынуждены терпеть его, ведь информацию он давал настоящую! Но если, учитывая обстановку тех лет, поразмыслить над их отношениями, то нельзя не прийти к парадоксальному выводу о том, что некоторым высокопоставленным чинам внешней разведки арест Зорге был выгоден! Сталин его не жаловал из-за его образа жизни и полного пренебрежения к основным заповедям разведчиков, он стал для руководства постоянной проблемой. Да и как после всего услышанного от лучшего друга советских чекистов можно было ссылаться на переданную Зорге информацию? Проще было сразу же отправиться на Колыму…

Но до поры до времени Зорге везло, хотя Клаузен все также продолжал хранить у себя копии радиограмм и… описывать в дневнике деятельность группы. Однако до бесконечности подобное продолжаться не могло, и начало провалу было положено уже в октябре 1941 года, когда японская контрразведка арестовала по подозрению в принадлежности к коммунистической партии одного из подчиненных Одзаки. На допросах он назвал художника Мияги, у которого при обыске нашли целый ряд весьма интересных с точки зрения контрразведки материалов.

Остальное было делом техники, и вся группа во главе с Зорге оказалась в тюрьме. Понятно, что арест человека, вхожего в кабинет посла и гостиные высших должностных лиц рейха в Японии произвел впечатление разорвавшейся бомбы. И напрасно повисший на волоске Отт пытался доказать, что арест Зорге есть не что иное, как провокация японской полиции. Резидент абвера на Дальнем Востоке Ивар Лисснер весьма убедительно доказал Берлину принадлежность Зорге к советской разведке, и Отту пришлось поставить жирный крест на своей карьере.

Суд над членами группы Зорге состоялся в мае 1943 года, когда Мияги уже не было в живых. Вукелич умер через полтора года после суда, приговорившего его к пожизненному заключению. Сразу же начавший давать показания Клаузен был приговорен к пожизненному заключению и освобожден американцами в 1945 году. А Зорге вместе с Одзаки, словно в насмешку, казнили 7 ноября 1944 года. И, как утверждают некоторые источники, последними его словами были «Да здравствует Красная Армия и Советский Союз!»

Но Зорге не забыли после смерти, после войны при конгрессе США была создана специальная группа, которая в течение двух лет занималась расследованием деятельности советского разведчика. Что она выяснила, известно лишь ее членам, но вряд ли американцы стали бы заниматься и впустую тратить время и деньги, если бы не знали чего-то такого, что позволило бы взглянуть на работу Зорге совершенно иными глазами.

Что же касается СССР, то о Герое Советского Союза Рихарде Зорге здесь узнали только в 1964 году. Узнаем ли мы когда-нибудь всю правду о том, чем же на самом деле занимался Зорге все эти годы? Нельзя не признать, что его сообщения о том, что Япония не собирается нападать на Советский Союз, вряд ли можно считать супердостижением советского разведчика. Япония не только не могла, но и не хотела вести войну на два фронта и вязнуть в сибирских просторах без дорог и колоссальных капиталовложений, необходимых на освоение этих по сути дела диких пространств. Что же касается споров о том, насколько велика роль Зорге в нападении Японии на Пирл-Харбор, что, кстати, было выгодно и Германии и СССР, то пока нет соответствующих документов, эти споры так и останутся спорами…

В разведке есть имена, которые знает весь мир. Камо, Абель, Зорге, Филби, Шелленберг, — все эти люди уже давно стали настоящими легендами, о них пишут книги и снимают фильмы. Но это вовсе не означает, что о них известно все. Скорее наоборот! И, по всей видимости, мы знаем лишь малую толику того, чем они занимались.

Но даже в этом звездном ряду имя полковника «Интеллидженс сервис» Эдварда Томаса Лоуренса стоит особняком. Он считался в Аравии одним из величайших героев Первой мировой войны. Это был разведчик, что называется, от Бога и стал легендарным уже при жизни, оставив после себя очень много неразгаданных тайн. Плотной завесой тайны окутана и его смерть, которая после всего, что он сумел сделать, кажется в высшей степени нелепой и загадочной. В свое время слабо верили в то, что такой человек, как легендарный Камо, умудрился попасть чуть ли не под единственный грузовик, который по каким-то таинственным причинам оказался именно там, где катался на велосипеде знаменитый диверсант.

По роду своих занятий разведчики могли быть посвящены в такие тайны, что люди, доверившие им эти секреты, могли чувствовать себя спокойно лишь после того, как те попадали под грузовики…

Отец будущего рыцаря плаща и кинжала сбежал от жены с нянькой своих детей Сарой Лоуренс, оставив ей четырех дочерей и большую часть своего состояния. Он взял фамилию своей второй жены и поселился с ней в Уэльсе, где в 1888 году и появился на свет Эдвард.

Мальчик рос весьма любознательным, и уже в школе все учителя отмечали его прекрасные способности. Несмотря на относительную бедность, Эдвард поступил на исторический факультет Оксфордского университета, где учился с большим интересом. И все же было в нем нечто такое, что дало повод одному из его преподавателей как-то заметить: «Несмотря на блестящие способности, наука все же вряд ли станет тем поприщем, которое прославит его…»

И он не ошибся. Думал ли тогда сам Эдвард о карьере профессионального разведчика? Кто знает, может быть, и думал. Особенно после того, как его арестовали во время учебной поездки во Францию по подозрению в шпионаже. И, наверное, далеко не случайно после первого курса Лоуренс поступил в офицерский кадетский учебный корпус и стал активным членом университетского стрелкового клуба.

Но историю он не забросил и после окончания учебного заведения считался классным специалистом по Ближнему Востоку. В течение пяти лет он проработал на организованных якобы на средства Британского музея археологических раскопках в Сирии, Ливане и Палестине, но при этом искал не только предметы древности. Уже тогда он выполнял специальное задание одной из разведслужб и вел тайное наблюдение за строительством немцами железной дороги Берлин — Багдад. Не раз и не два, вооружившись фотокамерой, он снимал все, что только могло заинтересовать разведку на железной дороге.

Раскопки служили Лоуренсу хорошим прикрытием, и главным его делом был сбор информации, но это вовсе не означало, что он относился к своей работе спустя рукава. Наоборот! Уже тогда связав свою жизнь с Востоком, он делал все для того, чтобы как можно лучше узнать не только его настоящее, но и прошлое, что служило залогом успеха его работы.

И именно прекрасное знание арабского мира и понимание его проблем позволило Лоуренсу в 1916 году стать советником будущего короля Ирака Шарифа Фейсала. С его помощью Шариф поднял восстание против турок в Аравии, и тут-то Эдвард показал, на что он способен. Облачившись в арабский бурнус и сменив автомобиль на верблюда, Лоуренс не раз и не два водил отряды арабов в набеги, и почти всегда они оказывались успешными.

И все же главным в его деятельности оставалась разведка, и именно он сумел добыть ключи от порта Акаба на побережье Красного моря и прорвать турецкую осаду столицы Сирии Дамаска. Но, увы, во время одного задания с ним случилось то, что наложило драматический отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Недалеко от Дамаска он был пойман турецкими солдатами и изнасилован.

«Они сначала выпороли меня, — описывал он случившееся в своей книге, — а когда я был совершенно сломлен, принялись омерзительно развлекаться со мною».

Каким-то чудом Лоуренсу удалось вырваться и бежать, но от ужасных воспоминаний он так и не смог никогда отделаться, и они отравляли ему всю оставшуюся жизнь. О своих страданиях он написал значительно позже, но тогда предпочитал молчать о них. Да и вряд ли бы он стал национальным героем и специальным советником по Ближнему Востоку Уинстона Черчилля, возглавлявшего правительственный комитет по Ближнему Востоку, узнай мир и его непосредственный начальник о его злоключениях.

В 1921 году он вместе с Черчиллем работал на Каирской конференции, установившей послевоенный порядок в этом регионе. И теперь, когда кончилась война, Лоуренс мог заняться либо дипломатической работой, либо любимой историей. Но он не сделал ни того ни другого, поскольку, судя по его собственным словам, он «устал от славы и всей этой суеты и мечтал только об одном: затеряться в этом мире и ни о чем ни с кем не говорить…» По всей видимости, сказалось страшное напряжение военных лет, и каким бы железным человеком ни был знаменитый разведчик, нервы были и у него.

Но то, что произошло дальше, вызвало еще большее недоумение у всех знавших Лоуренса. Вместо того чтобы писать мемуары на уютной вилле, он подал рапорт с просьбой… принять его на службу обыкновенным техником в какую-нибудь авиационную часть.

Командующий военно-воздушными силами Британии маршал Тренчард был весьма удивлен подобной просьбой, но разрешение дал. Правда, во избежание ненужных слухов Лоуренс превратился в рядового авиатехника Джона Хьюма Росса. И этот самый Росс мог находиться на службе вплоть до своей просьбы об увольнении. Лоуренс и здесь оставил для себя лазейку. В любой момент он мог охладеть ко всем этим авиа- и прочим моторам и оставить авиацию. Ведь разница между никому не известным Джоном Россом и знаменитым полковником Лоуренсом была огромной…

К великому удивлению Лоуренса, его забраковала медицинская комиссия, хотя ничем сверхсложным в последние месяцы он не занимался. Да, он писал книгу, но вряд ли эта работа могла идти хоть в какое-то сравнение с теми сверхнагрузками, какие выпали на его долю во время его работы разведчиком. Да и какое же надо было иметь разрушенное здоровье, чтобы оказаться непригодным для службы в качестве обыкновенного авиатехника?

В дело вмешался Тренчард, и после долгих проволочек «аравийский лис» был зачислен в команду по обслуживанию самолетов и направлен в школу аэрофотосъемки. И вот тогда-то газета «Дейли экспресс» рассказала своим читателям о том, кто на самом деле скрывался под именем рядового Росса!

На сем относительно спокойная жизнь для Лоуренса закончилась, он уволился из армии и занялся книгой. Да, работа над мемуарами доставляла ему истинное удовольствие, и он разоткровенничался до того, что подробно описал сцену изнасилования. Хотя прекрасно знал, что подобное признание лавров ему не принесет. Особенно те строки, в которых он признавался об испытанном им сексуальном удовольствии в какие-то мгновения надругательства над ним.

Снова сменив имя, он поступил на службу в танковый корпус. Но… ничего у него не получилось и с танками. И странное дело! Человек, который годами жил в пустыне, не мог провести в казарме больше четверти часа и не мог, да и не хотел обходиться без ординарца.

Он все больше отдалялся от своих товарищей, и те платили ему вполне понятной неприязнью. Ведь никто из них не имел даже представления о том, кто скрывался под именем какого-то Шоу. В конце концов Лоуренсу надоели все эти игры, и в 1925 году он подал рапорт о своем переходе в авиацию. Однако рапорт остался без внимания, а летом того же года его ждал новый удар в виде статьи в одном из американских журналов под заголовком «Новая маскировка Лоуренса Аравийского».

В статье приводилось множество никому не известных фактов из жизни знаменитого разведчика и впервые в широкой прессе было рассказано о случившемся с ним несчастии под Дамаском. Правда, пока еще без подробностей.

