Окутанная исходящим от кожи паром, она молитвенно складывает ладони и откидывается на спину в теплой воде. Легкие волны плещут ей в шею. Кругом смех и женские голоса, смешение звуков эхом отражается от камня. Она пропускает шум мимо ушей и сосредоточивает внимание на своих пальцах, водя ими по поверхности и глядя, как с них капает вода и поднимается пар. «Эти руки могли быть чьими угодно, — думает Амара, — они могли принадлежать любому. Но они принадлежат Феликсу».

Затем чьи-то пальцы переплетаются с ее, нарушив задумчивость Амары. Виктория рывком вытаскивает ее из воды.

— Амара! Ты же волосы намочишь! Нельзя лежать на спине! — Пощипывая ногтями кожу девушки, Виктория пытается взбить ее кудри, поникшие и липнущие к плечам. — Они у тебя как крысиные хвосты. О чем ты только думала?

Амару захлестывает тревога: как можно быть такой беспечной, ведь она сегодня столько отдыхала!

— Я не знаю, я…

— Все не так уж плохо. — Она оборачивается и видит неслышно подошедшую к ним Дидону. Та смотрит на них, слегка нахмурив брови. — Почти незаметно.

— Какая разница! Мужчины приходят сюда не ради волос, — произносит другой, куда менее приветливый голос.

Драука, самая ценная женщина Симо, наблюдает за ними с противоположной стороны узкого бассейна. Поднявшись из воды, она вскидывает руки и раскачивается из стороны в сторону. Темные волны ее волос блестят как вороново крыло. Позади нее, за округлыми арочными окнами, сереет плоское море. Девушки не могут отвести взгляд от ее тела. Амаре вспоминается статуя Елены Троянской, которую она видела еще в Афидне, когда у нее было другое имя и другая жизнь.

— Венера Помпейская! — в преувеличенном изумлении ахает Виктория, хватаясь за Амару. — Богиня ходит среди нас! О, убереги мои глаза от своей неземной прелести!

Драука мрачнеет и с плеском опускает руки. Виктория смеется.

— Можно подумать, тут ни у кого больше нет сисек, — добавляет она, однако уже вполголоса, чтобы ее слова не достигли слуха Драуки.

— Но она и на самом деле прекрасна, — говорит Дидона, по-прежнему глазея на их соперницу. — Она ведь здесь уже не впервые, правда? Возможно, мужчины предпочтут ее, возможно…

— Исключая Драуку, чем они лучше нас? — перебивает Виктория, испепеляя взглядом трех спутниц пышной красавицы. Те плещутся с напускной веселостью, заливаясь наигранным смехом и занимая большую часть бассейна. — Сразу видно, что все как одна подавальщицы. У Марии ручищи как у носильщика.

Амара сомневается, что они вправе высмеивать этих женщин, учитывая их собственный низкий статус бордельных шлюх. Волчицы. В животе затягивается знакомый узел.

— Интересно, что это будут за мужчины, — говорит она.

— Они будут… — Не успев закончить мысль, Виктория отвлекается на что-то за спиной Амары. — Эй! — кричит она. — А ну отпусти! Отпусти ее!

Она бредет по воде к какой-то пожилой женщине, которая тянет Крессу за руку, пытаясь вытащить ее из бассейна. Наконец под возмущенным взглядом Виктории старуха выволакивает мокрую Крессу на бортик.

— Феликс? Ты принадлежишь Феликсу? — Старуха нагибается и нацеливает скрюченный палец в лицо Виктории.

Никто не отвечает. Незнакомка оглядывает сбившихся в стайку девушек. Подплывшая к ним Бероника удивленно приоткрывает рот.

— Вон отсюда, Феликсовы шлюхи! — нетерпеливо велит старуха, повелительно махая рукой в сторону выхода.

Кресса пытается возразить, но старуха ее отпихивает. Женщины Симо больше не плещутся и не смеются. Амара скорее чувствует, чем видит, что все они сгрудились в дальнем краю бассейна.

— Сейчас же вон, Феликсовы шлюхи! — повторяет старуха, поочередно ткнув в каждую из них пальцем. Никто не сходит с места, и она хватает Амару за руку. — Вон! Вон! Убирайтесь сейчас же!

Девушка обдирает кожу о камень, когда старая карга с визгом подтаскивает ее к бортику. Жесткие пальцы на удивление сильной хваткой вцепляются в ее мягкое плечо. Резко высвободившись, она подтягивается на горячие плиты. Старуха продолжает надрывать горло, угрожая позвать Вибо, если они не поторопятся. При упоминании имени управляющего термами женщины Феликса наконец выходят из неподвижности. Обнаженные, они вылезают из воды и спешат в соседнюю комнату, дрожа от резкой смены освещения и температуры. Каскад шумно низвергается в холодный бассейн, заглушая старухины крики. Амара, пошатнувшись, опирается о ярко-синюю стену и старается не потерять равновесие, протискиваясь мимо картин с изображениями морских созданий. Огромная рыба разевает пасть у самого ее лица.

Когда все пять девушек оказываются в раздевалках, спорить продолжает одна Виктория. Они не проходили через эти комнаты по пути в бассейн. Над рядами ящиков из полированного дерева висят картины, изображающие любовников во всех возможных сексуальных позициях. Одежда девушек ворохом свалена на полу.

— Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! — требует их мучительница, швырнув плащ еще не оправившейся от потрясения Беронике.

Амара не нуждается в дальнейших понуканиях. Она наклоняется и, порывшись в груде одежды, протягивает желтую тогу Дидоны, которая дрожит как лист от страха, равно как и от холода. Дидона еще не свыклась с положением рабыни, и каждое новое унижение ранит ее в самое сердце. Не суетится только Виктория. Остальные давно уже оделись, а она еще завязывает тогу, со жгучей ненавистью глядя на старуху. Когда Виктория наконец отворачивается, та делает жест от дурного глаза.

Последний тычок костлявого пальца между лопаток, и вот Амара и другие девушки уже жмутся друг к другу во внутреннем дворике. Мелкий дождь бьет в лицо, с моря дует холодный ветер. Они стоят, сбившись в кучку в промокших насквозь тогах и плащах. Амара озирается, удивляясь их одиночеству, и замечает двух здоровяков, укрывшихся под колоннадой, у расписанной нимфами и розами стены. Один из них, мужчина с грозным лицом, размашисто шагает к девушкам. Это Трасо, надсмотрщик Феликса.

— В чем дело? Что случилось? — Кулаки Трасо сжаты в предвкушении драки.

Амара отстраняется. Ей уже доводилось испытать на себе тяжесть этих кулаков.

— У него спроси, — говорит она, указывая на мужчину, оставшегося стоять в тени. — Разве он не служит Симо?

— Кто-то надул Феликса, — добавляет Виктория, в то время как Трасо резко разворачивается к колоннаде. — Женщинам Симо позволили остаться, а нас всех вышвырнули вон до прихода мужчин. Весьма своевременно, тебе не кажется?

Не дожидаясь разъяснений, Трасо бросается через двор и замахивается в голову недавнему товарищу.

— Балбус! Я убью тебя, проклятый лжец!

Балбус уворачивается от прямого удара, однако тумак приходится ему в ухо и заставляет пошатнуться. Схватив противника за плечи, Трасо лбом разбивает ему нос. Балбус вырывается, рыча и держась за окровавленное лицо. Трасо снова устремляется в бой, и оба с ревом падают на землю, беспорядочно молотя руками и кусаясь. Девушки растерянно наблюдают за дракой.

— Феликсу это не понравится, — констатирует очевидное Бероника.

Амара искоса поглядывает на Викторию, надеясь, что подруга отпустит едкое замечание, но та отводит глаза.

В дверях поднимается сутолока. Не успевают девушки отпрянуть, как во двор выбегает группа рабов. Они кидаются к дерущимся, пытаясь их разнять, — и один из миротворцев тут же получает удар в лицо. Вслед за рабами появляется одышливый, дородный, завернутый в зеленую тогу управляющий термами. Оттолкнув Крессу с дороги, Вибо спешит к виновникам беспорядка.

— Довольно! — кричит он. — Или будете отвечать за неповиновение перед своими хозяевами!

Мужчины наконец откатываются друг от друга. Трасо встает первым, тогда как Балбусу помогают подняться двое рабов.

— Хотите по миру меня пустить? — вопрошает Вибо. — Сцепились на моем пороге, будто бродячие псы! Всыпать бы вам плетей!

Балбус бормочет что-то неразборчивое.

— Мне плевать! — кричит Вибо. — Сейчас же выметайтесь, оба. И потаскух своих прихватите.

Не дожидаясь особого приглашения, девушки пересекают двор прежде, чем Трасо успевает их догнать. Амара замечает, что надсмотрщик прихрамывает: должно быть, Балбус, которому не поздоровилось еще больше, успел-таки нанести несколько увесистых ударов. У Трасо рассечена губа, и он баюкает свою руку. Девушкам хватает ума не спрашивать, как он себя чувствует.

Под предводительством Виктории они взбираются по ступеням к высоким воротам. Замыкающая процессию Бероника не успевает избежать злого шлепка Трасо. Все они понимают, что он срывается на них, зная, что по возвращении в лупанарий на него обрушится гнев Феликса. В душе Амары нарастает страх, и она тщетно пытается сглотнуть застрявший в горле комок.

Выйдя на улицу, они словно попадают в поток быстрой реки. Амара хватает Дидону за руку, и они вместе пробиваются сквозь давку вверх по холму к воротам форума[1]. Ноги скользят по мокрым камням. Амара впервые попала в Помпеи с Дидоной. С тех пор прошло всего несколько месяцев, а кажется — целая жизнь. Они вместе шли этим путем осенью, после того как Феликс купил их на невольничьем рынке в Поццуоли. Погода была теплее, чем сейчас, а небо яснее. Ей вспоминаются сладкие спелые фиги, купленные Феликсом в дорогу. Стоило разломить плоды пополам, как блестящая розовая мякоть прилипала к пальцам. Те мгновения казались почти счастливыми — конечно, если бы счастье могло существовать в мире, где ее, Амару, продают и покупают. Она по сей день удивляется проявленной Феликсом доброте. Они и не догадывались, насколько несвойственно ему это качество.

Мимо проталкивается мужчина с тяжелой корзиной рыбы на голове, обращая плечи в толпу, будто оружие. Следом за ним они ныряют в высокую подворотню и оказываются в гулком темном проходе. Склон дороги становится круче, а толчея — еще страшнее. Оглянувшись, Амара видит, как Кресса с обреченным лицом тащит вверх по холму запыхавшуюся Беронику. Отставший Трасо почти исчез из виду. Должно быть, его одолевает боль в ноге, иначе он бы уже выбранил Беронику за медлительность. Виктория, разумеется, вырвалась вперед. Она единственная из пяти женщин Феликса родилась в этом городе и, хоть и будучи рабыней, в отличие от остальных чувствует себя здесь вольготно, как у себя дома.

В городских стенах дорога выравнивается, но становится мокрее, вода окатывает обувь Амары. Дидона помогает ей подняться на высокий тротуар, и два торговца тканями с ворчанием уступают им путь. На девушек напирает мужчина, увешанный миртовыми гирляндами — подношениями для храма Венеры.

— Для вашей богини? Во имя любви? Две штуки за медяк! Приносят удачу! — Он подносит листья так близко к лицу Дидоны, что та непроизвольно вскидывает руку, чтобы закрыться вуалью, которой больше не носит.

Амара отталкивает гирлянды.

— Нет.

Когда они достигают форума, толпа рассеивается по просторной площади. Лоточники разделяют человеческие потоки, подобно камням. Одни прохожие замедляют шаг, чтобы поглазеть или поторговаться, другие размашисто шагают мимо. В дальнем конце площади высится храм Юпитера, на ступенях которого курится фимиам. Здание колышется в знойном мареве. Дым благовоний тает над громоздящейся позади него синей горой. Амара вспоминает, как улыбался ее отец, когда она спрашивала, верит ли он в богов: «Истории обладают силой независимо от того, верим мы в них или нет». Она гонит от себя воспоминания о его голосе.

Остальные девушки продолжают искать глазами Трасо. Наконец Дидона показывает на него остальным. Надсмотрщик раздраженно пробирается через толпу.

— У него что, опять сломан нос? — спрашивает Бероника. — Он выглядит ужасно.

— Хуже, чем обычно? Ты уверена? — отзывается Виктория. — Кажется, Балбус вправил его на место.

Бероника не понимает шутки.

— Нет, он выглядит просто ужасно! — настаивает она, повысив голос для вящей убедительности.

Кресса качает головой.

— Он тебя услышит.

Догнав девушек, Трасо грубо приказывает им пошевеливаться, и они дружно пересекают полную народа площадь. Компания моряков, вероятно, только что причаливших в порту, восхищенно присвистывает при виде Амары. Один из них жестами показывает, чего хочет. Она улыбается ему и опускает взгляд. Мужчины со смехом хлопают друг друга по плечам.

Дорога, ведущая вниз по склону, раскисла от дождя, превратившись в разбитую красно-желтую мозаику, отражающую ряды окрашенных зданий по обеим сторонам. Девушки глазеют на группу насквозь промокших носильщиков, плетущихся по колено в воде. Их удачливый груз надежно устроен высоко над водными потоками, за плотными занавесками паланкинов. Амара замечает дохлую собаку, застрявшую между двумя выступающими из воды камнями и удерживаемую на месте тяжестью стремительного потока. Утренний ливень неспособен смыть всю городскую скверну. Осторожно ступая по камням, девушки поворачивают влево, на узкую улочку, огибающую лупанарий. Здесь совсем негде развернуться, но редеет и толпа.

В детстве Амаре не терпелось бы вернуться домой, укрыться от дождя, посидеть с матерью у жаровни, попивая горячее вино со специями, принесенное служанкой. Но зловещее здание лупанария нисколько не походит на ее отчий дом. Вместо согревающих напитков ее ждет лишь ярость Феликса.

Они собираются перед зданием и плотно прижимаются к стене, чтобы спрятаться от ливня под нависающим балконом. Трасо выглядит почти таким же обеспокоенным, как девушки.

— Вы две! — Он показывает на Викторию и Амару. — В термах у вас было полно оправданий. Вот и объясняйте все хозяину.

Остальные проскальзывают в здание. Дидона встревоженно оглядывается через плечо. Виктория, склонив голову набок, прикасается к здоровой руке Трасо.

— Я расскажу Феликсу, как храбро ты дрался, — говорит она, глядя на него с такой обезоруживающей искренностью, что Амара почти ей верит. — Ты защищал его достоинство. Это дорогого стоит.

Гордость не позволяет Трасо поблагодарить шлюху, но он коротко кивает и переводит глаза на Амару, очевидно ожидая восхвалений и от нее. Не в силах выжать из себя ни единого льстивого слова, та мнется под предостерегающим взглядом Виктории.

— Да, — в конце концов выдавливает она, кивая надсмотрщику. — Это правда. Ты настоящий смельчак. — От страха ее греческий акцент становится еще заметнее.

Трасо стучит в деревянную дверь, ведущую в расположенные над публичным домом покои Феликса. Им, хмуря сросшиеся брови, открывает неизменно мрачный Парис. Амара с порога улавливает запах скрытой под темной лестницей латрины[2]. Раньше она жалела одинокого юного Париса, разрывающегося между мытьем хозяйских полов наверху и обслуживанием клиентов лупанария внизу. Однако тот ничем не показывал, что желает общества и дружбы волчиц.

— Феликс, — говорит Трасо, нетерпеливо помахав молодому человеку.

— Он с клиентом, вам придется подождать. — Парис разворачивается и поднимается по лестнице.

Они следуют за ним на узкий крытый балкон, идущий вдоль покоев Феликса. Окружающий хозяйские комнаты коридор, подобно паутине, медленно увлекает посетителей все дальше, вместо того чтобы привести их прямиком в центр. До слуха Амары издали доносится незнакомый мужской голос. Ей удается различить всего одно слово: «заплачу». Парис жестом приглашает их в маленькую ожидальню.

Трасо тяжело опускается на скамью возле жаровни, почти не оставив места девушкам. Те кое-как присаживаются по обеим сторонам от него. С балкона проникает дневной свет, но также и холодный воздух. Огонь почти не дает тепла. Сердце бухает в груди Амары. Ей горько осознавать, что чуть дальше по коридору Феликс выжимает из какого-то бедного должника все до последней медяшки. Трасо зачарованно глядит прямо перед собой на язычки пламени у ног. Она чувствует исходящий от него страх.

Взгляд Амары упирается в стену. Никаких тебе резвящихся нимф и влюбленных: все покрывает черно-белый геометрический узор. Заостренные линии загибаются и переплетаются, образуя бесконечный головокружительный лабиринт.

Они сидят в молчаливом ожидании, и время тянется, как патока. Дождь усиливается, отчаянно барабаня по крыше. За всем этим шумом расслышать, закончил ли Феликс дела с клиентом, невозможно. Но вот мимо дверного проема шмыгает какой-то понурый человечек, и с лестницы доносится стук удаляющихся шагов. Никто не встает со скамьи.

Парис просовывает голову в дверь.

— Давайте, заходите.

Трасо поднимается и грузной поступью огибает раба. Амара и Виктория следуют за ним.

Хозяин сидит за письменным столом в просторной, почти целиком красной комнате и не встает их поприветствовать. Если его и удивило их преждевременное возвращение, то он никак этого не показывает. Феликс вдвое уступает Трасо в весе, но вдвое превосходит его силой. Все его жилистое тело бугрится мускулами. Амара знает, что под складками его светлой тоги нет ни единого мягкого местечка. Его объятия не даруют даже иллюзорной нежности.

— Коротенькая получилась оргия, — говорит он. — Значит, богатенькие мальчики оказались скорострелами? Однако не сомневаюсь, что они заплатили вам вдвойне, — Феликс смотрит на Викторию. — Ты же за этим сюда пришла, правда, дорогая? Хочешь осчастливить меня заработанными денежками?

Он улыбается, но за его иронией чувствуется нескрываемая злоба. В комнате становится темнее. Амара не глядя понимает, что Парис только что закрыл дверь на балкон.

Виктория открывает рот, но ее перебивает Трасо.

— Все из-за Симо, — говорит он. — Симо предал нас…

— Он, должно быть, сговорился с Вибо, — подхватывает Виктория. — Все женщины Симо остались в бассейне, а нас прогнала какая-то старая хрычовка. Силой выволокла нас вон. Сказала, что так распорядился этот жирный слизняк Вибо! Никаких клиентов мы и в глаза не видели…

— Балбус тоже с ними заодно, — прерывает ее Трасо. — Я отметелил для тебя этого мелкого лживого…

— Если бы не Вибо, Трасо бы от него живого места не оставил! — говорит Виктория. — А Драука над нами насмехалась; я уверена, что она все знала…

Пока Виктория и Трасо взахлеб тараторят, изо всех сил стараясь отвести от себя вину и отбрасывая ее по сторонам, будто дерьмо из латрины, Амара наблюдает за Феликсом. Становится ясно, что, если хозяин не вмешается, вскоре они начнут обвинять в случившемся друг друга. Феликс внимательно слушает их оправдания, и его гнев зримо нарастает. Будь Амара способна сделаться маленькой и незаметной, она бы с радостью превратилась в мышку.

— А ты чего молчишь? — Феликс резко поворачивается к Амаре, застигнув ее врасплох. — Неужто тебе нечего сказать? Так и собираешься стоять столбом?

— Все… все было так, как они описали, — с запинкой произносит она.

Феликс, исходя злостью, ждет, пока она добавит что-то еще. За его спиной алеют стены. Тишину нарушает лишь тяжелая дробь дождя. Амара понимает, что хозяин вот-вот взорвется. Если она не заполнит молчание, ничто не защитит ее от града ударов.

— Старуха выгнала нас из терм, — говорит она и, стараясь не смотреть ему в лицо, обращает взгляд на фреску позади его стола. Наверху, над черными плитами, изображены бычьи черепа. — Она называла твое имя. Ей нужны были только женщины, принадлежащие тебе. Мишенью этого оскорбления был ты один. — Виктория приглушенно ахает. Покосившись на испуганное лицо подруги, Амара быстро отводит глаза. — Не думаю, что за этим стоял Вибо. Какая ему выгода? — Никто не отвечает. Она продолжает, обращаясь к мешочку с монетами, лежащему на столе по правую руку от Феликса: — Должно быть, Симо его подкупил. Это единственное объяснение. Сейчас у него в термах все схвачено, и он, разумеется, не желает, чтобы количество женщин удвоилось, а прибыль вдвое сократилась.

Дождь продолжается, а ее храбрость почти иссякла. Никто еще не пугал ее больше сидящего перед ней мужчины. Амара поднимает взгляд от стола. Обычно она избегает смотреть ему прямо в глаза, поэтому сейчас ее удивляет выражение внимания на его лице.

«Он слушает».

На единственное краткое мгновение она видит его насквозь. Этого достаточно.

— Не думаю, что тебе стоит наказывать Вибо, — говорит она, немного овладев голосом. — Он может быть полезен. Если его может подкупить Симо, то можешь и ты. Таким образом мы и заработаем в термах, и покажем, что от нас так просто не избавиться.

Феликс поднимает брови. Ей удалось его удивить. Амара пытается побороть страх, воображая, как он исходит от нее, подобно пару, и исчезает.

— Что же касается Симо, то ты запросто сможешь его проучить. Разве он не держит таверну? Возможно, она станет менее привлекательной для посетителей.

Выражение лица Феликса почти не изменилось, но она чувствует, что его гнев отступает.

— Ты многовато тявкаешь для такой маленькой собачки, — говорит он и кивает на распухшую, окровавленную губу Трасо. — И как же ты расквитался за это с Балбусом?

— Я сломал ему нос.

— Надеюсь, это не единственное, что ты сделал.

Феликс встает с места, и обе девушки отступают назад. Трасо остается неподвижен. Хозяин щелчком пальцев подзывает к себе Викторию, и та со всех ног спешит к нему. Он смеривает ее оценивающим взглядом, проводит ладонями по ее телу, ощупывает, поправляет ее одежды. Сейчас Феликс не мужчина, прикасающийся к женщине, а торговец, проверяющий свой товар. Он с силой шлепает ее по заду.

— Вы принесете мне столько же денег, сколько шлюхи Симо? Чего воды в рот набрали? — Он не глядя указывает в сторону Амары. — Эта девка уверяет, что да, а вот я что-то сомневаюсь. — Он берет Викторию за подбородок. — Чем вы сегодня занимались в бассейне? Пялились по сторонам, как крестьяне на играх? Просиживали свои плоские задницы?

Феликс удерживает девушку так крепко, что та не может даже покачать головой.

— Я видел Драуку. У этой шлюхи лучшая задница в Помпеях. А у тебя что? Разве это сиськи? — Он отпускает Викторию, отталкивая ее лицо. Она покачивается, но не падает. — Может, Симо и подмазал Вибо, но разве тот стал бы вас прогонять, если бы знал, что хоть одна из вас умеет трахаться не хуже Драуки? — Феликс вызывающе оглядывает своих рабынь, но те не смеют ответить. — Наш приятель Симо хвастает, что продает лучшие щелки. Поэтому вам… — Феликс тыкает пальцем в девушек, — надо показать ему, что это пустое бахвальство. Вибо будет трахать вас бесплатно, когда и как угодно, за счет заведения. И если после этого вы не станете его любимыми девочками, я буду знать, кто в этом виноват. — Амара поглядывает на Викторию, пытаясь угадать ее мысли, но лицо подруги непроницаемо, как маска. — Пошевеливайтесь, проклятые шлюхи! — кричит Феликс, заставив их обеих вздрогнуть. — Хочу, чтобы каждая из вас, ленивых потаскух, принесла мне по пять денариев. Остальным передайте, чтобы тоже не прохлаждались, а не то пожалеют!

Амара так спешит из комнаты, что в дверях едва не спотыкается о Париса, но Виктория все-таки оказывается быстрее. Они бросаются прочь по балкону и наперегонки сбегают по лестнице. Первой оказавшись у подножия, Виктория разворачивается и преграждает Амаре дверь на улицу. Едва не сбившись с ног от внезапной остановки и обжигающего гнева подруги, она опирается о стену.

— Ты что творишь? — шепотом напускается на нее Виктория. — Феликс бы позабыл о Вибо. Зачем ты попросила его отправить нас назад? Ты что, идиотка?

Девушки поневоле теснятся друг к другу у подножия вонючей темной лестницы.

— Подумай о деньгах, — шепчет в ответ Амара. — Подумай обо всех этих богачах! Не чета отребью, которое сюда ходит!

— С ума сошла? Чего ты себе навоображала? Что они заявятся в термы с мешками золота? Они ходят туда трахаться, а не искать невест! — Виктория возмущенно повышает голос. — А теперь нам придется ублажать Вибо!

Амара хочет объяснить, что пойдет на все, стерпит любое унижение, ухватится за любой призрачный шанс, лишь бы освободиться из лупанария.

Сверху доносится резкий окрик Париса:

— Чего вы там застряли?

— Уже уходим, — отзывается Виктория, распахивая дверь.

Они выбегают под дождь и через пару шагов снова оказываются под крышей.

Небо сумрачно и затянуто тучами, но в «Волчьем логове» еще темнее. Ставни в маленьких кубикулах[3] заперты, чтобы уберечься от сырости, а в воздухе висит густой запах благовоний и масляных ламп. Помещение, отведенное под лупанарий, ненамного уступает в размерах покоям Феликса, но Амаре оно кажется тесным, как гробница.

Фабия вычерпывает из латрины дождевую воду, чтобы нечистоты не хлынули через край. Смрад, неизменно стоящий в этом конце коридора, сегодня просто сбивает с ног. Мельком подняв взгляд, чтобы их поприветствовать, дряхлая женщина снова склоняется над дырой. До того как состариться, Фабия тоже была волчицей. В одной из этих кубикул она даже произвела на свет злополучного Париса. Фабия неспособна сполна отработать свой хлеб, но Феликс пока не выбросил ее на улицу.

— Что сказал хозяин? — спрашивает Кресса, выходя из кубикулы Бероники вместе с остальными девушками.

— Он собирается еще раз попытать удачи с Вибо, — говорит Виктория. — Хочет убедить его снова пустить нас в термы. Теперь этот вонючий ублюдок будет приходить сюда, а мы должны расшибаться в лепешку, чтобы ему угодить. — Она складывает руки на груди, но, вопреки ожиданиям Амары, ни в чем не обвиняет ее при подругах.

— Вибо будет приходить сюда? — переспрашивает Бероника. — Быть не может!

— Разве он настолько ужасен? — спрашивает Амара. Если она и получила какое-то удовлетворение, подав совет Феликсу, то оно стремительно улетучивается.

— А вы его еще не обслуживали? — спрашивает Кресса. Амара и Дидона качают головами. — Он настоящее чудовище. В прошлый раз чуть меня не задушил. — Она подносит ладонь к горлу, словно вспоминая его пальцы вокруг своей шеи.

Амара с раскаянием смотрит на Викторию.

— И это еще не все, — говорит та, оставив без внимания ее взгляд. — К завтрашнему дню каждая из нас должна принести нашему чудесному хозяину по пять денариев.

Кресса стонет.

— Может, он пошутил? — с надеждой спрашивает никогда не понимавшая юмора Бероника.

— Какие уж тут шутки, — отвечает Виктория. — Поверьте моему слову, он был не в настроении веселиться.

— Нам ни за что не собрать такие деньжищи! — стонет Бероника.

— Придется постараться. — Кресса переводит взгляд на Фабию, которая по-прежнему опустошает латрину. — В такую погодку самой Венере будет непросто подцепить мужчину.

— Я не собираюсь выходить на охоту на голодный желудок, — говорит Виктория. — Давайте начнем с «Воробья», перекусим, а там, может, и дождь перестанет.

Все пять женщин принимаются тушить лампы, оставив лишь пару светильников. Таким образом они берегут масло и избегают лишнего дыма. Из-за постоянной спертой духоты недавно купленные Феликсом картины — бесконечные сцены любовных утех, висящие под потолком, — уже покрылись сажей. Постель изображенной над кубикулой Амары женщины, отдающейся по-собачьи, пересекает новая закопченная тень. Девушка наклоняется, чтобы погасить горящую под картиной глиняную лампу. Как и все прочие лампы в лупанарии, она выполнена в форме пениса, на кончике которого теплится пламя. К нескольким светильникам прикреплены крохотные глиняные человечки, выставляющие напоказ громадные пылающие фаллосы. Феликс находит эти лампы забавными: по его словам, они помогают посетителям настроиться на нужный лад. Амара их ненавидит. Можно подумать, им не хватает членов.

Главный вход в лупанарий, расположенный точно напротив «Слона», охраняет Галлий, вольноотпущенник Феликса. Высокий и широкоплечий, он превосходит Трасо внешностью, будучи столь же жестоким в драке. Когда подруги пытаются выйти на улицу, он хватает Беронику за руку.

— Погодите, — говорит он. — Нельзя уходить всем сразу. Одной из вас придется остаться. Вдруг явится клиент?

— Неужели так трудно зайти за нами в «Воробья»? — спрашивает Виктория. — Это же прямо через дорогу.

— Нет, — отвечает Галлий. — Распоряжения Феликса вам известны. — Он подталкивает Беронику внутрь. — Давай, возвращайся.

— Вот гаденыш, — сквозь зубы бормочет Виктория, когда девушки торопливо минуют тротуар. — Надо будет принести ей что-нибудь из съестного.

— И Фабии тоже, — говорит Кресса. — Она совсем отощала.

Эта жалкая старуха, из последних сил цепляющаяся за существование, кажется девушкам предвестницей их собственного мрачного будущего. Амара подозревает, что Крессе, которая на несколько лет старше остальных, особенно мучительно наблюдать за судьбой Фабии.

Даже в столь ранний час из трактира напротив доносится громкий шум. На его внешней стене красуется гигантская пестрая фреска c изображением слона, окруженного пляшущими пигмеями и обвитого змеями, символизирующими удачу. Под вывеской начертана самодовольная похвальба: «Ситтий вернул слона!» Женщины Феликса, не останавливаясь, проходят мимо. Подцепить клиентов можно и в «Слоне», однако Ситтий не только отпускает еду и вино, но и сдает комнаты. В такое ненастье его гости скорее уединятся наверху с женщинами, работающими в трактире, чем потащатся в лупанарий под дождем.

Всего в нескольких шагах от «Слона» виднеется мокрая, потемневшая от дождя вывеска с едва различимой птичкой, усевшейся на украшенный цветами двусмысленный девиз: «Будьте довольны, как этот воробей!» Булыжная мостовая пустой маленькой площади белесо поблескивает от ливня. Когда Амара впервые попала в Помпеи, весь тротуар занимали выпивохи: кто-то стоя беседовал, кто-то выводил надписи на стене. Она видела здесь и граффити, посвященные Феликсу, и даже критические обзоры их лупанария. Во многих надписях упоминалась Виктория. Хорошо это или плохо, но о самой Амаре ничего не писали.

Девушки поспешно скрываются в таверне и топают по полу, отряхиваясь от дождя. Виктория ленивой походкой приближается к стойке. Облокотившись на мраморную столешницу, она расстегивает плащ и спускает с плеча краешек желтой тоги. Со стороны углового стола доносится свист.

— Доброе утро, дамы! Трудитесь на износ? — приветствует девушек Зоскалес, владелец таверны. На его шее висит тряпка, лицо сияет от пота.

Задняя стена заведения от пола до потолка заставлена кувшинами с вином, так что Зоскалес едва помещается за стойкой, но Амара ни разу не видела, чтобы он что-нибудь сшиб. Она понятия не имеет, что привело его в Помпеи из невообразимо далекой Эфиопии. Сам он часто шутит, что ему указывала путь супружеская любовь. Амара почти никогда не видит его задерганную жену в таверне, зато часто встречает ее на улице с тремя непослушными маленькими детьми. Она вовсе не похожа на соблазнительную сирену, заманившую своего мужчину с другого конца света.

— Если бы, — говорит Виктория. — Кто-нибудь здесь хочет поразвлечься?

— Уверен, за желающими дело не станет, — отвечает Зоскалес. Посетители таверны всегда составляли немалую часть клиентов лупанария. — Распоряжусь, чтобы Никандр подал вам горячее вино и жаркое.

Подруги пробираются к свободному столу рядом с двумя свистунами. Амара ощущает укол страха. В родном городе она бы перешла улицу, чтобы не столкнуться с подобными мужчинами, а мать, несомненно, потащила бы ее вперед, шепотом призывая опустить взгляд. Запятнанная, потрепанная непогодой одежда выдает в мужчинах бродячих торговцев. Оба они уже успели напиться. У того, что сидит ближе к девушкам, не хватает четырех передних зубов. Густая кудрявая борода его спутника умащена дешевым маслом, чтобы скрыть седину.

Амара садится на скамью у стены, где к ней присоединяется Дидона. Виктория пытается подтянуть к столу табуреты для себя и Крессы, но щербатый мужчина хватает ее за запястье.

— Почему бы тебе не устроиться здесь? — Он раздвигает ноги, хлопая себя по колену. На его губах пузырится слюна. Его спутник хрюкает от смеха.

— Надеюсь, вы не докучаете дамам? — как бы невзначай спрашивает вовремя подоспевший Никандр и намеренно проходит с подносом между столами, вынуждая мужчину отпустить добычу.

— О нет, они нам вовсе не мешают. — Виктория ласково улыбается пьяному развратнику. Садясь, она раскрывает плащ, мельком показывая длинные бедра, и быстро прикрывает колени. Она снова улыбается мужчине, и тот, побагровев, таращится на нее. «Первая рыбка попалась», — думает Амара.

Никандр ставит перед Дидоной жаркое из фасоли.

— Ты выглядишь замерзшей, — говорит он.

— На улице так мокро, — отвечает она.

— Надеюсь, это тебя согреет. — Он медлит у стола девушек в надежде, что она скажет ему еще хоть пару слов. Амара уже не впервые с нежностью замечает, каким взглядом Никандр смотрит на Дидону и как он тревожится, когда к ней приближается какой-нибудь агрессивный клиент.

— Никандр! — ревет через всю таверну Зоскалес. — Вино само себя не подаст!

Дидона склоняет голову над тарелкой. Соблазнительница из нее никудышная. Всего несколько месяцев назад она была благовоспитанной девушкой из маленького пригорода Карфагена и никогда не покидала дома с непокрытой головой. Отец уже подыскал Дидоне жениха, и, казалось, ей была уготована замкнутая жизнь матери и супруги. У Амары сжимается сердце. Она попала в рабство раньше подруги, но еще не забыла, как мучительно было лишиться свободы.

— Вы не из Помпей, — говорит Виктория торговцам. Она быстро поглощает свое жаркое, вытирая ободок тарелки ломтем хлеба и не упуская из виду потенциальных клиентов.

— Вы прибыли морем? — спрашивает Кресса. — Я всегда мечтала о морских путешествиях. — Она отхлебывает вино, смотря на бородача так, словно сам Посейдон вышел на сушу, чтобы удостоить визитом простых смертных.

— Нет. Мы приехали из Поццуоли, — отвечает тот. — Мясом торгуем. В основном козлятиной.

— Готов поспорить, ты охоча до мясца, — добавляет его спутник, тыкая пальцем в ногу Виктории. Между его скривившимися в ухмылке губами тянется нитка слюны.

Виктория смеется, мило прикрывая рот ладонью, как будто он отпустил удачную остроту. Амара старается сдержать гримасу отвращения. Вечно одно и то же. Почему мужчины всегда так пошло шутят с проститутками? Эта парочка вот-вот начнет хвастать размерами своих причиндалов.

Беззубый мужчина снова хлопает себя по колену, и на сей раз Виктория не пренебрегает приглашением. Кресса делает щедрый глоток вина, опустошает чашу до дна, встает и обвивает руками его спутника. Виктория покрепче прижимается к тяжело дышащему беззубому, благоразумно не позволяя ему слишком распускать руки. Снисходительность Зоскалеса не безгранична.

Бородач целует Крессу, но та отстраняется, чтобы украдкой отхлебнуть еще вина, на сей раз из его чаши. Возможно, желая пошутить, мужчина отпускает ей такую увесистую пощечину, что вино брызгает изо рта девушки ей на грудь.

— Грязная маленькая волчица, — говорит он.

Кресса быстро переглядывается с Викторией, и та, наклонившись к своему ухажеру, шепчет что-то ему на ухо. После небольшого промедления мужчины пошатываясь встают, и все четверо покидают таверну.

— Впечатляющая скорость, — произносит Никандр, подошедший забрать тарелки и бокалы. — Даже для Виктории. — Он снова перешел на родной для них с Амарой греческий язык. Дидона тоже понимает по-гречески, но Никандр, похоже, не осознает, что в краях девушки говорят не на греческом, а на пуническом языке.

— Феликс велел каждой из нас заработать сегодня по пять денариев, — отвечает Амара.

Никандр морщится.

— С чего бы это?

— Утром нам не повезло в термах.

— Жаль это слышать, — говорит он, поглядывая на Дидону, которая до сих пор не произнесла ни слова. — Надеюсь, вас никто не обидел?

Дидона качает головой. Никандр улыбается ей, прежде чем вернуться на кухню со стопкой грязных тарелок.

Амара осматривает помещение в поисках потенциальных клиентов. Трое мужчин, поглощенных игрой в кости, не обращают на нее ни малейшего внимания, одинокий выпивоха за стойкой хмурится, когда ей удается поймать его взгляд. В обеденное время всегда туго с клиентами. Виктории и Крессе повезло найти мужчин.

— Ну что, придется двигаться дальше? — спрашивает Дидона, уныло ссутулив хрупкие плечи.

— Утром я видела в форуме гуляющих моряков, — говорит Амара. — Да и дождь почти прекратился. Уверена, нам не придется долго бродить по городу.

Дидона смотрит на нее потемневшим взглядом. Если не поостеречься, в ее полных глубокого горя глазах можно утонуть, но Амара ни за что не позволит себе настолько потерять самообладание. Она встает и протягивает подруге руку с выдержкой и уверенностью, принадлежащими ее прошлой жизни.

Улицу оглашают громкие звуки ублажающей беззубого мужчину Виктории и его стоны наслаждения. Именно по этой причине, зная, что Виктория станет хорошей рекламой, привлекающей прохожих в его заведение, Феликс и выделил ей комнату возле главного входа. Галлий со скучающим видом восседает у стены.

— Можешь передать это Беронике и Фабии? — спрашивает Амара, протягивая ему половину маленькой буханки. — Мы собираемся попытать удачи в форуме.

— Ладно. — Галлий засовывает хлеб в складку плаща, и ей остается лишь надеяться, что он не съест его сам.

После ливня воздух посвежел, однако узкая дорога стала походить скорее на канал. Амара и Дидона ступают осторожно, придерживая плащи, чтобы не замочить их полы в лужах. Зимой их профессию сложно определить по внешнему виду. Под теплыми плащами они носят тоги, в которые дозволено одеваться лишь мужчинам и проституткам. Прежде Амара чувствовала себя обнаженной, если не была с головы до ног укутана тканью, но ходьба по скользким тротуарам требует проворства, и она почти радуется, что ничто не стесняет ее движений.

Когда девушки достигают виа Венерия — широкой главной улицы, ведущей к форуму, — путь становится легче. Теперь можно идти не гуськом, а плечом к плечу. Амара берет Дидону за руку и нежно сжимает ее ладонь.

— Нельзя все время смотреть себе под ноги, — говорит она. — Понимаю, это тяжело, но мы должны привлекать мужское внимание, а не избегать его.

— Знаю, — отвечает Дидона. — Но это очень сложно.

— А вот и нет. Твое лицо делает за тебя половину работы. Ты самая красивая женщина в Помпеях.

Амара никогда не встречала никого очаровательнее Дидоны. Беда в том, что ее очарованию свойственна необычайная хрупкость, вызывающая в памяти Амары прелестную стеклянную статуэтку богини Афины. Родители держали эту бесценную фигурку на высокой полке, до которой не могла дотянуться маленькая Амара.

— Я ненавижу свою красоту, — говорит Дидона. — Ненавижу, когда на меня таращатся мужчины. Ненавижу, когда… — Она умолкает на полуслове. — Наверное, однажды я ко всему этому привыкну.

— Нет. Просто терпи. Нельзя к такому привыкать.

Они проходят мимо ювелирной лавки и на минуту останавливаются полюбоваться граненым хрусталем и камеями.

— Моя мать носила такой же, — говорит Дидона, показывая на один из камней.

— Красный?

— Да. Он был на ней, когда я видела ее в последний раз.

Дальнейшая история Амаре уже известна. Родной город Дидоны разграбили пираты, похищавшие людей и продававшие их в рабство. Дидону вместе с младшей кузиной похитили, а ее дядю, пытавшегося защитить их, убили. Ее кузина погибла, не перенеся морского путешествия из Карфагена в Поццуоли. В их первую встречу и Дидона, и Амара, выстроенные бок о бок на невольничьем рынке, были совершенно одиноки. Как бы ей ни хотелось утешить подругу, сказав, что, возможно, когда-нибудь она снова увидит свою мать, сама Амара в это не верит.

Они мешкали слишком долго. Лавочник выходит к девушкам, уговаривая их померить нитку дешевых бус, и оскорбляется их отказом. Они торопливо поднимаются по холму к форуму. Здесь царит еще большая сутолока, чем с утра. Оборотистые уличные торговцы уже успели снова установить лотки после дождя. Амара подводит Дидону к одной из широких колоннад, огибающих площадь.

— Просто улыбайся всем, — говорит она. — Представь, что ты Драука.

— Так вот в чем твой секрет? Ты притворяешься другим человеком?

— Я и есть другой человек. На самом деле меня зовут не Амара, а тебя — не Дидона.

Они медленно, рука об руку, идут по ярко расписанной галерее. Как бы Амара ни храбрилась, ее сердце бешено колотится. Никто не обращает на них особого внимания. Дорого одетые мужчины, должно быть, встретившиеся, чтобы обсудить предстоящие выборы, проходят мимо, не замечая их, словно невидимок. Игнорируют их и лоточники, слишком занятые собственной торговлей. В это время дня им некогда покупать предоставляемые девушками услуги. Не смутившись неудачей, Амара предлагает еще раз обойти площадь.

Теперь они идут медленней и чаще останавливаются. Амара смотрит всем в глаза, безотчетно держась скорее с самоуверенностью, свойственной молодым мужчинам, чем с кокетством. Дидона изредка отваживается на застенчивую улыбку. С виду они не походят ни на проституток, ни на добропорядочных женщин, однако на сей раз у них получается привлечь несколько любопытных взглядов. Подруги задерживаются у лотка с кожаной обувью, вдыхая резкий запах свежедубленых шкур. Продавец демонстрирует мягкость пары сандалий, перекручивая в пальцах ремешки. Какой-то мужчина начинает торговаться. Еще один — возможно, его друг — дожидается рядом. Амара слегка, будто случайно, задевает его плечом. Он поднимает взгляд и не отрывает его от Дидоны, которой каким-то чудом удается не опустить глаза. На мгновение Амаре кажется, что он увидит их насквозь и поймет, что они всего лишь две напуганные девушки, которые понятия не имеют, что делают. Однако он воспринимает их иначе. Обнадеженный тем, что Дидона не отошла прочь, мужчина наклоняется к ней.

— Пожалуй, такая обувь слишком груба для твоих прелестных ножек.

— Нам не придется идти далеко, — отвечает Амара. — Всего-навсего до соседней улицы. — Она со значением заглядывает ему прямо в глаза. — Почему бы тебе и твоему спутнику к нам не присоединиться?

Мужчина, стоящий всего в шаге от них, просовывает ладонь под плащ Дидоны. Девушка, оцепенев, до боли сжимает руку Амары. Той приходится напрячь всю волю, чтобы не влепить ему пощечину. Ее останавливает мысль о том, что сделает с ними Феликс, если завтра они не смогут принести ему ни медяка.

— Хватит! — резче, чем следовало бы, говорит она. Мужчина удивленно отдергивает руку. Она криво, принужденно улыбается. — Щупать товар разрешено только покупателям.

Мужчина смеривает их взглядом.

— Как-нибудь в другой раз, дамы, — отвечает он и поворачивается к ним спиной.

Они отходят от кожевенного лотка. На сей раз уже Амара цепляется за Дидону, чувствуя, что у нее вот-вот подогнутся колени.

— Хочешь присесть? — спрашивает Дидона.

Она качает головой.

— Может, оно и к лучшему, — продолжает Дидона. — Он сразу показался мне каким-то подозрительным.

— Зря я позволила ему тебя лапать, — говорит Амара. — Надо было его послать.

К ее удивлению, Дидона заливается смехом.

— Недолго бы мы протянули с таким зазывом! «Ну-ка, валите все куда подальше!» Вот так подкат!

Дидона смеется так заразительно, что вскоре они обе уже трясутся в истерике, стараясь не расхохотаться на всю площадь. Они раскачиваются из стороны в сторону, хихикая, как девчонки, и ухватившись за колонну, чтобы не упасть, и на несколько мгновений презрительные взгляды прохожих теряют всякое значение.

Наконец они успокаиваются и выпрямляются.

— Пошли, — говорит Амара. — Охота не ждет.

Теперь они шагают с большей уверенностью, и Дидоне даже не нужно выдавливать улыбку. Мужчины и не догадываются, что она смеется над ними. Девушки останавливаются рядом с компанией, играющей в кости возле арочного прохода в крытый закусочный дворик. В воздухе висит густой запах мяса и специй. Подруги наблюдают за игрой из-за спин мужчин.

— Хороший бросок, — произносит Амара, когда один из них выбрасывает шестерку и сгребает к себе горстку монет. Друг хлопает везунчика по плечу.

Игроки, судя по всему, разделившиеся на две команды и похожие на приезжих торговцев, спорят из-за денег на всевозможных языках и с самыми разнообразными акцентами. Амара и Дидона постепенно придвигаются к побеждающей команде, притворяясь увлеченными игрой и стараясь снискать расположение потенциальных клиентов. Те передают по кругу фляжку с вином, и Дидона делает небольшой глоток.

— Брось за нас. — Один из мужчин тянет Амару за руку. — Давай, бросай.

Побеждающие пребывают в отличном настроении. После игры им нужно будет где-то потратить деньги.

Амара опускается на корточки и берет кости.

— За Венеру, — говорит она, искоса поглядывая на позвавшую ее команду. Она выбрасывает пятерку, превзойдя тем самым команду соперников. Мужчины разражаются одобрительными возгласами.

— Не считается! — с перекошенным от гнева лицом восклицает один из проигравших, глядя, как жадные чужие пальцы загребают его последние несколько монет. — Нельзя просить шлюх, чтоб они бросали вместо вас.

— Шлюх можно просить о чем угодно, — парирует Амара. — В этом вся соль.

Ее новые друзья покатываются со смеху. Один из них обнимает встающую Амару за талию, но ворчуну не до смеха.

— Изворотливая греческая проходимка, — злобно выплевывает он.

Проигравший собирает оставшиеся деньги, взмахом руки призывая товарищей последовать его примеру. Они поспешно удаляются, и девушки остаются в обществе победителей. Внимание пятерых мужчин обращается от азартных к любовным играм. Сердце Амары ускоряет бег. Она предпочла бы не оказываться в меньшинстве.

— Помпеи принесли вам удачу, — произносит Дидона и слегка склоняет голову набок, очевидно, подражая Виктории. — Вы не пожалеете, отдав должное Венере в ее собственном городе.

— Ты из Африки, — говорит один из мужчин, заметив ее акцент.

— Владения Венеры широки, — отвечает Амара. — А дорога к ее дому коротка, и вы могли бы к нам присоединиться.

Мужчина, предложивший ей бросить кости, по-прежнему крепко обхватывает рукой ее талию и мнет пальцами ее живот. Пожелай шайка взять желаемое, не заплатив, они с Дидоной окажутся не в силах защититься. Закусочный дворик еще восстанавливают после землетрясения, и там, где строительные работы приостановили, найдется более чем достаточно безлюдных арок.

Дидона отходит в сторону.

— У нас есть три очаровательные соседки, — говорит она. — Пять женщин! Какое счастливое совпадение! Вам стоило бы отметить победу с нашими подругами; богиня любви заслуживает благодарности.

Мужчины переглядываются, возможно, опасаясь, что обольстительницы заманят их в воровской притон.

— Вы могли видеть наш дом, — подхватывает Амара. — Мы живем рядом со «Слоном».

— «Волчье логово»! — смеется один из них. — Нас приглашают в городской лупанарий!

— Так вот ты кто? — Мужчина, обнимающий Амару, ослабляет хватку и поворачивает ее лицом к себе. — Маленькая греческая волчица?

Кожа на его загорелых щеках потрескалась от ветра, а нижнюю часть подбородка пересекает шрам, вероятно, оставленный ударом ножа. Она понимает, что этот человек не чужд насилия, как, впрочем, и остальные его спутники. Амара решает снова попытать удачи. Легко поцеловав мужчину в губы, она отталкивает его и шаловливо отстраняется.

— Все мы, волчицы из Греции, Карфагена, Египта и Италии, почитаем Венеру Помпейскую, — говорит она через плечо, поманив его пальцем.

Дидона торопливо подходит к ней, и они рука об руку направляются по галерее в сторону виа Венерия. Мужчины не отставая следуют за ними.

— Нужно поторопиться, — шепчет Дидона с круглыми от страха глазами.

— Не беги, — отвечает Амара.

Она снова оглядывается через плечо, улыбаясь мужчине, который только что сжимал ее железной хваткой. Он и другие игроки в кости, разгоряченные азартом погони, кажутся взбудораженными скорее от возбуждения, чем от гнева.

Они минуют лавки и роскошные дома на виа Венерия. Дорога по-прежнему затоплена. Один из пяти игроков — низкорослый крепыш в заплатанном плаще — хватает Дидону и делает вид, что собирается бросить ее в воду. Она вскрикивает. Его друзья разражаются громовым смехом. Приближается запряженная мулом повозка, и мужчина ставит девушку на землю. Амара хватает ее за руку и тащит за собой.

Никогда еще она не была так счастлива, услышав галдеж пьяных посетителей «Слона». Завернув за угол к лупанарию, она едва не падает к ногам Галлия от облегчения. Тот собирает плату с пяти приведенных девушками клиентов. Переступив порог, Амара опускает взгляд на его левую руку в ожидании условного знака. Три пальца — на месте всего три женщины. У нее сжимается сердце.

Бероника, окутанная дымом масляных ламп, дожидается в коридоре.

— А вот и Египет! — кричит коротышка, грубо хватая ее за бедра. — А где остальные две?

— Сейчас будут, — отвечает Амара, обвивая руками мужчину со шрамом на подбородке. — Фабия их приведет.

Старуха шмыгает мимо нее, пряча лицо под капюшоном, и выскакивает на улицу.

— Проклятие, вы обещали пятерых! — в ярости возмущаются двое торговцев, которым не хватило женщин.

Клиент Амары уже стянул с нее почти всю одежду и подталкивает ее к пустой кубикуле. Оторвавшись от ее губ, он берет одного из своих разозленных спутников за грудки и притягивает к себе.

— Кончайте жаловаться! Вы же знаете, я умею делиться.

Амара лежит спиной на жесткой каменной кровати. В ее ушах стоит ужасный звон, в висках стучит кровь. Ее душит запах чужого мужчины, схватившего ее еще крепче, чем в форуме. Девушка не может ни прекратить его мерных движений, ни руководить ими. Она тонет.

Чтобы унять невыносимую панику, Амара сосредоточивается на закрывающей вход занавеске и приказывает себе считать ее складки, пока он не кончит. Внезапно обзор ей загораживает второй мужчина. С искаженным похотью лицом он хватает ее за бедро, не давая вырваться. Она не может кричать. Не может дышать. Ужас выдавливает воздух из ее легких. А потом занавеска отдергивается. В комнату проскальзывает Кресса.

— Нет нужды ждать, — шепчет она, нежно запустив пальцы в волосы второго мужчины.

— Я хочу эту. — Он отталкивает ее, показывая на Амару.

Кресса встает между ними.

— Нет, не хочешь.

Кресса кладет ладони ему на бедра, привлекая его к себе. Он вяло упирается, но, не устояв перед соблазном ее обнаженного тела, позволяет Крессе увести его прочь. Уходя, она с нездешней добротой оборачивается на Амару, согревая ее теплым взглядом в темноте.

На глазах Амары выступают слезы. Мужчина со шрамом на подбородке тяжело падает на нее. Он кончил. Несколько мгновений она лежит, полураздавленная его весом, но потом он приподнимается на локтях и отходит от кровати. Не в силах сдержать рыдания, Амара подтягивает колени к животу. На миг мужчина задерживает на ней взгляд, полный отвращения. Амара не смогла бы сказать, кого он презирает больше — ее или себя. Он без единого слова выходит из кубикулы.

Ночью лупанарий превращается в царство Аида: бесконечная череда пьяных мужчин, дым, сажа, громкая брань, звон бьющейся посуды, всхлипы Дидоны, едкий запах настойки, которой подмывается Виктория, дребезжащий храп Бероники. В поздний предутренний час, когда даже самые блудливые помпейцы не рискуют покинуть дома в поисках утех, Амара, душимая гневом, в одиночестве лежит без сна в своей темной кубикуле.

На следующий день девушку будит пение Виктории. Ее ясный низкий голос, полный надежд и жизнерадостности, звучит подобно музыке сфер. Амара садится в кровати.

— Нельзя хоть раз дать нам выспаться? — кричит Бероника.

— Только гляньте, какое солнце! — отзывается Виктория. — Кажется, будто сегодня праздник Флоры!

Амара с невольной улыбкой сбрасывает ноги с кровати и укутывает плечи покрывалом. Бероника и Кресса уже зевают и потирают глаза в коридоре. Все три девушки направляются в кубикулу Виктории. У порога Амара поднимает взгляд на изображенную над ее дверью женщину, оседлавшую любовника. Эту картину Феликс распорядился написать в подарок своей самой усердной шлюхе.

— Ты нас разбудила! — говорит Бероника.

Виктория уже одета и укладывает свои кудри, водопадом ниспадающие на плечи. При виде нее невозможно подумать, что она всю ночь не смыкала глаз, ублажая распутников и стараясь никому не попасть под горячую руку. Ее взгляд сияет в предвкушении нового дня. Амара никогда не встречала женщин, подобных Виктории.

— Где Дидона? — спрашивает та. — Не могла же она не проснуться от ваших криков и жалоб!

Вчетвером они отправляются в кубикулу Дидоны. Та лежит на кровати лицом к стене. Кресса садится рядом, наклоняется и целует ее в лоб. Амара и Никандр не единственные, кто опекает самую юную волчицу Феликса.

— Милая, уже утро, — говорит Кресса.

Дидона садится. Ее лицо промокло от слез, а глаза покраснели. Кресса обнимает ее и гладит по спине.

— Они плохо с тобой обходились? — спрашивает она.

— Один из них расколотил все лампы, — отвечает Дидона, показывая на горку сметенных в угол черепков. — Он меня ужасно напугал.

— Жалкое, паршивое ничтожество. — Голос Крессы подрагивает, и на мгновение Амаре кажется, что подруга даст волю слезам.

Виктория без промедления садится по другую сторону от Дидоны.

— Не расстраивайся ты из-за какого-то Чесночного Бздуна, — с улыбкой произносит она.

— Какое дурацкое имя, — с сомнением говорит Бероника. — Не может быть, чтобы его так звали.

— Придется тебе поверить! — с серьезным лицом настаивает Виктория. — Это же тот самый Чесночный Бздун, что держит закусочную неподалеку от терм!

— От него и правда дурно пахло. — Дидона немного приободряется и начинает ей подыгрывать.

— Еще бы! Чесноком и пердежом, — кивает Виктория. — Да, это определенно он. Чесночный Бздун.

— А я и не знала, что его так зовут, — озадаченно говорит Бероника. — Я думала, его зовут Манлий.

— Конечно, его зовут Манлий, тупица! — фыркает Кресса.

Все смеются. Улыбается даже сама Бероника. На миг Амара задумывается, уж не нарочно ли она прикидывалась дурочкой.

— По-моему, надо начеркать ему вразумление на стене, — говорит Виктория. — На случай, если он еще вернется. — Она наклоняется и протягивает Амаре глиняный черепок. — Что бы такого написать? А, знаю! «Засаживай медленно!»

— Хочешь, чтобы я написала по-гречески? — спрашивает Амара.

