Электричка на Зеленогорск опаздывала. Люди на перроне нетерпеливо поглядывали на часы и сердито переговаривались. Миловидная девушка с забранными в пучок светлыми волосами нервно теребила ручку спортивной сумки, из которой торчали цветастые воланы капроновой юбки. «Опять придется оправдываться перед управляющим санатория, — с досадой думала она, — но это еще полбеды, а вот как смотреть в глаза детям, которые ждут представления?»

Хрипло чихнув, репродуктор проскрипел невнятное, и перрон ожил. Старухи, подорвавшись со скамеек, бодро поволокли сумки-тележки к краю платформы, родители крепче взяли детей за руки. Вдалеке показалась гусеница состава.

Девушка закинула на плечо рюкзачок, подхватила сумку и направилась на посадку.

Опасность!

Прямо к ней, уже стоящей на краю платформы, быстрым шагом направлялся мужчина. Надвинутая на глаза бейсболка скрывала лицо, под мышкой пластмассовая клетка — в таких обычно перевозят кошек. Почти физически она ощутила угрозу, исходящую от незнакомца. Холодные, липкие щупальца страха скрутили живот и потянулись вверх, защемив сердце.

«Беги! Спасайся!» — кричала интуиция, но девушка стояла не шелохнувшись.

Не доходя до нее нескольких метров, мужчина открыл клетку. На платформу выскочили… Она даже не поняла, что это за животные. Коричневатый мех, тупая усатая морда, лысый, похожий на змею, хвост. Шустрые.

— Крысы!

— Ондатры, а не крысы!

— Лови их, лови!

— Ой, они кусаются! — доносилось со всех сторон.

Ондатры заполошенно метались по платформе. Одна, высоко подпрыгнув, вцепилась в чью-то ногу, другая пыталась спрятаться среди сумок. Крики, смех, ругань доносились со всех сторон. С визгом в плотную стайку сбились испуганные дети. Все внимание на перроне было приковано к обезумевшим животным, и только девушка, застыв на месте, не могла отвести взгляд от неумолимо надвигающейся на нее фигуры.

В какой-то момент их глаза встретились. Отчаяние, страх, сомнения, жалость… Мучительная судорога исказила лицо незнакомца, и мужская рука, уже тянувшаяся, чтобы толкнуть ее под поезд, неожиданно крепко схватила за плечо и с силой оттолкнула от края перрона.

— Будь осторожна, тебя хотят убить, — прошептал срывающийся от напряжения незнакомый голос.

В Петербурге стояло раннее утро. Безмятежную тишину нарушало лишь чириканье воробьев, да редкое шуршание шин. Длинные тени деревьев пересекали непривычно пустые улицы. Позже, когда город проснется, его центр заполнят автобусы с праздными туристами, а сейчас даже воздух казался чистым и свежим, что, конечно же, было не так.

Утро — время дворников и котов. Первые неторопливо прибирали улицы, вторые грациозно потягивались или, обвив хвостом лапы, жмурились на витрины магазинов. Вот и сейчас двое — рыжий и черный с белой манишкой — расположились посреди тротуара, вовсе не собираясь уступать Артёму дорогу. Артем почесал рыжего за ухом, позволил черному потереться о джинсы и двинулся дальше. Он любил утро. Потому что не нужно продираться сквозь толпу, следя, не отстал ли кто-нибудь из туристов. Не нужно повышать голос, стараясь перекричать транспорт и уличных музыкантов. И потому что ничто не отвлекало экскурсантов. Вот, скажите, разве можно рассказать о тайнах и мистике Петербурга так, чтобы приезжие прониклись духом города, прочувствовали его необычность, когда сзади напирает спешащая в метро толпа, а впереди, бесстыдно фальшивя, гнусавят «Восьмиклассницу» Цоя? Впрочем, сегодня придется обойтись без мистики, тема сегодняшней экскурсии — «Криминальный Петербург прошлого».

Артем свернул на Разъезжую и ускорил шаг. Впереди показался серый фасад метро.

Группа уже начала собираться возле цветочного киоска. Две девахи за центнер в мешковатых фуфайках — туристки из Монреаля. У одной в руках бутылка колы, наверняка диетической, у другой — пластиковый стакан, вернее, стаканище с кофе. В ушах — наушники, за спиной — рюкзаки, размеру которых мог бы позавидовать среднестатистический питерский дачник. Девахи громко хихикали, каждая о чем-то своем. На них неодобрительно косилась пожилая пара типичных европейских пенсионеров: сухонькая старушка с тщательно уложенными в аккуратную прическу подсиненными волосами и ее спутник — лысый, важный, с заметным пивным животиком. Это были туристы из Бельгии. Не хватало француза — пятого и последнего члена экскурсионной группы.

Артём нацепил на шею бейджик и изобразил дежурную улыбку.

— Бонжюр, мадам! Бонжюр, месье!

Девахи с удивлением уставились на незнакомого парня. Да, в жизни он выглядел моложе своих двадцати семи лет, а футболка с Картманом из «Южного парка» и модные джинсы солидности не добавляли.

Бельгиец поднял брови и выразительно постучал по циферблату наручных часов, украшенному золотистой змейкой. «Роберто Кавалли» — слишком вычурную марку для пенсионера — Артём узнал издалека. За три года работы с состоятельными туристами, хочешь — не хочешь, а научишься разбираться.

— Когда мы отправляемся? — брюзгливо осведомился старик.

Дежурная улыбка на лице Артёма сменилась дежурным сожалением.

— Мы должны дождаться нашего пятого гостя. А пока можем обсудить любую интересующую вас тему. Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, — сказал он по-французски.

— Вы плохо следите за зданиями в центре города, — придирчивый взгляд бельгийца уперся в здание на противоположной стороне проспекта. — В Европе дома выглядят новее, хотя и построены раньше. Эти же послевоенная застройка?

Вот свезло, так свезло! Зануда и всезнайка под одним пиджаком. Такой тип всю экскурсию испортит, подумал Артём, но внешне своего недовольства никак не выказал.

— Здания дореволюционные, некоторые даже восемнадцатого века. Город по мере возможности реставрирует фасады, — примирительно заметил он.

— Хм… Я, конечно, понимаю ваше желание выдать желаемое за действительное, так сказать, приукрасить действительность, только со мной этот номер не пройдет.

Жена дернула всезнайку за рукав, но старикан уже закусил удила:

— Про восемнадцатый век можете рассказывать китайцам или своим соотечественникам из-за Урала. О том, что Петербург был полностью разрушен во время Второй мировой, знает любой мало-мальски образованный человек!

— Скажите, какой бы вы посоветовали привезти типично петербургский сувенир? — попыталась перевести разговор жена бельгийца.

— Фарфор Императорского завода, атрибутика «Зенита», иллюстрированный альбом «Эрмитажа»… — начал загибать пальцы Артем, наблюдая, как на другой стороне Лиговского проспекта остановилось такси.

Из машины выскочил темноволосый курчавый живчик, закинул на плечо сумку-планшет и рысью припустил к пешеходному переходу. Полы расстегнутого светло-коричневого пиджачка разлетались на бегу. Не дожидаясь зеленого сигнала, мужчина смело бросился на проезжую часть.

— Думаю, это наш Морис, — Артём показал на спешащего к ним невысокого брюнета.

А тот легко перемахнул через Лиговку, удостоившись всего лишь пары гудков и одного крика: «Мужик, ты офигел!», и быстрым шагом направился к цветочному киоску. На его подвижном носатом лице блуждала застенчивая улыбка. Артем слегка напрягся — от подобных д’артаньянов жди беды. Ну и группа подобралась сегодня!

Поравнявшись с киоском, француз молитвенно сложил руки:

— Простите, простите, простите!

Из застенчивой улыбка превратилась в обезоруживающую. Причем настолько, что даже бельгиец, уже открывший рот для отповеди, молча задвинул челюсть на место.

Группа была в сборе и жаждала впечатлений.

Артем повел их по Лиговке. Обычно он начинал рассказ с общей обстановки в городе в начале прошлого века.

Полицейская статистика того времени выглядела совсем плачевно. За год в полицию доставлялся каждый шестой житель столицы, хотя среди этой армии нарушителей закоренелых злодеев встречалось не так уж и много. В основном люди задерживались за мелкие правонарушения, однако тяжких преступлений с каждым годом становилось все больше. За первые десять лет двадцатого века количество убийств выросло вдвое по сравнению с последним десятилетием века предыдущего, самоубийства — страшный грех по тем временам — стали встречаться вчетверо чаще. География зла имела свои четко очерченные городские оазисы, одним из которых являлась Лиговка.

В полицейском отношении Петербург был разделен на двенадцать частей…

— Как знаков зодиака, — вставила деваха из Канады, с шумов втянув в себя давно остывший кофе.

— Да, как знаков зодиака, — подтвердил Артем.

— Забавно, — прищурился француз. — И что, прослеживалась параллель?

— Не совсем. Точного соответствия знак зодиака — район города не существует, хотя попыток составить астрологическую карту Петербурга было множество. Слишком субъективные критерии. Конечно, с некоторой долей уверенности можно сказать, что район Петропавловской крепости соответствовал знаку Рака, это истоки, начало города. Аристократическая Адмиралтейская часть — парадный фасад Петербурга — Лев. Злачная Спасская часть, где совершалась треть городских преступлений, — Скорпион. Но я бы не стал проводить точные соответствия. Однако мы отвлеклись от нашей сегодняшней темы. Подытожив вступление, можно сказать, что Петербург на стыке девятнадцатого и двадцатого веков являлся криминальной столицей России.

— А сейчас? — живо спросил француз.

— Сейчас? — Артём повернулся к нему. — Сейчас Петербург — культурный, цивилизованный, европейский город. Ничего подобного массовой преступности, наводнившей город сто лет назад, сейчас нет и быть не может.

Группа поравнялась с пятиэтажным желто-охристым зданием. Это был первый адрес в сегодняшней экскурсии. В начале 1920-х годов здесь располагалась самая известная в городе «малина» — притон-убежище банды Ивана Белки, одной из самых свирепых и опасных в Петрограде того времени. Главарь считался королем преступного мира, а его шайка держала в ужасе всю столицу. Выдавая себя за сотрудников ЧК, пришедших с обыском, бандиты вламывались в квартиры, убивали и грабили жильцов. В лучшем случае после такого визита ограбленные получали расписку: «…ивица в комнату… на Горохувую дом 2, к таварищу…» (на Гороховой тогда находился штаб ЧК), в худшем — свидетелей убивали. Ликвидировал банду молодой следователь Иван Бодунов. Он сначала выследил бандитов, а затем организовал штурм дома, где проходила сходка. В результате страшной перестрелки Белка, две его боевые подруги и два десятка бандитов погибли, остальные были отданы под суд и расстреляны.

Артём провел туристов сначала во двор дома, а затем и на чердак — была договоренность с владельцем квартиры, из которой был прямой выход. Темнота, разгоняемая тусклой лампой, свисающей с потолка на крученом шнуре, мощные деревянные перекрытия, плохо обструганные доски на полу, круглый дубовый стол, старинные кресла с вытертым бархатом и вензелями впечатлили туристов. Они ловили каждое слово Артёма, представляя бандитов, делящих награбленное золото на огромным столе, во главе которого в кресле по-хозяйски развалился сам Иван Белка.

Продвигаясь от одного здания к другому в сторону Сенной площади, Артём рассказывал о притонах, публичных домах, убийствах, бандитских налетах. Последним, завершающим аккордом экскурсии стала «Вяземская лавра» — целый район, разделенный закоулками и проходными дворами за Сенной. Глядя на чистенькие, аккуратные фасады Московского проспекта с трудом верилось, что когда-то здесь было «дно» Петербурга — ночлежки, притоны, бордели самого низкого пошиба.

Три часа, отведенные на экскурсию, прошли быстро. Пожелав туристам приятного отдыха, Артём уже готовился распрощаться с ними. Девахи сразу же рванули в только что открывшийся «Макдональдс», пенсионеры, скупо поблагодарив, неспешно двинулись в сторону Адмиралтейства, а француз явно не торопился расставаться. Он подождал, когда все разойдутся, и предложил выпить кофе.

— У меня к вам деловое предложение.

Очередная обезоруживающая улыбка, и Артёму ничего не оставалось, как скупо кивнуть в ответ. Надежды подремать днем, как он обычно делал в дни утренних экскурсий, стремительно приближались к нулю.

Выцепив взглядом только что открывшийся ресторанчик, Морис подхватил Артёма под руку и, словно старого приятеля, энергично потащил через площадь к столикам. Сделав заказ, он вдруг посерьезнел. Вместо напористого д’Артаньяна перед Артёмом оказался неторопливый и осторожный Атос.

Француз не спешил. Дождался, когда официант расставит на столе чашки, буркнул стандартное «мерси» и задумался. К кофе он не притронулся. Зато Артём потянулся к чашке и с наслаждением втянул кофейный аромат. Раз уж поспать не удастся, то хороший кофе сейчас — самое то.

— Я журналист, — Морис поднял глаза над чашкой.

Он покопался в своей сумке и выложил на стол книгу в глянцевом переплете, перевернув ее обратной стороной обложки наверх. С фотографии на Артёма смотрел Морис, ниже по-французски значилось «Морис Дальбан, журналист, историк, писатель». На фото он выглядел чуть моложе и чуть растрёпаннее.

— Пишу нон-фикшн, в основном ищу параллели между современным миром и прошлым — политика, искусство, нравы, криминал. Сейчас собираю материалы о криминальном Париже начала двадцатого века и об одном из своих предков в частности. Он был известным и довольно успешным детективом. Недавно мне в руки попали записки бывшего заместителя начальника криминальной полиции Петрограда. После революции этот несчастный человек оказался в Париже и помогал в расследованиях моему прадеду.

Морис вновь зарылся в свою сумку, и на стол рядом с книгой легла тетрадь в кожаном переплете с потертыми углами.

— Я хочу, чтобы вы перевели для меня эти записи.

Артём взглядом попросил разрешения и, получив кивок, отогнул язычок замка. Пожелтевшие от времени страницы, плотно исписанные торопливым размашистым почерком, вполне читаемым, к счастью.

— В Париже закончились знающие русский язык? — усмехнулся он.

Дальбан поморщился.

— Можно и так сказать. Закончились способные перевести адекватно. Потомки иммигрантов давно стали французами и забыли родной язык, а нынешние приезжие не разбираются в реалиях столетней давности. Фраза «на ее плечи была накинута ротонда» вводит их в ступор, потому что для них ротонда — архитектурное сооружение. Впрочем, большинство не знают и этого. Тут нужен историк, вернее, даже не столько историк, сколько краевед вроде вас. Вы чувствуете себя как рыба в воде в той эпохе — я сегодня убедился в этом — и отлично знаете французский язык. Откуда, кстати?

— Бабушка преподавала французский.

— А история города?

Артём пожал плечами.

— От деда. Он увлекался и вот — втянул.

— Вот видите, лучше вас мне никого не найти! У меня уже была одна неудачная попытка с переводом несколько месяцев назад в Париже. До сих пор от девушки не получил ни строчки.

Француз в очередной раз простодушно улыбнулся, а затем, посерьезнев, назвал сумму. Вполне достаточную для того, чтобы Артём вновь потянулся к тетради.

— Сроки?

— Я не тороплю, смотрите сами, как пойдет. Неделю, а то и больше, я точно пробуду в Петербурге, я остановился в «Кемпински» на Мойке. Если возникнут трудности с текстом, можете просто наговорить на диктофон.

Легко сказать — просто наговорить…

— Ладно. Попробую.

— Отлично! Замечательно! — расцвел француз.

— Не жалко отдавать? — Артём показал глазами на лежащую на столе тетрадь.

— Жалко.

Морис убрал тетрадь в сумку, а вместо нее достал современную пластиковую папку.

— Я сделал копию, — пояснил он.

Артём поднялся, собираясь уходить. На лице француза промелькнула едва заметная улыбка, но глаза смотрели жестко, испытующе.

— Значит, говорите, никаких странных смертей и тайн в Петербурге нет? Все осталось в прошлом?

К чему он клонит? Не просто же так спрашивает во второй раз… Впрочем, какая разница.

Артём распрощался с журналистом, сунул папку подмышку и побрел к своему дому.

В здании на набережной Фонтанки он занимал две комнаты, или, как теперь принято говорить, студии. В одной комнате жил сам, другую использовал для встреч и визитов. Комнаты ему достались от бабушки — коренной петербурженки. Еще во время учебы в Университете он частенько оставался ночевать у нее — жаль было тратить время на поездки до Гражданки, где обосновались родители, а после смерти бабушки окончательно перебрался на Фонтанку.

Диплом историка открывал перед ним не так уж много перспектив. Еще во время учебы в Университете он понял: просиживать штаны в архиве или заниматься преподаванием не для него. А проучившись год в аспирантуре, махнул рукой и на науку. К этому времени Артём окончательно определился: он хочет быть вольной птицей. Решать самому, чем заниматься, и работать столько, сколько хочется. Тут и пригодилось отличное знание города. Посмотрев, что предлагают турфирмы, он быстренько придумал несколько нестандартных экскурсий с красивыми названиями и разместил объявления на сайтах, предлагающих услуги иностранным туристам. Цену поставил высокую, тем самым сразу заявив уровень. Нельзя сказать, что клиенты стояли в очередь, но и простоя не было. Весной и летом работы было много, зимой — меньше, но он сам регулировал свою загрузку в зависимости от настроения. Иногда, в основном осенью, когда в Питере шли затяжные дожди, на него наваливалась хандра, и тогда он валялся на тахте днями напролет. Родители такой образ жизни не понимали. Особенно душной была мамина забота с частными и навязчиво-долгими телефонными звонками.

Родители не раз предлагали Артёму продать обе комнаты, купив на вырученные деньги квартиру в новостройке, но он каждый раз отказывался. Плотно стоящие ряды однотипных коробок где-нибудь в Мурино или на Парнасе его совсем не привлекали. У дома, как и человека, должна быть индивидуальность — характер, история, судьба, не говоря уже о внешности. У здания на Фонтанке все это было. Редкого для Петербурга светло-золотистого оттенка, украшенный рустом и полуколоннами, дом помнил двух последних царей и смуту революции, вместе с ленинградцами пережил блокаду, каким-то чудом устояв под обстрелами. До революции в нем жили семьи предпринимателей, чиновников, инженеров. На втором этаже принимал больных модный в те годы доктор. Затем в квартирах появились совсем другие лица, да и сами квартиры изменились, превратившись в огромные питерские коммуналки.

За годы советской власти дом обветшал, облупился фасадом, а затем на него положили глаз нынешние дерзкие и эффективные риэлтеры. Включили в какую-то программу, пробили капитальный ремонт от фундамента до крыши и занялись расселением коммуналок. Постепенно, этаж за этажом, квартира за квартирой, дом превращался в нечто среднее между офисным зданием и апарт-отелем. Вскоре из старых жильцов в квартире остался только Артём, остальные комнаты были выкуплены «эффективными». Но как ни склоняли его родители и риэлтеры к продаже комнат, он не соглашался. Более того, доплатил «эффективным» за ремонт и стал обладателем двух полноценных студий в историческом центре, что для одинокого молодого человека было чрезмерной роскошью.

Для жизни Артём купил тахту и зеркальный шкаф-купе во всю стену, «раздвигающий пространство», обзавелся маленькой кухонкой с барной стойкой вместо стола. Возник вопрос, что делать с бабушкиной мебелью. Себе — не нужно, отдать-продать — жалко. Да и неправильно — получается, вроде как продаешь память. Впрочем, сомнениями он мучился недолго, уже вскоре его необычное хобби потребовало офиса или кабинета.

Астрологией он увлекся еще на третьем курсе. Началось все банально — с желания развенчать шарлатанов. Тогда они втроем — Артём, Гарик с мат-меха и Кирилл с астрономического — организовали сначала страничку ВКонтакте, а затем блог. Гарик, раздобыв базы данных жителей города, доказывал, что никакой связи между данными гороскопа и жизненными событиями не существует. Кирилл упирал на физические законы — если Луна еще могла оказывать воздействия на живых существ в силу своей близости к Земле, то планеты и тем более звезды, удаленные на десятки и сотни световых лет, точно были не при делах. А Артём просто интересовался всем подряд, без какой бы то ни было системы. Вскоре он с удивлением заметил, что астрология работает. Нет, он вполне доверял Гарику, не нашедшему никаких зацепок, только почему-то получалось, что астрология, пасующая на больших массивах, давала отличный результат, стоило начать рассматривать гороскоп конкретного человека.

— Ты подгоняешь данные под результат, — пытался возражать Гарик. — Ты знаешь, что Пушкин стрелялся в тридцать семь лет, и находишь этому подтверждение в его гороскопе. А надо бы наоборот — сначала «увидеть» события жизни в гороскопе, а потом найти им подтверждение.

Это оказалось совсем непросто. События путались. Одни и те же параметры гороскопа давали совершенно разные проявления — рождение ребенка проходило под теми же аспектами, что и издание романа, развод ничем не отличался от расторжения делового партнерства, а спрогнозированная болезнь в реальности оборачивалась финансовыми потерями. Но постепенно Артём научился «читать» гороскоп. Только объяснить, как он это делает, он не мог. «Всего лишь интуиция и чуточка шаманства», — фыркал Гарик. А, может, звезды привыкли к Артёму и начали разговаривать?

Кирюха вскоре потерял интерес к блогу и с головой ушел в науку, Гарик продержался дольше, но его разоблачительные статьи вызывали шквал негативных комментариев. Зато заметки Артёма шли на ура.

Как-то незаметно блог начал приводить к Артёму клиентов. Поначалу лишь друзья просили помочь в «вопросе жизни и смерти», да знакомые девчонки интересовались совместимостью с «тем, единственным». Потом начали обращаться знакомые друзей, а затем подтянулись и вовсе незнакомые люди. Вот тут-то и понадобился офис. Друзей он мог принять на кухне, открыв пару бутылок пива, а как быть с посторонними?

Бабушкина мебель тоже пришлась кстати. Старинный буфет из мореного дуба был превращен в солидный книжный шкаф, на массивном столе появился рабочий компьютер с маленьким принтером, обтянутое кожей старинное кресло придало рабочему кабинету солидность, а его хозяину весомость. Оказавшись в кабинете впервые, посетители с уважением поглядывали по сторонам — ведь перед ними был не выскочка с мебелью из «Икеи», а солидный человек, с корнями.

Сегодня также ожидался клиент. Вернее, клиентка. Как откажешь, если девушка пишет, что ее хотят убить?

Артём поднялся к себе на третий этаж и открыл дверь, ведущую на личную половину. Бросил на тахту папку с воспоминаниями петроградского сыщика и отправился в душ. Затем проинспектировал кухонные шкафчики на предмет чего-нибудь съедобного, но кроме пельменей в морозилке ничего не нашел. Выбор, как всегда, был не ахти — «Классические» или «Фирменные». Зажмурившись, он решил довериться случаю — протянул руку и нащупал пакет. На этот раз повезло «Фирменным», но не повезло ему — пельмени оказались невкусными. Зато свежезаваренный «Дарджилинг», как и всегда, был на высоте. До прихода клиентки еще оставалось немного времени, которые можно было провести и Артём улегся на тахту. Спину кольнул острый пластиковый угол. Он совсем забыл про папку! «Намекаешь, что нужно тебя прочесть? Ладно, так и поступим».

Почерк беглый, разгонистый, с сильным наклоном, как будто пишущий куда-то торопился. Буквы мелкие, редкие, словно бисер, нанизанный на нитку.

Перевод подождет. Главное — каракули читаемы.

Артём потянулся и посмотрел на часы. Пора перебираться на рабочую половину. Он надел чистую футболку, пригладил волосы и открыл дверь, соединяющую комнаты. Включил компьютер и загрузил программу. Экран отозвался характерным рисунком — кружком, исчерченным красными и черными линиями. Голубая кайма вокруг кружка пестрела значками планет. К приему клиента готов.

Через открытое окно с французским балконом доносился городской шум. Пара средних лет, сверяясь с картой на экране смартфона, неспешно брела в сторону Невского, глазея по сторонам. Туристы. Навстречу им попалась женщина с коляской. Мужчина с пакетом «Дикси» торопливой походкой скрылся под аркой соседнего дома. Никто из них не нуждался в услугах астролога. Зато одна из двух спорящих на набережной блондинок вполне могла оказаться его клиенткой. Та, что поярче и потемпераментнее, увещевала вторую, более спокойную и нерешительную. Она хватала подругу за плечо, что-то доказывала, энергично жестикулируя, пыталась заглянуть в глаза, когда та отворачивалась. Наконец, девушке это надоело. Она недовольно фыркнула, махнула рукой и бодрым шагом направилась к пешеходному переходу.

Похоже, ко мне спешит, хмыкнул Артём.

Оставшаяся девушка облокотилась о гранитный парапет, подставив лицо солнцу. Артём невольно залюбовался. Тонкие черты лица, выгоревшая прядь у виска. Простая белая рубашка с закатанными по локоть рукавами оттеняла светлый северный загар. Красавицей незнакомку, пожалуй, назвать было нельзя, но в ней чувствовались трогательное, ранимое очарование и естественность — большая редкость в эпоху пластики и силикона. Глядя на нее, хотелось расправить плечи и загородить собой от всех невзгод мира.

Он оказался прав — вскоре раздался звонок в дверь.

— Добрый день, — поздоровался Артём, пропуская девушку. — Вы Ольга?

Та энергично кивнула, смело шагнув внутрь. По всей видимости, она была из тех людей, кто в любой обстановке чувствует себя как дома — никакой неловкости. Расположилась на старом бабушкином диване, закинула ногу на ногу и, окинув взглядом комнату, подвела итог:

— А неплохо!

Посетительница продолжала без стеснения разглядывать обстановку.

— Кто-то известный? — спросила она, остановив взгляд на картине.

Морской пейзаж достался Артёму от деда — тот был дружен с художником.

— Не совсем, но имеет шансы таким стать лет эдак через пятьдесят, — буркнул он, усаживаясь в кресло. — Давайте все же ближе к делу. Вы написали, что вас беспокоит конкретная проблема.

— Угу, — кивнула клиентка. — Мне кажется, меня хотели убить, столкнуть под поезд. Хотелось бы знать, стоит ли бояться за свою жизнь и кто на меня имеет зуб. И если стоит бояться, то как избежать проблем.

Она переменила ногу и уставилась на Артёма. Густо подведенные черным глаза смотрели оценивающе и заинтересованно, на ярких губах играла слегка вызывающая улыбка. И никакого испуга на лице.

Программа вывела на экран построенный гороскоп — дату и время рождения девушка назвала вчера в письме. Только еще вчера, изучая гороскоп, у Артёма сложился совершенно другой образ, и девушка, которая сейчас сидела в кресле, на него совершенно не походила. У сегодняшней «Ольги» явно преобладала стихия воздуха и огня, а в гороскопе большинство планет были распределены между водой и огнем с добавлением щепотки земли.

Артём назвал дату.

— Что происходило в вашей жизни в этот период?

— М-м-м? — клиентка вопросительно выгнула аккуратно прорисованную бровь. Судя по всему, она подсчитывала, сколько ей тогда было лет. — Да вроде ничего особого не припоминаю…

Еще одна дата, тремя годами позже.

— А здесь?

— О, это просто! Переехала в Питер и поступила в институт. Хотя нет… Это было на год позже…

Артём поднялся и подошел к окну. Подруга лже-клиентки — он уже не сомневался, что у него в кресле сидит кто угодно, но не Ольга — все еще была на набережной. Она медленно прогуливалась вдоль парапета, поглаживая гранит и провожая взглядом речные трамвайчики. «А вот эта девушка вполне могла быть обладательницей гороскопа», — пришла неожиданная мысль.

— Значит так, — спокойно сказал Артём, повернувшись к клиентке. — Пусть ваша подруга поднимается к нам, тогда и продолжим.

— Но…

— Или вы будете настаивать, что это ваш гороскоп?

Девушка вскочила. Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

Вновь небольшой спор на набережной, еще более энергичный и убедительный, чем первый, после чего в кресле сидела уже сама Ольга. Теперь, когда он мог хорошо рассмотреть ее, он был уверен, что перед ним обладательница гороскопа.