Это был сильный удар по Лоуренсу и покровительствовавшему ему сэру Тренчарду, и тот потратил немало сил, прежде чем рядовой танкист снова стал рядовым авиатехником. Но скрывать его настоящее имя было уже бессмысленно, и Лоуренса послали в Индию, дабы хоть как-то успокоить общественность и дать самому ему прийти в себя после публикаций. Он прибыл в Карачи, откуда уже очень скоро был переведен на северо-западную границу. Но, как видно, кому-то Лоуренс очень мешал — в какой уже раз пресса принялась трепать его имя, и многие газеты прямо утверждали, что Лоуренс послан на полуостров Индостан с секретной миссией, что ему поручено взбунтовать афганские племена и шпионить за русскими.

Конечно, ни самому Лоуренсу, ни стоявшим за ним людям вся эта поднятая вокруг его имени шумиха не нравилась. Да и кто на самом деле знал, зачем такой человек, как Лоуренс, был послан в один из самых взрывоопасных регионов мира. Но зная его прошлое, нетрудно было предположить, что именно там идет подготовка к очередной войне. Ведь с некоторых пор имя Лоуренса и война были нераздельны.

Ну а что же сам Лоуренс? На самом деле, переодевшись в халат афганского крестьянина, лазил по горам и подстрекал воинственных афганцев на восстание? Как говорил потом сам разведчик, ничего подобного у него и в мыслях не было, и вместо подготовки восстания и сбора шпионской информации он… охранял взлетную площадку и писал очередную книгу.

Впрочем, верить разведчикам можно, наверное, в той же степени, что и политикам, и вряд ли можно согласиться с тем, что прекрасному знатоку Востока не нашлось более достойного занятия. Большевики, которые делали все возможное, чтобы укрепиться на своих южных границах, даже не сомневались в том, что Лоуренс появился в Афганистане для борьбы с их агентами.

Все-таки думается, Лоуренс появился в Индии далеко не случайно. Как показывает практика, люди такого уровня недолго выдерживают размеренную жизнь без приключений и постоянного напряжения нервов. Нельзя забывать и о том, что Т. Э. Шоу, как теперь стал называться Лоуренс, было всего 33 года, и он находился в самом расцвете своих сил и таланта.

Держать Лоуренса в Индии было уже бессмысленно, вокруг него поднялась слишком большая шумиха, и национальный герой превратился в самую одиозную фигуру Британии, одно только знакомство с ним бросало тень на знавших его людей. Помимо всего прочего, у него было множество врагов как дома, так и за границей, и можно себе представить, какой травле подвергался этот человек, достойно исполнявший свои обязанности.

В конце концов он невольно превратился для некоторых влиятельных политиков и военных в очень серьезную и совершенно ненужную помеху. Нельзя забывать и о том, что, несмотря на все свои таланты, Лоуренс к тому времени представлял собой отработанный материал и, даже не желая того, мог скомпрометировать любого, кто появлялся рядом с ним. Помехи в политике устраняются просто…

Когда все информационные агентства мира облетело сенсационное известие о гибели знаменитого разведчика, многие только понимающе покачали головами. Мало кто сомневался в том, что гибель Лоуренса была подстроена его вчерашними друзьями. Как можно было поверить в то, что прекрасно водивший мотоцикл Лоуренс, уступая дорогу двум мальчишкам на велосипеде, потерял управление и, вылетев из седла, ударился головой об обочину?! И теперь, когда мертвый Лоуренс уже не мог бросить тень на якобы белоснежные одежды политиков и генералов, они пришли в небольшую церквушку в Моретоне, чтобы проститься с ним. Был здесь и сам Уинстон Черчилль, произнесший проникновенную речь о заслугах покойного перед нацией…

Понятно, что смерть такой личности, как Лоуренс, вызвала массу слухов и сплетен, и газеты вовсю писали о его убийстве. Сразу же возрос интерес к его жизни. О нем писались книги, ставились фильмы, и каждый уважавший себя литератор и журналист выдвигал свою версию его овеянной романтикой и легендами жизни. При этом мнения делились на самые противоположные, и если одни авторы видели смысл жизни великого разведчика в его мальчишеском героизме вождя арабской армии, другие однозначно считали его склонным к мазохизму авантюристом, пусть и самой высшей пробы.

Но никто из них так и не смог ответить, что же произошло в тот роковой для Лоуренса день, когда он несся на своем мощном мотоцикле по окрестностям деревушки Дорсет. Да и по сей день никто не может, или, что вернее, не хочет ответить, как он мог упасть с мотоцикла, пропуская велосипедистов, ехавших по другой стороне дороги? Неизвестно и то, кто находился за рулем таинственной голубой машины, которую Лоуренс якобы огибал перед падением. И что эта была за машина? Ее подробно описал один солдат, находившийся в нескольких метрах от места катастрофы, и тем не менее никто из проводивших следствие не обратил на его показания никакого внимания. Да и похоронили Лоуренса с какой-то подозрительной поспешностью…

А ведь заинтересованных в его смерти хватало не только в самом туманном Альбионе, но и далеко за Ла-Маншем. Как-никак, а именно при содействии знаменитого разведчика формировалась новая политика Британии и намного возросла боеготовность английских военно-воздушных сил. Могли убрать его и немцы, и большевики, не без оснований подозревавшие, что именно он приложил руку к свержению дружественного им Аминуллы-хана и возведению на престол Надир-шаха.

Но, конечно, все могло быть намного проще. Зная, в каком состоянии находился Лоуренс, можно предполагать и самоубийство. Ведь не зря некоторые авторы говорили о его мазохизме…

Впрочем, предполагать можно все что угодно, но света на таинственную смерть знаменитого разведчика это не проливает. А может быть, это и не нужно? И куда интереснее, когда на жизни любого человека остается хоть какой-нибудь покров тайны…

Не секрет, что сумо считается в Японии спортом номер один, и его чемпионы являются национальными кумирами. Сказать, что их любят, значит, не сказать ничего. На них буквально молятся.

До недавнего времени никто в Европе и не думал замахиваться на это исконно японское искусство. В 1998 году сумо появилось в России. Поначалу в него шли как правило спортсмены из других видов борьбы, но уже сейчас появились детские спортивные школы, в которых основной специальностью является сумо.

Более того, российские женщины сразу же воспылали любовью к новому и весьма экзотическому виду спорта и с удовольствием занимаются им. Хотя в самой Японии женское сумо было запрещено еще в 1926 году. Правда, за рубежом женское сумо относят к эротическому шоу, да и чемпионка Европы Олеся Коваленко откровенно говорила о том, что сумо — самый сексуальный вид спорта.

Конечно, в России к новому виду спорта пока еще нет такого повального интереса, как в Стране восходящего солнца, и тем не менее сумо привлекает к себе все большее количество поклонников. Огромные и могучие сумисты кажутся неповоротливыми и ленивыми, ведь их вес нередко достигает двухсот килограммов. Но это впечатление обманчиво, и как только начинается схватка, борцы преображаются. И тогда зрители с удивлением видят и скорость, и ловкость, и тактическую мудрость.

Как гласит старинное предание, много тысяч лет назад предки японцев во главе с богом Такэмикадути высадились на острове Хонсю. Гостей вышел встречать местный демон Такэминаката и предложил их предводителю сразиться с ним без оружия. Такэмикадути победил, и посрамленный демон согласился отдать пришельцам землю.

Это всего лишь легенда, но уже в первой исторической хронике «Нихонги» рассказывается о состоявшемся в 23 году до н. э. в провинции Идзумо первом турнире по борьбе сумо в присутствии самого императора. И первым чемпионом Японии стал великий борец Номи-но-Сукунэ, который и стал священным покровителем сумо.

Конечно, то сумо значительно отличалось от нынешнего, борцы имели право наносить удары руками, таскать друг друга за волосы и пинать ногами. И только сама суть схватки оставалась прежней — один из противников должен был вытолкнуть другого из круга, олицетворявшего Землю.

Соревнования по сумо сразу же стали самым любимым зрелищем японцев, а сами борцы считались чуть ли не святыми. Да и соревнования напоминали собою самые настоящие мистерии. И не случайно проходили они во время праздников урожая, от названия которых и произошло название «сумо». Ведь праздник урожая по-японски означает «сумаи».

С каждым годом популярность сумо росла, и в эпоху Хэйан (VIII–XII) соревнования стали проводиться несколько раз в год. Причем устраивались они при императорском дворе, что лишний раз подчеркивало их значимость для общественной жизни Японии. Приблизительно в то же время окончательно сложились турнирный ритуал и экипировка борцов.

Изменились и правила: теперь запрещалось хватать противника за волосы, бить кулаками в лицо и работать ногами. Еще более увеличилась значимость турниров, и перед главным чемпионатом в императорской столице Киото совершалось около тридцати жреческих обрядов, чтоб отогнать злых духов и обеспечить успех соревнований.

Несколько позже, в период жестоких феодальных междоусобиц между японскими князьями, сумо стало утрачивать свои ритуальные функции и наряду с фехтованием на мечах и стрельбой из лука стало входить в так называемое самурайское троеборье. Более того, на его основе стали возникать новые единоборческие дисциплины, главным назначением которых стало убийство противника. В стране продолжало распространяться «народное» сумо, которое так и осталось связанным с ритуалом.

В XVII веке за развитие сумо взялись японские купцы, которые для привлечения покупателей стали устраивать грандиозные соревнования сумистов во многих городах страны. И все же на первом месте стояли турниры в торговой столице Японии Осаке. В связи с этим возникло несколько школ, каждая из которых проповедовала свои идеи.

Между школами разгорелась ожесточенная борьба, кончившаяся победой японской школы. Именно тогда правила сумо стали неизменными для всех, любые удары руками и ногами были запрещены, и отныне в схватке побеждал тот, кто заставлял своего противника коснуться пола любой частью тела или выталкивал его из круга. Ну и, конечно, приветствовалась чисто борцовская техника, поскольку практически все сумисты прекрасно знали дзюдо.

И все же в сумо есть одно отличие, которое делает его совершенно непохожим на все остальные единоборства. В нем нет весовых категорий. Конечно, техника важна, но на первое место стал выходить вес борца. Да и какая техника может помочь победить гиганта, вес которого достигает порою двух с лишним центнеров. Разумеется, воспитание и тренировка борца в сумо имеют свои особенности и секреты.

Да, жизнь знаменитого сумиста в Японии обеспечена, но мало кто знает, какие испытания проходит каждый из великих борцов, прежде чем получить титул йокодзуна, что в переводе означает великий чемпион. Как только молодой человек решил связать свою жизнь с профессиональными занятиями сумо, ему раз и навсегда приходится отказаться практически от всех мирских удовольствий.

Теперь вся его жизнь находится под постоянным наблюдением его тренера-наставника и ассоциации сумо. При этом суматори, как называют борца сумо, обязан иметь среднее образование, обладать прекрасным здоровьем и вести нравственно чистый образ жизни. Рост борца не может быть ниже метра семидесяти трех сантиметров, а изначальный вес — семидесяти пяти килограммов.