— С какой стати? — возражает Виктория. — Мы ведь хотим, чтобы вонючий придурок это прочитал!

Амара выцарапывает на стене надпись. Остальные любуются на дело ее рук с довольными усмешками.

— А знаете, кто и вправду медленно засаживает? — с хитрецой спрашивает Бероника и умолкает, дожидаясь их безраздельного внимания.

— Ну, выкладывай, — говорит Кресса. — Кто же этот Аполлон?

— Галлий! — Бероника расплывается в счастливой улыбке. — Я его обожаю.

— Галлий?! — ужасается Виктория. — Да он же кошмарен в постели!

— Ты с ним даже не спала! — уязвленно возражает Бероника и вглядывается в смущенные лица подруг. — Или спала?

— Мы все с ним спали, душенька, — ласково говорит Кресса.

Бероника заливается румянцем.

— Ну и что, любит-то он меня. Он обещал, что когда-нибудь меня выкупит. Он меня любит! Он на мне женится, и мне никогда больше не придется этим заниматься. Когда вы ходили в город ловить клиентов, мы провели вместе целый час. Он добрый, любящий, нежный и заботливый. Он даже спрашивал, чего я хочу!

Амаре тяжело представить недалекого Галлия героем-любовником. Ей хочется спросить, отдал ли он Беронике вчерашний хлеб, но она боится, что ответ окажется слишком болезненным.

— Бероника… — Виктория предостерегающе понижает голос. — Надеюсь, ты не давала ему бесплатно?

Воцаряется молчание. Бероника, надувшись, прячет глаза.

— Идиотка! — вскидывается Виктория. — А если Феликс узнает? Нельзя целыми днями кувыркаться с Галлием задарма! Он должен платить Феликсу. Этот ублюдок водит тебя за нос! Он тебя использует!

— Он не хочет платить, потому что копит деньги на мой выкуп! — оскорбляется Бероника. — Да и кто выдаст нас Феликсу? Надеюсь, не вы!

— Разумеется, никто из нас ничего ему не скажет, — успокаивает ее Амара. — Но ты точно уверена, что Галлий тебя не обманывает?

— Он меня любит, — упрямо повторяет Бероника. — Он сказал, что никогда не встречал никого добрее меня, что только со мной он может говорить по душам, потому что я умею слушать и он мне на самом деле небезразличен.

Виктория закатывает глаза.

— Почему ты вечно должна все очернить и извратить? — напускается на нее Бероника. — Не тебе осуждать мой вкус в мужчинах, — ядовито добавляет она, к изумлению Амары.

Кресса вмешивается, прежде чем Виктория успевает вступить в перепалку.

— Никто не пытается омрачить твое счастье, — отвечает она Беронике. — Мы просто хотим, чтобы ты берегла себя. Вот и все.

Бероника хмуро отворачивается, держась за свою обиду.

Кресса одними глазами показывает Виктории на Беронику, призывая ее сделать шаг к примирению. Виктория вздыхает.

— Разумеется, мы будем рады, если Галлий тебя любит, — говорит она. — Но тебе надо брать с него деньги. Он обкрадывает Феликса! Сама понимаешь, это слишком рискованно. Как для него, так и для тебя.

У Бероники вытягивается лицо.

— Это так на него похоже, — произносит она. — Он подвергает себя опасности ради меня.

Услышав еще хоть слово о героизме Галлия, Виктория может взорваться, но Кресса вовремя меняет тему.

— Кто-нибудь знает, сколько мы заработали этой ночью?

— На смену у двери заступил Трасо, — отвечает Виктория. — Я разговаривала с ним перед сном. По последним подсчетам, мы собрали больше шестнадцати денариев.

— Какое облегчение! — говорит Амара с мыслью о Феликсе. — Недобор не так уж и велик.

— Да, но надо еще потратиться, чтобы заменить вот это. — Дидона показывает на разбитые лампы.

Кресса, наклонившись, оглядывает горку расколотых глиняных фаллосов.

— Тут не меньше трех.

— Четыре, — уточняет Дидона.

— Придется самим за них расплатиться, — говорит Виктория. — Нельзя просить денег у Феликса после вчерашнего.

Амара чувствует, что снова погружается в ночной мрак. Жалкого довольствия, которое выдает им Феликс, едва хватает на еду, особенно если они скидываются на нужды Фабии. Такими темпами ни одной из них никогда не удастся накопить на свободу.

— Ничего не поделаешь, — произносит Виктория, словно прочитав ее мысли. — Мы всё восполним.

Амара смотрит на выцарапанную ими надпись. «Засаживай медленно!» Теперь она уже не кажется забавной.

Кресса встает.

— Пора идти в термы. Надо привести себя в порядок, если мы не хотим, чтобы от нас весь день несло мужской вонью.

Омовение в женских термах — ежеутренний ритуал проституток. Амара подозревает, что она не единственная из девушек, для кого оно является не только физическим, но и эмоциональным очищением.

— Я могу остаться, — предлагает Виктория. — А одна из вас пусть сходит за лампами.

— Я схожу, — вызывается Амара после недолгого молчания.

Ей хочется помыться не меньше, чем остальным, но она в долгу перед Крессой за вчерашнее спасение, Дидона перенесла кошмарную ночь, а Бероника накануне почти весь день была заперта в четырех стенах. Правда, принимая во внимание ее роман с Галлием, это, возможно, не было с ее стороны таким уж большим самопожертвованием.

— Возьми мои сбережения, — предлагает Кресса. — Расходы поделим, когда вернешься.

Выйдя в коридор, они сталкиваются с подметающей пол Фабией. Амара в который раз задается вопросом, где бедняжка провела ночь. Ей уже случалось видеть, как эта старушка калачиком спит на заднем крыльце, закутавшись в один лишь плащ. Фабия улыбается четырем волчицам.

— Ну разве не красавицы? — произносит она и помогает им причесаться. Хотя сейчас им и не предстоит охота, Феликс ненавидит, когда его женщины разгуливают по городу в затрапезном виде.

— Тебе никогда не потребуется красить губы, — говорит Фабия Амаре, которая расправляет свою желтую тогу и застегивает ее дешевой булавкой. — Счастливица, они у тебя яркие, будто гранатовые зерна.

Амара пытается представить, как в юности выглядела сама Фабия. Ее лицо не просто сморщено, а изрезано бороздами, подобными тем, что колеса повозок за многие годы оставляют на каменной мостовой. Несомненно, в этих горестных складках виноват еще и ее засранец-сын.

— Может, принести тебе чего-нибудь поесть? — спрашивает Амара.

— Не беспокойся, — отвечает Фабия. — Галлий вчера угостил меня хлебом.

Выходя из «Волчьего логова», они минуют развалившегося на крыльце полусонного Трасо. Его губа подзажила, но нос выглядит все таким же опухшим. Он спрашивает, куда это они все собрались, и с усилием встает, чтобы удостовериться в правдивости их рассказа о разбитых лампах. Заручившись его неохотным разрешением, девушки покидают лупанарий. В паре шагов от входа в женские термы Амара прощается с подругами и с повязанным вокруг талии кожаным кошелем Крессы отправляется в гончарную лавку на виа Помпеяна.

После сухой ночи уровень воды на дороге упал. Она больше не напоминает канаву. В свете позднего утра ее влажная поверхность отливает серебром. Город уже погрузился в суету. Амаре нечасто выдается случай погулять в одиночестве. Она не торопясь проходит мимо богатейших помпейских домов, украдкой заглядывая в каждую приоткрытую высокую дверь. Внутри скрываются бьющие фонтаны, зимние сады и простирающиеся до самой улицы затейливые мозаики. Ее отчий дом в Афидне был куда скромнее, но кое-какие домашние сценки — сидящая в атриуме[5] женщина за веретеном, спящая собака — напоминают о том, чего она лишилась.

Чуть дальше по улице виднеется гончарная лавка, наружную стену которой украшает огромная броская мураль[6] с изображением окруженной светильниками Венеры. Нежные черты богини выхвачены из темноты теплыми отблесками пламени, ее глаза мерцают. За спиной Венеры розовая раковина и бледно-голубое море. Трудолюбивые маленькие гончары у ее ног обжигают в крошечном горне лампы и статуэтки, давая представление о продающихся в лавке товарах.

За узким прилавком никого нет. Сквозь проем в дальней стене виднеются рабы, озаренные красным жаром печей. Кто-то из них вот-вот вернется. Каждая свободная поверхность вокруг Амары заставлена лампами. Она озирается, стараясь не разбить ненароком что-то из изделий. Некоторые из прекрасных светильников стократ восхитительнее тех, за которыми пришла сюда она. Подняв с ближайшей полки маленькую покрытую глазурью лампу, Амара нежно поглаживает ее пальцем. На лампе изображена Афина Паллада с головой совы на нагрудном доспехе.

— Это одна из моих.

Амара поднимает глаза и встречается взглядом с одним из рабов. Смутившись, она торопливо ставит лампу на место.

— Извини.

— Нет, я только хотел сказать, что она изготовлена по моему рисунку, — смеется раб. — Мне ничего здесь не принадлежит.

Амара внезапно понимает, что этот стройный темноволосый мужчина с открытым, приветливым лицом необычайно хорош собой. «Полная противоположность Феликсу», — думает она и тут же удивляется, с чего ей вообще пришло в голову их сравнивать. Раб подходит к полке и, достав лампу, показывает Амаре ее дно.

— Вот мое клеймо. — Он дотрагивается до оттиснутой на светильнике греческой буквы М. По греческому акценту его почти можно принять за земляка Амары.

— Ты поклоняешься Афине Палладе? — спрашивает Амара, переходя на греческий.

— Ты из Афин? — радостно отзывается он.

— Нет, из Афидны, — улыбается она в ответ.

— Город прекрасной Елены Троянской.

— Ты там бывал? — Амара смотрит на молодого человека, спрашивая себя, кем он мог оказаться, встреться они в прошлой жизни. Обращался ли он к ее отцу, заболев? Всегда ли был рабом?

— В детстве, много лет назад, я недолго там прожил. Но сам я из Афин. Из Аттики.

Аттика. Как много сплелось для Амары в этом слове: гордость за родные края, боль утраты. Стоя рядом с этим незнакомцем, она внезапно ощущает себя ближе к дому.

— Что случилось? — внезапно для себя выпаливает она. — Почему ты здесь?

Он с изумлением смотрит на Амару: рабы нечасто расспрашивают друг друга о прошлом. Никому не хочется, чтобы их горе внезапно выволокли на свет.

— У моей семьи кончились деньги, — недрогнувшим голосом говорит он. — А я был последним, что они могли продать.

За его непринужденной манерой держаться сквозит печаль. Амара не находит слов, чтобы сказать, что понимает его и пережила те же несчастья.

— Ты эту лампу хотела купить? — смутившись ее молчанием, спрашивает он.

Амара краснеет. Плащ скрывает ее кричащую тогу, и он понятия не имеет, кто она такая. А теперь ей придется попросить у этого прекрасного незнакомца родом из Афин уйму ламп в форме пенисов.

— Мой хозяин живет напротив трактира «Слон», — медленно говорит она и, уловив на его лице проблеск понимания, продолжает: — В этой стране меня зовут Амара. Когда-то я поклонялась Афине Палладе, но с тех пор, как меня привезли сюда, почитаю Венеру. У меня нет выбора. Этой богине служит мой хозяин.

— Амара. — Незнакомец прерывает ее, положив руку на ее ладонь. — Я понимаю. Ни у кого из нас здесь нет выбора.

Они смотрят друг другу в глаза. Наконец он отстраняется, словно только сейчас осознав, что решился к ней прикоснуться.

— Менандр! — окликают его сзади. — Что ты там возишься? Я только хотел… Ах, вижу-вижу, покупательница. Что ж, прошу меня простить. — Появившийся в дверях гончар Рустик со смутным узнаванием щурится на Амару.

Она отвечает на его взгляд, вспоминая, как видела его голую, подпрыгивающую вверх-вниз жирную задницу из-за приоткрытой занавески. Это один из постоянных клиентов Виктории.

— Ну-ну. — Припомнив, что встречал Амару в лупанарии, гончар хмыкает и поворачивается к Менандру. — Неудивительно, что ты не слишком торопился. — Он, более не трудясь изображать почтение, облокачивается на прилавок. — Что тебе угодно, юная волчица?

Щеки Амары горят от стыда.

— Мне нужны четыре терракотовые лампы в форме… — она сконфуженно умолкает, — в форме Приапа.

Рустик усмехается, наслаждаясь ее унижением. Амару охватывает гнев.

— Итого четыре члена, — громко, с вызовом добавляет она.

Позади нее раздается фырканье. Обернувшись, она сталкивается взглядом с Менандром. Он что, насмехается над ней? При виде ее лица у него мгновенно пропадает охота смеяться.

— Прошу прощения, я не хотел…

Не удостоив раба ответом, она стремительно проносится мимо него к прилавку.

— Мой хозяин не любит, когда его заставляют ждать, — холодно говорит она Рустику, как если бы ее послал сам император, а не жалкий провинциальный сутенер.

— Разумеется, — отвечает Рустик и повелительно щелкает пальцами. Менандр кидается к одной из угловых полок, где стоят фаллические лампы.

Пока он заворачивает светильники в куски ветоши, чтобы девушке было удобней их нести, она, бледная от ярости, не произносит ни слова. Он отчаянно пытается поймать ее взгляд, но Амара не желает смотреть на него, даже когда он протягивает ей сверток. Рустик едва сдерживает смех.

— Не беда, — театральным шепотом обращается он к своему рабу. — Ты всегда можешь подкопить деньжат и пообщаться с этой благородной дамой поближе.

Амара вручает гончару деньги Крессы и, не поблагодарив, вылетает вон из лавки. Она быстро шагает прочь, прижимая лампы к груди. От ненависти к себе ей трудно дышать. Как она могла поддаться обаянию Менандра! Разве может она, волчица, заинтересовать его чем-то, помимо своего тела? Она ничем не лучше Бероники. Жизнь в лупанарии тяжела и без того, чтобы выставлять себя на посмешище.

Когда она возвращается, на дверях, выпятив цыплячью грудь и широко расставив ноги, стоит издалека узнаваемый Парис. Необыкновенно худосочный, в роли стража он смотрится неубедительно, а потому его редко ставят на входе. Он выглядит на много лет моложе своего возраста и изо всех сил старается отрастить бороду, надеясь, что уж тогда-то Феликс наконец освободит его от обязанностей проститута. Единственный человек на свете, который любит Париса, это его мать Фабия, а он так жесток к ней, что у Амары ноет сердце.

— Тебя вызывает Феликс, — объявляет он при виде нее.

— Он не сказал зачем?

Парис пожимает плечами, пытаясь подражать небрежному равнодушию Трасо, но в результате больше напоминает наглого подростка.

Амара торопливо входит в лупанарий.

— Меня требует Феликс, — говорит она, отдавая Виктории сверток с лампами прежде, чем та успевает ее поприветствовать. — Я еще даже не принимала ванну. Феликс это ненавидит. Он придет в ярость!

— Можешь позаимствовать мою розовую воду. — Кивнув в сторону своей кубикулы, Виктория начинает разворачивать лампы. — Бери, не стесняйся. И постарайся не волноваться. В это время суток он почти никогда не требует полного обслуживания.

Найдя в кубикуле Виктории нужный флакон, Амара наносит на шею несколько капель розовых духов. Зная, что Виктория получает различные эликсиры в подарок от одного из клиентов, она не хочет брать слишком много. При мысли, что придется снова подняться по лестнице и встретиться с Феликсом, ее охватывает тошнота. Впервые попав в Помпеи, она не могла понять, зачем хозяин вообще спит со своими женщинами. Казалось, он никогда не испытывал страсти, не говоря уже о нежности. Через несколько недель ей все стало ясно. Все они трепетали перед ним, одинаково боясь его вызовов и невнимания. Как и прочие поступки Феликса, секс был для него демонстрацией власти.

В кубикулу входит Виктория и принимается щипать ей щеки, чтобы придать им румянца, и приглаживать ей волосы.

— Что, если он вызвал меня не за этим? — спрашивает Амара. — Вдруг он на меня злится?

— Все будет хорошо, — отвечает Виктория. — Обещаю. Просто не заставляй его ждать.

Парис впускает ее с улицы, достав ключ из плаща.

— Ступай прямиком к нему в кабинет, — произносит он, распахнув дверь, и тут же удаляется, как если бы, остановившись с ней поговорить, он бы взвалил непосильный груз на свои и без того уставшие плечи.

Оставшись на лестничной площадке в одиночестве, Амара удивляется, что ее не послали в спальню. Тщетно гадая, что на уме у Феликса, она поднимается по лестнице и крадучись достигает конца коридора. У порога она замирает, тихонько стучит и опасливо открывает дверь. К своему изумлению, она обнаруживает, что Феликс не один, и уже собирается шагнуть назад, когда он поднимает руку и жестом приказывает ей остаться. Его клиент оборачивается и болезненно морщится, увидев, что за ним наблюдает проститутка.

— Если я не вовремя… — начинает он.

— Пожалуйста, продолжай, — отвечает Феликс, ничем не объясняя присутствие одной из своих женщин.

Амара неслышно входит в комнату.

— Итак, ты объяснял, почему хочешь взять вторую ссуду, не расплатившись по первой.

— Взамен я могу предложить вот это, — говорит мужчина, доставая пару сережек. — Они принадлежат моей теще. Чистое серебро, изготовлены в Геркулануме.

Феликс принимает из его рук серьги и, быстро оглядев их, бросает на стол.

— Это покроет предыдущий долг. А что насчет новой ссуды?

— Их стоимость намного превосходит мой долг! — возражает мужчина. — Они должны покрыть не меньше половины следующей ссуды!

— Они покрывают предыдущий долг, но не проценты.

— Феликс, пожалуйста, — понизив голос, говорит мужчина. — Прошу тебя, будь благоразумен. Я достану тебе еще денег, как только придет товар. Просто дай мне немного времени. Ты же знаешь, я тебя не подведу.

Феликс вздыхает, будто разочарованный отец.

— Целер, мы с тобой столько лет ведем дела, а ты продолжаешь держать меня за дурака. — Он показывает на серьги. — Полагаю, Сальвия захочет получить их обратно?

Целер молчит.

— Надо думать, родители твоей жены будут страшно потрясены, если мои люди без приглашения заявятся в их лавку тканей и соберут твой долг шелками?

— Феликс, пожалуйста, нельзя же так, ты же знаешь, что я…

— Я готов дать тебе десять денариев, — говорит Феликс. — До тех пор, пока не поступит товар. Затем, если ты не просрочишь другие платежи, можно будет обсудить и вторую ссуду.

— Но эта сумма не покроет стоимость сережек!

— Вот это… — произносит Феликс, помахивая перед ним серьгами, — я приму в счет первого долга. Я предлагаю тебе десять денариев исключительно из щедрости. Бери их или уходи ни с чем.

Целер под скучающим взглядом Феликса подписывает новый договор, нацарапав на воске свое имя. Феликс складывает таблички и достает из ящика стола деньги. Целер чуть слышно благодарит его. Когда он проходит мимо Амары, девушка видит, что его лицо пылает от унижения.

Феликс и Амара остаются наедине. Несколько минут хозяин, будто забыв о ее присутствии, читает и убирает договор с Целером. Ей хватает ума держать рот на замке.

— Вчера я спрашивал, что случилось в термах, — сказал он, наконец подняв глаза. — Я не обращался к тебе за советом. Почему ты решила, что я в нем нуждаюсь?

Хозяин говорил с ней тем же тоном, что и с Целером. Его лицо непроницаемо.

— Должно быть, я неправильно истолковала твое желание, — ответила она.

— Вздор. — Он отвергает ее ложь взмахом руки. — А потом ты порекомендовала мне пойти на сделку с Вибо, которого ненавидит каждая шлюха в Помпеях. Почему?

— Только с помощью Вибо можно попасть в частные термы, — говорит Амара, в свою очередь пытаясь сохранить бесстрастное лицо. — Мы там сможем больше заработать. Мужчины там куда богаче.

— По-твоему, у толстосумов концы вкуснее? — ухмыляется Феликс.

Она понимает, что ни в коем случае нельзя реагировать на его насмешки.

— Что за самоотверженная шлюха! Что-то не верится, что ты стараешься меня обогатить. — Он бросает взгляд на лежащие на столе серебряные серьги. — Ты же не надеешься, что тебе перепадет прибавка? Ты не так умна, как кажешься, если воображаешь, будто я собираюсь делиться прибылью. — Феликс заговорщицки манит ее к себе. — Рассказывай, в чем дело?

— Я не знаю, — настороженно отвечает Амара.

— Выкладывай, — требует Феликс. — Я не рассержусь. Я спрашиваю из любопытства. Говори же.

Амара ломает руки, по-прежнему не зная, что сказать. Раньше они никогда не вели подобных разговоров. Бывает, что во время их встреч Феликс вообще не произносит ни слова, разве что напоследок, когда считает нужным сообщить ей, что в постели она никуда не годится и он понятия не имеет, с какой стати мужчины вообще платят за ее услуги. Как бы она ни ненавидела хозяина, ему все равно удается ранить ее своим презрением. Ей больно, когда он прикасается к ней как к пустому месту. А сейчас он смотрит ей в глаза так, словно ему интересно услышать, что она ответит, как будто ее мнение имеет какое-то значение.

Чутье подсказывает Амаре, что это уловка, но она всей душой желает ему поверить. Возможно, ей удастся до него достучаться.

— Почему ты купил меня? — спрашивает она. — Меня продавали как конкубину[7]. Я образована, я играю на лире. Я знаю, что из-за этого обошлась тебе дороже. Если мои способности были тебе не нужны, то почему? Зачем ты инвестировал в меня, а теперь вынуждаешь остаток дней вкалывать в кубикулах? — Вспомнив самоуверенную осанку Галлия, собирающего с клиентов плату у порога, она выпрямляется во весь рост. — Я заработаю тебе гораздо больше денег, если ты позволишь.

Воцаряется невыносимо долгая тишина. Амара с трепетом ожидает ответа. Страх, который она пыталась подавить, растет в ней, словно гриб после дождя.

— Почему я тебя купил? — Феликс по-свойски ставит локти на стол и кладет подбородок на ладони, словно разговаривая с ровней. — Уж явно не за твои чудесные сиськи. Давай начистоту, мы оба видали и получше. И красота твоя меня тоже не сразила. — Он смеривает ее взглядом и выдерживает паузу, чтобы она хорошенько переварила его слова. — Ты была ненамного привлекательней других голых девиц, выстроившихся рядком. До Дидоны тебе далеко. — Феликс заглядывает ей в глаза. — Но, увидев тебя, я уже не мог отвести глаз. Тебя продавали как обыкновенную шлюху, а ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг можешь отдать команду своим охотничьим псам разорвать каждого, кто посмел увидеть тебя обнаженной.

Феликс встает из-за стола. Амара наблюдает за его приближением и заставляет себя оставаться неподвижной, вопреки сильнейшему побуждению отступить. Остановившись в шаге от нее, он легко касается ее шеи.

— Будь твоя воля, ты бы разорвала их всех на куски, правда? — Феликс усиливает хватку, сжимая ей глотку. — Может, ты и меня разорвать хочешь?

Амара начинает задыхаться, перед глазами плывут темные пятна. Она в панике вцепляется в его ладони, пытаясь оторвать их от своего горла. Он отпускает ее, и она падает на стол, хватая ртом воздух.

— Знаешь, что бывает с людьми, которые меня предают, Амара?

Не в силах говорить, она кивает.

— Умница. Это не помешало тебе стравливать меня с Симо.

К Амаре медленно возвращается дыхание, но она не смеет разогнуть спину и остается лежать на столе, стараясь отползти как можно дальше от него.

— Ты не богиня Диана. — Феликс обходит вокруг нее. — Или, если угодно, не Артемида, как вы, греки, ее зовете. — Он растягивает иностранные слова, передразнивая ее акцент. — Porna eis. Ты обыкновенная шлюха. Сколько бы ты ни бренчала на лире. — Он толкает Амару на пол, заставляя ее преклонить колени. — Я твой хозяин. И не смей воображать, будто ты умнее меня.

Солнце стоит высоко в ясном зимнем небе. Даже не согревая, его ослепительное сияние поднимает настроение. Амара наслаждается чувством собственной чистоты и отчасти даже заботой, с которой Фабия укладывает ее волосы в безупречную прическу. У старухи проворные и нежные пальцы. В другой жизни она могла бы быть умелой служанкой какой-нибудь высокородной хозяйки. Амара пытается выбросить из памяти испытанную утром боль. «Скоро унижение побледнеет, словно синяки», — убеждает она себя.

Обсудив лучшие места для охоты, девушки останавливаются на гавани. Там всегда полно клиентов, да и прогуляться на солнышке — одно удовольствие. Кресса изъявляет готовность остаться в лупанарии.

— Фабия составит мне компанию, — говорит она, отмахиваясь от благодарностей подруг. — Здорово будет немного побездельничать вместе.

Фабия, изголодавшаяся по человеческому теплу не меньше, чем по пище, от души радуется ее любезности. Амара понимает, что Крессе предстоит весь день просидеть в темноте, тоскливо выслушивая бесконечные рассказы о детстве злосчастного Париса.

— Кресса такая добрая, — замечает Амара, когда они выходят на улицу. — Она рождена быть матерью.

— Никогда так не говори! — в ужасе восклицает Бероника.

— Почему это?

— Крессе уже довелось побывать матерью, — отвечает Виктория, поскорее увлекая их прочь от лупанария. — У нее был маленький сын. Феликс продал малыша, когда тому было три года. — Амара и Дидона ахают, и Виктория мрачно кивает. — Удивительно, что он не сделал этого раньше; уж лучше бы избавился от младенца сразу после его рождения, пока она не успела к нему привязаться.

— Какой кошмар! — ужасается Дидона. — Бедная Кресса.

— Его звали Космус, — говорит Виктория. — Милый был малыш. Фабия приглядывала за ним, пока мы работали. Кресса его обожала. Я думала, она умрет, когда Трасо отнял у нее мальчика. Она так кричала, что Феликсу пришлось закрыть ее наверху. Она провела взаперти много дней. А с тех пор как спустилась, никогда больше не упоминала о Космусе.

— Наверное, ей слишком больно его обсуждать, — предположила Бероника.

Вспоминая, как Кресса спасла ее от игрока в кости и с какой добротой и терпением она обращается с Фабией, Амара поражается, сколько сострадания осталось в сердце ее подруги после потери ребенка.

— Но она всегда такая чуткая, — замечает Амара. — Ни за что бы не догадалась, что она несет такое бремя. Кто бы мог подумать.

Бероника и Виктория переглядываются.

— По-моему, она находит способы забыться, — говорит Виктория. — Ты же видела, сколько она пьет.

— Нельзя ее винить, — быстро добавляет Бероника. — Да и пьет она не так уж много.

— Вот почему под утро я всегда принимаю свои травы, — произносит Виктория. — Лучше переубивать все внутри, пока оно не прижилось.

На виа Венерия с ее широкими тротуарами они идут парами, спереди Виктория с Амарой, позади — Бероника и Дидона. Виктория меняет тему, не желая больше обсуждать несчастье Крессы. Она показывает на одежды проходящих мимо богачек, восхищаясь одними и высмеивая других. Путь до гавани короток, но затруднен из-за оживленного движения на дорогах. По мере приближения к морю воздух становится все свежее. Амара почти ощущает соленый привкус во рту.

Они останавливаются у придорожного киоска, чтобы купить свою единственную за день пищу. Виктория выбирает для всей компании хлеб, оливки, анчоусы и вяленую рыбу, жесткую от рассола. Спустившись чуть ниже по склону, девушки оказываются у воды. Здесь царит еще большая суета: купцы разгружают товар, моряки перекрикиваются, грузы скрипят, волны непрестанно бьют о каменные стены. Чуть в стороне от шумной пристани простирается полукруг колоннады. Статуи богов взирают с ее крыши на входящие корабли, а в самом центре гавани из воды поднимается огромная каменная колонна. На ее вершине, глядя на бескрайнюю синеву, стоит покровительница города, обнаженная Венера Помпейская.

Волчицы устраиваются на солнечном участке колоннады, свешивают ноги с края и быстро расправляются с едой, отгоняя кружащих над их головами чаек. Виктория следит взглядом за группой галерных рабов, вышедших на пристань, чтобы немного передохнуть. Рабы стоят ссутулившись и щурятся от солнца.

— Что за жалкая жизнь у этих бедняг. — Виктория потягивается, опираясь ладонями на теплый камень и подставив лицо солнечным лучам. — Во всех Помпеях сейчас не сыскать никого удачливее нас. Столько времени на развлечения, пока кто-то другой гнет спину, таская тяжелые грузы! — Она подтягивает ноги на колоннаду. — А ведь я вообще не должна была выжить. Вы знали, что в младенчестве меня бросили умирать на помойке, среди дерьма и рыбьих потрохов? Но вот я здесь. Вот они мы все!

— Вот они мы, — повторяет Амара. — Четыре нищие шлюхи, отсасывающие придуркам за хлеб и оливки. Вот это жизнь.

Виктория смеется.

— Сколько горечи! До сих пор бесишься из-за Феликса? — спрашивает она. — Сто лет уже прошло.

— Не только из-за него, — отвечает Амара, наблюдая, как в гавань входит один из крупных торговых кораблей. Ей вспоминается ее собственное морское путешествие из Греции. Холодные ночи под звездами на палубе, битком набитой рабами. Запах рвоты, рыдания, ужас перед тем, что ожидает их, если они переживут плавание. — Твое детство началось в мусорной куче, — говорит Амара, — а у меня был дом. Я была дочерью врача. У меня была жизнь.

В Помпеях она никогда не рассказывала никому, кроме Дидоны, о своем прошлом.

— Твой отец был врачом? — удивленно переспрашивает Бероника. — Что же ты делаешь в лупанарии?

Дочь врача. В этой роли она провела первую половину своей жизни, укрытая от мира теплым коконом родительской любви.

— Он умер, — говорит Амара. Она понимает, что, если не станет продолжать, подруги с уважением отнесутся к ее молчанию, но теперь, открыв дверь прошлому, уже не хочет ее закрывать. — Несколько лет моя мать, оставшаяся в одиночестве, боролась за существование с помощью нашей семьи. Потом ее кузен, наш главный заступник, тоже умер. Мы распродали все, что у нас было. — Она обращается мыслями к родному дому, перебирает в памяти все отнятые у нее любимые вещицы. В первую очередь они лишились бесценной стеклянной статуэтки Афины. Под конец им было не на чем спать и от всего их имущества осталась лишь одна тарелка. — Отдавать меня замуж было слишком поздно. Я всегда была бесприданницей, а к тому времени мы погрязли в нищете. — Амаре не хочется рассказывать конец своей истории, но остановиться уже невозможно. Все выжидающе смотрят на нее. — Поэтому она продала меня.

Дидона огорчается. Ей, свободнорожденной, гораздо труднее представить, что такое возможно, чем Беронике и Виктории, которые прожили в рабстве всю жизнь. Рассказ Амары не вызывает у них потрясения.

— Кому она тебя продала? — спрашивает Виктория.

— Одному местному мужчине по имени Кремес. Когда-то он был отцовским пациентом. Мать думала, что из уважения к памяти моего отца он будет бережней обращаться со мной. Кремес пообещал ей, что я буду опекаемой домашней рабыней и в один прекрасный день снова обрету свободу. — Даже тогда, совсем не зная мужчин, Амара заподозрила его во лжи. Еще в детстве она замечала, как коварно посматривал на нее Кремес, поздравляя ее отца с тем, что его дочь растет такой красавицей. От его взглядов ей делалось не по себе, хоть она и сама не понимала почему. — Моя мать просила Кремеса купить и ее тоже. Он отказался. — Амаре невыносимо больше думать о матери. — Нет, я зла не только на Феликса, — говорит она. — Он не единственный мужчина, которого я ненавижу.

— Эта рыба такая соленая. — Бероника встает. — Пойду прогуляюсь к питьевому фонтанчику.

Остальные настолько поглощены историей Амары, что едва замечают ее уход.

— Само собой, Кремес сделал тебя своей конкубиной, — говорит Виктория, знающая мир не в пример лучше, чем мать Амары. — Я только не понимаю, почему он тебя продал. Ты молода и прекрасна. Не могла же ты ему так быстро наскучить.

— Его жена Ниоба ревновала. Она его заставила. — Амара предпочитает не вспоминать, что Кремес с ней даже не попрощался. Ей хотелось бы навсегда выбросить из памяти мгновение, когда она поняла, что Ниоба продала ее не как домашнюю рабыню, а как шлюху.

— Не хочу проявлять неуважение к твоей матери, — говорит Дидона, — но я ее не понимаю. Лучше уж было вместе погибнуть от голода. Честь — это самый драгоценный дар женщины. — Она смотрит на море, словно наполовину ожидая увидеть вместо бесконечной синевы cевероафриканское побережье. — Каждый день я хочу оказаться дома. Я мечтаю о нем, вижу его, слышу голоса родителей. Но это невозможно. Я обесчещена. Вернись я назад, они бы умерли от позора.

— Мои родители не верили во все эти истории про богов, — отвечает Амара и впервые ощущает отчуждение, глядя в серьезное лицо Дидона. При воспоминании о работе отца перед ее мысленным взором возникают его пациенты, как спасенные, так и унесенные болезнями. Сам отец умирал в муках, зная, что оставляет семью без кормильца. Она разделяет горе, испытываемое подругой из-за потери невинности, но не ее глубокий стыд. — Все, что у нас есть, — это жизнь, а остальное ничего не значит, — говорит она. — Ни честь и ничто иное на свете. Мать продала меня, чтобы обеспечить мое выживание.

— И ты выжила. — Виктория крепко сжимает ладонь Амары и улыбается, желая развеять уныние товарок. — И все-таки я считаю, что правота на моей стороне. По твоим словам, мужчины — чудовища, но это неправда! Хуже всех в твоей истории эта сука Ниоба. Кремес — обыкновенный дурак с членом вместо мозгов. Мужчины такие предсказуемые.

Амара смотрит на подсвеченный солнцем профиль Виктории, высоко поднявшей подбородок, и думает: «Не зря ее имя означает “победа”. Эта женщина никогда не позволит себя сломить».

— Откуда ты знаешь, что тебя нашли среди мусора? — спрашивает Дидона.

— Мне рассказали другие домашние рабы, — отвечает Виктория. — Я была единственной, у кого никогда не было матери. — Она пожимает плечами при виде потрясенного лица Дидоны. — Все не так уж плохо. Многие рабы остаются сиротами. Впрочем, как-то раз я спросила, почему у меня нет родителей, и кухарка рассказала, что однажды утром подобрала меня на помойке. Она думала, что я мертва, пока я не начала кричать, и чуть не уронила меня от испуга. — Виктория поглядывает на Амару. — Твоя мать ошибалась, думая, что домашним рабыням живется лучше, чем конкубинам. Если не веришь мне, спроси Беронику про ее первую хозяйку в Александрии.

Девушки оборачиваются на Беронику и только теперь понимают, что она до сих пор не вернулась.

— Что-то слишком долго она пьет, — говорит Дидона.

— Проклятие! — Виктория вскакивает.

Остальные следуют за ней. Они никогда не отправляются в гавань поодиночке: гулять вместе гораздо безопаснее. Переизбыток истосковавшихся по удовольствиям мужчин, сошедших на берег после долгой морской неволи, не сулит беззащитным девушкам ничего хорошего.

Все втроем они быстрым шагом идут к питьевому фонтанчику, окликая Беронику по имени, но та будто сквозь землю провалилась. Не обращая внимания на свист мужчин, которых собирались подцепить в гавани, они возвращаются на причал.

— Может, она пошла взять еще еды? — предполагает Амара.

Подруги направляются в сторону города через рыбацкие кварталы. Большинство мужчин ушли в море, и узкие улочки почти пусты. Они уже собираются повернуть обратно, когда до их слуха доносится женский крик.

— Бероника! — зовет Виктория.

Углубившись в лабиринт улиц, они находят Беронику в тесном проулке. Та, упав на колени, отбивается от двух мужчин. Виктория начинает визжать, поднимая неимоверный для такой хрупкой девушки шум. Амара и Дидона в свою очередь верещат во весь голос.

— На помощь, убивают! — вопит Виктория.

Распахиваются несколько дверей. Мужчины отступают.

— Вздорные бабы! — рычит один из них вопящей троице подруг. — Она ведь торговала телом!

— А вы не желали платить! — огрызается Бероника, вставая.

Оба мужчины озираются, досадуя на нежеланное внимание. Один из них плюет в Беронику.

— Пропади пропадом, лживая египетская шлюха!

Порывшись в кожаной мошне, он бросает на землю монету и удирает. Товарищ со всех ног спешит за ним. Бероника нагибается подобрать деньги.

Не успевает она выпрямиться, как Виктория подбегает к ней, но вместо того, чтобы заключить несчастную в объятия, отвешивает ей пощечину:

— Совсем сдурела?!

— Я взяла только одного клиента! — оправдывается Бероника, хватаясь за щеку. — А потом его друг попытался развлечься задаром.

Несколько человек, из любопытства высунувшихся наружу, понимают, что тревогу подняли бранящиеся женщины и поглазеть на труп не удастся, и с ворчанием возвращаются по домам.

— Тебя могли убить! — говорит Дидона. — Зачем ты так поступила?

— Ради Галлия! Не хочу, чтобы он попал в неприятности из-за неуплаты.

Подруги Бероники ошарашенно смотрят на нее. Та, всклокоченная после драки, отвечает им простодушным взглядом, с горячей искренностью прижав ладони к груди.

— Он же меня любит! — говорит она. — Как вы не понимаете? Он меня любит.

Виктория воинственно подбоченивается, но при виде того, как ее врагиня хватается за сердце, подобно трагической актрисе, ее негодование сменяется весельем.

— Бероника, ты меня поражаешь. Из всех шлюх мира у тебя одной хватает глупости платить собственным клиентам. — Она разворачивается и уводит волчиц назад в гавань, где еще остались несоблазненные мужчины.

Идут дни, погода становится теплее, виды овощного рагу в «Воробье» — разнообразнее. Близятся мартовские выборы, и по всему городу возникают политические слоганы. Безрадостное существование в лупанарии тянется своим чередом. Амара старается перенять уловки Виктории и наблюдает за тем, как та очаровывает мужчин, раз за разом завлекая в «Волчье логово» одних и тех же местных жителей: гончара Рустика, торговца духами Феба, Манлия из уличной забегаловки. Вместо того чтобы дать ей денег, все они осыпают ее подарками и лакомствами, которые не станет отбирать Феликс. Амара следит за каждым движением Виктории, пока не узнает ее лицо лучше своего собственного, и даже пытается подражать ее стонам.

День ото дня Амара притворяется все лучше, но никогда не довольствуется достигнутым. Жажда свободы укрепляется, укореняется в душе все глубже, разрывает ее изнутри. Бывают минуты, когда даже страх перед Феликсом не пересиливает желания сбежать. Ее останавливает лишь уверенность, что в бегах она погибнет.

С большей яростью жизнь в лупанарии ненавидит только Парис. Два дня в неделю он проводит в кубикулах, и его присутствие неимоверно тяготит рабынь.

— Наверное, я бы не вынесла, если бы этим пришлось заниматься Галлию, — говорит Бероника. Все, кроме Париса и Крессы, «незаняты» и топчутся в чадном коридоре, старательно не обращая внимания на пыхтение, раздающееся из ближней кубикулы, где сын Фабии уединился с клиентом. Девушкам положено быть обнаженными, но мартовские ночи еще холодны, и они, сбившись вместе, кутаются в покрывала. — Я просто не смогла бы смотреть на него по-прежнему. Мужчине постыдно выступать в женской роли!

— Ой, помолчала бы, — говорит Виктория. — Если уж на то пошло, представь, что мог бы сказать Галлий: «Какая мука совать ей в рот свой драгоценный член! Как подумаю, сколько других членов она пересосала!»

— Это совсем не одно и то же! — возражает Бероника. — Галлий ни за что не сказал бы такого обо мне. — Она поправляет волосы. — Хотя он, разумеется, страдает от ревности.

— Что же он говорит? — спрашивает Дидона.

— Что готов убить всех выродков, которые касаются меня своими грязными лапами. Вот почему он хочет меня выкупить. Чтобы я принадлежала ему одному. Чтобы никому больше не дозволялось до меня дотрагиваться. Даже самому… — Бероника прерывается, не в силах произнести имя хозяина, но выразительно поднимает взгляд к потолку. — Вот как сильно он меня любит, — с улыбкой добавляет она.

Не то чтобы Амара не верила откровениям подруги: Бероника слегка глуповата, но ее никак нельзя назвать лгуньей. Однако приходится изрядно напрячь воображение, чтобы представить, как Галлий выдает все эти цветистые фразы. Может, он еще и прижимает руку к сердцу? И целует полы ее одеяний? Этот маленький ублюдок предприимчивей, чем кажется. Ни одна из ее товарок-волчиц, даже Дидона, ни на мгновение не допускала, что Галлий испытывает к Беронике неподдельные чувства.

— А он не говорил, что, будь ты знакома с его матерью, она бы души в тебе не чаяла? — спрашивает Виктория.

— Да! — восклицает Бероника. — Он сказал, что я напоминаю ему ее, что у меня такие же добрые глаза, что… — Заметив, что девушки безуспешно пытаются подавить смех, она осекается на полуслове.

В лупанарий заваливается какой-то пропойца, несомненно, явившийся прямиком из окрестной таверны. Торопясь оказаться подальше от насмешниц-подруг, Бероника бросается к нему и почти силком затаскивает его в свою кубикулу.

— Вы все просто мне завидуете! — кричит она, прежде чем со скрипом задернуть занавеску.

— Зря ты так жестоко ее дразнишь, — замечает Амара.

— Знаю-знаю. Но она сама напрашивается.

— Похожа на его мать!.. — Дидона все еще ошеломлена любовным воркованием Галлия.

— Вот проныра, — говорит Виктория. — Ни стыда ни совести. — Из кубикулы Бероники доносится приглушенный и не слишком счастливый визг. Сама Бероника хранит зловещее молчание. — Кажется, она не на шутку разозлилась. Этот хмырь еще не скоро рискнет пожаловать к нам со своим петушком.

— Сюда! — слышится голос Трасо. — Мы позаботимся, чтобы тебя как следует развлекли.

Девушки настороженно переглядываются: обычно Трасо не провожает клиентов к кубикулам. Порог переступает чья-то тучная фигура. Огни масляных ламп выхватывают из сумрака зеленый плащ. Вибо.

— Ах! — восторгается Виктория, сбрасывая с себя покрывало. — Кто это дивное видение? Не иначе как он пришел ко мне!

— Феликс советовал непременно трахнуть некую Амару, — недружелюбным тоном говорит Вибо.

— Ну конечно! Зачем довольствоваться одной-единственной женщиной! — Виктория обнимает, целует и раздевает важного гостя, искоса поглядывая на товарок. — Возьми трех! Смотри! — Она щелкает пальцами.

После короткого замешательства Амара хватает Дидону за руку и довольно неуклюже разворачивает ее к Вибо. Обе обнаженные девушки пылко приникают к нему.

— Сразу трех? — с сомнением произносит он. — Мне и двух хватит.

— Ты должен поиметь нас всех! — хрипло шепчет Виктория, изображая пламенную страсть. — Не жадничай, услаждая всего двух. Мы все хотим тебя! Позволь всем нам развлечь тебя! — Она испускает жалобный стон.

Такой бездарной актерской игры Амара еще не видела. Она поверить не может, что Вибо на это клюнет. Однако его лицо смягчается, и он сжимает ягодицы Виктории, притягивая ее к себе.

— Похотливая маленькая волчица…

Виктория не нуждается в дальнейших поощрениях. Пока Амара и Дидона задергивают занавеску, она успевает затолкать управляющего термами в свою кубикулу, раздеть его и уложить на спину. Пенис у Вибо не больше, чем у улитки, но Виктория визжит от восторга и проворно забирается сверху. Управляющий стонет.

— О, не жадничай! — произносит Амара и бросается на Вибо, прижимая груди к его лицу.

— Там хочу сесть я! — Дидона отталкивает ее и пытается залезть на кровать.

Виктория, полная решимости не затягивать мучения дольше необходимого, резво скачет на Вибо, а тот хватает ртом воздух, боясь задохнуться под грудой женских тел.

— Нет, нет… — говорит он Дидоне. — Вы две лучше ублажайте друг друга. А я посмотрю.

Амаре и Дидоне не внове выполнять подобный запрос. Они с наигранным вожделением трутся друг о друга, стараясь не встречаться взглядами. В считаные мгновения Виго кончает. В нужный момент они по отмашке Виктории громко вскрикивают и со вздохом притворного удовлетворения обвиваются вокруг распластавшегося управляющего термами. У Амары уже начинает затекать рука от долгого лежания в одном положении, когда Вибо с усилием поднимается.

— Вы замечательные девочки, — говорит он с сияющим от удовольствия лицом. — Замечательные.

— О, спасибо, — выдыхает Виктория и целует его ладонь, будто перед ней сам император. — Мы тебя обожаем.

— Обожаем, обожаем! — вторит Дидона, переворачиваясь и одаряя его восторженным взглядом.

Амара не решается заговорить и, призвав на помощь весь свой артистизм, издает соблазнительный вздох. Виктория медленно помогает Вибо одеться. Столпившись у двери в кубикулу, они покрывают его долгими прощальными поцелуями, разыгрывая огорчение от его ухода. Вибо покидает лупанарий значительно повеселевшим.

Дидона начинает хихикать, но Виктория прикладывает палец к губам.

— Рано, — говорит она. — Подождите.

Они бок о бок сидят на кровати, дожидаясь, чтобы Вибо точно ушел.

Потом Дидона вполголоса шепчет: «Мы тебя обожаем!» — и все три девушки сгибаются пополам от смеха.

— Почти два денария! Вот сколько я выиграла. Эти кости — моя лучшая инвестиция! Надо было видеть лица других игроков. Загляденье! — Виктория бурно радуется своей удаче за игровым столом.

Все девушки, кроме Дидоны, сидят на каменной скамье, огибающей стены в тепидарии — теплой комнате, — без особого воодушевления слушая ее похвальбу. Этот зал женских терм всегда был средоточием сплетен. К сводчатому потолку поднимается низкий гул голосов. Его поверхность расходится трещинами, штукатурка облупилась. Без одежды непросто отличить гражданок от вольноотпущенниц и рабынь, и волчиц почти можно принять за компанию молодых жен.

Обычно Амара любит передохнуть в теплой комнате перед тем, как окунуться в горячую воду кальдария[10], но сегодня тепло не помогает ей расслабиться. Каждая ее мышца окаменела от напряжения. Часы, последовавшие за посещением таверны, были невыносимы. После нескольких минут с Каллием удушливый лупанарий, череда пьяных мужчин и их бесконечные неблагодарные требования приносили еще больше мучений. «Менандр, — твердит она себе. — Его рабское имя — Менандр. А твое — Амара».

— А сегодня, с утра пораньше, Феликс потребовал меня второй день кряду! На целый час. Вот как долго я его ублажала. Не хочу хвастаться, — говорит Виктория, — но со мной он продержался целую вечность. По-моему, парочка моих приемов даже его удивила. — Она выглядит как нельзя более довольной собой, точно Психея, описывающая явление Эроса. — По-моему, он еще ни с одной женщиной не желал проводить столько времени.

— Не знаю, чем тут хвалиться, — говорит Бероника. Блестящие от жары щеки придают ей рассерженный вид, пряди волос липнут к вспотевшему лицу. — Феликс вечно всю душу вымотает. А потом еще и ведет себя как неблагодарный ублюдок. Для такого даже стараться жалко. Не то что Галлий. Вот Галлий всегда… — Заметив усмешки девушек, она прерывается и с тяжелым вздохом опускает взгляд. По-видимому, ей отчаянно хочется поделиться переполняющими ее горячими чувствами с подругами, но ее пугают их насмешки. Амара жалеет, что они так безжалостно ее задразнили.

Виктория слегка улыбается, не говоря ни слова. Амара понимает, что Феликс наверняка ее похвалил. «Он прекрасно умеет всеми нами манипулировать», — думает она.

— Насколько я помню, меня Феликс не вызывал уже несколько недель, — говорит Кресса. Она сидит у стены, сгорбившись и сложив руки на груди, прикрывая ими растяжки.

— Повезло, — отзывается Бероника, совершенно не заметив тревоги в голосе Крессы.

Амара отсаживается подальше и закрывает глаза. Даже за стенами лупанария его проклятый жестокий мир окутывает ее, подобно савану. Пытаясь отвлечься от голосов подруг, она прислушивается к другому разговору.

— Не позволяй своей сестре обращаться к тебе с такими просьбами! Скажи ей, что у тебя нет денег.

— Не могу, родственники ее мужа просто невыносимы. Не знаю, что они с ней сделают.

— Неужели ты всерьез утверждаешь, что они…

Приоткрыв глаза, Амара рассматривает беседующих рядом с ней женщин. У них обеих усталые, измученные заботами лица, обе, похоже, пришли без прислужниц. Одна сидит так близко к Амаре, что они почти соприкасаются бедрами. От жары ее крашеные рыжие кудри пристали к линии роста волос. Она постоянно покручивает что-то на пальце левой руки. Кольцо с камеей.

— Сама знаешь, какие слухи ходят насчет его первой жены, — говорит рыжая. — А рабы боятся что-либо сказать. По словам Фульвии, он избил ее в первую брачную ночь. Какое чудовище могло так поступить? Да еще вечно жалуется на приданое, а сам потратил его до последнего медяка.

— Пожалуй, Геллий ни за что не заметит, если ты удержишь чуть большую часть выручки.

— Даже Геллий рано или поздно заметит. А просить его о помощи бесполезно. Он всю свою жирную задницу в таверне отсидел. Я целыми днями в поте лица тружусь за прилавком только для того, чтобы он пропивал прибыль.

— Жаль, но я тоже не могу помочь, — обмахиваясь, говорит вторая женщина. — Будь моя воля, я бы дала тебе ссуду, но меня и саму муж держит в черном теле. Кроме того, дела всегда идут хуже в это время года.

Лицо рыжеволосой торговки вытягивается, и Амара понимает, что та, должно быть, надеялась, что подруга ее выручит. Ей знаком этот униженный, исполненный негодования взгляд. Он до боли напоминает ей взгляд матери. После того как отец Амары умер, мать просила о помощи всех знакомых, тщательно подсчитывая, чем сможет попотчевать гостей взамен. Надолго ли хватит горстки фиников? Не оскорбится ли бывший покровитель ее отца, если поднести ему еду в щербатой тарелке? Когда гостей удавалось залучить в дом, она принималась сетовать на тяготы вдовства, сдерживая слезы и пытаясь не выдавать отчаяния. Амара тихонько сидела рядом, по материнскому наущению склонив голову, и смотрела, как поток сочувствия и денег постепенно иссякает. Под конец ее мать была готова взять ссуду у кого угодно и на любых условиях.

— Прошу прощения, матрона, — негромко говорит Амара. — Но я, возможно, могла бы помочь.

Женщины удивленно поворачиваются к ней. Она вежливо, но без лишнего подобострастия склоняет голову. Пусть себе гадают, вольноотпущенница она или рабыня.

— Я выступаю в качестве агента своего хозяина. Он понимает, что у всех нас бывают маленькие трудности. Я с радостью спрошу его, может ли он предоставить ссуду. Разумеется, негласно.

— С чего бы твоему хозяину делать своим агентом женщину? — спрашивает прижимистая спутница рыжеволосой торговки. Ее лицо сурово и недоверчиво.

— Договор составит его управитель, — импровизирует Амара. Надо будет попросить Феликса, чтобы этим занялся Галлий, а не Трасо. Не хотелось бы в последний миг спугнуть эту парочку, придя на встречу с громилой. Она улыбается рыжеволосой торговке, которая кажется менее враждебной, чем ее подруга. — Но женщинам проще вести дела друг с другом. У нас столько забот, непостижимых для мужчин.

Торговка вертит кольцо на пальце.

— Ты говоришь, он умеет держать рот на замке?

Амара кивает.

— Как и я.

— Я держу закусочную, — сообщает торговка. — Я не могу допустить, чтобы он объявился там, разыскивая меня. Мужу это не понравится.

— Ты будешь вести дела только со мной, — отвечает Амара и украдкой поглядывает на ее кислолицую спутницу. Та качает головой. — В этом и состоит преимущество женщины-агента.

— Марцелла, мне это не нравится, — произносит Кислятина. — Кто эта девушка? Чем занимается ее хозяин?

— Прошу прощения, — отвечает Амара, — но негласность лежит в основе занятий моего хозяина. Ссуды не являются главным направлением его деятельности, и он тщательно заботится об анонимности клиентов. — Она снова поворачивается к Марцелле: — Если хочешь получить займ, назови мне нужную сумму, и завтра утром я встречусь с тобой в храме Аполлона с предлагаемым договором и управителем моего хозяина.

— Не делай этого, — злобно фыркает Кислятина. — Пусть Фульвия сама о себе позаботится! Ты и без того помогала ей достаточно. Она теперь замужняя женщина, и ты за нее не в ответе.

— Она моя сестра, — возражает Марцелла. — Я не могу бросить ее на произвол судьбы! Я обещала нашей матери…

— Я не желаю в этом участвовать, — произносит Кислятина, вставая. — Увидимся в парной.

Она уходит не оглядываясь. Марцелла, встревоженно ссутулившись, смотрит ей вслед.

— Я понимаю твои сомнения, — говорит Амара и легонько прикасается к ее руке, чтобы вернуть ее к действительности. — Но иногда нужно пользоваться возможностями, которые дарит нам Фортуна.

Марцелла пожевывает губу и пристально смотрит в пол, словно ожидая прочесть решение на маленьких ромбовидных плитках.

— Двадцать денариев, — наконец произносит она. — Вот сколько мне нужно. А в залог я могу принести бусы.

Хотя снаружи еще ярко светит солнце, в кубикуле холодно и темно как ночью. Каменные стены приглушают шум улицы, звучащий как будто издалека. Амара различает обрывки спора минующих ее окно прохожих. Толкотня и оживление палестры словно остались в другом мире. Лежащая на жесткой кровати, в застарелом дыму вчерашней ночи, она с тем же успехом могла сойти в Аид, царство мертвых.

Стены расцвечены только светом, отраженным от драгоценных склянок духов, бережно расставленных Викторией на подоконнике. Оставаясь работать в одиночестве, все предпочитают пользоваться кубикулой Виктории: она самая большая и находится ближе всего к улице. За дверью слышно, как Фабия подметает коридор. Бедняжка, наверное, уже несколько раз вымыла порог комнаты в надежде, что ее пригласят пообщаться и поесть. При мысли о Крессе Амара резко садится и сбрасывает ноги с кровати.

— Фабия, поделиться с тобой обедом?

Раздается стук упавшей метлы. Старуха торопливо входит в кубикулу.

— Только если ты что-то не доешь.

Фабия садится возле Амары, наблюдая, как та делит на двоих хлеб, оливки и сыр. Она не говорит ни слова, но провожает взглядом каждый кусочек, словно изголодавшаяся собака, дожидающаяся, пока неосторожный гость уронит со стола крошку. Когда Фабия переплетает пальцы своих тощих рук, под кожей выступают кости. Амара подозревает, что та вынуждена физически сдерживаться, чтобы не начать есть до того, как вся еда будет распределена. Обед с Фабией всегда превращается в испытание. Приходится либо есть с той же скоростью, то есть слишком быстро, либо доедать под ее страдающим взглядом. Амара предпочитает есть быстро.

Первым делом Фабия набрасывается на хлеб и поглощает его за несколько укусов. Удивительно, как ей удается так быстро жевать, не подавившись. Амара никогда не сможет за ней поспеть.

— Эта кубикула всегда была моей любимой, — говорит Фабия, обгладывая оливку, чтобы не оставить на косточке ни единого волокна зеленой мякоти. — Раньше она принадлежала Моле, но несчастная давно мертва. Вон там, в углу, я когда-то рисовала для Париса.

Проследив за ее указующим пальцем, Амара упирает взгляд в самый низ стены. Она прищуривается, и грубые царапины обретают форму собаки.

— Наверное, тяжело было растить здесь ребенка.