Серые глаза смотрели внимательно и настороженно. Длинные тонкие пальцы сцеплены в замок на коленях — посетительница явно нервничала.

— Да, это я вчера договорилась о встрече, Оля ничего не знала. А сегодня не захотела идти, вот и пришлось мне вместо нее. Кстати, меня Ириной зовут, — заявила подруга Ольги. Хотя сказанное можно было принять за извинение, тон был совсем другим, вызывающим. — А что еще оставалась? Ее ведь хотели убить!

— Так уж и убить? Тогда в полицию надо, а не гороскопы строить, — проворчал Артём и повернулся к Ольге: — Вам действительно угрожали?

— Теперь даже и не знаю, — голос девушки звучал тихо. — Поначалу мне казалось, что это так, но потом… Может, я все нафантазировала, и никто не собирался сталкивать меня с платформы? Была паника из-за сбежавших ондатр, все толкались, кричали… Нет, глупости все это…

— Глупости — не глупости, сейчас разберемся.

— Можешь сказать, что за тварь Ольке вредит? — Ирина по-простому перешла на «ты». — Олька ведь тихоня, у нее и врагов-то нет. Ни отвергнутых поклонников, ни профессиональных конфликтов, вообще ничего, мы вчера уже всех знакомых перебрали. И завистников нет. Кто будет завидовать безработной актёрке? Как же ту тварь должно корёжить, если она киллера подослала… Да и киллер какой-то странный — взял и вдруг передумал.

— Давайте все же сначала откорректируем гороскоп, — Артём прервал нескончаемую болтовню девушки. — Что все-таки случилось в августе одиннадцатого?

— Умер отец.

— А в Питер вы переехали в июне четырнадцатого? Правильно?

Ольга кивнула.

— Отлично.

Артём запустил программу транзитов и прогрессий и теперь смотрел, как по кругу двигаются планеты, прочерчивая красные и черные линии. Стоп. Он нахмурился. Увиденное ему не нравилось — слишком много напряженных аспектов Марса и Плутона. Девушке действительно грозила опасность. Но при этом ситуация выглядела так, что самого страшного можно было избежать. Никакой фатальной неотвратимости гороскоп не показывал, многое, если не все, зависело от действий самой Ольги и тех, кто окажется рядом с ней. Да и Белая Луна — ангел-хранитель человека — занимала сильную позицию. Но Белая Луна — не панацея от всех бед, это только шанс спастись, и им еще нужно суметь воспользоваться.

— Ну, что там?

Ирина вытягивала шею, норовя заглянуть на экран.

— По-моему опасность вполне реальна, — Артём тщательно подбирал слова. — Вам бы поберечься. Сейчас я попробую подобрать безопасное место. Вернее, совсем проблем избежать не удастся, но можно перевести проблемы восьмого дома на какой-то другой — седьмой или, если получится, даже шестой. Это можно сделать, уехав на время из города. Восьмой дом связан с угрозой жизни и здоровья, именно по нему сейчас проходит негативный транзит Марса. Шестой — работа, седьмой — брак. Нужно только подобрать правильные географические координаты.

Он вопросительно посмотрел на девушек.

— Звучит как какая-то тарабарщина, но я за, — решительно тряхнула головой Ирина. — Олька не замужем, работы тоже нет, так что подбирай.

В комнате надолго повисла тишина.

— Вот. Кипр и Анталия вполне подойдут.

— Не подойдут, — очнувшись, заупрямилась Ольга. До этого момента она сидела, задумавшись, лишь изредка крутила простенькое колечко с синим камушком на безымянном пальце. — Денег нет, загранпаспорт просрочен. И вообще я никуда не собираюсь.

— Но тогда хотя бы уезжайте из Питера, куда-нибудь за город, измените свои привычки. И никаких людных мест — вокзалов, площадей, стадионов, концертов. Неделю как минимум. Что такое?…

Ольга энергично помотала головой.

— Не получится. Мне сегодня выступать на Дворцовой. Я с таким трудом нашла подработку, а теперь все бросить? Чтобы больше меня никуда не взяли? И переехать мне некуда.

— Ой, действительно, у тебя же сегодня вечером представление на Дворцовой, — всполошилась Ирина.

— На Дворцовую вечером точно не стоит, — поддержал Артём.

Ольга вновь покачала головой.

— Если не хотите слушать советы, зачем было приходить?

Артём поднялся и подошел к окну. Он чувствовал досаду — не удалось ему убедить Ольгу, что положение серьезно. А в том, что оно серьезно, он не сомневался.

Звонок мобильного не разбудил его, Брагин давно не спал, просто лежал с открытыми глазами, думая, чем бы занять сегодняшний день. Уже больше месяца на пенсии, а привычка просыпаться в одно и то же время никуда не делась. Солнечный свет от неплотно сходящихся портьер прочертил на паркете косую линию. Каждое утро весь последний месяц он наблюдал за этим солнечным зайчиком и теперь безошибочно мог назвать время. Сейчас было начало восьмого. Он протянул руку и нащупал на тумбочке вибрирующий аппарат.

— Слушаю.

— Подъем, Сергеич, — голос участкового в трубке прерывался шумом просыпающегося мегаполиса. — Ты просил позвонить, если что случится. Вот, случилось.

— Когда?

— Похоже, ночью. Давай быстрее, может, успеешь до приезда следователя.

— А кто у нас следователь?

Участковый назвал фамилию.

— Кравченко? Не знаю такого.

— Из молодых, да ранних. Эффективно-дефективных. Пришел сразу после твоей отставки.

Брагин поморщился — не любил, когда ему напоминали об отставке. Сейчас он уже жалел, что пошел на принцип. Уступил бы, как ему советовали, — может, и работал бы до сих пор в Следкоме. И сегодняшнее дело было бы его, и не этого эффективного. Но нет, уперся как осёл: «Если закроете дело, уволюсь». Глупо, по-мальчишески вышло, совсем несолидно для подполковника за пятьдесят. Дело тогда закрыли, а ему сказали: «Незаменимых нет. Сам виноват». Потом, при закрытых дверях, кулуарно, начальство сетовало: «Вот зачем ты так, Сергеич? Зачем на принцип? Ты же нам не оставил другого выхода. Дело резонансное, результат нужен был быстро. Что тебе мешало расследовать потихоньку? А уж если бы оказался прав, привел убедительные доказательства, вернули бы дело на доследование, какие проблемы?»

Да, много он совершал глупостей, и эта была из самых-самых. Только он и тогда был уверен в своей правоте, и потом, когда нашли второй труп, — аккурат на следующий день после его увольнения. Он тогда вновь попытался поговорить с начальством — убедить объединить дела, да только его вежливо выпроводили: «Ушел на пенсию? Вот и отдыхай, без тебя разберемся». А теперь, получается, уже третье тело… Так что же он сидит?

Брагин засуетился. Тапочек как всегда не было… К черту тапочки! Босыми ногами он зашлепал по паркету. Наскоро умылся, пригладил редеющие на макушке волосы. Кофе?.. Нет времени. Брюки и свежая рубашка, приготовленные с вечера по заведенной издавна привычке висели на створке шкафа — так быстрее. Он завертелся в поисках пиджака. И только когда обнаружил его на вешалке в шкафу, сообразил, что уже месяц не одевал его. Это когда каждый день ходишь на службу в Следственный комитет, без пиджака никак, а когда в ближайшую «Пятерочку», да просто прогуляться — то и обычная рубашка сойдет. Без галстука. Он схватил со стола телефон и ключи от старенькой «шевроле», и, ругая себя за медлительность, бросился к двери.

И все-таки опоздал…

Александровский сад выглядел по-утреннему безлюдным, лишь возле одной скамейки собралась делегация. Светлые рубашки полицейских были заметны издалека. Рядом с ними опирался на метлу дворник в ярко-оранжевой жилетке до колен. Полицейский постарше, заметив Брагина, кивнул, а затем извиняющее развел руками, качнув подбородком в сторону стоящего поодаль молодого человека в сером костюме, наговаривающего что-то на диктофон. Дескать, я предупреждал, чтобы поторопился.

— Здорово, Васильич. Где? — запыхавшись, спросил Брагин, подходя к пожилому участковому.

— Ты про что? Знак на фонтане, а труп на скамейке, — хмыкнул участковый.

Брагин оглянулся. На гранитной чаше фонтана чья-то варварская рука оставила смайлик необычной формы. И этот смайлик нагло ухмылялся прямо в лицо мертвой. Старинное платье с пышной юбкой и открытыми плечами. Руки в длинных шелковых перчатках сложены на коленях. Голова с громоздким белым париком, украшенным стразами, склонена вниз. Поза спокойная, словно барышня времен императрицы Екатерины уселась на скамейку передохнуть и неожиданно задремала.

— Почему она так странно одета?

— Вечером на Дворцовой представление было. Устраивают в угоду иностранцам, всё белые ночи отмечают, никак не наотмечаются, — проворчал участковый.

— Когда обнаружили труп?

— Да вот когда я тебе звонил, примерно тогда и обнаружили. Смотри сам: дворник вышел на работу в семь, а она тут — сидит, ручки сложила. Он меня сразу и набрал. Я сначала хотел молодого отправить, — участковый кивнул на своего напарника, — но потом решил сам посмотреть. Минут через десять я уже был у фонтана, сразу тебе и позвонил. Позвать дворника?

— Потом.

Брагин окинул сидящую на скамейке фигурку жадным взглядом, натянул перчатки и, внимательно глядя под ноги, направился к девушке. Аккуратно прикоснулся к ее плечу. Была у него такая фишка — начиная расследование, непременно дотронуться до покойника. Вроде как поздороваться.

— Почему здесь посторонние? Немедленно покиньте площадку! — раздался за спиной окрик.

С лицом, не предвещавшим ничего хорошего, к Брагину направлялся молодой и «эффективный» следователь.

— Какой же это посторонний, товарищ капитан, — вступился за старого знакомого полицейский. — Это же Викентий Сергеевич, он в Следкоме еще тогда работал, когда…

Участковый проглотил конец фразы, не договорив, — не стоило конфликтовать с тем, кто здесь главный.

Красивое лицо следователя исказила гримаса недовольства.

— Если вы не в состоянии обеспечить порядок, я буду вынужден доложить о препятствии следствию, — отчеканил он.

— Сергеич, ты… пожалуйста, — в голосе участкового слышались просительные нотки.

Брагин с неохотой отошел в сторону.

Увидеть удалось немного. Поза расслабленная, девушка как будто заснула. Рядом на скамейке шприц. На открытых частях тела — шее, руках, груди — никаких следов насилия, значит, она не сопротивлялась. Выражение лица спокойное, даже сквозь толстый слой грима это было заметно. Получается, она сама спокойно пришла сюда с Дворцовой, сделала себе укол, отложила шприц и отдала Богу душу. Самоубийство, намеренное или случайное. Именно такая картина возникала перед глазами. И именно таким хотел представить дело убийца. Да, убийца, потому что пришла она сюда, к фонтану, не одна. Ее привел убийца. Брагин был уверен в этом, потому что убийца оставил знак.

Значит, он привел ее сюда. Усадил на скамейку и… Да, что «и»? Кстати, когда они пришли? Наверняка, когда представление закончилось. А когда представление закончилось, около фонтана наверняка еще были люди. Лето, отличная погода, зачем расходиться? Вон, банки пивные на газоне, обертки, фантики. И никто не заметил, что девушка мертва? Хотя могли и не заметить. Хоть и белые ночи, но все-таки уже темновато. А, может, они сидели рядышком на скамейке до тех пор, пока сад не опустел? Зачем же она с ним столько времени сидела? Или это был ее знакомый? Или втерся в доверие так, что она ничего не заподозрила? Пока что одни вопросы без ответов.

Брагин отошел к томившемуся бездельем дворнику. Тот щурил на солнце и без того узкие глаза, с тоской поглядывая на мусор на газонах.

— Это надолго, — сказал Брагин, протягивая мужчине початую пачку сигарет.

От сигарет дворник отказался, и Брагин убрал пачку в карман. Врачи давно намекали, что пора завязывать. «Сердце у вас одно, второе не вырастет», — говорили ему. Врачам он доверял и старался слушаться. Курил лишь в таких вот случаях, как сегодня, когда нужно было расположить к себе свидетеля. А это вроде и не курение, а профессиональная необходимость.

— Когда же убирать-то? Начальство придет, а у меня тут мусор. Премия тю-тю, — жалобно проблеял дворник.

— А ты начальство к участковому посылай или еще дальше — к следователю, капитану Кравченко. Вон он со смартфоном стоит, красивый такой, — хмыкнул Брагин. — Скажи, следователь ни в какую не разрешал метлой трудиться, велел при нем стоять по стойке смирно. И при этом строго так сказал: если будут лишать премии, звони сразу в прокуратуру или лично ему.

— А он точно такое говорил? — с сомнением спросил дворник.

— Точно-точно, не сомневайся. Ты лучше расскажи, что утром было. Необычного ничего не заметил?

Надежда была слабенькая, ничтожная, и, конечно же, не оправдалась. Ничего странного дворник не видел. Обычное субботнее утро, ничем не отличающееся от других таких же, разве что презервативы на ветках висят, да все кусты вокруг фонтана загажены.

— И часто на Дворцовой такие представления?

— Часто. Летом почти каждые выходные. Я ходил. Танцы, красиво. Музыка красивая. Потом плохо. Пьют, дерутся, наркотики.

— Вчера тоже ходил?

— Нет, вчера нет. Больше не интересно.

Брагин посмотрел на часы и подошел к участковому, перебравшемуся в тенек поближе к деревьям.

— Хоть Питер и северный город, а летом в нем жарко, — пробормотал Васильич, промокая платком вспотевшее лицо.

— Что-то трупологи задерживаются, — заметил Брагин, оглядываясь.

— Да, должны уже быть здесь, — подтвердил участковый, обмахиваясь папкой с протоколами, но вдруг сделал испуганное лицо и отскочил в сторону.

— Шайтан!

Кусты сирени заколыхались, затрещали сломанные ветки и из зелени выглянуло круглое очкастое лицо. Затем из раздвинувшихся кустов навстречу Брагину шагнул большой, грузный, но довольно подвижный мужчина лет пятидесяти с чемоданчиком в руках.

— Тьфу ты! — выругался участковый. — Так ведь и заикой стать можно. Фишман, ты когда-нибудь научишься по-человечески появляться?

Судмедэксперт, по своему обыкновению срезавший путь по газонам, удивленно уставился на Брагина. Улыбка стала еще шире.

— Сергеич, здорово, старый! Вернулся, значит? Сейчас в лучшем виде оприходуем твой труп!

— Это не мой труп, — хмыкнул Брагин, пожимая протянутую руку.

— Я в том смысле, что дело твое в лучшем виде…

— И дело не мое, — перебил его Брагин, — а вот того молодого человека со смартфоном.

— А ты, значит, энтузиаст-тимуровец Не-Могу-Спать-Когда-Другие-Работают?

— Можно и так сказать.

— Не сидится на пенсии? Или, думаешь, это как-то связано… — уже серьезнее спросил Фишман.

— Вот ты мне и скажешь, связано или нет.

Брагин подхватил судмедэксперта под руку и потянул к нарисованному на фонтане смайлику.

— Михаил Натанович, — послышалось сзади укоризненное. — Я вас жду-жду, а вы со старыми знакомыми беседуете.

Кравченко возмущенно постукивал пальцем по экрану смартфона.

Фишман не стал спорить, молча накинул одноразовый халат и поманил за собой Брагина несмотря на протесты следователя.

— Идем-идем, все равно потом придется тебе заново рассказывать.

Спустя полчаса судмедэксперт разрешил унести тело. Предварительные выводы были довольно скромными. Ни документов, ни телефона, ни каких-либо других вещей, по которым можно было опознать девушку, у нее не нашлось. Единственная зацепка — бирка на платье, из которой следовало, что оно принадлежало ООО «Карнавал-студия». Смерть наступила от полуночи до двух ночи, точнее Фишман обещал сказать после вскрытия. Следов насилия на открытых частях тела не заметно, ни ссадин, ни гематом. На локтевом сгибе левой руки след от укола. Сама ли она его сделала или кто помог, до вскрытия судмедэксперт сказать затруднялся, как и о том, какое вещество содержится в шприце.

— Основная версия — самоубийство, — заявил Кравченко, дослушав доклад. — Ее и будем придерживаться. А домыслы насчет убийства — из области фантастики.

Он повернулся к Фишману:

— Сегодня успеете с заключением?

— Надеюсь, — вздохнул судмедэксперт. — Мне затягивать никакого резона нет, у меня завтра выходной.

— Отлично. Значит, завтра можно закрыть дело.

— А граффити?

— А что граффити? Каждую писульку прикажете прикладывать к делу? В моем детстве все стены в городе были исписаны «Цой жив». И что? Жив?

Повернувшись к топтавшимся неподалеку санитарам, он крикнул:

— Можете забирать тело.

— Ничего себе, — удивленно протянул Фишман, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Кравченко. — Теперь так принято?

Брагин грустно улыбнулся.

— Ты действительно уверен, что это серия? — спросил его судмеэксперт.

— Да.

— Отдам криминалистам фото смайлика и соскоб краски. Скажу, что для тебя. Пусть поднимут результаты предыдущих дел и сравнят. Посмотрим, что скажут. Подъезжай ко мне часиков в девять, думаю, управимся.

Брагин сел на освободившуюся скамейку. Светило солнце, чирикали пронырливые воробьи. Мимо неспешно прогуливались люди. В сторону Исаакиевского собора покатили громыхающий лоток с мороженым. Ничто не говорило о том, что вчера здесь было совершено преступление. Разве что смайлик на сером граните нахально усмехался бывшему следователю в лицо.

Когда стрелки часов показали начало одиннадцатого, телефон «Карнавал-студии» наконец-то ответил.

«Карнавал» оказался конторой, организующей театрализованные праздники и предоставляющей в аренду костюмы. Его офис-склад располагался неподалеку, где-то во дворах между набережной Мойки и Большой Конюшенной. Брагин поднялся, размял ноги и двинулся через Дворцовую к Мойке.

Ему повезло. Во-первых, потому что, несмотря на выходной, ему открыли дверь. А во-вторых, потому что за дверью оказалась женщина, которая занималась вчерашними костюмами.

— Да, одно платье не вернули, — сказала она, сверившись с журналом.

— И вы совсем не беспокоитесь?

— О чем?

— Ну… мало ли что могло произойти. Да и платье наверняка недешевое.

— А что могло произойти? — ответила она вопросом, посмотрев на Брагина поверх очков. — Каждый раз кто-то не возвращает. Загул — обычное дело летом. Познакомились, выпили, покурили, пошли спать. Когда любовно-наркотический угар прошел, явились с виноватой рожей. Обычно, раньше полудня не приходят.

— И что, всегда возвращают?

— Как же за паспортом-то не придти? Мы же им костюмы под залог даем.

— Голубое атласное платье, по вороту кружева. Рукава узкие до локтя, отороченные кружевами. На груди белый бант с брошью, лиф расшит жемчугом. Ничего не напоминает?

— Да, именно его и не вернули. А вы?..

— А я его сегодня утром видел на скамейке возле Адмиралтейства.

— Что оно там делает? — глупо спросила женщина.

— Сейчас уже ничего. Сейчас оно в морге у криминалистов. Там его и заберете.

— Ой…

Женщина в ужасе прикрыла рот рукой, и Брагин решил действовать, пока она не пришла в себя.

— Сейчас я просто перепишу паспортные данные девушки, сам паспорт у вас попозже заберет человек из Следкома.

Женщина была настолько ошеломлена, что больше ничего не спрашивала. Она ушла куда-то внутрь помещения, а когда вернулась, то держала в руках паспорт.

Ольга Владимировна Молчанова, 1994 года рождения, не замужем, проживающая по адресу… Брагин быстро переписал данные в блокнот. С фотографии на него смотрела миловидная большеглазая девушка с тонкими чертами лица.

— Вы давно ее знаете?

— Олю? Нет, не очень, месяца три она у нас работает. Хорошая девочка, внимательная, исполнительная. Правда, жаловались тут нее давеча из санатория — опоздала на детский утренник. Но, оказалось, железная дорога виновата — одну электричку отменили, а следующую пустили позже расписания. Закончила театральный год назад, а работы нет. У нас почти все такие, непристроенные. Но и те, кто в театрах, тоже, считай, не лучше. Разве это работа, когда раз в неделю на пять минут на сцену выходят? Вот и подвизаются у нас, да на «Ленфильме». А что случилось-то?

— Случилось. Вы ее вчера видели?

— Да, видела. Наверное… — голос женщины стал неуверенным. — Раз она платье брала, значит, видела.

— Ничего необычного не заметили?

— Ой, не помню. У нас вчера такая запарка была, в представлении много людей задействовано, только успевай поворачиваться.

— А где ее вещи?

— Пойдемте.

Ничего интересного Брагин не обнаружил. Джинсы, блузка, сумка. Смартфон запаролен отпечатком пальца. Кошелек с мелочью, помада, какие-то карты, то ли банковские, то ли магазинов, он в этом плохо разбирался. Пока он рылся в вещах, женщина за ним бдительно наблюдала, как будто он мог что-то украсть.

Брагин с сожалением отложил вещи.

— Она вчера одна пришла?

Женщина только развела руками.

— Не знаете, она ничего не употребляла?

— Наркоманы? Нет, с такими мы стараемся не связываться. Как только замечаем, сразу же расторгаем контракт. У нас ведь и детская анимация есть. Разве можно к детям наркоманов?

— Во сколько вчера представление закончилось?

— В десять. Как всегда. Но обычно ребята потом гуляют на площади, многие с ними фотографируются. В двенадцать, как правило, все расходятся… А что все-таки случилось?

В глазах женщины любопытство мешалось с испугом.

— Следователь все объяснит, — сказал Брагин, прощаясь. Больше ему здесь делать было нечего.

Через Дворцовую он направился к Адмиралтейскому проспекту, где была припаркована его «шевроле». Площадь заполнялась туристами. Многие фотографировались у Александровской колонны, кто-то пытался сторговаться с кучером кареты. Обвешанные рекламными плакатами сзади и спереди неприкаянно бродили продавцы экскурсий. Не исключено, что среди гуляющих по площади людей сейчас бродил и преступник, не отличаясь от обычных добропорядочных людей и наслаждаясь тем, что ему опять удалось переиграть легавых.

Сам не зная зачем, Брагин вернулся к Адмиралтейству. На той скамейке сидели люди. Смайлик уже еле проглядывал на сером граните фонтана — наверняка дворник постарался.

Брагин достал телефон и набрал участкового.

— Васильич, ты не мог бы разузнать, кто из ваших дежурил на Дворцовой вчера вечером и ночью? Вдруг, видели что.

— Сделаю, — пообещали на другом конце. — Только ребята сейчас отсыпаются. Я попозже позвоню.

— Конечно, пусть спят.

В разговоре возникла пауза, а потом участковый сказал:

— Бросил бы ты это дело. Хочешь доказать, что тогда был прав ты, а не они? Но даже если докажешь, все равно тебя не вернут. Место уже занято молодыми эффективными. Такие как мы, которым не все равно, больше не нужны.

— Спасибо за заботу, только я не вернусь, даже если позовут.

— А зачем тогда… — начал участковый, но Брагин закончил разговор.

«Действительно — зачем? Зачем я лезу в это дело? — думал он, направляясь к машине. — Из самолюбия? Из выработавшейся за четверть века привычки идти по следу? Или просто потому, что невмоготу сидеть в пустой квартире? Нет, все проще — на свободе бродит убийца, маньяк, и убивать он будет все чаще и чаще».

Дома он нашел страничку Ольги ВКонтакте. Обычная девчачья страничка с котиками, шмотками и косметикой, слегка разбавленная театрально-киношной жизнью. Однако была одна странность — девушка заходила сегодня утром. Впрочем, мало ли кто знал пароль. Лучшей подругой Ольги была помечена некая Ирина Ефремова. ВКонтакт она в последний раз заходила вчера днем. Брагин набрал номер девушки, но ему никто не ответил. Тогда он написал ей, попросив связаться.

Вскипятил чайник, заварил пакетик чая и попробовал дозвониться до Ирины еще раз. На этот раз телефон оказался выключен.

До поездки в морг оставалась уйма времени, и чтобы как-то убить его Брагин решил приготовить что-нибудь на обед. Кроме того, когда руки заняты, голова остается свободной и в нее могут прийти умные мысли.

Однако в холодильнике кроме куска лосося нашелся лишь засохший пармезан и упаковка сливок для кофе. Брагин с удивлением повертел сливки. Откуда они тут взялись? Он не помнил, чтобы покупал их, кофе он любил черный. В морозилке сиротливо лежала початая пачка пельменей. Зато в буфете нашлись аж две пачки макарон — пенне, в просторечье перьев, и спагетти, которые он называл просто макаронами. Значит, на обед сегодня будет паста с лососем.

Брагин порезал рыбу на кусочки, обжарил на сковородке с лучком до золотистой корочки, затем залил сливками и оставил тушиться на небольшом огне. Поставил на плиту кастрюльку с водой. После некоторого колебания выбрал спагетти — им вариться быстрее. От рыбы уже шел аппетитный аромат, и он, сглотнув слюну, сообразил, что сегодня еще не ел. Натер сыр и всыпал его в рыбу. Спагетти к этому времени как раз разварились до нужного состояния. Он добавил их к рыбе и перемешал.

Есть решил прямо со сковородки — так вкуснее. Не хватало только завершающего штриха. Брагин вновь открыл дверцу буфета, но потом вспомнил, что «штрих» вполне мог расти на соседском балконе. Мысленно извинившись перед соседями, он выдрал из крайнего ящика веточку петрушки. Вот теперь все было как надо.

Но паста оправдала лишь половину возложенных на нее надежд — утолила голод. С умными мыслями оказалось сложнее.

Кофе и мытье посуды съели остаток дня. Пора было помаленьку выдвигаться к Фишману.

— Артём!

Он оглянулся. Ни одного знакомого лица в лобби отеля не было. «Наверняка послышалось», — решил он и зашагал к выходу. Он не любил бывать в дорогих отелях — чувствовал себя там не в своей тарелке. Все, начиная от вышколенного швейцара и заканчивая высшим руководством, смотрели на него как на инопланетянина. Впрочем, он и сам ощущал себя чужаком. Роскошь, пафосность, неспешная основательность, свойственные именитым гостиницам, были для него атрибутами другой жизни или другого мира. И дела с подобными заведениями он старался вести через электронную почту и прочие удаленные сервисы, встречая клиентов на улице, перед входом. Но иногда, как сегодня, ситуация требовала личного присутствия.

— Артём, Зуб, да подожди же!

Старое студенческое прозвище, образованное от фамилии Зубарев, прозвучало под стеклянной крышей «Кемпински» совсем уж неуместно.

К Артёму направлялась незнакомка. Летний костюм цвета слоновой кости выглядел простовато, да только он знал цену этой простоте. Со светлым костюмом контрастировала темная блузка в цвет распущенных по плечам волос и черные лодочки. Лицо незнакомки закрывали большие солнцезащитные очки. Остававшиеся на виду губы и аккуратный носик, к которым вполне мог приложить скальпель пластический хирург, не вызывали в памяти никаких ассоциаций — клиентку с такой внешностью он бы наверняка запомнил. И, тем не менее, красавица направлялась именно к нему.

— Привет, Зуб! — сказала незнакомка и сняла очки.

— Марина! — ахнул он.

— Собственной персоной, — улыбнулась та. — Неужели так сильно изменилась?

— Ну… — замялся Артём.

Вот что тут можно сказать? Скажешь, что похорошела, — получится, в студенческие годы была дурнушкой. Совсем не изменилась — значит, все те тысячи евро, что ушли на оплату косметологов и хирургов, выкинуты псу под хвост.

— Волосы покрасила, — нашелся он, наконец. — Раньше ты не была брюнеткой.

Все-таки за пять лет, что они не виделись, Марина действительно стала другой. Она стала ярче, эффектнее, настоящая светская львица. Впрочем, все светские львицы выглядят так, словно их скроили по одному лекалу.

— Ты здесь остановилась?

— Да, я всегда останавливаюсь в «Кемпински», когда приезжаю в Питер.

«Могла бы позвонить», — чуть не вырвалось у него.