Свои устрашающие габариты и огромный вес суматори приобрели лишь в прошлом веке, когда сумо стало одним из самых доходных видов бизнеса. Ну а вес они стали набирать только после того как познакомились с европейской кухней. Ведь традиционные японские блюда, состоявшие в основном из риса и морепродуктов, не давали возможности набирать лишние десятки килограммов.

Но есть в сумо и еще нечто такое, на что не обращают внимания представители других видов спорта. Это развитие духовной силы, которая позволяет самым обыкновенным людям в экстремальных ситуациях творить чудеса. Откуда она происходит и как ее развивают, лучше всего расскажет один из теоретиков дзен-буддизма Д. Судзуки.

«Откуда происходит эта духовная сила? Идет ли она из головы? Точно так же, как мне сначала показался неинтересным американский футбол, европейцы и американцы чувствуют разочарование, когда впервые видят японскую борьбу сумо. Они наблюдают за тем, как два борца, присев на четвереньки, стоят друг против друга на ринге. Через несколько секунд они встают, каждый идет в свой угол, берет какой-то белый предмет и бросает на ринг. Вот они еще раз оказываются на четвереньках посреди ринга. Кажется, что они заняты соревнованием в глядении друг на друга; но прежде чем вы поймете, они снова на ногах. Опять они проходят через тот же бессмысленный на вид процесс.

Вскоре вы утомляетесь, вам хочется крикнуть: „Быстрее! Задайте друг другу!“ Наконец борцы схватываются, и мгновение спустя один из них оказывается вне ринга или лежит плашмя на спине или на животе, а вам говорят, что встреча закончена. Иногда борцы борются и дольше; но никогда при этом не показывают таких захватывающих движений, какие мы видим в западной борьбе, где участники падают головой вниз, где противника поднимают ногами кверху и швыряют головой на пол. Борцы сумо — это джентльмены. „Сумо не особенно интересно!“ — думаете вы.

Но в конце концов вы, возможно, разовьете способность разбираться в движениях борца. Практически сумо — это игра, где происходит соревнование силы одного игрока с силой другого; но при этом важнейшей вещью оказывается умение не потерять равновесие в быстрых и яростных движениях — бросках, толчках, увертках и обманных движениях. Требуется бесконечная тренировка, чтобы удерживать все время центр тяжести в нижней части живота. Необходимо опустить ниже бедра, оттянуть назад ягодицы.

А зачем борцы опускаются на четвереньки перед тем как начать схватку? Проще всего выяснить это, попробовав самому произвести такое движение. Присядьте, опираясь на пол руками и ногами, как если бы вы были львом, готовым броситься на добычу, и вы обнаружите, что в ваших бедрах и нижней части живота образовалась большая сила. Повторите это три-четыре раза — тогда вы что-то узнаете. Причина, по которой борец сумо приседает на четвереньки и пристально смотрит на своего противника, повторяя это несколько раз, заключается в том, что всякий раз, когда он принимает такую позу, он вырабатывает в своем теле все более и более высокого уровня силу. После пяти или шести раз он ощущает, что его тело до предела наполнено мощной энергией…

Мы называем это состояние „наполненностью“, „киаи“. „Ки“ буквально означает „дыхание“, которое включает в себя как вдох, так и выдох. „Аи“ буквально означает „приспосабливаться“. Когда „ки“ и „аи“ сочетаются в одном слове „киаи“, его значение передает большую физическую и психическую силу, которая может быть освобождена с коротким взрывным выдохом.

Напряженность „киаи“ определяется степенью напряжения дыхательных мускулов. Короче говоря, все зависит от напряжения в тандэне (низ живота). Максимальное напряжение дыхательных мускулов развивается лишь на мгновение, выбор времени этого состояния имеет величайшую важность, в свою очередь, он зависит от развития напряженности в животе. Малейшая ошибка меняет все, потому что тогда борец не сможет в нужный момент полностью собрать все свои силы. Следовательно, ему необходимо находиться в состоянии наивысшего внимания, чтобы бросить против соперника всю мощь, когда она достигнет максимального уровня.

В то мгновение, когда борцы сумо бросаются вперед, величайшая духовная сила и сосредоточенность, подобно вспышке огня и молнии, проявляется перед глазами зрителей. В этом как раз и заключается очарование сумо. Важнейший элемент техники сумо заключается в том, чтобы сохранить центр тяжести в тандэне. В даздзене (положение сидя на пятках) это осуществляется благодаря принятию правильной позы, которая затем удерживается при неподвижном сидении, а в сумо, как и в цирковых номерах, эта цель должна быть достигнута среди энергичных и напряженных движений…»

Конечно, подобное умение достигается лишь после многих лет напряженных тренировок, которые проводятся под контролем опытных учителей.

День суматори расписан буквально по минутам и состоит чуть ли не из одних ограничений. Дело доходит до того, что борцам запрещается садиться за руль машины и таким образом подвергать себя смертельной опасности. Ну а тот, кто осмелится нарушить правила, наказывается самым беспощадным образом и навсегда отлучается от сумо. Суматори не имеет своего дома, что, по всей видимости, идет от самурайских традиций, его второй семьей становятся товарищи по комнате, с которыми он и проводит круглые сутки.

Суматори поднимается задолго до восхода солнца и сразу же приступает к изнурительным тренировкам. Зачастую они продолжаются целый день с перерывами на прием пищи и тихий час. Особое внимание уделяется диете, поскольку наряду с мышцами борец должен наращивать жировую массу, ибо добиться больших успехов одной только техникой сейчас практически невозможно. Он находится под пристальным наблюдением опытных учителей. Как показывает практика, самый оптимальный вес для борца — сто тридцать — сто пятьдесят килограммов. О теле суматори надо сказать особо. По народным поверьям, оно обладает способностью приносить здоровье и исцеляет недуги, поэтому многие японцы считают удачей прикоснуться к телам великих чемпионов или просто постоять рядом с ними.

Ну а тот, кто смог бы увидеть, как готовится пища для борцов, был бы несказанно удивлен. В огромном котле варится бульон из соевых бобов, куриных костей и сушеного тунца. Иногда в него добавляют свинину, говядину, курятину, рыбу, креветки, баклажаны и многое другое. А вот во время соревнований борцы едят только курятину, поскольку в отличие от свиней, коров и овец птица стоит на двух ногах и являет собой символ победы.

Суп борцы едят из огромных мисок. Ну а на второе суматори поглощают так называемое чанконабе, которое для них готовят в больших горшках специальные повара. Оно состоит из куриного мяса, говядины, рыбы, но без каких бы то ни было специй. Едят борцы всего два раза в день, но помногу, а для того, чтобы набрать вес, они спят после обеда.

И хотя для расслабления борцам разрешено пить сакэ и пиво, жизнь молодого борца напоминает службу новобранца в армии. Они не имеют никаких прав и обязаны беспрекословно исполнять все просьбы и приказы не только своих наставников, но и более старших товарищей. Ну а те, кто так и не сумел пробиться в высшие борцовские разряды, всю жизнь остаются на положении бедных родственников и получают даже в случае победы сущие гроши.

При средней зарплате японцев в три тысячи долларов борцы высших категорий получают около двадцати пяти тысяч в месяц. Помимо зарплаты они получают щедрые подарки и призовые и считаются самыми завидными женихами в Японии и очень часто женятся на известных артистках, топ-моделях и ведущих популярных телепрограмм.

Недалеко от университета Сиэтла есть небольшое кладбище Лейк Вью. На сделанном в виде открытой мраморной книги надгробье одной из могил выбита запоминающаяся надпись: «Твое вдохновение ведет нас к освобождению». Эта могила давно уже стала одним из самых достопримечательных мест Сиэтла отнюдь не из-за этих громких слов. В ней покоится Сяо Лун Ли, известный всему миру под именем Брюса Ли…

Мало, до обидного мало отмерила Брюсу судьба. Всего тридцать два года прожил он, прежде чем нашел вечный покой недалеко от той самой зеленеющей круглый год лужайки, где совсем недавно изумлял друзей исполнением своих неповторимых тао. Его жена решила похоронить Брюса в Сиэтле, где они провели свои самые лучшие дни. Здесь они встретились и мечтали о долгой и счастливой жизни, и здесь они расстались навсегда… В тот памятный июльский день стояла страшная жара, и тем не менее весь Сиэтл пришел проводить своего любимца в последний путь. Портреты Брюса, горящие свечи в руках, неподдельные слезы… Даже Чак Норрис, человек далеко не сентиментальный, с трудом сдерживал слезы.

О чем думал он, о чем вспоминал в ту скорбную минуту? Об их первой встрече в 1965 году, когда он, проведя за одиннадцать часов тринадцать напряженнейших боев и завоевав звание чемпиона мира, встретил на выходе из раздевалки своего кумира Брюса Ли, пришедшего поздравить его?

А может, вспоминал их ставший историческим поединок в римском Колизее в фильме «Возвращение дракона»? Только тогда погибал он, Чак Норрис, а в очередной раз наказавший зло Брюс возвращался в Гонконг. И вот теперь его привезли из Гонконга, и ему уже никогда больше не суждено вернуться в родной город. Маленький Дракон улетел туда, откуда не возвращаются.

В это же время в одной из церквей Сан-Франциско началось отпевание Брюса Ли, уроженца этого города. Ведь именно там, в Сан-Франциско, где волею ангажемента оказался танцор из китайского театра «Сицюй» Ли Хуэй Чун, в 1940 году родился будущий знаменитый мастер кунг-фу. Согласно народным верованиям, он родился в год Дракона и должен был унаследовать все те таланты, какими в Китае славилось это мифологическое животное. И не случайно родители назвали сына Сяо Лун Ли, что означает Маленький Дракон. Следуя другой китайской традиции, мальчику присвоили второе имя — Ли Чжень Фань — «защитник Сан-Франциско».

Но матери и этого показалось мало, и она дала ребенку еще одно имя — Брюс. Прошло несколько лет, но, похоже, тот самый мифический Дракон, в чью помощь так верили родители, и не думал покровительствовать Брюсу. Маленький рост, плохое зрение и вывернутая наружу более короткая левая нога, казалось, навсегда похоронили надежды отца на то, что Брюс станет танцором.

Но все оказалось не так плохо, и когда Ли Чун стал заниматься с сыном, он сразу же отметил его великолепную координацию и потрясающее чувство ритма. Но еще больше его порадовало то удивительное трудолюбие, с каким мальчик относился к урокам.

Однако дети редко оправдывают родительские надежды, и Брюс не стал исключением. Все чаще он приходил домой с рассеченными губами и синяками. Вместе с группой таких же отчаянных подростков Брюс отстаивал права на «свою» территорию. Уже тогда он проявлял несгибаемое мужество, и когда предводитель другой шайки предложил ему драться… на крыше четырехэтажного дома, Брюс не дрогнул и принял вызов. Почти каждый день участвуя в потасовках, мальчик очень быстро понял, что дерется лучше все же тот, кто умеет это делать. А раз так…

Знаменитый на весь Южный Китай Лип Мэн сразу же выделил среди своих новых учеников этого невысокого симпатичного парня, буквально схватывавшего на лету даже самые сложные движения кунг-фу. Начав заниматься боевыми искусствами, Брюс стал радовать не только тренера, но и родителей. Он уже начинал ценить свое искусство по самому высокому счету и не желал разменивать его по темным переулкам.