— Мой малыш, — говорит Фабия. — Он не всегда меня ненавидел. Когда он был маленький, все души в нем не чаяли. Наши девушки пылинки с него сдували. — Она отбрасывает очередную косточку. — Но когда Парису было четыре годика, старый сутенер, что заправлял здесь до Феликса, сдал его внаем на работу в кухнях через дорогу. — Фабия прерывается, пристально рассматривая остатки хлеба и сыра на своих коленях. — Уж лучше бы он его продал. Но старик оставил его себе. Мой мальчик был слишком хорошеньким. — Она поддается голоду и пожирает последние объедки, обсасывая пальцы и вытирая их о колени. — То же самое я повторяю Крессе. Лучше, когда их продают. Тогда хотя бы можно воображать, что у них все хорошо сложилось. Лучше претерпеть горе сразу, чем потом.

За все это время Амара не произнесла почти ни слова, но у нее все-таки осталась небольшая горстка еды. Чувствуя на себе пристальный взгляд Фабии, она старается есть как можно быстрее.

— Это единственный лупанарий, где ты работала? — неразборчиво спрашивает она с полным ртом сыра.

— Пожалуй, — отвечает Фабия. — Сначала я была домашней рабыней. Родила хозяину двух детишек, правда, этому неблагодарному мерзавцу не было до них никакого дела. Мне так и не довелось увидеть, как выросли мои девоньки. Я думала, что после рождения второго ребенка хозяин позволит мне выйти замуж за одного из своих рабов, мастера на все руки. Мне он приглянулся. По крайней мере он был добр. Но потом он умер, и хозяин стал сдавать меня внаем. Сначала только гостям, членам семьи и тому подобное. Но когда они начинают так поступать, в смысле сдавать тебя внаем, становится понятно, что рано или поздно тебя продадут.

Амара вспоминает, как была рабыней в доме Кремеса. Параллель между ее прошлым и прошлым сидящей подле нее нищей старухи не вселяет воодушевления.

— Ты ведь не с самого рождения была рабыней, верно? — спрашивает Фабия, возможно, почувствовав ее уныние. — Я это всегда вижу.

— Как ты поняла?

— Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь.

Амара знает, что Фабия не хотела ее обидеть, однако последний проглоченный кусочек еды камнем оседает в ее желудке.

— Тебе не кажется, что хлеб сегодня был какой-то черствый? — спрашивает она, чтобы сменить тему, и поднимает стоящий у ее ног кувшин. — Ты не могла бы принести нам еще воды? В другие кубикулы тоже стоило бы поставить воды на вечер.

Фабия берет у Амары кувшин и с неутоленным голодом смотрит на нее.

— Каково это?

— Что именно?

— Каково быть свободной?

Каково было быть Тимаретой? Перед мысленным взором Амары вспыхивает прошлая жизнь, полная любви, невинности и надежд.

— Представь, что ты вольная птица и ничто, кроме воздуха, не мешает тебе спикировать к земле или воспарить еще выше. Вот каково быть свободной. — Амара умолкает, поняв, что это лишь часть правды. В памяти всплывает мучительное воспоминание о последнем дне свободы. — Но голод для всех одинаков, Фабия. Голод одинаков и для рабов, и для свободных.

Фабия удовлетворенно кивает. Голод — понятное ей чувство. Она выходит из кубикулы, и тяжелые камни почти мгновенно поглощают звук ее шагов. Амара остается сидеть на кровати, сознавая, что за этими толстыми стенами стремительно мчится мир, хоть она его и не видит. Где-то там, невообразимо далеко, по-прежнему существует ее родной город. Люди, которых она когда-то знала: соседи, пациенты отца, пекарь, всегда оставлявший ей краюху хлеба, Кремес, Ниоба. Все фигуры из ее прошлого по-прежнему живут своей жизнью в Афидне. Но не ее мать. Амара знает, что мать мертва.

Она узнала это в первый же день рабства. После болезненных прощаний Кремес отвел ее к себе в опочивальню. Амара боялась, что он сорвет с нее одежду, но он отобрал у нее принесенный из дома узелок с пожитками. На глазах растерянной и испуганной Амары Кремес рылся в старой кожаной сумке ее отца, пока не нашел то, что искал. Внутри мать спрятала деньги, которые ей заплатили за ее единственного ребенка. «Известный трюк», — сказал Кремес, пересчитывая монеты. Продавая своих детей, наивные родители часто пытались положить начало сбережениям, на которые те в один прекрасный день должны были выкупить свободу.

Амара встает. Ей не хочется вспоминать остаток того дня.

У нее отняли все, на что надеялись ее родители, каждый их подарок, включая последний дар любви ее отчаявшейся матери. Тимарета теперь существует разве что мимолетным отблеском в глазах молодого афинянина. Задача выживания должна лечь на плечи Амары.

У нее осталась всего одна памятная вещь из прошлого. На вделанном в стену крючке висит потертая, затасканная отцовская сумка. Давным-давно, когда кожа, из которой ее сшили, была блестящей и упругой, отец хранил в этой сумке все свои целебные травы и инструменты и посещал с ней пациентов. Амара снимает сумку со стены. Снова опустившись на кровать, она пересчитывает сбережения, которые ей удалось скопить в публичном доме. Их хватит в лучшем случае на еду, да и то всего на несколько дней. Далеко не те огромные деньги, на которые можно было бы выкупить у Феликса свободу. Амара пытается подсчитать, сколько Марцелл ей придется привести к хозяину, чтобы приблизиться к нужной сумме. Это невозможно. Разве что с годами ее тело упадет в цене так же, как обесценилось тело Фабии. Тогда она будет стоить не дороже недельной порции хлеба. Амара гонит от себя эту мысль. Может, однажды Вибо снова пустит их в термы и она заработает там побольше? На мгновение она отдается мечтам о знакомстве с фантастически богатым покровителем, увлеченным беседами с ней и желающим, чтобы она не просто отдалась ему, но еще и его очаровала.

— Бероника? — доносится из-за двери негромкий голос Галлия.

Амара выглядывает в коридор.

— А, это ты, — разочарованно говорит он.

Кажется, кому-то сегодня не перепадет бесплатный секс.

— Мы думали, что на дверях будет Трасо, и я согласилась остаться.

— Феликс переставил его в ночную смену, — отвечает Галлий. — А Бероника потом вернется?

— Только если найдет клиента.

— Ясно… — К досаде Амары, Галлий испытывает заметную неловкость. Она занималась с ним сексом не меньше двух раз и, казалось бы, имеет право рассчитывать на менее скованную перемолвку. — Бероника часто обо мне говорит?

Она изучающе смотрит на него, пытаясь понять, в чем подвох. Возможно, его интересует, не разболтала ли Бероника, что он недоплачивает Феликсу. Но на его лице не отражается ничего, кроме надежды. Амара смягчается.

— Она любит тебя.

— Ну, это мне и без тебя известно, — с самодовольным видом говорит он и неспешно направляется обратно к входной двери.

Она с невольной улыбкой возвращается в кубикулу. То-то посмеются над ее рассказом Виктория и Дидона. Стены комнаты сплошь покрыты похожими по настроению надписями. Галлий далеко не одинок. Она пробегает пальцами по царапинам. «Здесь я имел кучу девиц!» Она помнит мужчину, оставившего это послание: он с охотой поведал ей о ее достоинствах и недостатках в сравнении с подругами. Он работает в прачечной. Как там его звали? Стоило бы запомнить, ведь он один из постоянных посетителей. Амара вдруг понимает, что знает, какой минет нравится этому человеку, но не знает его имени.

Она обводит взглядом стены, перечитывая знакомые фразы. «Привет, Фабия!» Она морщится при мысли, что жизнь остается неизменной. «Пятнадцатого июня здесь трахались Гермер, Филитер и Кафис». К счастью, ту ночь она пропустила: обслуживать сразу нескольких мужчин почти всегда отвратительно. Она переходит к более восторженным посланиям. «Да здравствует Виктория Завоевательница! Виктория Непобедимая!» Эти восхваления вызывают у нее улыбку. Она бы не удивилась, если бы Виктория сама их надиктовала. Амара садится на пол, глядя на свои любимые каракули — анонимную вспышку неповиновения, полускрытую основанием кровати. «Феликс дает в задницу за пять ассов». Интересно, что случилось с женщиной, которая это написала.

Ее взгляд привлекает еще одна надпись: Я ТРАХАЛСЯ. Она неотрывно смотрит на огромные острые буквы. Слова, напоминающие ей о собственной беспомощности, ранят не меньше физического насилия. Она открывает отцовскую сумку в поисках сломанного стилоса, когда-то подобранного на улице. Однажды он ей уже пригодился. На днях она нарисовала в своей кубикуле птицу, решившись на маленький бунт против бесконечного угнетающего секса. Она подходит к надписи и дрожащей от гнева рукой вдавливает стилос в камень. На стене обрисовывается мужской профиль, буквы похвальбы становятся лбом, превращая его собственные слова в рабское клеймо.

Она делает шаг назад, чтобы полюбоваться на свое творение, но чувствует лишь опустошение. Весь ее гнев ушел на резьбу, и, сколько бы она ни смотрела на клейменое лицо, легче ей не становится. Виктория наверняка придет от него в ужас. Она плюхается на пол. Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла из палестры? Час? Два? День тянется бесконечно.

Амара приваливается спиной к каменной кровати. Дома она могла бы читать настоящие книги: медицинские тексты отца, трактаты по естественной истории, поэмы об идеальной любви, — а не похабные стишки, испещряющие стены кубикулы. Она начинает наизусть повторять сцену встречи Одиссея с Навсикаей, но от звука собственного голоса ей становится еще более одиноко. Когда-то она пела эти положенные на музыку стихи своим родителям. Она закрывает глаза и вытягивает руки, воображая, что перебирает пальцами струны своей старой лиры.

— Первая дверь налево!

Голос Галлия. Указывая направление посетителю, он в то же время предупреждает ее, чтобы ожидала клиента. Она поспешно вскакивает. В дверном проеме, загораживая свет, появляется незнакомец. Амара улыбается ему, в подражание Виктории склонив голову набок и позволив плащу соскользнуть с плеча.

— Надеюсь, ты стоишь своих денег, — говорит он.

Амара торопливо задергивает за ними занавеску.

— Не сомневайся, — произносит она хриплым голосом, которого не узнал бы ни один житель Афидны. Сбросив плащ на пол, она замирает, чтобы оценить впечатление, произведенное ее телом. Потом она подзывает незнакомца к кровати, не понимая, вызвано ли ее головокружение ужасом или избавлением от скуки.

Чем глубже они погружаются в толпу, тем больше нарастает шум, подобный жужжанию пчел в улье. Официально сегодня в форуме не рыночный день, но всевозможные ловкачи, как всегда, съехались сюда с утра пораньше и разложили на мостовой завернутые в мешковину товары. Лавируя между самодельными лотками, Галлий и Амара направляются к исполинскому храму Аполлона. На ступенях святилища какой-то торговец бьет в медный котелок, выкрикивая его цену. У его ног свалены еще несколько металлических котелков и кувшинов разных размеров.

Амара не сразу узнает женщину, на встречу с которой пришла. В одежде Марцелла выглядит более грозной. Ее кудрявые рыжие волосы больше не липнут к коже, а аккуратными косами лежат на голове. Она смотрит на Амару более колючим взглядом, чем в термах. Амара понимает, что на освещенной солнцем рыночной площади производит гораздо более жалкое впечатление. Она боится, что выглядит той, кем является, — проституткой, работающей на ростовщика.

— Это и есть управитель? — Марцелла кивает на Галлия.

Тот в свою очередь выглядит еще подозрительней, чем обычно. В подражание Феликсу он смазал волосы абсурдным количеством масла, но если хозяин с зализанными волосами приобретает угрожающий вид, то Галлий смотрится так, словно его окатил на улице раб, выплеснувший с верхнего этажа помои.

— Угу. — Галлий отступает в сторону, чтобы не столкнуться с тележкой торговца скобяными изделиями. Амара беспокоится, как бы он не затеял перепалку, но он ловит ее взгляд и сдерживается. Феликс ясно дал понять, что за деловую сторону сделки отвечает Амара. Ни Галлий, ни сама Амара еще не свыклись с этой переменой ролей.

— Мы принесли кое-что в залог. — Из-за спины Марцеллы выступает еще одна женщина. Должно быть, это и есть ее младшая сестра Фульвия. Светловолосая согласно своему имени, она выглядит худой и болезненной. Когда торговец медной утварью снова начинает бить в котелок, она вздрагивает.

— Посмотрим. — Амара протягивает руку, прежде чем Марцелла успевает вмешаться.

Фульвия — явно слабейшая из сестер. От нее пахнет нуждой и отчаянием. Амара старается не думать, зачем этой женщине деньги. Фульвия разматывает с шеи длинные янтарные бусы и бережно вкладывает их в ладонь Амары. Некоторые из идеально круглых бусин пронизаны затейливыми искрящимися прожилками. Вот уже много лет Амара не дотрагивалась до таких дорогих украшений.

— Это с избытком покрывает ссуду, — говорит Марцелла.

Она права, однако Амара не намерена идти на уступки.

— Но не проценты. — Она жестом просит у Галлия восковые таблички Феликса. — Это предложение моего хозяина. — Она вручает таблички Марцелле. — А вот деньги.

Галлий неловко пытается открепить от ремня кошель и едва не роняет его на землю.

Амара подхватывает его и отдает Фульвии, в то время как ее сестра сосредоточенно изучает договор. Как и ожидала Амара, прикосновение к деньгам оказывает на Фульвию прямо-таки физическое воздействие. Женщина кажется взволнованной до слез.

— Это непомерно высокая ставка, — нахмурившись, говорит Марцелла. — Я должна буду заплатить вдвое против суммы ссуды!

— Мы можем уступить в сроках, — произносит Амара без всякой уверенности, что Феликс на это согласится. Ей не терпится заключить сделку, и она убеждает себя, что сможет уговорить его увеличить продолжительность выплат. Главное, чтобы Марцелла все подписала.

— Марцелла, пожалуйста, — умоляет Фульвия. — Пожалуйста, подумай, что он сделает, если я не раздобуду деньги.

— Но это уже чересчур! — фыркает Марцелла. — Ты рискуешь материнскими бусами, а эта ставка проделает огромную дыру в моих счетах.

Фульвия прижимает кошель к груди.

— Пожалуйста, умоляю тебя, пожалуйста…

— Дай мне еще раз взглянуть на условия.

Сестры, волнуясь, теснятся над табличками. От смятения Фульвии Амаре делается не по себе. Она понимает, как ужасно, бесконечно тяжело никогда не иметь возможности заработать достаточно и знать, что скоро продать будет нечего. В конце концов, именно по этой причине она здесь и оказалась.

— Если это слишком много… — начинает она, протягивая руку, чтобы забрать у Фульвии монеты.

Марцелла выставляет перед сестрой ладонь, не позволяя Амаре приблизиться.

— Хорошо, я подпишу, — говорит она. — Я подпишу. Но скажи своему хозяину, чтобы дал мне еще несколько месяцев. — Под взглядами Амары и Галлия Марцелла выводит стилосом свою подпись. — Где ведет дела ваш хозяин?

— Напротив трактира «Слон», — отвечает Галлий, забирает таблички и захлопывает деревянную раму.

Фульвия и Марцелла переглядываются.

— Так он что же…

— Через две недели я зайду за первым платежом, — с поклоном сообщает Амара.

Они с Галлием быстрым шагом удаляются, не дожидаясь, пока несчастные сестры обрушатся друг на друга с упреками.

— Я возьму, — говорит Галлий и, забрав у нее бусы, на ходу сует их в сумку.

— Смотри не поцарапай.

— Это наименьшая из наших забот, — отвечает он. — С какой радости ты сказала той бедной суке, что Феликс даст ей больше времени?

— Подумаешь, лишняя пара месяцев. Какая разница, если он получит деньги?

— Ты что, Феликса не знаешь?

От с трудом подавляемого чувства вины к горлу Амары подступает тошнота.

— Я что-нибудь придумаю, — говорит она.

Галлий качает головой.

— Что ты скажешь Беронике?

— Ничего я ей не скажу! — рявкает Галлий. — Я тебе не какая-нибудь проклятая женщина. Я никогда не обсуждаю дела Феликса. И тебе не советую, если жизнь дорога.

Увлекшись спором, они едва не минуют свой поворот. Амара пропускает Галлия вперед, и они гуськом проходят по сузившемуся тротуару. К ее удивлению, на улице перед лупанарием их дожидается Феликс.

— Пошевеливайтесь, — приказывает он, когда они устремляются к нему навстречу. — Фабия ушла собирать остальных. У вас появился еще один шанс с Вибо. — Он хмуро оглядывает Амару. — Сделай что-нибудь со своими волосами. Выглядишь как неряха. — Повернувшись к ней спиной, он забирает у Галлия таблички. — Все подписано?

Галлий кивает. Амара ждет, что Феликс по заслугам оценит ее участие в сделке или хотя бы спросит, как все прошло, но тот, увидев, что она продолжает стоять на улице, выходит из себя.

— Чего уставилась? — Схватив Амару за волосы, он подтаскивает ее к себе, а потом снова толкает в сторону борделя. — Я же велел тебе пошевеливаться!

Амара обнимает плачущую Дидону. Они жмутся друг к другу на ее узкой кровати, над трясущимся плечом Дидоны виднеется наставление «Засаживай медленно!», вырезанное Амарой на стене. Сейчас ей сложно представить, почему оно когда-то казалось смешным. Полузадернутая занавеска рядом с ней дарит им немного уединения. Амара не смеет закрыть ее до конца. Из коридора доносится громкий голос Виктории, распаляющей какого-то мужчину похвалами. В любой момент их прервет очередной клиент. По ночам у девушек нет времени на себя, даже если им необходимо излить горе.

— Я не могу так жить, — всхлипывает Дидона. — Я больше не могу это терпеть. Это невыносимо, я больше не могу.

— Но в термах ты пользовалась таким успехом! — говорит Амара, гладя ее по волосам. — Тебя превзошла разве что Виктория. А сколько денег оставили тебе в благодарность клиенты! — В тот момент Амара позавидовала подруге, но теперь ей хотелось бы, чтобы Дидона заработала вдвое больше. Она обнимает подругу еще крепче. — Просто старайся скопить на свободу. Остальное не важно.

— Нам никогда отсюда не вырваться! — отталкивает ее Дидона. — Это конец! Мы проживем так всю жизнь. — Она истерически повышает голос: — Будь я действительно целомудренна, я бы скорее покончила с собой, чем позволила мужчине ко мне прикоснуться!

— Пожалуйста, не надо, — увещевает ее Амара. — Прошу тебя, не говори так.

— Усилиями Феликса все, что было во мне хорошего, умерло в этой кубикуле. — Дидона закрывает лицо руками, то ли останавливая слезы, то ли пытаясь стереть из памяти ужасные воспоминания. — Восемь денариев. Вот сколько ему заплатили за мою девственность. Вот сколько стоила моя честь.

— У тебя не было выбора, — говорит Амара. — Это не твоя вина.

— Знаешь, что он сказал мне сегодня утром?

Амара не отвечает. Она и без того подозревала, что Дидону довела до отчаяния жестокость их сутенера.

— Он спросил, считаю ли я, что моя мать умерла. Я сказала, что она наверняка погибла. Тогда он ответил, что мне не стоит беспокоиться… что, если она была так же прекрасна, как я, пираты ее не убили… что ее сделали шлюхой и кто-то, скорее всего, трахает ее в тот же самый момент, когда он трахает меня… — Дидона снова начинает всхлипывать. — Он не оставляет нам ни капли надежды, уничтожает все без остатка…

Амара смотрит на дым, клубящийся из глиняной лампы в углу кубикулы. Маленький Приап, купленный ею у Рустика, свирепо ухмыляется. Лампа почти догорела. Виктория на ее месте посоветовала бы Дидоне не принимать слова Феликса близко к сердцу.

— Жаль, я не могу убить его за то, что он с тобой сделал, — без выражения говорит она. — Я много раз воображала этот момент. Но я знаю, что бывает с рабами, которые убивают хозяев. — Белки глаз Дидоны светятся в неверном свете лампы. Амара пожимает плечами. — Это лучший способ покончить со всем, чем самоубийство. — Лицо ее подруги остается непроницаемым. — Видишь, ты не такая уж плохая. Ты и не подумала бы причинить кому-то вред. Даже Феликсу.

— Возможно, мне стоило бы об этом подумать.

— Нет. — Амара берет ее за руку. — Ты одна из самых добрых девушек, которых я когда-либо встречала. Вот почему я так тебя люблю.

— Больше, чем раба из гончарной лавки? — Дидона утирает слезы свободной рукой. — Я же знаю, с кем ты отправлялась повидаться на днях.

Чадящая лампа тухнет. За стеной кричит от удовольствия клиент Бероники. Близятся самые загруженные ночные часы. Амара поглядывает на занавеску. Каждая секунда наедине — это время, украденное ими у хозяина.

— Я не встречалась с Менандром. Хотя мне этого хотелось.

— Куда же ты ходила?

— Я виделась с Феликсом в палестре.

Дидона выглядит еще более потрясенной, чем когда Амара призналась, что мечтает его убить.

— Но зачем?..

— Ради денег. Потому что я пытаюсь стать его агентом и договариваться о ссудах с отчаявшимися женщинами. Их положение не настолько безнадежно, как мое, и все-таки я этим не горжусь. — Она отсаживается ближе к стене и скрещивает ноги. — Мы либо выбираем жизнь, либо сдаемся. Если мы выбираем жизнь, нужно быть готовыми на все.

— Я не такая сильная, как ты.

— Ты сильнее, — отвечает Амара. — Ты лишилась всего за один день. У меня были годы, чтобы смириться с утратой. Даже не представляю, каково тебе пришлось — только что ты была в безопасности со своей семьей, а в следующий миг тебя уже волокли на тот корабль. Сколько ты повидала… Но ты выжила.

Дидона, не поднимая глаз, теребит простыню.

— Иногда мне кажется, что я сама навлекла на себя беду. — Она выдергивает из простыни нитку и накручивает ее на палец. Нить глубоко впивается в ее кожу. — Я не захотела выйти замуж за жениха, которого подобрал для меня отец. Перед нападением пиратов я жаловалась на него своей кузине. До той поры я не могла вообразить худшей судьбы, чем брак с уродливым торговцем сыром.

Амара едва удерживается от хохота, но несчастное лицо подруги отбивает у нее всякое желание смеяться. Прежде чем она успевает найтись с ответом, в кубикулу заглядывает Трасо.

— Какого-то гнусного пьяницу только что вырвало в коридоре. Нам нужно больше воды.

— А как же Фабия? — спрашивает Амара.

— Она уже занята уборкой, у нее не десять рук. Ты-то чем недовольна, ленивая сука? Ты же за всю ночь почти никому не отсосала. — Трасо шагает вперед, но Амара спрыгивает с кровати, прежде чем он успевает на нее замахнуться.

Увернувшись, она поднимает с порога ведро.

— Прости-прости, уже иду.

Дидона берет одну из масляных ламп и спешит за ней. Стоит девушкам выйти из кубикулы, как им в нос ударяет омерзительная вонь. Обходя лужу рвоты, они сталкиваются с выпрямляющейся Фабией.

— Постарайтесь набрать ведро до краев, — говорит она, бросая сердитый взгляд на незадачливого выпивоху.

Едва способный держаться на ногах, забрызганный рвотой пьяница лапает Крессу, уговаривая ее пойти с ним в кубикулу.

— Такая милашка… — бормочет он, не замечая гримасу отвращения на ее лице.

Выскользнув на улицу через черный ход, Амара и Дидона тихонько проходят мимо двери в покои Феликса. Дидона идет первой, освещая путь глиняной лампой. Огонек отбрасывает их колеблющиеся тени. Поначалу девушек преследует свет и шум «Слона», но вскоре они оказываются в почти непроглядной темноте. Свет луны выхватывает из мрака смутные очертания домов, оставляя неведомые черные омуты. Сердце Амары колотится в ушах. Она всегда ненавидела выходить на улицу среди ночи.

Они идут медленно, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Дома и лавки вдоль улицы наглухо закрыты деревянными ставнями. Мало кто, кроме завсегдатаев таверн и лупанариев, отваживается выйти из дома в такое время. За исключением воров. Амара понимает, что бедность их не защитит, ведь многие мужчины не прочь поживиться товаром Феликса. Она поднимает глаза на одно из запертых окон. Вряд ли кто-то поспешит на помощь, услышав женский крик в столь поздний час.

Колодец находится в конце улицы.

— Подними повыше, — шепчет она Дидоне, кивая на лампу.

Амара перегибается через край, опершись на углубление, оставленное прикосновением множества рук. Когда она вертит ручку колодца, на высеченное в камне лицо падает отблеск дрожащего пламени. Из каменного рта льется вода. Кажется, наполнение ведра никогда еще не занимало столько времени.

— Кто-то идет! — тревожным шепотом говорит Дидона.

Амара выпрямляется, не желая подставлять незащищенную спину приближающемуся незнакомцу. Они с Дидоной жмутся друг к другу. Слышится чья-то уверенная походка, куда более скорая, чем их мышиные шажки, и вскоре в поле зрения появляется прыгающий огонек. Это мужчина с ведром. Никандр.

Он выглядит изумленным.

— Что вы здесь делаете?

Пламя лампы, которую держит Дидона, трепещет. Ее руки подрагивают от испуга. Никандр со звоном отставляет ведро и торопливо подходит к девушкам.

— Все в порядке, все в порядке, — повторяет он, обхватив ее рукой, чтобы она не упала. — Вы даже плащи не надели! — восклицает он, заметив, как они обе дрожат в одних тогах.

— У нас не было времени, мы… — Амара умолкает на полуслове. Что тут скажешь? Что они выбежали на улицу полураздетыми из-за страха перед Трасо?

Не вынеся его неожиданной доброты, Дидона, едва сдерживавшая переполнявшие ее чувства, снова заливается слезами. Никандр бережно забирает у нее лампу и отдает оба светильника Амаре.

— Все в порядке, — говорит он, прижав Дидону к себе. — Ты в порядке.

«Ничего не в порядке, — думает Амара и, чувствуя себя дурой, освещает эту пару, обнимающуюся в темноте, подобно любовникам. — В нашей жизни все кувырком».

Дидона смущенно утыкается лицом в его плечо.

— Прости, — произносит она.

— Тебе совершенно не за что извиняться. — Никандр и вправду отнюдь не выглядит расстроенным тем, как обернулась их встреча. — Вот, возьми мой плащ, — предлагает он, расстегивая булавку, и оглядывается на Амару. — То есть, может быть, вы обе им укроетесь?

— Думаю, мне лучше понести лампы.

Никандр заворачивает Дидону в свой плащ и неторопливо, не желая отпускать ее, разглаживает ткань на ее плечах.

— Я наберу воды, — говорит он, подходит к колодцу и начинает наполнять их ведро. Ему удается накачать воду вдвое быстрее, чем Амаре. Достав ведро девушек, он с лязгом опускает в колодец свое. — Вам опасно здесь быть. Зоскалес ни за что не отослал бы Саву на улицу в такой час.

— Зоскалес не Трасо, — отвечает Амара. — И не Феликс.

— Знаю. — Никандр вытаскивает второе ведро. — Простите. — Он смотрит на них обеих — укутанную в его плащ Дидону и застывшую с двумя светильниками Амару. — Хотелось бы мне, чтобы… Хотелось бы…

Они молча смотрят на него, ожидая, что он закончит фразу.

— Ты всего этого не заслужила, — говорит он Дидоне, словно забыв о присутствии Амары, и поднимает ведра. — Пожалуй, нам пора идти. Зоскалес вечно ворчит, если я слишком задерживаюсь.

Отдав Дидоне одну из масляных ламп, Амара отправляет ее вперед. Никандр идет следом, а она замыкает процессию, держа в руке второй, более яркий, светильник. Хотя один худощавый мужчина вряд ли сможет защитить их от воров, в сопровождении Никандра девушкам становится спокойнее.

Амара уже готовится проскользнуть в лупанарий через черный ход, чтобы ненадолго оставить подругу одну, но Дидона встает на пороге, преградив ей путь. Твердой, уже не дрожащей рукой она передает Амаре лампу и, сняв плащ, возвращает его Никандру. Она забирает у него ведро, пролив воду на свою обувь, и держит его перед собой, словно щит.

— Спасибо, — говорит она, не глядя ему в глаза.

Все трое стоят на пороге. Совершенно очевидно, что Никандр хочет обнять Дидону, поцеловать ее, что он готов на все, чтобы вернуть недавнюю сердечную близость. Но также очевидно, что момент упущен.

— Всегда пожалуйста, — отвечает он с кивком, разворачивается и идет назад в таверну.

Амара с грустью смотрит ему вслед.

— Кажется, он надеялся…

— Я знаю, на что он надеялся, — перебивает Дидона.

— Разве он тебе не нравится? По-моему, ты ему действительно небезразлична.

— Нравится.

— Так за чем же дело стало?

Дидона оборачивает к ней искаженное лицо.

— Прикосновения мужчин мне невыносимы. Все они кажутся мне похожими на Феликса. — Она крепко вцепляется в ведро. — Даже когда он заключил меня в объятия и мне хотелось обнять его в ответ, я боялась, что он причинит мне боль.

Открыв было рот, чтобы сказать, что Никандр никогда так не поступит, Амара осознает, что не знает этого наверняка. В конечном счете он ведь может оказаться таким же, как другие мужчины.

— Понимаю, — говорит она.

Они входят в лупанарий.

— Наконец-то! — восклицает Фабия, забирая у Дидоны ведро.

Выплеснув воду на пол, она начинает щеткой отодвигать рвоту ближе к двери. Какой-то мужчина, топтавшийся у входа, отскакивает от брызг.

— Разуй глаза, старая карга! — Он поднимает взгляд на Дидону и Амару. — Которая из вас моя?

Амаре кажется, будто она встречала этого мужчину уже тысячу раз, хотя его лицо ей незнакомо. Очередной грязный пьяница, вне всяких сомнений с грубыми руками. Она вспоминает, как много для нее значила доброта Крессы, развеявшая мрак в момент, когда она была охвачена страхом.

— Моя кубикула здесь, — произносит она, указывая на открытую дверь.

Мужчина неверной походкой идет по мокрому полу, уворачиваясь от быстро двигающейся из стороны в сторону щетки Фабии. Дидона наклоняется к ней и тихонько, чтобы он не услышал, говорит:

— Спасибо.

Клиент протискивается между ними, и Дидона отворачивается. Войдя в свою кубикулу вслед за ним, Амара задергивает занавеску. Он тяжело садится на кровать.

— Я Публий, — представляется он.

— Приятно познакомиться, Публий, — отвечает она. — Я Амара.

Она начинает с умышленной неспешностью раздеваться, но не чтобы распалить его, а чтобы дать себе небольшую отсрочку. Виктория бы сейчас ласково залепетала, чтобы вызвать в нем желание, но в этом нет необходимости. Публий восхищенно смотрит на ее обнаженное тело.

— Ты прекрасна, — говорит он.

Амаре становится почти жаль этого мужчину, не замечающего ее горькой ожесточенности. Она улыбается.

— Спасибо.

Подойдя к кровати, она опускается на колени, расстегивает на нем обувь и разувает его.

— Ты устал, — не подумав, произносит она.

— Весь день трудился в пекарне… — отвечает он.

Она продолжает его разувать. По крайней мере, он не такое чудовище, как те старые толстосумы из терм. При воспоминании о них у нее начинают гореть щеки. Все ее усилия принесли ей меньше денария. Если тот день ее чему-то и научил, то только тому, что богачи скупее бедняков. Амаре не верится, что ей хватало глупости думать, будто заведение, управляемое таким человеком, как Вибо, могло стать для нее путем к спасению.

Забираясь в кровать с Публием, она вспоминает, как договорилась о ссуде в форуме. Глядя, как Марцелла подписывает договор, она испытывала душевный подъем, нимало не омрачавшийся угрызениями совести. Она лежит покорно, как каменная, позволяя Публию себя целовать. Это она должна стараться доставить ему удовольствие, но он, похоже, не возражает. В ней вспыхивает гнев, вечно клокочущий в ее душе. Еще бы он возражал! Он должен радоваться, что ему вообще повезло к ней прикоснуться.

В ее ушах звучит голос Феликса: «Будь твоя воля, ты бы разорвала их всех на куски, правда?»

Но этот Публий, подручный пекаря, кажется неплохим человеком. Возможно, дома у него жена, семья. Готова ли она разорвать на куски его? Амаре даже не нужно задаваться этим вопросом. Она встает и опускает на своего запыхавшегося любовника мерцающий в оранжевом свете лампы взгляд. Если единственный путь к спасению требует работы с Феликсом, так тому и быть. Она пойдет на все.

Амару затягивает река женщин. Даже при всем желании она не смогла бы выбраться из потока. Их многоводная река выходит из берегов и заполняет проезжую дорогу. Грязь брызжет Амаре на ноги, но ей все равно. Шумная толпа поет и смеется, на запястьях и щиколотках звенят бубенцы. Сладкий аромат мяты смешивается с запахом пота. Она и подумать не могла, что в Помпеях так много проституток.

Вне поля зрения, во главе процессии, музыканты громко играют на флейтах, и кровь Амары пульсирует в такт мелодии. Она стискивает пальцы Дидоны. Сурьма, которой Амара подвела темно-карие глаза подруги, немного размазалась, отчего они выглядят еще больше. Ни одна из них прежде не видела празднований Виналий и уж тем более не принимала в них участия. Благовоспитанным девушкам не подобало ни присутствовать на апрельском празднестве шлюх и вина, ни даже следить за обрядами из окна.

Впрочем, зевак на улицах больше чем достаточно. Люди толпятся перед фасадами лавок и свешиваются с балконов, глазея на проходящих мимо женщин. По краям процессии, добиваясь поцелуев и распуская руки, околачиваются шумные пьяные мужчины. Даже не видя Феликса, Трасо и Галлия, Амара знает, что они стерегут свой товар из толпы. Как-никак, женщины здесь не только веселятся, но и продаются. В Помпеях все без исключения сводится к наживе.

— Не отставайте! — кричит Виктория, оглядываясь через плечо.

Почти обнаженная, она увенчала волосы миртом, любимым цветком Венеры. Амара знает, как много значит для Виктории этот день. Инфамия — лишение части гражданских прав вследствие бесчестья — ожидает их, даже если им удастся добиться свободы, и чувство несмываемого позора медленно разъедает проституток изнутри. Но во время Виналий привычный порядок переворачивается с ног на голову. Сегодня улицы принадлежат им. Никто не станет отрицать важность шлюх для самой могущественной покровительницы Помпеев.

— Взгляните на богиню! — произносит Бероника, показывая в сторону форума.

Теперь, когда дорога идет на подъем, девушкам удается хорошенько разглядеть гипсовую статую Венеры. Водруженная на платформу и увешанная гирляндами, она, как и подобает бессмертной, возвышается над толпой, покачиваясь на плечах рабов своего храма.

— Я попрошу ее помочь мне выйти за Галлия, — говорит Бероника, высматривая в толпе своего любовника. — Он купил мне розы в дар ей.

— Купил? Неужели? — спрашивает Амара.

— Ну, он сейчас их купит, — отвечает Бероника. — Как только доберемся до форума.

— Ему повезет, если торговцы еще не все распродали, — говорит Кресса.

Бероника не отвечает: заметив возлюбленного, она устремляется к краю процессии, чтобы быть поближе к нему.

— Что если Феликс увидит? — встревоженно нахмурившись, спрашивает Дидона. — Она не слишком-то таится.

— Вероятно, ему это только на руку, — говорит Кресса. — Все это безрассудство удерживает обоих от неповиновения.

В форуме их река наталкивается на человеческий берег. Лоточники с подносами на плечах просачиваются сквозь толпу, продавая все, от гирлянд до горячих пирожков. И, разумеется, вино. Венера не единственное божество, почитаемое во время Виналий: в этот день принято благодарить Юпитера за плодородные виноградники Кампании. Даже не видя алтаря, Амара знает, что верующие обливают его жертвенным вином, чтобы умилостивить самого сладострастного из богов. Правда, судя по поведению почитателей, большую часть вина они уже вылили себе в глотки. Те, кто еще не слишком пьян, при появлении женщин разражаются ликующими восклицаниями и устремляются к ним. Приток людей заставляет процессию остановиться. Музыканты впереди начинают играть еще громче, оттесняя толпу от богини. Кто-то крепко хватает Амару за руку, и она резко оборачивается. Феликс.

— Держись рядом, — говорит он, словно при желании она могла бы вырваться из его железной хватки.

— А как же остальные? — спрашивает она, внезапно поняв, что больше не видит ни Бероники, ни Виктории. Кресса оказалась под надзором Трасо.

— О них позаботится Галлий, — отвечает он, глядя на нее и Дидону сверху вниз. — Ваша забота — добраться до храма.

Они до боли медленно продвигаются вперед. Феликс следит, чтобы Амару не затоптали, но в его присутствии все ее воодушевление сходит на нет. Его направляющая ладонь по-хозяйски лежит у нее на плече, и короткое мгновение иллюзорной свободы сменяется унылой повседневностью. Веточки мяты и мирта уже увядают в ее потных пальцах. Ранним утром Фабия ходила покупать им подношения, но не принесла ни одной розы. По мнению Феликса, за них слишком дорого дерут.

Наконец богиня достигает узкой дороги, ведущей к храму. Гипсовая Венера, несомая рабами по неровным камням, ныряет и подпрыгивает. Женщины втискиваются в узкий проход следом за ней. Здесь грязь еще глубже. Амаре даже думать не хочется, из чего состоит хлюпающая под ее сандалиями мокрая слякоть; в густой толчее она не видит своих ног. Пройти через арку в храмовый комплекс не легче, чем через игольное ушко. По другую ее сторону дышится чуть вольнее.

Амара никогда прежде здесь не бывала. Участок огромен, размером с половину форума, и, хотя строительство самого храма еще не завершилось, огибающая его с трех сторон просторная колоннада как будто открывается в небеса. Стоя высоко на вершине холма, она, несмотря на толпу, видит блистающий изгиб бухты и голубую дымку гор. Она останавливается, словно завороженная. Впервые Амара увидела море в гавани Пирея, где дожидалась, что ее погрузят на торговое судно вместе с прочими товарами. Тогда вода выглядела темной и пугающей — жестоким царством чудовищ, не дававшим Одиссею вернуться домой. Подобным же образом разлучали с родиной и Амару. Но здесь, в Помпеях, море выглядит иначе. С этой высоты оно кажется обманчиво спокойным — зеркалом полированного серебра, отражающим небеса.

Музыка волынок и флейт заставляет ее снова перевести внимание на церемонию. Рабы подняли свою раскрашенную Венеру по ступеням на помост и поставили перед алтарем. Густая черная подводка делает обращенный на толпу взгляд богини любви внимательным и испытующим. За исключением золотых браслетов, обхватывающих ее руки, и висящих на шее гирлянд, она полностью обнажена. Возвышающийся за ее спиной храм похож на незаконченную раковину. Обычно поклоняющихся сюда не допускают, но жрецы, очевидно, надеются, что сегодняшние приношения побудят богиню благословить строительство. Амара мельком замечает притиснутых к Галлию Беронику и Викторию. Бероника льнет к своему возлюбленному и, к изумлению Амары, прижимает к щеке единственную розовую розу.

Волынщики снова затягивают пронзительную мелодию, возвещая начало церемонии. Ветер доносит до Амары дым, и она вдыхает сладкий коричный запах. Жрецы курят фимиам, делая подношения зерна и вина. Один из них неверно оценивает силу пламени, и служителю приходится вмешаться, чтобы защитить богиню от летящих искр. В толпе ропщут и встревоженно переглядываются: «Дурное знамение…» Амара поднимает глаза на Феликса, но его лицо остается бесстрастным. Должно быть, он не особенно богобоязнен, иначе купил бы им гирлянды получше.

Женщин призывают к ступеням. На мгновение Амаре кажется, что Феликс тоже пойдет, но он отпускает ее руку и жестом велит ей и Дидоне идти вперед. К ним, шевеля губами в молитве, присоединяется Кресса, и они рука об руку подходят к подножию лестницы. Амара гадает, чего просит у богини Кресса. Она опускает взгляд на собственное смятое подношение. В детстве она никогда не молилась никому, кроме Афины; она не знает, о чем попросить свою новую покровительницу, и вообще не слишком верит в богов.

Подножие сторожат храмовые рабы, чтобы не в меру ревностные поклоняющиеся не подступали слишком близко к алтарю. Кое-кто из женщин со слезами возводит руки к статуе, наслаждаясь моментом, другие просто бросают веточку и уходят. Виктория и Бероника уже впереди. Бероника с такой силой бросает Венере розу, что один из служителей ее укоряет. На редкость притихшая Виктория расплетает волосы, целует свой миртовый венок и роняет его на ступени. Кресса отпускает руку Амары и проталкивается вперед. Амара и Дидона мешкают в нерешительности.

— Что попросим? — шепотом спрашивает Дидона.

Амара поднимает взгляд на Венеру. Она впервые оказалась так близко к статуе. Эти накрашенные глаза, черные и широко расставленные, выглядят не только внимательными, но и злыми. «Она не только богиня любви, — думает Амара. — Она божество, повергающее мужчин в безумие, истребительница воинов, виновница падения Трои».

— Попросим власти над мужчинами.

Амара тянет Дидону ближе к ступеням. Взяв свою веточку обеими руками, она давит ее в пальцах, чтобы высвободить аромат. «О великая Афродита! Сделай так, чтобы мужчины падали к моим ногам так же, как падает на твой алтарь это подношение. Дай мне познать власть любви, пусть даже я никогда не узнаю ее сладость». Амара бросает смятую гирлянду на растущую груду подношений, принесенных отчаявшимися помпейскими шлюхами.

Женщины Феликса медлят у входа в форум, пытаясь решить, куда им отправиться. Виналии завладели городом, подобно лихорадке. Кругом стоят выпивающие компании, уличные музыканты и актеры подогревают веселье, вытягивая прохожих танцевать. За прилавками на краю площади трудятся торговцы вином, заботясь, чтобы в горле не пересохло ни у одного гуляки. Хозяин разрешил своим волчицам отдыхать до вечера — такая свобода им и не снилась. Будто в подтверждение своего решения, он уже предоставил их самим себе и удалился, присоединившись к какой-то группе мужчин. Амара не знает, куда податься.

— Что стоите как истуканы? — говорит Кресса, подталкивая их к ближайшему торговцу вином. — Развлекайтесь в свое удовольствие!

Купив себе две фляжки вина, она тут же опустошает первую, а вторую приберегает на потом.

— Возьмем одну на двоих? — предлагает Амара.

Вино стоит дорого: торговцы, очевидно, закладывают в цену попавшую в западню публику и утрату некоторых фляжек. Даже в праздник Амаре не хочется расставаться с деньгами, которые можно было бы отложить на будущее. Выпить еще успеется, когда она обретет свободу.

— Я заплачу за следующую, — соглашается Дидона, и Амара берет фляжку с протянутого торговцем подноса.

— Не будьте такими занудами! — Виктория со смехом закатывает глаза, толкая ее локтем. — Поживите всласть! Что вы как старухи!..

Она демонстративно покупает себе выпить и расплачивается с торговцем.

— Вот это настрой, богиня! — говорит тот, оглядывая ее с ног до головы. Вокруг груди и бедер Виктории повязаны две тонкие полоски ткани. Ее ноги и талия обнажены. — Нечасто мне везет напоить саму Венеру, — продолжает он, причмокивая. — Следующую фляжку подарю за поцелуй.

— По рукам! — соглашается Виктория. Она опустошает фляжку и со стуком опускает ее на поднос, взволновав темную жидкость в других кувшинах.

— А ты не промах.

— Ну, поцеловать тебя или как? — Торговец с предвкушением тянется к ней, но Виктория отступает. — Сначала вино. — Она показывает на Амару. — Моя подруга его подержит.

Он повинуется и, протягивая поднос, другой рукой хватает Викторию. Не успевает Амара ее предостеречь, как торговец дергает за узел на спине Виктории, пытаясь обнажить ее грудь. Та отталкивает его, и он выпускает ее, испугавшись за сохранность своего подноса.

Виктория смеется.

— Мои прелести обойдутся тебе дороже, чем фляжка вина, — говорит она, подтягивая ткань на место. — Если будешь в настроении, найди меня вечером в «Волчьем логове». Если, конечно, можешь меня себе позволить. — Она забирает у Амары вино и втроем с подругами смешивается с толпой. — В дни Виналий это лучший способ разжиться выпивкой, — наставляет она девушек. — Так не придется платить больше раза.

— Бероника, похоже, вообще не тратится, — говорит Дидона. — Я только что видела, как Галлий купил ей фляжку.

— Еще бы, — отвечает Виктория. — Она столько раз давала ему задарма!

Они останавливаются, присоединившись к небольшой толпе, собравшейся вокруг флейтиста. Под музыку танцует какая-то женщина; опустившись на землю, она качает задом и бедрами. Мужчины хлопают и разражаются восторженными криками.

— Драука! — восклицает Виктория.

Еще с минуту они молча наблюдают за ее танцем, но Виктории не стоится на месте.

— Ну-ка возьми. — Она возвращает Амаре свою фляжку, проталкивается в центр круга, не обращая внимания на шиканье, и встает напротив соперницы. — Я научу тебя двигаться, сука!

Виктория решительно пускается в пляс, извиваясь и вращая тазом под выкрики зрителей. Драука после секундного промедления присоединяется к сопернице. Флейтист ускоряет темп. Казалось бы, угнаться за мелодией невозможно, но танцовщицы не отстают. Один из мужчин обливает девушек вином. Его примеру с подбадривающими возгласами следуют остальные. Сейчас, танцуя с яростью настоящих волчиц, Виктория и Драука похожи не на шлюх, а скорее на неистовствующих вакханок, готовых разорвать друг друга на куски.

— Вот вы где! — К ним направляется разрумянившаяся, гирляндой обвившаяся вокруг Галлия Бероника. Следом за ними с небольшим букетом роз тащится Никандр. — Мы вас уже обыскались! — Бероника встает на цыпочки, чтобы разглядеть, из-за чего шум, и узнает Викторию. — Ну и кривляка! Подумать только, она сорвала с себя всю одежду! Тебе это нравится? — встревоженно обращается она к Галлию. — Если хочешь, я могу станцевать так для тебя. Хочешь? Тебя такое заводит?

Вместо ответа тот сжимает ее в объятиях и засовывает язык ей в горло.

Сообразив, что эти двое еще не скоро оторвутся друг от друга, чтобы отдышаться, Никандр проталкивается вперед.

— Это тебе, — говорит он Дидоне.

— Спасибо. — Она берет розы и прижимает их к сердцу. — Ты всегда так добр.

— Я на минутку, — бормочет Амара, наполовину ожидая, что Дидона попытается ее остановить.

Однако, судя по всему, то ли сдобренное медом вино, то ли праздничная атмосфера помогли ее подруге побороть застенчивость. Она с удовольствием видит, что Дидона улыбается, а Никандр, нагнувшись, говорит что-то ей на ухо.

Амара идет куда глаза глядят. Она медленно бредет через площадь, попивая из отданной ей Викторией фляжки и подчас останавливаясь послушать музыкантов. Возможно, ей встретится и Сальвий со своей флейтой.

Давка здесь не такая сильная, как в процессии. Шум множества соревнующихся музыкантов, одобрительные восклицания и смех эхом отскакивают от камня и поднимаются в теплый воздух, подобно подношению богам. Никогда прежде Амара не бывала в толпе совершенно одна. Она мельком, не привлекая нежелательного внимания, поглядывает на прохожих. Была ли она близка с кем-то из этих мужчин? Сложно сказать. В лупанарии она старается не обращать внимания на лица.

Амара ускоряет шаг и, не желая слишком удаляться от подруг, направляется назад — туда, где оставила Дидону. Она настолько сосредоточена на своей цели, что едва не упускает Менандра. Тот идет в ее сторону, оглядывая всех встречных женщин и озабоченно наморщив лоб. Наконец он замечает ее.

— Вот ты где! — восклицает он с посветлевшим лицом. — Так и знал, что тебя найду.

Его нескрываемая радость согревает ее, будто вино.

— Готова поспорить, ты говоришь это всем женщинам на Виналиях, — смеется она.

— Ты знаешь, что это не так, Тимарета.

Звук греческой речи, как всегда, приводит ее в волнение.

— Наверное, Рустик — великодушный хозяин, раз отпустил тебя свободно гулять на празднике вина, — произносит она.

— Да, но его великодушие небезгранично. У меня есть всего час, не больше.

Не в силах отвести взгляд от его лица, Амара вспоминает свою молитву Венере-Афродите. «Дай мне познать власть любви, пусть даже я никогда не узнаю ее сладость». Возможно, богиня наказывает ее за гордыню.

— Так не будем же тратить время понапрасну, — говорит она, протягивая руку Менандру.

Влекомые потоком общего счастья, они рука об руку идут сквозь толпу куда глаза глядят.

— С тех пор как мы виделись последний раз, я трижды бывал в «Воробье», — прерывает молчание Менандр. — Я проводил там каждый свободный вечер. Трактирщик сказал мне, что тебя можно застать там только днем.

— Но ты все равно продолжал туда ходить?

— Конечно! Слабая надежда на нашу встречу лучше, чем никакой.

Мысль о том, что Менандр ждал ее совсем рядом, прямо через дорогу, а она не имела возможности прийти, кажется почти невыносимой.

— Жаль, что меня там не было, — говорит Амара.

— Твой хозяин дает тебе отдых во время игр? Наверняка дает, ведь по традиции в первой июльской игре дозволено участвовать и рабам.

— В июльской игре? — в ужасе переспрашивает Амара при мысли о том, что их следующее свидание состоится так нескоро.

— Неужели ты не можешь потерпеть ради меня?

Она понимает, что афинянин ее дразнит. В их первую встречу он с тем же самоуверенным видом провозгласил, что лампа в ее руках принадлежит ему. Она улыбается, не желая слишком легко признавать свои чувства:

— Да, возможно, хозяин отпустит меня на игру.

Они достигают конца форума. Музыкант наигрывает на лире медленную печальную мелодию. Амара наблюдает за ним, воображая дрожание струн под своими пальцами.

— Раньше я тоже играла, — говорит она. — Вечерами отец любил слушать мое пение. Но только в кругу семьи, — добавляет она в надежде, что Менандр поймет: в отличие от Помпеев, в Греции она была добропорядочной девушкой.

— Почему бы тебе не одолжить у него лиру?

Амара смеется, приняв его предложение за шутку.

— А что такого? — настаивает он. — Сегодня же Виналии. Ты вправе просить о чем угодно.

Растерявшаяся Амара вовремя замечает стоящую в одиночестве Дидону. Бероники и Галлия нигде не видно.

— Вон моя подруга, — говорит она, показывая на девушку. — Давай подойдем.

— Я ее помню, — отвечает он. — У нее прекрасный голос.

Амара заново представляет их друг другу. К ее облегчению, Дидона делает вид, что его не помнит. Он ни за что бы не догадался, что они посвятили обсуждению его имени и характера больше времени, чем жрецы посвящают гаданию по внутренностям животных.

— А где же Никандр? — спрашивает она.

— У него была всего пара минут. Он пришел, только чтобы вручить мне цветы.

Музыкант принимается играть песню повеселее. Влюбленная пара рядом с ними обрадованно вскрикивает и начинает танцевать. Дидона раскачивается под музыку, прижимая к груди розы.

— Мне тоже скоро придется уйти. — Менандр смотрит на Амару. — Подаришь мне один танец?

— Я не умею… — Она вспоминает, как еще на родине с детской радостью кружилась в танце с кузинами на семейной свадьбе. — Я всегда танцевала только с женщинами.

Он берет ее за руки и подводит поближе к лире.

— Все пьяны, — произносит он. — Будем импровизировать.

Она колеблется, но хлопанье, топанье и пляски слишком заразительны. Амара и Менандр берутся за руки, вертятся, останавливаются и хлопают все быстрее и быстрее, пока она с хохотом не падает ему на шею. Закончив мелодию, музыкант выразительно вытягивает перед собой руку с лирой и кланяется.

— Давай, попроси его, — говорит Менандр. — Хочу перед уходом послушать твою игру.

С тоской поглядев на лиру, она качает головой:

— Не могу.

Менандр отпускает ее, подходит к музыканту и, поприветствовав его, указывает в ее сторону. После короткого обмена фразами музыкант кивает и подзывает ее к себе.

— Разве я мог отказать в такой просьбе? — по-гречески обращается к ней музыкант при ее приближении. Амара смотрит на Менандра, гадая, что он мог сказать. — Конечно, сыграй. — Он протягивает ей свой инструмент.

В первое мгновение Амара не испытывает ничего, кроме паники. В памяти пусто, она не может припомнить ни одной мелодии, ни единой ноты. Подняв взгляд, она видит перед собой любопытные лица зевак, желающих послушать ее игру. Среди них и ее подруга Дидона.

— Спой со мной! — с отчаянием в голосе просит ее Амара.

Дидона торопливо подходит к ней.

— Что ты творишь? — шепотом спрашивает она. — Нам нельзя здесь петь!

— Как насчет любовной песенки, которой научил нас Сальвий? — При мысли о том, чтобы вернуть лиру, так и не сыграв, у Амары начинают гореть щеки.

— Я позабыла слова… — возражает Дидона, но Амара уже перебирает струны плектром.

Первые ноты поражают ее слух своей неблагозвучностью. Это незнакомый инструмент со всего лишь семью струнами вместо десяти, и ей не сразу удается подобрать аккорды кампанийской народной песни. Сосредоточившись на музыке, она забывает и о толпе, и даже о Менандре. С каждым прикосновением к струнам ее уверенность понемногу растет, и мелодия звучит все слаще. Она запевает первый куплет и, к своему облегчению, слышит вторящий голос Дидоны.

Толпа хлопает, и несколько человек начинают подпевать, напоминая волчицам слова. Амара чувствует, что Менандр улыбается и ободряюще кивает, но ей сложно не потерять его из виду за топающими и кружащимися парами. Вместо этого она смотрит на Дидону. Пение придало девушке необычайной уверенности, и она держится со смелостью, которой никогда не позволяла себе на городских улицах. Амара ловит ее взгляд, и девушки начинают петь, обращаясь друг к другу. Даже исполненная в унисон, их песня превращается в беседу, переглядку, порыв чувства. Они повторяют песню, но на сей раз, когда Дидона исполняет партию пастуха, Амара сохраняет молчание, и подруга понятливо оставляет за ней партию его возлюбленной. Девушки устраивают целое комическое представление: Дидона все более жалостно умоляет о снисхождении, а Амара высокомерно отвергает ее чувства. В конце концов Дидона изображает гибель от разбитого сердца, и по небольшой толпе пробегает смех.

Амара тоже смеется и ищет взглядом Менандра в надежде, что ему понравилась ее игра. Его нигде не видно. Отсутствие афинянина больно задевает ее, но она слишком захвачена происходящим, чтобы предаваться грусти. Двое молодых людей в первом ряду хлопают и скандируют, требуя спеть еще одну песню. Им вторят другие. Амара вглядывается в толпу, в обращенные к ней лица. Никогда прежде она не чувствовала такой власти. Кажется, будто она способна по собственной прихоти вселять в людей надежды, усмирять их желания или давать им волю. Она кланяется.

— Мы почитаем богиню любви, — громко говорит она. — Возможно, вы позволите нам спеть гимн нашей повелительнице Афродите? — Она не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть свой иностранный акцент, намеренно называя Венеру греческим именем. Двое мужчин в первом ряду одобрительно покрикивают, и Амара вполголоса обращается к Дидоне:

— Если я спою тебе куплет по-гречески, сможешь повторить его строка за строкой?

— Думаю, да.

Амара ударяет плектром по струнам, беря быстрые, настойчивые аккорды. Ноты почти мгновенно переносят ее в дом Кремеса, где он в свете ламп смотрел на нее с жадностью лиса, ожидающего, когда оступится добыча. Это не одна из песен, выученных ею в детстве. Память о прошлом отзывается горечью. Вообразив, что все еще стоит у ног раскрашенной статуи Венеры, Амара набирает воздуха и вспоминает сладкий аромат раздавленного в пальцах мирта.

Дидона внимательно слушает и, ни на миг не сводя глаз с лица Амары, приглушенно, нараспев повторяет за ней каждую строку. Этот гимн мало напоминает разудалую застольную песню, но настроенные повеселиться слушатели раскачиваются под музыку, а некоторые даже хлопают в такт.