Нет, не могла. Не звонят бывшему, устроив свою личную жизнь. О том, что Марина удачно вышла замуж, он слышал. Краем уха, вскользь. Друзья в его присутствии старались не распространяться о ее жизни.

— Ты торопишься? У тебя дела?

— Были дела, но теперь я совершенно свободен, — сказал он с некоторой долей мстительности.

Посмотрим, как она будет выкручиваться — сама ведь его остановила, могла просто пройти мимо. Но Марина, как ни в чем не бывало, направилась к плюшевым креслам. Заметила, что Артём в нерешительности стоит на месте, и поманила за собой.

Официант возник сразу, как только они присели за столик.

— Ты за рулем?

Артём отрицательно покачал головой.

— Тогда нам…

Дальше последовало что-то очень сложное на испанском, но официант понимающе кивнул. На его лице даже проскользнуло нечто похожее на уважение.

— Чем занимаешься? — поинтересовалась Марина, когда они остались одни.

Про личную жизнь спрашивать не стала, кольца на правой руке нет — и так все понятно. Хотя, что понятно? Сейчас отсутствие кольца ничего не значит.

— Ничем особо интересным, — усмехнулся Артём.

— И все же.

«Пять лет не виделись. Если так интересно как я живу, могла бы и позвонить».

— Гуляю с туристами по подворотням, лазаю по крышам, спускаюсь в подвалы.

На столике появились два бокала, формой напоминающие тюльпан. Херес. Наверняка, довольно дорогой.

— За встречу.

Марина подняла бокал за ножку и тут же опустила обратно — в ее сумке зазвонил телефон. Мельком взглянув на номер, она выключила аппарат.

— Я тебя не задерживаю?

Она покачала головой.

— Ерунда, подождет.

Марина быстро опустошила бокал и теперь задумчиво крутила его за ножку.

— А ты как живешь? — спросил Артём, чтобы разрядить повисшее между ними молчание.

— Ужасно, — усмехнулась она. — Пытаюсь вникнуть в премудрости бизнеса. Но мое искусствоведческое образование пасует перед биржевыми индексами, процентами оборота, технологическими линиями, поставками сырья и прочей гадостью.

Херес сделал свое дело, беседа приняла более непринужденный характер.

— Общаешься с кем-нибудь из нашей компании? — спросил Артём.

Марина напряглась.

— Почти нет.

Она повернулась и махнула рукой официанту. Слишком быстро и неестественно. Простой вопрос, только почему он вызвал затруднение?

Второй бокал опустел быстрее первого.

Иногда она словно задумывалась о чем-то своем, забывая о присутствии Артёма. А потом, спохватываясь, мило улыбалась. Не ему, а словно сквозь него.

Опять зазвонил телефон. И опять она сбросила звонок.

— И все-таки мне пора, — сказал Артём поднимаясь.

— Нет! Без ужина я тебя не отпущу. Пошли в ресторан.

Марина поднялась, чуть не уронив кресло.

Он хотел ответить резко — ну какой ресторан? — но сдержался в последний момент. Он прекрасно знал, что за публика собирается там по вечерам, был как-то приглашен на ужин благодарными клиентами. Для этого ужина пришлось разориться на рубашку от Ральфа Лорена и одноразовые ботинки. Одноразовые потому, что кроме этого раза он их никуда больше не надевал. Хорошо, хоть костюм Кирилла подошел — тот как раз недавно купил для какой-то зарубежной конференции. Но и в «Лорене» Артём чувствовал себя Золушкой, занявшей на балу чужое место. Сейчас же на нем были кроссовки, рваные на коленях джинсы и футболка с «зенитовской» стрелкой.

— Не сегодня.

— Да пошли они все! — выругалась Марина, поняв, о чем он.

Но Артём стоял, не двигаясь.

— Ладно, — пробормотала она и, подозвав официанта, дала указания. Тот наклонил голову показывая, что все понял.

— Идем. Поедим в номере.

Она резко развернулась и направилась к лифту, ни разу не оглянувшись — наверное, привыкла, что ее слушаются беспрекословно.

Немного помедлив, Артём двинулся следом. Уже у лифта он почувствовал взгляд в спину. Пристальный, недобрый. Оглянулся, но никого не увидел.

Номер оказался двухкомнатным. Уютная гостиная, из окна которой виднелся угол Дворцовой. На столике букет роз. Со стены на розы строго взирала императрица Екатерина собственной персоной. Двери в другую комнату — по всей видимости, спальню — были закрыты. В ней и скрылась Марина, заявив, что должна переодеться.

Артём подошел к приоткрытому окну. Почти забытое прошлое неожиданно вернулось.

Они были вместе почти три года — их познакомила Соня, девушка Кирилла. Странно, они с Мариной учились на параллельных факультетах — он на историческом, она на искусствоведческом — обедали в одной столовой, сталкивались в коридорах, но не замечали друг друга. Зато потом почти не расставались. Однако сначала на Марину положил глаз Гарик. Намерения его были серьезнее некуда, ведь он даже попросил Артёма посмотреть их совместимость.

— Ты же не веришь в астрологию, — хмыкнул тогда Артём.

— Не верю, — согласился Гарик. — И тем не менее, у тебя совершенно не поддающийся рациональному объяснению процент попаданий. Я проверял.

Однако порадовать Гарика было нечем — с такими аспектами на серьезные отношения рассчитывать не приходилось.

— Вот сам смотри, — пытался объяснить другу Артём. — Солнце. Луна, Марс, Венера — четыре планеты, на которые завязаны отношения между мужчиной и женщиной, тут у вас ни одного гармоничного аспекта, лишь пара слабеньких полусекстилей. Но на них долговременных отношений не построишь, да и других тоже. К тому же, соседние знаки зодиака даже с гармоничными аспектами редко уживаются. Нет, не будет ничего у Львицы с парнем-Девой.

Артём помолчал, вглядываясь в пересечения линий, и добавил:

— Зато есть странная связь по Нептуну, Черной Луне и Сатурну.

— Почему странная?

— Даже не знаю, как интерпретировать, но это не брачные и не любовные отношения. И не отношения между друзьями или коллегами. Какая-то скрытая связь, словно вас связывает общая тайна. Еще и сковывающая, ограничивающая Марину. Ну, как если бы ты ей сначала помог, а потом начал шантажировать.

— Скажешь тоже, шантажировать, — обиделся приятель.

— Да я просто, к примеру… — растерялся Артём. Он и сам не понимал, откуда, из каких глубин подсознания, вырвалась последняя фраза.

Гарик тогда отошел в сторону и не предпринимал никаких попыток помешать зарождающемуся чувству Марины к Артёму.

Всем вокруг, и самому Артёму в первую очередь, казалось, что их общее будущее предрешено. Но, как говорится, хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах. На последнем курсе Артёму предложили продолжить обучение в Сорбонне. Он уже собирался отказаться, чтобы не расставаться с Мариной, но она какими-то правдами и неправдами сумела выбить Сорбонну и для себя. Мыслями они уже были в Париже, и тут заболела бабушка. Тяжело, страшно, безнадежно. О Сорбонне пришлось забыть. Марина до последнего надеялась, что он передумает, но она требовала невозможного. В итоге ей пришлось уехать одной. Расстались они плохо — каждый считал себя непонятым и преданным…

В дверь постучали. Официант, вихляя тощим задом, вкатил сервировочный столик. Ловко перехватив на лету бутылку, открыл вино. Плеснул в бокал на донышко и предложил Артёму.

Еще бы пробку дал понюхать, хмыкнул про себя Артём, но игру принял. С видом знатока посмотрел вино на свет, покрутил бокал, считая «винные ножки». Затем сделал маленький глоток, посмотрел в потолок, шамкая губами, и только потом важно кивнул.

Официант все не уходил. Наполнял бокалы, зачем-то принялся поправлять салфетки и цветы в вазе — имитировал усердие, напрашиваясь на чаевые.

И сколько нынче подают в «Кемпински»? Артём протянул пятисотку.

— Мерси, месье.

Лицо официанта осталось непроницаемым, но презрительно дрогнувшая губа была красноречивее слов.

Марина появилась лишь тогда, когда за официантом захлопнулась дверь. На ней была надета пурпурная туника. Макияж она смыла. Теперь вблизи он мог спокойно рассмотреть ее. Веки слегка припухли и покраснели — то ли плакала, то ли не выспалась — поэтому и надела черные очки.

Не садясь за стол, она опустошила протянутый бокал — четвертый за вечер — и посмотрела на Артёма. Раньше у нее не было такого взгляда — отчаянного и полного безнадеги.

— Почему ты тогда не поехал во Францию? Ведь все могло сложиться по-другому, — с горечью прошептала она.

— Марина, зачем сейчас начинать этот разговор. Все было сказано пять лет назад. Ты же знаешь, я не мог никуда ехать.

— Ты был нужен мне.

— Здесь я тоже был необходим.

— Любовь нужна живым, а не мертвым.

Последние слова она произнесла так тихо, что он начала сомневаться, а не послышалось ли это ему.

Вдруг она бросилась к Артёму на шею, ища его губы. Он попытался увернуться от поцелуя.

— Марина…

— К черту все!

Она резко дернула пряжку его ремня, начиная расстегивать. Он перехватил ее руки.

— Давай не будет создавать проблемы. Не нужно ворошить то, что давно закончилось.

— Если для тебя это так важно — я свободна! — почти зло выкрикнула она. — Мне сейчас плохо, пойми, мне просто нужно это!

То, что происходило в спальне дальше, любовью назвать было никак нельзя. Секс. Исступленный, жесткий, без нежности и ласки.

Наверное, он так и не заснул. Лежал, глядя то в окно, где занимался розоватый рассвет, то на портрет Павла. Император, поджав губы, чтобы не рассмеяться, взирал со стены на смятые простыни.

И для чего она покрасилась в черный?

Артём усмехнулся про себя. Это тот вопрос, который тебя беспокоит больше всего? Лучше подумай, что сейчас было. Марина сказала, что свободна. Ушла от мужа? Или он ее бросил? Артём погладил разметавшиеся по подушке черные волосы. А если их встреча не случайна? Может, дальше…

Он разозлился на себя. Размечтался! Не будет никаких «может» и «дальше». И в то же время он надеялся. Ох, как надеялся!

Смартфон показывал половину шестого. Артём осторожно выбрался из постели и направился в душ. Оделся, стараясь не шуметь. С сомнением посмотрел на спящую Марину, раздумывая, будить или нет, и решил, что не стоит. На листке бумаги с фирменным логотипом отеля черкнул номер телефона — на случай, если она захочет встретиться. Поразмыслил пару секунд о том, что бы еще добавить, но ничего, кроме банального «обязательно позвони» в голову не пришло.

В приоткрытое окно гостиной тянуло свежим, по-утреннему прохладным воздухом. На столе остался стоять ужин, к которому они вчера так и не притронулись.

Домой Артём уже не успевал — экскурсия сегодня была ранней. По быстрому заскочил в отельный бар выпить кофе, лишившись еще одной пятисотрублевой купюры, и направился к выходу.

— Удачного дня, — догнал его сзади голос портье.

Голоса — мужской и женский — доносились будто издалека. Артём с трудом приоткрыл глаза. Знакомый морской пейзаж на стене, под головой жесткая завитушка подлокотника бабушкиного дивана. Он дома!

Голоса продолжали бубнить.

— Напрягись, вспомни, — убеждал мужской голос. — Плакать и горевать будешь потом, сейчас нужно собраться.

— Да я уже всех перебрала! — отвечал, всхлипывая, женский.

— Может, наследство? Родственники за границей были?

— Нет и никогда не было. И вообще богатой родни у меня нет.

Артём с трудом повернулся. Возле окна стоял незнакомец с залысинами, тот самый, с которым он познакомился сегодня утром. Хотя как познакомился — даже имени не спросил. А в кресле за столом сидела Ольга. Живая, хотя и заплаканная. Значит, не привиделось.

В памяти промелькнула недавняя картинка: Ольга на полу перед его дверью. Артём смутно помнил, как, заметив его, она вскочила. Заново увидел заплаканное лицо, искаженное страданием. Почему-то запомнилась выбившаяся из прически и спадающая на лицо светлая прядь. Ольга что-то кричала, а он не мог понять: если она жива, то кто же тогда умер? Почему она плачет? И что хочет от него сейчас? Ведь явно что-то хочет — стучит кулачками по зенитовской «стрелке» на груди. Его отравленный алкоголем мозг смог выдавить лишь одну разумную идею: «Надо позвонить тому лысому мужику, он должен помочь».

Дальше был провал. Но, наверное, он все-таки сумел набрать номер, раз этот тип сейчас здесь. Расхаживает по комнате, как у себя дома.

— Похоже, хозяин пришел в себя, — услышал Артём голос незнакомца.

И дальше:

— Свари-ка ему кофе, девонька.

Это уже было адресовано Ольге. И снова ему:

— Ничего, что гости хозяйничают?

Артём с трудом помотал головой, растирая затекшую шею.

— Тогда давай знакомиться заново. Брагин Викентий Сергеевич, бывший сотрудник Следкома, подполковник в отставке. Ты мне позвонил… Ничего, что я на «ты»?.. Но был настолько невнятен, что трубку пришлось взять Ольге. Гадаешь, что с ней случилось? Сейчас расскажу. Только…

Брагин с сомнением оглядел хозяина дома.

— Я в норме, — буркнул Артём, опуская ноги на пол.

Дальше он давился обжигающим кофе и пытался вникнуть в слова подполковника.

Пропускать представление на Дворцовой Ольга не хотела, как бы Ирина ни уговаривала. Платили в «Карнавале» неплохо. Где еще найдешь подобное место? Тогда-то Ирина и предложила пойти вместо подруги — наденет платье, парик, а изобразить несложные танцевальные па для нее не составит труда. Внешне они похожи, а в гриме так и вообще родная мать не узнает. Ну и паспорт конечно нужен. И вообще Ольга должна на неделю переселиться к ней, пока Марс с Плутоном — черт разберет эту звездную мутотень! — не займут безопасное положение. Они съездили домой к Ольге, та забрала кое-какие вещи, одежду, а затем Ирина отправилась на Дворцовую.

Беспокоиться Ольга начала, когда подруга не вернулась в полночь. Телефон молчал. Конечно, она обещала не задерживаться и придти сразу после представления, но мало ли что, думала Ольга. Познакомилась с кем-нибудь, уговорили прогуляться или пойти в ночной клуб… Не вернулась Ирина и утром. К полудню стало ясно: что-то случилось. Телефон Ирины к этому времени разрядился. Ольга не находила себе места. Идти в полицию? Но кто ей там поверит? У нее даже паспорта нет. Вторая ночь была еще страшнее. С трудом дождавшись утра, она собрала вещи и бросилась за помощью к единственному человеку, кто был в курсе ее проблем.

— Известно, что случилось с Ириной? — Артём настолько пришел в себя, что смог найти силы для первого вопроса.

— Да, — Брагин замялся и, бросив осторожный взгляд в сторону девушки, начал рассказывать.

Ольга, тут же прижав ладонь к губам, вышла в другую комнату.

Выслушав рассказ Брагина, больше похожий на скупой официальный отчет, Артём сполз с дивана и побрел в ванную. Не раздеваясь, сунул голову под холодный душ. Полегчало. По крайней мере, сейчас он хоть мог рассуждать и даже задать осмысленный вопрос.

— Значит, тот тип довершил начатое? — спросил он, вновь усаживаясь на диван.

— Пока сложно сказать.

Оказывается, на этот раз был не «тип». Участковый сдержал слово и нашел полицейских, которые видели ночью Ирину. А обратили на нее внимание потому, что она сидела на скамейке возле Адмиралтейства даже тогда, когда все разошлись. И сидела не одна, а с подругой. Женщину полицейский запомнил плохо, было уже темно. В глаза бросилась лишь одна характерная деталь — светлые, почти белые, пышные волосы до плеч.

— А сегодняшний случай? Известно, кто погиб?

— Пока нет, но мне должны сообщить.

Вернувшаяся из кухни Ольга принесла поднос с чаем.

— Только к чаю я ничего не нашла, — она вопросительно взглянула на Артёма, и тот замялся, вспоминая, осталось ли хоть что-то в пакете с печеньем. Нет, не осталось, пустой пакет он выбросил еще вчера.

— Ничего не нужно, — поняв замешательство Артёма, сказал Брагин.

— Кстати, а есть ли какая-то связь между жертвами кроме смайликов? Может, смайлики — просто обычное граффити? Мало ли их в Питере… — спросил Артём, принимая из рук Ольги чашку.

Брагин укоризненно взглянул на него, словно говоря: «Стал бы я из-за обычного граффити напрягаться»… Артём смешался.

— Кто, кстати, первые две жертвы?

— Мы как раз об этом говорили с Оленькой перед самым твоим пробуждением. Давай-ка я еще раз расскажу все по порядку. Вдруг что-нибудь заметишь свежим взглядом.

Первая смерть произошла два месяца назад: в люксе «Кемпински» на Мойке горничная обнаружила труп французского бизнесмена Жан-Пьера де Вержи. День перевалил на вторую половину, табличка «не беспокоить» на дверях не висела, на стук никто не ответил, и она вкатила в номер свою тележку. Посреди гостиной на ковре лежало тело, уже порядком остывшее. Никаких сомнений в том, что жизнь давно покинула де Вержи, не было.

Следствие поручили Брагину. На первый взгляд все выглядело так, что причиной смерти француза стала диабетическая кома. В холодильнике стояла упаковка ампул инсулина, рядом с телом на ковре валялся шприц-ручка — видимо, де Вержи стало плохо, но укол он сделать не успел. Судмедэксперт, делавший вскрытие, подтвердил предварительные выводы — уровень глюкозы в крови просто зашкаливал. Но обнаружилась еще одна пикантная подробность — организм француза содержал изрядное количество достаточно мощного стероида. Он и стал причиной гипергликемической комы. В мусорном ведре лежали использованная ампула и шприц с отпечатками пальцев хозяина номера. Непонятно было другое: как немолодой человек, давно болеющий диабетом, мог решиться на столь опрометчивый шаг как прием стероидов? Ведь наверняка знал — просто не мог не знать! — что диабет и стероиды несовместимы. И, главное, зачем вдруг далекому от бодибилдинга, совершенно неспортивному человеку далеко за пятьдесят понадобились стероиды?

Впрочем, на этот счет вскоре у следствия возникла версия. Накануне горничная, та самая, что убирала номер, видела француза, беседующим с местными проститутками. Не верить ей причины не было — женщина немолодая, рассудительная, в отеле работала хоть и недавно, но была на хорошем счету. Но поднимать потенцию стероидами, да еще в зрелом возрасте… Впрочем, за годы работы в Следкоме Брагин встречал и не такие чудачества.

Судмедэксперт не обнаружил на теле никаких следов насилия, а криминалисты не нашли никаких следов присутствия в номере другого человека, только де Вержи и горничной. Отпечатки пальцев как на шприце-ручке с инсулином, так и шприце, которым вводили стероиды, принадлежали хозяину номера. Казалось, все ясно как белый день, но что-то настораживало Брагина. Что именно — он и сам не понимал, просто интуиция опытного следака вдруг взбрыкнула, словно норовистый конь.

Брагин опросил персонал отеля, просмотрел записи с камер наблюдения, считал логи с электронного замка. За те два дня, что де Вержи прожил в «Кемпински», ничего необычного не произошло, кроме горничной к нему в номер никто не заходил. Если несчастный случай был инсценирован, то это могла сделать только она. Но представить пожилую уборщицу в роли киллера, способного ввести в заблуждение экспертов?.. Нет, логика тут решительно пасовала. Да и начальник службы безопасности «Рэдиссона», откуда она пришла в «Кемпински», отзывался о ней хорошо.

Конечно, Брагина торопили с результатами. Дело было на контроле у «самого верха» — погибший оказался далеко не простым человеком. Но и ошибки допустить тоже было нельзя.

К следствию подключилась французская полиция, и она как раз не спешила, тщательно вникала во все мелочи, стараясь ничего не упустить. В первую очередь под прицелом французской полиции оказались родственники бизнесмена, но после тщательной проверки полиция исключила их причастность. Столь же внимательно и с тем же результатом прошерстили деловых партнеров и конкурентов концерна, принадлежащего де Вержи. Французская полиция долго беседовала с главой службы безопасности концерна, но ситуация не прояснилась.

Французы создавали видимость открытости — информацией делились, на запросы отвечали. Так Брагин узнал, что им не удалось установить истинную причину поездки де Вержи в Санкт-Петербург. Службе безопасности и своим заместителям он сказал, что отправляется по личным делам, а жене — что поездка будет деловой. Более того, она даже не предполагала, что он отправился в Санкт-Петербург, откуда сама была родом.

В Петербурге бизнесмен действовал довольно странно. За те два дня, что он провел в городе, он успел пообедать со своим старым другом консульским атташе, посмотреть «Ромео и Джульетту» в Михайловском театре и посетить Эрмитаж. На деловой визит такая культурная программа явно не тянула. Тогда почему он не взял с собой жену? Брагин лично переговорил с атташе, но тот не смог сообщить ничего интересного. Единственное, на что он обратил внимание, так это на психологическое состояние своего старого приятеля — его явно что-то тяготило. Во время встречи он порой замыкался в себе, отвечал невпопад и вообще был мрачен.

Шло время. От Брагина все чего-то требовали. Вдова — тело для похорон, руководство — результат, но предъявить начальству ему было нечего. Французы вскорости прекратили расследование, чем вызвали недовольство родственников. Сын де Вержи даже дал достаточно резкое интервью «Ле Монд» и заявил, что собирается нанять частного детектива.

И вот когда Брагин уже писал постановление о закрытии дела, произошел прорыв — атташе решил заговорить. Что его заставило изменить показания, Брагин так и не понял. Впрочем, ничего конкретного тот не сказал, а домыслы к делу не пришьешь. По словам атташе де Вержи приехал в Петербург, чтобы решить серьезную проблему — что-то или кто-то нанес его бизнесу и репутации серьезный урон, и бизнесмен собирался каким-то образом уладить дело. Брагин бросился к начальству, прося дать ему еще время, но версия несчастного случая уже устроила обе страны.

— А смайлик? — напомнил подполковнику Артём.

В первый же вечер расследования Брагин обратил внимание на уборщика, оттирающего тротуарные плиты аккурат перед дверьми отеля — на граните светлой краской был нарисован смайлик. Брагин тогда не придал значения увиденному, просто машинально отложил картинку в памяти.

Второй смайлик Брагин углядел на фотографии с места преступления на столе следователя, которому передавал незавершенные дела. Именно тогда его и накрыло дежавю: однажды он уже видел подобное сочетание — труп и нарисованный смайлик. На этот раз смайлик, жирный, не полустертый, был нарисован на гранитных плитах Зимней канавки, в которой плавало тело Феликса Зязикова — двадцатитрёхлетнего оболтуса, племянника депутата ЗАКСа. Брагин тогда посчитал, что дело Зязикова может пролить свет на смерть де Вержи. Еще, конечно, было желание доказать начальству свою правоту в деле де Вержи. Что касается бывших коллег, то они не видели причин, почему бы не делиться с подполковником информацией после его увольнения. И вообще были не против его помощи, пусть и неофициальной. Однако, забегая вперед, стоит сказать, что смерть Зязикова не только не пролила свет, но еще больше все запутала.

Судмедэксперт установил острую сердечную недостаточность, из-за которой Зязиков потерял сознание и захлебнулся. А когда возмущенные родственники Зязикова, наперебой утверждавшие, что Феликс даже простудой не болел, потребовали повторного анализа, выложил список найденных в крови умершего веществ. В основном запрещенных.

Как и в случае с де Вержи, в смерти Зязикова на первый взгляд не было ничего подозрительного. Накануне — алкоголь и наркотики. «Да что мы там выпили-то? — удивлялись приятели Феликса. — Он же почти трезвый был». На следующий день — кокаин, затем сильнейший препарат, который в качестве побочки вызывал скачки давления, потом «качалка» и завершающий штрих — вторая доза того же препарата. Такая дикая смесь просто не могла не привести к потере сознания и сердечной недостаточности. Родственники клялись, что Феликс не принимал никаких лекарств, тем более сердечных, на сердце не жаловался и к врачам не обращался. Но ведь каким-то образом этот рецептурный препарат попал внутрь Зязикова!

Инструктор в тренажерном зале отметил, что Феликс явился на тренировку в отличном настроении и сразу начал хвалиться, что только что познакомился с Анастасией Ананьевой. И не просто познакомился, а назначил ей свидание. А тем, кто не верил, тут же предъявил фоточки на телефоне. На фото рядом с самодовольной физиономией Феликса действительно красовалась известная актриса. Затем Зязиков уселся на блочный тренажер, но прозанимался совсем немного — сказал, что нет настроения, и отправился в спа-комплекс. Потом его видели выходящим из хамама, почему-то бледного и непривычно молчаливого. «Что-то сегодня слишком жарко», — пробормотал Зязиков, вытирая испарину. Дальше у следствия был пробел — что делал Зязиков вечером, установлено не было. Но утром на следующий день его труп выловили в Зимней канавке между Первым Зимним и Эрмитажным мостами, где и утонуть-то невозможно — глубина не более полутора метров. При этом Зязиков почему-то был в рубашке, носках, но без штанов. Джинсы, трусы и ботинки, по-видимому, снятые им самим, были брошены тут же на набережной. Джип Феликса нашелся неподалеку у входа в ресторан, но самого Зязикова в ресторане не видели. Когда и зачем молодой человек отправился к Зимней канавке — неизвестно. Единственная камера была выведена из строя.

Во всей этой истории Брагина заинтересовал эпизод знакомства Зязикова с Ананьевой — слишком уж необычно. Конечно, парень мог и приврать, но, оказалось, он говорил правду.

Ананьева, достаточно известная актриса, действительно в тот день приезжала в Петербург обсудить условия рекламного контракта и посмотреть спектакль бывшего сокурсника. Чтобы не зависеть от общественного транспорта, женщина взяла в аренду «тойоту». И вот эта серебристая «тойота» перед светофором въехала в зад Зязиковского джипа. Видеорегистратор «тойоты» сохранил весь инцидент от начала до конца — и как негодующий Зязиков, размахивая руками, вылетел из своей машины, и как потом под руку с Ананьевой отправился в ближайшее кафе — официант хорошо запомнил эту странную пару. Да, у Ананьевой была возможность подсыпать препарат Феликсу в чашку с кофе, только зачем? Чтобы не оплачивать разбитую фару, которую она, кстати, сразу же оплатила? Вопросов было много, и главный среди них — зачем Зязиков вечером отправился на Зимнюю канавку? Может, на свидание с актрисой? Но та категорически отвергла подобное предположение: «Я? Встречаться с каким-то Зязиковым? Да вы с ума сошли!» Но вопросы остались. В частности, зачем Феликс снял брюки.

Копаясь в биографии Зязикова, Брагин пытался найти хоть какую-нибудь зацепку, связывающую парня с де Вержи, но не нашел абсолютно ничего. Феликс, правда, в прошлом году отдыхал в Ницце, где у де Вержи была вилла, а дядя Зязикова курировал в ЗАКСе медицину и занимался закупками препаратов у концерна де Вержи. Но представить нерадивого студента в качестве организатора проблем для французского бизнесмена мозг категорически отказывался.

Чем больше Брагин узнавал о парне, тем более никчемным тот выглядел. Но просеивая прошлое Зязикова сквозь мелкое сито, он нашел один любопытный эпизод, за который парню могли отомстить. Два года назад Феликс в невменяемом состоянии после адского коктейля из наркотиков и спиртного вылетел на пешеходный переход и насмерть задавил двух старшеклассников — парня и девушку. Следствие тянулось целый год, но срок ему так и не дали. Если уж и был у кого зуб на Зязикова, так у родителей несчастных подростков. Но к смерти Зязикова они не имели никакого отношения, Брагин все тщательно проверил.

Третьей жертвой должна была стать Ольга, которая совершенно не вписывалась в версию Брагина — ни единой ниточкой она не была связана с двумя предыдущими жертвами.

— Ты ведь тоже актриса, как и Ананьева? — перебил подполковника Артём.

— При чем тут это? — нахмурился Брагин. — Эпизоды разные.

— Ну… — смутился Артём. — Просто обратил внимание.

Ольга покачала головой.