Сказалось и его постоянное общение с Учителем, пытавшимся в своих беседах с учениками донести до них высший смысл кунг-фу, состоявший не только в умении нанести смертельный удар, но прежде всего в росте духовности и самосовершенствовании.

И тем не менее ему пришлось покинуть родной город. На способного парня положила глаз «К -34» — самая мощная преступная группировка Гонконга, и не на шутку перепуганный Ли Чун поспешил отправить Брюса в Сиэтл — подальше от опасных покровителей.

Брюс поступил в техническую школу Эдисона, а затем на философский факультет местного университета, но занятия кунг-фу не бросил, и оно все сильнее входило в его жизнь. Он тренировался по шесть часов в день и изучал не только всевозможные стили кунг-фу, но и входившее в Америке в моду карате и такие прикладные виды, как дзюдо, джиу-джитсу и бокс.

Так начало формироваться его знаменитое «Цзит кюндо» — «Путь опережающего кулака» — стиль Брюса Ли. Брюс стал собирать библиотеку по самым различным отраслям знаний и особенно тщательно штудировал труды мастеров дзена и даосизма. Он открыл секцию кунг-фу на своем факультете, и одна из его учениц шведка Линда Эмери стала его женой. В трудах прошло несколько лет, и в конце концов Брюс прератился в блестящего мастера боевого искусства со своими фирменными стойками и перемещениями. Но наблюдавших за ним специалистов куда больше поражала его скорость, о которой и до сих пор ходят легенды.

Очень скоро слухи о виртуозе из китайского квартала распространились по всему городу, и Брюс стал демонстрировать свое великолепное искусство в показательных выступлениях. А после того как он снялся в роли детектива Като — мастера боевых искусств в фильме «Зеленый слепень», о нем заговорила вся Америка, и на него со всех сторон посыпались предложения от многих студий.

Продюсеры сразу же почувствовали золотую жилу, а обаяние и неповторимый стиль великолепного Брюса гарантировали им успех. Работа в кино принесла ему не только славу, но и благополучие, и все же полного удовлетворения он не ощущал. Той свободы, к которой он так стремился, не было и в помине, и каким бы известным артистом он не был, он все так же зависел от режиссеров и продюсеров! А он хотел ставить фильмы в первую очередь для себя, поскольку именно они должны были стать проводниками его философии и служить освобождению человека. Но для этого надо было сначала освободиться самому!

В Америке с ее голливудским монстром сделать это было немыслимо, и после нескольких конфликтов с режиссерами, не пожелавший идти у них на поводу Брюс уехал в Гонконг. «Я, — сказал он на прощанье Чаку Норрису, — стану звездой такого уровня, что в Голливуде без меня не смогут обойтись!»

Он вернулся в родной город победителем и сразу же стал кумиром всего четырехмиллионного населения британской колонии, видевшей в нем национального героя. Он купил в Калвер-сити великолепную виллу и построил в ней спортзал, его дом в самом престижном квартале Коулун Тонг был обставлен по последнему слову моды, а в просторном гараже стояло несколько дорогих машин.

Брюс стал любимцем высшего общества, газеты и журналы пестрели его фотографиями с самыми известными и красивыми актрисами Гонконга. Стоило ему только показаться на улице, как со всех сторон сразу же неслось восхищенное: «Брюс Ли! Брюс Ли!»

Словно из рога изобилия на него сыпались со всех сторон приглашения. Его хотел снимать Карло Понти с Софи Лорен, ему предлагали работать с Элвисом Пресли, а фирма «Уорнер Бразерз» предоставила право ему самому поставить сумму его гонорара в присланном чеке.

Да и Голливуд был теперь готов на все, лишь бы заполучить самого популярного на тот момент актера планеты! Образ спасителя расы и самого быстрого кулака Востока обязывал, и Брюс постоянно стремился все к большему совершенству.

Он поставил по своим сценариям два своих лучших фильма: «Появление Дракона» и «Возвращение Дракона», а его знаменитый бой в римском Колизее с Чаком Норрисом стал как бы его исповедью.

Но… ничто в этом лучшем из миров не дается даром и за все надо платить. И Брюс заплатил по самому большому счету, поскольку и его известность, и то страшное напряжение, в котором он пребывал столько лет, обернулись в конечном счете против него самого.

Прошло совсем немного времени, и та самая слава, к которой он так стремился, начала смертельно утомлять его, ведь он был затворником, работягой, а отнюдь не человеком тусовки. Приемы, встречи, одни и те же вопросы и одни и те же ответы надоели ему до чертиков, и он начал всячески избегать любых интервью.

Охладев к друзьям, так и не пожелавшим понять его, и постоянно посягавшей на его свободу прессе, он сразу же превратился в главную мишень отвергнутых им газет и журналов. За короткое время Брюс умудрился нажить в Гонконге огромное количество врагов, поскольку его главной целью всегда была только победа, и он шел к ней напролом.

Для многих его сверхуверенность становилась невыносимой, а ничем не сдерживаемая откровенность граничила с грубостью. К тому же он разорил несколько маленьких студий, а у других постоянно отнимал зрителей своими фильмами.

Сказывалось и постоянное перенапряжение, он стал подвержен внезапным приступам ярости, а во время озвучивания «Появления Дракона» неожиданно для всех упал в обморок. Его отвезли в больницу и с большим трудом привели в себя.

Больше всех эта история напугала его жену, и она чуть ли не коленях умоляла Брюса отдохнуть хотя бы несколько недель. Но тот и не думал менять образ жизни и продолжал свою безумную гонку по вертикали.

Он стал еще более неуправляемым и в один прекрасный день избил посмевших возражать ему сценариста Майкла Аллена и продюсера Фреда Вайнтрауба. Нервы его были на пределе, и он стал носить с собой пистолет. За считанные недели он похудел на десять килограммов, и врачи предполагали у него опухоль мозга.

23 июля 1972 года наступила развязка, и Брюс Ли умер от ураганного отека мозга, вызванного, как гласило официальное заключение, принятой им таблеткой. Но, конечно, такая прозаичная смерть столь знаменитого человека не устраивала никого, и в первую очередь мечтавшую о новых сенсациях прессу.

Да и те миллионы людей, для которых Брюс Ли стал олицетворением мужества, силы и доброты, не желали верить в то, что такой человек мог умереть от какой-то таблетки! И когда стало известно, что Брюса доставили в больницу не из дома, а от известной гонконговской кинозвезды Бетти Тинг, газеты дали волю своей фантазии и дописались до того, что видели причину его смерти в… сексуальных излишествах с той самой Бетти Тинг, с которой у него был роман. А когда узнали о том, что он пусть и очень редко, но все же употреблял наркотики, покойному Брюсу досталось еще крепче!

Хватало, конечно, и других версий. Предполагали, что его отравили подосланные его врагами наемные убийцы, поговаривали и о каком-то таинственном тибетском монахе, убившем Брюса энергетическим ударом, и не менее таинственной незнакомке, преследовавшей Брюса буквально по пятам и наконец настигшей его.

Ну а старые китайцы только качали головами, слушая все эти бредни. Кому-кому, а им то прекрасно были известны причины смерти Брюса, нарушившего Фунг Шуи — тот самый непреложный закон, который управлял четырьмя миллионами гонконгцев. И они даже не сомневались в том, что его переезд в Коулун Тонг был первым шагом навстречу смерти, поскольку именно там было место обитания девяти завистливых и злых драконов!

Другой причиной его гибели явилось, по их мнению, ставшее весьма символическим название его последнего фильма «Игра смерти», которое ему настоятельно советовали изменить. Возможно, когда-нибудь мы узнаем истинную причину его смерти.

Брюса Ли не вернуть, и легенда о нем со временем будет обрастать все новыми слухами и догадками. Важно другое! Ли был выдающимся человеком, сумевшим изменить продукцию и структуру китайского кинематографа, вышедшего с его помощью на западный рынок.

Он стал первым китайским актером — хозяином своей карьеры и указал путь другим, что, в свою очередь, вызвало благодарность одних и ненависть других. Он учил приспосабливаться к обстоятельствам и в то же время побеждать их! «Я не стиль, — любил повторять он, — но я все стили!» Он рушил все барьеры в боевых искусствах, призывая их поклонников выходить за любые рамки, рано или поздно становившиеся догматическими. Сначала в кунг-фу, а потом и в жизни.

И, перефразируя его изречение «мастер боевых искусств — выше их традиции», можно сказать, что любой думающий человек выше всех идей, благодаря чему и происходит освобождение духа!

Именно Брюс сделал боевые искусства популярными во всем мире и заставил Запад обратить свое внимание на восточную медицину и философию.

Да, он не был чемпионом мира, но вряд ли в каком-либо другом виде спорта найдется какой-нибудь чемпион, столько сделавший для его развития, сколько сделал Брюс Ли и обладавший такой безумной популярностью. Каждый год во многих странах мира проходят турниры памяти Великого Мастера, и улыбающийся с огромных фотопортретов своей неповторимой улыбкой Брюс Ли снова и снова вдохновляет молодых бойцов на познание самих себя и мира. И воистину прав был тот, кто начертал на его могиле эти прекрасные слова: «Твое вдохновение ведет нас к освобождению»…

На залитом ярким солнечным светом морском берегу замерли двое: немолодой рослый человек с белом кимоно и огромный черный бык. Уже полчаса длился их поединок, но никто из них так пока и не смог нанести смертельного удара.

Первым не выдержал этого противостояния бык. Мотнув могучими рогами, он бросился на бесстрашно стоявшего перед ним человека, и наблюдавшие за боем многочисленные зрители вздрогнули от ужаса.

Один из страшных рогов задел человека по животу, и белоснежное кимоно мгновенно окрасилось в алый цвет. Человек упал, но уже в следующее мгновенье, превознемогая страшную боль, вскочил на ноги и в самый последний момент сумел-таки среагировать на удар, и рог лишь скользнул по ребрам.

Человек холодно улыбнулся: теперь была его очередь! И когда бык попытался добить его, он едва уловимым движением ушел в сторону и, коротко размахнувшись, со страшной силой нанес ребром правой ладони удар по его загривку.

Животное вздрогнуло и, упав на колени, испустило дух. И только теперь, когда все было кончено, человек почувствовал неимоверную слабость от большой потери крови. Тем не менее он сам дошел до врача, не обращая никакого внимания на взоры многочисленных зрителей, теперь уже не столько восхищенных, сколько испуганных.

А когда он, получив первую помощь, покинул пляж, один из зрителей, ни к кому не обращаясь, задумчиво произнес: «Да, видно, не зря он взял себе именно этот псевдоним…» И это был действительно он, Масатуцу Ояма, великий мастер боевых искусств.