На втором куплете один из молодых людей неожиданно издает возглас узнавания и хлопает товарища по спине. Амара присматривается к ним повнимательнее. Плащ одного из них застегнут дорогой бронзовой брошью, инкрустированной красными камнями. Амара с улыбкой подзывает их к себе. Оба они пьяны, но не до бесчувствия, и ее кокетство не остается незамеченным. Они с развязными выкриками подходят немного ближе. Из-за их спин показывается более знакомая фигура — не Менандр, а Феликс. Пообок от него стоит Трасо, наблюдая за ними с Дидоной с выражением, которое, будь на его месте кто-то другой, можно было бы принять за восхищение. Возможно, он наконец-то понял, чего они стоят на самом деле.

Они доходят до последнего куплета, и, как она и надеялась, двое молодых людей проталкиваются вперед.

— Сапфо? — спрашивает один из них, положив ладонь ей на плечо. — Не слишком ли возвышенно для Виналий? Чьи вы?

Феликс вклинивается между ними быстро, как дым.

— Эти девушки принадлежат мне, — с низким поклоном говорит он.

Амара никогда прежде не видела, как он разговаривает с мужчинами своего класса. Хотя он сложен изящнее, чем эти пьяницы, она точно уверена, кто из троих победил бы в кулачном бою.

— В самый раз для Зоила, тебе не кажется? — спрашивает мужчина товарища, почти не обращая внимания на ее хозяина.

Тот с истерическим смехом хлопает себя по бедрам.

— Несомненно, Квинт! Несомненно!

Квинт одаряет Феликса улыбкой, приберегаемой богачами для прислуги.

— Сколько стоит снять обеих на вечер?

— На всю ночь? — переспрашивает Феликс.

Амара понимает, что он тянет время, прикидывая, какую цену заломить с этих толстосумов. Она чувствует, как Дидона прижимается к ней своим теплым телом. Во время этих переговоров им надлежит сохранять молчание, но речь не единственный способ общения. Она быстро потирает большой палец об указательный.

— Конечно, на всю ночь, приятель! Мы хотим, чтобы они украсили собой пир нашего глубокоуважаемого друга! — Его спутник снова разражается раскатистым смехом. — Ты, должно быть, слышал о Зоиле? — с ухмылкой продолжает Квинт. — Это самый выдающийся вольноотпущенник в Помпеях.

Феликс и сам вольноотпущенник. Амара подозревает, что ни в родословной Квинта, ни в родословной его товарища нет ни единого раба. Ее хозяин любезно кивает.

— Для такого замечательного человека, — говорит он, — пятьдесят денариев.

— Договорились, — не дрогнув, отвечает мужчина по имени Квинт.

— Разумеется, если вы захотите послушать игру на лире, — добавляет Феликс, — это обойдется вам еще в двадцать денариев.

Даже Квинт не настолько глуп, чтобы не замечать, что его надувают, но он явно не желает торговаться, словно бакалейщик.

— Что ж, хорошо, — отвечает он. — Двадцать денариев можешь получить авансом, остальное — потом.

Теперь колеблется уже Феликс. Амара надеется, что он не вытащит восковую табличку и не станет настаивать, чтобы мужчины кровью подписали обязательство выплатить ему остаток суммы. Они с Дидоной не заработали бы двадцати денариев за целую ночь в лупанарии. Кроме того, должен же он понимать, что для таких людей достаточным залогом является их доброе имя! Феликс снова отвешивает поклон.

— Рад услужить таким благородным покупателям.

Квинт щелкает пальцами, и к нему спешат несколько мужчин из толпы. Само собой, эта парочка никуда не ходит без свиты рабов-телохранителей.

— Двадцать денариев этому господину, — распоряжается он с нарочитым ударением на последнее слово, кивая на Феликса, и старейший раб достает из-под плаща надежно спрятанный кошель.

Трасо встает в шеренгу появившихся рабов, заслоняя от взглядов передачу денег. Амара замечает за их спинами музыканта, с любопытством вытянувшего шею. Он больше не улыбается ей. Рядом стоит Галлий, должно быть, уже договорившийся, чтобы тот отдал им свою лиру. Остается лишь надеяться, что в основе сделки лежали обещания, а не угрозы.

— Квинт Фабий Прокул, — говорит их временный хозяин, показывая Феликсу перстень с печатью. — Куда мне послать оплату?

— Вольноотпущеннику Гаю Теренцию Феликсу в заведение напротив трактира «Слон».

— В «Волчье логово»? — Квинт чуть не задыхается от хохота. — Марк! Мы заключили сделку с городским лупанарием! То-то посмеются остальные, когда я расскажу, что мы привели к Зоилу волчиц!

Феликс не пытается вступиться за свое дело. Несомненно, щедрые посулы покупателей оказались достаточным утешением для его уязвленной гордости. Амара знает, что ей тоже не следует произносить ни слова, но ей хочется напомнить мужчинам о своем присутствии.

— Надеюсь, нам все же удастся вам угодить. — Она опускает голову, исподлобья глядя на мужчин сквозь темные ресницы. — Мы желаем лишь служить.

— Милашки. — Марк приобнимает ее и Дидону, дыша вином им в лицо. — Вы безупречны.

Они идут к дому Зоила по окутанным вечерней мглой улицам. На фоне оранжевого неба темнеют очертания каменных зданий. Амара была удивлена тем, сколько человек в толпе оказались рабами Марка и Квинта. Шестеро из них молчаливым защитным отрядом следуют за ними, а еще двое идут впереди с масляными лампами. Квинт ведет под руку ее, а Марк заявил права на Дидону.

— Как вы оказались под началом этого подобострастного сутенеришки? — спрашивает Квинт, помогая ей ступить на камень для перехода. — Вы обе такие красотки. Да еще и с чудесными голосами.

— Спасибо, — отвечает Амара. Хула в адрес Феликса вызывает у нее странное чувство. Она внезапно понимает, что при всей своей ненависти отчасти отождествляет себя с ним. Как-никак он ее хозяин. — Когда-то я была свободной. В Аттике. Мой отец был врачом из Афидны.

— Вряд ли ты научилась песням Сапфо от папочки, — замечает он, вскинув бровь.

— Нет. Я выучила их, когда была конкубиной.

— Да, не сомневаюсь, что ты знаешь множество фокусов. — Он останавливается и вглядывается в ее лицо. Шедшие впереди рабы, внимательные к каждому движению своего хозяина, застывают как вкопанные. — Тебе когда-нибудь говорили, какие у тебя прекрасные губы? Красные, как сердцевина граната.

Поняв, в какой роли он хочет ее видеть, Амара с улыбкой одаряет его многообещающим взглядом темных глаз.

— Эй! — возмущается Марк, стукнув приятеля кулаком в спину, чтобы прервать их поцелуй. — Мы уже опаздываем к Зоилу.

— Проклятие! Да у тебя в охапке одна из самых красивых шлюх, которых я когда-либо видел! — отвечает Квинт, снова тронувшись с места. — Тебе повезло, что я взял эту. — Он поворачивается к Амаре, выражая извинения пожатием плечами. — Без обид. Она красивее тебя. Но у тебя более сексуальный рот. Мне это нравится.

— А ты смелый, — со смехом отзывается Амара. — Мне тоже это нравится.

Квинт поджимает губы от удовольствия. Ее всегда поражало, с какой готовностью мужчины принимают лесть от проституток. Впрочем, в данном случае это не полная ложь. Марк и Квинт разительно отличаются от богачей из терм. Без сомнения, в конце ночи они потребуют тех же услуг, но сегодня прелюдией станет целый вечер увеселений, бесед и пения. Ее сердце ускоряет бег, и она с трепетом оглядывается на рабов, несущих ее лиру. Давно она не чувствовала себя настолько живой.

Дойдя до конца виа Венерия, они попадают в менее престижный квартал города неподалеку от палестры. Двое несущих лампы рабов останавливаются перед высоким дверным проемом. Тяжелые деревянные двери распахнуты, пропуская слабый свет, падающий на мраморное крыльцо.

— Как бы нам это провернуть? — спрашивает Квинт Марка. — Одежда тоже часть шутки, но, пожалуй, выйдет даже смешнее, если он не сообразит, кто они такие.

— А его жена не разозлится, если мы явимся с двумя голыми девицами? — Марк нервно поглядывает на Дидону.

Амара гадает, о чем разговаривали эти двое по пути из форума.

— Сегодня ведь Виналии! Девушкам положено быть обнаженными! — возражает Квинт и поворачивается к Амаре. — А что думаешь ты?

Оба мужчины смотрят на нее в ожидании ответа. Она на минуту задумывается. Да, они с Дидоной одеты в яркие цвета, но дешевая ткань выдает их с головой. В Помпеях нет большего преступления, чем бедность. Войдя обнаженными, они тотчас изобличат себя как проститутки, но, возможно, не подвергнутся полному презрению. Она с немым вопросом наклоняет голову в сторону Дидоны. Та едва заметно пожимает плечами в ответ. Амара широко улыбается Квинту:

— Я считаю, надо идти голыми.

Взвизгнув от удовольствия, он помогает ей снять плащ и протягивает его одному из многострадальных рабов, принадлежащих к его свите. Затем он принимается за ее тогу и, дважды потянув за полу, раздевает ее догола. Амара узнает в рабе, держащем ее одежды, старика с кошелем. Он отводит глаза.

— Ты уверена? — спрашивает Марк Дидону, расстегивая ее брошь неловкими от вина пальцами. — Ты точно не против?

— Спасибо за беспокойство, — опустив голову, говорит Дидона и выскальзывает из тоги.

— Идеально. — Квинт переводит взгляд с одной девушки на другую. Обе они нагишом стоят на пороге дома, дрожа от холода. — Пошли.

Пройдя по узкому коридору, выложенному изящной черно-белой мозаикой с изображением рычащего пса, они оказываются в самом просторном атриуме, который Амара когда-либо видела. Он по крайней мере впятеро превосходит в размерах атриум в доме Кремеса, а больше ей и сравнить не с чем. Мозаика еще более замысловатыми узорами перетекает в другие темные покои, окружающие прихожую. Возле большого бассейна, собирающего дождевую воду, стоит стол из чистого серебра. Его гладкая поверхность сияет под лунным светом, падающим из проема в центре крыши, а тусклое отражение дрожит в воде. На столе грудой свалены другие ценные предметы: кубки, тарелки и лампы, многие из которых похожи на золотые. Амара понимает, что их стоимость в несколько раз превосходит цену, заплаченную за нее Феликсом.

За ее спиной рабы их новых хозяев объясняются с привратником Зоила, убеждая его, что пришедшие — приглашенные гости. Голос привратника звучит недовольно. Несомненно, две обнаженные женщины вызвали его подозрения. Она слышит, как спорящие несколько раз шепотом повторяют слово «актрисы».

— Сюда, — с небрежным взмахом руки говорит Квинт, словно провожая их в собственный дом. — Хозяин будет в столовой со своими гостями.

Амара подавляет порыв пройти по краешку атриума и, стиснув челюсти, чтобы не стучали зубы, с напускной уверенностью следует за Квинтом. Стоит им приблизиться к мраморному бассейну и столу, ломящемуся под тяжестью кубков, как раздается свирепый лай. Едва не свалившись в воду от испуга, девушки хватаются друг за друга. Оглянувшись, Амара видит собаку, рвущуюся с прикованной к противоположной стене цепи. Привратник криком велит собаке замолчать.

Марк и Квинт смеются.

— Идеально, — говорит Квинт и сильно хлопает ее по заду жестом, напоминающим о Феликсе. — Вы, девочки, абсолютно идеальны!

Этот богатей нравится Амаре все меньше и меньше. Она с немеркнущей улыбкой выпрямляет спину, не желая на весь вечер становиться предметом шуток.

Они обходят огромный сад по расписной колоннаде, мельком выхватывая взглядами сцены из мифов о Геракле. Посреди лужайки стоит освещенный подвесными светильниками фонтан. Его брызги падают во тьму, будто звезды.

— Вот так местечко… — шепчет ей Дидона. — Куда же мы попали?

— Ну как, дамы, нравится вам дом? — спрашивает Марк.

— Он прекрасен, — отвечает Амара.

— Зоил — вольноотпущенник, — говорит Квинт, с нескрываемым презрением подчеркивая последнее слово. — Кто знает, возможно, однажды и вы получите свободу и обзаведетесь таким же.

Богатый, но безвкусный особняк, способный произвести впечатление лишь на шлюх. Как ни тошно Амаре это признавать, смысл их визита не может быть яснее: их с Дидоной появление должно оскорбить хозяина дома, продемонстрировав ему его собственную ничтожность. Ее щеки горят в темноте. Кем бы ни был этот Зоил, она приложит все усилия, чтобы не навлечь позор ни на него, ни на себя.

Они переходят в еще более необъятный сад, окруженный стенами и густо засаженный платанами. Он ярко освещен, и, даже не имея проводником Квинта, девушки смогли бы сориентироваться по нарастающему шуму смеха и разговоров. Столы установлены в дальней части сада, наполовину под открытым небом, наполовину в расписанной под пещеру зале. На ложах, расставленных по берегам двух искусственных ручейков, сидят и возлежат пирующие.

— Зоил, дружище! — манерно восклицает Квинт, напоминая карикатуру на представителей своего класса, и подходит к ложу хозяина. — Мне ужасно жаль, что мы опоздали. К нашему глубокому сожалению, мой отец не смог прийти, но по его настоянию мы привели для твоего развлечения двух его самых любимых актрисок. С кем, как не с этими чаровницами, отмечать Виналии?

Застольные разговоры стихают. До слуха Амары доносятся смешки и ропот пирующих. Она стоит с гордо поднятой головой, глядя прямо перед собой и стараясь не обращать внимания на бешеный стук своего сердца.

В воображении Амары не создалось ясного представления о Зоиле, но лежащий перед ней человек не имеет ничего общего с образом, подсказанным ей фантазией. Он и в самом деле облачен в дорогие ткани, однако нервные бегающие глаза и тонкий рот, подергивающийся, будто у жующего козла, оказываются полной противоположностью ее ожиданиям. Мужчина, в замешательстве наморщив лицо, смотрит на нее и Дидону. Амара готова провалиться под землю от стыда.

— Ах, как это любезно, — выдавливает он наконец. — Как любезно со стороны добрых молодых людей, не правда ли, любовь моя? Привести актрис — это так современно, не так ли, Фортуната?

От Фортунаты, полулежащей рядом с Зоилом, не укрылось оскорбление, нанесенное ее мужу. Заостренные черты ее умного лица портит густой слой макияжа, сбившийся складками на лбу. «Рабские стигмы[19]», — догадывается Амара. Должно быть, Фортуната пытается замазать следы былого унижения.

— Да, супруг мой, — громким голосом говорит она. — Очень современно.

Кое-кто из собравшихся смеется. Фортуната холодно улыбается двум своим новым гостям, полностью игнорируя обнаженных девушек. Квинт отвечает ей улыбкой, но Марку хватает совести смутиться. Зоил раздраженно отмахивается от жены.

— Вы уж простите Фортунату, — подобострастно извиняется он. — Она довольно старомодна. Прошу, передай своему отцу, что для меня это великая честь. Надеюсь, вскоре он удостоит меня визитом и примет мою благодарность лично.

— Ты должен позволить им для себя спеть, — настаивает Квинт. — Ничто не доставит им большего удовольствия, чем знать, что они тебе угодили.

— Хорошо-хорошо, — говорит Зоил, без особого воодушевления глядя на Амару и Дидону. — Но сначала вы должны насладиться особым блюдом от моего нового повара. Его как раз сейчас подадут.

Раб в ярко-зеленых шелках суетливо провожает их к огромному пустому ложу. Амара с болью понимает, что им уготованы самые почетные места. Должно быть, Зоил действительно желал произвести впечатление на отца Квинта. Мужчины растягиваются на обложенной подушками лежанке, и Амара и Дидона присаживаются рядом с ними. Она чувствует, что взгляды ближайших гостей устремлены на них. «Мне не стыдно», — твердит она себе, когда Квинт проводит ладонью по ее груди и боку. Другой раб, облаченный в такие же ядовито-зеленые одежды, что и предыдущий, появляется с серебряным подносом и раздает им всем бокалы вина.

— Видел лицо Фортунаты? — шепотом спрашивает Квинт Марка, отхлебывая из бокала. — Зазнавшаяся выскочка.

Марк, оказавшийся на безопасном расстоянии от гнева хозяйки, угодливо посмеивается. Амара сжимает свой бокал. Квинт массирует пальцами ее талию.

— Пей, дорогая, это самое дорогое фалернское, которое я когда-либо пробовал.

— Две тысячи сестерциев за кувшин, — громко говорит краснолицый пожилой мужчина, устроившийся на соседней лежанке. — Здесь подают только отменное вино. У Зоила лучший дом в городе. Готов поспорить, тебя немало обрадовало его приглашение. Жаль, твой старик-отец не смог прийти.

Квинт закатывает глаза, а Марк фыркает в свой бокал.

— Значит, теперь мода на актрис? — продолжает захмелевший мужчина, не замечая их презрения. — Должен сказать, тут я на стороне Фортунаты. По-моему, это слишком уж современно даже для Виналий.

— Разве сама Фортуната не была когда-то актрисой? — спрашивает Марк.

— Не знаю, кто тебе такое сказал! — возмущается старик. — Она почтенная вольноотпущенница. Отметины… Согласен, прискорбно… Но это у нее с детства. Еще до того, как она попала в дом к старому владельцу. Я имею в виду владельца Зоила, старого Амплиата.

Амара поднимает взгляд на ложе хозяев дома. Каскад падает в украшенный резными дельфинами желоб у них под ногами. Значит, Фортунату клеймили еще девочкой. Что же это было за детство? Остается лишь надеяться, что сейчас бывшая рабыня вовсю наслаждается своим богатством.

— Правда? — спрашивает Квинт. — Как занятно.

— Он ведь мог на ней и не жениться. Я про Зоила. Но знаете, что он мне сказал? — Мужчина осоловело наклоняется к ним поближе, едва не валясь с лежанки. — «Нисий, — говорит, — я не мог спокойно смотреть, как мужчины за ужином вытирают свои грязные руки об одежды моей Фортунаты, будто она треклятая салфетка. Конечно, я ее освободил, конечно, я на ней женился». — Нисий нетвердой рукой поднимает тост. — Золотые слова! Вот это, я понимаю, любовь.

— Прекрасно, — бормочет Марк.

Амара чувствует, как сидящий рядом Квинт всем телом сотрясается от смеха.

— Я знаю много песен о любви, — говорит она, — но даже в них редко услышишь о столь глубокой преданности.

— Ты права, так и есть, — горячо кивает Нисий. — Это правда.

Марку приходится скрыть хохот за приступом кашля. Квинт наклоняется к ней и выдыхает ей на ухо:

— Умничка.

Амара, изогнувшись, улыбается ему. Теперь ей наконец стало ясно, как угодить всем гостям на этом празднестве. Квинт слишком невежествен, чтобы понять, что она говорит искренне. Она может безбоязненно оказывать почтение хозяину дома: мужчины, которые привели ее, просто-напросто примут ее слова за насмешку. Несколько расслабившись, Амара постукивает Дидону по плечу и шепотом произносит:

— Только погляди, что тут творится!

Она смотрит на других гостей, возлежащих на ложах у кромки воды. Десятки ярко пылающих масляных светильников источают такой жар, что она почти радуется своей наготе. Все остальные гости укутаны с ног до головы. Некоторые обливаются потом под грузом своего богатства. Ободок одной женщины инкрустирован такими тяжелыми драгоценными камнями, что ей приходится опереться головой на руку.

— Нельзя петь ту народную песню на таком пиру, — шепчет Дидона в ответ.

— Очень даже можно, — говорит Квинт. — Но всему свое время… А вот и диковинное блюдо, обещанное нашим дорогим хозяином!

Группа мужчин в алых одеждах торжественно вносит на плечах огромный поднос, напоминая рабов, несущих по улицам паланкин. На нем лежит гигантский пирог с крышкой из теста, вылепленной в форме лебедя.

— Жаль, вы пришли слишком поздно, чтобы отведать дары моря, — принюхивается Нисий. — Морские ежи были неподражаемы.

— Откуда ты знаешь Зоила? — спрашивает его Дидона, не в силах оторвать взгляд от чудовищного пирога.

— Он мой близкий друг. Сколько мы пережили вместе! — расчувствовавшись, отвечает Нисий. — Наши старые хозяева любили друг друга еще мальчишками. В конце концов они позаботились обо мне и Зоиле. Мой завещал мне свободу, но не свое состояние. — Он жадно опорожняет свою чашу и недвусмысленным жестом вытягивает ее перед собой. К нему спешит одетый в зеленое мальчик с огромным серебряным кувшином вина. — Впрочем, сам старый Амплиат не купался в такой роскоши. Зоил все что хочешь в золото превратит. Таким уж он родился.

Феликс не завещал бы Амаре не то что свободу, но даже поношенную тунику. Ей смешно даже на секунду представить себя его наследницей.

— А сейчас глядите в оба, — говорит им Нисий, показывая на исполинский пирог. — Вам это понравится.

Оберегавшие пирог рабы отходят в сторону, и к угощению, размахивая огромным ножом, приближается мужчина в красном. Поклонившись хозяину, он зрелищным ударом протыкает тесто, поднимает крышку и отступает назад. Возникает тягостная заминка. Судя по всему, из пирога должно было что-то выскочить, но ни намека на движение не предвидится. Повар, наклонившись, тычет в начинку ножом. Вылетают несколько вялых, чирикающих воробьев. Две птицы шлепаются на пол, недалеко отлетев от подноса.

Воцаряется мертвая тишина.

— Браво! — кричит Квинт, разражаясь аплодисментами. — Браво!

Остальные гости следуют его примеру. Вскоре неуверенные хлопки превращаются в оглушительные рукоплескания. Искоса взглянув на Зоила, Амара замечает на его лице благодарность. Фортуната выглядит разъяренной.

— Какая жалость, — бормочет Нисий. — Оттуда должна была вылететь стая воробьев в честь Венеры. Наверное, большинство задохнулись от жары. Повару надо было оставить отверстия побольше.

Квинт сбрасывает ноги с ложа и встает.

— Мой многоуважаемый хозяин, я настаиваю, чтобы, пока разносят блюдо, ты усладил свой слух музыкальным выступлением. — Он знаком подзывает одного из своих рабов, и тот с поклоном преподносит ему лиру.

Амара надеется, что яркое освещение не обнаружит всю непритязательность ее инструмента. В этом доме, полном кованого серебра и и чеканного золота, он походит на крестьянскую игрушку.

— Да, спасибо, — благодарит Зоил, оживленно кивая. — С удовольствием.

Амара берет лиру и помогает подняться Дидоне. На мгновение они замирают, черпая силы во взаимной поддержке.

— Сначала споем гимн Сапфо, — негромко говорит Амара подруге. — Пусть нам улыбнется Афродита. Никто из ее почитателей не сравнится с тобой в красоте.

Амара уверенно подходит к ручейку и переступает через него, избегая плавучих масляных ламп. Дидона следует за ней, и вот они уже стоят бок о бок между желобами в центре сборища. На их коже играют отблески огоньков. Теперь Амара радуется, что они сбросили тоги еще на пороге. Их одежд она стыдилась бы гораздо больше, чем своего нагого тела. Она шепотом дает указания Дидоне, и обе с поклоном поворачиваются к хозяину.

Зоил и Фортуната наблюдают за ними со своего ложа. Она понимает, что говорить с ними не подобает ни с грубостью шлюхи, ни со скромностью дочери врача. Жизнь не научила ее подходящему языку, и придется изобрести новый.

— Нас зовут Амара и Дидона. — Ее ясный голос прорезает журчание воды и стоящий гул. — Мы ваши самые благодарные гостьи. Мы здесь, чтобы почтить Венеру Помпейскую. Если бы богиня любви удостоила нас своим появлением здесь, то в саду подобной красоты она бы ощутила себя в олимпийских рощах. — Амара кивает Фортунате, и та отводит глаза. — Как видите, мы смиреннейшие из ее служанок. Но сегодня, во время Виналий, место найдется даже для почитательниц вроде нас.

Амара берет в руки лиру и, стараясь унять дрожь в пальцах, ударяет плектром по струнам.

— Кто способен восславить Афродиту лучше Десятой музы, лесбосской поэтессы? — Она с улыбкой поворачивается к Квинту.

Амара и Дидона запевают песню Сапфо. Они начинают робко, но, поочередно обращая друг к другу куплеты, находят в музыке свою особую радость. Они покачиваются в такт мелодии, подражая движениям друг друга так же, как повторяют друг за другом фразы. С подачи Дидоны девушки поворачиваются то к одному, то к другому гостю, вовлекая их в песню. Полностью завоевать благосклонность слушателей им не удалось — Амара отчаялась расположить к себе Фортунату, — однако многие мужчины явно наслаждаются представлением.

Закончив петь, они кланяются, и Зоил с видимым облегчением хлопает. Возможно, он ожидал чего-то совершенно иного.

— Прелестно, прелестно, — говорит он. — Очень любезно со стороны твоего отца, Квинт.

— Позволь им закончить комической сценкой, — отвечает Квинт. — Так заведено у лучших актрис.

Амара смотрит на Дидону, и та поднимает брови. Разве у них есть выбор? Остается лишь единым духом выдать народный номер Сальвия. Еще одно цветистое воззвание к Венере кажется излишним, поэтому Амара без объяснений начинает наигрывать на лире. Дидона мгновенно затягивает партию пастуха, с преувеличенно отчаянным стоном прижимая руки к груди. Гости неуверенно переглядываются, не зная, как принять эту перемену тона, но Амара обводит всех улыбкой и нагнетает театральность в образе высокомерной возлюбленной. Квинт и Марк встречают каждый припев шумными одобрительными возгласами и, кажется, получают от представления еще больше удовольствия, чем в форуме. Другие присутствующие выглядят не столь довольными. Однако финальная гибель Дидоны все же вызывает несколько смешков, а главное, появление сладких блюд завершает их выступление без вымученных прощаний.

У Амары кружится голова от волнения, возбуждения и голода. Вернувшись к ложу, девушки обнаруживают, что между их спутниками, выпрямив спину, сидит третий мужчина, одетый в темно-синий плащ.

— Это Корнелий, — невнятно представляет его Марк и промахивается, пытаясь хлопнуть друга по спине. Очевидно, вино Зоила ударило ему в голову. — Корнелий! Лев в стаде вольноотпущенников! Он посвящен в нашу маленькую шутку.

Корнелий старше Марка и Квинта, и его приветственный взгляд кажется жестче и искушенней. Усадив Дидону к себе на колени, он знаком повелевает Амаре сесть рядом.

— Вы обе само очарование, — произносит он. — В первой песне я ни намека на подвох не усмотрел. Но последний номер подверг бы испытанию доверчивость любого, кроме Зоила. — К неудовольствию Амары, он со смехом кладет свободную руку высоко ей на бедро. — Побольше движения, парочка более подходящих песен, и вы будете совершенно восхитительны. — Говоря это, он смотрит на Дидону и поглаживает ее руку.

На лице девушки застывает непроницаемое выражение, как всегда, когда ее лапает мужчина. Амаре хочется остановить его, поймать за запястье. Корнелий поворачивается к ней, и она моргает. Он улыбается так, словно видит ее насквозь и забавляется ее гневом.

— Как вы смотрите на то, чтобы спеть на настоящей пирушке?

Голова Амары трещит от усталости, ее щеки болят от смеха. Сидеть в «Воробье» в окружении сестер-волчиц, пересказывая друг другу ночные утехи, — ни с чем не сравнимое счастье. Сегодня они побаловали себя необычайно обильной трапезой. Стол заставлен плошками с нутом, рагу из фасоли и оливками.

— Выходит, птицы сварились прямо в пироге?! — визгливо переспрашивает Бероника, кудахтая от смеха. — После стольких хлопот?

— Не так громко, — бормочет Кресса, прикрыв глаза ладонью. Она потягивает вино из маленького бокала, пытаясь побороть похмелье.

— Этому повару не помешало бы поучиться уму-разуму у меня в кухне, — говорит из-за стойки Зоскалес. — Да и вина ему здесь отпустили бы по более разумной цене. Две тысячи сестерциев за кувшин! — недоуменно фыркает он.

— Этот Корнелий… — задерживается у их стола Никандр, — ну, тот, которому понравилось ваше пение… По-вашему, он честный человек?

Амара и Дидона переглядываются.

— Пока рано об этом судить, — отвечает Дидона, подняв на него взгляд. Ее волосы украшает одна из подаренных им накануне роз. Остальные цветы из его гирлянды не пережили ночи, проведенной в ее смятой и отброшенной тоге.

— Да ладно! — говорит Виктория. — Ну а что было потом?

Никандр отходит от стола и возвращается в кухню.

Амара пожимает плечами.

— Ничего особенного. Мне больше понравился сам пир.

Ночь завершилась довольно странно. Все четверо отправились домой к Квинту и скоротали предутренние часы в одной спальне, куда то и дело заглядывали рабы, чтобы наполнить их бокалы. Секс был лишь продолжением общения.

— Хотите сказать, что они заплатили семьдесят денариев, а сами вам даже не присунули? — резким голосом спрашивает Виктория. До сих пор она смеялась над их рассказом вместе со всеми, однако Амаре несложно заметить, как расстроена ее подруга тем, что столь увлекательная ночь прошла без нее. Еще ни одной женщине Феликса не платили за посещение домашнего пира.

— Они были довольно пьяны, — говорит Дидона.

Бероника и Зоскалес смеются.

— Не все можно купить за деньги, — замечает владелец таверны. — Во всяком случае, здравомыслие не купишь.

Виктория брезгливо морщится.

— У твоего не встал, что ли?

Дидона качает головой.

На самом деле Марк с лихвой искупил свое бессилие утром, оказавшись поистине утомительным любовником. Он без конца выклянчивал у нее одобрение, спрашивая, действительно ли она получает удовольствие или, может быть, ей больше понравилось бы сзади. Даже Квинт и тот закатил глаза. Амара приходит к заключению, что Дидона предпочла бы, чтобы Никандр узнал от Зоскалеса менее насыщенную событиями версию истории.

— Твой тоже оказался хиляком? — язвительно спрашивает Виктория, дергая Амару за руку. — Вообще, что ли, ничего не было?

Ее раздражает, что первоочередного внимания удостоилась наименее интересная часть вечера.

— Была парочка минетов, — отвечает она, пожимая плечами. — От нас требовалось проявить себя на пиру, — Амара с улыбкой поворачивается к Дидоне. — До сих пор не верится, что мы исполнили ту питейную песню. Как вспомню их лица, когда ты запела!

— Неужто они заплатили за вас обеих и не пожелали даже поменяться девочками?

Вопрос Виктории прерывается появлением Феликса, который с видом безграничного самодовольства ленивой походочкой вплывает в трактир.

— Как поживают этим утром мои любимые шлюхи? — спрашивает он и, нетерпеливым взмахом руки приказав Крессе подвинуться, втискивается между Амарой и Дидоной. Он целует их одну за другой, сжимая их лица в ладонях. — Ваши мальчики выплатили долг. Утром от них приходил раб с деньгами.

«Да он попросту окрылен!» — изумленно думает Амара. Ей еще ни разу не доводилось видеть его в столь приподнятом настроении.

— Зоскалес! Сегодня девочек буду потчевать я! Принеси-ка нам всем вина. — Он улыбается Беронике, Виктории и поникшей Крессе. — Хоть и не каждая из вас его заработала.

— Бедняжке Дидоне даже потрахаться не перепало, — вздыхает Виктория. — У ее любовничка конец был вялый, как капуста.

— И все-таки они раскошелились! — Феликс смотрит на Дидону с новым уважением. — А ты девочка что надо.

— Дело было не только в сексе, — замечает Амара. — Ты слышал, как мы пели. Они хотели, чтобы их развлекли. Вот за что они платили.

— Да плевать, пусть бы хоть нарядились цыплятами и попросили себя отшлепать, — говорит Феликс, забирая кувшин вина у подошедшего Зоскалеса. — Лишь бы денежки отстегивали.

Бероника и Викория хихикают. Кресса прячет голову в ладонях, жалуясь на шум. Феликс наполняет их бокалы.

— Ну и каково было на этой пирушке?

— Дом был огромный… — неуверенно начинает Дидона, пытаясь подобрать слова, чтобы описать несметное богатство Зоила. — Всюду серебро и золото! И фонтаны. И самый большой пирог на свете…

— Говорят, вино стоило две тысячи сестерциев за кувшин, — вернувшийся за стойку Зоскалес со стуком ставит на столешницу одну из собственных амфор. — Безумие.

— Почти все на пиру были вольноотпущенниками, — говорит Амара. — Кроме богатеньких мальчиков, которые нас купили. Они пришли, только чтобы поиздеваться. — Ей вспоминается клейменый лоб Фортунаты. — Будь я богата, я не стала бы угощать вином таких людей. Зачем самой обрекать себя на насмешки?

— Да, — с чувством проихносит Феликс. Когда он, мельком взглянув на нее, отводит глаза, Амара ощущает, что между ними наступило одно из редких мгновений дружеского взаимопонимания. — Но вопрос в том… — он раскидывает руки и обнимает ее и Дидону, — сумеете ли вы провернуть тот же трюк снова?

Обе девушки начинают отвечать одновременно. Им не терпится в подробностях рассказать ему о Корнелии, описав все, от его синих одежд до затребованных им песен.

— Хватит, хватит! — Феликс показывает пальцем на Амару. — Объяснишь все наверху. — Другой рукой он, вставая, давит на плечо Дидоны. — Ты оставайся здесь. С меня хватит и одной языкастой шлюшки.

Амара с усилием поднимается со скамьи вслед за своим сутенером, оглядываясь на угощающихся бесплатным обедом подруг. Бероника снова уплетает за обе щеки, Кресса клюет носом, а Виктория нарочно избегает ее взгляда. Дидона одними губами произносит: «Удачи». Она сворачивает за угол, держась позади Феликса на узком тротуаре. Парис открывает дверь в его покои, и их хозяин, протолкнувшись мимо него, тянет Амару вверх по лестнице.

— Сюда. — Он провожает ее в свой кабинет.

В сравнении с домом Зоила комната, всегда производившая на нее угнетающее впечатление, кажется маленькой. После изящных фресок в спальне Квинта намалеванные на стене хозяина бычьи черепа, обычно столь угрожающие, выглядят невыразительными. Она уже представляет себя в другом месте. Феликс с удобством устраивается в кресле.

— Итак, когда мы можем ожидать от наших мальчиков новых щедрот?

— На празднике Флоры, — отвечает Амара, без приглашения подтягивая к себе табурет. — Но нас наймет другой клиент — мужчина по имени Корнелий. Этот заказ будет как бы… пробным. Он хочет посмотреть, сможем ли мы справиться еще лучше. Тогда он, возможно, будет нанимать нас регулярно.

— Справиться лучше? — хмурится Феликс. — Он что, тоже трахал вас, не заплатив?

— Нет. — Амара старается не выдавать раздражения. — Он хочет, чтобы мы лучше спели и станцевали. Он попросил нас выступить на своем пиру в первую ночь Флоралий в следующем месяце. Он никем из нас не воспользовался. — Она вспоминает расчетливый взгляд, с которым Корнелий схватил ее за бедро. — Впрочем, это наверняка войдет в цену. Он велел передать тебе, что заплатит семьдесят за пробный заказ, а за будущие — девяносто.

— Столько денег — за пение?.. — удивляется Феликс, доставая из ящика стола таблички, чтобы записать обещанные ею суммы. — Что ж, у каждого свои причуды. Вам с Дидоной надо поупражняться. Можете играть здесь, чтобы я знал, чем вы занимаетесь.

— И еще кое-что, — говорит Амара. Она достает из сумки серебряную монету, которую Нисий вложил в ее ладонь, когда они с Дидоной уходили. «За твои добрые слова, — сказал он. — За Фортунату». Положив монету на стол перед Феликсом и убрав руку, она испытывает почти физическую боль. — Я получила это в благодарность от одного из гостей, — произносит она, глядя на него, — и хочу потратить на одежду для выступлений для нас обеих и, возможно, музыкальные уроки.

— Уж не ждешь ли ты от меня благодарности за честность?

— Нет. Я ожидаю, что ты способен оценить выгодное вложение. У этих мужчин есть определенный стиль. В этом, — Амара теребит свою изношенную тогу, — мы будем выглядеть неподобающе. Прошлой ночью мы выступали обнаженными. Но нельзя каждый раз прибегать к одним и тем же уловкам.

Он подталкивает монету обратно к ней.

— Тогда возьми ее. Но я хочу получить доказательство твоих расходов. — Феликс, заложив руки за голову, откидывается в кресле и ухмыляется ей. — Не ты одна успешно провела ночь. — Амара не успевает скрыть удивление. Она не ожидала от него подобных откровений. — Проклятие, да я не об этом! — говорит он при виде ее изумленного лица. — Я бы не стал называть успехом женщину. — Он склоняет голову набок. — Ну, только если она заработает для меня девяносто денариев. Нет. Я имею в виду, что Симо наконец проучили. — Улыбка застывает на лице Амары. — Вчера поздно ночью какие-то пьяницы разнесли его таверну. Не оставили камня на камне. — Он пожимает плечами. — В дни Виналий это не редкость. Кругом столько пьяных. К сожалению, наша красавица Драука оказалась недостаточно проворна. Теперь ее лицо уже не так красиво. Осколок стекла выколол ей глаз.

Амара, задохнувшись, как от удара, смотрит на него.

— Нет… — выдыхает она, словно произнесенное ею слово способно стереть все, что он сотворил. — Нет. — Вспомнив безупречное тело и прекрасное лицо купающейся Драуки, она в ужасе прикрывает рот ладонью. — Нет!

— В чем дело? Ты же сама предложила разгромить его таверну. Эта баба тебе даже не нравилась.

— Но Драука не сделала тебе ничего дурного! — кричит Амара, разрываясь между горем и яростью. — Она всего лишь женщина! Что с ней теперь будет? Как ей работать? Что она будет есть? На что ей жить? Бедняжка, ее лицо… — Ее душат слезы. — Ее прекрасное лицо…

— Ну, теперь она точно не соперница моим девочкам, — говорит Феликс с полным равнодушием к ее терзаниям. — Симо придется потратиться, если он хочет вложиться в другую такую же шлюху. Сомневаюсь, что ему это по карману, ведь ему придется изрядно подлатать таверну.

— Значит, настоящей целью была Драука? — В душе Амары нарастает ужас. Она вспоминает, как еще вчера Драука, полная жизни, пылающая от страсти, танцевала с Викторией на Виналиях. Амара боится, что вот-вот лишится чувств.

— Брось, Амара, — успокаивающим тоном говорит Феликс, встает из-за стола и, подойдя к ней, поднимает ее с табурета. — Не ломай комедию. Ты сама посоветовала мне выждать время и не сводить счеты сразу после случая в термах. Никого из этих мужчин невозможно связать со мной. Зачем, по-твоему, я скрываю имена многих клиентов? — Он притягивает ее чуть ближе и нежно выдыхает ей на ухо: — Суть мести заключается в уничтожении врагов. Похвальба и гордые признания — это для детей. — Он делает шаг назад и медленно отпускает ее, чтобы она не упала. — А сейчас… — Он хлопает в ладоши, будто желая вывести ее из транса. — Довольно. Вам с Дидоной надо обзавестись красивой одеждой и начать разучивать песни.

— Зачем же ты мне рассказал? Зачем, если не из хвастовства?

Феликс присаживается на край стола, пристально глядя на нее.

— Потому что, если об этом станет известно, ты рискуешь больше меня. — Он поднимает взгляд на бычьи черепа, словно внезапно заметив в рисунке на стене что-то новое. — Хотя, возможно, Симо посчитает Дидону более ценной. Ведь она как-никак красивее.

Амару охватывает страх. Она чувствует, как он проникает все глубже, словно пронзающий рыбу крючок, и понимает, что эта боль никогда ее не отпустит. Взяв серебряную монету Нисия, Феликс разжимает ее пальцы и вкладывает ее ей в ладонь. Она молчит. Он поворачивается к ней спиной и снова устраивается за столом.

— Драука тебе ничего не сделала, — произносит Амара. — Она этого не заслуживала.

Феликс смеется.

— Никто и никогда не получает по заслугам, — от души забавляясь, говорит он. — По-твоему, чтобы выжить в Помпеях, достаточно сосать концы и красиво одеваться? А теперь пошла отсюда, да пошевеливайся.

Вереница людей тянется к колодцу через всю улицу. Не то чтобы кто-то особенно дожидался своей очереди. Вместо того чтобы проталкиваться вперед по примеру остальных, Амара и Дидона лениво нежатся на позднем утреннем солнце. Это не самое спокойное место для отдыха. Со стороны одного из роскошных домов неподалеку раздаются стук молотка, удары и крики. Сколько Амара помнит, дом всегда стоял заброшенным. Его владельцы погибли при землетрясении, по крайней мере так ей сказала Виктория. Должно быть, у него появились новые хозяева, намеренные сделать из него дворец. Один из строителей, свесившись со своей лесенки, свистит им с Дидоной. Девушки его игнорируют: едва ли этот работяга, что еще много часов не сможет купить себе женщину, стоит их внимания.

— Всем понравилось золото. — Дидона повышает голос, перекрикивая шум. — Ночью они все накрасились!

— Особенно Бероника, — говорит Амара, вспоминая, как обильно та намазала глаза позолотой и как злилась на насмешки Виктории. «Так, по мнению мужчин в этом дурацком городе, должны выглядеть египтянки!» — настаивала Бероника, блестя лицом, словно храмовая статуя. Амаре сложно представить, какими маленькими кажутся ей Помпеи, ведь она выросла в таком огромном городе, как Александрия. Правда, будучи рабыней, она, возможно, не видела ничего, кроме дома, где служила. Виктория и Кресса тоже не преминули воспользоваться новым макияжем, но Амара подозревает, что золотая паста не поможет избежать зависти подруг. Влияние, обретенное девушками, появившимися в «Волчьем логове» последними, обескуражило всех.

— Феликс захочет, чтобы мы сегодня порепетировали для Корнелия, — произносит она. — Надо бы подобрать еще какие-то песни.

— Всегда можно обратиться за помощью к Сальвию, — предлагает Дидона.

— Если бы знать, где его найти! Может, Никандр знает?

— Он держит скобяную лавку возле пекарни Модеста. Кажется, она ему принадлежит. Той ночью, когда ты беседовала с Менандром, я проводила время с Приском. Он рассказал мне, где они оба работают.

Кто-то крепко стучит Амару по спине, и она сердито оборачивается, подумав, что это строитель спустился с лестницы, чтобы попытать удачи, однако видит перед собой юную девушку. Та встревоженно отшатывается, прижимая к бедру огромное ведро.

— Простите! Я не хотела вас пугать, — говорит она. — Вы случайно не из «Волчьего логова»? Кажется, я встречала вас обеих в «Слоне».

Оглядев незнакомку, Амара отмечает синеву под ее глазами и сгорбленные от усталости плечи. В ее памяти всплывает образ этой хрупкой девочки, с беспокойной улыбкой снующей от стола к столу.

— Да-да, ты ведь работаешь там подавальщицей, верно?

— Меня зовут Питана, — представляется девушка. — Но я не только обслуживаю столы.

— Ясно. — Амаре вспоминается, как Виктория подтрунивала над тем, насколько всестороннее обслуживание Драука предоставляет клиентам. Она отворачивается, не желая думать о своей прежней сопернице и ее страданиях.

— Должно быть, работенка не из легких, — доброжелательно говорит Дидона. — В «Слоне» всегда полно народу. У тебя там есть друзья?

— Марта. Она была моей подругой. Но она умерла родами. Пожалуй, можно назвать это профессиональным риском. — Питана в отчаянии смотрит на них обеих, взглядом умоляя о понимании. — Наверное, вам обеим отлично известно, как этого избежать. Или как… — Она умолкает на полуслове.

«Как с этим покончить», — мысленно продолжает за нее Амара.

— Ты же хотела спросить не об избежании?

Питана качает головой. Амара опускает взгляд к ее тонкой девичьей талии.

— Есть одна женщина, к которой можно обратиться. Только не слишком затягивай.

— А у вас самих ничего нет?

— Травы должны быть свежими.

— Амара, — предостерегающе говорит Дидона, качая головой. — Не здесь.

— У меня нет денег. — Питана выглядит разочарованной. — Я думала, у вас найдутся какие-то травы, которыми вы могли бы со мной поделиться, а уж я бы со временем с вами расплатилась.

— Но почему? Разве твой хозяин не будет доволен? — спрашивает Амара. — Обычно все только радуются доморощенным рабам.

— Марта умирала три дня, — говорит Питана.

Амара и Дидона переглядываются. Опасности и ужас, связанные с родами, знакомы каждой.

Все три девушки пропустили свою очередь, но ни одна не торопится пробиваться к колодцу.

— Если тебе нужны деньги, — отвечает Амара, — то мы, вероятно, сможем тебе помочь. Но ты должна быть твердо уверена, что сумеешь их вернуть.

В комнате, еще хранящей тепло весеннего дня, собралось намного больше людей, чем ожидала Амара. Рядом репетирует труппа мимисток. Все как одна обнажены, не считая цветочных гирлянд. В сравнении с ними она и Дидона, позолотившие кожу и облачившиеся в серебристые одежды, кажутся слишком разнаряженными. Одна из актрис искоса поглядывает на них и снова поворачивается к своим подругам, прикрывая смеющийся рот изящными пальчиками.

— Не знала, что здесь будет столько исполнительниц, — шепчет Дидона.

Ладони Амары перепачканы липкой пастой: они пытались украсить лиру, однако в итоге позолотили не только инструмент, но и собственные руки.

— Даже хорошо, что мы непохожи друг на друга, — говорит она, пытаясь убедить в этом не только Дидону, но и саму себя. — Нельзя же всем быть обнаженными.

— Еще несколько цветков, и будете безупречны! — гремит чей-то голос из-за их спин.

Это Эгнаций, самопровозглашенный распорядитель увеселений. Амара вздрагивает от неожиданности. Она не заметила, как он вернулся, но он не подает виду, что превратно истолковал их перешептывание. Эгнаций начинает возиться с волосами Дидоны, вплетая в ее кудри специально принесенные розы. Она никогда еще не видела, чтобы мужчины так сильно красились. Его глаза подведены сурьмой, а толстый слой пудры на щеках растрескался, как неправильно высушенная штукатурка. С каждой его улыбкой, а улыбается он часто, борозды становятся все глубже.

— Ну что за прелесть! — говорит он, отступая назад, чтобы полюбоваться Дидоной. — В жизни не видел такого миленького личика. — Он поворачивается к Амаре и прикалывает к ее волосам оставшиеся цветы. — Разумеется, кроме твоего, дорогуша, — врастяжку произносит он, подняв брови.

Она ловит себя на том, что смеется. Эгнаций поджимает губы, радуясь, что ее развеселил. Он стоит так близко, что его дыхание согревает ей щеку. От его волос исходит резкий запах камедиевой помады. Он заправляет последнюю розу ей за ухо.

— Итак, нимфы! — Он с преувеличенным воодушевлением хлопает в ладоши. — Чем усладите наш слух сегодня вечером?

— Мы споем несколько куплетов из Сапфо, — говорит Амара. — А еще попурри из песен о Флоре и весне и о легенде про Крокуса и Смилакс.

Эгнаций кивает.

— Очень мило. Может, споете мне пару строк, чтобы я знал, куда вас поместить?

Амара начинает играть оскскую мелодию Сальвия, на которую они с Дидоной положили известный гимн Флоре. Мимистки прерывают свою репетицию и с любопытством прислушиваются. К удовлетворению Амары, насмешливость на их лицах сменяется неохотным одобрением. Она не могла и пожелать лучшего комплимента.

— Восхитительно! — лучезарно улыбается Эгнаций. — Ваши голоса сладки, как цветы, сыплющиеся изо рта самой Флоры! Вы знакомы с сочинениями Овидия? О, вы просто обязаны его почитать! — объявляет он, когда они обе качают головами. — К следующему разу выпишу вам что-нибудь из любимых стихов Корнелия.

Амара жалеет, что не узнала о наличии у Корнелия любимого поэта заблаговременно, но ее трогает участливость Эгнация.

— Спасибо, — говорит она.

— Ты слишком добр, — с неподдельной искренностью добавляет Дидона, кладя ладонь ему на руку.

— А знаете, — продолжает Эгнаций, — ведь мой хозяин и сам немного поэт. Он сочинил несколько строк по случаю Флоралий, и если бы вы нашли возможность исполнить их… — Он достает из складок плаща свиток.

Амара едва удерживается, чтобы не выхватить пергамент из его рук.

— Ничто не доставит нам большего удовольствия.

Она разворачивает маленький свиток, врученный Эгнацием, и вместе с Дидоной склоняется над текстом. В первое мгновение она не может поверить своим глазам, а потом ее пронзает укол страха. Она пристально смотрит на Эгнация.

— Ты точно уверен, что он будет доволен, если мы это споем?

В его прямом ответном взгляде читается невыразимая правда.

— Точно. — Он кланяется и машет рукой продолжающим репетировать мимисткам. — Дамы, богини и нимфы, мне не терпится насладиться вашими выступлениями. За вами пошлют в положенном порядке. — Он снова поворачивается к Амаре и Дидоне. — Я позабочусь, чтобы у вас хватило времени выучить стихи.

— Но это же ужасно, — говорит Дидона после его ухода. — Разве мы сможем прилюдно такое спеть?

Амара чувствует, что покрывается потом под своей тонкой одеждой.

— Придется как-то подать эти стихи. Хорошо хоть, что они не длинные. Может, получится спеть их под последнюю мелодию, которой научил нас Сальвий?

— Наверное… — с несчастным видом отвечает Дидона. — Но когда?

— В самом конце. Когда большинство гостей напьются.

Амара просыпается в одиночестве с непривычным ощущением солнечного света на лице. Сначала она не может понять, где находится, но вскоре ее накрывают воспоминания о прошлой ночи. Она садится в постели, прижимая простыню к груди.

Должно быть, Феликс ушел в палестру и не стал ее будить.

Амара выдыхает. За стенами лупанария шумит улица, дребезжат повозки, гомонят голоса. Похоже, она проспала до полудня.

Ночные воспоминания всплывают в ее памяти, словно череда настенных росписей. Под утро, после того как Фуск удовлетворил желание, Галлий отвел ее назад в лупанарий, освещая факелом путь. Они вернулись вдвоем — Дидона была еще занята. Она не ожидала, что Галлий поведет ее наверх, но подумала, что Феликс хочет забрать деньги, которыми могли наградить ее гости пира. Стояла глубокая ночь, и хозяин, разумеется, был уже в постели, но, к ее удивлению, не ложился спать, дожидаясь ее.

Амара чувствует, как у нее горят щеки. Она с удовольствием похвалялась перед ним ночным успехом: Эгнаций обещал пригласить их снова, а Фуск отблагодарил ее деньгами. Видя, что Феликс разделяет ее корыстную радость, она почти забыла о Драуке. Амара не сомневается, что хозяина распалило не что иное, как рассыпанные по кровати монеты, да и во время секса она подчинялась его обычным требованиям, но поздний час вызвал в ней обманчивое ощущение близости.

Даже зная, что никто ее не видит, Амара закрывает лицо ладонями от стыда. В какой момент она поняла, что он хочет, чтобы она осталась до утра? Хотелось ли ей остаться? Возможно, она сама слишком долго медлила уходить? Вспоминая свои чувства, она словно открывает дверь в самый темный закоулок своей души. Феликс крепко обнимал ее и, насколько она помнит, не размыкал объятий даже после того, как она заснула.

— Ненавижу его, — говорит она пустой комнате. — Я его ненавижу.

Она роется в воспоминаниях, выискивая каждый его жестокий поступок. Сколько раз он насиловал ее, бил!.. И Драука… Но другие образы лезут в память, будто сорняки: фиги, которыми он угостил их с Дидоной, смешливые искры в его глазах, когда она пришла к нему в палестру, радость, с которой он слушал ее рассказы о вчерашнем пире. Их сцепленные пальцы… Она снова опрокидывается на кровать, заслонив рукой глаза.

— Ненавижу его, — повторяет она.

Амара призывает другое, ложное, воспоминание, и сквозь яркие пятна и черноту перед закрытыми веками проступает видение, пробужденное к жизни голосом Феликса. «Ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг отдашь команду своим охотничьим псам разорвать любого, кто посмел увидеть тебя обнаженной».

Дыхание Амары, успокоенной более знакомыми чувствами, становится ровнее. Ярость, которую она искала в собственной душе, не угасла. Феликс видел ее, видел, как она одинока и ранима, но она не позволит ему себя растерзать.

— Я тебя ненавижу, — говорит она. — Я всегда буду тебя ненавидеть.

Она сбрасывает ноги с кровати и встает на холодный деревянный пол. Ее дорогие шелковые одежды по-прежнему аккуратно сложены на стуле рядом с постелью. Это надевать нельзя; придется удовольствоваться плащом. Она разглаживает простыни ладонями, надеясь стереть все следы своего присутствия, и тихонько выходит из комнаты.

— Таких ужасных стихов я еще не слышал! — Приск покатывается от хохота над историей о том, как волчицы пели сочиненный Корнелием гимн Флоре.

Дидона и Амара тоже смеются, а Сальвий качает головой.

— Если бы я знал, какие слова вы положите на эту прекрасную мелодию, я никогда бы вас ей не научил, — мрачно говорит он, но его глаза улыбаются.

Сегодня ночью девушки должны расплатиться за уроки музыки, но они чувствуют себя как на празднике. В маленькой столовой Сальвия мерцают свечи, и в открытые окна веет вечерней прохладой. Этот ужин уступает в великолепии посещенным ими пирам — Сальвий потчует их рагу из фасоли и небольшими кусочками жареной голубятины, — но Амара впервые с тех пор, как покинула отцовский дом, ощущает себя почти в кругу семьи. Она подозревает, что то же самое чувствует и Дидона.

Сальвий подливает всем вина и протягивает пустой кувшин своему рабу. Маленький мальчик выскальзывает за дверь, чтобы снова его наполнить.

— Итак, когда ваше следующее выступление?

— В последнюю ночь Флоралий! — отвечает Дидона. — Только на сей раз мы будем исполнять Овидия. Эгнаций дал нам выучить кое-какие стихи.

— Придется подобрать для вас более подходящие мелодии, — говорит Сальвий. — Приск, может, ты что-нибудь подскажешь?

— Я бы посоветовал свою любимую песню, которую когда-то играл твой отец.

— Значит, вы двое знакомы с самого детства? — спрашивает Амара, макая в рагу ломоть хлеба.

— У наших отцов было общее дело, — говорит Приск. — Да и у нас тоже, еще десяток лет назад. Скажу без ложной скромности, среди наших работ — одни из лучших фресок в Помпеях. Мои художники перекрасили половину форума после великого землетрясения. Другую половину красили люди моего тестя. — Он показывает на Сальвия. — Это было после того, как его жена уговорила его бросить нас ради обработки металла. — Коротко взглянув друг на друга, мужчины отводят глаза. — Мир ее праху.

Амару не удивляет, что их учитель музыки — вдовец. Странно думать скорее о том, что Приска дома ждет жена. Несомненно, именно поэтому ужин проходит в доме Сальвия. На мгновение тень отсутствующей женщины омрачает их уютную трапезу. Девушкам становится непросто притворяться, что это обыкновенное дружеское сборище.

— А вы как попали в Помпеи? — спрашивает Сальвий.

— О, это не слишком веселая история, — отвечает Амара.

— Вы ведь не родились рабынями, правда? — осведомляется он. Амара спрашивает себя, как он угадал, но потом вспоминает слова Фабии: «Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь». Незачем снова задавать тот же вопрос. — Вы слишком образованны, — продолжает Сальвий. — Простите. Разумеется, нынешний образ жизни для вас мучителен.

Какие бы добрые побуждения им ни руководили, Амара предпочла бы, чтобы он об этом не упоминал. Она чувствует, как напрягается сидящая рядом Дидона. Неужели он не понимает, что иногда единственным спасением является забвение?

— Кроме того, ты чересчур скромна, — обращается Приск к Дидоне, проведя подчеркнутое различие между двумя девушками. Амара хмыкает. — Прости. — Он поворачивается к ней. — Не хотел тебя обидеть.

— Я не обиделась, — говорит Амара. — Как бы там ни было, ты прав. Раньше я была конкубиной. А она нет.