— Где я, а где Ананьева. Мы из разных весовых категорий, у нее главные роли, известность, гонорары, а я только в крошечных эпизодах снималась. Да и не пересекались мы с ней ни в одном фильме.

— А с Зязиковым?

— И с Зязиковым тоже. Я о его существовании только сегодня узнала. На всякий случай, с де Вержи у меня тоже ничего не было.

— Да уж, загадка.

Артём взъерошил короткие волосы и потянулся. Живот тут же отозвался коротким урчанием.

— Может, заказать суши? — встрепенулась Ольга.

— Лучше пиццу, не люблю я эту еду бедняков, — фыркнул Брагин и усмехнулся, глядя на удивленные лица Ольги с Артёмом. — Неужели не знали, что еще в прошлом веке суши в Японии ели бедняки, которые не могли позволить себе мяса?

— Согласен на пиццу. Да здравствует еда бедных итальянцев! — усмехнулся Артём.

Ольга занялась дозвоном в службу доставки, а Артём повернулся к Брагину.

— Получается, что эти четыре случая объединяют только смайлики? Как-то маловато, не находите?

— Да, маловато, — усмехнулся Брагин. — Наверняка их объединяет что-то еще, помимо смайлика, только я пока не вижу.

— Кстати, почему именно смайлик? Насмешка типа «вам меня не достать»?

— Отдаленно напоминает кальку с событий в США. Там происходит нечто похожее. Прямо сейчас.

Брагин сделал паузу, но, посмотрев на две пары любопытных глаз, начал рассказывать.

Началась эта история в конце девяностых в маленьком городке Ла-Кросс, штат Висконсин. За несколько лет в местном университете погибли девять студентов. Все они утонули в водоемах Ла-Кросса, причем, с октября по апрель, когда нормальному человеку и в голову не придет окунуться в ледяную воду. Все смерти были квалифицированы как несчастные случаи на воде, уголовные расследования не возбуждались. Однако родственники погибших не верили официальным объяснениям и считали, что в каждом из девяти случаев имело место убийство. Тем более, что трупы молодых людей находили в местах либо со стоячей водой, либо с минимальной скоростью течения. А поблизости на берегу был нарисован смайлик. Потом, когда дело получило общественный резонанс, стало ясно, что смертей гораздо больше — больше сорока.

Во всех случаях жертвами становились молодые и успешные студенты университетов и колледжей, происходившие из зажиточных семей, не имевшие стычек с законом, гетеросексуальные. Никто из них не имел причин покончить с собою и не проявлял склонности к суициду. Напротив, исчезновения молодых людей происходили во время вечеринок в людных местах, где они отмечали успешную сдачу экзаменов, день рождения, помолвку. Они ни с кем в не скандалили и не конфликтовали в этот день, последние видеозаписи запечатлели их вполне довольными собой и жизнью вообще А спустя несколько дней или недель их тела находили в воде. У многих в крови была обнаружена смертельная доза алкоголя, хотя друзья уверяли, что парни выходили с вечеринок почти трезвыми.

С годами убийцы становились смелее, если не сказать наглее. Некоторые случаи были просто поразительными. Вот один пример. Парень позвонил своей девушке и попросил забрать его — он был без машины. Через две минуты она была на месте, но парня уже не было. Целый час она моталась по району, пыталась до него дозвониться, но телефон оказался выключен. Через неделю труп парня нашли в реке, а разбитый телефон обнаружился неподалеку от того места, откуда он звонил.

Брагин прервался — курьер принес пиццу. Попытки Артёма расплатиться были им категорически пресечены: «Не последний раз видимся. Заплатишь в следующий раз».

— Неужели никто ничего не видел? — поинтересовался Артём, пока подполковник не начал рассказывать дальше. — А как же видеокамеры, регистраторы, треки джи-пи-эс на телефонах?

— А никак, — хмыкнул Брагин. — Никаких данных. Либо камеры не работали, либо записи успели уже стереть, а телефоны почти всегда были выключены или разбиты. А если камеры и работали, то пользы от них было чуть. Вот тебе еще пример. Случай — мистика чистой воды. Парень с подругой отправился на стадион на футбольный матч. В перерыве пошел в туалет и на трибуну не вернулся. На телефонные звонки не отвечал. Когда закончилась игра, подруга обратилась к службе безопасности стадиона. Стадион обыскали, но человека нигде не обнаружили, хотя его машина стояла на парковке. Тогда подняли видео с камер наблюдений. Оказалось, он спокойно ушел со стадиона. Рядом с ним никого не было. Куда направился — не известно, да полиция и не искала особо. А через несколько дней — труп в реке и смайлик неподалеку.

— И что в итоге?

— А ничего.

Брагин откусил здоровенный кусок пиццы, прожевал и положил на стол смартфон.

— Но по сравнению с американским делом есть одна особенность. Посмотри фото, может, заметишь сам.

Артём пролистывал фотографии, Ольга пристроилась рядом и тоже смотрела на экран.

— Ну? Каков вердикт?

— Американские смайлики все разные, а наши будто нарисованы одной рукой, — заметил Артём.

Брагин одобрительно кивнул.

— У наших еще форма странная — две перекрещивающиеся дуги, а не обычный круг, — добавила Ольга.

Брагин кивнул во второй раз.

Беседа на время прервалась — все занялись пиццей.

— Третьей жертвой должна была стать Ольга? — Артём изменил тему, вернувшись к сегодняшним проблемам.

— Да. И никакой связи с двумя предыдущими случаями. Конечно, можно попробовать набросать фоторобот нападавшего на нее на Удельной — я постараюсь принести программу — но Оля говорит, что кроме надвинутой на глаза бейсболки мало что запомнила. Так?

Брагин покосился на Ольгу, задумчиво крошащую корочку пиццы. Девушка слабо кивнула.

— А что насчет сегодняшнего случая? Кто эта женщина?

— Пока не знаю, но мне должны сообщить.

Ольга собрала недоеденные остатки и вышла на кухню. Брагин тут же подсел к Артёму.

— Ты понимаешь, что домой ей нельзя, — торопливо зашептал он. — Рано или поздно выяснится, что вместо нее убита подруга, и убийца может повторить попытку. Что делать будем?

— Родственники-знакомые? Или в какой-нибудь отель?

— Не получится. Родные у нее в другом городе, знакомые могут проболтаться, а в отеле нужен паспорт, который, если помнишь, она отдала Ирине.

Брагин, еще больше понизив голос, продолжил:

— Я бы мог приютить ее у себя, но у меня не сильно презентабельная холостяцкая берлога. Поедет ли?

Артём понял, что деваться некуда. Увяз он в этом деле по самое «не могу».

— Ладно, пускай остается, — проворчал он, сообразив, к чему клонит подполковник.

— Я не хочу никого стеснять! — Ольга стояла на пороге комнаты. — И вообще я, пожалуй, пойду…

— Куда? — всполошился Брагин. — Нет, нет, нет!

Артём поднялся и подошел к девушке.

— Я уже сегодня хоронил тебя. Думаешь, из-за чего я напился? Тошно было. И мерзко. Корил себя за то, что не смог достучаться, если не до разума, то хотя бы до твоего чувства безопасности, считал, что в твоей смерти есть моя вина. Я не хочу пережить это еще раз. И то, что погибла Ирина — тоже я виноват. Хватит одной смерти.

— Спасибо, — впервые за сегодняшний день Ольга слабо улыбнулась. Ее губы дрожали.

Незаметно на город опустился вечер. Брагин ушел. Артём достал надувной матрас, уступив тахту гостье. При этом они чуть не поссорились — Ольга хотела остаться в кабинете на диванчике. И лишь после того, как Артём заявил, что он по ночам играет на компьютере — больше ничего в голову не пришло — нехотя уступила. Ей все еще было неловко. Уходя на «свою» половину, она неплотно прикрыла дверь. Хотя здесь ей бояться было нечего, но Артём понимал: вместе с темнотой вернулись и страхи. Он слышал, как она ворочается за стеной и тихонько плачет.

Он бросил матрас на пол — на бабушкином диванчике спать можно было только в позе эмбриона — и растянулся во все свои метр восемьдесят пять. Но сон не шел, и он достал папку Мориса.

Сегодня французские власти обратились ко мне с просьбой помочь. Ни минуты не раздумывая, с чувством признательности я принял предложение. Моя жизнь в Париже была серой и никому не нужной. Мои знания, опыт, репутация здесь ничего не стоили. Я влачил бесцветное, нищенское существование вдали от близких, перебиваясь случайными заработками. В отличие от иных своих соотечественников я прибыл во Францию нищим, практически без средств. Единственным моим багажом, с которым после долгих мытарств я оказался на чужбине, были мои воспоминания.

Приходя вечером домой, в маленькую съемную квартирку на окраине Париже, я усаживался в кресло и мысленно возвращался в Россию, воскрешая в памяти прошлое. Перебирая раскрытые дела, я говорил себе, что жизнь прожита не зря. Я работал на Россию. С каждым пойманным вором, с каждым задержанным убийцей стараясь сделать ее светлее и чище. Эти мысли поддерживали меня в тяжелые эмигрантские дни. Я жил прошлым, настоящего и будущего для меня не существовало. Мне казалось, все кончено.

И вот теперь, стоя на набережной Сены и вглядываясь в ее мутные зеленоватые воды, я чувствовал, что прошлое вернулось…

Эта история началась октябрьским утром 1916 года — я временно исполнял обязанности помощника начальника сыскной полиции Петрограда — когда на пороге моего кабинета возникла долговязая, сутулая фигура секретаря. Изогнувшись знаком вопроса, он произнес:

— Петр Маркелыч, к вам девица Загоскина рвется, невеста Топилина. Висельника, что давеча схоронили на Охте.

Секретарь перекрестился — на Охтинском кладбище хоронили самоубийц и нехристей.

— Прикажете просить или как?..

Ответить я не успел, потому что в кабинет ворвалась сама Загоскина в огромной шляпе со страусовыми перьями. Загоскина рухнула на стул, жалобно скрипнувший под ее дородной фигурой. Из-под вуали послышались сдавленные рыдания. Крупные, совсем не женские руки принялись терзать батистовый платочек, казавшийся в них совсем крошечным.

Многолетний служебный опыт выработал у меня привычку терпеливо сносить дамские истерики. Я поднялся из-за стола, накапал успокоительного, плеснул воды из графина и протянул стакан Загоскиной. Она оттолкнула мою руку, потом все же выпила предложенное.

Я вернулся за стол и запасся терпением. Спрашивать, что привело девицу в управление полиции, было бессмысленно — визит наверняка касался смерти ее жениха. Для меня не было необходимости освежать в памяти подробности. Дело было недавнее, я его хорошо помнил и не видел, чем могу помочь.

Жених Загоскиной Топилин имел славу человека хоть и знатного, но беспутного, и слыл одним из первых столичных ловеласов. На его совести осталась не одна соблазненная девица, не единожды он был вызван на дуэль, но история с Мими Вольской — дочерью вдовы полковника Вольского, урожденной графини Н., — взорвала даже привычное ко всему столичное общество. Как-то по-особенному жестоко обошелся с ней Топилин, бедняжка повесилась. Брат Мими — совсем мальчишка, младше ее на пару лет — вызвал Топилина на дуэль. Стрелялись с тридцати шагов ранним утром в Сосновке. Вольский промахнулся, пуля пролетела рядом со щекой противника, лишь слегка оцарапав ее, зато Топилин попал. Так графиня лишилась обоих детей. Род Вольских пресекся. Говорили, что несчастная мать прокляла убийцу. Судачили о магии и колдовстве, об особом ритуале на могиле дочери, должном извести соблазнителя и убийцу… Но мало ли о чем болтают скучающие столичные кумушки.

На Топилина смерть Мими не произвела никакого впечатления, уже вскоре он нашел себе партию — вскружил голову дочери промышленника Загоскина, за которой давали приданое двести тысяч и имение под Псковом. Дело шло к свадьбе, как вдруг счастливый жених неожиданно для всех повесился на крюке для люстры.

Его нашли утром в квартире, которую он снимал на третьем этаже в доме купца Бубенцова — тревогу забила невеста, он обещал с ней встретиться, но не пришел.

Картина разворачивалась следующим образом. Постель разложена, шторы задернуты, тело в одном исподнем висит посреди комнаты. На столе — недопитая бутылка водки и один стакан. Заключение врача было категоричнее некуда: «Сам, все сам». Но для убитой горем девицы выводы старого и опытного доктора, повидавшего на своем веку столько трупов, сколько у нее и шпилек-то в шкатулке не найдется, значили немного.

— Это все она! Она Гришеньку извела! За дочь с сыном отомстила! — комкая платочек, выла Загоскина. — Разберитесь, ваше превосходительство, Христом богом прошу, господин начальник, не дайте злодейке остаться безнаказанной!

— Разумеется, сударыня, мой долг изобличить злодея, только у меня нет ни одного доказательства преступления.

— Есть! — жарко перебила меня Загоскина. — Доказательства есть! Вдова главного юрисконсульта Министерства путей сообщения госпожа Деларова рассказывала, будто Вольская ей сама заявила, что не успокоится, пока не отомстит за дочь. И пусть ей потом гореть в аду. Да-да, прямо так и сказала! А жена присяжного поверенного Лосского намедни говорила, что графиня искала помощи у известной гадалки, и та будто бы обещала свести ее с нужными людьми из фармазонов.

— Масонов, — машинально поправил я.

— Без разницы! — отрезала Загоскина, шмыгнув носом. — Все одно — нехристи и злодеи. А как только Гришеньку убили, так Вольская ни с кем больше словом не перемолвилась, как воды в рот воды набрала.

В Петрограде уже с полгода ходили слухи о тайном обществе, секте убийц, которым удавалось творить злодеяния, оставаясь в тени. Но, во-первых, мифические тайные общества были не по моей части, мне хватало вполне реальных убийц и воров, а, во-вторых, для мартинистов, иллюминатов и прочих теософов в полиции был выделен специальный департамент. Заниматься слухами мне было не с руки, хватало более насущных проблем. Но сказал я другое:

— Напрасно, голубушка, вы придаете значение всяким слухам, обычно они вздорны. Но я обещаю вам разобраться.

С этими словами я вызвал секретаря, который проводил девицу к выходу, а я отдал распоряжение следователю проверить сказанное. Не то чтобы слова несчастной невесты заронили во мне сомнения, сомнений у меня не было. Представить, будто графиня — женщина пожилая, степенная, могла силой загнать молодого здорового мужчину в петлю, я не мог. Кроме нее у незадачливого жениха было достаточно недоброжелателей — обманутых им девиц было немало. Да и промышленник Загоскин — отец невесты, человек жесткий и физически крепкий — вполне мог приложить руку, придавив дочкину зазнобу, дабы предупредить ее дальнейшие разочарования в супружнике. Только все эти измышления были лишними — самоубийство не вызывало сомнений. Следствие было проведено со всем тщанием, на какой только был способен столичный сыск.

Но я еще раз просмотрел материалы следствия.

На всякий случай Топилин вернулся домой около семи часов вечера, после этого часа к нему никто не приходил. Хозяйка квартиры жила в этом же доме на втором этаже, и пройти к жильцу на третий этаж так, чтобы она осталась в неведении, было совершенно невозможно. Хозяйка клялась, что услышала бы скрип ступеней даже во сне, спала она чутко. Дворник находился в дворницкой безотлучно, заперев черный ход на ночь. Остальные жильцы тоже никого не видели. Окна квартиры плотно закрыты, и открыть их снаружи не представлялось возможным. На всякий случай были опрошены все жильцы дома. Алиби оказалось у всех, правда, к жильцу на третьем этаже днем приходил деловой партнер господин Шталь, но когда они закончили с делами, и Шталь ушел, Топилин еще не вернулся. Будучи допрошен, Шталь утверждал, что с Топилиным знаком не был, а больше никто из посторонних в дом не входил.

С чистым сердцем я оставил это дело, погрузившись в расследование других преступлений, требующих безотлагательного внимания. А вскоре меня срочно вызвали в Егоровские бани.

На Большом Казачьем переулке перед зданием бани дежурили двое городовых. Завидев меня, один из них тут же бросился ко входу и с силой забарабанил кулаком в дверь.

— Открывай, его высокоблагородие прибыли! — зычно рявкнул он.

— Запёрли, — добавил другой, распахивая передо мной дверь, — а то ведь сбегут, пока суть да разбирательство.

В вестибюле царила полная неразбериха. Обычно степенный швейцар нынче потерянно мял фуражку. Ковровая дорожка на лестнице сбита, пальма у входа едва ли не вывернута из кадки.

— Где труп?

— Пожалуйте сюда, ваше высокоблагородие, — широким жестом пристав показал на лестницу.

— Несчастный случай, исключительно несчастный случай-с. У нас такого никогда не было-с, — бормотал управляющий, семеня впереди меня.

— Личность установили?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — гаркнул пристав, и понизив голос, шепнул: — Поручик Казарин, сын генерала Михал Иваныча Казарина, утонул-с.

— В бане?

От изумления я даже остановился. Конечно, без происшествий в бане не обходилось. И головы в кровь разбивали, поскользнувшись на обмылке, и шайками дрались, не поделив скамью, а уж сколько часов и портмоне было украдено — не сосчитать, но утопленников на моей памяти не встречалось. А тут еще и генеральский сын.

Генерал Казарин слыл известной личностью в столице. Он был богат, владел несколькими домами, из которых дом на Мойке был особенно красив. Кроме того, ему принадлежало огромное имение под Вильно. Поговаривали, что старик Казарин, тратя немалые деньги на своих собак и лошадей, к домашним — сыну, замужней дочери и зятю — был чрезвычайно строг. Забегая вперед, следует сказать: по собранным сведениям отношения с дочерью и сыном у генерала были, как говорится, «кислые» — уж слишком волновали наследников вопросы наследства. Что касаемо самого имущества, то большая его часть представляла собой майорат — главным наследником и будущим владельцем всего состояния должен был стать утопленник, сын генерала. А в случае его смерти — старший в роде, то есть маленький сын генеральской дочери, по мужу госпожи Шталь.

Меня провели через комнату ожидания и коридор с раздевалками прямиком к бассейну — в просторный светлый зал, украшенный барельефами, зеркалами и растениями. Вторая дверь, сейчас закрытая, вела к душевым и дальше в мыльню.

Прикрытое простыней тело лежало на каменном полу рядом со ступенями, спускающимися в воду. Из-под простыни натекла большая лужа. Я приподнял край покрывала. Мне предстал человек средних лет, физически крепкий.

Над телом возвышался городовой, рядом переминался босыми ногами дрожащий молодой человек, единственной одеждой которого была обрезанная простынка. Впалая грудь, бледная кожа, вялая мускулатура — наверняка бумажная душа. Тонкие мокрые волосы вразнобой облепили макушку. Глаза, подслеповато щурясь, шарили по входящим в зал полицейским.

— Вот этот господин обнаружил утопленника, — подозрительный взгляд пристава уперся в раздетого.

— Позвольте представиться. Смолич Святослав Леонтьевич, служащий Русско-Азиатского банка, — сказал молодой человек.

В голосе молодого человека чувствовалось неподдельное волнение, самого его не на шутку лихорадило, как это нередко случается у особ впечатлительных, впервые столкнувшихся с покойником. Рассказ его получился донельзя сбивчивым и изобиловал ненужными подробностями, поэтому я перескажу его сам.

Господин Смолич вчера вечером вернулся из Самары, где жили его родители, и сегодня прямо с утра направился в Егоровские бани смыть дорожную пыль, дабы завтра уже приступить к работе в банке, где он служил третий год. Хотя Смолич, как и Казарин, являлся завсегдатаем бань, с поручиком знаком не был. После мыльни молодой человек решил освежиться в бассейне. Бассейн был пуст, что выглядело несомненной удачей. Смолич сошел по ступеням в воду, лег на спину и поплыл. Впереди никого не было, он специально посмотрел. И вот когда он поравнялся с мостиком, нависающим над бассейном, его макушка уткнулась во что-то мягкое. Смолич встал на ноги и повернулся. В воде плавало тело…

— Как же вы его не заметили раньше? — спросил я.

Молодого человека опять начала бить крупная дрожь, так, что даже зубы начали выбивать чечетку.

— С берега не разглядел-с, близорук, — выдавил он.

Мне стало жаль беднягу, и я отправил его одеваться под присмотром полицейского.

Я прошел вдоль бассейна. Утонуть в нем решительно невозможно — воды там по грудь и даже мельче. Удариться об угол — вряд ли, края сглажены. Упасть — тем более. Пол нескользкий, сам бассейн окружен барьером, мостик снабжен перилами. Я вновь приподнял простыню, закрывающую утопленника. На первый взгляд никаких повреждений на теле видно не было. Я осмотрел руку и ногти. Чистые, коротко обрезанные. Впрочем, это мало что означало, вода — коварная субстанция для следствия, смывающая все улики.

Поверить, что здоровый мужчина в расцвете лет вот так просто захлебнется «в луже», было непросто. Так в чем же причина? Ну, доктор все расставит по местам, надо только подождать его приезда.

Однако, ждать не понадобилось.

— Пропустите, доктор приехал! — послышался зычный голос за дверью, и в зал проскользнула сухонькая фигурка доктора Зайцева.

Доктор раскрыл саквояж и откинул простыню. Измерил температуру, оттянул веко, принюхался, склонившись с самому лицу утопленника. Вердикт после осмотра не заставил себя ждать: «Утонул. Водка и баня не совместимы».

— Да-с, все правильно господин доктор говорит, — встрял неизвестно откуда появившийся управляющий. — Господин Казарин заказали отдельный нумер, пива холодного просили принести. А у самого там бутылка водки. Пустая уже почти. Вот так-с.

Труп повезли в морг. Приставы переписали имена свидетелей. Я распорядился отпустить по домам людей, которых все еще держали в мыльне и раздевалках. Дело выглядело прозрачным, но мое чутье говорило обратное. Забегая вперед, могу сказать, что дальнейшее развитие событий показало: я был прав, доверившись чутью.

Я спустился в вестибюль, вышел на улицу и остановился, чтобы надеть перчатки. И тут мой взгляд зацепился за…

— Это что такое?

На стене возле входной двери был изображен странный рисунок — две пересекающиеся дуги, верхняя и нижняя. Совсем свежий, судя по краске, оставшейся на моем пальце.

— Не имею ни малейшего представления-с. Только что не было, — оторопело пробасил пристав. — Шутник-с.

— Что это? — спросил я у дежуривших возле входа полицейских. — Видели когда-нибудь такое?

— Хм… — один из них задумчиво почесал затылок. — Кажись, похожий кандибобер был на стене дома, где жил повесившийся Топилин, из-за которого покончила с собой девица Вольская.

— Кажись или был?

— Кажись. Был.

На всякий случай я достал блокнот и перерисовал странную закорючку. Может, она и не имела отношению к сегодняшнему происшествию, но в нашем деле лучше хватить лишку, чем потом оконфузиться.

Вернувшись в управление, я на всякий случай вызвал агентов и велел еще раз опросить всех, кто был в тот день в бане, а также раздать рисунок всем полицейским и разузнать насчет надписи. И вообще разузнать.

Как оказалось, дело имело продолжение. Вскоре через агентуру до сыскной полиции дошли слухи о том, что скончавшийся в бане умер не естественной, а насильственной смертью, и будто бы подкладкой всего дела являются какие-то денежные домогательства наследников. Будто замешан Шталь — муж сестры утонувшего поручика Казарина. А затем к слухам присоединился обиженный доктор Зайцев. Он возник на пороге моего кабинета и с кислой миной уселся на предложенный стул.

— Сорок лет беспорочной службы, любезный Петр Маркелович. Сорок лет! И теперь вот, дождался.

Доктор достал платок, смахнул слезу и громко высморкался.

— Да что же с вами приключилось, голубчик?

— Верное вы слово выбрали, Петр Маркелович, именно что приключилось. Рассказывают про меня, будто продался я господину Шталю, генеральскому зятю. Будто бы взятку он мне дал, чтобы я заключение о смерти подделал. Даже сумму, окаянные, называют — десять тысяч. Продался, дескать, Зайцев за десять тысяч целковых. А мне обидно, дорогой Петр Маркелович, очень обидно. За сорок лет службы никто не смел обо мне сказать подобное.

— Раз уж вы здесь, поведайте, каков окончательный врачебный вердикт? Вскрытие же сделали?

— Да, как раз сегодня утром и провели-с. В анатомическом театре Военно-медицинской академии. Вердикт тот же — утонул. Plure crapula, quam gladius perdidit[1].

Как мог, я успокоил доктора, пообещав разобраться и наказать того, кто распускает по городу слухи.

На следующее утро я вызвал агентов для доклада. Несмотря на окончательный врачебный вердикт, меня все еще не отпускали сомнения. Конечно, я не особо рассчитывал, что мои люди обнаружат нечто компрометирующее. Во-первых, невозможно было представить, будто для исполнения злого умысла зять генерала нанял банковского клерка — бледную немочь. Если бы Шталь вдруг задумал убить поручика, то предпочел бы для такого дела человека гораздо крупнее и сильнее Смолича. Во-вторых, совершенно невозможным выглядело выбранное для злодеяния место. Куда проще было нанять в «Вяземской лавре» за десяток целковых какого-нибудь проходимца, чтобы тот зарезал наследничка на тихой улице, обернув дело простым грабежом.

Агенты исправно доносили новости. Генерал слег, разбитый подагрой. Дочь генерала занималась похоронами брата и, по всему видать, вполне искренне горевала об утрате родственника. Ее муж, господин Шталь, в выборе гроба и венков помощь жене не оказывал, он «заливал горе» в «Квисисане». По словам агента, копнувшего деловую репутацию Шталя, тот оказался человеком небедным, но запутавшимся в многочисленных делах и предприятиях и крайне нуждающимся в деньгах. Его нередко видели в Фонарном переулке, частенько бывал он и в игорных домах. То есть по всему выходило, что наследство генерала очень бы пришлось к месту. Агенту, подмаслив полового «Квисисаны», удалось разузнать, что еще до смерти шурина Шталь пытался занять денег у заезжего купца, хвалясь, что совсем скоро получит наследство. Однако я посчитал данное свидетельство не слишком-то надежным — чего не нафантазируешь за целковый. Зато агент совершенно был уверен в том, что со Смоличем Шталь дел не имел, нигде не пересекался, и, судя по всему, вообще знаком не был.

Другой агент, присматривавший за Смоличем, ничего предосудительного за банковским служащим не заметил — жизнь тот вел одинокую, скучную и небогатую. Хотя один момент его все-таки насторожил. На следующий вечер после истории в бане Смолич принарядился и отправился в театр на балет «Дочь фараона». Посмотрел представление, громче всех кричал «браво» из партера, билет в который был ему не по карману. Потом дождался выхода кордебалета из театра и в компании балерин и таких же молодых воздыхателей, как и он сам, отправился в ресторан. Агент незаметно последовал за ними. И не зря. В ресторане произошла бурная и не слишком красивая сцена объяснения. Агент подробно пересказал мне ее, и кое-что в ней выглядело небезынтересным.

Смолич ползал перед юной балериной на коленях, покрывал поцелуями ее руки, заламывал свои и под смешки окружающих клялся в вечной любви, предлагая руку и сердце, которые, судя по всему, барышне были совсем не нужны.

Кто-то из молодых людей, желая утихомирить не на шутку разошедшегося клерка, подал ему сначала бокал с шампанским, затем стопку водки. От выпитого Смолич не только не успокоился, а стал еще более безумным в своем любовном угаре.

— Аглая! Аглая! — кричал он, стараясь облобызать туфельки балерины. — Не оставляйте меня, я сделаю вас счастливой! Не разбивайте мне сердце!

— Счастливой? — смеялась в ответ балерина, поджимая ноги. — Разве кто-то может быть счастливым на сорок рублей в месяц?

— Я люблю вас, Аглая!

— Ах, подите прочь со своей любовью.

Со стороны подруг девушки слышались смешки.

— Милый Святослав Леонтьевич, посмотрите на себя в зеркало. Вы — не подходящая партия для нашей Глаши.

— Глаше сам великий князь Дмитрий Павлович давеча внимание оказывал.

— Не хотите же вы, чтобы Глашенька жила на зарплату простого служащего? Пошто вы такую жизнь девушке удумали? Экий вы злодей!