Конечно, все помнят, какой невиданный бум вызвали боевые искусства Востока во всем мире в семидесятых годах. Экзотические карате, ушу, кунг-фу как магнитом притягивали в спортивные залы миллионы людей. Тогда же мир узнал имена Брюса Ли, Чака Норриса, Лип Мэна, Гичина Фунакоши и, конечно, Масатуцу Оямы, ставшего основателем одного из самых популярных стилей карате — Кёкусинкай…

Юнг И Чой, а именно так звали будущего Мастера, родился 27 июля 1923 года недалеко от Сеула. Мальчик рос очень подвижным и не в меру задиристым, то и дело затевая потасовки со сверстниками по поводу и без повода.

И в конце концов отчаявшиеся родители привели сына в зал боевых искусств, где он мог бы расходовать свою бившую через край энергию без особого ущерба для здоровья окружающих.

Занятия мальчику понравились, и он с необычайным упорством принялся за изучение «восемнадцати китайских техник», а потом и «тхэккен» — одного из основных направлений корейского кэмпо.

Чой сразу же стал выделяться среди всех неофитов своими недюжинным упорством и силой воли, изумлявших даже его повидавших виды учителей. Впрочем, он отличался и прекрасной координацией и буквально на лету схватывал весьма сложные технические приемы. Что не мешало ему целыми часами оттачивать их, доводя до полного совершенства. И уже тогда выявилась, возможно, самая яркая черта его недюжинного характера: не делать ничего вполовину и всегда искать наилучшего выражения!

Уже в тринадцать лет он получил мастерский черный пояс и тогда же познакомился с биографией основателя айкидо Уешибы, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Отличавшийся в детстве крайней слабостью, будущий основатель айкидо решил стать сильным с помощью жестоких тренировок своего немощного тела.

С какой-то поражавшей всех яростной настойчивостью он изучал всевозможные боевые искусства и в поисках учителей исколесил всю Японию. Смирив гордыню, он готовил своим наставникам пищу, убирал их жилища, а взамен получал бесценные знания.

Его старания не пропали даром, и через несколько лет не было в Японии ни одного вида боевого искусства, каким бы не овладел Уешиба. Вооруженный одним деревянным мечом он бродил по Японии, и уже очень скоро никто не отваживался принимать его вызов.

Со временем он стал все чаще задумываться над тем, что слишком мало уделял внимания внутренней стороне дела. Он даже не сомневался, что за всеми этими ударами должно было стоять нечто большее, нежели просто умение побеждать других!

И он принялся воспитывать свой дух, как некогда тренировал свое ставшее железным тело. Уешиба стучался в двери храмов, изучал философию и беседовал с монахами. Он подолгу жил один и часами медитировал под водопадами, чтобы «открыть глаза своей души», и в один прекрасный день это произошло.

Уешиба вошел во двор какого-то храма и, облившись холодной водой из колодца, посмотрел в синее высокое небо. Неожиданно он почувствовал странное вдохновение, по его лицу потекли слезы, и он понял, что именно в этот момент к нему пришло то самое Просветление, за которым он охотился столько лет!

К великой своей радости он вдруг почувствовал, что у него нет больше по отдельности ни тела, ни духа, что он стал един со Вселенной и куда-то далеко ушло все мелочное и суетное.

«Земля, — рассказывал он, — вдруг затряслась, золотой туман выступил из нее и окутал меня. Я совершенно не чувствовал своего тела и понимал в тот момент, о чем поют птицы. Все суетное исчезло…»

Биография великого Мастера явилась для Чоя настоящим откровением, и он все чаще стал задумываться над тем, как и ему самому обрести такое же Просветление. Конечно, просто так оно не приходило, и для него необходима какая-то философская база, которую он и обрел после своего переезда вместе с семьей в 1938 году в Японию.

Он поступил в авиационное училище и сразу же приступил к изучению дзюдо и карате, пропадая в зале целыми днями. Ну а затем в его жизни произошло, наверное, самое знаменательное событие: он встретился с одним из величайших японских учителей карате Гичином Фунакоши и, покоренный его мастерством, остановил свой окончательный выбор на карате.

Он занимался новым для себя видом все с тем же упорством и уже в семнадцать лет стал обладателем второго дана по школе Шотокан, что было удивительно даже в Японии.

После окончания училища он поступил в университет Токусоку, откуда вскоре перевелся на факультет физического воспитания университета Васэда, где встретил другого патриарха карате Ямагути Гогэна, считавшегося основателем школы Годзюрю.

Силовой стиль новой школы сразу же понравился Юнг И Чою, и он с присущей ему энергией и настойчивостью принялся за его изучение. Да так, что уже в двадцать два года получил четвертый дан! Тогда же он стал Масатуцу Оямой, что в переводе означало «умножающий свои достижения подобно высокой горе».

Естественно, что живя в Японии и занимаясь боевыми искусствами, Ояма не мог пройти мимо бусидо — кодекса воинской чести, лежавшего в основе воспитания самураев. Так у него появилась и философская основа, проповедовавшая презрение к смерти, верность долгу и преданность избранному делу. Ну а те долгие философские беседы, которые он вел со своими великими Учителями еще больше утвердили его в правильности выбранного им пути.

Он был настолько пропитан проповедовавшими презрение к смерти и лежавшими в основе бусидо идеями, что решил стать… камикадзе и именно в этой ипостаси обрести смысл служения своей родине, своему императору и себе самому, чего в сущности от него и требовал кодекс самураев! Но летчиком-смертником он стать не успел.

Война закончилась. Поражение воспитанных на самурайских традициях японцев явилось для Оямы настоящей трагедией, поскольку святые для него идеалы бусидо оказались безжалостно разбитыми.

Отчаявшийся и разуверившийся, он пустился в самые рискованные авантюры и в конце концов оказался в тюрьме за драку с американскими солдатами, в которой он попытался выплеснуть все свое разочарование жизнью.

В тюрьме у него было достаточно времени для раздумий, и именно там в нем совершился тот духовный перелом, в результате которого он снова обрел смысл жизни.

Нет, считал он, с поражением в войне его жизнь не закончилась, и он обязан идти сам и вести за собой других по собственному пути самосовершенствования. И этот путь должен был стать путем бойца карате!

Он создаст собственный стиль и будет готовить новое поколение воинов, крепких духом и телом, и, дабы еще больше укрепить дух и закалить тело, этот стиль будет самым жестким контактным стилем, исключавшим для занимавшихся им возможности к отступлению.

Да, все это было так, но, что бы там ни говорили об исканиях Оямы, в основе его, как ему казалось, новой философии лежало все же возрождение той самой самурайской Японии, но только в новых условиях.

Трудно сказать, дрогнули ли при этом стены камеры и окутал ли самого Ояму золотой туман, как это было с Уешибой, но из тюрьмы он отправился в горы, где в течение почти трех лет вел жизнь отшельника.

Как поговаривали, еще в Корее Ояма познакомился с тайной техникой «Чхарек», которую и стал использовать в своей практике для получения энергии из окружавшей его природы. Для этого надо было еще больше разбудить дремлющие в нем скрытые механизмы и подготовить свой разум и тело к такому обмену, для чего, в свою очередь, были необходимы правильное питание и жизнь в экстремальных условиях.

Главной его целью стало достижение полнейшей невозмутимости духа, целостного восприятия окружавшего его мира и спонтанного реагирования, что было очень важно для ведения настоящего боя. И Ояма сразу же принялся за свои в высшей степени изнурительные тренировки. Он целыми часами просиживал в своей ветхой хижине, созерцая нарисованный на стене круг — символ пустоты, которая являлась истинной сущностью вселенной. Затем выходил на воздух и принимался за санчин ката — динамическую дыхательную медитацию. Уже очень скоро любое физическое действие стало для него тренировкой техники, и все эти упражнения были направлены на преодоление своего физического «я» и совершенствования психики.

Ну а чтобы по-настоящему понять, каким изнурительным занятиям подвергал себя Ояма, достаточно познакомиться с выпиской из его дневника. «Подъем в четыре часа утра. Медитация с закрытыми глазами — десять минут, затем двухчасовой бег по горам. В семь часов — приготовление пищи. Восемь часов — завтрак и обед одновременно. Ровно в девять часов утра — начало тренировок. Десять раз выполнить комплекс из пяти упражнений: поднять двадцать раз шестидесятикилограммовую штангу, отжаться на пальцах двадцать раз, отжаться в стойке на руках — двадцать раз, подтянуться на перекладине — двадцать раз, нанести по двадцать ударов в макивару, сделать после каждого комплекса дыхательные упражнения и приступить к следующему комплексу. Час отдыха и сто раз выполнить какой-либо ката».

Но и это было еще не все, и после всех этих комплексов шли бесконечные отжимания, бег, подтягивания, поднятие тяжестей, стояние в водопаде, упражнения для пресса и многое-многое другое.

В пять часов Ояма принимал пищу, в шесть — медитировал и ложился спать. Целыми часами Ояма отрабатывал удары по растущим вокруг его хижины деревьям, поскольку он считал, что именно здесь происходило смещение физической стороны тренировок на психическую.

Конечно, умение разбивать предметы пришло не сразу, и вот как сам Ояма описывал свою работу: «Я выбрал камень подходящего размера и попытался разбить его ударом руки. У меня не получилось, и я в течение десяти дней продолжал свои попытки. Я перетащил камень к себе в хижину, и теперь объектом моего ночного созерцания стал не нарисованный на стене круг, а этот самый неподдающийся мне булыжник. И в одну лунную ночь я вдруг почувствовал, что могу разбить этот камень. Это чувство было настолько сильным, что я в совершенно бесстрастном состоянии нанес удар по камню и тот раскололся на две равные части. Я долго смотрел на них и уже знал: отныне я всегда сделаю то, что захочу».

Конечно, подобные уже стоявшие за гранью возможного тренировки и полнейшее одиночество явились жесточайшим испытанием для его психики, не раз он порывался бросить все и вернуться к людям и только неимоверным усилием воли заставлял себя остаться в осточертевших ему горах. Ведь эти минутные слабости как раз и означали то самое смятение духа, от которого он пытался избавиться.

А когда становилось совсем невмоготу, он сбривал себе сначала одну бровь, потом другую и шел на подобные хитрости, дабы не поддаться соблазну и не покинуть свою хижину. Но даже читая эти строки, все же нельзя было в полной мере понять то, каким испытаниям подвергал себя этот искавший истину человек.

Обливание холодной водой, бесконечные физические упражнения, специальные дыхательные упражнения и долгие медитации делали свое дело, и постепенно ему открывались до сих пор скрытые от него возможности сводить свой дух и тело, для которого уже не было ничего невозможного, в единое целое.

Он очень много читал мастеров дзен-буддизма, даосизма и кендо и, постепенно избавляясь от всевозможных пороков, стал достигать того самого состояния, когда, как говорили древние мудрецы, тигру не за что было зацепиться в его душе. Иными словами, он выходил на тот самый новый уровень сознания, где уже не было ни страха, ни зависти, ни жадности! Большую и в основном, конечно, все же психологическую роль в его просветлении сыграло и то, что он жил в горах, расположенных недалеко от знаменитого храма Сэйдзёдзи, где много лет назад обитал прославленный буддийский патриарх Нитирэн…

В первых же соревнованиях после своего возвращения к нормальной жизни Ояма продемонстрировал такую силу и мощь, что сразу же заставил говорить о себе как о самом выдающемся мастере современности. Его техника поражала своей отточенностью, реакция казалась фантастической, а сила ударов поражала воображение.