«Но это не значит, что я ненавижу свою участь меньше нее», — мысленно добавляет она.

— Простите. Зря я об этом заговорил, — вмешивается Сальвий, почувствовав перемену настроения.

— Может, споем? — неестественно бодрым, беспокойным голосом спрашивает Дидона.

Амара понимает, что подруга лишь делает хорошую мину при плохой игре. «Что ж, она учится защищаться, — думает она. — По крайней мере, это лучше, чем слезы».

— Было бы чудесно! — подхватывает Приск.

Сальвий берет лежащую на крышке сундука флейту, которую, очевидно, нарочно положил туда перед их совместным ужином.

— Начнем с нашей старой любимицы? — Он, не дожидаясь ответа, начинает играть песню о пастухе и его возлюбленной.

Все начинают петь и уже после первого куплета забывают о неловкости и грусти. Глядя на полное радости лицо Дидоны, Амара понимает, что любит ее больше всех на свете. По ее телу разливается тепло. У нее никогда еще не было такой близкой подруги. Дидона освещает ее сумрачную жизнь своим светом.

Одна песня сменяется другой, девушки учатся у Сальвия новым мелодиям и исполняют для мужчин положенный на музыку миф о Крокусе и Смилакс. Благодаря приподнятому настроению они поют еще лучше, чем на пиру у Корнелия. Амара чувствует, что у нее горят щеки. Сегодня ей не приходится ограничивать себя в вине, и ее бросает в жар. Так вот какой могла быть ее жизнь, будь она свободной помпеянкой!

Мальчик-раб клюет носом в углу, и ночное небо уже озаряется звездами, когда Приск наконец говорит:

— Мне скоро пора будет идти.

Наступает короткое молчание, и мужчины переглядываются в знак какой-то предварительной договоренности.

Приск обращается к Дидоне.

— Не окажешь ли мне честь… Не будешь ли ты так добра, чтобы ненадолго ко мне присоединиться?

«Он по крайней мере из приличия делает вид, что у нее есть выбор», — думает Амара.

— Конечно, — говорит Дидона, беря его за руку. Он уводит ее из комнаты, оставив Сальвия и Амару за столом вдвоем.

— Хочешь еще вина?

Она понимает, что Сальвий нервничает.

— Разве что за компанию с тобой.

Он наполняет им бокалы.

— У меня два года не было женщины. С тех пор, как умерла моя жена. — Он умолкает. Амара тоже молчит, понимая, что он не ждет ответа, а лишь пытается подобрать подходящие слова. — Сабина любила музыку, — произносит он. — Ты немного напоминаешь мне ее.

— Мне очень жаль. Ужасно терять любимых.

Сальвий отмахивается, как бы умаляя собственное горе.

— Уверен, тебе тоже случалось терять близких. — Она уклончиво кивает, не желая говорить о родителях и Афидне. Он допивает вино и встает. — Ну что ж.

Амара отставляет свой нетронутый бокал и поднимается на ноги. Когда они проходят мимо, мальчик-раб резко просыпается и устало встает, чтобы убрать со стола.

Сальвий берет с собой свечу, чтобы осветить путь в свою спальню. В узком коридоре темно, и она осторожно выбирает дорогу. Он распахивает дверь. После ярко освещенной столовой комната кажется сумрачной, но вскоре глаза Амары привыкают к темноте, и она видит разложенные на кровати женские одежды. Ей нет надобности спрашивать, кому они принадлежат.

Сальвий ставит свечу на столик и поднимает с постели платье жены.

— Тебя не затруднит?..

Амара берет у него платье, и он отворачивается, пока она переодевается. Когда она надевает одежду покойной, ее пробирает дрожь. От жалости к себе, одиночества и скорби Сальвия у нее подступает комок к горлу.

— Вон ее духи.

Амара берет флакон и наносит на шею пару капель духов. Сальвий не отрываясь смотрит на нее.

— Ты так на нее похожа… — Он вздыхает. — Возможно, ты бы хотела, чтобы я… То есть я могу притвориться кем-то другим, если так будет легче?

Чего-чего, а такого предложения Амара точно от него не ожидала. В ее памяти вспыхивает стена возле «Воробья», на стене которой она еще сегодня утром заметила новую надпись: «Каллий приветствует свою Тимарету».

— Нет, — с нажимом говорит она. — Это не поможет.

— Прости, — говорит Сальвий. — Но, возможно, ты хотя бы можешь вспомнить, как была с кем-то, кто тебе нравился?

— Нет.

— Ты никогда не была близка с мужчиной по собственной воле?

— Нет.

Простота его вопроса и правдивость собственного ответа с неожиданной силой обрушиваются на Амару. Она отворачивает лицо.

— Прости, — повторяет Сальвий и садится на кровать.

Не зная, что сказать, Амара садится рядом.

— Это не твоя вина, — наконец произносит она. — Мне все равно в радость находиться здесь с тобой.

— Тебе не обязательно притворяться, — говорит он, беря ее за руку. — Наверное, тебе часто приходится это делать. — Она не пытается его разубедить. — Ты когда-нибудь… что-то чувствовала?

Испытывала ли она хоть какие-то чувства? Вот так вопрос. В ее голове проносятся тысячи ответов. Да, она немало испытала, став проституткой: отвращение, панику, сокрушительную пустоту. Настолько сильное отвращение к прикосновениям, что она сама не знает, как ей удается выносить ночи в лупанарии, не крича и не отбиваясь от мужчин. Но она понимает, что Сальвий спрашивает не об этом.

— Нет, — тихо говорит она. — Я никогда ничего не чувствую.

Они погружаются в молчание.

— Сабине поначалу было очень страшно, — говорит он. — Она долго привыкала к близости. — Он обнимает Амару и притягивает к себе. Она не знает, кого он видит, глядя на нее — ее саму или свою покойную жену. — Амара, — говорит он будто в ответ на ее вопрос. — Я постараюсь доставить тебе удовольствие. Только об одном прошу — не притворяйся. — Он отводит прядь волос от ее лица и поправляет себя: — Не чувствуй себя обязанной притворяться.

Солнце над головой светит так жарко, что Амара едва не падает без чувств. Ее держат на ногах только тесная толпа и Виктория, взволнованно толкающая ее локтем в ребра. Будь у нее выбор, она предпочла бы провести свой первый настоящий выходной в Помпеях иначе. Она и другие волчицы проснулись затемно, потащились на противоположный конец города, стояли под открытым небом на рассветной прохладе, наблюдали за восходом солнца и изнемогали от палящей жары только для того, чтобы занять лучшие места с видом на выход гладиаторов в амфитеатр. Сегодня первое июля — день, когда новоизбранные городские чиновники приступают к исполнению обязанностей, а главное, дают публичные игры по случаю вступления в должность.

Амара ищет взглядом Фуска. Возможно, он уже где-то здесь, на арене, и беспокоится, как бы нынешнее действо не затмило игры, которые он устраивал в прошлом году. В их последнюю встречу он долго брюзжал на эту тему. Эгнаций оказал ей немало услуг, но, пожалуй, больше всего она обязана ему за связь с дуумвиром. Амара и Дидона регулярно выступают как в доме Фуска, так и в доме Корнелия, но Фуск — менее требовательный хозяин. Там от них редко ожидается что-то большее, чем пение, главным образом потому, что жена Фуска имеет больше власти над мужем. Амара никак не может привыкнуть к близкому знакомству с влиятельными мужчинами. В доме Корнелия Фуск рассказывает ей о бытовых подробностях своей жизни — о фонтане, который он заказал для тестя, о книгах, которые читают двое его сыновей, — и, разумеется, она знает все о его предпочтениях в постели. У себя же дома он выступает в роли сдержанного нанимателя и предлагает ее гостям в качестве дополнения к фруктовой тарелке. Амара нисколько не сомневается, что, если они столкнутся на улице, он с ней не поздоровается. В этом смысле ее жизнь совсем не изменилась.

— Вот и он! — визжит Виктория. — Это Келад!

Амаре не удалось бы расслышать ни слова, если бы Виктория не кричала ей на самое ухо. Голова ее раскалывается от грома фанфар, возвещающих о приближении гладиаторов, и рева трибун. Однако их долгое изнурительное ожидание наконец окупается: толпа выносит их в первый ряд, к самому входу в амфитеатр.

— Келад! — кричит Виктория. — Келад!..

Ее крик сливается с гулом публики, но в это самое мгновение фракийский великан, будто повинуясь ее воле, поворачивается к волчицам, в два широких шага оказывается рядом с ними, одним махом поднимает Викторию в воздух и целует ее в губы. От изумления она даже не отвечает на поцелуй. Толпа вокруг них взрывается восторженными воплями. Амару сильно задевает по голове стоящая позади девушка, пытающаяся ухватить гладиатора за кожаный пояс и дотронуться до его смазанной маслом груди.

— Келад! Келад!

Гладиатор ставит Викторию на землю, говорит что-то ей на ухо и снова присоединяется к процессии, обеими руками махая толпе.

— Он бы поцеловал меня, а не ее!.. — кричит Амаре Бероника. — Если бы я стояла впереди, он бы поцеловал меня! — Ее взбудораженное лицо почти неузнаваемо от гнева и разочарования. Амара радуется, что этого не слышит Виктория. Та остолбенело стоит на том же месте, где ее поставил Келад, не обращая внимания на толчки толпы, устремившейся к арене.

— Пошли! — кричит Амара, хватая ее за руку. — Иначе не сядем!

Все пять волчиц держатся за руки и цепляются за тоги друг друга, чтобы не потеряться в бурном человеческом потоке. Им положено сидеть далеко в заднем ряду, на самой верхней ступени.

Девушки встают в длинную, медленно движущуюся очередь из женщин, занимающих худшие места во всей арене. Когда они добираются до верха амфитеатра, ноги Амары подкашиваются от усталости. Задний ряд быстро заполняется, и приходится немало потолкаться, прежде чем Кресса замечает свободное место, где они могут кое-как расположиться все вместе. После яростной перепалки с другой женской компанией им наконец удается сесть, хотя Дидона, будучи самой хрупкой из девушек, вынуждена примоститься на коленях у Амары.

— Ты просто обязана сообщить нам, что тебе сказал Келад, — говорит Амара Виктории, уклонявшейся от ответа на этот вопрос весь путь вверх по ступеням.

Виктория улыбается, наслаждаясь своей тайной.

— Только представьте, каково было бы обладать таким мужчиной!

— Может, он самый обыкновенный, — говорит Бероника. — Может, он никчемный любовник.

— Не будь такой желчной! — смеется Кресса. — Можно подумать, ты бы ему отказала.

— А вот и отказала бы! — горячо возражает Бероника. — Я никогда бы не изменила Галлию.

Остальные смеются.

— Даже я, возможно, отдалась бы Келаду, — признается Дидона. — А это о многом говорит.

— Какая у него мощная грудь!.. — вздыхает Виктория. — Все равно что обниматься с Аполлоном!

Амара елозит на деревянном сиденье. Как бы мало ни весила Дидона, держать ее на коленях слишком жарко. Натянутый над их головами навес защищает от солнца, однако в то же время превращает амфитеатр в теплицу. Здесь не только худшие, но и самые душные места. Шум голосов, эхом отдающийся от стен арены, превращает амфитеатр в улей.

— Во сколько ты встречаешься с Менандром? — спрашивает ее Дидона.

— После первой звериной травли.

— Должно быть, твой любовник неотразим, раз ты готова пропустить ради него гладиаторов, — говорит Виктория.

— Он мне не любовник.

— Прости, совсем забыла, что у тебя любовь с торговцем скобяным товаром.

Амара закатывает глаза под смех подруг. Они с Дидоной провели с Сальвием и Приском всего три ночи, но Виктория дразнит ее так, словно она закрутила головокружительный роман. Сейчас, перед встречей с Менандром, мысли о Сальвии вызывают в ней странные чувства. Она сблизилась со вдовцом почти случайно, благодаря совместному музицированию и его неожиданной чуткости. Но, несмотря на всю его доброту, она никогда не забывает о том, что он такой же клиент, как и все прочие.

По-настоящему ее влечет только к Менандру. Иногда она даже думает, что смогла бы его полюбить, хотя их отношения состояли лишь из кратких, урывочных встреч и переписки на стене возле «Воробья». Именно так он и дал ей знать о месте встречи: «Буду ждать тебя у вторых ворот, Тимарета. Пусть Фортуна улыбнется нам обоим!» Она в ответ предложила время, после чего часами мучительно раздумывала, не показалась ли слишком пылкой или равнодушной. Возможно, лучше было предложить встретиться до начала игр? Или потом, после одного из гладиаторских боев?

— Мы с Сальвием просто друзья, — говорит она.

— Если вы просто друзья, — замечает Виктория, — значит, ты будешь не против, если в следующий раз он решит поменяться и выберет Дидону?

Амару передергивает.

— Он бы так не поступил!

— А все-таки тебе неприятна эта мысль, правда?

— Я тоже считаю Приска своим другом, — приходит ей на выручку Дидона. — Просто они оба совсем не такие.

— Еще скажи, что из них любовники лучше, чем Галлий!

— Да пошла ты! — обрушивается на Викторию Бероника. — Если тебя поцеловал какой-то гладиатор, это еще не значит, что ты можешь весь день верховодить нами, как проклятая Венера!

Несколько более почтенных женщин, сидящих в ряду перед ними, неодобрительно ерзают на сиденьях, но ни одной не хватает смелости открыто выказать недовольство компании скандалящих шлюх.

— Оставь, — устало говорит Кресса. — Она вас просто поддразнивает.

Звучат фанфары, и гудящий улей слегка затихает, хотя и не настолько, чтобы ясно расслышать приветственные речи с заднего ряда. Снова вспомнив о Фуске, Амара представляет, как он, должно быть, наслаждался своим моментом славы в прошлом году. Возможно, сегодня он взял с собой сыновей или они еще слишком малы? Она никогда их не встречала.

Ликующие крики толпы оповещают о появлении бестиариев[26]. Трое мужчин потрясают оружием перед зрителями, купаясь в лучах славы, прежде чем столкнуться с опасностью. Отличить бойцов друг от друга с такого расстояния невозможно.

— Один из них — Келад? — растерянно спрашивает Амара.

— Еще чего! Станет он сражаться со зверями! — возмущенно отвечает Виктория. — Он боевой гладиатор!

Раздаются крики страха и восторга, и на арену выпускают животных. Девушки вскакивают, чтобы получше разглядеть происходящее.

— Что там за звери? — спрашивает Кресса, вставая на цыпочки. — Ничего не вижу.

— Тигры! — говорит Дидона. — Выпустили тигров!

Амара видит, как голодные поджарые звери кружат вокруг мужчин, стоящих спиной к спине в центре арены. Она никогда раньше не видела тигров, но узнает напряженные мускулы и медленную крадущуюся поступь готовых к прыжку кошек, преследующих добычу. Когда первое животное кидается на гладиаторов, Бероника хватает ее за руку. Тигр движется так быстро, что кажется, будто у бестиариев нет шансов спастись, но один из них ударяет его копьем, и раненый хищник, хромая, отступает. Еще один тигр бросается в атаку и сшибает другого мужчину на землю.

Зрители оглушительно ревут, и действо на арене разворачивается так стремительно, что Амара не успевает разобрать, что происходит. Бероника подпрыгивает на месте, Виктория что-то кричит, и в какой-то момент Амара понимает, что кричит вместе со всеми, хотя и не знает, кого поддерживает — мужчин или зверей. Всеобщая истерия захлестывает даже Дидону. Когда один из бестиариев спасает другого, прыгнув на спину свирепого тигра, как на лошадь, девушка победно вскидывает кулак.

Бестиарии и хищники постоянно меняются ролями, то обращаясь в бегство, то переходя в нападение. У Амары перехватывает дыхание от ловкости бойцов, грации тигров и кровавой жестокости травли. Она не может отвести взгляд от арены, пока не убивают последнего тигра. Их тела уволакивают с арены, оставляя на песке широкие красные полосы. Уносят также и одного из мужчин, залитого кровью из разорванного плеча. Оставшиеся двое бестиариев встают бок о бок и вскидывают руки, принимая обожание зрителей.

— Вряд ли раненый выживет, — громогласно произносит Виктория, перекрикивая гвалт. — Тигр почти оторвал ему руку!

— Его заменят? — спрашивает Дидона. — Или в следующей травле будет только двое бойцов?

— Если кто-то из бестиариев выбывает рано утром, их обычно заменяют, иначе травля закончилась бы слишком быстро, — говорит Кресса.

Несколько женщин встают, пользуясь перерывом, чтобы сходить в латрину.

— Думаю, мне пора, — говорит Амара.

— Не разбивай сердце торговцу скобяным товаром, — подшучивает над ней Виктория.

Дидона сжимает ее плечо.

— Удачи.

Амара спускается по внешним ступеням арены, замирая от волнения. Вдруг Менандр неверно ее понял и подумал, что она назначает встречу по окончании всех поединков со зверями? Что, если он не придет? Она быстрым шагом направляется к воротам, возле которых они договорились встретиться, и уже издали видит, что он ее ждет.

Наконец они встают лицом к лицу, и все остальное становится неважным.

— Не могу поверить, что ты правда пришла, — говорит он, беря ее за руку.

— И мне не верится, что ты здесь.

Долгое время они стоят и просто смотрят друг на друга, но потом Менандр со смехом прерывает молчание:

— Пойдем выпьем?

Они выходят на площадь, где с лотков продают еду, выпивку и сувениры. Амару больше не мучит ни жара, ни шум. Ее щеки болят от улыбок, и они смеются без причины, забавляясь всем, что видят. Какое-то время они бесцельно бродят по площади, но, вспомнив, зачем пришли, покупают бокал вина на двоих и хлеб и садятся в тени платанов у палестры. Они не единственная пара рабов, воспользовавшаяся свободными часами в этот редкий праздник, хотя вопли зрителей, возвещающие о начале следующей травли, увлекают часть зевак назад к арене. Все это время Менандр не отпускал ее ладонь, и, когда они садятся, он обнимает ее за талию. Положив голову ему на плечо, Амара слышит, что его сердце бьется так же быстро и взволнованно, как и ее.

— Я бы понравился твоему отцу? — спрашивает он.

— Не знаю, — спрашивает она, удивляясь прямоте его вопроса.

Менандр смеется.

— Пожалуй, это лучше, чем «нет».

— А я твоему?

— Думаю, дочь врача его бы больше чем устроила.

— Моим родителям пришлось бы не по душе наше поведение.

— Да, полагаю, что ты права. — Менандр крепко прижимает ее к себе на случай, если она решит почтить покойных родителей, отсев подальше. Какое-то время они молчат, и Амара подозревает, что он, как и она, думает обо всем, чего они лишились. — Теперь мне нечего тебе предложить, — говорит он. — Я не унаследую лавку, и я несвободен.

— Думаю, ты согласишься, что я могу предложить тебе еще меньше, — шутя отвечает Амара, но собственные слова отдаются болью в ее сердце. Ей никогда уже не стать прежней и не вернуть свою старую жизнь.

— Ну не знаю, — с улыбкой говорит он. — На рынке за тебя дали бы раз в пять больше, чем за меня.

— К счастью, сегодня никто никого не покупает.

— Нет, — говорит он и быстро, словно боясь потерять решимость, наклоняется к ней для поцелуя.

«Вот каково по-настоящему желать мужчину, — думает Амара в его объятиях. — Вот что значит счастье».

— Все в порядке? — Менандр отстраняется и с тревогой вглядывается в ее лицо. — Надеюсь, я тебя не расстроил?

Амара понимает, что дрожит.

— Нет, ты меня не расстроил! — говорит она, успокаивающе притягивая его к себе. — Я просто чувствую… — Она прерывается, не находя слов, чтобы передать охватившие ее счастье и боль. Менандр смотрит все так же обеспокоенно, и она снова пытается объясниться: — Я настолько привыкла ничего не иметь, что… Теперь, когда у меня внезапно что-то появилось, когда я что-то почувствовала, мне… — Она умолкает на полуслове.

— Радостно и грустно?

— Да, потому что нам не принадлежит ничего, даже счастье.

— Тимарета, даже рабы имеют право на счастье. Чувства — это единственное, что принадлежит нам самим. — Он передает ей маленькую фляжку вина, и она делает глоток. — Знаю, этот день короток, но он наш, он принадлежит только нам.

— Хочешь сказать, чтобы я не тратила его впустую?

— Нет, потому что наш разговор не пустая трата времени, — произносит он, забирая у нее фляжку. — Сегодня никто не указывает нам, что делать. Ты можешь не сдерживать свои чувства. Впрочем, я надеюсь, что тебе снова захочется меня поцеловать, — добавляет он, помолчав.

Она смеется.

— Да, пожалуй.

— А еще я хочу, чтобы ты рассказала о своем пении, — говорит он, откидывая волосы с ее плеч. — Вы с Дидоной посещаете столько пиров. Я уже боялся, что ты теперь слишком важная особа, чтобы со мной встретиться.

— Ну что ты! — восклицает она. — И потом, не было бы никакого пения, если бы ты не заполучил для меня лиру.

— Я сделал это в собственных интересах. Просто хотел послушать, как ты играешь, — произносит он, прижав ее к себе.

Его страстность будит в ней невольное отторжение. Амару слишком часто вожделели другие мужчины, и любые воспоминания о пережитом насилии вызывают боль. «Но это Менандр!» Она обхватывает ладонью его щеку, чтобы напомнить себе, кто он, напомнить, что она с ним по собственной воле.

— Хотелось бы мне, чтобы мы познакомились в нашей прошлой жизни.

— Я знаю.

— Сколько я ни пытаюсь сохранить в душе прошлую себя, ее больше не существует. На днях я вспоминала свою мать. Что она подумала бы обо мне, встреться мы сейчас? Но она бы меня не узнала. Я и сама не узнала бы себя. — Слова льются из нее бурным потоком, и Амаре остается лишь надеяться, что они не звучат как бессмыслица. Она сама не знает, зачем говорит все это Менандру, но ей отчаянно хочется быть понятой. — Иногда я думаю, что тебе еще тяжелее. Потому что моя жизнь круто изменилась, от прошлого не осталось ничего. Но ты… ты словно живешь по ту сторону зеркала.

— Ты о том, что я из сына гончара превратился в раба гончара?

— Да.

— Это тяжело. Но я знаю, что моя жизнь не тяжелее твоей. — Он берет Амару за руку и снова прикладывает ее к своей щеке, накрыв ее пальцы своими. — Впрочем, ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю.

— Мне так многого не хватает. — Она вздыхает, но потом улыбается, стараясь поднять им обоим настроение. — Прежде всего еды.

— Ох уж этот итальянский сыр! — морщится Менандр. — Чем они только кормят своих коз?

— А ужасный рыбный соус, которым они поливают любое блюдо!..

— Даже самой пресной фасоли можно придать остроты с помощью гнилых анчоусов.

— А хлеб словно замешан на песке.

— И в самом деле, что же они кладут в муку? — озадаченно спрашивает Менандр.

— Я скучаю по маминому рагу.

— Я тоже. — Он с хитринкой поглядывает на нее. — Уверен, что рагу моей матери было вкуснее.

— Никто не готовит рагу лучше, чем женщины из Афидны.

— Хочешь мне это доказать?

— Возможно.

Менандр целует ее, и на сей раз ее чувства не омрачаются ни единой тягостной мыслью.

В лупанарии время тянется бесконечно, но день, проведенный с Менандром, будто пролетает мгновенно, хотя прошло уже несколько часов.

— Амара! Вот ты где! Мы же договорились встретиться после второго боя гладиаторов! Мы бродим тут целую вечность!

Раньше она никогда не испытывала сожаления при виде Дидоны, но сейчас у нее тоскливо ноет сердце. Она поднимает взгляд на четырех собравшихся вокруг нее подруг и безотчетно сжимает ладонь Менандра.

— Не может быть, что уже пора возвращаться!

— И не говори! — возмущенно соглашается Виктория. — Келад еще даже не выходил!

Феликс велел им всем уйти заблаговременно, чтобы не попасть в толпу и успеть обслужить многочисленных клиентов, желающих отметить праздник в лупанарии. Вероятно, бой Келада, самого прославленного гладиатора, отложили до конца игр.

Менандр кладет ладонь на ее плечо.

— Мы скоро увидимся, — нежно говорит он.

— Но это же неправда! Сам знаешь, что это не так!

Он обнимает ее и крепко прижимает к себе.

— Однажды мы снова проведем целый день только вдвоем. Обещаю. Даже если придется ждать до самых Сатурналий.

— Амара, — напоминает Кресса. — Нам нельзя опаздывать.

Амара не прощается с Менандром, и он тоже не произносит «прощай». Она отпускает его руку, встает и идет прочь, зная, что вскоре ее ждет привычный кошмар, и задыхаясь от мучительной боли. Ей невыносимо обернуться. Проще ничего не чувствовать, ничего не хотеть. Какой прок хотеть и любить, если у тебя нет свободы выбора?

Дидона берет ее за руку.

— Я с тобой, — говорит она, сжимая пальцы Амары.

Лоток с цветами и гирляндами расположен на тенистой стороне улицы, но день выдался таким жарким, что многие из них уже начинают увядать. Амара и Дидона перешептываются, выбирая самые свежие из стоящих в ведрах с водой цветов. За ними пристально наблюдает торговец.

— Стоит ли нам потратиться на лилии?

— Пожалуй, нужно хорошенько постараться, если мы хотим, чтобы Аврелий пригласил нас снова.

Они побывали в доме торговца вином всего дважды. Аврелий дружит с Фуском, но не с Корнелием, и у него более изысканный вкус. Уж он-то ни за что не устроил бы в своем саду тайный лупанарий.

Они покупают лилии и медленно идут назад. Улицы менее запружены, чем обычно: никому не хочется выходить под жаркое солнце без острой необходимости, и, судя по прошлой ночи в лупанарии, половина Помпеев страдает от похмелья. Амара потирает предплечье, на котором ночью оставил синяк один особенно агрессивный клиент. Вечером будет непросто скрыть кровоподтек.

— Тебе уже лучше? — Дидона озабоченно поглядывает на ее предплечье. — Знаю, ночью тебе тяжело пришлось.

— Мне почти жаль, что мы с ним вообще увиделись, — говорит Амара, и они обе понимают, что речь не о клиенте, но ей слишком больно произносить имя Менандра. — После нашей встречи мне стало только хуже.

— Я сказала то же самое Никандру.

— Значит, у вас тоже вчера было назначено свидание? — спрашивает Амара, удивляясь, что подруга ни разу об этом не упомянула.

Дидона кивает, и девушки прерывают беседу, пропуская проезжающую повозку. Приходится прижаться к стене, чтобы их не накрыло облако пыли.

— Что мы можем друг другу дать? — спрашивает Дидона, когда они снова начинают идти. — Разве что мимолетное утешение. Если люди не могут быть вместе, какой смысл изводить себя и притворяться, что это не так? Прости, — добавляет она при виде страдающего лица Амары. — Мне действительно неясно, что тебе дает любовь к Менандру. Я бы еще поняла, если бы на его месте был Сальвий. Как знать, может, однажды он тебя купит. По крайней мере, это возможно. Но такой же раб, как ты… Как бы ему ни хотелось, ему нечего дать женщине.

— Я знаю, — говорит Амара, стараясь не вспоминать объятия Менандра и искры смеха в его глазах. — Знаю, что нечего.

— Как думаешь, Сальвий когда-нибудь тебя купит?

— Нет. То есть я, конечно, об этом задумывалась, — признает она. — Но надо слышать, как он рассказывает о Сабине, ее застенчивости и великой добродетели. Он не из тех, кто станет держать конкубину, а в качестве жены я и подавно ему не подхожу. А как насчет Приска? — неуверенно спрашивает она.

— Никаких шансов! — смеется Дидона. — Что он будет со мной делать? Держать в доме Сальвия, как тайную любовницу? У него и без того есть такая возможность.

Они подходят к лупанарию и стучат в покои Феликса. Дверь открывает нахмуренный Парис.

— Хозяин занят.

— Не важно, — отвечает Амара, нетерпеливо толкая дверь. — Мы пришли порепетировать перед вечерним выступлением. Феликс знает.

— Не обязательно быть стервой и выбивать дверь! — злобно говорит Парис и отходит в сторону, пропуская их внутрь.

— Неужели ему не бывает одиноко? — шепотом спрашивает Дидона, когда они оказываются наверху лестницы. — По-моему, у него совсем нет друзей.

— С такими замашками это неудивительно, — не потрудившись понизить голос, отвечает Амара.

Феликс хранит ее лиру в небольшой гостиной рядом со спальней. Едва войдя, они понимают, что он не один. У него Виктория. Ее экстатические стоны ни с чем не спутаешь, хотя для хозяина она, похоже, вкладывает в них особенную страсть.

Дидона останавливает Амару на пороге, схватив ее за плечо.

— Ты уверена, что нам следует здесь находиться? — шепотом спрашивает она.

— Мы слушаем ее крики каждую ночь.

— Да, но сейчас все иначе, ведь она не знает, что мы здесь!

Их перешептывание прерывается звуком, который они никогда прежде не слышали.

— Это что, Феликс? — ошеломленно спрашивает Амара.

Они забывают о сомнениях и превращаются в слух, изумленно глядя друг на друга. Стоны наслаждения, несомненно, исходят от Феликса.

— Поверить не могу! — говорит Дидона. — В постели со мной его лицо обычно не выражает такого блаженства. — Она надменно задирает нос, пародируя Феликса, и с брезгливым презрением смотрит сверху вниз на воображаемую женщину.

Амара фыркает от смеха и тут же зажимает рот ладонью. Девушки пытаются сдержать смешки, но вскоре уже давятся от беззвучного хохота.

— Я люблю тебя, я готова умереть за тебя… Я люблю тебя, люблю…

— Она ужасно переигрывает! Неужели он на это купится? — говорит Амара.

Судя по звукам, доносящимся из соседней комнаты, до сих пор они изрядно переоценивали проницательность Феликса.

Амара и Дидона замирают в ожидании, и наконец крики и стоны обрываются, но Виктория продолжает признаваться хозяину в безграничном обожании.

— Я так тебя люблю, ты для меня важнее всего на свете… Я люблю тебя, люблю…

В ее униженном, умоляющем голосе почти чувствуются слезы. Феликс тихо отвечает что-то успокаивающее.

— Вот так притворщица, — шепчет Амара. — Похоже, он принял все за чистую монету!

— Не стоит нам это слушать, — с заметной неловкостью говорит Дидона, на цыпочках выходит в коридор и шумно распахивает дверь, делая вид, что они только что вошли. — Сначала оденемся или хочешь сразу начать играть? — громко спрашивает она.

Голоса за стеной мгновенно замолкают. Амара и Дидона, усиленно топая, достают из сундука свою одежду и начинают исполнять первую песню. Раздетый до пояса Феликс открывает дверь, не выказывая при виде них никакого удивления.

— Можешь идти, — говорит он, оглянувшись через плечо.

Из спальни выскальзывает кое-как одетая Виктория с мокрым от пота и, возможно, слез лицом. Амара пытается встретиться с ней взглядом и подмигнуть, но она, пряча глаза, выходит в коридор и неслышно закрывает за собой дверь.

Дом, куда приводит ее Плиний, находится недалеко от форума, в двух шагах от лупанария, но, переступив порог, Амара словно переносится в другой мир. Когда они попадают в атриум, перед ними оказывается изящный фонтан в виде фавна. В его струях отражается свет звезд, а воздух напоен ароматом жасмина.

— Мои друзья любезно предоставили в мое распоряжение свой дом, пока они в отъезде в Риме, — говорит Плиний, забирая у одного из рабов лампу и проводя Амару через сумрачную прихожую. — Сюда.

Они поднимаются по лестнице, идут по внутреннему балкону, и он распахивает какую-то дверь. В этой комнате, должно быть, с открывающимся видом на сад, особенно чувствуется запах жасмина. Откуда-то доносится плеск еще одного фонтана.

— Вот мы и пришли. — Плиний жестом приглашает ее войти.

Амара, ожидавшая, что его будут сопровождать рабы, с легкой опаской входит в комнату, стены которой расписаны морскими сценами: крошечные суда сражаются в живописных боях, над поверженным вражеским флотом поднимаются облака дыма. Возможно, Плиний гостит здесь регулярно, и комната расписана специально для него. По полу разбросаны дорожные сумки, набитые свитками и восковыми табличками. На широкой кровати лежит груда манускриптов, и Плиний бережно убирает их с постели.

— Пожалуйста, раздевайся, — говорит он и, отвернувшись, принимается раскладывать свои таблички.

Какой смысл соблазнительно обнажаться, если он на нее даже не смотрит? Амара снимает плащ, аккуратно складывает шелковое платье, распускает волосы и, красиво откинув их на одно плечо, присаживается на край кровати.

Плиний еще какое-то время просматривает свои записи, а потом поворачивается к ней с восковой книгой и стилусом в руке. Они глядят друг на друга.

— Можно рассмотреть тебя получше? — спрашивает он.

Амара теряется. Разве ее поза недостаточно сексуальна? Что именно он хочет увидеть? Она изгибает спину и надувает губы.

— Нет-нет, — говорит он. — Нет так. Просто приляг, чтобы я мог лучше тебя рассмотреть. Покажись мне целиком.

Она ложится на спину, с каждой минутой нервничая все больше. Плиний оглядывает ее с ног до головы и начинает увлеченно писать что-то на своих табличках. «Да он же ведет записи!» — внезапно понимает она. Ее разбирает смех, и приходится скрыть его за притворным кашлем.

— Можно? — спрашивает Плиний и, отложив таблички, подходит к Амаре. Он, сосредоточенно хмурясь, проводит ладонями по всему ее телу. Прикоснувшись к синяку на ее предплечье, он досадливо ворчит что-то себе под нос. Когда он дотрагивается до нее между ног, она вздрагивает, не зная, чего ожидать, но его ладонь задерживается там не дольше, чем на ее локте и подбородке.

— Рад, что ты не удаляешь все свои волосы, — одобрительно говорит он. — Отвратительное обыкновение. — Он поглаживает ее голень. — Впрочем, здесь у тебя все гладко. Так и надо. Спасибо, — говорит он, садясь на кровать. — Теперь можешь сесть.

Амара повинуется и садится поодаль от адмирала. Пожалуй, ее рассказам об этой ночи не поверит даже Виктория.

— В целях своих исследований я беседовал со многими куртизанками, — говорит он, возведя ее до привилегированного статуса, которым, как им обоим известно, она не обладает. — Мне было бы интересно услышать, что ты знаешь о травах. И о приворотных зельях я, к твоему сведению, спрашивал без издевки.

— Что бы ты хотел узнать? — спрашивает она.

Он с готовностью склоняется над табличками.

— Известны ли тебе средства для предотвращения беременности?

— Я ввожу губку и, когда могу себе это позволить, вымачиваю ее в меде. Я использую ее как барьер. Отец позволял мне читать все сочинения Герофила, включая труд по акушерству. Он считал, что эти знания пригодятся мне после замужества.

Плиний кивает.

— Весьма разумно. Значит, ты не пользуешься никакими амулетами?

— Нет, хотя некоторые девушки из моего заведения полагаются на них. Еще одна подмывается вином и уксусом. Певица, выступавшая со мной сегодня вечером, тоже пользуется губкой.

Плиний записывает все, что она сказала, на восковой табличке.

— Как ты стала… куртизанкой?

— Какая часть истории тебя интересует?

— Я хочу знать все, что с тобой произошло, — нахмурившись, отвечает он. — Когда-то ты читала Герофила своему отцу в Аттике, а теперь вот оказалась в Помпеях. Я бы хотел услышать все.

Плиний просит ни больше ни меньше чем обнажить перед ним всю свою жизнь. Возможно, ей было бы проще заняться с ним сексом.

— Мой отец был врачом в Афидне, — говорит Амара. — Я была его единственным ребенком. Он умер, когда мне было пятнадцать лет. Заразился от одного из пациентов. Несколько лет мать пыталась прокормить нас обеих, а когда это стало невозможно, продала меня бывшему пациенту отца в качестве домашней рабыни.

— Погоди-ка. — Плиний вскидывает руку. — Это какая-то бессмыслица. Почему твоя мать просто не попыталась как можно быстрее выдать тебя замуж? Учитывая твой возраст, твои родители в любом случае должны были ожидать, что ты скоро выйдешь замуж. Ты была единственным ребенком, значит, должна была иметь приданое.

Своим вопросом ему неизбежно удалось затронуть самую постыдную и болезненную для Амары часть ее жизненной истории.

— Мой отец не всегда брал плату с пациентов, — отвечает она, даже сейчас чувствуя потребность оправдать его небрежение. — Его должники так с нами и не расплатились. Кроме того, у него самого были значительные долги. Мать потратила мое скромное приданое на наше пропитание.

Плиний выходит из себя от возмущения.

— Они были непростительно нерадивы! Оба! — Он замечает боль, исказившую ее лицо. — Нет, прости, продолжай. Тебя продали как домашнюю рабыню. Что было потом?

— Моя мать положила уплаченные за меня деньги к моим вещам, — говорит Амара, желая по крайней мере очистить мать от обвинений в жадности. — Но мой новый хозяин забрал их и сделал из меня не домашнюю рабыню, как обещал, а конкубину. — Плиний закатывает глаза, словно изумляясь их с матерью простодушию. — Я прожила у него около года, но потом его жена стала ревновать и продала меня как шлюху. Меня отвезли в Поццуоли и продали на рынке сутенеру, который держит городской лупанарий. И вот я здесь.

— Умственные путешествия всегда превосходят странностью телесные, — загадочно произносит Плиний. — Как тебе удалось приспособиться? Ведь в юности ты, должно быть, ожидала стать… Кем? Почтенной женой? Матерью?

— Я знала, что в этом состоит мой долг.

— Чего же ты в таком случае хотела?

— Мои желания были пустыми мечтами, — говорит она. Плиний фыркает, досадуя на ее уклончивость. Амара сдается. — Я хотела стать врачом, — произносит она. — Как мой отец. Я просто предполагала, что это случится, потому что он так часто просил меня ему читать. Я не понимала, как все обстоит на самом деле. Но однажды я упомянула об этом, и он объяснил, что это, разумеется, невозможно.

— Это не совсем верно, — отвечает Плиний. — Разумеется, ты не смогла бы практиковать медицину, подобно отцу, но даже среди женщин всегда существовали ученые и философы, жившие в целомудрии. Особенно в Аттике. Однако я понимаю, почему его беспокоило такое отклонение от существующего порядка. Впрочем, — бормочет он, очевидно, по-прежнему раздражаясь на ее родителей, — им тем более следовало скопить тебе на приданое. — Он, отложив таблички, оглядывается на свои книги. — Насколько хорошо ты читаешь вслух?

— Довольно хорошо.

— Прекрасно. Можешь немного помочь мне, пока ты здесь, — он переходит на греческий. — Если хочешь, можем даже почитать Герофила. Я намерен включить его в свою «Естественную историю».

У Плиния ужасный акцент, но по-гречески он говорит безупречно.

— С большим удовольствием, — с улыбкой отвечает она. — Мне бы очень этого хотелось.

Он тоже улыбается, явно получая удовлетворение от их совместного вечера.

— Что ж, следующие несколько часов я буду читать, — говорит он, вставая с кровати. — Пусть тебя это не беспокоит. Можешь спокойно лечь спать, пока я работаю.

— Где бы ты хотел, чтобы я… спала?

— На кровати, конечно, — с мимолетным раздражением говорит Плиний и садится за стол, откуда может видеть ее.

Амара ложится под покрывало и, прикрыв глаза, наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Плиний, довольный, что она уснула, возвращается к своим манускриптам и забывает о ее существовании. Она твердо намеревается не засыпать, но шорох пергамента, плеск фонтана и запах жасмина так убаюкивают, что вскоре она уже дремлет.

Полусонная, Амара чувствует, как он проводит пальцами по ее волосам.

— Ты почти не оставила мне места, — шепчет он.

С нее мгновенно слетает сон.

— Прости! — испуганно вскрикивает она, осознав, что, должно быть, раскинулась по всей кровати, и поспешно ложится на другую сторону.

Плиний устраивается в постели рядом с ней.

— Крепкий сон — это драгоценный дар, — только и говорит он.

Они лежат друг подле друга в темноте. Амара не может определить, ночь сейчас или уже утро. Судя по полной неподвижности и неглубокому дыханию Плиния, он тоже не спит. Амара понятия не имеет, чего он хочет, но решает, что лучше предположить очевидное, чем нанести ему обиду. Она придвигается к нему и нежно кладет ладонь ему на предплечье.

— Я так благодарна, что ты меня пригласил, — говорит она.

— Ты восхитительная девушка, — отвечает он.

Амара чувствует, что он на нее смотрит, но его лицо скрыто мраком. Она наклоняется и приникает к нему поцелуем. Его губы сухи, как бумага. Плиний не отвечает на поцелуй, но и не отталкивает ее. Она расслабляется, лежа на его теле и поглаживая ладонью его бедро. Он тут же останавливает ее, поймав за запястье.

— В этом… нет необходимости.

— Я всего лишь хочу доставить тебе удовольствие, — говорит она, отодвигаясь. — Прости, что позволила себе лишнего.

— Понимаю, — говорит он и, поцеловав ее ладонь сухими губами, отпускает ее запястье. — Но в этом нет необходимости. Я рад уже одному твоему присутствию. — Он кладет руку ей на талию. Хотя они почти не соприкасаются телами, он лежит так близко, что она видит в темноте блеск его глаз и чувствует его теплое дыхание. — Какая у тебя чудесная, мягкая кожа, — произносит он.

Амара лежит не шевелясь, решив, что, возможно, Плиний сам хочет выступить в роли соблазнителя, но его ладонь становится все тяжелее, а дыхание — глубже. Она понимает, что он уснул.

Она осторожно убирает его руку со своей талии, кладет ее на кровать и, слегка отстранившись, чтобы не задеть его во сне, закрывает глаза. Пожалуй, впереди ждет очень приятная неделя.

Амара просыпается, почувствовав, что Плиний гладит ей волосы. Она открывает глаза и встречается с ним взглядом. В безжалостном дневном свете морщины на его лице проявляются заметнее. Его обнаженную грудь покрывают седые волосы. Он необычайно пристально смотрит на нее. Остается лишь гадать, как долго он за ней наблюдал.

— Я очень рад, что ты не красишь волосы по примеру многих глупых женщин, — говорит он вместо приветствия. — Они такого чудесного естественного оттенка. Мягкие, как беличья шерсть. — Он нагибается и сухо целует ее в нос.

Он ведет себя настолько нежно и в то же время жутко, что Амара не знает, что сказать.

— Спасибо, — выдавливает она, надеясь, что он скоро перестанет над ней нависать и она сможет сесть и отодвинуться.

Плиний снова наклоняется, на сей раз чтобы поцеловать ее в лоб. Потом он садится прямо, перекинув ноги через свой край кровати.

— Сегодня утром мне нужно писать, — говорит он, одеваясь и снова, к ее удивлению, не прибегая к помощи рабов. — Но я хочу, чтобы днем ты мне почитала. А пока можешь взять пару свитков и подышать свежим воздухом в саду. Секунд принесет все, что тебе может понадобиться; он знает, что ты останешься на неделю. — Заметив, что она собирается надеть свое прозрачное шелковое платье, он замирает. — Надеюсь, ты не собираешься ходить в этом?

— Ничего другого у меня нет, — отвечает она, удивляясь, как такой умный человек может быть настолько бестолков.

— Да, и впрямь. — Он рассеянно озирается, будто ожидая, что из одной из его дорожных сумок возникнет приличная женская одежда. — Пока придется удовольствоваться этим. Может… — Он хмуро смотрит на нее. — Может, как-то побольше его присборишь?

Амара, не найдясь с ответом, начинает одеваться. Пока она выбирает манускрипт или, скорее, принимает выбранную им стопку свитков, он суетится вокруг нее и провожает до двери, с нетерпением ожидая ее ухода, чтобы сесть за работу. Она попадает на внутренний балкон, под которым простираются великолепные сады.

— Просто спустись по лестнице, — говорит адмирал, неопределенно махнув рукой, и исчезает в кабинете.

Амара, как завороженная, медленно спускается в сад. Еще по-утреннему свежо, но голубое небо обещает, что день будет знойным. Воздух напоен сладким ароматом незнакомых ей цветов, фонтан искрится брызгами, негромко, мерно падающими, словно чьи-то легкие шаги. Балкон верхнего этажа составляет часть тенистой колоннады, под которой стоят скамьи с разбросанными на них удобными подушками. Она останавливается как вкопанная, не веря глазам. Сегодня все это принадлежит ей. Можно просто сидеть, читать и любоваться на этот прекрасный сад.

— Закуски, госпожа?

На вежливом расстоянии стоит мужчина — возможно, тот самый Секунд, о котором упоминал Плиний.

Смутившись его формальным обращением, Амара прижимает свитки к груди и старается прикрыть тонкое платье.

— Это было бы очень любезно с твоей стороны, спасибо.

Мужчина уходит, и она садится на одну из скамей, стоящую напротив фонтана. В тени немного прохладно. Она рассматривает свитки, которые вручил ей Плиний. Оба они написаны по-гречески. С сочинениями Гомера она уже знакома, хотя ее семья владела лишь двумя частями «Одиссеи», но «Аргонавтику» Аполлония видит впервые. Она бережно разворачивает свиток и начинает читать, когда тот же мужчина возвращается с подносом и пледом.

— Я подумал, что тебе, возможно, холодно, — говорит он.

— Большое спасибо за заботу, — отвечает Амара, накрыв пледом плечи. — Ты Секунд?

— Да.

— Я Амара. Приятно познакомиться.

Секунд едва заметно улыбается уголком рта, но остается подчеркнуто учтивым.

— Мне тоже приятно познакомиться, госпожа Амара.

— Спасибо, — повторяет она, когда он ставит поднос на столик у скамьи. — Ты не знаешь, какая музыка нравится адмиралу? Я надеюсь поиграть ему позже; он был ко мне так добр. Я бы очень хотела спеть ему песню, которая бы ему понравилась.

— Я уверен, что адмирал рад будет послушать любую песню, которую ты пожелаешь ему спеть, — серьезно говорит Секунд. — Ведь он охотно пригласил тебя погостить. — Он с поклоном удаляется.

Дождавшись его ухода, Амара окидывает голодным взглядом поднос с бутербродом из мягкого крошащегося хлеба с медом, стаканом воды и тарелкой абрикосов и тернослив. Постаравшись не есть слишком быстро и жадно, она встает, чтобы сполоснуть пальцы в фонтане: Плинию не понравится, если на его пергаменте останутся пятна от меда или слив. Потом она снова со вздохом садится на подушки и принимается за «Аргонавтику».

Амара проводит несравненное утро. Такого покоя и роскоши она не знала даже в отцовском доме. Секунд приносит еще один поднос с легкой едой — сыром, оливками, ломтем хлеба и бокалом сладкого вина, — но больше никто ее не тревожит. Она читает и гуляет по саду, разглядывая цветы и любуясь жасмином, запах которого, как ей известно, вечером станет еще слаще. Амара смотрит на картины, украшающие колоннаду: утонченные садовые сцены, диких птиц в полете, голубя, сидящего на фонтане, неотличимом от настоящего, оживляющего своим плеском сад. Она знает, что где-то рядом находится суетливая улица, но шум почти не проникает сквозь стены.

Ближе к вечеру, когда каждый уголок сада согревается под солнцем, Амара снимает принесенный Секундом плед. Она уже начинает немного беспокоиться, что Плиний о ней забыл, когда он выходит к ней в сад. За ним следует раб с сундуком в руках.

— Как тебе понравились сады? — спрашивает он, усаживаясь рядом с ней в тени колоннады.

— Они прекрасны, — говорит Амара. — Я никогда не была так счастлива.

Он с довольным видом кивает.

— Теперь можешь почитать мне, и я решу, нравится ли мне слушать твой голос, — говорит он. Раб протягивает ей свиток. — Я принес «О пульсах» Герофила. Мне в любом случае необходимо изучить этот текст. Очень кстати, что ты с ним уже знакома.

Свиток, который разворачивает Амара, в тысячу раз тоньше, чем манускрипт из дома ее отца, но ее переполняют глубокие чувства.

— Какую часть ты предпочитаешь? — спрашивает она.

— Читай с начала, — сухо говорит Плиний. — Я обычно полагаю этот подход самым рациональным.

Амара начинает читать. Этот текст более полный, чем тот, что был у ее отца, но фразы и их порядок ей знакомы. Она словно повторяет молитву, обращенную ко всему, что когда-то было ей дорого. Через несколько минут Плиний перестает делать заметки и останавливает ее.

— Вернись немного назад, — произносит он. — Всего на пару строк.

Амара повинуется, и он удовлетворенно кивает. Еще несколько часов она читает без перерыва, изредка отвлекаясь, лишь чтобы сделать глоток воды, принесенной усердным Секундом. Наконец наступает пора ужинать.

— У тебя музыкальный голос, — замечает Плиний. — Не слишком надоедливый. Я вижу, почему твой отец находил тебя полезной. Я не могу подолгу слушать голоса большинства женщин, но твой меня вполне устраивает.

— Ты позволишь мне для тебя спеть? — спрашивает она.

— Пожалуй, я не из тех, к кому стоит обращать любовные песни Сапфо, — говорит он с доброй насмешкой в голосе.

— Я и не собиралась, — отвечает она. — Когда-то я пела родителям о встрече Навсикаи с Одиссеем и подумала, что эта песня может понравиться и тебе.

— Что ж, сделай одолжение, — соглашается он больше из вежливости, чем из желания.

Амара и Плиний вдвоем ужинают в саду, не посчитав нужным переходить в столовую. Он спрашивает ее мнение об «Аргонавтике» и описанной Аполлонием любви Ясона и Медеи. Амара радуется, что успела прочесть достаточно для поддержания беседы. После еды один из рабов приносит ей лиру, и она играет адмиралу мелодию, напоминающую ей о детстве и ласковых взглядах родителей.

Закончив, она выжидающе поглядывает на Плиния с надеждой, что ей удалось доставить ему удовольствие, но видит на его лице лишь глубокую печаль.

— Твои родители оказали тебе плохую услугу, Амара, — говорит он. — Ты чудесная девушка. Они должны были позаботиться о твоем приданом.

— Пожалуйста, — произносит она. — Они оба мертвы. Я не могу думать о них плохо.

Плиний согласно кивает.

— Понимаю. Прости.

Когда в саду становится слишком темно и прохладно, они возвращаются в спальню Плиния. В комнате разбросано еще больше свитков, чем утром.

— Ах да, совсем забыл, — говорит он, показывая на стопку женской одежды. — Я велел найти тебе более подходящие вещи.

— Спасибо, — благодарит она, борясь с искушением сразу же их рассмотреть. — Я надену это завтра. Ты очень добр.

Он наблюдает, как она обнажается, с тем же пристальным вниманием, с каким смотрел не нее утром. Амара надеется, что он хочет ее и не станет отвергать ее ласки этим вечером. Она понимает, что влюблена не в Плиния, а в сады, во всю его красивую жизнь, но может сосредоточить свое желание лишь на нем самом. Вопреки всем ее усилиям соблазнить его раздеванием, он не присоединяется к ней в кровати, а снова садится за работу.

— Могу я тебе почитать? — спрашивает она.

— Ты, должно быть, устала, — отвечает он. — Я не ожидаю, что ты станешь проводить все ночи за чтением.

— Пожалуйста, — произносит она. — Мне бы самой этого хотелось.

После секундного колебания он протягивает ей свиток.

— Отсюда, — говорит он, указав ей строку большим пальцем.

На сей раз Секунд не появляется, чтобы принести Амаре стакан воды, а трактат о растениях ей незнаком. Хуже того, почерк писца почти неразборчив. Несколько раз, запнувшись на очередном предложении, она слышит нетерпеливое цоканье Плиния, но продолжает читать, пока ей не начинает казаться, что она вот-вот потеряет голос или уснет от изнеможения. Наконец он удовлетворяется услышанным и начинает готовиться ко сну.

— Вижу, что мы оба предпочитаем бодрствовать как можно дольше, — говорит он. — Сон всегда кажется мне подобием смерти.

Когда Плиний ложится рядом с ней, она придвигается поближе, надеясь, что он ее обнимет, но этого не происходит.

— Я никогда прежде не слышал имени Амара, — говорит он, лежа лицом к ней в темноте. — Полагаю, это не твое настоящее имя.

— Его дал мне хозяин, — отвечает она, и при упоминании Феликса к ее сердцу подступает холод. — Он сказал, что в нем смешались любовь и горечь.

— Да, amare, amarum, — говорит Плиний. — Довольно поэтично для сутенера.

Как и прошлой ночью, Плиний кладет ладонь на ложбинку ее талии, и Амара начинает бояться, что он уснет. Она подается к нему, чтобы его рука соскользнула ей на поясницу, и приникает к нему поцелуем. Губы Плиния все так же сухи и неподвижны. Она снова целует его, пытаясь представить на его месте страстного Менандра, но он мягко отталкивает ее.

— Я просто хочу тебе угодить.

Она бессчетное количество раз повторяла эту заученную фразу клиентам, но сейчас в ее голосе звучит униженная мольба.

— Я тобой доволен, — говорит он, словно утешая дитя. — Мне нравится смотреть на тебя; ты очень красива. — Он медленно проводит пальцами по ее волосам так же, как когда разбудил ее поутру. — Больше мне ничего не нужно.

«Наверное, он импотент», — думает она. Эта мысль не беспокоит ее, но и не утешает. Кровать настолько удобна, а Амара так обессилела, что не может больше размышлять о мотивах Плиния. Он гладит ее по волосам, и она засыпает.

Когда Амара просыпается, Плиний уже сидит за столом, наблюдая за ней. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять, что повторные унижения ни к чему не приведут.

— Прошу прощения за мое поведение, — говорит она, садясь и прижимая простыни к груди. — Я не желала таким образом отплатить тебе за доброту. Надеюсь, что не оскорбила тебя.

Увидев, что она спокойна, Плиний заметно расслабляется. Он подходит к постели и, взяв Амару за руку, поглаживает ее ладонь.

— Я знаю, что женщины от природы эмоциональные существа, — говорит он. — В твоем поведении не было ничего оскорбительного. Я рад, что ты все понимаешь. Итак… — Он поднимает Амару с постели и подводит к ее одежде, возможно, опасаясь, что она опять заплачет. — Сегодня утром я подумал, что ты можешь сделать мне одно одолжение. Вскоре ко мне заглянет племянник моего близкого друга. Если не возражаешь, я хотел бы, чтобы ты с ним подружилась.

Полуодетая Амара замирает.

— Подружилась?

— До брака всем молодым людям необходимо получить опыт с женщиной, — говорит он, пожимая плечами. — Отцу остается лишь надеяться, что его мальчик не сойдется с какой-нибудь вульгарной, невежественной шлюхой, которая разорит семью. Разумеется, Руфус весьма романтичен. Я бы даже назвал его наивным. Я верю, что ты станешь ему верной и полезной подругой. Подругой, которая помнит свое место. Без истерик. Надеюсь, я могу на тебя в этом положиться?

Амара кивает.

— Я готова для тебя на все, — отвечает она.

— Надеюсь, тебя это не слишком обременит, — говорит Плиний. — Руфус — довольно милый мальчик. — Он вглядывается в ее лицо. — Пожалуй, этим утром тебе стоило бы прибегнуть к услугам служанки. Я буду ждать тебя в саду.

Амара выходит на внутренний балкон, ведущий в маленькую комнатку в передней части дома, где Сара — служанка, принадлежащая хозяевам особняка, — каждый день укладывала ей волосы. Сара бросает быстрый взгляд на покрасневшие глаза Амары и без единого вопроса, намочив лоскуток ткани в холодной воде, усаживает ее за туалетный столик.

— Приложи это к векам, — говорит она. — Должно помочь.

Амаре остается только догадываться, что думает Сара о проститутке, которую поручил ее заботам Плиний. Она всегда была безупречно вежлива. Амара послушно сидит, прижав к закрытым глазам ткань, пока Сара расчесывает ей волосы. Закончив, служанка отводит ладони Амары от ее лица.

— Так-то лучше, — произносит она. — Теперь вытрись.