— Князь никогда не женится на вас, — твердил Смолич Аглае. — Вы для него игрушка, как и для всех других. Он вас бросит!

— И что с того? Лучше уж полгода с богатым человеком, чем всю жизнь с вами.

Не владея собой Смолич вскочил на ноги.

— Если вы не хотите быть моей, то не достанетесь никому! Я погублю вас!

— Ах, избавьте меня от подобных речей, — шутливо отмахивалась балерина. — Который раз уже слышу.

— Зря вы мне не верите, теперь я говорю серьезно. Я предпринял меры…

И вновь бросившись к ногам балерины, Смолич сжал ее руки.

— Еще не поздно все отменить! Аглая, не отталкивайте меня, скажите, что любите! Нет?.. Ну так умрите!

После этого веселье не заладилось уже у всей компании. Аглая решительно отвернулась от Смолича и направилась к выходу, подруги пошли за ней.

Смолич хватил напоследок рюмку водки и в одиночестве поплелся домой. Его шатало, ноги подламывались, хотя пьян он был не настолько, чтобы не мог идти. Агент подхватил его под руки и повел к дому, пытаясь по пути разговорить. Выведать у пьяного удалось немного, лишь упоминание о неком спиритическом салоне, в котором его свели с «нужными людьми, взявшимися отомстить вероломной Аглае, но их помощь нужно было еще заслужить». Но каким образом призраки с духами могли представлять опасность для девушки? Однако, при всей абсурдности этого утверждения у агента сложилось впечатление, что грозящая Аглае опасность была вполне реальной.

На всякий случай я оставил агента приглядывать за Смоличем, хотя и не слишком верил пьяным угрозам. Я не мог понять, что и почему меня насторожило в сообщении агента. Горячка неразделенной любви, трагедия отвергнутого — достаточно ли этого для убийства?.. Впрочем, убивали и за меньшее.

В тот же вечер я узнал, что отличился один из городовых: он нашел странный знак на набережной Екатерининского канала. Уже полустертый, но все еще различимый на розоватом граните. Я тут же потребовал поднять все происшествия за последние месяцы, связанные с этим местом. Еще мне очень хотелось поговорить с вдовой полковника Вольского, матерью наложившей на себя руки несчастной Мими, но оказалось, что это невозможно — Вольская приняла постриг в Линтульском монастыре.

Артём отложил папку и выключил свет.

Слишком много событий свалилось на него за последние пару дней, но всё заслоняла Марина. Перед глазами вновь встали изгибы ее тела в полутьме гостиничного номера, он снова видел ее стройную фигуру в холле отеля, непривычно темные волосы, длинные пальцы, сжимавшие ножку бокала… Зачем она ворвалась в его жизнь?

Наверное, он задремал, потому что проснулся оттого, что кто-то звал его по имени.

— Тёма, Тёма, это он!

Рядом с его матрасом стояла Ольга с планшетом в руках. Холодный свет экрана падал на ее лицо, и оно казалось мертвенно бледным как у покойницы.

— Кто он?

Ничего не понимая спросонья, Артём поднялся на ноги и взял планшет. На экране все еще продолжалось видео — речной трамвайчик медленно приближался к мосту, на открытой палубе толпились люди.

— Это он хотел меня убить, — прошептала Ольга.

Эс-эм-эс пришла ночью: «Оля опознала типа, который хотел ее убить. Артём».

Коротко и ясно. Все-таки, какая девочка молодец! Получается, не зря он ей на планшет скинул видео речного трамвайчика. Теперь-то точно ясно: между делами связь есть!

Несмотря на только-только поднявшееся над горизонтом солнце, сна не было ни в одном глазу. Наоборот, Брагин чувствовал прилив сил, как будто спал восемь часов — сказывались нетерпение и азарт взявшего след терьера. А ребята, получается, наоборот, всю ночь не ложились. Да и как уснешь, когда твой почти что убийца смотрит на тебя с экрана.

Брагин накинул старенький махровый халат с вылезшими нитками и направился на кухню. Всыпал ложку молотого кофе в джезву, настоящую, из штампованной меди, долил воды и поставил на огонь. Давно пора купить кофеварку, в очередной раз сказал он себе, прекрасно понимая, что этого никогда не будет. Джезва на плите — своеобразный ритуал, напоминающий о молодости. Двадцать пять лет назад, точно также как сегодня, он нетерпеливо приплясывал у плиты, вдыхая кофейные ароматы. А жена суетилась рядом, собирая ему бутерброды. Тогда он еще надеялся, что сумеет быть и хорошим мужем, и хорошим следователем. Оказалось, просчитался, не потянул. Все закончилось банальнее некуда. Такой историей, как у него, в «органах» никого не удивишь. Сначала тяжелое молчание по вечерам, потом скандалы и упреки, затем ультиматум и финальная точка — развод. Больше попыток завести семью он не делал.

Коричневая шапка над джезвой поднялась и опала. А вместе с осевшей пеной ушли и воспоминания. Не до них сейчас, сейчас нужно спешить. Брагин понимал: тянуть нельзя. Пока он опережает убийцу, но времени у него немного — ровно до тех пор, пока тот не поймет, что Ольга жива и сможет его опознать. Или до тех пор, пока капитан Кравченко не поймет, что погибла другая девушка. Он хоть и молодой и «эффективный», но не дурак же. К тому же Ольга не может вечно прятаться. Да и родителей Ирины нужно известить о трагедии. По слова Ольги они созванивались с дочерью не каждый день, но скоро обнаружат пропажу.

Брагин перелил кофе в кружку и еще раз взглянул на увеличенное фото мужчины, присланное Артёмом. Черты лица не рассмотреть — бейсболка низко надвинута на лоб, свободная ветровка с высоким воротником скрывает фигуру. Но стоит совсем рядом с женщиной, которая через несколько мгновений утонет. «Ишь, замаскировался, — сказал подполковник фотографии. — Но тебе это не поможет. Теперь я тебя легко вычислю. И достану». Через пару часов на службу должны прийти бывшие коллеги, для них найти человека по фото не составит труда. Надо просто немного подождать.

Спокойно сидеть дома Брагин не мог — энергия требовала выхода. Чтобы скоротать время, он решил закупить продуктов — в холодильнике еще вчера «мышь повесилась». Абсолютно пустой ранним утром магазин удивил его. Походив по рядам, он выбрал кусок свиной шеи килограмма на полтора, вчерашний багет, зелень и упаковку помидоров. Затем прихватил бутылку с водой — интуиция подсказала. Сонная кассирша, зевая, пробила чек и задремала дальше.

Сообщение от коллег застало Брагина, когда он шпиговал мясо чесноком. Сдерживая нетерпение, подполковник отложил телефон. Зная себя, он понимал: если откроет сообщение сейчас, то домашней буженины ему не видать. Он обсыпал мясо перцем и приправами — как-то по случаю купил большую упаковку, которая никак не могла закончиться — завернул в фольгу и поставил в духовку. Вот теперь можно посмотреть присланную информацию.

Первыми пришли данные погибшей женщины. Валентина Федорчук, пенсионерка. А вместо данных типа в бейсболке прислали целый ворох вчерашних протоколов с припиской: «Ищи сам. На работе завал».

«Сам — так сам», — проворчал Брагин. Для начала он отбросил всех женщин. Затем прошелся по социальным сетям. Откинул тех, кто не подходил по возрасту, а затем по фото отобрал тех, кто не подошел по росту и комплекции. Находя в интернете одного человека за другим, он хмыкал про себя: раньше на эту работу ушло бы несколько дней, а сейчас он справился за полчаса. Все данные в открытом доступе, люди сами готовы вывалить информацию о себе, искать и выпытывать больше ничего не нужно. Конечно, до сих пор встречались мизантропы и просто необщительные люди, которые не видели причин обзавестись профилем ВКонтакте, Одноклассниках или Фейсбуке, но Брагин надеялся, что его «клиент» не из таких.

Он оказался прав. Профиль мужчины нашелся ВКонтакте, правда, страничка давно не обновлялась. Киселёв Валерий Анатольевич, тридцать два года, бывший менеджер — хотя у нас сейчас любая продавщица менеджер — ныне безработный. Обычный человек, даже заурядный. Тонкая шея с выпирающим кадыком, прилизанные волосы, незапоминающееся лицо. Все последние фото, которым минуло не меньше полугода, сделаны на фоне потрепанного «джипа», которым Кисёлев, по всей видимости, очень гордился. Брагин пробежал по списку друзей и контактов, но никаких ниточек, которые можно было бы протянуть к Ольге, де Вержи или Зязикову не обнаружил.

На всякий случай переслал информацию Артёму с припиской: «Посмотрите с Олей, вдруг появятся идеи. Только никакой самодеятельности». Впрочем, девочка изрядно напугана, так что вряд ли отважится нанести визит этому типу, да и Артём за ней проследит. Вспомнив Артёма, подполковник сокрушенно покачал головой. Парень вызывал у него противоречивые чувства. С одной стороны, примерно таким сейчас мог быть его сын, который так и не родился. А, с другой, не понимал он это поколение. Хоть убей! Закончить истфак университета — не хрен собачий! — и при этом таскать по городу иностранцев? Посмотрите направо, посмотрите налево… Неужели никаких амбиций? Зато посредственность и серость, расталкивая других локтями, в это время рвется наверх. Привлекателен внешне — девчонки наверняка должны внимание обращать, сам видел, как на него Ольга смотрела, когда забывала о своих проблемах — но живет бобылем в бывшей коммуналке. Не глуп, современен и при этом какие-то древние предрассудки — астрология, гороскопы…

Подполковник поставил на плиту вторую порцию кофе и вновь взглянул на профиль Киселёва ВКонтакте. Не женат, детей нет, живет один. Девушки тоже по всему видать нет. Как и приятеля — не похож он на гея. Брагин дал поиск по всем базам данных, до которых мог дотянуться. Штрафы за парковку. Но у кого их нет? А вот это уже интереснее. Сразу два проигранных дела в суде. Сначала о наследстве, затем о насилии, которому подвергался в детстве. После смерти отца — отнюдь не бедного человека — все имущество отошло второй жене, мачехе Киселёва. Сам Киселёв тогда был несовершеннолетним. Даже затрапезная однушка на окраине, в которой он сейчас проживал, и та теперь принадлежала мачехе. В свое время женщина не хотела заниматься пасынком и определила пасынка в интернат, к администрации которого Киселёв также имел массу претензий. Брагин наскоро пролистал материалы дела. Унижения, жестокость, психологический прессинг… Но все это было так давно. «Почему же ты не сумел найти в себе силы и если не простить, то жить дальше? — мысленно спрашивал он. — И почему сорвался именно сейчас?»

«Кто же ты такой? Маньяк? Сумасшедший? Мститель? — вглядываясь в фото на экране, думал подполковник. — В каждой женщине видишь свою мачеху и мстишь ей? Но тогда жертвы должны походить на нее, а это не так. У Ольги и погибшей вчера пенсионерки не было ничего общего. С одной стороны — молодая симпатичная актриса, этакий нежный бутон глаза с поволокой, а с другой — шестидесятилетняя матрона с лишним весом, двойным подбородком и безграничной самоуверенностью. Или ты реагируешь на какой-то раздражитель? Шарфик на шее, знакомый парфюм? Что-то служит спусковым крючком, и ты не можешь совладать с собой? А потом оставляешь подпись — смайлик? А, может, прошлое ни при чем и ты слетел с катушек от сегодняшних неудач?»

Подполковник вздохнул. Картинка не складывалась, не говоря уже о том, что в этой версии совсем не нашлось место де Вержи с Зязиковым.

«Либо твоя интуиция дала сбой, либо ты что-то упускаешь», — сказал он себе. И вообще рано строить версии, тем более, что было и более простое объяснение: Ольга просто обозналась. Но проверить Киселёва все же стоило.

Подполковник набрал номер его домашнего телефона.

— Добрый день! — жизнерадостным тоном начал он. — Ростелеком приветствует вас и предлагает…

— Пошел к черту, — мрачно прозвучало на том конце.

Раздались длинные гудки. Но результат был достигнут: Киселёв дома.

Брагин с сожалением взглянул на духовку. С неохотой достал мясо — эх, постоять бы ему еще минут тридцать в тепле! — отхватил ножом здоровенный кусок, наскоро слепил сэндвич и завернул его в фольгу. Прихватил купленную утром бутылку воды. Теперь можно выдвигаться «в поле».

Спустя полчаса «шевроле» Брагина, замаскированное кустами сирени, уже стояло возле блочной пятиэтажки Киселёва. Место для наблюдения подполковник выбрал удачно — из окна машины отлично просматривались вход в подъезд и окна квартиры. Заехав двумя колесами на тротуар, возле дома раскорячился здоровенный «джип», наверняка еще отцовский, который Киселёв горделиво демонстрировал на фото ВКонтакте.

Конечно, для экономии времени можно было позвать двух проверенных парней из уголовки, нажать на капот «джипа», а потом, когда заорет сигнализация и хозяин выбежит во двор, заломить ему руки и запихать в машину. А дальше все просто: три «П» — перелесок, прессинг, паяльник. Да, он мог бы так поступить, если бы не тот случай в середине девяностых.

Вспоминать о нем Брагин не любил. Но и представить, чтобы кто-то на его месте поступил по-другому, тоже не мог. Девяностые — дикие, жестокие, безбашенные — чего там только не происходило. Убийства, рэкет, похищения, разборки со стрельбой… Полиция за те годы привыкла ко всему. Почти ко всему. Но когда, у неуступчивого коммерсанта похитили ребенка, чтобы надавить на папашу, нервы у оперативников не выдержали. Едва появился подозреваемый — мужик, пару месяцев назад предлагавший коммерсанту продать бизнес, нарочито так предлагавший, вызывающе, по-хамски — его тут же взяли. Ждать, пока с малышом произойдет непоправимое, было нельзя. «Похитителя» вывезли в ближайший лес. И сколько тот ни уверял, что не причастен к похищению, ему не верили. Они тогда чуть не убили его, настолько сильна была ненависть. А потом выяснилось, что мужик действительно непричастен, только к этому времени он стал глубоким инвалидом.

Оставался еще один способ. Брагин достал мобильный. Теперь лишь бы Киселёв в ближайшие полчаса никуда не ушел.

Машина Васильича подъехала через двадцать минут. Участковый был при параде — форменная рубашка с погонами, фуражка с гербом и кожаная папочка в руках. Он тяжело выбрался из машины, обмахиваясь этой папочкой, и согнутый пальцем размером с сардельку постучал по стеклу «шевроле».

— Во что ты меня собираешься втравить? — поинтересовался участковый, пожимая Брагину руку.

— Да как обычно. Покажешь корочки, грозно сдвинешь брови, а я послушаю, как этот тип будет вертеться.

— Уф. Только давай быстрее.

— Мне тянуть не резон.

Брагин первым направился к дому. Участковый, обмахиваясь папочкой и тяжело отфыркиваясь, зашагал следом.

Резкий звук звонка разорвал тишину лестничной площадки. Звонил Васильич так, что ни у кого не оставалось сомнений — пришел серьезный человек. Участковый не стал ждать, пока до жильцов дойдет, что открыть все равно придется, и сварливым голосом рявкнул:

— Полиция. Открывайте!

Толстый палец участкового снова уверенно вдавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась, на пороге показался хозяин квартиры в тренировочных брюках и футболке. Настороженный взгляд мазнул по Брагину и застыл, уперевшись в мощную фигуру участкового.

Васильич махнул раскрытым удостоверением, неразборчивой скороговоркой пробормотал фамилию и звание и продолжил уже более четко:

— Гражданин Киселёв? Ваш «джип» утром третьего июля на Московском проспекте совершил наезд и скрылся с места происшествия. Сейчас мы составим протокол…

— Подождите, подождите… Ничего не понимаю… Какой протокол? — удивленно спросил Киселёв.

— О правонарушении, — скучно заявил участковый. — Лет на семь потянет.

— Но меня не было на Московском третьего, я тем утром вообще за руль не садился!

— У нас другая информация, — еще скучнее произнес Васильич.

— А где вы были? — быстро встрял Брагин.

— Я… — начал Киселёв и растерянно замолчал.

— Странно вы себя ведете, — напирал Брагин. — Человек в вашем положении за любую соломинку должен хвататься, весь свой маршрут по минутам выложить вплоть до посещения сортира, чтобы мы могли проверить, а вы молчите. Оформляйте протокол, дело ясное.

Брагин сделал вид, что собирается уходить.

— Подождите! — догнал его возглас. — Я был на Удельной, на станции…

Вот оно! Еще чуть-чуть, и он готов!

— За билет картой расплачивались?

— Какой билет?

— Ну, вы же куда-то собирались? — Брагин удивленно приподнял брови. — Нет? Тогда зачем пришли на железнодорожную станцию? Кстати, там на платформе везде камеры, так что мы быстро вас найдем.

И обернувшись к участковому, расплылся в улыбке:

— Вот всегда бы так! Мне все равно то утро отсматривать, там девушка чуть под поезд не попала, какая-то бдительная старуха сигнализировала. Так что сразу двух зайцев одним ударом. Кстати, не видели, что за гад девушку толкнул?

Киселёв заметно побледнел. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но потом передумал. Брагин с какой-то мстительной радостью наблюдал за ним: раскрылся, подонок! Раньше он бы его задержал на сорок восемь часов и дожал, а сейчас приходится двигаться к цели обходными путями.

— Из города никуда не уезжайте, ждите повестку, — сварливой скороговоркой пробурчал участковый.

— А где, кстати, вы были вечером пятого июня и вчера утром? — поинтересовался у хозяина квартиры Брагин.

Напряженная гримаса растаяла, сменившись выражением облегчения.

— А что такое? — все еще настороженно спросил Киселёв.

— Пришла ориентировка на похожую физиономию.

— В пятницу я пиво пил с мужиками в баре на углу, бармен меня хорошо знает, подтвердит, а вчера утром, — он мстительно взглянул на Брагина, — ваши коллеги брали у меня показания как свидетеля.

Отлично, про себя подумал Брагин, значит, Ольга не ошиблась.

— И что теперь? — тихо спросил участковый, когда дверь в квартиру захлопнулась.

— А вот и посмотрим, что теперь, — так же шепотом ответил Брагин.

Он приложил ухо к двери. Тихо. Значит, звонить никому не бросился. Брагин был слегка разочарован. И потому, что рассчитывал на обратное, и потому, что на киллера хозяин квартиры явно не тянул — слишком дерганый и трусоватый. Да и на маньяка не похож. Впрочем, серийные убийцы сплошь и рядом выглядят застенчивыми и тихими. По всему видать, Ольгу под поезд чуть не спихнул именно он — вон как испугался, когда про камеры на перроне заговорили. Так почему же не столкнул? Что-то помешало?

— Спасибо, Васильич, — произнес подполковник, прощаясь с другом. — Выручил. За мной должок.

Участковый, кивнув, уехал, а Брагин забрался в машину. Теперь оставалось ждать. Тень от деревьев ушла, становилось жарко. Подполковник с сожалением посмотрел на сверток фольги — есть не хотелось, а вечером бутерброд уже придется выбросить — и потянулся за бутылкой с водой. Киселёв же, похоже, никуда не собирался. Его силуэт маячил возле окна с сигаретой в руках. Затем в открытую форточку вылетел окурок.

«Уроды поганые, весь город загадили», — пробормотал Брагин, проследив глазами за полетом окурка, вздохнул и набрал номер знакомого хакера. Если в двадцатом веке каждый уважающий себя следователь имел своего осведомителя, то в веке нынешнем он должен иметь своего хакера, говаривали с Следкоме.

Хакера звали Цеце. Кличка прилипла к парню после того, как он, еще будучи одиннадцатиклассником из небольшого поселка в Ленобласти, угодил в полицию. Деяния, вменявшиеся школьнику в вину, выглядели весьма впечатляюще по форме, но оказались совершенно детскими по сути. Сначала парень взломал сайт Газпрома, изменив слоган «Мечты сбываются» на «Дерьмо случается». Затем отправился на сайт Роснефти, вошел в служебный чат сотрудников и забанил все начальство, включая самого Сечина. Мальчуган явно испытывал неприязнь к топливным госкорпорациям. В какой-то мере Брагин понимал парнишку — газ в его поселок так и не был проведен.

Брагин тогда отмазал мальчишку, тем более, что на него хотели повесить еще пару нераскрытых кибер-преступлений. Парень отнекивался, уверяя, что те программы написаны на це-плюс-плюс, а он на нем программировать не умеет. И повторял до тех пор, пока следкомовский сисадмин не вытерпел. «Си-плас-плас, мать вашу! — взревел он. — Что ты все це, да це, муха что ли?» С тех пор время от времени Цеце выполнял мелкие просьбы подполковника.

— Привет, Володь. Брагин. Ты не посмотришь мне одного человечка? Кому звонил, эс-эм-эс, электронную почту, куда ходит в этом вашем интернете, вдруг, что интересное обнаружится.

— Вике-е-ентий Сергеевич! — протянул Цеце. — Ну вы же знаете, что информацию с сотовых без санкции получить невозможно!

— А остальное?

— Остальное посмотрим, только что именно вам нужно? В каком направлении искать?

— Да я и сам пока толком не знаю…

— Так это же весь инет перерыть придется!

— Что-нибудь выходящее за пределы интересов обычного человека.

— Ну вы даете! Знали бы вы, куда ходят обычные люди, так бы не говорили. Вот тут недавно…

Брагин начал закипать.

— Так посмотришь или мне других просить?

Цеце сдал назад.

— Сделаю. Пересылайте данные. Кстати, что за тип?

— Проходит свидетелем по одному странному делу, — туманно ответил Брагин. — Только сдается мне, что он и сам не ангел.

— Ок, посмотрю вашего неангела. Где-нибудь через пару часов.

Цеце, как и обещал, перезвонил через два часа, Брагин уже успел не только доехать до дома, но и отдать должное домашней буженине.

— Посмотрел я вашего юзера, Викентий Сергеевич. Столько порнухи в одном месте никогда не видел. Мыльницу его я вам скинул, но там ничего интересного, сплошной спам. А из интересного нашел лишь одну чокнутую болталку, в которой он зарегился три месяца назад, хотя там тоже ничего криминального. Это что-то вроде сайта помощи, к которому прикручен форум для нытиков. Я вас там зарегистрировал на всякий случай, вдруг чего отписать захотите, — хихикнул хакер. — У вашего протеже ник V87, а ваш — Barsuk.

— Почему барсук? — удивился Брагин.

— Не знаю, — опять хихикнул Цеце. — Наверное, потому что вы мне чем-то барсука напоминаете. Внешне довольно безобидный и даже вполне дружелюбный зверек, который может быть очень опасен. Ну и эти его белые полосы на морде почти как ваши седеющие залысины. Вроде, всё. Звоните, если понадоблюсь.

«Надо же, барсук», — хмыкнул Брагин. Ну, барсук, так барсук. Раз полный профан в компьютерах, то не ной. Бери, что дают.

Он заварил чай и открыл страничку форума. Чтобы разобраться, что к чему, пришлось еще дважды звонить хакеру. «Все-таки ты устарел, как дерьмо мамонта, — сказал себе подполковник. — Да только где наша не пропадала».

Как и говорил Цеце, на форуме просили помощи, делились проблемами и негодовали. В отдельной ветке давали консультации психолог и юрист. Там же можно было договориться на очную консультацию, естественно, платную. Поначалу V87 довольно плотно сидел на форуме, подолгу читал, задавал незначительные вопросы, но своими проблемами не делился, затем записался на прием к психологу и больше на сайте не появлялся.

Постепенно Брагин втянулся в чтение. И даже написал пару дельных замечаний, за которые сразу же получил несколько плюсиков. Но зато потом, расслабившись, чуть не прокололся. Какой-то местный авторитет затеял с Брагиным спор, написав: «Что вы слушаете какого-то сопляка-недоучку?!». Рука сама потянулась к клавиатуре: «Кого ты сопляком назвал?! Двадцать пять лет в органах и звание подполковника…», но он вовремя спохватился. А затем он получил первое личное сообщение, приглашавшее его в закрытый чат. Самым интересным было то, что сообщение пришло от человека с ником Smile.

Если бы не помощь Цеце, то Брагин так бы и не сумел войти в этот чертов чат. Но как только он там оказался, сразу посыпались вопросы.

И минутой позже:

Вечером Брагин, запасшись бутылкой армянского, направился в берлогу Фишмана. Дверь открыл старший санитар в несвежем халате — шеф-повар на местном сленге.

— Михаил Натанович занят с клиентом, — бросил он, впуская подполковника.

Из секционного зала донесся зычный голос судмедэксперта:

— Сергеич, давай сразу ко мне, я тут сейчас расколбас закончу и подойду, дальше уже шеф зашторит.

Брагин вздрогнул. Двадцать пять лет он слышит этот сленг, а все никак не привыкнет. Что значит — зашторит? Что общего у тела на секционном столе и окна с занавесками?

Подполковник толкнул дверь кабинета и уселся на видавший виды стул. Расчистив от бумаг место на столе, пристроил бутылку. Ополоснул два граненых стакана — стопок у Фишмана никогда не водилось. Вскоре появился и сам хозяин кабинета. Оценивающе глянул на бутылку коньяка и, шумно завозившись, достал из холодильника два яблока.

— Так себе закуска, но лучше чем ничего. Наливай.

Они выпили.

— Ух, пробрало! — выдохнул Фишман, устраиваясь поудобнее в кресле. — Ты по поводу красотки в кринолинах?

— Отнюдь. Точнее, отнюдь нет. Хотя если есть что новое, с удовольствием послушаю, но сегодня меня привлекают дамы постарше, — в тон ему ответил Брагин. — Бальзаковского возраста, любит шарфики и покатушки на речных трамвайчиках.

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся судмедэксперт. — Значит, так. Если ты думаешь связать эти два дела, должен огорчить — вряд ли получится. Вот, смотри. Почерк разный.

Фишман пощелкал мышкой и повернул монитор к Брагину. Экран крупным планом показывал лицо погибшей, вокруг шеи, врезавшись в мягкие ткани, был затянут шарф.

— Разве можно так затянуть обычный женский шарф?

Судмедэксперт хмыкнул и опять пощелкал мышкой.

— Я тут тоже много нового узнал. Целые сайты шарфикам-платочкам посвящены. Бабы там такого навыдумывали, что морские узлы по сравнению с их шарфиками выглядят банальным пионерским галстуком.

Теперь экран запестрел фотографиями девушек. Фишман ткнул мышкой в одну из них.

— Вот этот узел, к примеру. Если посильнее дернуть шарфик за свисающий конец, то можно задушить человека.

— А что за шарфик такой, что выдержал вес человека и не порвался? Какой-то особый?

— Обычная синтетика, такие сейчас на каждом углу продают, — сказал Фишман и вдруг хихикнул: — Мне уже доложили, как «молодой и эффективный» на таком вот шарфике сегодня чуть не повесился, перепугав весь отдел. Тоже узлы проверял и думал, что ткань не выдержит вес взрослого человека.

— Неужели несчастный случай?

— Ни в коем разе, — помотал головой судмедэксперт. — Просто тот, кто все это устроил, не предполагал, что кораблик будут снимать. Смотри.

Фишман запустил видео французов, которое уже столько было просмотрено.

— Неужели не видишь?

Судмедэксперт хитро прищурился, глядя на друга.

— А так?

Он остановил видео и увеличил картинку.

— Ё-ё-ё… — выдохнул Брагин. — Ну ты молоток!

До моста ни в руках, ни на шее женщины не было никакого шарфа.

— Не я, — понял чувства Брагина Фишман. — «Эффективный» разглядел, а мы с тобой стареем. Теперь весь теплоход переквалифицирован из свидетелей в подозреваемые.

— Но как убийца мог затянуть шафр, да еще скинуть ее за борт? Понятно, что сделано это под мостом, только не так уж долго кораблик там пробыл. Да и женщина должна была кричать и отбиваться.

— Есть варианты. К примеру, перед самым мостом ввести препарат, сковывающий тело так, что невозможно ни пошевелиться, ни пикнуть. Сейчас ткани и кровь отданы в лабораторию. Посмотрим, что покажет анализ, но, думаю, я прав.

Фишман поерзал в кресле.

— Если бы не видео, мне бы и в голову не пришло проверить ткани на подобные препараты.

Брагин согласно кивнул.