И тем не менее полного удовлетворения победы даже в самых представительных турнирах по карате ему не принесли. Слишком уж велико было его преимущество над остальными бойцами, и, дабы подвергнуть себя еще более жестокому испытанию, он решил проводить поединки с быками.

Сорок один раз выходил он против разъяренных животных и сорок один раз побеждал! Но Ояме и этого показалось мало, и он снова ушел в горы, где в течение целого года вырабатывал основы собственного стиля, названного им «кёкусинкай», что в переводе означало «Общество абсолютной истины». И, создав свой стиль, он совершенно искренне считал, что именно он поможет любому человеку познать истину и достичь высокого уровня в развитии своего духа и тела.

Да, это был один из самых жестоких стилей карате, по сути дела ставший стилем максималистов, и занимавшийся им человек был обязан иметь чистые дела и поступки, мысли и слова. Что же касается практики, то его истина заключалась в той жестокой реальности, которую он проповедовал. Полный контакт и никаких защитных приспособлений!

Но в то же время название стиля содержало и его беспредельность, ибо стремление к совершенству нельзя ограничить, и как только человек достигал одной вершины, перед ним тут же поднималась другая. И новый стиль был вызовом не только всем этим пределам, но и себе самому.

Да, истина открывалась немногим, и только через постоянное преодоление своего «я», своей слабости, эгоизма и ограниченности можно было приблизиться к ней. Соответствующим стал и символ нового стиля — Канку — восходящий к буддийским и йоговским мудрам — магическим положениям рук. Канку символизировал приветствие солнцу и являлся воплощением одного из философских постулатов Кёкусинкай единства физического могущества и духовной чистоты. Конечно, новый стиль был весьма опасным для любого выходившего на ристалище, и не случайно умение переносить боль сразу же стало цениться в нем ничуть не меньше самой техники.

Да, это был страшный стиль, и тем не менее он быстро завоевал огромную популярность во всем мире. Популярен он и сейчас, когда уже с нами нет самого Оямы, но имя великого Учителя не забыто, и каждый год во многих странах мира проводятся турниры в честь его памяти…

Он рос слабым и болезненным и, глядя на своего немощного сына, отец только сокрушенно качал головой. Ему был нужен крепкий и выносливый работник, а какой из Морихея был помощник, если он ходил с трудом. И фермеру было от чего кручиниться — хозяйство у него было большое, а вот мужских рук явно не хватало. Из пяти детей у него был всего один сын, да и того можно было назвать мужчиной лишь с оговорками.

И все же Йороку рано впадал в отчаяние. Да, природа не наделила его сына мощными мышцами и выносливостью, но она вложила в него гораздо большее: настоящий самурайский дух, решительность и интерес к познанию окружавшего его мира. От матери же мальчик унаследовал любовь к поэзии, искусству и религии. Будучи болезненным, Морихей чаще оставался дома и предпочитал книги играм с приятелями, которые были намного сильнее его.

Ему очень нравились легенды о творящих чудеса святых, он был в восхищении от древних эзотерических буддистских ритуалов, и собирался стать буддистским священником. Что, конечно, не нравилось его отцу, который не хотел лишаться пары рабочих рук, так не хватавших в его хозяйстве. Много раз он пытался вытащить сына на улицу и приобщить его к играм и спортивным занятиям. Но все было напрасно. Морихей по-прежнему предпочитал движению и молодецким забавам затворничество и книги.

И тогда Йороку пошел на хитрость. Как-то вечером он как бы невзначай поведал сыну явно приукрашенную историю жизни его деда, который был истинным самураем. Трудно сказать, подействовал ли на Морихея рассказ отца или он сам в конце концов понял невозможность всю свою жизнь просидеть в четырех стенах, но интерес к играм и спорту в нем появился.

Он быстро креп и все чаще стал играть со своими сверстниками. И кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы однажды его отца не избили нанятые его политическим противником бандиты. И, сидя у кровати едва дышавшего отца, он впервые задумался над тем, насколько жесток и несправедлив окружающий его мир. К огромному для него сожалению, в нем жили не только поэты и художники, но и подонки, которым ничего не стоило за горсть золотых момент искалечить ни в чем неповинного человека. И самым ужасным для него во всей этой истории было то, что сам он оказался не в силах отомстить за своего отца, чтоб навсегда отбить охоту у напавших на него мерзавцев к подобным поступкам.

Школу он к этому времени бросил. И отнюдь не по причине нежелания или неспособности учиться. Он знал к этому времени куда больше того, что ему могла предложить школьная программа, и ему было откровенно скучно. Сменив несколько работ, он увлекся джиу-джитсу и искусством меча в тренировочном центре Шинкаге Рью.

Он быстро прогрессировал, но неожиданно заболел и был вынужден уехать домой, где женился и на какое-то время занялся хозяйством. Вскоре началась русско-японская война, Морихей отправился на призывной пункт и… был забракован — его рост равнялся полутора метрам.

Конечно, Морихей был расстроен, и чтобы все-таки попасть в армию, он часами висел на сучьях деревьев, надеясь таким образом увеличить рост.

Он не вырос, но в армию тем не менее его взяли, и счастливый Морихей стал солдатом пехотного батальона. Несмотря на маленький рост, он сразу же стал выделяться среди остальных солдат, и уже очень скоро командир предложил Морихею поступить в национальную военную академию.

Однако Морихей не собирался становиться профессиональным военным и уже тогда решил посвятить всю свою жизнь изучению боевых искусств. Благо что обрадованный таким решением отец построил на ферме спортивный зал и пригласил известного специалиста по джиу-джитсу Такаки Кийоичи. Через несколько месяцев занятий учителю стало ясно, что в его руки попал самый способный ученик, какого он только видел в своей жизни. И ему то и дело приходилось уговаривать Морихея, который стал чересчур уж усиленно интересоваться политикой, не размениваться и стать настоящим мастером.

В 1912 года Морихей вместе с семьей переехал на Хоккайдо, где продолжил упорные тренировки, и отец с изумлением смотрел на его тело, казавшееся теперь железным. Вскоре Морихей познакомился с великим мастером Дайто-рью Айки Джутсу Сокаку Такедой, и эта встреча многое изменила в его жизни. Глядя на работу знаменитого бойца, он только теперь осознал, насколько отстает практически по всем показателям от настоящих мастеров и, позабыв о политике, принялся работать за троих.

Он уже многого достиг, и тем не менее все чаще и чаще стал задумываться над тем, что слишком мало внимания уделяет моральной стороне дела. Он уже давно начинал догадываться, что за всеми приемами и ударами должно было стоять нечто большее, нежели просто умение победить противника. Но что? Неужели валить людей с ног, раз за разом побеждая их — единственное предназначение боевого искусства? Это было бы слишком примитивно. Да и какая цена такой победе? Каким бы умелым воином он ни был, рано или поздно найдется еще более искусный мастер и победит его. А если так, то любая победа над другими — относительна.

Ведь в глазах природы — а чему, как не ее законам должен следовать человек — любая победа не имеет никакой цены и содержит в себе не больше смысла, чем бьющиеся о скалы морские волны. Значит, находя смысл боевого искусства только в победах над другими, он потратил впустую чуть ли не половину своей жизни? Да и что толку побеждать других и быть неспособным победить самого себя, вместе со своим эгоизмом и тщеславием?

Да, не раз вздыхал Морихей, наверное, это все же весьма сомнительное удовольствие — видеть у своих ног поверженного соперника и быть рабом собственных слабостей. Да и что значит такое удовольствие? Человек, как он уже начинал понимать, обязан стоять выше всей этой унижающей его суеты…

Изо дня в день росли в нем сомнения, и он принялся так же тщательно воспитывать свой дух, как некогда тренировал свое тело. Теперь ему противостояли куда более могущественные противники — невежество, эгоизм, тщеславие, зависть — и победить их оказалось куда труднее, нежели самого сильного из всех его соперников. И только сейчас он понял всю глубину некогда услышанного им выражения Лао-цзы о том, что подлинного могущества достигает лишь тот, кто сможет победить самого себя. Тогда он только посмеялся над этими словами. Но теперь…

Уешиба стучался в двери знаменитых храмов, изучал философию и беседовал с монахами. Он подолгу жил один, часами медитируя под водопадами, дабы открыть наконец «глаза души своей». Отбросив деревянный меч, теперь ему совершенно не нужный, он сутками бродил по горам, стараясь найти ответы на мучившие его вопросы.

Его искания не пропали даром, и в один прекрасный день «глаза его души» открылись.

Он вернулся в Ширатаки, построил там доджо, как назывался по-японски спортивный зал, и пригласил Такеду. В это время очень серьезно заболел его отец, Морихей продал большую часть своего имущества и оставил доджо Такеде. По пути домой он посетил Аябу, центр новой религии Омото-кио, где и познакомился с ее основателем Онисабуро Дегучи.

Целых три дня провел он в Аябу, и когда приехал домой, его отца уже не было в живых. Морихей быстро продал землю и перебрался в Аябе, где в течение восьми лет самым серьезным образом изучал Омото-кио. Все это время он не только упорно тренировался, но и учил других. И все чаще он стал задумываться над неясными образами будущего воинского искусства, в котором бы не было места нападению и агрессии.

У Морихея было несколько видений, которые не только произвели на него огромное впечатление, но и изменили всю его жизнь. Он окончательно осознал, что истинной целью боевых искусств является великая любовь, которая питала все сущее на земле. Такие мысли приходили к Морихею далеко не случайно, он был настоящим пацифистом и испытывал страдания, видя страдания других людей.

Он все чаще вел философские беседы со своими друзьями о смысле жизни и боевого искусства, и постепенно вокруг него образовался большой круг людей, которые сразу же заинтересовались его идеями.

Дегучи внимательно наблюдал за своим учеником и в конце концов посоветовал ему идти своим путем, который заключался в обучении истинного значения боевого искусства, которое бы не только делало людей сильными, но и очищало бы их.

Морихей так и сделал. Он переехал в Токио и построил свое знаменитое доджо «Кобукан» в том самом районе, где в настоящее время располагается Всемирный центр айкидо. Едва он приступил к занятиям, как к нему стали приезжать самые знаменитые мастера боевых искусств. И, удовлетворенные увиденным, они начали присылать к Морихею учеников.

Уешиба преподавал в своем Кобукане и в военных и полицейских академиях до 1942 года. И, став еще больше знаменитым, вдруг решил вернуться к земле. По всей видимости, ему было в те годы еще одно видение, и именно оно заставило его заявить на всю страну, что «будо и фермерство едины». Он переехал в деревню Ивама в префектуре Ибараки, где и появилось на свет то самое айкидо, о котором знаменитый мастер не переставал думать все эти годы и которое являлось духовным путем. Он очень много работал в последующие годы, стараясь объединить технику и религиозную философию айкидо.