Взяв сурьму и тонкую кисть, Сара быстрыми, точными движениями тонко подводит Амаре глаза и подкрашивает ей веки темно-серыми тенями. Затем она берет со стола стеклянный пузырек с эссенцией садового жасмина, протягивает его Амаре, и та, вынув пробку, наносит духи на шею. Сара забирает пузырек и в качестве последней части их ритуала вручает ей маленькое серебряное зеркальце. Амара смотрит на свое отражение. В подаренных Плинием приличных одеждах, несомненно, подобранных Сарой, она совсем не похожа на девушку из лупанария.

— Спасибо за все, — говорит Амара.

Сара вежливо, молчаливо кивает, ничем не выдавая своих чувств по отношению к гостье адмирала.

Когда Амара выходит в сад, Плиний читает свиток. Она тихо садится, стараясь не думать о том, что вскоре ей придется покинуть это место. Она воображает, каким окажется Руфус, и пытается собраться с силами, чтобы его очаровать. Необходимо огромное напряжение воли, чтобы воспользоваться возможностью, которую предоставил ей Плиний. Секунд ставит перед ней хлеб и фрукты. Он не подавал еду с самого первого дня, да и тогда, скорее всего, лишь использовал предлог, чтобы присмотреться к ней, поэтому она удивляется его появлению с подносом.

Секунд смотрит на Амару, будто чувствуя, что чего-то не хватает.

— Принести тебе лиру, госпожа?

— Спасибо, — говорит она, радуясь, что ей будет чем заняться.

Плиний по-прежнему поглощен чтением, и она, позавтракав, начинает перебирать струны и с облегчением забывается в пении. Так проходит час. Сад согревается под солнцем, и цветы раскрывают чашечки его свету.

Пока Плиний читает, она без устали играет на лире, будто любящая дочь.

— Руфус здесь, — сообщает хозяину бесшумно появившийся Секунд.

Амара намеренно продолжает играть, лишь украдкой поглядывая на остановившегося у фонтана молодого человека. Тот смотрит на нее, явно удивляясь, что встретил в саду кого-то, кроме адмирала.

Плиний подзывает его к себе.

— Руфус! Как поживает Юлий? Жаль, что мы с ним разминулись в Мизене.

— Он передает тебе горячий привет, — говорит Руфус. — Как и мои родители. Они проводят лето в Байи, иначе навестили бы тебя, пока ты в Помпеях.

— Передавай им мое почтение, — отвечает Плиний. — Байи восхитительны в это время года. — Он поглядывает на Амару. — Твой дядя говорил, что ты чрезвычайно увлекся театром. Познакомься с моей маленькой гостьей Амарой. Она одаренная музыкантша.

Прежде Плиний ни разу не проявлял интереса к ее музыке. Амара перестает играть и сдержанно кивает Руфусу. Юноша, чьих ушей, возможно, уже достигли шутки о новой гречанке Плиния, неуверенно медлит.

— Приятно познакомиться, — говорит он.

Какое-то время мужчины беседуют, но Амаре становится очевидно, что у них мало общего, помимо привязанности к дяде Руфуса Юлию. Секунд снова выходит в сад и шепчет что-то на ухо хозяину. Плиний с извинениями удаляется, объяснив, что ему необходимо быстро переговорить с клиентом.

Руфус и Амара остаются наедине и погружаются в растерянное молчание, не зная, как вести себя в столь деликатных обстоятельствах.

— Это была красивая мелодия, — наконец говорит Руфус. — Ты не могла бы спеть еще?

Амара играет ему одну из самых чарующих мелодий, которым научил ее Сальвий. Раньше она никогда не исполняла ее на публике — они с Дидоной посчитали ее слишком печальной, — но Руфус приходит в восторг.

— Какой у тебя чудесный голос! — по-детски восхищенно восклицает он.

Она почти не сомневается, что Руфус старше ее, но по поведению его можно принять за ребенка. Его нельзя назвать красивым — для этого у него слишком крупный нос и широкое лицо, — но он высок, и на его открытую, приветливую улыбку невозможно не ответить. Ему совсем не свойственна развязная заносчивость Квинта и Марка.

— Спасибо.

— Как ты, э-э-э… познакомилась с адмиралом?

До его ушей явно дошли слухи.

— Я выступала на пиру, — говорит она. — Адмирал заинтересовался деятельностью моего покойного отца, который был врачом, и попросил провести с ним несколько дней, чтобы помочь ему в трудах по естественной истории.

— Ясно, — с ошеломленным видом произносит Руфус.

— Адмирала превыше всего интересует стремление к знаниям, — продолжает она. — Он не опускается до предрассудков и постыдных допущений. Я хочу сказать, — она смотрит Руфусу прямо в глаза, — что он не снимает на пирах шлюх в целях, которые отдельные люди ему приписывают.

Он краснеет до корней волос.

— Нет!.. Разумеется! То есть я и не думал…

Она быстро перебивает Руфуса, чтобы избавить его от стыда.

— Прости, — говорит она. — Адмирал был ко мне очень добр, и я высоко ценю его уважение. — Она с ложным смущением опускает взгляд. — Мне не следовало высказываться так резко.

Ее внезапное возвращение к добродетели сбивает Руфуса с толку еще больше, чем упоминание о шлюхах.

— Как долго ты будешь… помогать ему в исследованиях?

— Сегодня я гощу у него последний день, — говорит Амара, и на сей раз в ее печали нет ни капли притворства.

— Какая жалость! — восклицает он. — Значит, ты покидаешь Помпеи?

— Нет, я живу в городе. — Она видит, что Руфус заинтригован, и старается еще как можно сильнее разжечь его интерес. — Мне любопытно было услышать, что ты любишь театр. Какие пьесы тебе нравятся?

Его лицо оживляется.

— Нет ничего на свете правдивей пьес! Я люблю их все, но ты знаешь, по-моему, в комедиях есть нечто особенно смелое. На сцене разыгрывается вся наша жизнь, и у актеров хватает храбрости говорить вещи, непозволительные где-либо еще. — Он умолкает, слегка стесняясь своего пыла. — Но, учитывая твое поприще, ты наверняка и сама все это знаешь. Должен сказать, я тебе немного завидую. Я и сам хотел бы выступать перед публикой.

Мысль о том, что этот богатый молодой человек, у ног которого целый мир, может завидовать нищей рабыне, поющей пьяным развратникам на пирах, настолько смехотворна, что Амара поначалу теряется с ответом. Однако он серьезно смотрит на нее, даже не подозревая, насколько нелепо звучат его речи.

— Как мило с твоей стороны, — говорит она. — Мне особенно нравится подбирать слова под музыку и находить способы подать сюжет.

— Как же это здорово! — восклицает Руфус, обезоруживая ее своей заразительной улыбкой. — Часто ли тебе выпадает возможность посещать театр?

— К сожалению, нет, — отвечает Амара. — Хотя мне бы этого очень хотелось. Часы, проведенные здесь, были для меня большим счастьем, ведь у меня появилось время для чтения. Но отдаться прелести театральной пьесы — это нечто особенное.

— Позволь мне как-нибудь сводить тебя в театр, — говорит Руфус. — Если, конечно, ты точно уверена, что это не оскорбит Плиния.

Амара впервые за весь их разговор замечает в его взгляде расчетливость: Руфус по-прежнему полагает, что она была близка с Плинием.

— Когда-то я жила совершенно иной жизнью, — осторожно говорит она. — Я была дочерью врача. Адмирал — первый мужчина, который отнесся ко мне так, словно в моей судьбе ничего не изменилось. Я ни разу не видела от него ничего, кроме отеческой доброты. — Произнеся эту ложь, Амара понимает, что в ее словах есть доля правды. К ее отношениям с адмиралом нельзя подходить с обычной меркой. Вспомнив, с каким непониманием он отверг ее униженные мольбы ночью, она чувствует, что к ее глазам снова подкатывают слезы.

Руфус, неверно истолковав ее прилив эмоций, порывисто садится рядом с ней.

— Прости, — говорит он, сжимая ее ладонь. — Какой же я болван! Я не хотел тебя расстроить. — Он смотрит на нее расширившимися от сочувствия карими глазами. — Наверное, ты пережила столько горя! Как я мог задавать тебе все эти бестактные вопросы!

«Ему нужна душещипательная история, чтобы он мог меня спасти», — думает Амара. Ей доводилось играть много ролей. Новая роль по крайней мере станет отражением ее реальной жизни.

— Нет, ты очень добр. — Она опускает взгляд, изображая застенчивость. — Мне грустно только потому, что сегодня я должна лишиться покровительства адмирала и вернуться к хозяину.

— Где находится дом твоего хозяина?

Амара медлит с ответом, опасаясь, что юноша еще не готов его услышать.

— В «Волчьем логове».

— В городском лупанарии?.. — отпрянув, переспрашивает Руфус.

Амара удрученно прячет лицо в ладонях. Молодому человеку оказалось не под силу принять правду.

— Бедная девочка, — говорит Руфус. — Какая ужасная трагедия. — Он отводит ладони Амары от ее лица. — Пожалуйста, не плачь. Клянусь, ты ничуть не упала в моих глазах. Я зайду за тобой в… Я зайду за тобой и свожу тебя в театр. Мне будет крайне приятно узнать тебя получше.

Амара искренне готова расплакаться от облегчения.

— Мне бы очень этого хотелось, — говорит она.

Он придвигается к Амаре, положив ладонь на скамью рядом с ее коленом. На его лице появляется до боли знакомое ей выражение.

— Можно я тебя поцелую?

Она ощущает укол раздражения. После всего, что она рассказала ему о своем прошлом и отношении к ней Плиния, он все равно желает обладать ей после пятиминутной беседы. Она протягивает ему ладонь для поцелуя.

— Конечно, — говорит он, беря ее руку. — Конечно, не в доме адмирала.

— Спасибо, — отвечает она, одарив его улыбкой, полной обожания. — Ты не представляешь, как важна для меня твоя доброта.

— Ты достойна только лучшего, — галантно говорит он. Какое-то время они сидят в неловком молчании. — Что ж, пожалуй, мне пора. — Он встает. — Пожалуйста, попрощайся за меня с Плинием. Обещаю, что навещу тебя на этой неделе.

— Спасибо, — отвечает Амара. — Не заставляй меня ждать слишком долго.

После его ухода она остается сидеть в саду, окрыленная новой надеждой. Ей не терпится поблагодарить Плиния за знакомство с его подопечным. Потом из тени колоннады выходит Секунд с небольшим свертком в руках. Ее вещи. Ей сразу становится ясно, что Плиний не вернется, чтобы попрощаться.

Секунд садится на скамейку рядом с Амарой, положив между ними ее одежду.

— Когда хозяин тебя сюда привел, — говорит он, глядя прямо перед собой на фонтан, — я сказал ему, что ему повезет, если ты не потребуешь себя озолотить. Что ты покинешь этот дом не меньше чем с одним бесценным украшением. Хозяин поспорил со мной на денарий, что я ошибаюсь. — Он улыбается ей. — Так что ты обошлась мне в денарий.

Она отвечает на его улыбку.

— Прости. — Мысль попросить у Плиния подарков действительно приходила ей в голову, но она знала, что их все равно бы забрал Феликс. — Он сказал тебе, о чем я его просила?

— Принять твою вечную службу. Но это дар, а не просьба. — Он отворачивается. — Мы оба с тобой знаем цену службе.

На миг их объединяет молчаливое понимание.

— Ночью я слышал, как ты плакала. Думаю, твои рыдания слышал весь дом. — Он смотрит на нее решительно, но без неприязни. — Это не должно повториться сегодня.

Она краснеет.

— Это не повторится.

Секунд удовлетворенно кивает.

— Знаешь, я ведь плакала не только по этой жизни, — говорит она, обводя рукой сад с фонтаном. — То есть, конечно, и из-за этого тоже. Но я действительно верю, что люблю его.

Секунд отвечает не сразу. Он встает, и она понимает, что он собирается уйти, а значит, уйти придется и ей. Амара, закусив губу, сдерживает слезы, чтобы избежать нового позора.

— Ты не просила о подарках, — говорит Секунд. — И все же он выбрал для тебя подарок. Я положил его вместе с твоей одеждой. — Он ненадолго умолкает. — Я дам тебе время собраться с мыслями перед уходом. Но не больше нескольких минут.

— Спасибо, — произносит она.

Секунд кланяется и уходит.

Амара поднимает со скамьи сверток с одеждой, ожидая найти среди платьев монеты. Но внутри лежит что-то гораздо более тяжелое. Она разворачивает оставленный ей Плинием свиток. Это «О пульсах» Герофила.

— Глядите, кто пришел! Глядите, кто пришел! — кричит Бероника, завидев Амару на пороге лупанария. — Мы думали, ты никогда не вернешься домой!

В коридор выбегают Виктория и Дидона.

— Как я счастлива, что ты вернулась! Какое счастье тебя видеть! — Дидона со слезами бросается ей на шею. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

— Меня не было всего неделю! — говорит Амара, разрываясь между радостью встречи и чувством вины, ведь весь вчерашний день она молилась о том, чтобы никогда сюда не возвращаться.

— Ну, выкладывай, какой он? — Виктория тоже выглядит очень обрадованной возвращением Амары, хотя признаться в этом было бы не в ее характере. — Готова поспорить, полный извращенец! Все старики такие.

Амара мешкает с ответом. Ей не терпелось посмеяться с Викторией над первой нелепой ночью с Плинием, но теперь эта история кажется ей слишком личной. При мысли о том, чтобы рассказывать о нем с насмешкой, ей лишь становится грустно.

— Он самый добрый мужчина, которого я когда-либо встречала, — дрожащим голосом отвечает она.

— Только взгляните! — хохочет Виктория. — У тебя же слезы на глазах. Только что ты крутила любовь с чокнутым торговцем скобяным товаром, а теперь втрескалась в какого-то слабоумного дедулю. У тебя ужасный вкус в мужчинах!

— Парень, с которым она встречалась на играх, был вполне неплох, — вступается за нее Бероника. — Настоящий красавец.

— Повтори погромче, а то Галлий мог не услышать, — шепчет Виктория, и все смеются над испуганно обернувшейся Бероникой.

— Пошла ты, — говорит Бероника, но и сама не может удержаться от смеха.

— А это что такое? — Виктория тянется к ее новой одежде. — Сколько нарядов он тебе подарил?

— Три, — отвечает Амара, раздавая их девушкам. — Наверное, придется отдать все их Феликсу.

— Прекрасная ткань, — говорит Виктория, проводя ладонью по одному из платьев. — Но ты выглядишь чересчур почтенно. — Она прищуривается на прилично одетую Амару. — Вряд ли кто-то осмелится тебя снять, если ты будешь прохаживаться в таком виде. — Ее озаряет новая мысль. — Прошу, только не говори мне, что этот старик тоже просил тебя одеться как его покойная жена!

— Нет, — смеется Амара. — Ни о чем таком он не просил.

— Тогда в чем подвох? — спрашивает Бероника. — Неспроста же он купил тебя на целую неделю.

— Он хотел, чтобы я ему читала.

— Непристойные книжки? И все? — Виктория слишком потрясена, чтобы шутить.

— Нет! То есть мы спали вместе… — оправдывается Амара, вспоминая, как спала обнаженной рядом с Плинием, и его рука покоилась на ее животе. — Просто… — Она умолкает, не зная, как описать случившееся и свои собственные чувства.

— Все в порядке, — говорит Дидона, снова обнимая ее. — Ты не обязана ничего рассказывать.

— «Мы спали вместе», — передразнивает ее уклончивую фразу Виктория. — Ну, после этого меня уже ничем не удивишь!

Внезапно на Амару наваливается неимоверная усталость. После стольких дней в одиночестве будет непросто заново привыкнуть к полному отсутствию уединения.

— Я, пожалуй, передохну, чтобы не быть слишком утомленной вечером.

— Туда тебе нельзя… — говорит Виктория, когда Амара отдергивает занавеску в свою кубикулу.

— Кто это? — удивленно спрашивает Амара.

На ее кровати сидит незнакомая, поразительно бледная женщина с длинной копной спутанных рыжих волос. При виде девушек она вскакивает во весь свой немалый рост, то ли яростно, то ли испуганно тараторя что-то на странном гортанном языке. Амара в страхе отступает назад в коридор.

— Сидеть! — громко приказывает Виктория, показывая на кровать. — Сидеть!

Незнакомка возвращается в кубикулу, продолжая говорить что-то на непонятном языке и размахивая руками.

— Феликс купил ее на деньги твоего старика, — сообщает Виктория. — Сказал, что теперь, когда вы с Дидоной так часто отсутствуете, лупанарию требуется пополнение.

— Но где же я буду спать?

— Можешь перебраться ко мне, — говорит Дидона. — Нам будет вполне удобно.

— Ни слова по-латыни не знает, — продолжает Виктория. — Мы назвали ее Британникой, потому что она родом из Британии. Кажется, Кресса единственная, кто ей нравится. Сейчас она покупает еду для этой прожорливой бабы.

— Я думала, у всех бриттов синие лица, — произносит Бероника, разочарованно глядя на Британнику. — Разве их не называют синелицыми бриттами?

— Она настоящая дикарка, — сообщает Виктория. — Кричит ночи напролет, царапает мужчин, кусается! Вчера врезала одному кулаком! Не женщина, а зверь!

Амаре не нравится, как Виктория говорит о Британнике, хоть та и не понимает по-латыни. Она снова поглядывает на притихшую незнакомку. Всклокоченная, рыжеволосая, зеленоглазая, она и впрямь походит на тигрицу. Однако чувство в ее глазах вполне понятно — это ярость попавшего в заключение человека.

— Опять стоите без дела и перемываете ей косточки? — Вернувшаяся с хлебом Кресса расталкивает их и входит в кубикулу. — Неужто в вас нет ни капли сочувствия?

При виде Крессы лицо иноземки вспыхивает радостью, и она снова принимается трещать без умолку. Кресса садится рядом и, гладя ее по волосам, что-то успокаивающе воркует ей, словно маленькому ребенку. Она отдает Британнике хлеб, и та жадно набрасывается на еду.

— Прости, я не заметила, что ты вернулась, — говорит Кресса, наконец увидев Амару.

— Все в порядке, — отвечает она. — Помню, отец когда-то рассказывал мне про женщин из Британии. Многие из них были воинами. Возможно, Британника была солдатом.

— Их женщины участвуют в войнах? — спрашивает Дидона.

— Не все. Отец рассказывал, что у них была знаменитая царица. Не знаю, как ее звали, но она сокрушила римскую армию.

Бероника делает жест от дурного глаза.

— Женщины не созданы для власти. Это против природы!

— Ну, нашу Британнику царицей воинов не назовешь! Пьяных моряков она перебороть не может, — говорит Виктория, но в ее обращенном на незнакомку взгляде читается новое осторожное уважение.

— Значит, ты была воином? — мягко спрашивает Кресса Британнику. — Так вот почему ты настолько ненавидишь это место.

Британника не понимает ни слова, но улыбается ей, почувствовав доброту в ее голосе.

— Амара! — кричит с порога Трасо. — Ты еще здесь? Я же велел тебе подняться к Феликсу.

— Уже иду! — отзывается она.

— Нет, не идешь! — злобно рявкает он, ворвавшись в кубикулу и грубо схватив ее за плечо. Она вскрикивает от боли. — Я тебе покажу, как прохлаждаться! А ну пошевеливайся. — Он отпускает ее и рассерженно уходит.

— Он не в духе, потому что Балбус вчера поставил ему фингал, — шепчет Виктория. — Какая-то глупая стычка из-за Драуки.

— В чем дело? — встревожившись, спрашивает Амара.

— Почем знать? — Виктория пожимает плечами. — Трасо из-за чего угодно в драку лезет.

Сумерки еще не наступили, но сцену театра освещают пылающие факелы. Ярко расписанные колонны и статуи, актеры в диковинных костюмах и громкий смех напоминают ей атмосферу Виналий. Амара, никогда не бывавшая в театре, наслаждается редкой роскошью: сегодня всеобщие взгляды обращены не на нее, и она может в свою очередь понаблюдать за другими. Пусть для разнообразия публику развлечет кто-то другой. Сидящий рядом Руфус держит ее за руку, с мальчишеским восторгом следя за происходящим на сцене. «Он и впрямь сущий ребенок», — с умилением думает она.

Дают нехитрую пьесу «Евнух», написанную Теренцием, который, согласно горячим уверениям Руфуса, затмевает талантом самого Вергилия. Во всяком случае, она не отказалась бы обладать удачей главной героини, куртизанки Фаиды, которая, похоже, подчиняет себе мужчин с помощью одного лишь обаяния. Амара подозревает, что Фаида просто никогда не сталкивалась с такими сутенерами, как Феликс.

Она невольно смеется над этим мирком, где рабы превосходят хитростью своих хозяев, а мужчины влюбляются в женщин до умопомрачения. Ей вспоминаются слова Руфуса о правдивости театра — неужели он действительно думает, что в жизни такое бывает? Один из актеров на сцене переодевается евнухом, чтобы обесчестить понравившуюся ему рабыню. Этот рослый мужчина шепелявит и жеманничает, пытаясь убедить всех, что его можно без опаски оставить наедине с юной девственницей. По театру пробегает смех над нелепостью и дерзостью шутки.

— Какой искрометный юмор! — шепчет ей Руфус.

Преувеличенные крики девушки, доносящиеся из-за сцены, вызывают у зрителей веселые смешки. Руфус смеется вместе со всеми. Амара с застывшей улыбкой слушает рыдания актрисы. Возможно, комедия и вправду зеркало жизни.

Небо начинает темнеть, и тени на сцене удлиняются. Руфус поглаживает ее ладонь, проводя по ее пальцам своими. В ожидании этого вечера она боялась, что будет чувствовать себя не в своей тарелке среди почтенной публики. Виктория заставила ее внести кое-какие изменения в подаренное Плинием платье — «Ты же не хочешь, чтобы вы с Руфусом смотрелись как мать и сын! Покажи хотя бы край плеча!», — и теперь она мысленно благодарит подругу за настойчивость. Многие из присутствующих женщин явно куртизанки, сопровождающие богатых любовников. Ее взгляд привлекает темнокожая девушка с царственной осанкой, чьи одежды спадают изящными складками на спине, открывая лопатки. Амара ерзает на сиденье, пытаясь еще немного стянуть собственное платье с плеча.

Конец пьесы оказывается неожиданным: Фаиде удается сохранить обоих любовников — и любимого, и богатого. Амара смотрит на восторженно хлопающего Руфуса. Возможно, ее образ жизни вызовет у него меньшее отторжение, чем она боялась. Он поворачивается к ней с сияющим от счастливого возбуждения лицом.

— Тебе понравилось?

— Это было чудесно! — восклицает она. — Я никогда не была так счастлива!

— Как я рад! — говорит он, целуя ее ладонь. — Я очень надеялся, что ты останешься довольна.

Они выходят на улицу, смешавшись с толпой зрителей. Смех и шумные разговоры согревают вечерний воздух. Заметив небольшую толпу, собравшуюся перед закусочной Марцеллы, Амара непроизвольно отворачивается.

— Почему бы нам не уединиться в твоем заведении? — спрашивает Руфус.

До сих пор он присылал за ней одного из своих рабов, поэтому ему так и не довелось побывать в лупанарии.

— О нет! — ужасается Амара.

Она представляет, как Руфус под стоны Виктории войдет в узкий закопченный коридор, провонявший латриной, и застанет ее в объятиях какого-нибудь пьяного работяги из прачечной. Если это случится, она никогда больше его не увидит.

— Мы не можем туда пойти! Это страшное место!

— Но ты выглядишь так… замечательно, — удивленно возражает Руфус, глядя на ее почти приличное белое платье и тщательно уложенные волосы.

Амара понимает, что нельзя признаваться ему, как она стыдится убожества лупанария. Придется придумать более поэтичную причину, по которой нельзя туда идти.

— Мой хозяин невероятно жесток, — отвечает она. — Если он заподозрит, что я могу быть счастлива с тобой хотя бы всего на час, то никогда не позволит мне увидеть тебя снова.

— Правда? — Руфус выглядит встревоженным.

Амара бросает на него уклончивый взгляд, словно стесняясь говорить прямо.

— Если он узнает, что мне кто-то дорог, он меня жестоко покарает.

Она представляет, как посмеялся бы над ее выдумкой Феликс, которого никогда не волновало ничего, кроме денег.

Руфус сжимает ее ладонь.

— Я отведу тебя к себе домой. Мои родители уехали на лето.

К дому их сопровождает небольшая свита рабов, должно быть, дожидавшаяся перед театром во время представления. Руфус по-прежнему с воодушевлением рассуждает о пьесе, и они вместе забавляются, воображая, в какие еще проделки могли бы пуститься Фаида и ее возлюбленный по окончании пьесы.

— Даже наш евнух в конце концов женился на своей девушке, — говорит он о насильнике, — так что никто не пострадал.

Привратник впускает их в богатый особняк, расположенный неподалеку от дома Зоила, и Амара снова радуется, что они не пошли в лупанарий. Руфус проводит ее через атриум, выложенный прекрасной мозаикой на морскую тему, и она воображает, в какой ужас он пришел бы при виде глинобитного пола в «Волчьем логове». Когда они проходят через дворик, он останавливается, чтобы сорвать веточку жасмина.

— Этот запах всегда напоминает мне о тебе, — говорит он, давая ее Амаре. — Как ты сидела в том саду в окружении тысячи белых звезд!.. Я тогда даже удивился, что не знал, что у адмирала есть дочь, а потом вспомнил… — Он осекается.

«А потом ты вспомнил, что Плиний снял шлюху», — думает Амара.

— Какие прекрасные слова, — шепотом отвечает она, вдохнув аромат цветка и заткнув его за ухо. — Спасибо.

На сей раз она не противится его поцелуям. В конечном счете она здесь именно для этого.

— Нам чуть дальше, — говорит он, выпуская ее из объятий. — Мои комнаты в той стороне.

Прежде чем отвести ее в спальню, Руфус обращается к сопровождавшему их рабу:

— Виталио, принеси нам, пожалуйста, закуски.

Покои Руфуса расположены возле просторного сада. Она улыбается про себя, увидев на стенах картины с изображением театральных масок и актеров на сцене. Руфус подводит ее к ложу и располагается рядом с ней. Виталио приносит им вино и легкий ужин. Поставив на столик возле ложа хлеб, сыр и сушеные фиги, он удаляется.

Не успевает он уйти, как Руфус порывисто заключает ее в объятия. Амаре неожиданно становится страшно. Происходящее слишком сильно напоминает то, что ей доводится терпеть в лупанарии. Амаре так важно ему понравиться, а она понятия не имеет, как надлежит вести себя куртизанке. Стоит ли уступить Руфусу или он захочет преодолеть ее сопротивление?

— Постой! — Она отталкивает его, садится и поправляет платье. Сердце ее колотится от волнения. — Одну минуту.

Руфус удивленно смотрит на нее. В конечном счете он ведь не позволял себе грубости. Чего еще можно ожидать от мужчины, снявшего женщину на ночь?

Она вспоминает Фаиду, обладавшую иллюзорной властью над мужчинами. Руфус верит, что именно так все происходит и в жизни. Вся власть сосредоточена в его руках, а Амара бессильна, но ему об этом неизвестно. И он никогда не должен это понять.

Она с гневом поворачивается к нему.

— Ты слишком много себе позволяешь.

Они в изумлении глядят друг на друга. Слова будто сами собой сорвались с ее языка. Амара лишь играет очередную роль и все-таки чувствует, что только что нашла собственный голос. Она вынимает из волос цветок жасмина, давая волю гневу, постоянно тлеющему в ее душе.

— Значит, ты принял меня за дочь адмирала, — говорит она. — А когда оказалось, что это не так, решил обходиться со мной как со шлюхой. Я сказала тебе, что моя жизнь не всегда была такой, что я ценю доброту и уважение, а ты не демонстрируешь мне ни того, ни другого.

Амара ожидает возражений и уже готовится бросить его и в ярости выскочить в ночь, но Руфус тотчас же сдается.

— Прости, — говорит он, покаянно наморщив лоб. — Я не хотел тебя расстраивать.

Амара обнаруживает, что разожгла в себе искру, которую не так-то просто потушить.

— Вот, значит, что ты себе вообразил! Привык брать, не спрашивая разрешения?

— Нет!.. Вовсе нет, я…

— А как же все эти пьесы, которые якобы столько для тебя значат? Как же любовь? У меня достаточно клиентов, — лжет она. — Я думала, ты не такой, как все; думала, ты хочешь чего-то иного. — Амара понимает, что вымещает на Руфусе гнев, направленный на всех мужчин, что необходимо остановиться, пока еще не слишком поздно. Она переводит дыхание и отворачивается, словно не желая показывать чувств. — Я думала, что я тебе небезразлична. — Амара умолкает, ожидая, примет ли он роль, которую она пытается ему навязать.

Он робко дотрагивается до ее плеча и, увидев, что она не отодвигается, начинает прикасаться к ней уже с большей смелостью.

— Пожалуйста, — говорит он, накрыв ее ладонь своей. — Мне очень жаль. Позволь мне искупить свою вину.

Амара постепенно разрешает ему снова завоевать свое расположение. Эта роль оказывается не слишком сложной. Никто еще не прилагал таких усилий, чтобы ее очаровать. Руфус дразнит ее, игриво пытаясь подавать ей еду, и смеется над собой. Улыбчивые ямочки на щеках делают его похожим на Купидона. Амара принимает предложенный им бокал вина и улыбается, когда он не в свою пользу сравнивает себя с мнимым евнухом из только что виденной ими пьесы. Наконец, когда он, уморительно изображая изумление, шутит о том, как ужаснулся ее гневу, она поневоле прыскает от смеха.

— Как бы я хотел писать для театра! — произносит он ей, убедившись, что они снова друзья, и угощает ее горсткой сушеных фиг. — К сожалению, я бездарен.

— Не может быть!

— Нет, это правда. Возможно, я болван, но хотя бы сам это понимаю, — говорит Руфус. — Кроме того, мой отец пришел бы в ярость. Он хочет, чтобы в следующем году я избирался на должность эдила[30]. — Он морщится. — Представляешь? Бесконечно подхалимничать, привлекать голоса, а потом целый год умирать со скуки, слушая, как все занудствуют про распределение зерна. Из меня вышел бы бездарный эдил.

— Но ведь эдилы могут по своему выбору устраивать торжества, — замечает она, вспомнив Фуска. — Возможно, ты мог бы дать бесплатное театральное представление вместо обычных игр гладиаторов?

— Да, я тоже об этом думал. — Его удивленный вид напоминает ей выражение лица Плиния, когда она процитировала Герофила. — Это могло бы скрасить мою участь. — Они улыбаются друг другу. Руфус смотрит ей в глаза и подсаживается поближе. Она не отодвигается, и он целует ее в губы. На сей раз он ведет себя более чутко и явно старается ее не торопить. — Я должен кое о чем тебя спросить, — говорит он, поглаживая ее руку. — Я знаю, что ты вынуждена жить… там, где ты живешь. Я знаю, что у тебя нет выбора. Но свободно ли твое сердце?

Амара сразу же думает о Менандре.

— Да, — лжет она.

— В доме адмирала вы не… То есть ты и Плиний…

— Нет. Он и пальцем ко мне не притронулся.

— Ясно, — с облегчением выдыхает Руфус. — Просто мне показалось, что ты сильно привязалась к старику. Я не мог не спросить. Надо обладать железной волей, чтобы не распускать руки, когда рядом такая девушка, как ты.

— Адмирал знал о моем прошлом, — говорит она. — Он считал, что моя жизнь пошла по неверному пути.

Руфус кивает.

— Теренций пишет о таких ошибках. Бывает, что девушкам не предначертано быть рабынями. Тебя похитили? — внезапно осеняет его. — Значит, на самом деле ты вовсе не рабыня! Главное это доказать!

Амара едва не поддается искушению присвоить историю жизни Дидоны, но она уже рассказала Плинию правду, и риск разоблачения слишком велик.

— Нет. Я потеряла отца, а вместе с ним и все остальное.

— Бедная моя… — произносит Руфус, покрывая ее поцелуями. Он, осмелев, кладет ее на ложе, и его рука скользит вверх по ее бедру. Амара останавливает его.

— Ты можешь получить, что пожелаешь, — говорит она. — Мы оба это понимаем. Но разве ты не хочешь, чтобы я отдалась тебе по собственной воле? — Она целует его, чтобы смягчить свой отказ. — Разве ты не предпочел бы подождать и получить не только мое тело, но и сердце?

Амара знает, что ведет рискованную игру и центр тяжести игральных костей не смещен в ее пользу. У Руфуса есть все основания для раздражения. Он заплатил за нее Феликсу; ему обещали секс, а теперь она просит, чтобы он обходился с ней будто с девственной героиней пьесы. Но ее ложь звучит с истинной силой. Она смотрит на него широко раскрытыми темными глазами.

— Да, — говорит Руфус, касаясь пальцами ее губ. — Я хотел бы завоевать твое сердце.

Четверо рабов Руфуса, включая Виталио, сопровождают ее назад в лупанарий. По иронии судьбы, место, куда ее ведут, немногим безопаснее темных улиц. Они впятером идут быстрым шагом, и факелы рабов отбрасывают пальцы света, касающиеся оставляемых позади домов. Никто не произносит ни слова.

Она думает о Руфусе и с приятным, чуть тревожным волнением вспоминает их прощальный поцелуй. С какой нежностью он снова заткнул ей за ухо веточку жасмина перед ее уходом, как покорно принял навязанную ею роль!.. Она почти готова полюбить этого мальчишку за его щедрый подарок — иллюзию, что она не рабыня, а полноценный человек. Впрочем, она понимает, что их самообольщение недолговечно. Было бы так просто полюбить его и забыть, как она ничтожна. С этого момента ее главная цель — понять, каким образом он может поспособствовать ее спасению. Она не в том положении, чтобы обременять себя чувствами.

Улицу оглашает душераздирающий крик. Амара в ужасе подбегает к двери, вообразив, что убивают кого-то из ее подруг, но Трасо выглядит совершенно спокойным.

— Это всего лишь новая девчонка, — пожимает плечами он.

Протиснувшись мимо него в коридор, она сталкивается со сбившимися в кучку Викторией, Дидоной и Крессой.

— Это Британника, — с мокрым от слез лицом говорит Кресса. — Мне невыносимо это слушать.

— Что с ней делают? Что происходит?

— Ничего! — раздраженно отвечает Виктория. — Ничего такого, чего не приходилось бы сносить каждой из нас. Она просто бесноватая!

Британника истошно кричит на своем языке и зовет Крессу. Хотя никто из них не понимает ее слов, они знают: это мольбы о помощи. Виктория хватает Крессу за руку, чтобы та не бросилась в ее кубикулу.

— Нельзя, — говорит она. — Что ты можешь сделать? По-твоему, ты велишь им прекратить и Феликс вернет им деньги?

Дидона разражается слезами.

— Не можем же мы просто ее бросить. Их ведь там двое!

— Двое мужчин? — ужасается Амара.

— Она слишком сильно сопротивлялась, — говорит Виктория, отводя глаза. — Второй вошел, чтобы ее удержать.

Амара в отчаянии переводит взгляд с Дидоны на Крессу. Она не может поверить, что никто из них не придет на помощь Британнике и они так и будут стоять сложа руки, пока она страдает. Дикие, пронзительные крики новенькой надрывают ей сердце, ведь когда-то она и сама была на ее месте. Она с потрясением понимает, что никогда не кричала, всегда терпела муки молча, и прижимает ладони к ушам, чтобы заглушить эти ужасные отчаянные вопли.

— Когда же она наконец заткнется? — внезапно теряет терпение Виктория. — Неужели непонятно, что, отбиваясь, она только приводит мужчин в бешенство, а срывать зло они будут на всех нас! Глупая сука!

— Они ее мучают! — в смятении огрызается на нее Кресса. — Это им надо остановиться, а не ей!

Крики Британники сменяются рыданиями.

— Похоже, все почти позади, — вполголоса говорит Виктория, не желая спорить с Крессой. — Она всегда отбивается до последнего. Значит, они уже закончили. Скоро она успокоится.

Занавеска отодвигается, и в коридоре появляются двое мужчин. Девушки непроизвольно жмутся к стене. Один из мужчин бросает на них презрительный взгляд и сплевывает на пол. Оба развязной походкой удаляются. Кресса оставляет подруг и спешит в бывшую кубикулу Амары. Британника не издает ни звука. Теперь девушки слышат лишь, как плачет Кресса.

В лупанарий входит еще один мужчина. Амара узнает его по силуэту и походке. Это Менандр.

От потрясения кровь приливает к ее сердцу. Она, потеряв дар речи, смотрит на него.

— Я пришел увидеть тебя. Трасо сказал, что ты свободна.

Менандр стоит на том самом месте, куда плюнул мучитель Британники. Амара обреченно чувствует, что лишилась последней невинности.

Она без единого слова проходит в кубикулу Дидоны, почти не дожидаясь Менандра. Задернув за ними занавеску, она продолжает сжимать ее в пальцах, стоя спиной к комнате. Ей невыносимо видеть его прекрасное лицо.

— Чего ты хочешь?

— Тимарета…

— Какие услуги ты предпочитаешь?

— Услуги?

— Да, ты ведь потратился на визит сюда. — Она резко разворачивается к нему, вне себя от гнева и горя. — За какими услугами ты пришел? За какой секс ты заплатил?

— Я платил не за это.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы увидеть тебя. Чтобы с тобой поговорить.

— Ты хотел поговорить здесь? — Амара в истерике повышает голос.

Даже из-за закрытой занавески слышно, как Кресса плачет, Бероника за стеной обслуживает клиента, а Виктория ругается с Трасо, крича, чтобы он не впускал в бордель буйных посетителей.

— Куда еще нам идти?

Его лицо исполнено тихой грусти, и у Амары не остается ни малейших сомнений, что он говорит правду. Облегчение приносит не меньше боли, чем недавнее страшное потрясение. Она подходит к Менандру и, обняв его за шею, прижимается щекой к его щеке.

— Ты заплатил, чтобы со мной поговорить.

— Я не хотел ждать до декабря, — говорит он, стиснув ее в объятиях. — Я давно копил на это. Рустик не против, чтобы его рабы развлекались. По его мнению, это делает нас послушнее.

— Нельзя так просто швыряться деньгами! — говорит она. — Тебе они нужны. Ты должен беречь каждую монету.

— Я должен был тебя увидеть.

Она вспоминает, сколько глупостей и лжи наговорила Руфусу о любви.

— Мне нечего тебе дать. У меня ничего нет. — Она обводит руками пустую кубикулу. — Я себе не принадлежу. Я не владею даже собственным телом, собственной жизнью.

— Я тоже.

— Что же тогда мы делаем? — Она садится на кровать. — Чем нам помогут пустые разговоры?

— Я знаю, что тебе одиноко, — произносит он, садясь возле нее. — Мне тоже. Но я не чувствую одиночества рядом с тобой.

— После наших встреч мне еще больнее, — говорит она, положив голову ему на плечо и снова позволив себя обнять.

— Это потому, что ты вспоминаешь о доме и обо всем, что мы потеряли.

— Не только поэтому, — возражает она. — Знаешь ли ты, со сколькими мужчинами я была близка? Я никого из них не хотела, но это все равно произошло, отныне это моя жизнь, и я должна с ней смириться. А теперь я вижу тебя, единственного мужчину, которого когда-либо по-настоящему хотела, и, хотя мы здесь вдвоем, ничто нам не мешает, и ты даже заплатил моему проклятому сутенеру… Я просто не могу. Только не в этом месте. Я не могу.

— Знаю, — говорит он. — Я не прошу тебя об этом. Не здесь. — Он наклоняется и целует ее в висок. — Но душой мы можем принадлежать многим местам. Разве ты никогда не представляла себя в другом месте?

Амаре вспоминается сад Плиния, запах жасмина и плеск фонтана.

— Представляла, — говорит она.

Менандр садится спиной к стене и обнимает ее сзади.

— Иногда по ночам, когда я сплю на полу в каморке над лавкой, — говорит он, — я воображаю себя в Афинах. Я представляю, как вечером возвращаюсь в свой старый дом, в лавку, принадлежавшую моему отцу. Но там меня ждут не родители и не сестры, а ты. Я вижу тебя в прихожей, хотя ты никогда там не была, и мы можем говорить сколько душе угодно.

— Я тоже иногда представляю тебя в Афидне, — признается она. — Но чаще всего я мечтаю, чтобы мы с тобой оказались совсем в другом месте, где никогда прежде не бывали.

Амара умолкает. Что она, в сущности, может ему сказать? Что, целуясь с Руфусом, представляла на его месте Менандра? Или что солгала Руфусу, будто ее сердце свободно, потому что не может позволить себе такую роскошь, как чувства?

— Разве это так уж невозможно? — спрашивает Менандр, еще крепче прижимая ее к себе. — Рабам ведь не запрещено жениться. И потом, как знать, однажды Рустик может даровать мне свободу. У него нет наследников, ему некому передать свое дело.

Амара даже не представляет, как отреагировал бы Феликс, вздумай она выйти замуж, и не отваживается сказать Менандру, что каждый бесчестный хозяин испокон веков внушал талантливым подмастерьям надежду на свободу, чтобы те поусерднее трудились. Ей невыносимо разбивать его мечты.

— Будь у меня выбор, я была бы только с тобой, — произносит она.

Они говорят до самого утра, и Амара чувствует, что с каждой минутой ее одиночество все больше отступает. Когда рядом Менандр, даже лупанарий не кажется таким уж адом. Она рассказывает ему о Плинии и о том, каково было на несколько коротких дней обрести свободу, а он описывает, что чувствует в лавке в моменты, когда забывает о своем рабстве и целиком отдается ремеслу.

Завороженные друг другом, они беседуют до самого закрытия, пока Трасо не начинает обходить лупанарий, выгоняя задержавшихся посетителей.

— Проваливай, — говорит он, врываясь в кубикулу. — Ты уже поразвлекся сполна.

Амара пытается поцеловать Менандра на прощание, но Трасо, вклинившись между ними, отталкивает ее прочь. Менандр шагает вперед, чтобы за нее вступиться.

— Нет! — кричит Амара и, качая головой, смотрит на него. — Пожалуйста.

На его лице читается ненависть к себе. Оба они понимают, что он не в силах защитить ее ни от Трасо, ни от каких-либо других невзгод.

Амара не оплакивает его уход. Она стоит, прижав ладони к стене своей кубикулы, и хочет закричать от ярости, подобно Британнике. В ней волной поднимается удушающий гнев. Она должна выбраться.

Еще нет и полудня, но в «Воробье» уже жарко. Кресса осталась в лупанарии, чтобы присмотреть за Британникой, а Амара и остальные волчицы сидят за столом, разделяя скромную трапезу из хлеба, сыра и горшочка холодного овощного рагу. Амара уже чувствует, как одежда липнет к ее влажной от пота коже.

— Значит, вчера объявился твой парень? — без обычного яда в голосе спрашивает Виктория.

Амара кивает, не желая обсуждать Менандра, и Виктория не настаивает.

— Простите, что из-за меня вам пришлось ночевать вместе, — говорит Амара.

— Мы подумали, что вам захочется уединиться, — отвечает Дидона.

— Спасибо.

Они снова погружаются в молчание.

— Что же нам с ней делать? — спрашивает Бероника. Девушкам не требуются разъяснения, чтобы понять, о ком речь. — Когда же она перестанет драться и кричать?

За соседним столом что-то бессвязно бормочет напившийся или хворый старик. Он протягивает к ним трясущуюся руку, пытаясь то ли украсть их хлеб, то ли облапать Беронику.

— Не сегодня, дедуля! — громко говорит Виктория. — Проклятие! Ни на минуту ни дают покоя, — бормочет она, снова поворачиваясь к столу.

— Неправильно это, — продолжает Бероника. — Она взбудоражила моего клиента. Он пришел в дурное настроение и был груб.

— А я думаю, она храбрая, — говорит Дидона.

— Храбрая? — переспрашивает Виктория. — Она дикарка.

— Пожалуйста, не называй ее так только из-за того, что она не говорит по-латыни, — просит Амара. — Я согласна с Дидоной. Не будь мы такими трусихами, мы вели бы себя так же.

— Если ты ею настолько восхищаешься, почему бы тебе не научить ее латыни? — спрашивает Виктория. — Нет в этом ничего храброго. Это глупо. Видела ее синяки? Какой смысл бороться, если ты обречена на поражение?

— Это и значит быть смелой.

— Ой, да пошла ты знаешь куда?! — говорит Виктория. — Если ты не понимаешь, какие неприятности она нам причиняет, то только потому, что вечно пропадаешь на своих роскошных пирах. Разумеется, тебе нет дела, если из-за нее достанется нам, ведь тебя-то рядом не будет!

Амара встает из-за стола, забрав с собой ломоть хлеба и сыр. Она была в скверном настроении еще до этого разговора и боится потерять самообладание.

— Куда это ты собралась? — раздраженно и в то же время примирительно спрашивает Виктория.

— Попробую научить Британнику латыни.

Амара сердито возвращается в лупанарий и едва не сталкивается на тротуаре с Никандром, идущим в «Воробья» с полным ведром воды.

— Осторожно! — говорит он.

Она виновато вскидывает ладони, но не останавливается поболтать. Взглянув на него, Амара снова вспоминает Менандра. В отличие от нее, Дидона не позволила своим чувствам пустить корни в иссохшей почве, где гибнет все живое. Возможно, она была права.

Утомленный Трасо, всю ночь охранявший лупанарий, по-прежнему стоит на дверях. При виде Амары он даже не шевелится, чтобы ее пропустить, и ей приходится протиснуться мимо него.

— Где Кресса?

— Ей нехорошо, — не поднимая глаз, отвечает подметающая коридор Фабия. — Ее тошнит.

Из латрины доносятся звуки рвоты.

Амара спешит в конец коридора.

— Кресса! С тобой все в порядке?

Из латрины, держась за стену, выходит бледная Кресса с потемневшими от горя глазами. При мысли о том, что сейчас переживает подруга, Амару и саму начинает мутить.

— Тебе надо поесть, — тихо говорит она. — Это поможет. Остальные еще в «Воробье».

Кресса качает головой.

— Ничего не поможет.

— Прошу тебя, съешь хоть что-нибудь. Это поможет унять тошноту.

— А как же Британника?

— Я за ней присмотрю.

— Правда? — с облегчением переспрашивает Кресса. — Будь к ней добра, ладно? Обещаешь?

Амара кивает, растрогавшись тому, что Кресса, как всегда, первым делом думает о других.

— Она в моей кубикуле. Я как раз собиралась помочь ей помыться. — Кресса хочет пройти мимо, но Амара ловит ее за руку.

— Возможно, я могу помочь тебе? — тихо спрашивает она.

Кресса опускает взгляд, словно доброта Амары ей невыносима.

— Мне никто не поможет.

Она огибает Фабию и торопливо выходит из лупанария. После этого старуха оборачивается на Амару и качает головой.

При виде Амары сидящая на кровати Британника вздрагивает и подтягивает к себе ноги. Она кажется скорее настороженной, чем испуганной. На ее бледных руках темнеют синяки, среди которых — следы пальцев удерживавших ее мужчин. Лицо ее испачкано запекшейся кровью. «Трусы», — думает Амара.

Она улыбается Британнике, показывая на себя.

— Амара. Я Амара. Подруга Крессы.

— Кресса? — Британника смотрит через плечо Амары, очевидно, надеясь на появление своей любимицы.

Амара наклоняется и кладет на кровать хлеб и сыр.

— Для тебя. Кресса скоро вернется.

Британника, никак не выказав благодарность, принимает еду. Дождавшись, пока она доест, Амара терпеливо называет все предметы в кубикуле, после чего спрашивает у Британники, можно ли ее умыть.

— Вода, — говорит она, показывая на кувшин. Она опускает в него ладонь и демонстрирует Британнике стекающие с пальцев капли. — Вода. Теперь ты скажи. Вода.

В ответ чужеземка обрушивает поток слов на своем грубом языке. Ее лицо выражает крайнее напряжение. Она яростно жестикулирует, но, хотя Амаре становится не по себе от ее невразумительной тирады, она полагает, что гнев девушки направлен не на нее. Амара снова тянется к кувшину, и Британника крепко, как мужчина, хватает ее за руку. Неотрывно глядя на Амару, она раз за разом повторяет одно и то же незнакомое ей слово, тщетно пытаясь объясниться. Наконец Британника отпускает ее запястье и в отчаянии бросается на кровать.

— Я знаю. Я тоже хочу их убить, — произносит Амара. — Но ничего не выйдет. У нас нет выбора.

Британника неподвижно лежит лицом к стене. Когда Амара начинает ее умывать, она не сопротивляется, но и не пытается ей помочь.

— У тебя на голове колтун, — замечает Амара. — Можно я расчешу тебе волосы?

Приняв ее молчание за согласие, она берет с полки Крессы расческу.

— Рыжие, — говорит она, пытаясь причесать свалявшиеся космы Британники. — Твои волосы рыжие.

Амара никогда еще не видела таких волос. Она представляет, как они пылали под июльским солнцем, когда белокожая Британника обнаженной стояла на невольничьем рынке. Очевидно, Феликсу захотелось иметь экзотическую рабыню, и его нисколько не заботило, что она не может говорить.

— Проклятый осел, — бормочет она себе под нос.

Британнике наверняка больно, когда Амара пытается распутать ее космы, но она сидит не дергаясь. Амара отрешается от внешнего мира, сосредоточенно расчесывая ее волосы, как вдруг от входа доносится голос Феликса, обращающегося к Трасо. Все ее чувства тревожно обостряются.

Кто-то переступает через порог лупанария. Британника резко разворачивается и кричит что-то Амаре. Ее крик больше походит на приказ, чем на предостережение, но Амара понятия не имеет, чего от нее хочет эта иноземка.

— Неужто дружбу завели?

Феликс стоит в дверном проеме, глядя на них. Британника подбирается, словно тигрица на арене, оскаливает на Феликса зубы и шипит. Амара поневоле вспоминает, как обзывала эту строптивицу Виктория: «Дикарка».

Хозяин невозмутимо достает из туники ножик и разглядывает его, словно проверяя на чистоту. Британника перестает шипеть и наблюдает за ним бешено раскрытыми глазами. Феликс небрежно, без особой угрозы взмахивает ножом.

— Что, не нравится?

— Она не понимает по-латыни, — говорит Амара.

— О, меня она понимает, — отвечает он. — Мы прекрасно друг друга понимаем, разве я не прав? — Словно в ответ на его слова, Британника прижимается к стене. — Вот видишь, — обращается он к Амаре, убирая ножик. — Она говорит на моем языке.

— Она не понимает здешней жизни, — произносит Амара. — Она кричит ночами напролет. Это плохо для дела.

Феликс пожимает плечами.

— Привыкнет. А если и нет… — он пожимает плечами, — некоторым клиентам это даже нравится. Хотя тебе-то волноваться не о чем. Я тут получил письмо от твоего богатенького мальчика. — Феликс с иронической усмешкой вынимает из туники записку. — Он требует, чтобы ты съехала из лупанария.

— Руфус? — ошеломленно переспрашивает Амара.

— У тебя что, много богатеньких мальчиков? Да, Руфус. Я послал с Галлием ответ. Он платит недостаточно, чтобы спать с тобой каждую ночь. Но я согласился, чтобы ты проводила здесь только две ночи в неделю, если он будет платить вперед.

Амара вспоминает, как Руфус водил ее в театр, как подарил ей веточку жасмина, как покорно принял ее гнев. Она тронута до глубины души, но изо всех сил старается не показать этого Феликсу.

— Чего расселась! — говорит Феликс, раздражаясь на ее вялую реакцию. — Собирай пожитки.

— Но куда мне идти?

— Можешь спать в чулане наверху с Парисом.

— Я не могу оставить Британнику одну. Я обещала Крессе.

Феликс снова достает нож, подходит к Британнике и нацеливает лезвие ей в лицо. Та отшатывается, но, к удивлению Амары, не показывает особого страха.

— Ты. Сидеть. Здесь. Не двигаться.

Он склоняется над чужеземкой и сжимает ее бедро свободной рукой, недвусмысленно угрожая ей изнасилованием. На сей раз ему удается ее испугать. Феликс продолжает стоять над ней, и наконец она съеживается и отводит глаза. Амара никогда еще настолько его не презирала.

Он встает.

— С ней просто нужно быть построже, — говорит он, направляясь к двери. — Давай, собирайся.

Выходя из кубикулы вслед за ним, Амара быстро оглядывается на Британнику. Она надеется, что ненависть на лице девушки предназначена только Феликсу.

Жизнь Амары над лупанарием обретает особый неровный ритм. Такие спокойные ночи она проводила лишь с Плинием. Впрочем, здесь ей спится не настолько хорошо, как под кровом адмирала. Лежа на колючих, неудобных мешках, она с облегчением и чувством вины слышит, как в стенах скребутся мыши, а внизу трудятся ее подруги.

В иные ночи ей снится Менандр, и по пробуждении тоска сдавливает ей грудь. В темном чулане она заново переживает каждое их совместное мгновение и, словно драгоценные камни, перебирает в памяти воспоминания, пока они не начинают стираться. Амара уже не может сказать с уверенностью, не приукрасила ли действительность фантазиями. Потом, вспомнив предостережение Дидоны о напрасной любви, она заставляет себя воскресить в памяти их последнюю встречу, когда он оказался бессилен защитить как ее, так и себя.

Парис почти не раскрывает рта и по большей части отмалчивается на ее попытки поговорить. Амара подозревает, что хозяин приказал ему держаться от нее подальше, опасаясь, как бы он не поставил ей фингал, как когда-то Виктории. Так или иначе, она всегда с радостью остается в чулане в одиночестве, когда он работает в лупанарии. Хуже проходят ночи, когда Феликс одалживает его Трасо. Парис не оказывает никакого сопротивления, и Трасо словно занимается сексом с трупом. Амара сворачивается в клубок лицом к стене, чтобы не видеть унижения этого нелюдимого мальчишки. Его полное молчание почти так же невыносимо, как крики Британники. Когда это случилось впервые, после ухода Трасо Амара спросила Париса, все ли с ним в порядке.

— На моем месте должна была быть ты, — только и ответил он.

Она пытается, как раньше, встречаться с подругами в «Воробье», но их общение становится натянутым. Виктория почти не разговаривает с ней с тех пор, как они повздорили из-за Британники.

Ресторан, выбранный Руфусом, оказывается шикарным для Амары, но простоватым для него самого. Должно быть, ужин в злачном, по его меркам, месте его приятно будоражит. Все, кто что-либо из себя представляет, едят дома, наслаждаясь роскошью своих особняков, однако Амара чувствует себя на верху блаженства. Их сажают на террасе с видом на позолоченные закатным солнцем глиняные крыши, за которыми темной тенью высится островерхая гора. Над их головами свисают изящные светильники, увитые лозами и отягощенные созревающим виноградом.

Руфус делает заказ, и она робко ковыряет ложкой в блюде из морских ежей, стараясь не испачкаться с ног до головы.

— Я подумал, что на следующей неделе мы могли бы снова сходить в театр, — говорит он, заливая блюдо рыбным соусом. — Дают одну из моих любимых пьес. Играет замечательная труппа из самого Рима. Мне очень интересно увидеть эту постановку.

— Было бы чудесно, — говорит она, с облегчением услышав, что он уже планирует их следующую встречу. — Ты когда-нибудь бывал в Риме?

— Нет. Я никогда не путешествовал дальше Мизена, где, между прочим, гостил у адмирала. У него там прекрасный дом.

Амара улыбается. Ей не хочется вспоминать, что не так давно она надеялась поселиться на вилле Плиния.

— Я бы с удовольствием увидел Грецию, — продолжает он. — Многие из наших пьес основаны на пьесах, когда-то написанных вашими поэтами. Ты бывала когда-нибудь в Афинах?

Не может же она признаться ему, что получила незабываемые воспоминания об этом городе, будучи в нем проездом по пути на рабский причал.

— К сожалению, нет. Единственное место, которое мне знакомо, — это мой родной город Афидна. Думаю, тебе бы понравилась наша статуя Елены Троянской.

Руфус целует ей руку.

— Уверен, что она не настолько прекрасна, как ты.

Они смотрят друг другу в глаза, и в его взгляде читается вопрос: «Положишь ли ты конец моим ожиданиям?»

— Руфус! — их прерывает знакомый голос.

Подняв глаза, Амара замечает стоящего у их стола Квинта. Его сопровождает ослепительная красавица. Амара понимает, что видит ее не впервые. Это та самая куртизанка, которая сидела перед ней в театре в платье с открытой спиной. Вблизи она еще больше поражает красотой. Ее волосы собраны в тонкие косички вокруг головы, кожа темна, как у Зоскалеса, а на плече сияет золотой браслет. — Кажется, ты знаком с Друзиллой?