— Да, не повезло убийце с этим видео. Кстати, вот тебе и общее, что связывает оба дела: в прошлый раз тоже была какая-то фармацевтика. И в случаях де Вержи и Зязиковым тоже, — подытожил он и хрустнул яблоком. Прожевал и задал вопрос: — Значит, наш убийца разбирается в медицине и может достать препарат, который просто так не купишь в аптеке? Кто он — врач, фармацевт, студент-медик?

Фишман плеснул в стакан коньяка. Затем принялся скальпелем счищать кожуру с яблока.

— Почему-то мне думается, что он далек от медицины, — судмедэксперт говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово. — Медик сработал бы иначе, проще и надежнее. Знания у него есть, но не систематические и не подкрепленные практикой. Так, нахватался в интернете и книгах. Но это не упрощает твою задачу. Наоборот.

Он замолчал и нехотя добавил:

— Я, конечно, не профайлер и вообще не занимаюсь живыми, на моей стороне лишь тридцать лет работы в органах, но если тебе интересно мое мнение, — тут Брагин энергично кивнул, поощряя друга продолжать, — то я скажу тебе так: преступник умен, хотя и отморожен на все мозги. Ты имеешь дело с серьезным противником.

Артём был зол. Есть такое выражение — встал не с той ноги. Именно это с ним и произошло. Ольга, стараясь быть незаметной, вела себя тихо, словно мышка, что раздражало еще больше. А ведь что-то такое можно было предположить, сегодня как раз Луна вступила в четвертый дом, образовав негативный аспект к Сатурну. Сплошные ограничения — в трусах по комнате не походишь, приходится надевать брюки и футболку, на тахте с бутербродом не поваляешься, да и вообще теперь тахта вроде как не его… Вот так вот в одночасье получить все минусы брака без единого плюса.

Мрачные мысли прервал осторожный стук в дверь.

— Я бы приготовила что-нибудь, но…

Да-да, можно не продолжать, он и сам знает, что в доме жрать нечего.

Он поднялся с дивана.

— Сейчас схожу в магазин.

— Я не для этого…

А для чего тогда?

— Чего тебе купить? Только давай без этих, женских штучек… Сегодня я свободен, а завтра у меня экскурсии, будет не до покупок.

— Мне?.. Ничего не нужно… Разве что пачку гречки и зеленый чай.

— Зато мне нужно, — проворчал Артём. — С зеленого чая я ноги протяну.

Ассортиментом ближайший продуктовый не радовал. Артём бросил в корзинку пару пачек пельменей, поблуждал среди стеллажей и полок в поисках гречки и зеленого чая, после некоторого колебания добавил к нехитрому набору в корзине большую упаковку шоколадного мороженого — знаем мы эти диеты.

Прогулка немного подняла настроение. Это ведь ненадолго, успокаивал он себя, пока не арестуют того типа, Брагин сказал, всего пару дней. Уж пару дней он в состоянии потерпеть. Домой он вернулся в более радужном настроении.

Ольга бросилась помогать разбирать сумки, а Артём, глядя, как ее руки перекладывают продукты, вспомнил Марину. Если бы они тогда не разбежались, сейчас на месте Ольги была бы она.

На сердце потеплело, но тут же, предостерегая, вмешался рассудок: не смей надеяться, выброси ее из головы!

Артём ушел в другую комнату. Проверил электронную почту, посмотрел заявки на тематические экскурсии, оставленные турфирмами и службой приема гостей отелей. Затем построил космограмму Киселёва — Брагин прислал ссылку на его профиль ВКонтакте. Только что можно увидеть по космограмме? Ни преступления, ни наказания, ни других событий; чтобы их посмотреть, нужно строить гороскоп. А для гороскопа нужно знать точное время рождения. Космограмма покажет лишь общий психологический профиль и склонности, там все в сослагательном наклонении. Но даже в этом сослагательном наклонении Киселёв никак не тянул на киллера и тем более на серийного убийцу.

Из приоткрытой двери потянуло чем-то съедобным. Артём сглотнул набежавшую слюну и, чтобы отвлечься, взялся за папку Мориса.

Наведаться в спиритический салон я хотел самостоятельно, но карты мне сбило донесение Тихомировой — одной из моих лучших агентесс. Тихомирова была не только способным агентом, но также обладала особыми качествами, пригодными для дел деликатного свойства. Я прибегал к ее услугам в тех случаях, когда для расследования мне требовалась знатная дама. Она со вкусом одевалась, обладала хорошими манерами, свободно изъяснялась по-французски, чем и заработала у своих сослуживцев соответствующее прозвище — «барыня». Еще вчера я попросил княгиню К., которая всегда благоволила к сыскной полиции, свести Тихомирову с дамами, близко знакомыми с вдовой полковника Вольского, матерью несчастной Мими.

Княгиня К. не подвела. Уже на следующий день Тихомирова пила чай в ее салоне в обществе генеральши Б. и госпожи Деларовой — дамы чрезвычайно словоохотливой и осведомленной. В молодости госпожа Деларова считалась недурной художницей, но брак с despote familial, как и пятеро детей, не способствовали развитию таланта. После смерти мужа — главного юрисконсульта Министерства путей сообщения, а также известнейшего коллекционера произведений искусства — госпожа Деларова не торопилась возобновить занятия живописью, единственным ее увлечением стали столичные сплетни.

Княгиня представила Тихомирову как свою дальнюю родственницу из провинции, и агентесса старательно изображала провинциалку, попавшую в столичный круг. Уже вскоре ей удалось плавно повернуть разговор от парижской моды к скандальным происшествиям. А что может быть более скандальным, чем самоубийство сначала молодой барышни, а затем и бросившего ее возлюбленного?

Тихомирова старательно охала и изображала интерес, а кумушки наперебой показывали провинциалке свою осведомленность. Пересказывая мне их беседу, Тихомирова оставила только суть, опустив чай с пирожными, обсуждение рюшечек и фестонов и бесконечные городские сплетни.

Судя по всему, более близка с Вольской была госпожа Деларова, именно от нее Тихомирова и получила нужные сведения. По словам Деларовой Вольская была женщиной умной, решительной и привычной к невзгодам и ударам судьбы. Смерть дочери хоть и подкосила ее, но не замкнула в своем горе, наоборот, вдова начала горячо искать правды, желая наказать злоумышленника. Однако правосудие не могло помочь несчастной женщине. Что касаемо общественного мнения, так и оно ничем не могло помочь, лишь судачило о том, что мать своими руками подтолкнула сына к дуэли: «Не требовала бы непременного возмездия, молодой человек остался бы жив», — говорили в столице.

Смерть сына еще больше ожесточила несчастную мать. Она искала, кто бы мог отомстить убийце ее детей. Ее высокую, величественную фигуру, затянутую в черное, видели разговаривающей с самыми опасными местными головорезами. Затем ее видели выходящей из дома, где жила известная гадалка. После этого визита она стала спокойнее. Говорила, что теперь все образуется, злодей понесет наказание. На вопрос, «каким образом?», отвечала: «Божий промысел не оставит несчастную мать, позволит отомстить убийце Мими. А что еще остается, если никто не желает обагрить руки кровью злодея?» Когда же Топилина, соблазнившего Мими, нашли повешенным, она сказала: «Вот и свершилось правосудие». И лицо ее при этом не дрогнуло ни единой чертой, было спокойным, как у мертвой, для которой все дела на этом свете завершены. По мнению госпожи Деларовой, без магии и вмешательства потусторонних сил тут явно не обошлось.

— Каким же образом устроилось дело? — спросил я Тихомирову. — Не могли же потусторонние силы уговорить Топилина повеситься?

Та пожала плечами.

— А что за гадалка? — спросил я тогда. — Разузнала?

Тихомирова кивнула:

— Да, все разузнала, адрес есть. Только она без рекомендации не принимает, а вот у кого и как ее получить — неизвестно.

— Получается, Вольскую кто-то свел с этой повелительницей стихий?

— Наверное. Только об этом даже Деларова ничего не знала. И сплетен никаких не слышала. После визита к гадалке с Вольской произошла полная перемена: она как воды в рот набрала, хотя раньше только и говорила о своей несчастной Мими.

Тихомирова помолчала и, покачав головой, добавила:

— Странная какая перемена.

Я отпустил агентессу, предварительно похвалив и выдав ей премию из кассы управления, и задумался. Я решил не посылать Тихомирову к гадалке, а наведаться туда самому — очень уж заинтересовала меня эта особа. А в спиритический салон, о котором давеча по-пьяни рассказал Смолич, отправил агента Семихатова, временно сняв его со слежки за Смоличем.

Забегая вперед, замечу, что в салоне с Семихатовым случился презабавнейший курьез, напрямую к расследуемому делу отношения не имеющий, но позволивший разоблачить целую шайку воров.

Внешность Семихатов имел весьма полезную для сыскной работы. Лицо щекастное, короткий нос сливой, пробор он делил пополам, щедро фиксатуря волосы, галстук повязывал яркий, неподходящий к пиджаку. Но при такой недалекой внешности, ум имел весьма острый, находчивый.

Изображая заезжего подрядчика, Семихатов отправился в клуб, о котором накануне узнал от Смолича. Для разгону выпил рюмку водки, сыграл партию на бильярде, затем уселся за карточный стол. И везде, где можно, в разговоре вставлял, что есть у него неразрешимая проблема. Настолько серьезная, что ради положительного исхода он даже убить готов.

Вскоре к Семихатову подсел господин, отрекомендовавшийся Иван Ивановичем.

— Все равно сами вы ничего не решите, — заявил он. — Все за вас заранее решено.

— Как это? — удивился Семихатов.

— В том смысле, — ответствовал новый знакомец, — что нас незримо окружают духи, которые и влияют на нашу земную жизнь.

— Странные вещи вы говорите, Иван Иванович, — усмехнулся Семихатов. — Значит, по-вашему, и ответ на мой вопрос знает только незримый дух? И как же мне его спросить?

— С помощью особого человека, повелевающего духами, каковым я и являюсь. Слыхали что-нибудь о спиритизме?

Семихатов пожал плечами.

— Настоятельно рекомендую воспользоваться моими умениями, — убедительно заявил Иван Иванович.

— Премного вам благодарен.

— Тогда поехали, у меня как раз скоро начнется сеанс.

Новый знакомый привез Семихатова куда-то на окраину Петроградки. В полутемной комнатушке их уже дожидались трое людей. В центре комнаты стоял небольшой круглый стол. Спешно поздоровавшись, они сели за стол.

— Итак, господа, мы приступаем. Кладите руки на стол, — велел новый знакомый и, наклонившись к Семихатову, прошептал: — Ничему не удивляйтесь и в точности выполняйте мои приказания. Зацепитесь мизинцами за руки ваших соседей и ни в коем случае не отрывайте руки. Запомните, что бы ни случилось, не рвите цепь!

Долгое время было тихо. Затем столик под руками подскочил один раз, затем другой, потом что-то глухо стукнуло снизу в крышку.

— Дух идет, — замогильным голосом провыл Иван Иванович. — Помните, что я просил: не рвите цепь!

И тут, как назло, столик резко дернулся, накренившись, а затем Семихатова ударили по щеке. Он невольно схватился за щеку, отняв ладонь от стола. В комнате тут же раздался истошный вопль. Семихатова повалили на пол вместе со стулом, и кто-то невидимый принялся его колошматить. Не сразу опомнившись, агент дал отпор.

— Сгиньте, духи! Уйдите! — наконец, прокричал Иван Иванович.

В комнате зажегся свет. Злой и помятый Семихатов поднялся с пола и принялся отряхивать пиджак. Тут-то он и обнаружил, что бумажника, который лежал в боковом кармане, там нет. И если сначала Семихатов собирался просто уйти, саданув кому-нибудь по шее, то теперь он решил наказать обидчиков по всем правилам.

— Ух! Ну и духа вы вызвали, Иван Иваныч, страсть-то какая! — заявил Семихатов. — Нельзя ли в следующий раз даму какую позвать? Государыню Екатерину Алексевну или царицу Савскую.

— Да, с духами шутить нельзя, — ответил Иван Иванович. — Вас же предупреждали, что нельзя цепь рвать, а вы что сделали, темный вы человек? Только вот насчет следующего раза…

— Виноват-с, — потупился Семихатов.

Он достал из внутреннего кармашка «Вашерон» и, щелкнув крышкой, посмотрел на циферблат. Краем глаза заметил, как жадно блеснули глаза нового знакомого.

— А что? Можно и прямо сейчас позвать, хоть Екатерину Алексевну, хоть еще кого, — проговорил тот, не спуская взгляд с часов.

Развязав галстук и представив все так, будто ему стало душно, Семихатов кивнул:

— Охотно. Только я бы наперед воздуху свежего глотнул. После такого переплета надо передохнуть.

На улице он подозвал первого же попавшегося городового и дал указания, после чего вернулся обратно.

Семихатова опять усадили за стол, вновь наказав, ни при каких условиях не порывать цепь.

Пока Семихатов тянул время, восседая на сеансе, вызванные городовым полицейские прибыли на место. Постучали в кухню и выманили кухарку на лестницу. Затем отмычкой открыли дверь в квартиру и бесшумно пробрались в соседнюю комнату. Семихатов, «не разрывая цепи», дал «духам» похитить его часы, затем крикнул условленное слово. Вот тогда-то в комнате и «материализовались» полицейские, не на шутку напугав всю компанию.

Все пятеро «заклинателей духов» оказались шулерами и ворами-рецидивистами, нелегально проживающими в столице. Арестовывая их, Семихатов самодовольно заметил: «Надеюсь, что вам своих цепей порвать не удастся».

Вот так вот иногда получается в нашем деле: идя по следу одного преступления, внезапно раскрываешь другое. И хотя нам удалось накрыть целую банду, давно орудующую в городе, я не чувствовал удовлетворения: дело со странными знаками полностью захватило мой разум. Весь мой немалый опыт, мое чутье были отданы только ему.

Дальше Артём уже не переводил, просто читал взахлеб.

На следующий день после злоключений Семихатова я решил навестить гадалку, предварительно переодевшись и загримировавшись, чтобы не быть узнанным на столичных улицах. Доехал на извозчике до нужного дома в центре Васильевского острова и неспешно направился к парадному входу. Дверь к моему удивлению оказалась не заперта. Я вошел в темноватый, попахивающий кошками вестибюль, поднялся на второй этаж и застыл перед нужной квартирой, обдумывая, как лучше представиться. И тут мне подвернулась удача. Внизу хлопнула входная дверь, и на второй этаж поднялся господин. Увидев меня, он, замешкавшись, замер на месте, а затем приподнял головной убор и поклонился.

— Инженер Зубаревич, мне назначено-с.

Я сделал важное лицо.

— Прошу прощения, мадам сегодня никого не принимает.

— А как же?.. Когда?..

— Ни о чем не беспокойтесь и идите домой, вам сообщат.

Когда за инженером захлопнулась входная дверь, довольный собой я постучал в квартиру.

— Инженер Зубаревич, — отрекомендовался я. — Мне назначено-с.

Худосочная горничная провела меня темным коридором, освещенным лишь свечой, которую она несла, и впустила в зал.

— Садитесь на стул и молчите, пока мадам сама с вами не заговорит, — шепнула она.

Дверь за мной закрылась, и я оказался, как мне почудилось вначале, в пустой комнате. В центре стоял обычный деревянный стул, справа от него маленький столик. Одинокая свеча освещала блюдце с куском сахара, колоду карт «Таро» и чашечку кофе.

— Положите сахар в чашку, пейте кофе и думайте о своей проблеме, — женский голос был мелодичным, но в тоже время в нем чувствовалась властность, а еще резала слух некая неприятная нотка.

Я подчинился. Бросил кусочек сахара в чашку, стараясь не греметь ложкой, размешал содержимое и пригубил напиток. Кофе оказался холодным и дешевым, семьдесят пять копеек за фунт. Одна радость — чашка была всего на пару глотков.

Едва я отставил чашку, как остававшаяся невидимой за моей спиной горничная тут же схватила ее и поднесла гадалке. К этому времени мои глаза освоились с темнотой, и я разглядел смутный силуэт в кресле возле окна с плотно задернутыми шторами.

— Звезды благоволят вам и готовы приоткрыть тайну вашей судьбы. Вы можете задать три вопроса, — милостиво разрешила гадалка.

— В России становится неспокойно, — начал я издалека. — Что дальше будет со страной? Стоит ли мне озаботиться сейчас и вывезти семью за границу или не нужно беспокоиться, ведь все еще может наладиться?

— Той России, которую вы знаете, больше не будет. Все силы зла скоро выплеснутся на улицы. Угар смуты разрушит все, что вам дорого. Если хотите знать, как поступить, перемешайте колоду и выньте две карты. Первая — остаться, вторая — уехать.

Я сделал так, как она просила.

— Теперь переверните их и назовите первую.

Первой оказалась четверка мечей.

— Вас ждет тяжелое будущее. Вы будете убиты в первые дни переворота, когда на улицы выплеснется вся злоба и нечисть. Тюрьмы будут открыты, преступники окажутся на свободе. Что касается вашей семьи, то они переживут вас, но судьба их не будет легкой. Жизнь разметает их от Одессы до Тамбова. Одни ваши родственники спустя двадцать лет окажутся в застенках, другие будут высланы из столицы. Но они будут живы.

Содрогнувшись от столь мрачного предсказания, я перевернул вторую карту.

— Вы проживете долгую, спокойную и одинокую жизнь в чужой стране. Но ваши близкие волею судьбы будут разлучены с вами и погибнут. В живых останется лишь один ваш потомок.

Стараясь быстрее забыть мрачное пророчество, я задал второй вопрос, уже по волнующей меня теме.

— В Петрограде поговаривают, что смерти Топилина и поручика Казарина были насильственными. Это правда?

— Да. Но в чем ваш интерес?

Резонный вопрос.

— Говорят, что к смерти поручика приложил руку муж его сестры господин Шталь, а у меня с ним дела-с, коммерция. Если его повесят, плакали мои денежки.

— Не повесят, — прозвучал короткий ответ. — У вас остался последний вопрос.

Да, у меня оставался только один заход, а спросить хотелось так много. Зачем только я спрашивал о своем будущем, лишь пришел в мрачное расположение духа и потерял одну возможность вопроса. Что же спросить теперь? Кто убийца? Или лучше узнать о странном знаке, появляющемся на месте преступления? Я задумался. Гадалка меня не торопила, она откинулась на спинку кресла. Ее силуэт смутно вырисовывался в темноте.

— Еще поговаривают о странных знаках, начертанных возле мест, где их убили…

— Две пересекающиеся дуги, верхняя и нижняя. Символ верхнего мира и нижнего, начала и конца, причины и следствия. Это знак древнего и ныне забытого общества. В восточной философии существует понятие кармы — воздаяния. Любое действие, мысль, желание влекут за собой отдачу. За доброе деяние — добром, за злое — злом. В духовном, идеальном мире отдача настигает мгновенно. Но материальный мир несовершенен, порой оплата сильно запаздывает. Даже в следующей жизни расплата может не настичь грешника. Адепты того древнего общества называли себя орудием кармы на земле. Стирая с материального плана грешника, они считали, что совершают благое деяние — уменьшают негативную карму города и страны, где он жил.

— Ничего не понял, — возмутился я. — Получается, хочешь убить — убивай? И никакого раскаяния? Получается, можно всё?

— Можно всё, но не всем.

— Так вы что же, одобряете убийство?

— Не важно, что думаю я. Я всего лишь ничтожная слуга высших сил, которой даровано видеть и знать чуть больше, чем обычным людям, — теперь в ее голосе чувствовалось легкое недовольство. — На этом позвольте завершить визит, ваше время вышло. Деньги оставьте на столике.

— Подождите! — я вскочил на ноги. — Как найти это общество?

Но ответа не последовало. Со свечой в руках я подошел к окну и отдернул тяжелые портьеры. В абсолютно пустую комнату вполз вечерний сумрак — гадалки здесь уже не было.

Домой я вернулся в мрачном расположении духа — как ни пытался отогнать от себя страшное пророчество, услышанное не выходило из головы. И зачем только я задал гадалке вопрос о своем будущем? Но что сделано, того не воротишь. Я поцеловал детей перед сном — младший, Викентий, как всегда, не желал ложиться спать без истории на ночь — пожелал жене спокойного сна и заперся в кабинете, сославшись на неотложные дела. На самом деле я набил табаком трубку и закурил, чего не делал уже долгое время.

Выкурив трубку, я постарался сосредоточиться на деле. Эх, жаль, не удалось разговорить гадалку — сбежала. Ведь знала что-то об убийствах, знала, а иначе откуда такая осведомленность?

Пытаясь избавиться от тягостных мыслей, я взялся за стопку дел, которые принесли домой в мое отсутствие. Все они касались происшествий на набережной Екатерининского канала возле того места, где был обнаружен знак. Пьяную драку у дверей трактира я сразу же отложил в сторону. Туда же отправились и кражи. Зато смерть гувернантки Полонской, работавшей в доме чиновника Государственной Думы М., вызвала во мне сильнейший интерес. Смерть посчитали несчастным случаем — бедняжка выпала из окна пятого этажа. Квартира стояла пустая, хозяева давно проживали в имении за городом. Что она делала в чужой квартире? С кем встречалась? На эти вопросы следствие ответа не нашло. Однако в тот день дворник видел выходящей из дома высокую даму в черной шляпе с вуалью, но заподозрить ее в причастности к смерти бедняжки не мог. Слишком важно и уверенно та держалась.

В раздумьях я написал на листе бумаги три имени:

Но ни одна линия не соединила их вместе — ни одной зацепки кроме злосчастного знака, чтобы связать эти смерти, у меня не было. Если все трое были убиты, значит, нужно искать мотив и возможность. Дабы освежить память, я пролистал свои записи в блокноте, и тут мой взгляд зацепился за одну фамилию, встречающуюся сразу в двух эпизодах. Возможно, это было простым совпадением, а, возможно, и нет.

Шталь — вот кто привлек мое внимание. Его видели в день убийства в доме Топилина — вот и возможность в деле № 2, а в деле № 3 у него был мотив. Мотив же в деле № 2 был у Вольской. И тут меня осенило. Немолодая, степенная, высокая женщина в шляпе с вуалью в доме Полонской… Ведь это Вольская! А если же исполнителем в деле № 3 был Смолич, то, следуя выявленной схеме, его мотив должен обнаружиться в убийстве № 4, которое пока еще не совершено. Я был уверен, что следующей жертвой станет балерина, угрозы в ее адрес — не пустая болтовня пьяного.

Кто-то придумал идеальную схему преступления — цепочку, когда одно звено цепляло за собой другое. Этот гений преступного мира, находясь где-то поблизости, в тени, направлял руку убийцы и режиссировал страшный спектакль, а после ставил свою подпись — пересекающиеся полуокружности. Я схватился за голову. Или я сошел с ума, нафантазировав Бог знает что, или балерина вскорости — возможно, даже сегодня! — будет убита. Кем-то, кого мы не сможем вычислить, потому что даже не заподозрим.

За окном стояла глубокая ночь. Я наделся, что непоправимое еще не случилось. Я поднял трубку телефона и велел направить агента к дому балерины. Тогда я еще не знал, что уже опоздал.

Едва я забылся беспокойным сном, меня разбудила испуганная жена, а в передней топтался сконфуженный пристав.

— Петр Маркелыч, простите Христа ради, но вы просили немедленно… ежели что…

— Что случилось? Убили?

— Да-с. Но тут… Дело деликатное-с…

Он наклонился к моему уху и прошептал:

— Замешана высокопоставленная особа. Надо бы поторопиться, допросить по горячим следам, а то мало ли что…

— Поехали!

Так и не попав от возбуждения в рукава пиджака, я сунул его под мышку и поспешил вниз за грохочущим по лестнице сапогами приставом.

В курс дела меня ввел агент, следивший за Смоличем. Как и накануне, Смолич поджидал предмет своего обожания возле театра, но Аглая прошла мимо, даже не взглянув на него. Под руку ее держал красивый молодой человек, в котором агент не без труда узнал великого князя Дмитрий Павловича. Князь был бледен, даже мрачен. В пролетке князя пара отправилась в ресторан «Медведь». Молодой человек остался ждать на улице перед входом. Вышли они уже за полночь, Аглая была изрядно пьяна и висела на локте князя, а тот выглядел серьезным и сосредоточенным. Балерина с трудом забралась в пролетку князя. Смолич тенью отделился от стены и, свистнув, подозвал извозчика. Агент, выждав немного, последовал за ними.

Пролетка сразу взяла быстрый темп, направляясь к выезду из города — лошади у князя были чистокровными, резвыми, не чета городским кобылам. Смолич с трудом поспевал за ними. Агент слышал, как он кричал извозчику, чтобы тот не отставал, но князь подстегивал и подстегивал коней. А потом передал кнут Аглае. Девушка приподнялась во весь рост, удерживая в руках вожжи, а затем вдруг пропала. Пролетка резко остановилась, лошади громко заржали, сдавая назад, а потом раздался дикий крик Смолича.

Когда агент подбежал, на земле лежало окровавленное тело балерины, над ним на коленях рыдал Смолич, а бледный как полотно князь стоял, не шелохнувшись, поодаль.

— Доктора! Скорее! — суетились извозчики.

— Врач тут бессилен, — сказал агент, дотронувшись до шеи девушки. — Она уже не дышит.

Смолич вскочил.

— Убийца! Негодяй! Я все видел! — закричал он князю. — Вы столкнули ее! Прямо под колеса!

— Она была пьяна и упала, — голос Дмитрия Павловича звучал глухо.

— Упала?!

Смолич бросился на князя.

Насилу скрутив с помощью подоспевших городовых брыкающегося Смолича, агент приказал срочно известить помощника начальника Петроградского сыска, то есть меня.

Все это агент наскоро рассказал мне по приходу, шепнув напоследок:

— Поторопитесь, Петр Маркелович, надо их в оборот брать прямо сейчас, горячими.

Я и сам понимал, что нужно спешить: уже завтра высокопоставленная особа может оказаться недоступной для следствия и правосудия. И тут мне пришла в голову идея допросить молодых людей вместе.

Их привели в мой кабинет и усадили так, чтобы я мог одновременно видеть лица обоих. Секретарь положил перед собой лист бумаги и обмакнул перо, ожидая начала допроса.

— Запираться бесполезно, я все знаю, — с ходу заявил я. — Об убийствах, знаках, тайном обществе. В ваших интересах рассказать все без утайки.

Молодые люди молчали. Князь был бледен и выглядел подавленным, но старался сохранить лицо, а Смолич, наоборот, имел вид чрезвычайно возбужденный, поэтому я решил надавить на него.

— Неужели женщина, единственная вина которой состоит в том, что она не любит вас, заслуживает смерти?

— Я любил ее, а она только смеялась надо мной! Я хотел доказать ей… Хотел, чтобы она страдала так, как страдаю я! Я… Я даже не знаю…

— Так что же не убил сам? Духу не хватило? А поехал за ними зачем? Убедиться, что дело сделано чужими руками?

Смолич вскинул голову, его лицо было залито слезами.

— Поехал, потому что хотел помешать, но опоздал… Никогда себе этого не прощу! Без Аглаи моя жизнь потеряла смысл. Мне больше не за чем жить!

— Déchets вообще не за чем жить, — тихо произнес князь, но был услышан Смоличем.

Он вскочил и бросился на сидевшего в другом конце кабинета князя. Злость и отчаяние придали Смоличу силы, и полицейский не сразу смог оттащить его. А когда справился, то с удивлением увидел свой пистолет в руках Смолича, нацеленный на князя. И когда только успел…

— Парень, не дури! — просипел полицейский.

— Смолич, не делайте этого! — крикнул я, медленно выбираясь из-за стола. Любое резкое движение могло спровоцировать нажатие курка.

Краем глаза я видел растерянность охранников, бледное до синевы лицо секретаря и дуло пистолета, ходящее ходуном в трясущихся руках Смолича. Но он не выстрелил сразу, и это был хороший знак.

— Не нужно приумножать зло. Хватит убийств. Этим вы Аглаю не вернете, — я старался говорить медленно и спокойно. — Помогите нам разоблачить преступников, которые вовлекли вас в это страшное предприятие. Ради ее памяти помогите.