И он добился своего. В его новом боевом искусстве не было нападения, и все приемы являлись лишь реакцией на действия нападавшего. Хотя, конечно, безобидным его назвать вряд ли можно — человек, владеющий айкидо, без особого труда мог покалечить нескольких напавших на него людей. Но это было, конечно, совершенно новое направление в будо, которое по эффективности превосходило даже дзюдо. Что же касается эффектности, то, думается, ему и по сей день нет равного зрелища.

Айкидо быстро развивалось и завоевывало все большее число поклонников, ну а сам Уешиба стал Великим Учителем. За свои заслуги в деле физического и, что самое главное, духовного воспитания нации, он получил множество наград от японского правительства. Но даже сейчас он не останавливался на достигнутом и до конца дней своих оттачивал и совершенствовал свое великое искусство.

В начале весны 1969 года Великий Мастер заболел и попросил сына отвезти его домой. «Меня зовет Бог…», — мягко улыбнулся он окружившим его людям. Предчувствуя близкую кончину, он не уставал повторять съехавшимся к нему со всего мира ученикам: «Айкидо предназначено для мира… Тренируйтесь не ради себя, а для людей…»

Ранним утром 26 апреля 1969 года 86-летний Мастер взял сына за руку и улыбнулся. Его последними словами были «позаботься обо всем»…

Его похоронили в фамильном храме в Танабе, и каждый год 29 апреля в Айки-Храме в Иваме проходит служба в память о великом человеке, в какой-то степени преобразовавшем мир. Не весь, конечно… Но если даже несколько десятков тысяч людей под влиянием его философии перестали творить зло, ради одного этого стоило жить…

На Востоке любая деятельность человека обязательно наполнялась внутренним содержанием. В полной мере это относится и к восточным боевым искусствам. Да, его мастера умели рубить мечом, бросать соперника через бедро и расправляться с несколькими соперниками сразу. Тем не менее чисто физическая подготовка бойца никогда не ставилась во главу угла, и прежде всего его патриархи и мастера видели в нем путь к духовному, а значит, и к физическому здоровью.

В полной мере все эти положения относятся и к знаменитой китайской гимнастике тайцзицюань, с помощью которой вот уже полторы тысячи лет люди учатся не только сохранять свое здоровье, но и открывают новые духовные горизонты. О тайцзицюане написаны сотни книг и трактатов, но однозначно ответить на вопорос, что же такое тайцзицюань, ответить весьма сложно.

И в самом деле, что это? Боевое искусство? В какой-то мере да. Оздоровительная гимнастика, или, как сейчас принято говорить, психосоматическая дисциплина? Безусловно. Философское понятие? И такой ответ не далек от истины. Ярчайший пример эзотеризма? И еще какой! Динамический цигун? Можно и так. Что еще? Внутренний стиль кунг-фу? И здесь в точку!

Как все это выразить одним словом? Да и можно ли? Оказывается, можно. И это слово — тайцзицюань! И на вопрос, что такое тайцзицюань, надо именно так и отвечать: «Тайцзицюань — это… тайцзицюань!» Ведь говорят же индийцы, что прана — это прана…

Но прежде чем говорить о философском содержании тайцзицюаня, необходимо познакомиться с его происхождением.

Как гласит легенда, однажды знаменитый даосский отшельник Чжан Саньфэн в глубокой задумчивости сидел у окна своей хижины на горе Вутань. Неожиданно его размышления были прерваны криком птицы. Выглянув в окно, Саньфэн увидел бой сороки со змеей.

Взлетая на несколько метров, птица резко бросалась на змею, которая, мягко перемещаясь, уходила от ударов ее клюва. В конце концов измученная птица улетела прочь, а змея как ни в чем не бывало уползла под камень. А отшельник, с огромным интересом наблюдавший за их поединком, на практике мог убедиться в справедливости изречения Учителя Лао о том, что «слабые побеждают сильных». И именно тогда Саньфэн на основе этого и других положений даосизма сформулировал основные принципы тайцзицюаня.

Согласно другой легенде тайцзицюань был передан Саньфэну во сне даосским божеством войны Чжен Ву. Тайцзицюань появился в XIII веке н. э. Остается только добавить, что к тому времени Саньфэн уже знал многие воинские искусства и даже обучался им в знаменитом Шаолиньском монастыре. И не был от них в восторге. Слишком уж много монахи тратили энергии в ходе занятий. Ну а сам он мечтал создать такое боевое искусство, которое бы не только вооружало человека, но и продлевало его жизнь.

Но самое интересное заключалось в том, что после всех метаморфоз тайцзицюань из страшного боевого искусства, основанного на слиянии человека с космическими силами, превратился в оздоровительную гимнастику, с помощью которой людей вот уже много лет учат сохранять свое здоровье. И теперь самое время рассказать о том, на чем основаны лечебные функции этой и на самом деле удивительной гимнастики.

В тайцзицюань воспроизводится природный принцип расслабления, мягкости и гармонии. Плавный характер движений, округлые и естественные позиции, сочетание действий всего тела — «диалог движений» — составляют непередаваемое ощущение полного единства и свободы. Занятия тайцзицюань требуют глубокого сосредоточения. Не случайно одним из основных требований является главенство мысли и воли над движениями.

По своей сути тайцзицюань представляет собой не что иное, как медитацию в движении, или, иными словами, тот же самый динамический цигун. И здесь, как и во всех внутренних стилях, идет как бы двойная работа. С одной стороны, работают суставы, расширяются при постоянном расслаблении капилляры, увеличивается приток венозной крови, и равномерное распределение крови по всему организму благотворно воздействует на все внутренние органы. Медленные и плавные движения успокаивающе действуют на психику, расслабляют мозг и таким образом дают ему возможность ненадолго уйти как бы в отпуск от повседневных мыслей и забот.

В тайцзицюане существуют десятки, если не сотни способов медитации. Можно представлять каждое движение и силой мысли делать его, можно изображать очень медленное и равномерное вытягивание тонкой нити из кокона, можно посылать энергию из так называемого центра дянь-тянь, который находится под пупком, в любую точку своего тела и таким образом равномерно распределять по телу кровь, что, в свою очередь, помогает преодолевать ее застой и снабжение всех центров свежей кровью.

Учеными установлено, что способы дыхания и концентрации, подобные тем, что используются в тайцзицюань, оптимизируют деятельность коры головного мозга, оказывают тонизирующее воздействие на многие функции организма. Но — подчеркнем — именно в сочетании, в едином комплексе. Поэтому одно лишь выполнение движений без психоконцентрации лишает тайцзицюань его оздоровительно-лечебного и психорегулирующего эффекта.

Занятия этой удивительной гимнастикой благотворно сказываются при заболевании нервной, дыхательной и мочеполовой систем. Помогают они и при сердечно-сосудистых заболеваниях, недостаточности кровообращения в конечностях, васкулите, атеросклерозе и малокровии. В Китае и многих других странах тайцзицюань используют не только как оздоровительную систему, но и вид сопутствующей терапии.

Однако не следует считать, что занятия тайцзицюань могут полностью заменить традиционное лечение. Это — сопутствующая терапия. Так что не экспериментируйте ни над своим организмом, ни над своей психикой!

Сейчас во многих профилакториях и лечебницах КНР тайцзицюань служит мощным средством оздоровления, средством реабилитации больных. По радио часто звучит музыка, задающая ритм тайцзицюань. Телевидение транслирует учебные передачи для желающих овладеть этим древним искусством. Современный и традиционный тайцзицюань неразрывно связаны. Это живое эхо истории, требующее уважительного и тщательного изучения.

Только тогда оно превратится из мифа в легендарную, но весьма практически полезную реальность.

Радует и то, что в России интерес к этому удивительному искусству постоянно растет, с каждым годом увеличивается количество выпускаемых книг и видеокассет. И остается только надеяться на то, что наступит день, когда в наших больницах наряду с хирургами и урологами будут работать специалисты по тайцзицюаню…

Как здорово выглядит женщина с красивыми ногами в туфлях на высоких каблуках. И только обладательницы этих самых ног знают, какой ценой им приходится платить за всеобщее восхищение. А традиционное до недавнего времени выщипывание волос вполне можно приравнять к пытке!

И тем не менее женщины во все времена оставались женщинами и пускались во все тяжкие, лишь бы хорошо выглядеть.

Впрочем, это неудивительно! Ведь зачастую именно от внешнего вида зависело благополучие той или иной женщины. Важную роль в оценке любой женщины играли ноги, и можно представить себе, сколько неутешного горя приносили да и продолжают приносить молодым девушкам кривые и покрытые растительностью ноги.

Именно ноги являлись заботой всех женщин во все времена, и стоила им эта забота довольно дорого. Нет, не в смысле денег, а воли и… здоровья. Ведь это сейчас в любом городе открыто огромное количество всевозможных фитнесс-клубов, где опытные специалисты помогут увеличить бедра, уменьшить талию и сделать по возможности стройными ноги.

В древности все было не так, и женщины шли на самые настоящие пытки, дабы иметь красивое тело. Многим, конечно, известна новелла Мопассана «Мать уродов», героиня которой делала из своих детей с помощью специальных корсетов страшилищ прямо в утробе, дабы потом выгодно продать их владельцам бродячих цирков и балаганов. Точно так же в Китае делали хорошие ноги, только уже после рождения девочки и с помощью бинтов.

Чтобы девушка соответствовала царившему тогда в обществе идеалу красоты, ей бинтовали ноги, придавая им форму полумесяца. А все началось с одного китайского императора, который приказал выстроить для своей жены сцену в форме большого лотоса, на которой она танцевала бы с перебинтованными ступнями.

Почин был мгновенно подхвачен, и все более или менее знатные дамы Поднебесной стали следовать примеру жены императора. Однако танцами дело не кончилось, уже очень скоро мода стала чуть ли не обязательной для многих девушек, и маленькие ножки не только считались самой интимной и сексуально привлекательной частью женского тела, но и служили своеобразным символом женственности.

Девушка с забинтованными по всем правилам ногами удачно выходила замуж. Даже имевшие маленькие ступни проститутки имели больше шансов не только заполучить богатого клиента, но и выйти за него замуж. Идеалом женской ноги являлась «тонкая, маленькая, острая, изогнутая, благовонная, мягкая и симметричная». Такую ножку называли «золотым лотосом», и идеальным такой «лотос» считался только тогда, когда его длина не превышала… десяти сантиметров.

Впрочем, бинтование ног многие историки объясняют отнюдь не стремлением женщин к красоте, а… самой обыкновенной ревностью мужчин, которые под предлогом создания красивых ног просто-напросто старались удержать женщину дома, полагая, что буквально стреноженная жена не могла далеко уйти. И ничего удивительного в таком отношении к женщине не было, поскольку оно было освещено господствующей в Китае конфуцианской идеологией, которая однозначно считала, что женщина создана только для работы по дому и рождения детей.

Вряд ли подобные проблемы касались той категории людей, которых принято называть простыми. Да и зачем было бинтовать ноги какой-нибудь крестьянке, если после тяжелого рабочего дня она и так едва держалась на них!