— Конечно, — говорит Руфус. — Рад встрече. — Он с гордостью поворачивается к собственной спутнице. — А это Амара.

— Неужели! — восклицает Квинт, поджав губы. — Да ты везунчик. Мне уже доводилось слышать ее чудный голосок.

При виде его ехидной усмешки сердце Амары тревожно замирает.

— О, так ты поёшь? — восклицает Друзилла. — Как чудесно! Я обожаю музыку. Вы оба обязательно должны провести с нами вечер у меня дома. — Она тепло улыбается Амаре, и та отвечает ей благодарной улыбкой.

— Друзилла обожает принимать гостей. — Квинт закатывает глаза. — В ее доме шагу не ступить, чтобы не наткнуться на толпу сплетничающих девиц.

Друзилла игриво притворяется обиженной.

— Можно подумать, я когда-либо тебе в чем-то отказывала. — Она удаляется к их столу, и Квинт, виновато пожав плечами, следует за ней.

Амара поворачивается к Руфусу, и выражение его лица заставляет ее похолодеть.

— Значит, ты уже знакома с Квинтом? — спрашивает он.

— Он посещал пиры, на которых я выступала. — Она вскидывает голову, твердо решив не показывать ни страха, ни тем более стыда. — Моя соисполнительница Дидона знакома с ним ближе.

— У него репутация распутника. Надеюсь, ты не сходилась с ним слишком быстро.

Амара не может понять, гневается ли Руфус на нее или на Квинта.

— По-твоему, у меня когда-то был выбор, с кем сближаться? — резко спрашивает она.

— Забудь. — Он отмахивается, не желая продолжать разговор.

— Нет, — ледяным тоном говорит она. — Не забуду. Если ты будешь укорять меня за самые мучительные мгновения моей жизни, я не смогу быть твоей подругой.

— Я не имел в виду ничего дурного… — Испугавшись ее негодования, Руфус становится похож на прежнего себя.

— Надеюсь, что нет, — говорит она. — Если ты предоставил мне право выбора, это не значит, что другие были столь же великодушны.

Внезапно на Амару наваливается усталость. Сколько она ни выбивается из сил, стараясь удержать интерес Руфуса и открыть ему душу, он никогда ее не поймет. Ей вспоминается день, проведенный с Менандром возле арены, и их беседа о прошлом. «Ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю».

Руфус узнает ее печаль, хотя и не может угадать причины.

— Прости, я осел. Я знаю, что ты… пела на многих пирах. — Он виновато морщится, давая понять, что своим эвфемизмом высмеивает себя, а не ее. — Глупо с моей стороны ревновать. Просто ты так обворожительна. Я знаю, что ты могла бы быть с любым, кого пожелаешь. — Он тянется к ее руке. — Мир?

— Единственная твоя глупость в том, что ты вообразил, будто я могу предпочесть тебе Квинта, — отвечает Амара, пожимая его пальцы. Ее слова звучат наигранно, но она говорит искренне. — Похоже, Друзилла — очень приятная девушка. — Она снова отпускает его ладонь.

— О, с ней чрезвычайно весело! — восклицает Руфус и тут же сконфуженно замолкает. — То есть сам я никогда… — запинаясь, оправдывается он. Амара усмехается, и он с облегчением присоединяется к ее смеху. — Ну, в общем, она устраивает чудесные ужины. Ее бывший хозяин завещал ей свободу и, очевидно, немалое состояние. Впрочем, думаю, что она также пользуется поддержкой своих друзей.

Амара с возросшим интересом посматривает на Друзиллу. Девушка сидит так же царственно, как когда-то в театре. Кажется, даже заносчивый Квинт не жалеет сил, чтобы произвести на нее впечатление.

— Нам определенно стоит принять ее приглашение, — говорит Руфус, проследив за ее взглядом. — Если, конечно, ты хочешь.

— Хочу. Очень хочу. — Амара опускает взгляд, сознавая, что ее волнение легко принять за застенчивость. — Впрочем, с тобой я бы с радостью пошла куда угодно. — Она вскидывает глаза на Руфуса и видит, что он понял скрытый смысл сказанного.

На остаток вечера они почти забывают о еде. Оба трепещут от предвкушения, и каждое легкое касание ладоней, даже при передавании вина, воспринимается с особой остротой. Амара чувствует себя почти влюбленной.

Когда они подходят к расположенному неподалеку особняку Руфуса, на улице темно. Им освещают путь двое рабов, один из которых — Филос. Дом ей уже знаком. Жасмин в саду отцвел, и теперь воздух напоен ароматом мирта. Вспомнив свое подношение на Виналиях и страстную молитву Венере, Амара укрепляется в решении, как себя вести. Этой ночью она ни на шаг не отступит от избранной роли.

К ее радости, Руфус отпускает остальных рабов. Она предпочитает остаться с ним наедине. Большая часть комнаты окутана полумраком, но Филос оставил лампы горящими, и их колеблющиеся отблески касаются стен, освещая сцены на театральных подмостках. Амара осознает, что никогда не бывала у Руфуса при свете дня.

Она ожидала, что он набросится на нее, как в их первый совместный вечер, но на сей раз он оказывается более сдержанным. Амара медленно, соблазнительно раздевается и входит в образ влюбленной куртизанки. Притворяться приходится лишь наполовину. Она использует для его удовольствия все знания и умения, полученные за время жизни в лупанарии. Полезными оказываются даже ночи с Сальвием: безуспешно стараясь удовлетворить Амару, он научил ее оттягивать наслаждение.

Она не испытывает ни боли, ни отвращения. Ей даже впервые доставляет радость ублажать мужчину, потому что Руфус ей искренне нравится. Впрочем, возможно, что ее влечение отчасти вызвано необходимостью привязать его к себе больше, чем на одну ночь, и заставить желать ее ласк снова и снова.

Позже они лежат, переплетясь разгоряченными, влажными от пота телами.

— Я люблю тебя, — говорит он, осыпая ее поцелуями. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Она еще крепче прижимается к нему.

— Я никогда не встречал таких женщин, как ты. Ты никогда не просишь подарков. Единственное, о чем ты просила, — это чтобы я уделил тебе время.

Амара вспоминает своих подруг Дидону и Викторию. Она знает, что таких женщин, как она, много, но они редко встречают сочувствие, с каким относится к ней Руфус.

— Ты уже был более чем щедр, — говорит она. — Ты умеешь слушать. Ты оберегаешь меня, даже когда мы не вместе.

— Вот почему я тебя люблю, — произносит он, снова приникая поцелуем к ее губам. Потом он приподнимается на локте и, свесившись с дивана, что-то под ним нащупывает. С лицом, по-детски полным радостного ожидания, он вручает ей деревянную коробочку.

— Что это?

— Открой, открой!

Амара подчиняется. Внутри лежит серебряное ожерелье с янтарной подвеской. На мгновение она теряет дар речи от потрясения.

— Оно прекрасно!

Руфус помогает ей застегнуть украшение на шее.

— Должен сказать, на тебе оно и правда выглядит очень мило. — Он чрезвычайно доволен собственным выбором. — Я заказал его у одного из лучших ювелиров нашей семейной мастерской.

Амара уже видела ювелирную лавку и мастерские по огранке камней, окружающие особняк Руфуса; однажды утром она специально прошла мимо вместе с Дидоной, чтобы на них взглянуть. Янтарь напоминает ей о бусах, принесенных в форум Марцеллой и Фульвией, и она старается поскорее выбросить из головы мысли об этих несчастных женщинах.

— Это самый прекрасный подарок, который я когда-либо получала, — говорит она. — Но, дорогой мой, я не могу взять его с собой, иначе его отберет хозяин.

— Но это личный подарок! — возмущается Руфус. — Он не имеет права!..

— Я буду носить его, когда мы вместе, — отвечает она, успокаивающе накрыв его ладонь своей. — Пожалуйста, подержи его у себя. Пусть оно напоминает тебе, что я всегда тебя жду.

— А как же ты? Что будет напоминать тебе обо мне?

Глядя на своего богатого, вращающегося в лучшем обществе любовника, Амара понимает, что он искренне беспокоится, что она может его забыть, в то время как она изо дня в день сидит в чулане Феликса, считая часы до их новой встречи.

— Придумала! — говорит она. — Можешь купить мне какие-нибудь дешевые бусы, стеклянные или даже деревянные, и я буду носить их как браслет. Феликс на них не позарится, а я смогу, глядя на них, вспоминать о тебе.

— Это романтично, — смягчившись, соглашается Руфус. — Но, если ты станешь рассказывать друзьям, что это единственный подарок твоего возлюбленного, они посчитают меня омерзительным скрягой. Особенно если знают, чем занимается моя семья!

— Обещаю, ничего подобного они от меня не услышат, — говорит Амара, внутренне улыбаясь тому, что он беспокоится за свою репутацию среди шлюх из городского лупанария. Впрочем, возможно, он воображает, будто у нее есть более почтенные друзья.

— Твой хозяин не попытается помешать нам встречаться, если узнает, что ты меня любишь? — спрашивает Руфус.

Амара не сразу понимает, о чем он, но потом вспоминает, как соврала, будто Феликс чудовищно завидует ее счастью, чтобы Руфус не приходил в лупанарий.

— О, надеюсь, ты не возражаешь… Я сказала ему, что я тебя боюсь. Он был рад услышать, что ты можешь быть ко мне жесток, — произносит она, посчитав за лучшее не упоминать о том, что больше всего Феликса обрадовала возможность взять с него дополнительную плату за рукоприкладство.

— Какой бессердечный изверг! — говорит Руфус. — Моя дорогая, моя бедная девочка! — Он обнимает Амару так крепко, что подвеска впивается ей в кожу. — Я надеялся, что ты останешься на всю ночь. Но, возможно, это слишком усложнит тебе жизнь?

Он явно жаждет, чтобы она осталась, да и самой Амаре хочется того же. Однако она знает, что, уступая каждому желанию Руфуса и повинуясь всем его пламенным порывам, рискует, что его страсть угаснет слишком быстро. Лучше время от времени ему отказывать.

— Думаю, мне будет благоразумнее уйти, — вполголоса говорит она. — Останусь в следующий раз.

Он выпускает Амару из объятий и, взяв ее лицо в ладони, нежно целует ее в лоб.

— Как скажешь, — соглашается он.

Его искренность надрывает ей сердце.

Феликс встревожен ее ранним возвращением. Должно быть, услышав, как Филос прощается с ней у дверей, он дожидается ее в коридоре на верху лестницы.

— Только не говори мне, что опять не покорилась его желаниям.

— Я сделала все, чего он хотел, — отвечает Амара. — Просто не захотела остаться на всю ночь. Повторяю, он меня пугает. Кроме того, — она встречает его холодный взгляд, — это подогревает его страсть. Мы же хотим растянуть это как можно дольше, верно?

— Маленькая сучка, — произносит Феликс. Она начинает расстегивать плащ, ожидая, что он ее отпустит, но он жестом останавливает ее. — Не снимай. Я собираюсь уходить. Можешь пойти со мной.

— Зачем? — с нескрываемым изумлением спрашивает Амара.

— Бывает полезно провести демонстрацию товара, — говорит Феликс и обвивает рукой ее талию. На мгновение ее ошеломляет эта внезапная ласка, но он больно щиплет ее за бок, словно пекарь, проверяющий качество теста. — Только не открывай свой болтливый рот.

Амара берет фигу с блюда на столе Друзиллы, чистит ее и наслаждается мягкой сладостью на языке. Приближается октябрь. Руфус лежит рядом с ней, согревая ее своим теплом. С тех пор как его родители вернулись из Байи, они стали проводить больше времени в доме Друзиллы. Руфус заверил ее, что рассказал о ней родителям и ему вполне прилично иметь возлюбленную, но, скорее всего, будет лучше, если они не столкнутся друг с другом в атриуме. У его матери забавные взгляды. По ее мнению, для таких целей достаточно домашней рабыни; она не понимает, что такое влюбленность.

Амара была близка к отчаянию, но Друзилла великодушно предложила к их услугам собственный дом. Разумеется, Руфус ей платит. Наверное, здорово сдавать комнаты, а не собственное тело. Она берет со стола еще одну фигу. Сегодня к ним впервые присоединилась Дидона, и жизнь кажется почти счастливой.

— Значит, вы оба карфагеняне? — спрашивает Друзилла, обращаясь к Дидоне и Луцию — богатому молодому человеку, которого пригласила, чтобы с ней свести. Амара подозревает, что он один из бывших любовников самой Друзиллы.

Луций, приподняв бровь, шутя обращается к Дидоне на непонятном языке. Дидона радостно смеется и отвечает на том же наречии. Он довольно улыбается на ее слова и снова поворачивается к Друзилле.

— Похоже на то.

— Как чудесно! — Друзилла хлопает в ладоши. — Какое совпадение!

Сидящий рядом с ней Квинт со вздохом закатывает глаза. Амара никак не может понять, зачем Друзилле — самой обаятельной девушке, которую она когда-либо встречала, — нужен такой заурядный любовник. Должно быть, он куда богаче, чем она думала.

— Вся моя родня родом из Карфагена, — говорит Луций с акцентом, лишь отдаленно похожим на акцент Дидоны. Амара предполагает, что он стоит намного выше ее по общественной лестнице. — Меня сослали в Италию заниматься семейным делом. У нас есть в Кампании несколько точек.

— Ты, наверное, скучаешь по родине, — со смутной тоской произносит Дидона.

Луций отвечает по-карфагенски, очевидно, сделав ей комплимент, и она с улыбкой опускает глаза.

— Тебя ведь похитили? — спрашивает ее Руфус. — Значит, тебя продали незаконно! Я совершенно уверен, что и тебя тоже, — обращается он к Амаре. — Невозможно из дочери врача превратиться в рабыню, ведь так? — Он обводит всех взглядом.

Амара съеживается от стыда. Руфус твердо намерен превратить их жизни в сюжет пьесы Плавта, согласно которому она должна оказаться подходящей ему свободнорожденной невестой. В его воображаемом мире их разделяет не снобизм, а трагедия.

Луций вежливо покашливает.

— Возможно.

— Это вполне вероятно, — лениво произносит Квинт. — В конечном счете кто угодно может попасть в рабство, если не является римским гражданином.

Друзилла меняет тему, прежде чем Руфус успевает возразить:

— Не согласитесь ли вы для нас спеть? Дидона, Амара говорила, что у тебя чудесный голос.

— Только если ты сыграешь на арфе, — отвечает Амара.

— О да, пожалуйста! — восклицает Дидона. — Я так давно хочу послушать твою игру!

Девушки изображают ложную скромность и неохоту, делая друг другу небольшие комплименты и флиртуя с мужчинами в ожидании, пока служанки Друзиллы принесут ей арфу. Дидона и Амара опускаются на ложе рядом с ней. Все выглядит естественно и непринужденно, хотя в действительности они репетировали весь день. Вдали от мужских глаз они полностью отдавались музыке и подбирали самые эффектные позы, пока хозяйка развлекала их шутками над своими любовниками. Поначалу Амара удивлялась доброте Друзиллы, но теперь ей ясно, что постоянный поток гостей позволяет девушке сдавать комнаты и устраивать вечера, поддерживая свою репутацию одной из самых желанных помпейских куртизанок.

Друзилле нет причин бояться, что ее затмит Амара или Дидона. Искусная арфистка, она демонстрирует изящные руки и тонкие пальцы. Соревнуясь с ее чувственным мелодичным голосом, девушки начинают петь еще лучше. Мужчины, вольготно расположившись на ложах, с довольным видом пьют вино и пересмеиваются. Амара с благодарностью замечает, что Руфус почти не смотрит на других девушек, в то время как остальные бесстыдно разглядывают избранниц друг друга.

Вечер проходит в приятной атмосфере. Яства хороши, если не роскошны, а вино льется рекой. Мужчины устраивают шуточный рукопашный бой, который развлекает Руфуса, а Квинта приводит в нездоровый азарт, и, все больше пьянея, цитируют друг другу стихи и выдумывают собственные рифмы. К радости Амары, Луцию явно понравилась Дидона, хотя она и подозревает, что он, в отличие от Руфуса во время их первой встречи, вовсе не находится в поисках любви. Амара прикасается к своим новым серьгам, которые он ей подарил, и чувствует, как они слегка покачиваются. Хранящаяся в его комнате деревянная шкатулка день ото дня наполняется подарками, и все эти сокровища принадлежат ей. Она вкладывает руку в его пальцы и поглаживает его ладонь, пока он добродушно улыбается над очередной остротой Квинта.

Амаре хотелось бы поделиться удачей и с другими подругами, но ей сложно представить, как повели бы себя на подобном вечере Бероника или Виктория. Эта мысль будит в ней чувство вины. Виктория, скорее всего, держалась бы слишком доступно и легко могла устроить танцы с раздеванием, как на Виналиях. Тем самым она нарушила бы баланс, сорвав завесу, скрывающую истинные намерения, стоящие за подобными ужинами.

— Пожалуй, пора в кровать, — говорит Квинт, с наслаждением потягиваясь. Можно подумать, что хозяин дома — он, а не Друзилла. — Иначе я буду неспособен ни на что, кроме сна.

— Надеюсь, ты не посмеешь мертвецки уснуть под моей крышей, — отвечает Друзилла. — Не могу представить себе худшего оскорбления.

Все смеются, и мужчины, пожелав друг другу спокойной ночи и прихватив каждый по девушке в качестве трофея, расходятся по комнатам.

Дом Друзиллы уступает в размерах и роскоши особнякам ее клиентов, но он удобен и элегантно отделан. Все комнаты, которые видела Амара, расписаны любовными сценами на мифологические сюжеты. Она обычно проводит ночь в покоях над маленьким двориком и столовой, украшенных росписью с изображением Леды и лебедя.

Служанка провожает Руфуса и Амару в спальню. Он начинает раздевать ее, даже не дожидаясь, пока девушка разожжет все лампы. Амара не впервые замечает, что Руфус зачастую словно не видит прислуживающих ему рабов. В его особняке Виталио без доклада заходил в спальню, чтобы принести им вино или фрукты, даже когда они были в постели, пока Амара не попросила, чтобы он больше так не поступал.

«Он об этом ничего не думает!» — возразил тогда Руфус, но Амара в этом сильно сомневалась. Однажды, пока Руфус разглагольствовал об очередной пьесе, Виталио взглянул на нее как раб на такую же рабыню, и ей сразу стало ясно, что она ему не нравится. Необходимость прислуживать ей возмущала его, хотя она до сих пор не понимает почему.

К ее облегчению, этим вечером они не успели перейти к ласкам до ухода служанки. В последнее время Амаре стало сложнее притворяться перед Руфусом. Его чувства к ней кажутся искренними, но ей сложно представить, что произойдет, если она попытается удовлетворить собственные желания или хотя бы намекнет, что они у нее есть. Проще ублажать его и изображать самозабвенное наслаждение. Она знает, что Сальвий в конце концов остыл к ней как раз потому, что оказался неспособен доставить ей наслаждение, хотя сам просил ее не притворяться.

Больше всего ей нравятся минуты после секса, когда Руфус объясняется ей в любви и обнимает ее так, словно никогда не отпустит. Она не слишком верит его словам, понимая, что он не может любить ее как равную, так же глубоко, как она любила свою семью и любит Дидону. И все-таки ей никогда не надоедает слушать его признания.

Руфус целует ее на прощание и тихонько выходит из комнаты. Снизу, из дворика, слышно, как он перешучивается с двумя другими мужчинами. Он редко остается у Друзиллы на всю ночь, но Амара не намерена сообщать об этом Феликсу. Одно из преимуществ связи с Руфусом — возможность переночевать в доме подруги в качестве гостьи, а не рабыни. Она улыбается, представляя, что в одной из ближайших комнат так же спокойно растянулась в постели Дидона, и впереди их ждет ночь блаженного, безмятежного сна.

Теперь, когда Феликс разместил в лупанарии еще больше женщин, жить там становится еще более неуютно. После того как неделю назад он подселил к Крессе двух испанских танцовщиц, собственные кубикулы остались только у Бероники и Виктории. Кресса делит кубикулу с Британникой, и ни одна, ни вторая не пользуются популярностью у клиентов. Феликс не желает этого признавать, но Британника оказалась ужасным вложением.

Ипстилла и Телетуза почти не говорят по-латыни, а может, просто предпочитают компанию друг друга. Когда Дидона и Амара входят, они громко смеются и кричат друг на друга по-испански, занимая весь коридор. Фабия пытается подмести пол, но они не обращают на нее внимания и остаются на месте.

— Хвала небесам, что вы вернулись! — говорит Виктория, увлекая их в свою кубикулу. Амара и Дидона садятся на кровать. — Феликс хочет, чтобы мы сводили новых девушек на охоту и научили их кое-каким основам.

— А вдвоем они пойти не могут? — спрашивает Амара. — Думаю, они и сами предпочли бы поохотиться без нас.

— Нет, он хочет, чтобы мы за ними присмотрели. И кто-то должен взять с собой Британнику. Он по горло сыт ее бездельем. — Амара подозревает, что его мнение разделяет и Виктория. Она так и не прониклась симпатией к чужеземке. — Если мы с Дидоной возьмем испанок, ты возьмешь Британнику?

— Почему я?

— Не станем же мы просить Крессу! А Бероника плохо себя чувствует. Ночью у нее был буйный клиент. И потом, я думала, что она тебе нравится.

— Ладно, — вздыхает Амара. — Я ее возьму.

Оставив Дидону и Викторию шумно договариваться с испанками, она неохотно плетется в свою бывшую кубикулу. Кресса лежит на ее кровати с закрытыми глазами, но, как подозревает Амара, не спит. Британника сидит на табурете и охраняет ее, словно бледная сторожевая собака.

— Британника. — Амара протягивает руку. — Пойдем со мной. Пойдем.

Иноземка неуверенно оглядывается на Крессу.

— Пойдем, — уже более настойчиво повторяет Амара. — Мы идем искать мужчин.

Британника встает во весь свой внушительный рост и с мрачным лицом шагает к двери. Амара подозревает, что за время, проведенное в лупанарии, новенькая научилась сносно понимать по-латыни, но та ничем этого не показывает и не произносит ни слова, кроме имени Крессы. Они выходят через заднюю дверь, чтобы не протискиваться между девушками, размахивающими руками и галдящими на весь коридор.

— Термы, — говорит Амара, выводя свою рослую спутницу на тротуар.

Они не испытывают недостатка внимания, но это совсем не то внимание, какого хотелось бы Амаре. Своей размашистой походкой и резкими неженственными движениями Британника больше напоминает борца, чем проститутку.

Она злобно, вызывающе заглядывает в глаза каждому прохожему мужчине. Если кто-то из них отвечает на ее взгляд, она оскаливается и шипит. Они прошли всего одну улицу, а Амара уже начинает бояться, что их изобьют прежде, чем они успеют свернуть за угол.

— Довольно, — говорит она, потеряв терпение. — Ты победила. Мы возвращаемся.

Британника резко разворачивается и устремляется назад такой решительной походкой, что Амара за ней едва поспевает. Коридор наконец опустел, но Амара понимает, что не может просто сдаться и остаться в лупанарии; придется отправиться на охоту с кем-то еще. Она вслед за Британникой входит в кубикулу, где по-прежнему ничком лежит несчастная Кресса.

— Кресса? Я знаю, что ты не спишь, — говорит Амара. — Давай пройдемся со мной. Тебе не помешает развеяться.

— У меня нет настроения, — отвечает Кресса.

— Понимаю, но нельзя же весь день сидеть в четырех стенах, — уговаривает ее Амара. Британника напряженно следит за их разговором, но Амара не обращает на нее внимания. — Можем прогуляться до гавани. Я куплю тебе вина.

Кресса медленно, с усилием садится. Ее живот округлился, но лицо выглядит пустым и осунувшимся.

— Ладно, — устало говорит она. — Я пойду.

— Кресса! — взволнованно зовет ее Британника. — Кресса!

— Я скоро вернусь, — успокаивающе говорит Кресса, похлопав ее по плечу, словно ребенка. — Отдыхай.

Амара знает, что отдыхать Британника точно не будет. Она уже видела, что, оставшись в одиночестве, та без устали наносит удары по головам воображаемых мужчин. Уходя, она бросает на Британнику предупреждающий взгляд: «Без глупостей».

Они медленно, с трудом шагают в гавань. При взгляде на чумазое лицо и грязные всклокоченные волосы Крессы кажется невероятным, что еще недавно она заботилась о своей внешности не меньше, чем остальные волчицы. «Шлюхи стареют вдвое быстрее», — с холодком в сердце думает Амара.

— Не понимаю, почему все так напустились на Британнику, — говорит Кресса, оглядываясь через плечо, словно иноземка может каким-то чудом оказаться за ее спиной. — Разве она виновата в чем-то, кроме того, что восстает против своей неволи? И, чтоб ты знала, у нее доброе сердце. Она способна на крепкую привязанность больше, чем кто-либо другой. И она умна. Знаю, этого никто не замечает, но это так.

— Во всяком случае, с ней бывает нелегко, — произносит Амара.

— А почему с ней должно быть легко? По-твоему, у нее легкая жизнь? — Голос Крессы подрагивает, и Амара боится, что она заплачет.

— Я знаю, — примирительным тоном говорит она. Меньше всего ей хочется огорчать свою и без того расстроенную подругу. — Я знаю. Я постараюсь быть к ней терпеливее, обещаю.

Они продолжают идти мучительно медленным шагом, пока Кресса не останавливается совсем, неотрывно глядя на малыша лет трех-четырех. Ребенок лопочет что-то тонким голоском. Его мать умиленно улыбается, но, заметив странную неряшливую женщину, уставившуюся на ее сокровище, обнимает сына за плечи и опасливо уводит прочь.

— Кресса, — говорит Амара, пытаясь увлечь ее за собой.

— Не надо. — Кресса в слезах стряхивает ее руку.

Амара вздыхает. Она уже почти жалеет, что позвала подругу пройтись.

Они проходят под морскими воротами и минуют термы Вибо, где не работали с тех пор, как Феликс решил, что местные клиенты недостаточно щедры. Ниже по холму взору открывается сверкающее море. Свежий воздух насыщен колючей солью. Оказавшись в гавани, Кресса как будто успокаивается. На пристани разгружаются несколько судов. Суетливые, словно муравьи, мужчины с криками снуют взад и вперед. Амара нерешительно протягивает Крессе руку, и на сей раз Кресса ее не отталкивает.

— Может, прогуляемся перед охотой?

Кресса кивает, и они направляются к огибающей порт колоннаде. У Амары поднимается настроение. Отраженные морем потоки солнечного света играют на колоннах и расписных скульптурах. Крики чаек, смешавшиеся с напевными криками моряков, звучат почти мелодично. Она усаживает Крессу в солнечном уголке у кромки воды. В чистой воде под их свисающими ногами резвятся серые рыбы.

— Феликс никогда не говорил, кому продал Космуса, — произносит Кресса. До сих пор она никогда не упоминала о сыне, и Амара от неожиданности теряет дар речи. Она искоса смотрит на Крессу, но та отворачивает лицо к морю. — Фабия пыталась выяснить, где он, но нам это так и не удалось.

— Фабия? — удивленно переспрашивает Амара. Она никак не ожидала, что матери Париса хватит смелости и хитрости, чтобы отважиться на такую попытку.

— А почему бы и нет? Она видит больше, чем ты думаешь. И ее никто не замечает. Вот что происходит, когда стареешь, — с неприкрытой горечью говорит Кресса.

— Тебе пришлось очень тяжело… — начинает Амара, изо всех сил пытаясь приободрить подругу, — но, возможно, все сложилось к лучшему? Ведь тебе не хотелось бы, чтобы Космус вырос в лупанарии?

Кресса поворачивается к ней. В беспощадном свете солнца ее лицо выглядит старым и изможденным.

— Я знаю, что никому из вас этого не понять, — говорит она. — По-вашему, мне нужно просто смириться и жить дальше. — Кресса вскидывает ладонь, предупреждая возражения Амары. — Ты поймешь мои чувства, если у тебя когда-нибудь появится ребенок.

Амара молча опускает взгляд на выросший живот Крессы, в котором растет новый младенец. Какое-то время они сидят молча, и наконец Кресса начинает с усилием вставать. Амара пытается помочь, но Кресса жестом просит ее оставаться на месте.

— Ты не против, если я немного побуду наедине с собой? — спрашивает Кресса. — Можешь подождать здесь. Я ненадолго.

Амаре все это не нравится, ведь в гавани всегда небезопасно, но она не может отказать умоляюще смотрящей на нее подруге.

— Ладно, — говорит она. — Только не уходи слишком далеко. Не хочу целую вечность сидеть здесь в одиночестве.

Кресса быстрым шагом идет прочь. Она давно не выглядела такой сильной и целеустремленной. В конечном счете морской воздух пошел ей на пользу. Ухватившись за основание колонны и вытянув шею, Амара оглядывается, чтобы видеть, куда направляется Кресса. Та подходит к пристани, останавливается возле сгружаемых с какого-то суда амфор и опирается на один из больших сосудов — должно быть, чтобы дать отдых опухшим ногам. Она смотрит на бурное море, и Амара тоже устремляет взгляд на воду. На волнах танцует солнце. Чуть дальше воды разбиваются о тяжелое каменное основание колонны, на вершине которой стоит Венера Помпейская. За время, прошедшее с праздника Виналий, Амара прониклась уважением к своей новой госпоже. Ее судьба начала меняться к лучшему именно после молитвы, обращенной к богине любви. «Не забывай меня, Афродита, — думает она, глядя на статую. — Покажи мне путь к спасению, и я посвящу тебе остаток жизни».

Она оглядывается на Крессу и в ужасе вскакивает. Какой-то мужчина пытается отогнать ее от своих товаров, но она упрямо цепляется за амфору. Амара со всех ног кидается к ним. Мужчина повышает голос и, похоже, собирается оттащить Крессу силой. Амара кричит ей, чтобы выпустила сосуд из рук, и, к ее облегчению, Кресса отходит в сторону, но вдруг одним махом сталкивает амфору с пристани и стремительно падает вслед за ней. Должно быть, она привязала к ручке свой плащ.

С губ Амары срывается потрясенный крик. Расталкивая и сбивая с ног разгневанных встречных, она устремляется к кромке воды и бросается на колени на пристани.

— Кресса! — зовет она, перегнувшись через причал. — Кресса!..

Сердце ее тяжело колотится. Тщетно пытаясь уложить в голове увиденное, она вглядывается в пенистые волны в месте падения своей подруги, но та пропала без следа.

Амара потерянно встает, оглядывая пристань в поисках помощи. Мужчина, кричавший на Крессу, стоит рядом и смотрит в воду с таким же потрясением, что и она. Амара хватает его за руку.

— Ты умеешь плавать? Ты можешь прыгнуть в море и спасти ее? — Она истерически рыдает и от волнения едва не сталкивает в воду его самого. — Пожалуйста, сделай же что-нибудь! Пожалуйста! Она умрет!

Мужчина в ярости сбрасывает с себя ее руки.

— Эта проклятая сука только что украла сосуд с моим лучшим оливковым маслом! По-твоему, я буду рисковать жизнью ради грязной, бесстыжей шлюхи? — Он замечает яркую тогу Амары. — Ты была с ней? У вас общий хозяин?

Амара снова всматривается в море. Теперь поверхность снова выглядит почти спокойной, словно Кресса не прыгала в воду и вообще никогда не существовала. Амара не умеет плавать. С каждым мгновением у Крессы все меньше шансов выжить. Возможно, она уже мертва. Вокруг, взволнованно переговариваясь, начинают собираться другие моряки и купцы. Ее охватывает страх.

— Нет, — говорит она, стараясь скрыть смятение и унять дрожь. — Я ее не знаю. Просто видела ее на улицах. — Амара поворачивается и, едва удерживаясь, чтобы не побежать, направляется назад к морским воротам.

Амара, захлебываясь и давясь слезами, докладывает Феликсу о случившемся. Они говорят без посторонних ушей, и он крепко держит ее за руки, чтобы она не упала. Ей хочется, чтобы он обнял ее, успокоил, разделил ее горе, но он, не перебивая, слушает ее рассказ. Лицо его остается непроницаемым.

— Ты правильно не сказала им, что у вас общий хозяин, — говорит он, выслушав ее до конца. — Они бы заставили меня заплатить за масло. А Кресса и без того уже дорого мне обошлась. В последние месяцы она почти ничего не зарабатывала.

От потрясения Амара перестает рыдать. Феликс невозмутимо смотрит на нее. В его безразличии нет ничего нового, но ему все равно удается причинить ей боль. Ослепнув от ярости, она отпихивает его, и он шагает назад. Амара замахивается на него кулаком, но он оказывается быстрее, и вместо лица она попадает ему по плечу.

— Ненавижу тебя! — кричит она. — Тебе ни до кого нет дела! Она умерла из-за тебя, а тебе плевать. Ты ничего не чувствуешь. Я тебя ненавижу! — Он уворачивается от всех ее ударов; она слишком расстроена, чтобы точно прицелиться. — Чтоб ты сдох! — надсаживается она, вцепившись в его одежды и пытаясь встряхнуть. — Чтоб ты сдох!

Он заламывает правую руку Амары ей за спину, и она, вскрикнув, падает на колени.

— Не тебе судить о моих чувствах. — Его голос оглушительно гремит ей в ухо. Феликс отталкивает ее прочь, и она баюкает свою руку. — Глупая сука. По-твоему, я сам выбрал такую жизнь? Отвечай!

Амара молчит. Она никогда не задавалась вопросом, как вышло, что Феликс стал заправлять лупанарием. Казалось, он создан быть сутенером. Он опускается на корточки рядом с ней, и она сжимается.

— Я здесь родился. Да не здесь! — Он взволнованно машет рукой на кабинет, словно раздражаясь на его существование. — Внизу. По-твоему, я не знаю, каково это? По-твоему, я не понимаю? — Мука до неузнаваемости искажает его лицо. — Моя мать была не так храбра, как Кресса. Эта проклятая трусиха не решилась убить себя и избавить от страданий своего сына.

Амара не двигается с места, не смеет произнести ни слова. Невозможно надеяться, что, отдав себе отчет в сказанном, Феликс простит ее за то, каким она его только что увидела. Он сидит, сгорбив плечи, и впервые на ее памяти выглядит сломленным. В это мгновение Амара понимает, что, как бы ни ненавидела его, Феликс всегда будет ненавидеть себя сильнее.

— Этим местом управлял мой отец, или, лучше сказать, человек, которого называла таковым моя мать, — говорит он. — Видимо, он ей верил, потому что подарил мне свободу. Но только после того, как я много лет провел в обучении. — Произнося эти слова, Феликс смотрит на стол, должно быть, когда-то принадлежавший его отцу. При мысли о том, как скрупулезно он ведет счета, Амара представляет за этим столом маленького Феликса, за которым надзирает его старший, более жестокий двойник. Но потом она вспоминает граффити на стене своей кубикулы.

Амара, прерывисто дыша, отводит взгляд. Возможно ли, что ее хозяин когда-то торговал своим телом? Что он жил той же жизнью, что и Парис? Она боится заговорить, боится напомнить ему о своем присутствии, но не меньше пугает ее и затянувшееся молчание.

— Что произошло с твоей матерью? — слабым голосом спрашивает она.

— Она умерла, когда мне было десять лет. — Феликс упирает остекленевший взгляд в красную стену. Его горе настолько ощутимо, что Амара забывается. В это мгновение она видит перед собой лишь испуганного мальчика, потерявшего мать и мучимого отцом, и ее сердце сжимается от жалости. Она нежно касается его плеча.

— Мне жаль, — говорит она.

Феликс резко приходит в себя.

— Не трогай меня! — рявкает он, вставая. Амара неуклюже вскакивает на ноги и отстраняется, боясь, что он ее пнет. Он пристально смотрит на нее, и оба они знают, что она видит стоящие в его глазах слезы. — Убирайся.

Она опрометью выбегает из комнаты.

В любое другое утро Феликс спустился бы в лупанарий, метая громы и молнии из-за мизерной прибыли, но неистовое горе сделало девушек неприкосновенными по крайней мере на день. На мгновение Амаре даже кажется, что хозяин тоже горюет, но она тут же подавляет в себе сочувствие. Что бы ни случилось с Феликсом в детстве, сейчас он таков, как есть. Фабия с покрасневшим от слез лицом причесывает ей волосы. Вспомнив слова Крессы о том, что старушка пыталась разыскать Космуса, Амара спрашивает себя, о чем еще они говорили и какие тайны хозяина могут быть известны Фабии.

Собравшись, девушки оставляют Ипстиллу и Телетузу в лупанарии и молча, друг за другом, идут в «Воробья». Непривычно притихшие испанки провели бессонную ночь, слушая плач по девушке, которую они едва знали.

Уже с порога становится ясно, что Зоскалес осведомлен о случившемся. Амара подозревает, что после того, как они взашей выгнали собственных клиентов, об этом узнала половина округи. Владелец таверны предлагает им вино и еду за счет заведения и сам приносит угощение к их столу.

— В память о вашей подруге, — говорит он глубоким, проникновенным голосом и по очереди пожимает каждой из них ладонь. — В память о Крессе. Пусть ее тень упокоится в ином мире.

Бероника не сдерживает рыданий. Они благодарят его, но Амара боится, что, где бы ни был сейчас дух Крессы, она не найдет покоя. Они не могут даже похоронить ее и бессильны хоть как-то облегчить ей путь в загробный мир.

— За Крессу, — говорит Виктория и залпом выпивает свое вино.

Остальные следуют ее примеру. Амара протягивает фляжку Британнике, но та отворачивает голову. После того как иноземка узнала о смерти своей единственной подруги, она не издала ни звука. Ее молчание тревожит Амару еще больше, чем исступленное горе, которого она ожидала. Теперь она чувствует еще большую ответственность за Британнику, ведь последней просьбой Крессы было, чтоб они позаботились о ней.

— Ее страдания позади, — говорит Виктория. — Таков был ее выбор. Мы должны его уважать.

— Едва ли у нее был выбор, — отвечает Амара, вспомнив горестное лицо Крессы в последний день ее жизни. — Она не хотела потерять своего ребенка. Чья в этом вина?

— Не надо, — говорит Дидона, качая головой. — Пожалуйста, не надо. От этого только хуже.

— На ее месте могла быть любая из нас, — словно не слыша, продолжает Амара. — Любая. Всем на нас наплевать.

Бероника роняет голову на стол и снова начинает плакать. У нее трясутся плечи.

— Просто перестань, — говорит Дидона.

— Простите, — отвечает Амара.

Она виновато смотрит на Беронику, которая вытирает глаза, пытаясь успокоиться. Дидона обнимает девушку за плечи.

— Нам нужно хотя бы место для ее поминовения, — говорит Виктория. — Купим на ее сбережения подношения, закажем обряды. Если понадобится, скинемся.

Остальные кивают.

— А еще нужно присмотреть за Британникой, — добавляет Амара. — Это было последнее, о чем Кресса меня попросила. Она хотела, чтобы мы были к ней добрее.

Ее предложение встречают с меньшим воодушевлением. Почтить память покойной — задача полегче, чем заботиться о дюжей свирепой чужеземке.

— Надеюсь, с Ипстиллой и Телетузой все в порядке, — говорит Дидона. — Этим утром они что-то совсем примолкли. Должно быть, им все это странно.

— Две конченые суки, — отвечает Виктория. — Сомневаюсь, что у них вообще есть чувства. Надо было видеть их вчера перед термами. Бесстыдницы! Я думала, они начнут трахаться с мужиками прямо у стены, средь бела дня. — Она без особой благосклонности смотрит на Амару. — У тебя впереди веселая ночка.

Амаре и Дидоне предстоит выступить в доме Корнелия, но они отправятся туда не одни. Ипстиллу и Телетузу также пригласили выступить с танцем.

— Не могут же они быть настолько плохими, — произносит Амара.

— Ну, — говорит Виктория, — завтра сама расскажешь нам, как прошел пир. Ждем не дождемся.

Амара знает, что резкость Виктории объясняется горем, но, судя по взгляду, которым та обменивается с Бероникой, обе они глубоко уязвлены. Наблюдая за ними, она понимает, что в их с Дидоной отсутствие девушки нередко изливали друг другу свою зависть. Возможно, в подобных разговорах участвовала и Кресса. Амара выпивает вино до дна, прогоняя от себя эту мысль.

Амара слышит голос Трасо еще до того, как смогла увидеть, что происходит. Галлий ведет их домой в темноте, хотя эта улица с расположенными на ней трактирами и лупанарием светлее остальных. У стены в двух шагах от лупанария стоит приставная лестница, вокруг которой собралась небольшая толпа. Несколько пьяных зевак удерживают визжащую женщину, пытающуюся раскачать лестницу, на верхней ступеньке которой стоит Трасо. Тот кричит на нее, одной рукой держась за перекладину, а другой орудуя молотком.

— Какого хрена? — удивляется Галлий, вскинув лампу, чтобы получше разглядеть, что происходит.

Амара берет Дидону за руку, и они прижимаются друг к другу. Ипстилла и Телетуза, с удовольствием предвкушая драку, встают на цыпочки и смотрят поверх голов. Обе еще опьянены своим успехом в доме Корнелия. Даже Эгнаций приплатил им за выступление, чего до сих пор ни разу не случалось.

— Ты что творишь? — вопрошает Галлий, врезаясь в толпу, и хватает вопящую женщину за плечо. — Убить его пытаешься?

Женщина, не переставая кричать, разворачивается, и Амара узнает Марию, наименее ценную женщину Симо. При виде Амары и Дидоны она умолкает и, скривившись, плюет на землю у их ног.

— За Драуку, — говорит она с полыхающими ненавистью глазами, снова поворачивается к Галлию и разъяренно вскидывает руку. — Останови его! Только посмотри! Он уничтожает собственность моего хозяина!

Трасо колотит молотком по каменному члену, торчащему высоко на стене. В Помпеях так часто встречаются подобные украшения, что Амара никогда прежде его не замечала. Воспользовавшись тем, что все подняли глаза, Мария снова принимается с силой трясти лестницу. Трасо с руганью цепляется за перекладину.

— Ты не имеешь права! — визжит она. — Прекрати!

— Сука! — кричит ей Трасо, размахивая молотком. — Смотри, как бы я не запустил этим в твою пустую башку!

Ипстилла шагает вперед и, крича что-то по-испански, тянет Марию за тогу, чтобы спасти от опасности. Девушки сцепляются под ликующие крики толпы, радующейся нежданному ночному развлечению.

— Приведите Феликса, — говорит Галлий Амаре и Дидоне. — Сейчас же.

Они бросаются в «Волчье логово». Лупанарий расположен совсем близко, но шумную ссору заглушают звуки пьяного разгула, доносящиеся из «Слона». Стоящий на дверях Парис изумленно распахивает глаза, увидев, что девушки бегут по улице без присмотра.

— Быстро позови Феликса, — говорит Амара. — У нас неприятности с одной из шлюх Симо. Он поймет, о чем я.

Парис спешит к хозяйским покоям и с криками колотит в дверь. Наконец дверь открывается, и он исчезает внутри. Через несколько мгновений выходит вооруженный металлическим прутом Феликс. За ним на улицу выскальзывает Парис, очевидно, получивший приказ остаться и сторожить лупанарий.

— Где танцовщицы? — удивленно спрашивает Феликс, увидев, что девушки явились вдвоем.

— Остались с Галлием, — отвечает Дидона, семеня за ним.

Феликс раздраженно качает головой.

— Вам надо было взять их с собой.

Они подходят к приставной лестнице, и толпа расступается — скорее из уважения к пруту в руке Феликса, чем к нему самому. Мария и Ипстилла по-прежнему колотят друг друга, а Галлий пытается их разнять, но при виде Феликса они расходятся. Галлий оттаскивает Ипстиллу в сторону.

— Проклятые бабы, — бормочет он.

— В чем дело? — с небрежным, почти скучающим видом спрашивает Феликс, опираясь на металлический прут, будто на посох.

Мария подбоченивается. Ее грудь еще вздымается после драки.

— Ты мне скажи! — кричит она. — Твой громила крушит заведение моего хозяина! Эту комнату снимает Симо, она принадлежит ему. Ты не имеешь права!

— Вот эту комнату? — спрашивает Феликс, махнув прутом в сторону маленькой темной кубикулы, выходящей прямо на улицу. Он морщит нос, словно почувствовав затхлую вонь. — Симо снимает эту комнату?

Мария заступает ему дверной проем. Амара невольно восхищается ее смелостью.

— Тебе это отлично известно. Поэтому этот ублюдок и пытается разбить вывеску.

Феликс улыбается спустившемуся с лесенки Трасо.

— Пожалуй, мы можем оставить даме ее вывеску, — говорит он. — Впрочем, не великоват ли член для такого маленького лупанария? На что надеется твой хозяин? Что вниз по улице стечет отребье, которому не хватает деньжат на моих шлюх? — Феликс поворачивается к пьяным зевакам. — Каких баб вы предпочли бы трахать? Эту толстуху, — он показывает на Марию, — или одну из моих девочек?

В толпе раздаются смешки. Ипстилла смеется, но Телетуза выглядит недовольной. Амара подозревает, что испанку не слишком радует перспектива провести ночь с кем-то из собравшихся пьяниц. По крайней мере, в этом они единодушны.

— Можешь трепать языком сколько влезет, — говорит Мария, выпятив подбородок. — Меня так просто не проймешь. По-твоему, меня толстой никогда не называли? Так вот, моя большая толстая задница не сдвинется с этого места.

На сей раз смешков удостаивается Мария. Феликс кивает и искривляет губы в жестокой улыбке.

— Тут у вас и привратника нет? — спрашивает он, демонстративно оглядывая улицу в поисках несуществующего защитника Марии. — Невысоко же тебя ценит Симо, если торгует тобой прямо на улице. Мало ли что может случиться. Стоит отвлечься на минуту и бах! — он щелкает пальцами, — кто-то украл твои товары. Или повредил, — добавляет он, со значением глядя Марии в глаза.

Амара впервые замечает, что за бравадой Марии скрывается страх.

— Если я такая уродина, чего же ты стараешься запугать меня своими угрозами?

Феликс кланяется.

— Уверен, что после твоей сегодняшней сцены к тебе косяком пойдут все местные мужчины.

В ответ пара пьяных зевак проталкиваются к маленькой темной кубикуле Марии, и та со страхом осознает, что не сможет ни ограничить, ни сдержать своих клиентов. «Должно быть, он сильно ее ненавидит, — думает Амара, — если позволяет Симо заработать только ради того, чтобы ее напугать». Она боится, как бы Мария не разделила судьбу Драуки.

Феликс поворачивается к оставшимся мужчинам:

— Если предпочитаете воде вино, то лупанарий в той стороне.

Большинство из них собирались лишь поглазеть на скандал и разбредаются прочь, не желая платить за развлечения, но парочка зевак увязывается за Феликсом и волчицами, и они всей толпой высыпают на узкий тротуар. Ипстилла и Телетуза встревоженно переглядываются. Не ожидает же хозяин, что после своего выступления в великолепном особняке они станут ублажать этих жалких пьяниц?

— Почему она ходить наверх? — Ипстилла ловит его за руку и показывает на Амару. — Она лучше в лупанарий. Мы сегодня делать тебе больше деньги.

Феликс отвешивает Ипстилле тяжелый подзатыльник. Та, взвизгнув от боли, ошеломленно смотрит на него. Она еще не привыкла, что у хозяина нет любимиц.

— В отличие от тебя, она не устраивала грызню на улице, как бешеная сука, — говорит он. — И не смей больше перечить моим решениям.

Они возвращаются в лупанарий, и Феликс обращается к стоящему на дверях Парису.

— Первым делом забери у них одежду, — говорит он, показывая на вернувшихся с пира девушек. — Не хочу, чтобы ее разорвали.

Он щелкает пальцами перед носом Амары, и та следует за ним, не в силах оглянуться на Дидону, оставшуюся с пьяным сбродом.

— Жалкая собачонка, — зло бросает ей вслед Ипстилла. — Ты ему наскучишь.

Феликс молча поднимается по лестнице, но останавливает Амару, прежде чем она уходит в чулан.

— Сегодня танцовщицы заработали больше тебя?

Он обращается к ней впервые с тех пор, как рассказал ей о своей матери.

— Да, — говорит Амара, стараясь не выдавать волнения.

Феликс прислоняется к стене и оглядывает ее с ног до головы. Судя по ненависти в его глазах, он никогда не простит ее за то, что она видела его слабость, и всегда будет мстить ей унижением.

— Сегодня свидание с богатеньким мальчиком? Тебе не помешает хорошенько выспаться. Выглядишь усталой. Как Кресса. — Он вдавливает палец Амаре в щеку, проверяя ее мягкость, будто она фрукт на рынке. — Милое личико. Никто не стареет быстрее, чем шлюхи.

В маленьком атриуме Бальбины холодно. Центральный бассейн с дождевой водой покрывает корка льда. Амара и ее собеседницы, одетые в шерстяные плащи, зябко жмутся друг к другу, пытаясь столковаться. Амаре нелегко было выплатить за Теренцию часть ее долга Феликсу, но сейчас ее вложения могут наконец-то окупиться. Торговка фруктами представила ее новой клиентке.

— Я надежно сохраню для вас обеих договор, — говорит Теренция. — Ко мне она была более чем справедлива.

Бальбина влезла в долги, увлекшись игрой в кости, и не хочет, чтобы об этом узнал ее муж. Амару это больше чем устраивает при условии, что та сможет предоставить достаточный залог.

— Дай мне взглянуть на колье, — произносит она, смягчая приказ улыбкой.

Легкая гладкая цепочка скользит сквозь ее пальцы. Амаре недостает опыта, чтобы определить, покроет ли украшение сумму ссуды, но за подвеску с камеей наверняка можно будет что-нибудь выручить. Обмотав цепь вокруг шеи и заправив ее под шерстяной плащ, она протягивает Бальбине кошель.

— Можешь проверить, что здесь необходимая сумма, — говорит она.

Под взглядами Теренции и Амары Бальбина дважды пересчитывает монеты. Потом Теренция протягивает им на подписание таблички.

— Эта ставка намного лучше, чем по моей ссуде, — вздыхает она.

— Знаю, — говорит Амара. — Но на сей раз я больше рискую.

Она осознает, что совершенный ею поступок более чем рискован. Невозможно представить, какие последствия ждут ее, если Феликс однажды узнает о ее предательстве. Она твердит себе, что, выдав эту ссуду, лишь обеспечила себе подстраховку, способ подзаработать на случай, если Руфус ее подведет. Но в глубине души она понимает, что это лишь одна из причин, по которым она пошла на такой страшный риск. Правда в том, что ей нравится обманывать Феликса. При мысли о том, чтобы обвести его вокруг пальца, ею овладевает жестокая радость. С тех пор как умерла Кресса, враждебность между ними не ослабевала, и Амара твердо намерена победить в этой битве умов. «Я хитрее его», — думает она.

Амара поворачивается к Теренции.

— Мы обе доверяем тебе договор, — произносит она. — Пожалуйста, храни его как зеницу ока.

Она заблаговременно подкрепила их взаимное доверие, вручив Теренции пять ассов, но Бальбине об этом знать не обязательно. Если у этой азартной супруги есть хоть немного благоразумия, то она и сама подкупила торговку фруктами.

— Я верну колье, как только будут выплачены проценты по ссуде, — говорит она Бальбине, успевшей надежно припрятать кошель.

— Я в два счета расплачусь, — запальчиво отвечает Бальбина. — Мне просто не повезло, вот и все.

Никому не хочется задерживаться, и после короткого прощания Амара и Теренция выходят на улицу.

— Хорошо, что ты взяла колье, — говорит Теренция. — Нужно, чтобы ей изрядно повезло в кости, если она собирается выплатить всю сумму разом.

— Спасибо, что все устроила, — отвечает Амара.

— В следующий раз жду такой же ставки для себя, — говорит Теренция, торопливо удаляясь. — Твой хозяин — законченный скряга.

У пекарни на противоположной стороне улицы, делая вид, что стоит в очереди, дожидается Дидона.

— Спасибо, что подождала, — говорит Амара, подойдя к ней и переступая с ноги на ногу на холодном тротуаре. — Пожалуй, нам стоит что-нибудь перекусить.

— Как тебе только это удается? — отзывается Дидона. — Не понимаю, как у тебя нервы выдерживают.

Дидона и в самом деле выглядит более встревоженной, чем Амара. Сама же она рискует настолько сильно, что вместо страха испытывает пьянящее ощущение предательства. Дурачить Феликса еще приятнее, чем она ожидала.

— Все будет в порядке, — говорит она. — Руфус подержит залог у себя.

Именно от него она и получила кошель, полный монет, в качестве очередного доказательства любви. Амара сказала, что деньги нужны ей для наделавшей долгов подруги, и он поверил ей на слово. Ему не обязательно знать об этой стороне ее жизни. Ей не хочется полагаться на него во всем, поселившись в их любовном гнездышке; лучше, если у нее будет дополнительный источник заработка.

Дидона смотрит на нее странным взглядом.

— Что такое? — спрашивает Амара и, испугавшись, что цепочка виднеется из-под плаща, подносит ладонь к шее. — В чем дело?

Дидона смущенно качает головой.

— Ни в чем, просто… — Она нерешительно умолкает.

— Что?

Их очередь у прилавка почти подходит, и Амаре не терпится узнать, что тревожит подругу.

— Я тебя знаю и знаю, какое у тебя доброе сердце. Но иногда ты выглядишь такой холодной. Ты становишься похожей на… — Дидона снова осекается.

— На кого? — раздраженно спрашивает Амара.

— Ты похожа на Феликса, — выпаливает Дидона. — Прости. Но это правда.

Ее слова больно задевают Амару, но она не желает этого показывать.

— По-видимому, со временем все рабы уподобляются своим хозяевам, — говорит она, с напускным равнодушием вскинув голову. — По крайней мере, он знает толк в делах.

— Я не хотела тебя расстраивать, — произносит Дидона. Она знает Амару слишком хорошо, чтобы не заметить, что та обижена. — Ты никогда не станешь такой же жестокой… Я совсем не то имела в виду.

Они вынужденно прерывают разговор, подойдя к прилавку. Дидона покупает хлеб, не забыв взять немного на долю Фабии и Британники, у которых нет средств на еду. От расстройства, что ее сравнивают с Феликсом, Амара погружается в угрюмое молчание. Она понимает, что, обсуждая условия ссуды с Бальбиной, чувствовала себя совсем иначе, чем когда договаривалась с Марцеллой. «У меня нет выбора, — напоминает она себе. — Феликс свободен, а я нет».

Когда они снова выходят под открытое небо, начинается мокрый снег. Они поплотнее запахивают плащи, пытаясь защититься от сырости и холода, и торопливо шагают по скользкому тротуару. Амара в знак прощения берет Дидону под руку.

— Не понимаю, как можно подцепить кого-то в такую непогоду, — ворчит она.

— Разве ты не встречаешься сегодня с Руфусом?

— Это не важно. Феликс сказал, что если я не начну зарабатывать и в эти дни тоже, то он начнет брать с Руфуса вдвое. Не хочу обходиться ему еще дороже, это слишком рискованно. — Радостное возбуждение от успешной сделки уже спадает, и ее охватывает усталость. Руфус обещал, что купит ее, но у него находятся все новые предлоги для отсрочки. Теперь он обещает, что это случится в Сатурналии: во время торжеств его проступок наделает меньше шуму, что хотя бы отчасти утешит его родителей. Амара всей душой надеется, что он сдержит слово. Каждый новый день в услужении у Феликса камнем ложится на ее сердце. Какие бы чудеса хитроумия она ни проявляла, как бы часто ей ни удавалось его обмануть, вся власть принадлежит ему.

— Наверное, больше всего шансов у нас в термах. По крайней мере, клиентам не придется далеко идти. — Дидона тоже выглядит уставшей. Амара чувствует укол совести. В конечном счете у Дидоны гораздо больше причин для тревоги, чем у нее. Эгнаций стал приглашать их реже, Аврелий и Фуск так и не стали постоянными клиентами, а друг и бывший любовник Друзиллы Луций оказался сплошным разочарованием. Он по-прежнему платит за общество Дидоны в доме Друзиллы, но далеко не так часто, как Руфус. И больше ни разу не упоминал о поисках ее семьи.