Он всхлипнул. В какой-то момент мне показалось, что я достучался до его разума, но молчавший до сих пор князь все испортил.

— Не трудитесь, вам их не достать, — вдруг произнес он, повернув голову ко мне.

И тут грохнул выстрел. Но князь как сидел, так и остался сидеть на своем месте, зато Смолич упал, заливая кровью пол кабинета.

Когда тело несчастного Смолича унесли, я продолжил допрос.

— Кто будет следующей жертвой?

Князь молчал. Его красивое лицо выглядело надменным и равнодушным, словно он был гранитным сфинксом с Университетской набережной.

— Если вы думаете, что вас спасет ваше особое положение, то ошибаетесь, — продолжал я. — Сегодня же уйдет доклад в канцелярию Его Императорскому Величеству.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь, — наконец проговорил Дмитрий Павлович. — Если вы патриот, если любите отечество, не мешайте мне. Я все равно завершу задуманное, если не сейчас, так позже. Я знаю: теперь мне придется действовать без помощи и благословения высших сил, мне уже не уйти от наказания, но я чист перед Богом. А вы должны знать: каждый день промедления приближает Россию к гибели. Больше мне нечего вам сказать.

— Запереть и не выпускать, — кивнул я на князя, когда пришел в себя, — что бы не произошло, пусть хоть сам дьявол из преисподней придет за ним. Я к начальнику сыскной полиции.

Несмотря на раннее утро Аркадий Аркадьевич Кирпичников был уже на ногах. Мне удалось не только быстро ввести его в курс дела, но и передать ему свою озабоченность сложившимся положением.

— Нужно пресечь банду на корню, пока не произошло следующее убийство. Одному Богу известно, против кого затеял преступление великий князь, я даже боюсь думать об этом. Действуйте, Петр Маркелович, — проговорил он. — Только аккуратно. Одного человека, который мог бы дать показания, мы уже лишились, нужно не допустить подобного впредь. А я безотлагательно поставлю в известность прокурора. Дело предстоит деликатное. Ну да вы и сами понимаете.

Мне не нужно было объяснять деликатность нашего положения: нам предстояло предъявить обвинение особе голубых кровей.

Собрав «летучий отряд» и добавив на всякий случай пару переодетых полицейских, я направился к дому гадалки. Часть людей я направил к черному входу, а сам с тремя агентами поднялся по лестнице в квартиру. Испуганная горничная, открывшая дверь, прижалась к стене. А гадалка, казалось, ждала меня. Несмотря на ранее утро, она была одета в темное дорожное платье, лицо скрывала густая вуаль.

— Мадам, вам придется проехать с нами. Вы обвиняетесь в организации преступного сообщества, занимающегося убийством людей. Не пойдете добровольно, вас поведут силой.

— Этого не потребуется, — голос был тем, что предсказал мне страшное будущее. — Я подчиняюсь вашей воле.

Гадалка выглядела абсолютно спокойной.

Зато в здании сыскной полиции царил переполох. Я приказал запереть женщину и направился в свой кабинет.

— Петр Маркелыч, — бросился ко мне секретарь. — Тут… Такое дело… Отпустили его!

— Кого?

— Так Дмитрия Палыча!..

— Как? Я же приказал!..

Я кинулся к Кирпичникову. Аркадий Аркадьевич выглядел растерянным. Он озадаченно протирал пенсне, его тонкие пальцы подрагивали.

— Аркадий Аркадьевич? Как же так?.. Что прокурор?

— Ничего не поделать, Петр Маркелович, — только и смог сказать он, разведя руками. — Все бесполезно.

Затем взял со стола бумагу и протянул мне. Я быстро пробежал приказ глазами, и у меня опустились руки.

Но еще оставалась гадалка. Если удастся получить ее показания… Но Кирпичников, словно прочитав мои мысли, протянул мне второй указ. Нам приказывали прекратить расследование.

Ну нет! Я не мог бросить дело на середине!

Почти бегом я спустился в свой кабинет и приказал немедленно привести задержанную.

Под конвоем гадалка неторопливо вошла в кабинет, так, будто бы прогуливалась по Летнему саду. Спокойно уселась на предложенный стул. Спину она держала прямо и, похоже, действительно не боялась меня.

— Зачем вы делаете это? — спросил я.

— Потому что можем. Вспомните, что я вам говорила: можно всё, но не всем.

Больше она не сказала ни слова, как я ни старался, до тех самых пор, пока в мой кабинет не ворвался разъяренный человек в мундире с погонами полковника. За его спиной выглядело донельзя расстроенное лицо Кирпичникова. Полковник швырнул мне на стол приказ, повелевающий отпустить задержанную.

На этом расследование для меня закончилось. До сих пор я не знаю, выполнил ли кто-то заказ князя или страшная серия прервалась со смертью несчастной Аглаи. Теперь каждое самоубийство и каждый несчастный случай я рассматривал как возможную жертву этой безумной эстафеты. Одно было для меня несомненно — свое намерение великий князь Дмитрий Павлович осуществил, как и обещал. Но уже без поддержки преступного гения. Действовал он грубо, неумело и не слишком разумно, за что и поплатился — его командировали на Персидский фронт в войска генерала Баратова. Я не раз задавался вопросом: как бы я поступил, назови мне тогда князь Дмитрий имя будущей жертвы. Даже сейчас я не знаю ответа. Могу лишь возблагодарить Господа, что избавил меня от столь мучительного выбора. Ведь я, как и великий князь, воочию видел пагубное воздействие «старца».

Пророчество гадалки в плане моего будущего сбылось полностью с той лишь разницей, что мне не пришлось выбирать свой путь, все свершилось помимо моей воли. Выплеснувшееся на улицы Петрограда в первые дни февральского переворота безумие прошлось по городу кровавым цунами. В самую страшную ночь с 27-го на 28-е число моя семья, к счастью, была далеко. Видя, к чему идет дело, я, наскоро собравшись, вывез родных из города в Великие Луки в имение помещика Гаврилова. Однажды я оказал Гаврилову значительную услугу, и теперь он был рад отплатить мне, приютив мою семью. Устроив их наилучшим образом, я решил вернуться в Петроград, понимая, что жители Петрограда нуждаются во мне даже больше моей семьи, которая уже находилась в безопасности.

Однако я не мог предположить, с какой жуткой действительностью мне придется столкнуться. Из тюрем вышли не только политические заключенные — противники царского режима, на свободе оказались уголовники всех мастей, воры, бандиты, убийцы. Обезумевшая толпа в пьяном угаре жаждала крови.

Досталось не только «синим мундирам» — охранке и политическому сыску, как можно было бы думать. Убивали всех представителей правопорядка, без разбора. Половина городовых столицы погибла в первые дни переворота. Их трупы плавали в Обводном канале, бледные, страшные.

Зверства, которые мне довелось увидеть своими глазами, не поддавались описанию. В городе уже никто не пытался навести порядок, да и некому было его наводить.

Моя квартира была разграблена, здание полицейского сыска сожжено. Я шел по улицам Петрограда и не узнавал свой город. Казалось, орды диких кровожадных зверей ворвались в город, который никогда в своей истории не подчинялся врагу.

«Эй, фараоны! Конец вам!» — кричали отовсюду. На моих глазах забили насмерть пристава, потом его жену. Сдержать озверевшую толпу не удавалось. Меня ударили. Раз, потом другой, я упал на снег. А потом меня, уже теряющего сознание, подхватили чьи-то сильные руки и вынесли из кровавого месива. Я так и не узнал имя своего спасителя, как не знаю, выжил ли он сам.

Вернуться к семье в Великие Луки, несмотря на неустанные попытки, мне не удалось — дороги оказались перекрыты. Чудом выбравшись из обезумевшего города, я оказался в Одессе. Я надеялся, что через месяц-другой смогу вернуться обратно, но это оказалось невозможным. Ошибался я и когда считал, что больше никогда не увижу эстафету смертей. Все вернулось спустя восемь лет.

Пожалуй, хватит на сегодня. Артём размял затекшую шею — завитки бабушкиного дивана чувствовались даже сквозь подушку. Ольга услышала, что он встал, и позвала к столу.

Он мрачно уставился на тарелку. Гречневая каша. Пустая, даже без масла. Любимое блюдо больниц и худеющих барышень. Пересилив себя сел за стол, вяло ковырнул гречку и отодвинул тарелку.

— Невкусно?

— Просто не хочется.

На самом деле он был голоден, но всегда можно прогуляться до «Макдоналдса» или «Бургер Кинга». Не бог весь что, но по любому лучше недоваренной гречки.

Ольга замялась.

— На нижней полки холодильника лежали суши, но они уже давно позеленели, и я их выбросила. Ничего?

— Ничего.

Вот, она уже хозяйничает в холодильнике. А дальше что будет? Хотя… Сколько же они там лежали? В последний раз Артём заказывал суши, когда заходил Кирилл, а это было… Да, больше двух месяцев назад.

День тянулся невыносимо долго. Почему-то Артём был уверен, что Марина сегодня непременно позвонит. Вчера было слишком рано, а сегодня — в самый раз. Он не расставался с мобильным, боясь пропустить звонок или эс-эм-эс, но телефон молчал.

Помаявшись — все-таки дома он чувствовал себя неуютно — Артём бросил в приоткрытую дверь: «Я по делам». И не дожидаясь, пока глаза раненой лани посмотрят на него с немым укором, закрыл дверь.

Какой-то определенный маршрут он себе не наметил. Можно было проверить, не закрыли ли власти выход на крышу дома на Мытнинской — завтра туристов на «инициацию» вести, как бы конфуза не получилось. Еще лучше было доехать на метро до Василеостровской и наконец-то составить «бродилку» по необычным дворам Васильевского острова. А можно было и просто погулять по городу — давно он этого не делал.

Артём перешел через мост и направился к Александринскому театру. Театр он всегда обходил с левой стороны — так интереснее. Его всегда поражала мешанина архитектурных стилей в этом уголке города. Первым, как и всегда, взгляду открылось импозантное желтовато-оранжевое здание кредитного общества, словно сошедшее с картин эпохи Возрождения. Следом за ним пристроился «дом с петухами» нахального розового цвета. Это здание, похожее на сказочный русский терем, с детства казалось Артёму чьей-то шуткой. Будто чья-то невидимая рука смеха ради перенесла яркий, лубочный терем в самый классический уголок города. С розовыми петухами резко контрастировало серой здание библиотеки — строгая классика с частоколом белых колонн.

Свернув на Невский, Артём мгновение раздумывал, затем направился в сторону Адмиралтейства. Он по-разному относился к улицам города, среди них были любимые и те, кому он не слишком симпатизировал, но Невский проспект он не любил особо. По мнению Артёма, Невский всегда был слишком вульгарен для сдержанного и интеллигентного Питера. Главная улица должна отражать истинную сущность города, его дух, служить проводником его Genius Loci, возвышать город среди других. На Невском же все было слишком для утонченного и строгого Петербурга, а сейчас так и вовсе проспект перестал принадлежать жителям города, теперь здесь хозяйничали приезжие.

Лишь оказавшись на Малой Конюшенной, которой он всегда симпатизировал, Артём сообразил, куда направляется. Ноги сами несли его к отелю Марины. Дворами он вышел к Капелле, затем свернул на набережную Мойки и остановился у чугунной ограды.

Попросту заявиться к Марине с непринужденным: «Здравствуй, дорогая, заждалась?» он не решался. Не получится у него непринужденно. Будет мямлить и выискивать подтекст в ее словах. Пожалуй, лучше сказать, что в отель он зашел по своим делам. Только ведь не поверит…

— Бонжур! — послышалось за спиной.

Артём обернулся. Улыбка словно приклеилась к жизнерадостной физиономии Мориса.

— Не меня ли ищете, мон шер?

«С какой это стати?» — чуть не спросил Артём, но вовремя спохватился: ведь только сегодня читал записки помощника начальника сыскной полиции.

— Я, собственно… Насчет экскурсий! — нашелся он.

— Отлично, значит нам по пути.

Дальбан подхватил молодого человека под локоть и потащил в отель. Он не отпустил его даже в холле, так и придерживал под локоток, будто они близкие приятели. Очень близкие.

— Как обстоят наши дела?

— Неплохо, — пробурчал Артём, высвобождаясь. — Сделал больше половины.

На самом деле даже меньше трети.

— О! Отлично! — Морис еще больше расплылся в улыбке. — И как вы находите текст? Любопытно, не правда ли? Вы должны непременно поделиться своими впечатлениями. Прямо сейчас!

Не дожидаясь возражений, он широким жестом указал на приоткрытые двери бара.

— Но мне… — попытался возразить Атём.

— Не волнуйтесь, мон ами, кофе выпить вы успеете. До конца рабочего дня еще есть время, — возразил француз, легонько подталкивая Артёма в спину.

Морис что-то промурлыкал на ухо официанту и вскоре на столике появились две чашечки эспрессо на один глоток.

— Мне не терпится прочитать перевод. Парижскую часть истории я знаю по воспоминаниям своего предка, очень бы хотелось прочитать начало, — болтал журналист.

— Постараюсь ускориться, — Артём был лаконичен.

Он не слушал дальнейшую болтовню француза, пил кофе, думая о своем. Очнулся лишь тогда, когда тот заговорил о Марине.

— Кстати, позавчера я видел вас в отеле в обществе очень красивой женщины. Вы давно знакомы?

«А тебе какое дело?» — грубость почти сорвалась с языка, но Артёму все-таки удалось сдержаться.

— Относительно, — коротко ответил он.

— Я почему спрашиваю, — Морис доверительно наклонился к нему. — Это ведь ее я просил перевести записки русского сыщика, но так и не дождался результата. Представляете, каково было мое удивление, увидев вас вместе? Бывает же такое!

И хотя на лице француза по-прежнему играла приветливая улыбка, темные глаза испытующе буравили Артёма и ждали продолжения. Пришлось рассказывать об учебе в университете. В какой-то момент расслабленно-благодушный взгляд Мориса стал цепким, словно у кота, почуявшего шорох мыши. И смотрел он теперь не на своего собеседника, а куда-то поверх его макушки, за двери бара.

В холле отеля стояла Марина. И тоже прожигала взглядом Мориса. По крайней мере, ее закрытые солнцезащитными глазами, были устремлены на него.

— Марина!..

Артём вскочил и бросился к ней, но она будто не видела его.

— Марина!

Она вздрогнула и медленно сняла очки. Страх, отчаяние, беспросветность. Такой безысходности в ее глазах он не видел никогда.

— Что он от тебя хочет? Зачем ты с ним? — ее голос срывался от напряжения.

— Дальбан? При чем тут он? Давай поговорим о нас…

Но она не слышала.

— Что ты ему рассказал про меня?

— Ничего… Да черт с этим французом! Когда мы увидимся?

— Значит, теперь он хочет подобраться ко мне через тебя, — прошептала Марина. — Он почти уничтожил мою жизнь, но ему все мало, он продолжает преследовать меня!

Артём растерялся.

— Что ты такое говоришь?.. Давай вместе решим как лучше…

Марина покачала головой.

— Лучше уже ничего не будет. Все настолько запуталось, что выход только один…

Она надела очки и неловкой походкой, будто на ногах у нее были кандалы, а не изящные «лодочки», направилась к лифту. Остановилась на полпути — Артёму на мгновение показалось, что сейчас она вернется — но Марина, ссутулившись, вошла в раскрывшиеся двери лифта.

— Ваша старинная подруга сегодня не в настроении, — раздалось за спиной.

Артём не сразу понял, что сказал подошедший к нему Морис. Наверное, он глупо пялился на француза, пытаясь осмыслить услышанное.

— Я говорю, ваша бывшая возлюбленная не в настроении. Или не бывшая? Но что же вы стоите? Разве можно оставлять женщину в полном неадеквате одну? Мало ли что может случиться…

Дьявол, а ведь он прав!

Лифт? Нет времени дожидаться. Артём бросился вверх по лестнице. Он стучал в дверь до тех пор, пока в коридоре не появились возмущенные постояльцы. Затем бросился вниз, на ресепшен. Долго звонил в номер Марины, но она не брала трубку. Как мог, путано и бессвязно, изложил офицеру безопасности отеля свои опасения и уже вместе с ним поднялся наверх.

— Мадам, у вас все в порядке? — офицер деликатно постучал в дверь. — Мадам, мы беспокоимся. Откройте, пожалуйста.

— Марина, открой, черт бы тебя побрал! — не выдержав, заорал Артём.

Офицер покосился на него и забарабанил по дверной коробке уже громче.

— Мадам, если вы не откроете, я буду вынужден воспользоваться своим ключом.

Щелкнул замок, и на пороге показалась Марина. Черные полоски туши спускались по ее щекам. В руке она держала полный бокал.

— Уходите. Ничего со мной не случится. По крайней мере, сегодня.

Наверное, если бы безопасник не проводил его вниз, Артём еще долго топтался перед дверью. В лобби он потерянно замер возле стойки ресепшена, оглядываясь по сторонам. Заглянул в бар, но Морис уже ушел. Больше здесь делать нечего. Он собрался уходить и вздрогнул, почувствовав пристальный взгляд в спину. Оглянулся, но, как и прошлый раз, никого не заметил, лишь смутно знакомая тень промелькнула в дверях отеля.

Скрестив на груди руки, Брагин молча подпирал стену между большим, пыльным фикусом и напольными часами времен продажи Аляски. Молчать и ни во что не вмешиваться — категорическое условие, которое поставил перед ним капитан Кравченко. С другой стороны, выбора у него тоже не было. Какой может быть выбор, когда начальство «попросило» взять с собой подполковника Брагина и вообще «всячески содействовать». Единственный возможный ответ на подобные «просьбы» — подчиниться, но с условием — показать, кто в их паре главный. Впрочем, Брагин не возражал против того, чтобы побыть secundus. Он с интересом разглядывал гостиную в квартире утонувшей в Крюковом канале Валентины Федорчук. Дорого, вычурно, безвкусно, нарочито. Цветастые обои на стенах, за стеклами шкафов золоченые сервизы и шеренги хрустальных бокалов.

Сестра погибшей расположилась на велюровом диванчике, перед ней на столе стояла чашка с остывшим чаем. Капитан уселся на стул напротив. Его блокнот был раскрыт, но записей он не делал.

Кравченко вел допрос профессионально, при всем желании Брагин не нашел, к чему прицепится, если бы у него возникло такое желание. Вопросы капитан задавал четко и внятно, без излишней эмоциональности, не пытаясь выказать показное сочувствие, но и не действуя излишне жестко.

Допрашивать родственников, особенно женщин, сразу после смерти человека — не самое приятное в профессии следователя. Брагин не хотел бы сейчас оказаться на месте капитана — очень трудно пройти по ниточке, чтобы, с одной стороны, не обойти из жалости больные вопросы, а, с другой, не превратиться в бесчувственный автомат. Кравченко пока удавалось лавировать между двумя крайностями.

Вот и сейчас он молча дожидался, когда сестра Валентины придет в себя.

— Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы понять что произошло, но нам нужно, чтобы вы помогли нам, — сказал капитан, когда она затихла. — Чем точнее вы ответите на мои вопросы, тем больше у нас шансов продвинуться вперед.

Женщина, все еще всхлипывая, покачала головой, то ли соглашаясь, то ли, наоборот, возражая.

— Я все понимаю, — с придыханием пробормотала она. — Спрашивайте.

— Ваша сестра жила одна?

— Да, в этой квартире.

— Вы часто виделись? У вас были хорошие отношения?

— Конечно, хорошие. Какие еще могут быть отношения между сестрами?

— Доверительные?

— Да. Валя мне все рассказывает.

О сестре женщина говорила в настоящем времени, словно отрицая случившееся.

— Вы знали, куда она отправилась утром седьмого июля?

— Нет. Откуда?

«Ну вот, пожалуйста, — хмыкнул про себя подполковник. — А говорит — все рассказывает».

— А о Семимостье вы знали? О желании, которое нужно загадать в семь утра седьмого июля?

— Вроде слышала.

— От сестры?

— Наверное.

— Но вы не удивились, когда узнали, что она рано утром отправилась загадывать желание? Или удивились? Кстати, как думаете, какое?

— Валя в последнее время по всяким гадалкам ходила, и в церковь. Просила, чтобы Бог послал ей хорошего человека, а то все одна, да одна. Муж ее давно оставил, она сына одна поднимала. Вырастила, на ноги поставила, а оно вот как обернулось.

Женщина опять промокнула ресницы.

— Умер Володька три года назад, — сказала она, шумно высморкавшись. — Онкология. Внуков нет.

— Кто мог желать ей смерти?

Сестра Валентины Федорчук поджала губы. Ее глаза стали сухими, колючими.

— Не хочется зря наговаривать, но я так скажу: есть один человек, кто сейчас наверняка радуется. Бывшая невестка. Они с Валей и раньше не ладили, еще когда Вовка был жив, а после его смерти так совсем стали как кошка с собакой.

Она махнула рукой и вновь горестно всхлипнула.

— Из-за чего был конфликт?

— Так из-за денег, из-за клиники. Из-за чего же еще?

— Спасибо, — сказал Кравченко, поднимаясь. — Вы нам очень помогли.

— Она это, точно она, — не успокаивалась женщина. — Еще когда Володька жив был, невестка настраивала его против матери. Разве можно сына против матери восстанавливать? И ругались они постоянно, Вовка их разнимал, а после его смерти дело до настоящей войны дошло. Вот сами подумайте…

Пора было прервать этот нескончаемый поток. Брагин оторвался от стены и, найдя в телефоне видео кораблика, остановил запись и увеличил фото Киселёва.

— Не знаете этого человека?

Женщина надела очки и взяла в руки протянутый смартфон. Вгляделась в экран.

— Что-то не припомню. А кто это?

— Этот человек был на том кораблике. Стоял рядом с вашей сестрой.

Она еще раз присмотрелась, поднеся экран поближе к глазам.

— Он что-то видел? Почему спрашиваете? — ее тон вдруг стал подозрительным.

Не дождавшись ответа, она заговорила сама.

— Нет, не могло у них ничего быть, — теперь она говорила уверенно. — Молодой он для нее, хлипкий какой-то, ненадежный. И куртка дешевая. Ей нравились мужчины степенные, представительные. Нет, не обратила бы Валя на такого долгоносика внимание.

— Спасибо.

Кравченко убрал блокнот, в котором так и не сделал ни единой пометки, и поднялся.

— Почему именно этот тип? — резко спросил капитан, когда они вышли на улицу. — Только не ссылайтесь на интуицию, все равно не поверю. Вы что-то заметили?

Брагин медлил, раздумывая, стоит ли рассказывать об Ольге или лучше промолчать. Как бы не сделать девчушке хуже. Кравченко терпеливо ждал, затем решил первым пойти на откровенность.

— Кстати, та девушка в старинном платье у фонтана. Пришли результаты анализов. В ее крови нашли героин — смертельная доза — и сильное успокоительное. Также оказалось, что она работала в тот день по чужому паспорту. Хозяйка паспорта дома не появляется. — Кравченко пристально посмотрел на Брагина. — Но вас ведь это не удивило?

— Не удивило, я разговаривал с персоналом «Карнавала». И знаю, где сейчас Ольга. Но разве дело не закрыто? Вам же тогда было «все кристально ясно», — Брагин не смог удержаться от легкой язвительности.

По красивому лицу капитана пробежала тень.

— Я уже написал отчет, но потом отправил его в корзину — спасибо Фишману, умеет он находить слова, после которых чувствуешь себя идиотом. Так что там произошло?

Капитан достал пачку сигарет, вытряхнул одну и полез в карман пиджака за зажигалкой, показывая, что у Брагина достаточно времени для подробного рассказа.

— Значит, думаете, этот Киселёв замешан в обоих эпизодах? — спросил он, когда Брагин закончил.

— Это не я думаю, факты так говорят. Сначала он пытался столкнуть под поезд Молчанову, но там что-то пошло не так, потом кто-то убивает ее подругу Ирину, думая, что это Ольга. Затем появляется на месте убийства Валентины Федорчук. Он был на Удельной, я уверен в этом, была соответствующая реакция на мои слова о происшествии на перроне. И Молчанова его узнала на видео. Однако на вечер пятницы, когда погибла Ирина Ефремова, у него алиби, хотя и не слишком надежное. Зато с Федорчук все прозрачно — возможность у него была.

Кравченко вытряхнул из пачки вторую сигарету, но прикуривать не стал и лишь задумчиво мял в руках фильтр.

— А мотив?

Брагин развел руками.

— Ольга стоит на том, что не знакома с Киселёвым и никогда до Удельной его не встречала.

— А с Федорчук у Молчановой есть пересечения?

— Нет. По фото не узнала. В клинике, из-за которой Валентина ссорилась с невесткой, никогда не была. Но тут уж вам карты в руки.

Капитан щелчком отбросил сигарету, достал смартфон и, извинившись, отошел в сторону, набирая номер.

— Договорился о встрече с бывшей невесткой Федорчук, а потом пообщаюсь с Киселёвым, — сказал он, вернувшись. — За ним уже выехали. Надеюсь, к моему приезду ребята что-нибудь разнюхают. Вы со мной?

Брагин кивнул:

— Конечно.

— Тогда встретимся через два часа в клинике.

Чем занять два часа? Раньше, когда он не был пенсионером, не было и такой проблемы. Отправляться домой глупо — пока приедешь, уже нужно выезжать обратно. Лучше уж скоротать время в кафе где-нибудь рядом с клиникой, а заодно и осмотреться.

Решено, так и поступим.

Небольшой симпатичный ресторанчик с ярко-красными маркизами на окнах смотрел прямо на фасад клиники. Брагин выбрал столик и заказал кофе с куском пирога. Размешивая ложечкой сахар, он поглядывал в окно. Спокойный респектабельный район недалеко от Литейного, облюбованный консульствами, чистенькие улицы, свободные от общественного транспорта, — отличное место выбрали Федорчуки для своего детища. Заметная, но не кричащая вывеска, новенькие стеклопакеты украшены рекламными наклейками, обещающими сбросить годы и килограммы. Двери клиники не закрывались, в них постоянно входили люди.

«Без клиентов не сидят», — усмехнулся Брагин.

Чтобы убить время, он зашел на форум. Сообщений для него не было, а на общем форуме обсуждали проблемы очередного новичка. Еще одна девчушка, размазывая по лицу сопли и не попадая по клавишам из-за заливающих глаза слез — эта картина прямо стояла у Брагина перед глазами, будто он находился рядом с пишущей — выясняла, какая смерть будет более мучительной: сжечь бывшего любовника, облив бензином, или плеснуть кислотой. Советы, которые ей давали на форуме, были столь же добрыми и адекватными.

Не выдержав, подполковник написал дурёхе, чтобы не валяла дурака, если не хочет сесть в тюрьму. Написал зло, жестко, чтобы сразу дать по рукам и поставить мозги на место, пока не произошло непоправимое.

Едва он закончил, как появилось личное сообщение.

Пока Брагин писал, за соседним столиком устроились две девушки в медицинских «пижамках» — законный перерыв на кофе со сплетнями. Разница между ботоксом и филлерами Брагина интересовала мало, зато когда разговор коснулся директора клиники Натальи Александровны, невестки Валентины Федорчук, он навострил уши, но ничего нового, чего бы не знал, не услышал.

— Смотри, опять адвокат приехал, — заметила вдруг одна из девушек, кивнув на затормозившую на противоположной стороне улицы машину.

— Ага. Наверняка жалоба прикатилась или опять проверка из прокуратуры.

— Ой, подруга, и не говори! Наталья, конечно, не подарок, но представить страшно, что будет, если старая корова ее из директорского кресла выкинет.

— А ничего не будет. Работу искать придется.

Найдете, подумал Брагин, непременно найдете. Молоденькая медичка — это вам не следователь-пенсионер.

В кармане тихонько звякнул мобильный — пришло сообщение от Кравченко. А вскоре показалась и статная фигура капитана. Брагин поспешно расплатился и направился к выходу.

Наверное, так и должен выглядеть кабинет директора преуспевающей косметологической клиники: просторное светлое помещение, современная мебель в стиле хай-тек, дипломы на стенах, большая плазменная панель для демонстрации достижений. И сама хозяйка кабинета, Наталья Александровна, ухоженная, молодящаяся женщина, смотрелась под стать кабинету — успешно и современно. Только никакие косметические средства не смогли замаскировать мешки под глазами и усталые складочки у губ.