Другое дело обеспеченные люди, которые совершенно искренне считали, что забинтованные ноги придают дополнительную соблазнительность походке, при которой женщины раскачивали бедрами. А они ими действительно раскачивали, поскольку при ходьбе им приходилось балансировать. Была и еще одна причина, по которой женщин заставляли бинтовать ноги.

Ходьба с бинтами неизбежно вела к некоторым физическим изменениям в строении женского тела, и в частности к сужению таза, что увеличивало наслаждение в минуты близости.

Как это достигалось? Когда девочке исполнялось 4 года, четыре пальца ноги подгибались вниз и накрепко привязывались к ступне. Бинты время от времени меняли, а стопа оставалась на уровне тех самых десяти сантиметров, которые считались идеалом.

И надо ли говорить, какие мучения испытывали будущие красавицы в течение последующих пяти лет, пока наконец стопа не принимала свою окончательную форму и не исчезали болезненные ощущения? С бинтами женщины ходили всю жизнь и снимали их только для того, чтобы привести в порядок ногти и вымыть их. Все это время они ощущали вполне объяснимый дискомфорт, и не случайно в начале прошлого века в Китае развернулось широкое движение против бинтования ног. А вот правившие Китаем в течение почти трехсот лет маньчжуры ноги своих девочек не бинтовали.

Конечно, нам трудно представить себе женщину с ногами в десять сантиметров, да и вряд ли подобное зрелище способно доставить удовольствие. У каждого народа и времени свое представление о красоте. И когда многие смотрят на портрет польской красавицы Марины Мнишек, из-за которой сходил с ума Лжедмитрий, они только недоуменно пожимают плечами.

И если мы представим себе бледное, худенькое существо с очень высоким лбом, маленькими ушами и небольшим округлым ротиком, то получим в своем представлении тот самый идеал женской красоты, который тогда считался в Китае эталоном. А если добавить стремление еще больше увеличить высоту лба — многие женщины сбривали на голове волосы, а помаду накладывали в виде кружка, то станет понятно, что сейчас женщина с подобной внешностью уместна разве что на театральных подмостках.

Огромное внимание уделялось волосам, из которых с помощью многочисленных шпилек и заколок делали волнистую прическу. Очень модным считалось использование рисовой пудры и особых румян и помады цвета «спелая вишня». А вот что касается украшений, то здесь все было практически точно так же, как и сейчас. Серьги, шпильки, гребешки, кольца, кулоны, браслеты, — все украшало красавиц старого Китая.

Реклама отводит много внимания всевозможным кремам, гелям, шампуням и всему тому, что служит для ухода за телом. И здесь, надо заметить, ничего нового не изобретено, и с давних пор китайские красавицы пользовались специально изготовленной цветочной водой и сделанным по особым рецептам мылом. И после мытья женщины благоухали, как цветущий сад.

Однако они заботились не только о чистоте и благоухании тела, но и о своем платье, от которого тоже должен был исходить чарующий аромат. Никаких спреев тогда не было и в помине, и женщины подолгу сидели около дымящихся курильниц, дабы пропитать свое платье запахом благовоний.

А уже известная читателю этой книги «кровавая орхидея» чуть ли не до самой смерти умудрялась оставаться весьма привлекательной. Как повествует легенда, Цы Си каждое утро принимала ванну из женского грудного молока.

Конечно, тибетским женщинам было трудно тягаться с богатой и могущественной императрицей, но и они находили способы хорошо выглядеть даже в том суровом климате, в каком они проживали. Из-за горного воздуха, ветра и жгучего солнца тибетки смазывали тело жиром, лицо покрывали сливочным маслом и посыпали сверху землей. Вряд ли подобная «дама» могла усладить взгляд европейца, но кожа при этом сохранялась прекрасно.

В последнее время у нас в стране открыто огромное количество мастерских, где умельцы быстро и качественно выполнят любую татуировку, и летом можно увидеть много девушек, тело которых украшают различные многоцветные рисунки. И некоторым они очень идут. Но мало кому известно, что эта мода появилась на одном из островов, где когда-то племенной вождь изнасиловал красивую девушку, и все представительницы прекрасного пола принялись покрывать свое тело татуировками, дабы… избежать подобных посягательств. И вряд ли они думали о том, что пройдут годы, и девушки во многих странах мира будут делать татуировки на своих телах совсем с другой целью…

Можно было бы еще долго рассказывать о всевозможных ухищрениях, на которые на протяжении многих веков шли представительницы прекрасного пола в своем стремлении выглядеть красивыми и привлекательными. И все же хочется сказать вот еще о чем. Конечно, и красивые ноги, и благоухающее тело, и дорогие украшения делали свое дело, и многие женщины, следившие за собой таким образом, пользовались огромным успехом.

И все же не это было главным, и по-настоящему красивой любую женщину делали воспитание и хорошее образование, и красота становилась истинной красотой только тогда, когда она была одухотворена. А посему женщины занимались не только помадой, но усиленно изучали живопись, литературу, музыку, историю, — одним словом, все то, что делает человека человеком…

Кто не помнит знаменитый американский фильм «Антоний и Клеопатра», в котором заглавную роль сыграла одна из самых красивых женщин мира Элизабет Тейлор? И, конечно, кроме восхищения такая Клеопатра не могла вызывать ничего другого. Но если бы создатели фильма не стали изменять исторической правде и показали знаменитую египетскую царицу такой, какой она была на самом деле, то вряд ли фильм о ней имел бы такие кассовые сборы. Ведь никому не интересно смотреть на женщину, которую скорее можно было назвать страшной, нежели красивой. Клеопатра была очень некрасива и не обладала совершенной фигурой. И тем не менее очень многие мужчины — от последнего раба до правителей Рима — не могли устоять перед ее таинственными чарами. Юные поэты и поседевшие в битвах воины готовы были отдать жизнь только за одну ночь, проведенную с Клеопатрой. О чем подробно и было рассказано в посвященной ей статье в разделе «Знаменитые женщины Востока».

Конечно, можно очень много говорить о ее загадочном обаянии, которым она опутывала попадавших в ее сети мужчин. Она была умна, тонка и имела в себе ту самую изюминку, без которой нет и не может быть настоящей женщины.

Она уделяла большое внимание уходу за своей внешностью, и во многом своей необыкновенной свежести, которую она умудрялась сохранять на протяжении всей своей в общем-то такой короткой жизни, царица была обязана ставшим знаменитыми молочным ваннам. Ведь именно после них кожа Клеопатры становилась такой живой и манила к себе всех без исключения мужчин. И как сообщают историки, иной раз было достаточно только вдохнуть исходящий от Клеопатры необыкновенный аромат, чтобы навсегда потерять голову. Ну а те, кто касался ее руками или губами, уже не могли думать ни о какой другой женщине, какой бы красивой она ни была!

И все-таки, думается, все эти рассказы сильно преувеличены. И, говоря откровенно, вряд ли только одной кожей, пусть и самой совершенной, можно покорить таких великих людей, как Юлий Цезарь и Антоний.

А вот молочные ванны на самом деле имели место, и по сей день сохранился их рецепт. Согласно оставленным Клеопатрой предписаниям, молоко должно покрывать тело не менее чем на 10–15 сантиметров, а его температура колеблется между 37,5 и 38,0 градусами по Цельсию. И как только температура ванны снижалась ниже 37 градусов, нужно было добавить горячую порцию молока или прекратить процедуру. Да и в самой ванне Клеопатра не лежала, а массировала мышцы и растирала их мочалкой. И благодаря именно такому воздействию на кожу, она максимально насыщалась питательными (за счет молочных протеинов) и энергетическими (за счет биоактивных добавок) компонентами. И, конечно, молочными эти ванны можно назвать условно, поскольку в молоко Клеопатра добавляла различные биологически активные компоненты, о которых и по сей день идут споры между учеными.

И в очередной раз остается только изумляться искусству древних. Ведь всасывающая способность кожных устьиц, которая и позволяет коже при определенных условиях поглощать активные вещества из окружающей среды, была открыта только во второй половине 60-х годов прошлого столетия.

То, что через кожу выводятся токсины и другие ненужные организму продукты жизнедеятельности, было известно давно. Но то, что в диапазоне температур от 37,2 до 37,4 градусов Цельсия кожные поры впитывают из окружающей среды различные вещества, явилось самой настоящей революцией в оздоровительной косметике. И если только представить себе, сколько на теле человека имеется этих самых пор, то станет понятно, с какой интенсивностью человеческий организм насыщается столь важными для него питательными компонентами.

Почему Клеопатра выбрала для своих ванн именно молоко? Да потому, что в его биопротеинах имеется колоссальный потенциал, который не только оказывает благоприятное воздействие на кожу, но и подпитывает ее клетки в течение очень долгого времени.

Сейчас трудно сказать, разводили ли для знаменитой царицы специальных коров, но то, что у нее была специальная мастерская для изготовления косметики, не вызывает сомнения. И, как свидетельствуют следы лекарственных растений на найденных недалеко от Фив каменных жерновах, особое внимание царица уделяла производству мазей, настоек и лосьонов по уходу за кожей лица и тела.

Не зря существует пословица, что все новое — это хорошо забытое старое, и один из рецептов Клеопатры, который был записан на глиняной табличке, взяла на вооружение известная французская фирма «Ульрик де Варенс». И женщины многих стран мира уже имели возможность убедиться в чудодейственной силе производимых этой фирмой препаратов. Хотя, конечно, рецепты Клеопатры были значительно дополнены.

А вот основа всех этих препаратов осталась все та же: биопротеины молока как и много сотен лет назад служат прекрасным средством для сохранения молодости кожи.

Конечно, сделать ванну из одного молока под силу только состоятельным людям, но можно обойтись и без этого. Что для этого надо? Всего литр молока, четыре столовые ложки меда, несколько капель эфирного масла, которое можно с успехом заменить двумя-тремя столовыми ложками мяты, заваренными в стакане воды и две столовые ложки миндального или оливкового масла.

Когда все эти компоненты будут под рукой, надо нагреть молоко, не доводя его до кипения, добавить в него все перечисленное выше и по возможности тонкой струйкой вылить в ванну.

Но при этом надо помнить, что делать такую ванную надо два раза в месяц, и не просто окунуться в воду, а превратить купание в своеобразную медитацию. В ванной должно быть чисто, можно зажечь свечи и поставить хорошую музыку. Надо постараться максимально расслабиться и ощутить себя самой красивой женщиной на свете. После купания очень полезно сделать массаж розовым кварцем. Такая ванна не только облагораживает кожу и делает ее бархатистой и чистой, но весьма эффективно воздействует на психику, внося в душу умиротворение и радость.

Впрочем, Клеопатра пользовалась не только одним молоком. Неотъемлемой частью ее косметических мазей и лосьонов было оливковое масло, которое она пила каждое утро натощак. И, как утверждают специалисты, ежедневное употребление растительных масел тоже весьма благоприятно воздействует на кожу.

Конечно, многим современным женщинам невозможно пользоваться молочной ванной или какими-то слишком уж дорогими средствами для поддержания красоты, и все же им доступно многое из того, чем много веков тому назад пользовалась одна из самых загадочных женщин в истории человечества…