— Обещаю, что, если Руфус меня не подведет, я не брошу тебя здесь, — в тысячный раз повторяет Амара, беря ее за руку. — Я тебя вытащу.

— Если Феликс тебе позволит… — с подавленным видом говорит Дидона.

Обе они понимают, что Амара не сможет купить ей свободу, если Руфус не осыпет ее золотом.

Площадь перед термами, против обыкновения, почти пуста. Ни у кого нет желания мокнуть под снегом. Они останавливаются у входа для мужчин, укрывшись под балконом винной лавки. Когда появляются раскрасневшиеся после парной мужчины, они желают им доброго дня и пытаются встретиться с ними взглядом. Дидона провела в Помпеях уже больше года, и — во всяком случае сейчас, когда она сосредоточенно завлекает клиентов, — в ней не видно почти ни следа застенчивости порядочной девушки из Карфагена. «Какая напрасная трата актерского дарования!» — думает Амара, вспоминая танцевальные способности Дидоны, ее сладкое пение и умение вжиться в любую роль. Такая умница, а вынуждена играть уличную шлюху.

Большинство мужчин идут мимо, не отвечая на их приветствия, другие останавливаются, чтобы обменяться оскорблениями или попытаться сорвать поцелуй. Дидона находит серьезно настроенного клиента первой и после короткого колебания уводит его в «Волчье логово». Девушки не любят разделяться, но лупанарий совсем близко, и риск невелик. Амара кивает, давая понять, чтобы та о ней не беспокоилась, и, не дожидаясь, пока Дидона удалится в сопровождении своей добычи — тучного пожилого мужчины, — продолжает охоту. Она уже видит в дверях соперницу — бедно одетую проститутку со впалыми от голода щеками. «У женщины нет большего достоинства, чем низкая цена», — с горечью думает Амара. Одного взгляда на эту тщедушную оборванку достаточно, чтобы понять, что она недорого возьмет.

И действительно, вскоре голодающая женщина уславливается с клиентом и уводит его в какой-то грязный переулок. Амара начинает зазывать прохожих еще громче и навязчивей, вмешиваясь в разговоры мужчин и тесно прижимаясь к ним грудью.

Вопреки холоду, двое молодых людей с потными розовыми щеками останавливаются, чтобы не спеша ответить на ее приветствие.

— Хочешь, чтобы тебя согрели? — спрашивает один из них, ощупывая ее взглядом.

Она заливается притворным смехом.

— И не только я, но и множество других одиноких девушек, — говорит она, отступая и маня их за собой.

— Говорил же, что до лупанария рукой подать, — обращается к своему спутнику второй мужчина. — Там еще и трактир рядом. Я его еще по прошлому разу запомнил. Можем потом там выпить.

Амара быстро идет прочь, и они ускоряют шаг, чтобы не отставать. «Уже недалеко, — говорит она себе. — Чем быстрее я с этим покончу, тем лучше». По пути она проходит мимо приоткрытой двери в однокомнатный лупанарий Симо. При виде него ею всегда овладевает беспокойство, но Феликс, очевидно, решил до поры не мстить за оскорбление: Мария по-прежнему жива.

Феликс не уточнил, скольких мужчин она должна сегодня найти. Остается лишь надеяться, что двух будет достаточно. На дверях стоит мокрый и несчастный Галлий. Он показывает Амаре три пальца: на месте три девушки.

— Позаботься, чтобы он узнал, что это я их привела, — шепчет ему Амара, проходя мимо.

В коридоре, кутаясь в плащ, дожидается замерзшая и скучающая Бероника. Один из мужчин небрежной походкой удаляется вместе с ней. Дидона, должно быть, занята. Амара нисколько не сомневается, что третья девушка, оставшаяся в лупанарии, — Британника.

Комната Виктории свободна, и Амара провожает своего мужчину туда. Феликс купил столько женщин, что им не приходится быть слишком разборчивыми в выборе кубикул. «Как же мне этого не хочется», — думает Амара, задергивая занавеску. Она больше не испытывает прежнего нестерпимого ужаса и паники. Теперь ее охватывает невыразимое отвращение. Кажется, она дошла до предела и не выдержит больше ни минуты. «Подумай о деньгах».

Она поворачивается и улыбается мужчине, который уже успел наполовину раздеться.

— Вставай к стене, — говорит он.

Амара дожидается, пока за ней зайдет Филос. Она в одиночестве сидит на твердом мешке с фасолью, закрыв глаза и прислонившись головой к стене чулана, и пытается представить себя в саду Плиния, снова ощутить тот же покой, вспомнить плеск фонтана. Прошло уже несколько часов с тех пор, как к ней прикасался мужчина из терм, но она до сих пор чувствует на себе его руки. После его ухода Амара дошла под дождем до колодца, притащила назад ведро ледяной воды, разделась и попыталась смыть с себя всю скверну. Возможно, позже, когда Руфус снова будет признаваться ей в любви, ей станет немного легче.

— Надеюсь, ты не собираешься заявиться к богатенькому мальчику с такой страдальческой физиономией.

Амара открывает глаза. Неслышно подошедший Феликс наблюдает за ней из дверного проема. Она едва удерживается, чтобы не поднести ладонь к шее и не проверить, не выбилась ли из-под ее тоги цепь Бальбины.

— Я же говорила тебе, что он любит меня мучить, — отвечает она, не потрудившись встать. — Ему нравится видеть мою страдальческую физиономию.

— Главное, чтобы денежки платил, — с мерзкой ухмылкой отвечает Феликс.

«Твоя мать была шлюхой, и ты тоже», — думает Амара, с ненавистью глядя, как он продолжает притворяться, что чем-то лучше нее. Эти слова слишком резки, чтобы произнести их вслух, но, зная его тайну, она уже чувствует себя сильнее. Амара пыталась расспросить о детстве хозяина Фабию, задабривая ее угощениями, но старуха открыла рот и зажала язык между пальцами. «Он пригрозил, что сам мне его отрежет», — только и сказала она.

— Галлий сообщил тебе, что я привела двух клиентов? — спрашивает Амара.

Феликс кивает.

— На сегодня хватит. В следующий раз мне нужно не меньше трех. — Она не отвечает, боясь выдать свой гнев, и надеется, что теперь, поиздевавшись над ней, он уйдет, но этого не происходит. — Богатенький мальчик никогда не оставляет следов. Необычно для грубого любовника.

— Ты тоже их не оставляешь.

Они молча сталкиваются взглядами, словно два кружащих друг против друга тигра. Ее ненависть к этому мужчине сильнее самой горячей страсти.

Доносящийся с улицы громкий стук возвещает появление Филоса. Феликс отступает в сторону, пропуская ее, но она чувствует исходящую от него злобу, даже скрывшись с его глаз и спускаясь по лестнице. Она открывает дверь. Своей жизнерадостной улыбкой и дружелюбными приветствиями Филос напоминает гостя из другого мира.

Они бок о бок идут по улице прочь, но Филос никогда не заговаривает с ней, пока они не отходят подальше от лупанария. Оказавшись на безопасном расстоянии, он с серьезным лицом поворачивается к ней, но в его глазах сверкают веселые искорки.

— Сегодня вечером я отведу тебя туда, где ты еще не бывала.

— Не в театр?

— Это сюрприз. — Он смеется, взглянув в ее полное любопытства лицо. — Я ни за что не простил бы себе, если бы его испортил.

В сердце Амары вспыхивает надежда.

— Это…

— Я и так уже сказал слишком много! — восклицает Филос, выдавая правду широкой улыбкой. — Главное — изобрази изумление, вот и все, что я могу сказать.

Амара тоже смеется. Ей нравятся доброта и непосредственность Филоса. Руфус во всем полагается на него так же, как Плиний полагался на Секунда. Она подозревает, что Филос значительно умнее своего хозяина, но достаточно благоразумен, чтобы этого не показывать.

— Ты тоже приложил к этому руку? — спрашивает она.

— Возможно.

— Тогда я не сомневаюсь, что сюрприз будет чудесным.

Филос принимает комплимент с заметным удовольствием. Амаре слишком хорошо известно, как мало благодарности получают за свои труды рабы. Они достигают дешевых кварталов, и в душе Амары нарастает счастливое волнение.

— Вот мы и пришли, — говорит Филос, остановившись перед темным дверным проемом.

От нетерпения она встает вплотную к нему, и он слегка отталкивает ее, как если бы они были детьми, борющимися за игрушку. Дав ей подержать лампу, он достает тяжелые ключи и с намеренной медлительностью возится с замком, пока она игриво не ударяет его по плечу. Филос поворачивает ключ, отпирает деревянную дверь, и они входят в маленький холодный атриум. На полу неверно мерцают несколько масляных ламп, а сквозь отверстие в потолке льется свет луны. Амара поворачивается к Филосу, чтобы спросить, где они находятся, но тот уже растворился в тени.

— Добро пожаловать домой, дорогая.

Руфус стоит под аркой, отбрасывая черную тень в открывающийся за ней сумрачный сад.

Амара, вскрикнув, бросается ему на шею. Любовь, облегчение и страх настолько смешались в ее душе, что она не может выговорить ни слова.

— Ты дрожишь как лист! — восклицает Руфус.

Наслаждаясь собственной щедростью, он подхватывает ее на руки. Амара оказывается чуть тяжелее, чем он ожидал, и он едва не спотыкается, но, удержавшись от падения, уверенно несет ее в холодную, темную, скудно обставленную комнату. В углу стоят ложе и горящая лампа. Больше чем достаточно.

Счастье Амары непритворно. Сегодня она может не опасаться, что выйдет из роли. Она ублажает Руфуса, пока он не изнемогает от наслаждения, и осыпает его любовными признаниями, не давая вставить ни слова взаимности.

Холод пробирает до костей, и долго оставаться в постели невозможно.

— Боюсь, что пока я заплатил лишь за аренду дома, — говорит Руфус, торопливо одеваясь. — Но если он нам понравится, то, возможно, мы сможем его купить. — Амару пронзает укол страха, такой же холодный, как высыхающий на ее коже пот. Она вздрагивает, цепляясь за надежду, что дом — достаточное доказательство его намерения дать ей свободу. Руфус наклоняется и снова целует ее. Амара медленно расслабляется. Он берет ее лицо в ладони. — Можем решить это, когда ты будешь принадлежать мне одному.

Амара в одиночестве стоит в коридоре лупанария. Никто еще не проснулся. Она смотрит на знакомые закопченные стены, на картины над дверными проемами: на женщину в позе наездницы над кубикулой Виктории, на мужчину с двумя членами над кубикулой Бероники. На всех этих женщин на стенах, беспрерывно обслуживающих чужую похоть, даже когда настоящие шлюхи спят. Амара обхватывает себя руками, гадая, сколько еще ночей ей придется провести в этом месте, и думает об ожидающем ее пустом доме.

Она уверена, что Руфус скоро освободит ее. Должен освободить. Но даже если он не даст ей свободу, а только выкупит из лупанария, все равно принадлежать ему в тысячу раз лучше, чем Феликсу. Холодок страха возвращается, но она ожесточенно потирает плечи, словно пытаясь стряхнуть с себя тревогу.

Ее вырывает из раздумий шум удара, доносящийся из бывшей кубикулы Крессы.

Занавеска слегка колышется, раздуваемая порывистыми движениями Британники, и Амара сжимает в руках вонючую ткань.

— Это я, Амара, — тихо говорит она, прежде чем войти.

Британника не оборачивается. Амару уже не впервые поражает ее странность. Иноземка слишком высока для женщины, а ее рыжие волосы слишком коротки. Они настолько спутались, что девушки были вынуждены их отрезать. Британника настолько пренебрегает своей внешностью, что кажется почти уродиной, и все же Амара восхищается несомненной силой ее тела. При взгляде на нее все старания остальных девушек выглядеть соблазнительно кажутся жалкими.

Амара наблюдает за тем, как бледные руки ударяют воздух. Интересно, когда Британника в последний раз выходила из кубикулы, когда последний раз видела дневной свет. Она вспоминает обещание, данное Крессе.

— Тебе не помешает подышать свежим воздухом, — говорит Амара. — Давай вместе пройдемся до колодца.

Поначалу Британника не подает виду, что услышала ее, но Амара продолжает ждать, по опыту зная, что рано или поздно та всегда отзывается. Она смотрит, как Британника наносит удары, немного не доходящие до стены, при любом неосторожном движении рискуя сломать руку. Внезапно она останавливается, отыскивает среди постельных покрывал свой плащ, надевает его и поднимает с пола кувшин. Она склоняет голову набок и нетерпеливо смотрит на Амару, как бы говоря: «Чего ты ждешь?»

Амара берет стоящее у задней двери лупанария общее ведро, и они вместе выходят на улицу в тягостном молчании. Британника излучает враждебность, испепеляя взглядом каждого, кто осмеливается посмотреть в ее сторону. Кажется, она жаждет драки еще больше, чем Парис, и будет только рада, если кто-то из мужчин отважится к ней приблизиться.

Они подходят к колодцу. Возле него уже стоят двое мужчин — должно быть, рабы из разных домов, воспользовавшиеся возможностью поболтать. Амара терпеливо ждет, хотя они лишь преграждают ей путь, не выказывая ни малейшего намерения наполнить ведро. Наконец они, соизволив заметить девушек, отступают в сторону, но Амара чувствует на себе их взгляды. Она бы не удивилась, если они намеренно заставили ее ждать.

Амара молча подходит к каменному колодцу и с лязгом опускает в него ведро. Она начинает качать воду, остро ощущая близость стоящих к ней вплотную мужчин. Один из них кладет ладонь на ее зад и толкает.

— Тебе помочь?

Девушки съеживаются за какой-то гробницей, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями и уложить в голове случившееся. Викторию бьет дрожь от потрясения; ее зубы так сильно стучат, что Амара боится, как бы они не сломались. Она крепко обнимает подругу, чтобы согреть.

— Он бы меня убил, — шепчет она, растирая плечи Виктории. — Ты спасла мне жизнь. Ты спасла меня.

— Я убила человека, — шепчет Виктория, медленно осознавая весь ужас содеянного. — Я убила его! Я убийца!

— Никто не узнает, — отвечает Амара. — Никто ничего не выяснит. Тебе ничего не грозит. Нам обеим ничего не грозит.

Она с полным спокойствием вспоминает распростершееся на земле бездыханное тело незнакомца. Он мертв. Сейчас самое главное — избежать подозрений. Она обводит взглядом их одежду, вглядывается в лицо Виктории, вытирает щеки, осматривает свои пальцы. Им обеим повезло не вымазаться в крови с ног до головы. Набрав пригоршни грязи, она замазывает ею алые пятна на их плащах.

— На мне что-нибудь есть? — Она поворачивает лицо, словно прося подругу посмотреть, ровно ли нанесла макияж. Виктория качает головой. — Хорошо. Тогда надо возвращаться.

— Надо сообщить Феликсу. — Виктория по-прежнему дрожит. — Слышала, что он сказал?

— Что Феликс убил Драуку.

— Думаешь, это правда? — Глаза Виктории полны отчаяния. Одно дело — подозревать, что твой любимый способен на убийство, и совсем другое — знать это наверняка.

— По-моему, да, — произносит Амара. Виктория в отчаянии отворачивается. — Я навеки перед тобой в долгу, — говорит она, беря холодную как лед руку подруги. — И Феликс тоже. Если бы не ты, его бы некому было предупредить.

— Как мы доберемся домой? Вдруг кто-то нас вспомнит?

— Никто нас не вспомнит. Мы никто. Мы просто медленно вернемся в город, не привлекая лишнего внимания. Тело не найдут еще много дней. Если вообще найдут.

Виктория встает, опираясь на гробницу, чтобы не упасть.

— Пожалуй, даже у нашей ничтожности есть преимущества.

Девушки медленно, другим обратным путем, шагают через некрополис. Они долго не могут снова отыскать дорогу, а выйдя на нее, пускаются в еще более долгий и утомительный путь. Виктория нервничает, но Амара сжимает ее ладонь, не давая ей слишком ускорять шаг. Они поднимают капюшоны, будто бы закрываясь от холода, но на самом деле чтобы скрыть лица. Ни одна, ни другая не произносят ни слова.

Добравшись до лупанария после самого долгого пешего путешествия в своей жизни, девушки едва не падают от изнеможения. Амара стучит в дверь Феликса.

— Чего вам? — В щель высовывается недовольное лицо Париса.

Амара ударяет ладонью по деревянной двери.

— Это важно.

Он шагает назад, пропуская их внутрь.

— Но Феликс с клиентом!

— Тогда скажи ему, что мы ждем его в спальне.

Виктория и Амара ждут в спальне хозяина. Ни та, ни другая не воображают, будто их вызвали для любовных утех. Виктория непринужденно садится на кровать, скрестив ноги, но Амара не желает касаться ложа Феликса и вспоминать, как они провели здесь ночь. Она присаживается на край табурета.

— Как по-твоему, это насчет Симо? — шепчет Виктория. — Иначе и быть не может.

— Я думала, он собирался сам о нем позаботиться, — говорит Амара. — Не понимаю, зачем ему понадобились мы.

— Он сказал мне, что я спасла не только твою, но и его жизнь, — отвечает Виктория. — Он еще никогда не был ко мне так добр. — Словно опьянев от любви, она совершенно не осознаёт, что внезапная нежность Феликса всего лишь манипуляция, предваряющая очередное кошмарное поручение, которое он им уготовил. — Он сказал, что ни одна женщина еще не демонстрировала ему такой преданности.

Амара думает о собственных интригах: ссуде, втайне выданной Бальбине, планах, связанных с Руфусом. Невозможно представить, с чего бы кто-то захотел хранить преданность своему хозяину, тем более такому, как Феликс. Она старается не злиться на глупость Виктории.

— Еще бы он не был тебе благодарен, — говорит она. — Будь в нем хоть капля порядочности, он бы освободил тебя за то, что ты сделала.

Лицо Виктории вытягивается, и Амара почти жалеет о своей жестокой прямоте. Они обе понимают, что на это рассчитывать не приходится.

Феликс открывает дверь. Амара вздрагивает, надеясь, что он не подслушивал, но, судя по всему, его мысли заняты другим.

— Мы больше не можем ждать, — говорит он, обойдясь без приветствий, и садится на кровать рядом с Викторией. — Симо, вероятно, уже понял, что его человек не вернется. Нужно нанести удар сейчас, пока этого не сделал он. Мы должны убедиться, что с ним покончено.

— Что от нас требуется? — спрашивает Виктория, словно только и желая, чтобы он попросил ее рискнуть жизнью.

— Мои друзья позаботятся о таверне. И о Симо. Мне нужно, чтобы вы отвлекли на себя внимание и приглядели за входом.

— Что именно мы должны там высматривать? — спрашивает Амара.

— Парис тоже будет глядеть в оба, — говорит Феликс, пропустив ее вопрос мимо ушей. — Он не настолько примелькался Симо, как Трасо и Галлий.

— Парис знает, что произошло в некрополисе?

— Нет. Об этом не знает никто, — говорит Феликс. — Так безопасней. — Виктория с благодарностью смотрит на него, и он кладет ладонь ей на колено. — Вам придется надеть вуали. Подцепите нескольких мужчин напротив трактира, это поможет отвлечь внимание.

— Ты хочешь, чтобы мы отдавались мужчинам на улице? — спрашивает Амара. — В одиночку? Без всякой защиты?

— Рядом будет Парис.

— Но ты ведь посылаешь его туда не для того, чтобы оберегать нас! — возражает Амара. — Он будет наблюдать за трактиром.

— Вы будете вдвоем, — говорит Феликс. — Не вижу проблемы.

— Что ты собираешься сделать с таверной? Я не желаю никуда идти, если ты нам ничего не скажешь.

Феликс выходит из себя.

— Никто не предлагает тебе выбор, — прикрикивает он на Амару. — С каких пор ты возомнила, что можешь мне указывать? Если захочу, буду торговать твоим телом хоть в лупанарии, хоть на улице. Не тебе со мной спорить.

— Пожалуйста, — говорит Виктория, умоляюще глядя на нее. — Пожалуйста, мы должны пойти. Что, если Симо опять на нас нападет?

Амара смотрит на этих голубков, объединившихся против нее и сидящих плечом к плечу, будто супружеская пара. Виктория спасла ей жизнь, и она не смогла бы отказать ей, даже если бы не была вынуждена подчиняться Феликсу. Она кивает.

— Будет лучше, если до вечера вы обе останетесь наверху, — говорит он, переводя лукавый взгляд с одной девушки на другую. — Можешь отправляться в чулан, — говорит он Амаре. — Оставь нас.

Она поспешно выходит из комнаты, не желая видеть, как Феликс толкнет Викторию на кровать, и закрывает дверь. Парис с необычайным рвением протирает пол на балконе. Она пытается обойти вымылки и уйти, но он с воодушевлением вскакивает на ноги.

— Феликс тебе сказал? — спрашивает он, оглядевшись по сторонам коридора. — Он сказал тебе, что посылает на дело меня? Не Трасо. Не Галлия. Меня.

Амара кивает, прекрасно сознавая, что Феликс лишь рассудил, что Парис вызовет меньше подозрений. И в случае чего им можно пожертвовать. Какую бы неприязнь ни вызывал у нее сожитель по чулану, она понимает, что этим вечером злополучный сын Фабии будет единолично отвечать за их безопасность.

— Я же говорила, что он начнет чаще прибегать к твоим услугам, — льстиво отвечает она. — Он поручил тебе важную работу.

— Вы обе будете подчиняться мне, — говорит он, опасаясь, что она над ним насмехается. — Я мужчина. Я буду за главного.

— Конечно. — Амара слегка кивает в знак понимания. Парис сглатывает, стрельнув взглядом в сторону комнаты Феликса, и Амара видит, что за его похвальбой скрывается страх. — Ты не обязан делать то, о чем потом пожалеешь, — говорит она, снова вспомнив о Фабии и о том, как дорог этот юноша своей матери. — Ты не обязан подвергать себя опасности.

Парис выпрямляется во весь рост и, подражая Галлию, расправляет плечи.

— Я рожден для опасности, — говорит он. — Тебе не понять. Ты всего лишь женщина.

После пожара Феликс переселяет Викторию к себе в спальню, тем самым награждая за помощь в убийстве Симо. Заслуги Амары он почти не признаёт. Она твердит себе, что это не важно, что она ненавидит его и ей нет никакого дела до его холодности, но ей больно смотреть, как Виктория расцветает, будто цветок под долгожданными лучами солнца. По утрам, слыша, как она поет Феликсу, Амара представляет, что ее подруга лежит в его объятиях и не сводит с него влюбленного взгляда. Эта мысль ввергает ее в ярость.

Скрыть случившееся от остальных волчиц оказывается легче, чем она ожидала. Когда они вместе отправляются в термы, она, удивляясь, как быстро ложь слетает с языка, рассказывает, что Феликс отправил их с Викторией развлекать посетителей какой-то таверны. Даже если бы обман не дался ей так легко, девушки вскоре забывают ее историю про таверну. Всех куда больше занимает новость о том, что Феликс возвел Викторию почти до положения супруги.

Когда Галлий наконец сообщает им о смерти Симо, Амара не выдает себя ни одним дрогнувшим мускулом, притворяясь такой же потрясенной, как остальные. Но, как бы она ни скрывала свои чувства при свете дня, ночами ее мучает бессонница. Сердце дико стучит, все струны души напряжены от страха. Тело снова и снова переживает ужас, не укладывающийся в голове. Она знает, что Парис тоже страдает, и слышит его всхлипывания в темноте. По утрам он упрямо отказывается с ней говорить. Как бы его ни мучила совесть, он явно намерен ее заглушить.

Феликс посылает за ней через три дня после пожара. Парис провожает ее до кабинета хозяина и распахивает перед ней дверь. Виктория сидит на коленях у расположившегося за столом Феликса, обнимая его за шею. Как только Амара входит, она сконфуженно опускает руки, не желая смущать подругу.

— Тебе пора возвращаться к работе, — говорит Феликс.

Амара кивает и собирается уйти.

— Не тебе, — останавливает он ее. — Я обращаюсь к тебе. — Он сбрасывает Викторию с колен. Та хватается за стол, лишь чудом не упав на пол. В первое мгновение девушкам кажется, что он шутит, но они быстро осознают, что это не так.

Глядя в лицо Виктории, Амара понимает, что что-то в ее душе сломалось. Виктория не умоляет его сжалиться и даже не прощается. Не взглянув ни на Амару, ни на Феликса, она с сухими глазами покидает комнату.

После ее ухода Амара и Феликс встречаются взглядами.

— Мне тебя не хватало, — говорит он. Амара теряет дар речи, впервые почувствовав, что он сам не знает, что хочет сказать. Он указывает на груду табличек, сваленных на ее старом столе. — Кто еще будет вести мои счета?

Она садится и без единого слова открывает первую табличку.

На табуретах и покрывалах, разложенных по всему кабинету Феликса, подобно самому странному семейству в Помпеях, сидят его шлюхи и головорезы. Сам Феликс, будто домовладыка, сидит на столе, пока Трасо и Галлий угощают Париса и девушек сдобными булочками и вином. Согласно праздничному духу, разносить угощения должен Феликс, но никто не смеет возмутиться этим отступлением от традиции.

— Я съем еще одну, нет, даже две! — заявляет Фабия, набирая плюшек из корзины Галлия. Тот вздыхает, но не отталкивает ее костлявые руки.

— Хватит! — рявкает Парис.

Фабия шарахается от сына, уронив пятую булку обратно в корзину.

— Будь добрее к своей проклятой матери, — говорит Феликс. — Неужели нельзя хоть раз в году не вести себя как конченый ублюдок?

Парис с горящими щеками протягивает Фабии булку, встает и пересаживается в противоположный конец комнаты.

— Подарки! — восклицает Ипстилла, хлопая в ладоши. — Время подарков, да?

Все поочередно достают из передаваемого по кругу кошеля по одному денарию, отпущенному каждому Феликсом. Тот, быстро прискучив благодарностями, отмахивается от выражений признательности. Когда наступает очередь Амары брать деньги, он даже не смотрит в ее сторону. Она же сидит в углу рядом с Дидоной и от волнения не может проглотить ни кусочка. Они сказали Филосу, что в конце дня весь лупанарий отправится в форум. Ей не дает покоя вопрос: не этот ли день выбрал Руфус, чтобы ее купить? Она ожидает, что в дверь в любой момент могут постучать, и боится, что этого не случится.

— А теперь и остальные! — Бероника достает небольшой сверток замотанных в покрывало подарков. Ее щеки сияют от выпитого, и она кажется самой счастливой девушкой в комнате. Галлий с детским нетерпением садится вплотную к ней. «Возможно, он все же ее любит», — думает Амара. А может, просто хочет получить подарок.

— Рано! Не жадничай! — говорит Бероника, одаривая его поцелуем.

Амара оглядывается на Феликса, но того их взаимные ласки, похоже, совершенно не беспокоят. Она вспоминает, как Кресса сказала, что хозяин никогда не мешает любви между рабами, если она делает их послушнее. При мысли о том, какую короткую, беспросветную жизнь прожила ее погибшая подруга, у Амары сжимается сердце.

— Так, Фабия, это тебе, — говорит Бероника, протягивая ей несколько завернутых в холстинку монет. Они решили, что нуждающаяся старуха скорее предпочтет получить пять ассов, чем купленную втридорога безделку. — Это твое, это тебе… — Бероника с удовольствием раздает остальные подарки.

Амара разворачивает свой подарок — дешевую заколку для волос, похожую на ту, что они с Дидоной купили Виктории. Дидоне подарили то же самое. Британника хмуро вертит в пальцах свою подвеску.

— Она вымочена в крови гладиатора, чтобы придать тебе силы, — объясняет Амара.

Она знает, что Британника все поняла, хотя та не благодарит ее ни словом, ни взглядом. Иноземка надевает подвеску на шею и, спрятав ее под тогой, кладет ладонь на грудь. Затем она с едва заметным признательным кивком поглядывает на Амару и Дидону.

Мужчины купили друг другу другого, более дорогого вина, чем сладкое вино, которым угощали девушек. Трасо разливает его по флягам, особенно щедро плеснув в свою. Амара с раскаянием осознает, что о Парисе все позабыли. Он понуро сидит поодаль от остальных, обняв руками тощие колени. Фабия машет ему с другого конца комнаты, чтобы отдать ему свои пять ассов, но Парис, изголодавшийся вовсе не по материнскому вниманию, делает вид, что не замечает. Галлий подталкивает локтем разливающего вино Трасо, кивая ему на всеми забытого раба.

— Да какой из него мужик? Пусть ему кто-нибудь из девушек заколку подарит, — говорит Трасо, явно ожидая, что к его насмешкам над Парисом присоединится и Феликс, то тот даже не улыбается.

— Налей мальчику вина, — говорит хозяин. — В этом году он его заслужил.

Галлий снова садится рядом с Бероникой и быстро чмокает ее в щеку.

— Это тебе, — говорит он, вручая ей какой-то сверток. Ему так не терпится увидеть ее реакцию, что он едва не начинает разворачивать подарок самостоятельно.

Бероника ахает.

— Какая прелесть! — Она показывает всем маленькую подвеску с камеей, которая явно намного дороже остальных подарков. — Как же тебя люблю! — Она бросается на шею Галлию и тут же, поникнув, отступает. — А я-то купила тебе жалкую помаду для волос!

Сидящая возле шумно целующихся влюбленных Виктория, сгорбившись, опускает взгляд. Вопреки всем ее насмешкам, Галлий сделал для Бероники больше, чем кто-либо мог представить. Феликс встает со стола и опускается на корточки рядом с ней.

— Моей любимой шлюхе, — говорит он, вручая ей какой-то кулек.

Виктория вскидывает на него глаза, полные надежды и любви, и достает из обертки нитку деревянных бус. Она сияет от счастья, гордясь, что хозяин при всех выказал ей особую благосклонность. Амара улыбается подруге, не желая омрачать ее счастье, и встречается взглядом с Бероникой. Виктория понятия не имеет, что подруги жалеют ее и видят в поступке Феликса не любовь, а жестокость.

День клонится к вечеру, и все, кроме Амары и Феликса, постепенно пьянеют. Они же словно не позволяют себе расслабиться даже по случаю Сатурналий. Чувствуя на себе его взгляд, она гадает, не навлекла ли на себя подозрения. Феликс не мог узнать ни о Руфусе, ни о деньгах, которые она ссудила Бальбине. Она была слишком осторожна. Будь на его месте любой другой, она сказала бы, что он смотрит на нее с вожделением, но она знает, что это невозможно.

Мужчины пытаются приготовить рагу из фасоли, решив устроить девушкам выходной, но в результате только разбрызгивают подливу и едва не тушат огонь, так что Телетузе приходится отогнать их от жаровни и взяться за готовку самой. Они продолжают со смехом лезть ей под руку.

— Вы все портить! — раздраженно визжит она. — Уходить! Руки прочь!

Фабия предлагает Телетузе помощь, но та жестом показывает ей, чтобы продолжала сидеть.

— Незачем всем страдать, — говорит она, со значением глядя на Трасо.

— Я так счастлива за Беронику, — говорит Амаре Дидона. — Пожалуй, Галлий и вправду ее любит! — Амара молча улыбается, не находя слов от тревоги. — Он не забудет, — успокаивает ее Дидона. — Попомни мое слово.

Она берет Дидону за руку.

— Я люблю тебя, — шепчет она в ответ. — Я не нарушу своих обещаний.

Подождав, пока все наедятся подгорелым кашеобразным рагу, Феликс объявляет, что пришла пора отправляться в форум. Бероника и Галлий неохотно отрываются друг от друга. Все это время они просидели в углу вдвоем, даже не притворяясь, что участвуют в общем веселье.

— Почему бы тебе не остаться и не трахнуть ее? — раздраженно говорит Галлию Феликс. — Догоните нас, когда угомонитесь.

Они кутаются в плащи и высыпают на улицу. По случаю праздника окна лавок забраны ставнями, но кое-кто из горожан прогуливается по городу, пользуясь возможностью подышать свежим воздухом до темноты. Амара берет Дидону за руку, и все неторопливо идут к форуму. Все прохожие явно прибывают в приподнятом настроении, и даже Парис под руку сопровождает свою мать, которая светится от радости так, словно ждала этого подарка все Сатурналии. Амара с дрожью вспоминает, как Парис вынес Симо из пылающего трактира только для того, чтобы пырнуть его ножом.

Дидона сжимает ее ладонь.

— Ты замерзла?

Амара качает головой.

Пьющий и веселящийся народ гуляет по форуму, глазея на уличных артистов и музыкантов. Девушки останавливаются возле факира. Амара смотрит, как мужчина жонглирует горящими факелами, ловя и подбрасывая их облаченными в перчатки руками.

— Я надеялся, что сегодня тебя увижу. — Голос из-за ее спины звучит как воспоминание о родине.

Амара не встречалась с Менандром уже несколько месяцев, но при звуке его голоса кажется, будто он сжимал ее в объятиях только вчера. Она поворачивается к нему и ловит его непривычно робкий взгляд.

— Мы условились встретиться в Сатурналии. Понимаю, что это было давно, — добавляет он при виде ее смущения. — Но я здесь только как друг. Я принес тебе подарок.

Он вкладывает ей в руки завернутый в тряпицу сверток. Развернув обертку, она находит внутри красивую глиняную лампу, покрытую зеленой глазурью. На ней изображена статуя Елены Троянской из ее родной Афидны, на которую она любила смотреть в детстве и которую с гордостью показывал ей отец. Амара, потеряв дар речи, смотрит на лампу. Менандр изготовил это чудо специально для нее. Она бросается ему на шею.

— Какая красота! — говорит она. — Это самый прекрасный подарок, который мне когда-либо дарили.

Дидона дергает ее за руку, и она отстраняется, но Менандр ловит ее ладонь.

— Тимарета, я понимаю, что у тебя теперь есть покровитель, — говорит он. — Но, возможно, ты могла бы полюбить меня, если бы я был свободен, если бы обрел свободу?

Амара отнимает у него руку, наконец увидев человека, которого Дидона заметила за его спиной.

— Это что такое?

Она никогда не видела Руфуса в таком гневе. Сердце ее замирает от ужаса. Оттолкнув Менандра, она бросается к своему покровителю, но тот не позволяет себя обнять.

— Кто это?

На мгновение ей кажется, что он ее ударит. Амара замирает в нерешительности. Она прекрасно понимает, как необходимо поступить, остается лишь собраться с мужеством.

— Это? — Она оборачивается на Менандра, словно только что его заметив. — Да так, никто! Просто какой-то парень, который хотел подарить мне подарок на Сатурналии за мои красивые глаза. Я даже имени его не знаю. — Она смеется. — Что тебя так разозлило? — спрашивает она, беря Руфуса за руку. — Ну же, не глупи! Надеюсь, ты не воображаешь, что у тебя есть повод для ревности! Он же всего лишь раб. — Амара понимает, что ее слышит Филос, стоящий рядом со своим хозяином, но не обращает на него никакого внимания. Главное, чтобы в ее слова поверил Руфус. — Послушай, я тебе это докажу, — говорит она, словно потакая капризному ребенку. — Я просто верну ему лампу, и пусть подарит ее другой девушке. — Она склоняет голову набок и насмешливо смотрит на него из-под опущенных ресниц. — Впрочем, мне очень жаль, что ты не считаешь меня самой хорошенькой девушкой на Сатурналиях, потому что он хотел подарить ее первой красавице.

Амара почти начинает верить в собственные оправдания, но только до тех пор, пока не поворачивается лицом к Менандру. Он глядит на нее, словно на незнакомку. Она протягивает ему лампу и пристально смотрит ему в глаза, взглядом умоляя о понимании.

— Прости, но я не могу это принять.

Он не шевелится. Она заставляет себя шагнуть вперед, продолжая держать перед собой его подарок. Лампа выскальзывает из ее дрожащей руки и разбивается у ног Менандра.

Амара ахает от потрясения. Они с Менандром сталкиваются взглядами, и при виде его лица она осознает, что чувства, когда-то связывавшие их, мертвы. Амара опускает глаза на глиняные черепки, лежащие у нее под ногами. Искусное изделие, запечатлевшее в себе любовь и отмеченное воспоминаниями о родине и прежней жизни, разбито вдребезги. Амара вспоминает расколотый в некрополисе горшок Крессы, умирающего незнакомца, жертву, на которую пошла Виктория ради спасения ее жизни. У нее нет другого выбора, кроме как выживать любой ценой.

— Ах, какая я неловкая! — Она поворачивается к Руфусу, кусая губы в шуточном раскаянии. — Кажется, я ее разбила!

Должно быть, поверив в ее черствое равнодушие, он подходит к Амаре и обнимает ее за талию.

— Прости, парнишка, — говорит Руфус Менандру, доставая из кошелька несколько монет. — Моя девушка уронила твой подарок случайно. Надеюсь, это возместит тебе ущерб.

Менандр, не глядя на Амару, берет деньги.

— Благодарю за щедрость, господин, — говорит он.

Руфус, которому, очевидно, не терпится оставить недоразумение позади, берет Амару за плечи и разворачивает ее к Филосу и Дидоне.

— Каким же дураком я себя выставил! — говорит он и целует ее в губы. — Прости, что приревновал.

— Я польщена твоей ревностью, — отвечает она, подняв на него взгляд. Она чувствует, что Менандр уходит, но не смотрит ему вслед.

Они приближаются к Филосу, и Амара замечает среди очевидцев недавней сцены Квинта и Луция, сопровождаемых своими рабами.

— Что ж, дорогая, я тоже приготовил для тебя небольшой подарок, — торжественно заявляет Руфус, обращаясь столько же к ней, сколько к своим друзьям. В сердце Амары вспыхивает надежда. Руфус понижает голос. — Где твой злосчастный сутенер?

Амара знает, что Феликс где-то неподалеку, и почти мгновенно замечает его в толпе. Должно быть, он наблюдал за случившимся и видел, как она обошлась с Менандром. В голове у нее звучит его голос: «Не все женщины такие же бессердечные суки, как ты». Феликс подходит к ним, едва встретившись с ней взглядом.

— Мое почтение, — говорит он, поклонившись гадливо скривившемуся Руфусу.

— Я хочу сделать тебе предложение, — говорит тот достаточно громко, чтобы вокруг с любопытством собрался весь лупанарий. — Я хотел бы купить эту женщину по поручению своего друга.

— По поручению друга? — Амара в замешательстве смотрит на него.

Руфус вскидывает ладонь, призывая ее к молчанию.

— Я хотел бы купить эту женщину по поручению адмирала римского флота Гая Плиния Секунда.

При упоминании имени Плиния Амара ахает, но красующийся перед толпой Руфус слишком наслаждается своей ролью героя, чтобы это заметить.

— Адмирал обдумал ее стоимость и готов предложить тебе более высокую цену. Он не опустится до торга. Ты должен либо принять, либо отвергнуть его предложение. — Руфус подзывает Филоса, и тот преподносит ему печать. — Вот его порука. Ты можешь взять ее в качестве гарантии оплаты, если согласишься на продажу. Он предлагает тебе шесть тысяч сестерциев за рабыню, известную под именем Амара.

Это на две тысячи больше, чем заплатил за нее Феликс. Дидона и Виктория с открытыми ртами глядят на Руфуса, цепляясь друг за друга. Амара смотрит на Феликса, но тот ее словно не замечает. Его лицо непроницаемо. Не может же он отказаться!

Феликс кланяется.

— Я приму предложение адмирала.

Пока ее хозяин подписывает договор, передавая Амару во владение Плинию, она не произносит ни слова. Все молча, не веря собственным глазам, наблюдают за происходящим. Амара почти ничего не чувствует от потрясения. Руфус передает Феликсу печать и, упиваясь собственной властью, поворачивается к Амаре.

— Амара. От имени адмирала, в присутствии свидетелей и перед лицом богов я дарую тебе свободу. Отныне твое имя вольноотпущенница Гея Плиния Амара.

Амара, потеряв дар речи, смотрит на него и разражается слезами.

Амара не может унять слезы. Руфусу приходится удержать ее за плечи, чтобы она не бросилась к его ногам, с рыданиями заверяя его в вечной любви и благодарности. Он купается в ее обожании и осушает ее слезы поцелуями. Амара снова и снова обнимает Дидону и Викторию, плачет у них на плечах и обхватывает их лица ладонями, не в силах выразить всю свою безграничную любовь. Ее терзает стыд за свой поступок по отношению к Менандру, окрыляет обретенная свобода. Она смеется с Квинтом и Луцием, клянется в верной дружбе Ипстилле и Телетузе, кажущимся не слишком довольными ее удачей, и даже расцеловывает Париса, который от изумления заключает ее в костлявые объятия. Фабия в слезах стискивает ее ладони, и Амара обещает старушке любую помощь, которая может ей понадобиться. Впрочем, на Трасо ее благорасположение не распространяется. Амара кивает ему, словно царица крестьянину, посчитав, что это больше, чем он заслуживает.

Она впервые видит Феликса искренне удивленным. Должно быть, он понял, что все ее рассказы о жестокости Руфуса были ложью. Возможно, он спрашивает себя, о чем еще она лгала. Она поворачивается к нему спиной. «Пусть себе гадает», — думает она. Теперь он не сможет ей навредить.

Амаре хочется дождаться Беронику, чтобы поделиться с ней счастливой новостью, но Руфус остается непреклонен.

— Дорогая, — говорит он. — Пожалуй, на эту ночь с меня достаточно шлюх и сутенеров. Впрочем, не сомневаюсь, что эта твоя приятельница — очаровательная девушка. — Он, брезгливо поморщившись, поглядывает на ее подруг и врагов по лупанарию. Квинт и Луций, которым тоже, очевидно, не терпится попасть домой, презрительно смеются.

Амару потряхивает. Разумеется, такова обратная сторона сделки. Ей предстоит провести остаток Сатурналий без Дидоны и других любимых подруг. Она хочет вернуться и в последний раз обнять их, но Руфус решительно уводит ее прочь. Амара встречается глазами с Дидоной, надеясь взглядом напомнить подруге о своем обещании.

Выбраться из давки оказывается непросто. Филос и другие рабы пытаются протолкнуться вперед и расчистить им путь, но в Сатурналии никто не расположен к почтительности. Пока они пытаются пробиться сквозь толпу, между ними вклинивается плотно сложенный мужчина в красном костюме владыки буянов и рогатой маске сатира. Он, танцуя, подскакивает к Амаре и размахивает колокольчиками перед ее лицом. Руфус увлекает ее прочь, обхватив рукой за талию. На миг Амара пугается, что человек в маске к ней пристанет, но ее тут же заслоняют от него Квинт, Луций и их многочисленные рабы.

Сатир, пританцовывая, удаляется. Люди приветствуют его одобрительными возгласами и распихивают друг друга, чтобы уступить ему дорогу. Сатир скачет по площади, время от времени останавливаясь, чтобы посмешить людей. Провожая его взглядом, Амара осознает, что он медленно и целенаправленно продвигается к Феликсу. Ее беспокойство перерастает в страх.

Она дергает Руфуса за руку, вынуждая его остановиться. Амара окликает стоящую рядом со своим хозяином Викторию, но ее голос теряется в гомоне толпы. Феликс уже заметил опасность. Когда красный сатир приближается к нему, он вытаскивает нож. Красный сатир делает то же самое. Он вдвое крупнее Феликса, но Амара подозревает, что ее бывший хозяин превосходит его ловкостью и проворством. Сатир бросается на Феликса, но тот уворачивается, и удар проходит мимо, едва не доставшись Виктории. Та неловко пятится и укрывается в толпе.

Вооруженные мужчины снова и снова замахиваются друг на друга. Их движения можно было бы принять за танец, если бы в воздухе не мелькали смертельные лезвия ножей. В толпе то ли не понимают, что происходит, то ли принимают драку за часть праздничного представления. Зеваки расступились, очистив небольшой круг и встали вплотную, подбадривая дерущихся.

— Нам нужно уходить, — говорит Руфус. — Он для тебя теперь никто.

— Где Дидона? — спрашивает Амара. — Я ее не вижу! Где она?

— О ней позаботится кто-нибудь другой, — говорит Руфус, теряя терпение. — Тебе здесь не место.

Слишком испуганная, чтобы повиноваться, Амара снова оглядывается и видит, как через столпотворение пробиваются взявшиеся за руки Ипстилла и Телетуза.

— Вон она! — кричит Амара. — Вон там!

Дидона, втиснутая толпой в круг вместе со сражающимися мужчинами, беспомощно смотрит, как те кидаются друг на друга, размахивая ножами у самого ее лица. Какой-то пьяница сгреб ее в охапку и пытается поцеловать, не замечая, что им обоим грозит опасность. Трасо топчется рядом с Феликсом, боясь, что его вмешательство приведет к гибели хозяина. Амара замечает на другой стороне круга Британнику, жадно наблюдающую за дракой и не подозревающую об ужасном положении Дидоны. Парис и Фабия куда-то пропали.

Амара в отчаянии смотрит на Луция, который столько ночей провел с Дидоной в доме Друзиллы и обещал найти ее семью.

— Прошу, помоги ей!

Луций с видимым смущением прячет глаза. Взбешенная его трусостью, Амара вырывает у Руфуса свою руку и проталкивается назад к дерущимся.

— Британника! — кричит она. — Британника, помоги!

Амаре кажется, что она утонет в море локтей и ног, что ее растопчут в сутолоке, но в следующее мгновение высокая иноземка хватает ее за шиворот плаща и рывком ставит на ноги.

— Дидона! — кричит Амара, показывая ей на оказавшуюся в западне подругу.

Глаза Британники расширяются. Она бросает Амару, ударяет в горло не успевшего убраться с дороги мужчину и отшвыривает его в сторону.

Британника пытается протиснуться сквозь давку, но растолкать пьяных гуляк не под силу даже ей. Амара видит, как ее окружает бурное человеческое море. Кольцо вокруг дерущихся сжимается все тесней, толпа толкает Дидону еще ближе к схватке. Все новые потоки людей устремляются на и без того запруженную народом площадь. Амара прорывается к Дидоне, но люди слишком пьяны или равнодушны, чтобы ее пропустить. Она падает на колени и ползет вперед, задыхаясь от страха, что ее затопчут. Наконец она достигает края толпы и оказывается почти под ногами дерущихся, едва успев отдернуть пальцы, чтобы на них не наступил сатир. К счастью, она слишком низко, чтобы попасть под шальной нож. Она видит, как кричит удерживаемая компанией пьяных озлобленных мужчин Британника. Всего в нескольких шагах от Амары Дидона, которую все еще держит за талию пьяница, из последних сил пытается пробиться сквозь живую стену людей.

Места для драки остается совсем мало. Феликс так близко, что Амара почти может коснуться его рукой. На его лице нет страха, но он кажется уязвимым перед ударами защищенного плотным костюмом сатира. Амара молит богов, чтобы Феликс убил своего противника и покончил с этим кошмаром. Тот резко поворачивается и, споткнувшись о чью-то ногу, едва не налетает на Дидону. Красный сатир, пользуясь моментом, замахивается ножом на потерявшего равновесие соперника. Феликс ускользает, и сатир всаживает нож между лопаток Дидоны. Пристававший к ней пьяница потрясенно выпускает ее. Теперь, когда уже слишком поздно, люди расступаются перед Дидоной, и она, сделав два шага вперед, валится на землю.

В толпе поднимается крик. Только сейчас люди начинают понимать, что это не развлекательное представление. Несколько мужчин бросаются к красному сатиру, хватают его и срывают с него маску. У него знакомое лицо — это Балбус, отпущенник Симо. Человеческая масса смыкается над в ужасе разинувшим рот убийцей, и он исчезает под градом кулаков. Толпа рассеивается. Кто-то проталкивается вперед, чтобы поглазеть на смерть Балбуса, кто-то спешит прочь, не желая становиться свидетелем расправы. Амара кидается к Дидоне. Британника уже держит девушку в объятиях.

— Я здесь! — кричит Амара, упав рядом с Дидоной и взяв ее за руку. — Мы все здесь. Теперь ты в безопасности.

Дидона не отвечает. Изо рта ее льется кровь. Она с болью и ужасом смотрит на Амару.

За время дружбы они слишком привыкли понимать друг друга по глазам. Амара понимает, что ей не удастся скрыть горе в своем взгляде. Она целует Дидону в лоб, и в голове ее звучит отцовский голос: «Никто не должен умирать в страхе».

— Люди выздоравливают после гораздо более опасных ран, — говорит она. — Поверь, я могу судить по пациентам, которых лечил мой отец. Я уверена, что ты поправишься. — Она прижимает к себе холодную руку Дидоны, пытаясь ее согреть. — Ты выкарабкаешься, обещаю. — Запыхавшаяся Виктория подбегает к ним и садится возле нее. — А вот и Виктория. Скоро придет Бероника и отправит Галлия за врачом.

— Мы здесь, мы рядом, — говорит Виктория. — Ты не одна. Мы здесь.

Дидона закрывает глаза.

— Можешь отдохнуть, — говорит Амара. — Тебе будет полезно отдохнуть.

Она прикладывает ладонь к щеке Дидоны, чтобы та даже с закрытыми глазами знала, что она рядом, и еще долго не убирает руку, уже поняв, что подруга уснула навсегда.

— Она мертва, — произносит Британника. Никто не удивляется тому, что она может говорить.

Амара взглядом просит ее замолчать.

— Подождите. — Она не желает отпускать Дидону. — Еще нет. Она еще с нами.

— Милая, она умерла, — говорит Виктория, положив ладонь Амаре на колено. — Ее больше нет.

Амару ослепляют слезы. Виктория забрасывает ее руку себе на плечи и поднимает ее на ноги. В этот момент Амара понимает, что за ними наблюдает Феликс.

— Это все ты! — кричит она. Вне себя от горя и ярости, она готова убить его, разорвать на куски, но Виктория удерживает ее за руки. — Этот нож предназначался тебе. Ты убил ее! Ее смерть на твоей совести!

Феликс молча стоит, выслушивая полные ненависти крики и угрозы Амары, пока она не срывает голос.

Потом какой-то мужчина поднимает ее, взваливает себе на плечо и уносит прочь. Принимая мужчину за Руфуса, она бьет его кулаками по спине, рыдает, приказывает ему опустить ее на землю и позволить вернуться. Наконец она сдается и обессиленно затихает. Только увидев ожидающего ее на краю площади Руфуса, она признает в несущем ее человеке Филоса.

Сатурналии закончились. Одетая в черное Амара сидит за своим столом. Плеск фонтана не достигает этой комнаты, но она знает, что он мягко журчит в саду за ее окном. Здесь, в доме с золотой дверью, Амара в безопасности.

Она получила свободу. И ее сердце разбито.

Деревянная шкатулка, когда-то хранившаяся под кроватью Руфуса, теперь стоит перед ней. Она открывает крышку и поднимает лежавшее над украшениями сложенное письмо, написанное Плинием Руфусу. В глаза ей бросаются слова: «…известна птица под названием рябок, также обитающая в Ионии; будучи певчей, она нередко умолкает, оказавшись в неволе…» И так далее. В письме нет ни единого упоминания об Амаре. Плиний построил свои доводы в пользу ее освобождения на примере множества разных птиц, должно быть, посчитав отвлеченные аргументы самыми убедительными. Но она знает цену его подарку. Он не только оплатил ее свободу, но и дал ей свое имя.

В конечном счете решающую роль сыграло как раз имя. Разрываясь между запретом отца и отчаянным стремлением Амары к свободе, Руфус написал адмиралу и спросил его совета. Именно Плиний изначально представил ему Амару, а значит, должен указать Руфусу верное решение. Плиний ответил неслыханной щедростью.

«Я вовсе не просил у него денег, — повторял ей Руфус. — Кроме того, я уплатил половину, так что не думай, будто ты мне ничего не стоила». Амара начинает подозревать, что Руфусу всегда будет гораздо приятнее ощущать хрупкое птичье тельце в руках, чем раскрыть ладони и отпустить птицу на волю.

Ее скорбь по Дидоне не нашла у него понимания. Он готов был осушить ее милые слезы поцелуями, но ее безутешное горе и истерические припадки помешали ему насладиться ее благодарностью и собственным великодушием. Он поручил Филосу отвести Амару в новый дом, чтобы она пришла в себя. Первые два дня Сатурналий она провела в одиночестве, не считая нескольких рабов, которых «одолжил» ей Руфус. Единственный из них, кто ей знаком, — это Филос.

Первая ночь запомнилась ей лишь неизбывными муками, но следующий день глубоко запечатлелся в ее памяти. Она калачиком лежала здесь, в этом кабинете, когда Филос за неимением иного утешения принес ей горячего вина. Он стоял на пороге, не смея приблизиться, и нисколько не походил на мужчину, когда-то предложившего ей руку на улице. Казалось, вид Амары приводил его в ужас.

«Когда он придет, ты не должна встретить его в таком состоянии, — сказал он, не глядя ей в лицо. — Он много недель готовился к этой ночи, воображал твою горячую радость и обожание. А в итоге получил разочарование и горе. Я знаю, что ты ее любила. Но Руфусу этого не понять. Для него она была всего лишь миловидной рабыней. Тебе придется оплакивать ее втайне».

Амара была слишком удручена, чтобы ответить. С тех пор она избегала Филоса, хотя и последовала его совету. Когда Руфус вернулся, она встретила его в белом платье, осыпала ласками, поклялась в безграничной преданности и сверх всякой меры восхищалась домом. Она даже извинилась за собственное горе, выразив опасения, что он мог заподозрить ее в неблагодарности. Руфус милостиво заверил, что все понимает. Ни он, ни она ни разу не назвали ее подругу по имени.

Впрочем, мысли Амары и без того посвящены Дидоне. Оставаясь в одиночестве, она часами стоит в атриуме на том же месте, где еще недавно стояла Дидона, утешаясь лишь тем, что подруга успела здесь побывать — она видела этот дом, прикасалась к стенам. Амара вспоминает их разговоры, доброту Дидоны, ее удивительную смелость во время выступлений, грацию, несравненное пение. Но по ночам ей не дает покоя последнее воспоминание о подруге: ее обрызганное кровью лицо, боль и ужас в глазах.

Амара замечает, что у нее дрожат руки. Она откладывает письмо Плиния. Дидона заслуживает большего, чем тайный траур. Амара достает из ящика стола примитивную деревянную статуэтку богини Дианы, вооруженной охотничьим луком. Она заворачивает фигурку в ткань и обвязывает лентой с надписью: «Я дар вольноотпущенницы Геи Плинии Амары».

Она встает и, спускаясь по лестнице, обводит взглядом сад. Художники скоро начнут расписывать его стены огромной фреской. Руфус увидел в этом восхитительный знак, будто она настолько очарована домом, что хочет сделать его особенным для них обоих и благоустроить для его, Руфуса, визитов. Впрочем, выбранный ею миф вызвал у него некоторые сомнения. На фреске будет изображен Актеон, превращающийся в оленя и разрываемый собственными псами. Не лучше ли предпочесть мифы о Венере, а не о Диане? Быть может, богиня целомудрия не лучший выбор для любовного гнездышка? Однако Амара рассмеялась с ласковой насмешкой: «Венера всегда может украсить нашу спальню».

Она спускается в атриум. Возле бассейна ожидает молодая женщина. Амара торопливо подходит к ней. Девушка явилась раньше назначенного часа, а ведь Амаре известно, как мало у нее времени на себя. Это Питана, подавальщица из «Слона», обязанная Амаре за свой аборт.

— Вот это красота! — говорит Питана, озираясь. — Как же ты здорово устроилась! Глазам не верю!

— Жаль, ты не можешь задержаться и выпить со мной вина, — отвечает Амара. — Но я знаю, каково это. Я благодарна, что ты вообще нашла время прийти.

— Мне не трудно, — говорит Питана. — Меня отправили за припасами. Они ни за что не заметят.

Амара протягивает ей завернутую в ткань деревянную статуэтку.

— Ты не могла бы вручить это Парису? Это для его хозяина. Пусть передаст Феликсу мои извинения за то, что подарок запоздал к Сатурналиям. Как бы там ни было, я дарю его от всей души. Запомнишь?

— Конечно! — кивает Питана. — Признаюсь, ты великодушнее меня. Если бы новый хозяин дал мне свободу, я бы уж точно не стала посылать подарки этому выродку Ситтию.

Питана проходит через атриум и выскальзывает за тяжелую деревянную дверь. Амара одиноко стоит в тишине, слегка дрожа от прохладного ветерка, и представляет, как Питана несет ее Диану по шумным многолюдным улицам Помпеев. Она знает, что от Феликса не ускользнет значение ее подарка.