— Теперь уже и Следственный комитет? — устало спросила она, разглядывая «корочки» капитана. — В чем меня обвиняют на этот раз?

На последовавшие вопросы Кравченко женщина отреагировала нервно:

— Где я была в семь утра два дня назад? Вы не шутите? Это мое личное дело, где я бываю в семь утра! Это никого не касается! Но если вам так хочется копаться в моей личной жизни, тогда дома. Только что встала. Нет, подтвердить некому, я сплю одна, у меня нет времени на бой-френдов. Что делала потом? Прическу в салоне, была записана на восемь. Проверяйте, если больше нечем заняться.

— Вас не интересует, что произошло в семь утра? — не вытерпев, спросил Брагин.

Ее слова очень походили на домашнюю заготовку. Слишком уж все складно выходило.

— Нет, не интересует.

— А зря, — в тон ей произнес Кравченко. — Потому что в это время умерла ваша бывшая свекровь.

Женщина не стала изображать удивление.

— Смерть была не естественной? Так вы меня подозреваете?

— А не должен? — поднял брови Кравченко.

— Похоже, сейчас самое время позвать адвоката, но я не стану это делать, у него и так благодаря моей свекрови дел хватает. Хочу, чтобы вы поняли. Мы со свекровью никогда не ладили, даже при жизни Владимира, моего мужа. После его смерти стало гораздо хуже, а последние полгода просто невыносимо.

— В чем причина? Ее не устраивало что-то конкретное?

— Ей хотелось денег. Клиникой всегда занимались мы с мужем, но половина принадлежала «маме». После смерти Володи его доля перешла ко мне по завещанию, наши с ней доли сравнялись, пятьдесят на пятьдесят. Это ее возмутило. Как так?! Она, кстати, завещание оспаривала, но суд проиграла. После суда был относительно спокойный короткий период. Финансовые отчеты мы ей посылали, только что она в них понимала, без образования. Дивиденды исправно выплачивали. Вопрос — за что? Но сейчас…

Женщина схватила лежащую на столе толстую пачку рекламных проспектов.

— Вот, посмотрите! Мы работаем на устаревшем оборудовании. Клиника нуждается в обновлении. Мы уже отстаем! Посмотрите, что сейчас предлагают другие! А у нас — лазеры десятилетней давности, RF-омоложение и списанный из «Меди» аппарат для термажа. Мы уже начали терять денежных клиентов, дальше будет только хуже! Но она своим скудным умом не может понять, что для обновления нужны деньги. Она считает, если один раз что-то вложила, то теперь можно ничего не делать. Она и не делает. И никогда не делала. Она мне нервы третий год мотает! Впору к психиатру обращаться, к психологу уже хожу. Правда, толку чуть.

Капитан продолжил расспросы, но Брагин и не рассчитывал, что они узнают что-то существенное. Если женщина в чем и замешана, то вытянуть из нее это будет не просто. И уж по крайней мере не прямо в лоб, такими вот незамысловатыми вопросами. Да, у нее был мотив. Вполне достаточный, чтобы избавиться от бывшей свекрови. Но не каждый, кто думает об убийстве, убийца.

— Что ж, больше вопросов не имею.

Попрощавшись, Кравченко вышел в холл. Брагин последовал за ним. Около стойки регистратуры красовались две напольные растяжки, на которых улыбалась красивая женщина с родинкой на левой щеке. Ее лицо показалось Брагину смутно знакомым, наверное, актриса какая-то, все они были на одно лицо — глаза, губы. Стены холла украшали фотографии сотрудников. Около одной Брагин замедлил шаг — в большой рамке висело фото сотрудников клиники. В центре стояла улыбающаяся Наталья Александровна. На этом фото она была блондинкой с пышными волнистыми волосами до плеч, а не брюнеткой с короткой стрижкой, как сейчас. Брагин не мог объяснить, чем его привлекла эта фотография, просто сработала интуиция. Подстриглась женщина, и что?

Подполковник остановил проходящую мимо женщину в белом халате.

— Когда сделана эта фотография?

Врач наморщила лоб.

— Месяца два назад.

— А вы давно тут работаете?

— Да, восемь лет.

Брагин спрашивал наугад, в надежде нащупать хоть что-то.

— Наталья Александровна часто меняла прическу?

— Нет, только недавно. Она всегда была блондинкой.

— Как думаете, что ее могло подвигнуть кардинально изменить прическу?

— Об этом вам лучше у Натальи Александровны спросить, — усмехнулась врач.

Кравченко с интересом наблюдал за диалогом.

— Что это было? — спросил он, когда врач ушла. — Вы что-то нащупали?

— Да я сам пока не знаю, — пробурчал Брагин. Он был недоволен собой — чувствовал, что упускает какую-то деталь, которая находится у него прямо перед глазами. — Крутится в голове что-то, никак не ухватить.

— Ну-ну, — усмехнулся капитан. — Надеюсь, просветите, когда разберетесь, а сейчас пора ошкурить подозреваемого.

— Ты же обещал! — серые глаза смотрели укоризненно.

— Обещал, — Артём виновато развел руками, добавив по себя: «Имел такую глупость». — Совсем забыл, что сегодня у меня «крыши», это очень опасно.

Заснул он вчера только под утро. Ворочался на матрасе и гнал дурные предчувствия. В голове крутились мысли о Марине, Ольге, чертовом французе, Брагине, ответа от которого на свою эс-эм-эс он так и не получил. «Береги Ольгу. Я работаю», — разве это ответ? Весь мир против него, все сговорились. Намучавшись, Артём включил компьютер, зачем-то запустил программу совместимости и наложил три гороскопа друг на друга — свой, Марины и Ольги. А затем долго смотрел, как транзитные планеты закручивают аспекты, вовлекая их троих в свой роковой танец. Черные линии одна за другой пересекали белый круг, пока не сложились в жирный черный квадрат с перекрещивающимися диагоналями.

Утром ощущение скорой беды только усилилось.

— Я не останусь дома! Я не могу одна, мне страшно! — Ольга была настроена решительно.

— А если тебя узнают?

— Кто? Ну кто меня может узнать?!

Артём молчал. Не хотелось произносить слово «убийца».

— Ладно, дай мне минуту, — попросила Ольга.

Он посмотрел на часы и тяжело вздохнул.

Конечно, ей понадобилось гораздо больше времени, чем минута, но результат его впечатлил. Если бы ему кто-то сказал, что с помощью одежды и косметики можно стать совершенно другим человеком, он бы не поверил. Хотя, наверное, Ольга просто была хорошей актрисой.

Из другой комнаты вдруг появилась совершенно незнакомая шустрая деваха. Желтые кеды, ярко-зеленые мешковатые джинсы, прибавлявшие ей десяток килограммов. Наряд довершали веселенькая ветровка и бейсболка с козырьком, из-под которой задорно торчал конский хвост. Даже черты лица изменились, сейчас она выглядела глуповатой провинциальной старшеклассницей, впервые оказавшейся в Петербурге.

— Разрешите представиться — Лёля из Муходоева, за которой тебя просила присмотреть тетушка, — представилась Ольга, поворачиваясь во все стороны. Голос утратил теплоту, стал другим — резким, напористым, словно она собралась торговать на рынке.

— Неужели где-то действительно есть Муходоево?

— Ага, — энергично тряхнула хвостом Ольга. — Где-то под Белгородом или Тверью, не помню.

Время поджимало, и Артём сломался.

— Черт с тобой! — махнул он рукой. — Пошли.

Группа была уже в сборе. С десяток людей топтались около коричневатого шестиэтажного здания, уткнувшись в свои телефоны. Время от времени кто-нибудь из них приподнимал голову, с любопытством рассматривая реальный мир. Администратор с папкой в руках, заметив Артёма, поспешила к нему.

— Лёля, — представилась Ольга.

— Ты сегодня с девушкой? — удивилась администратор, с интересом разглядывая подругу Артёма.

— Это не девушка, а родственный долг, — проворчал он.

Ольга шутливо дернула его за ухо.

— О родственниках, даже дальних, так не говорят, — с деланной обидой произнесла она. — Вот пожалуюсь твоим родителям, что ты совсем не уделяешь мне внимание, поведешь меня еще на три экскурсии.

Администратор фыркнула и потеряла к Ольге интерес. Она пересчитала экскурсантов по головам и нахмурилась.

— Кого-то не хватает. Лучше бы не тянуть с началом, как бы дождь не пошел.

Артём озабоченно посмотрел на небо. Над головой ветер гнал редкие пепельные облака, которые, словно показавшийся авангард, оповещали о скором подходе основных сил — сплошного темно-серого марева, висевшего где-то над Пулковскими высотами. Да, стоило поторопиться.

Он похлопал в ладоши, собирая группу и перешел на английский:

— Я ваш сегодняшний гид. Сегодня у нас интернациональная группа, поэтому экскурсия будет проходить на английском языке. Надеюсь, ни у кого не возникнет проблем с пониманием?

Туристы дружно затрясли головами. Китайские болванчики, а не живые люди, подумал Артём. Он улыбнулся такому сравнению — китайских туристов в городе становилось все больше. Если так пойдет и дальше, придется учить китайский — и язык, и этикет.

— Ждем пять минут, затем выдвигаемся.

Группа ему нравилась. В основном молодые люди, и лица хорошие, заинтересованные. Такие лезут на крыши не ради селфи и острых ощущений, хотя и не без этого. И не ради того, чтобы откупорить бутылку «под облаками». Им интересен город.

Артёма отвлекли вопросом, и он упустил момент, когда на противоположной стороне улицы припарковалось такси. А затем через дорогу, собирая гудки автомобилей и проклятия водителей, припустил бегом невысокий темноволосый живчик. Артём заметил опоздавшего лишь тогда, когда уши резанул визг тормозов. Совсем недавно ему уже доводилось видеть подобную картину.

— Пардон муа, сорри, — прижимая руки к груди, на всех языках сыпал извинениями Морис. Как и в прошлый раз на его губах блуждала улыбка, на этот раз не столь открытая.

Артём сделал шаг к Дальбану, но потом решил, что время и место для выяснения отношений выбраны не слишком подходящие. Наверное, его лицо в этот момент было очень злым, потому что Ольга, с интересом наблюдавшая за вновь прибывшим, шепотом спросила:

— Кто это?

— Никто, — буркнул Артём и добавил, еще больше понизив голос: — Будь осторожна и ни на метр не отходи от меня.

Он повел группу по улице вдоль нескончаемого фасада, свернул под арку и остановился в тихом, безлюдном дворике. Настало время инструктажа.

— По лестнице поднимаемся тихо, чтобы не беспокоить жильцов. Кто в себе не уверен — пожалуйста в лифт, последний этаж. Когда выйдете на крышу, не сходите с деревянных мостков. Там, где нет мостков, идти можно только по гудроновым дорожкам. К краю крыши не подходить. И, главное, осторожность и еще раз осторожность.

На крышу Артём выбрался первым. Отошел на несколько метров, глядя, как из низкой чердачной двери один за другим появляются люди. Осторожно пробуют ногой настил, озираются по сторонам, делают пару робких шагов, а потом, осмелев, вдыхают полной грудью и улыбаются.

Такого чувства свободы, как на питерских крышах, нет нигде. Город с его смогом, теснотой, мелочной суетой и спешкой остался внизу, а здесь, под самым небом, каждый был счастлив и свободен. И Питер с крыш выглядел совсем другим. Дух захватывало от его красоты и величия. Именно здесь старинная карельская легенда, рассказывающая о том, что Петербург был возведен на небе, а затем целиком опущен на землю, казалась былью. Здесь был совсем другой, небесный Петербург, где над безлюдным изломанным пространством крыш устремлялись в небо шпили Адмиралтейства и Петропаловки, купола Исаакия, Троицкого и Смольного соборов. Если уж верить, будто каждый вновь прибывший в Петербург человек должен пройти инициацию, то делать это нужно только на крыше дома на Мытнинской.

Артём зорко следил за группой, не напоминая о себе. Первые минуты на крыше наедине с городом столь же интимны, как объяснение в любви. Третий здесь не нужен.

Подождав немного, пока схлынет эйфория, он выстроил группу на пятачке рубероида, откуда открывался вид на Неву. В этом месте он начинал экскурсию, постепенно переходя с одной крыши на другую — делая круг около двора-колодца. Петропавловка, Дворцовая, Ростральные колонны, Исаакий, Пушкинский дом… Весь центр как на ладони, не случайно это место пользовалось такой популярностью у туристов.

Вид был потрясающим, но для себя Артём выбирал совсем другие дома. Если было грустно и хотелось побыть одному, залезал на крышу здания в старой Коломне, стоящего на слиянии Фонтанки с каналом Грибоедова. С друзьями отлично проходило время на Сенной площади, на крыше дома-корабля. Девушек он обычно приводил на крышу Толстовского дома или на Английскую набережную.

Дав туристам насладиться видом Стрелки, Артем повел группу по деревянным мосткам на крышу соседнего здания. Подождал, когда все перелезут через поперечную балку и спустятся по приставной лестнице — крыша следующего дома находилась чуть ниже. Ольга шла в первых рядах, но ведь он просил ее быть рядом! А еще рядом с ней шел этот чертов француз! Идут, болтают, как ни в чем не бывало. О чем только?

Артём вновь остановил группу. С новой площадки открывался отличный вид на Владимирский собор и крышу здания с башенкой ПВО, куда проход уже давно был закрыт. Стараясь не упускать из виду Ольгу, Артём начал рассказывать про войну и блокаду, как совсем молоденькие девушки по ночам наблюдали за ленинградским небом, чтобы предупредить о налете фашисткой авиации.

— Делимся пополам, — скомандовал он, закончив рассказ. — Первая половина идет на смотровую площадку делать селфи, вторая остается со мной. Через пять минут меняемся.

Пяти минут им, конечно, не хватило.

Тучи, наконец, добрались до центра города. Становилось ветрено, по крыше редким стаккато застучали первые капли. Кровля постепенно намокала. Экскурсию нужно было сворачивать.

Поймав Ольгу за рукав, Артём прошипел:

— Я же просил не отходить от меня!

— Да-да, я помню, — пробормотала девушка.

Когда на крыше появилась еще одна группа, Артём занервничал всерьез — слишком много людей собралось на небольшом пятачке под пронизывающим ветром. Он бросил возмущенный взгляд на гида второй группы, который усиленно поворачивался к нему спиной. Артём немного знал парня — тот всегда плевал на то, что площадка занята кем-то другим, не ждал, когда освободится место. И сейчас эта группа заняла единственный безопасный проход к ближайшему входу на чердак. Две девушки — жгучая брюнетка и яркая блондинка на умопомрачительных шпильках (это на крыше-то?!), фотограф с профессиональной камерой, суетящийся низкорослый тип, покрикивающий на всех, две девушки-костюмера и трое зевак на подхвате. Ребята из группы Артёма во все глаза пялились на девушек. А те непринужденно позировали фотографу — похоже, быть в центре внимания для них не в новинку.

Артём старался не выпускать Ольгу из поля зрения. А она восторженными глазами смотрела на город. Затем раскинула руки и воскликнула: «Отчего люди не летают? Отчего люди не летают так, как птицы? Мне иногда кажется, что я птица. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела!»

Брюнетка слезла с трубы и уставилась на Ольгу.

— Молчанова, ты ли это?

Ольга бросила смущенный взгляд на Артёма и повернулась спиной к девушке, всем своим видом говоря: «Нет, это не я».

— Молчанова, передо мной можешь не придуривать! — крикнула ей в спину брюнетка. — Эти твои «почему птицы не летают» я с дипломного спектакля помню!

Ее слова стали последней каплей.

— Все, уходим, — скомандовал Артём.

Экскурсанты неохотно потянулись за ним, оглядываясь назад. На крыше начиналось самое интересное — брюнетка с блондинкой меняли наряды, раздевшись до трусов.

Артём повел группу к выходу, продвигаясь к низенькой башенке, служащей ориентиром. Группа растянулась, наступая на узкий деревянный настил, проложенный вдоль высокого поребрика. Место было нехорошим, опасным, ограждение здесь почти отсутствовало. Лишь изредка, у самого края, вверх торчали остатки железной арматуры. Каждый раз, проходя по этому деревянному настилу, у Артёма сердце уходило в пятки, но каждый раз обходилось. И только сегодня он почуял: сейчас что-то произойдет. Мало того, что мокро и узко, так группа еще и вместо того, чтобы смотреть под ноги, глазела на раздетых девиц. А где, кстати, Ольга? Почему он ее не видит?

«Be careful! Watch out!» — послышались испуганные крики. Группа сбилась, кто-то истошно взвизгнул. Паника — самое опасное, что может произойти на крыше. Еще и мокрой.

— Все стоят на месте! — рявкнул Артём.

Где Ольга?

Он запрыгнул на высокий поребрик, высматривая девушку.

Ольга, одной рукой зацепившись за торчащую из кровли железку, другой удерживала соскальзывающего к краю крыши француза. Туда, где не было ничего кроме обрыва вниз.

— Оля, держись!

На полусогнутых ногах Артём мелкими шажками двинулся по наклонной кровле.

— Не бойся! — шепнул он, поравнявшись с девушкой. — Я все контролирую.

Дурацкая фраза. Донельзя лживая. Так говорят, чтобы успокоить. На самом деле ни черта он не контролировал.

Еще пара шагов и Артём перехватил руку Мориса, осторожно потянув француза вверх. Дальбан скреб краями ботинок о мокрый металл и никак не мог подняться на ноги, чтобы помочь своему спасителю. Артём чувствовал, что может не вытащить его. Нудный моросящий дождь припустил сильнее, устоять на наклонной крыше становилось трудно. Артём пытался нащупать кроссовками жесткие ребра, соединяющие листы кровли. Они хоть как-то помогали удержаться на скольком металле — схватиться руками было не за что. Холодные капли дождя, смешиваясь с потом, стекали по лицу. Ладонь стала влажной, пальцы Мориса так и норовили выскользнуть из его руки. Сзади тяжело дышала Ольга. Но самым страшным было то, что и ее силы были на исходе. Краем глаза Артём видел, как она начала медленно сползать вниз. Еще мгновение и придется выбирать, кого спасать. Хотя чего тут выбирать…

Гид второй группы подоспел как нельзя вовремя.

— Держи девчонку, я вытащу второго! — крикнул он, перехватывая руку Дальбана.

Вдвоем они сумели справиться. Да и Морис пришел в себя и почти самостоятельно вскарабкался на деревянный настил, где экскурсанты испуганно жались к поребрику.

— Оля, что случилось?

Артем обнял девушку. Ее трясло, она не могла выговорить ни единого слова, лишь широко раскрытые застывшие глаза смотрели куда-то в сторону Исаакия.

Морис отер рукавом мокрое лицо. Черные кудри облепили лоб мокрыми полукольцами, лицо было непривычно хмурым, даже жестким.

— Кто-то толкнул меня в спину… — фраза по-английски далась ему далеко не с первого раза. Голос дрожал.

— Заткнись, я не с тобой говорю! — рявкнул Артём и, повернувшись в Ольге, схватил ее за руки.

— Оля, кто тебя толкнул?

— Н-не знаю, — испуганно прошептала девушка, приходя в себя. Ее блуждающий взгляд остановился на Дальбане. — Наверное, он… Кроме него рядом со мной никого не было. Я смотрела в другую сторону, на фотографа, а потом вдруг оказалась на скользкой кровле. Но зачем ему меня толкать? Он же меня совсем не знает!

— Тот, на перроне, тебя тоже не знал!

Артём выругался сквозь зубы. В голове пронесся целый ураган мыслей. Марина вчера предупреждала насчет Дальбана, что тот опасен. Надо было сразу отменить экскурсию, как только француз появился. Только что сейчас думать об этом, фарш невозможно провернуть назад… Но при чем тут Ольга? И как он мог узнать ее в наряде провинциальной пэтэушницы? Хотя тут как раз есть объяснение — не вовремя появившаяся старая знакомая. Но откуда он вообще мог знать Ольгу? И что настолько страшное может связывать Марину, Дальбана и Ольгу, что ради этого можно убить?

— Кто-нибудь видел, что произошло? — громко спросил Артём.

— По-моему она сама поскользнулась и схватилась за того человека, пытаясь удержаться, — прозвучало рядом по-английски.

— А по-моему все было наоборот. Он ее толкнул, а она уже схватилась за него, — возразили с другой стороны, — возразил другой голос.

— А я вообще ничего не видел, я на девушек смотрел.

— Да мы все на них смотрели!

— Там был еще кто-то, — немного смущаясь, на плохом английском произнес совсем молодой парнишка. — Заметил краем глаза. Этот человек не из нашей группы.

Последняя фраза с трудом проникла в сознание Артёма.

— Что? — не понял он.

— Какой-то человек в черной ветровке с капюшоном прошел по мосткам. Он и толкнул брюнета, — подтвердил другой экскурсант. Лгать ему не было никакого резона.

Артём бросился к гиду.

— Какого черта ты не смотришь за своими?

— Я не смотрю? — обиделся тот. — Все мои со мной. Я думал, тот парень в черном из твоих.

— Да-да, он не наш, — подтвердила блондинка. — Стоял немного в стороне — я думала, он просто отошел в сторону от вашей группы — а потом вдруг быстро направился прямиком к тому месту, где стояли девушка в зеленых джинсах и курчавый брюнет.

— Да, пёр как носорог прямо к ним. Но кто кого спихнул, я не видела, — добавила брюнетка и, повернувшись в Ольге, плачущим голосом потребовала: — Молчанова, ну будь человеком, признайся, это ведь ты?

— Уходим, — резко бросил Артём. Скользкая крыша — не лучшее место для выяснения отношений.

Ольгу пришлось поддерживать под руку, у нее подкашивались ноги. Дальбан шел сам — он уже вполне оправился.

Внизу Артём наскоро попрощался с экскурсантами, но они и сами не собирались задерживаться под дождем. Морис куда-то исчез, словно и не было его на крыше, хотя именно сейчас к нему поднакопились вопросы.

С трудом сдерживая бешенство, Артём почти бросился под проезжающее мимо такси, запихал Ольгу в машину и повез домой.

— Добрый день! Вы по записи?

Невысокий молодой человек остановил Брагина, едва тот пересек порог центра.

Подполковник кивнул.

— Тогда прошу за мой стол. Надо заполнить карточку.

Брагин уселся на дешевый офисный стул, вплотную приставленный к столу, который между собой делили скромный маленький монитор и громоздкий принтер. Техника, как и мебель, была не просто устаревшей, а старой.

За соседним столом девушка в наушниках активно стучала на клавиатуре, на экране ее монитора виднелась характерная заставка форума. Третий стол с выключенным компьютером был свободен.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Зачем?

— Чтобы знать, как к вам обращаться, и чтобы завести карту. Или, если хотите, могу на карте написать «номер четырнадцать». Из всех людей, обратившихся в наш центр, только тринадцать не пожелали назваться, вы можете стать четырнадцатым.

Ясно, парень — шутник, но шутить Брагин расположен не был.

— Владимир Семенович, — буркнул он.

— Понятно. Любите Высоцкого или ваши инициалы начинаются на «в» и «с»?

— Хм…

— Как скажете… Ваш возраст?

— Пятьдесят пять.

Вопросы следовали один за другим, обычные и не совсем. С кем живет, где работает (тут Брагин честно сказал, что одинокий пенсионер), есть ли вредные привычки, приходилось ли обращаться к психологу или психиатру, чем болел и прочее, прочее.

— С вас еще пара тестов, а я пока отнесу анкету Кристине Константиновне. Когда закончите, вас пригласят.

Брагин удивленно поднял брови.

— А я думал, что специалист вы.

Парень улыбнулся одними губами, водянистые глаза оставались внимательными и серьезными.

— Когда-нибудь надеюсь им стать, — сказал он. — Я здесь на подхвате.

Тесты — укороченный личностный опросник и оценку тревожности — Брагин распознал «на раз», каждый год на службе проходил подобные. Едва он закончил с ответами, в противоположном конце помещения открылась дверь и на пороге показалась стройная женщина средних лет с распечаткой в руках. Кстати, довольно симпатичная женщина. Волнистые каштановые волосы заколоты на затылке в пышный пучок, очки в тонкой темной оправе, которые удивительно шли ее карим глазам. И ведь знает об этом, а иначе зачем очки, когда есть линзы?

— Владимир Семенович, прошу.

Кабинет Кристины Константиновны Астаховой — именно так значилось на дверной табличке — оказался под стать приемной: маленький, тесный, с такой же старой мебелью. Забранное решеткой окно без штор. Отличие было лишь в двух больших креслах, в одном из которых чуть не утонул Брагин, да еще запертом на ключ металлическом шкафу с картами пациентов, больше похожем на сейф.

Дома, продумывая визит к психологу, Брагин так и не решил, какой модели поведения будет придерживаться. То ли сразу сказать, что он бывший полицейский и ведет частное расследование (частным детективом представляться было опасно — вдруг она попросит лицензию, которой у него нет), или лучше обернуть дело так, будто он обычный клиент со своими неразрешимыми проблемами? Оба варианта имели свои плюсы и минусы.

Брагину и раньше приходилось иметь дело с психологами, но те специалисты были «свои», «из органов». И визиты те вряд ли можно было назвать добровольными. Мало того, что личный состав периодически пропускали через сито тестов, чтобы вовремя выявить проблемы с психикой, так после каждого применения оружия или жалобы задержанных сотрудники направлялись на «спецбеседы». Огромные нагрузки, каждодневная встреча с насилием, угроза жизни — да мало ли от чего могла слететь крыша. Срывы среди полицейских, к сожалению, случались. И тогда тот, кто должен пресекать насилие, сам становился его орудием. Вовремя не распознанные проблемы приводили к личным трагедиям. Сколько распавшихся семей, сколько изломанных судеб…

С годами у Брагина выработалась «верная» модель поведения в кабинете психолога. Психолог — он ведь тоже человек и к нему можно найти подход. «Да, я применил оружие, но другого выхода не было… Нет, я не испытываю эйфорию от своего поступка, если бы мог, обошелся без стрельбы… Нет, я не казню себя за это… Сплю нормально, отвращение к оружию не испытываю, смогу применить, если в будущем возникнет необходимость». От пожилого, опытного мента психолог подсознательно ждет именно эти слова, их он и получает. После чего оба расходятся с чувством глубокого удовлетворения.

Но сегодня все было иначе.

— Не так я представлял себе кабинет психолога.

Подполковник, усевшись в кресло, без стеснения оглядывался по сторонам.

— Наверное, по голливудским фильмам? — Кристина Константиновна устроилась во втором кресле, изящно скрестив стройные лодыжки. Ее голос звучал иронично. — Мягкая кушетка, пушистый ковер… В частных клиниках сейчас и у нас примерно также. В тех, где скучающие жены бизнесменов ищут потерянный смысл жизни. Здесь же все иначе, здесь нет ни кожаных диванов, ни пушистых ковров, ни долгих бесед. Мы не можем себе это позволить. Вернее, не можем позволить, чтобы все это оплачивали наши клиенты. К нам обычно обращаются те, кто уже оказался у опасной черты, с деньгами у них бывает совсем негусто.

— Но на зарплаты-то персоналу хватает?

— Вы смеетесь? Ребята работают почти на голом энтузиазме, а я и юрист за свои два дня в неделю вообще ничего не получаем.

— За счет чего же вы существуете? — удивился Брагин. — Не лично вы, а ваш центр? И в чем ваш интерес? Неужели вы не можете найти хорошо оплачиваемую работу?

Психолог слегка поморщилась, словно не хотела углублять в тему, но потом все-таки ответила:

— Во-первых, гранты никто не отменял. Во-вторых, я преподаю в университете, консультирую в частной клинике. А интерес… Набираю статистику для научной работы. Но у нас получается какая-то странная встреча, вы задаете вопросы, а я отвечаю. Давайте все же вернемся к вашим проблемам.

Она намеренно сделала акцент на предпоследнем слове.

«А мы с ними и не начинали», — хмыкнул про себя Брагин.

Дверь приоткрылась и в щель просунулась половина физиономии парня, которой встречал Брагина.

— Кристина Константиновна, анкетку возьмите.

— Спасибо, Игорь.

Она пролистала принесенные бумаги.

— Ну что же, теперь не только вы обо мне, но и я кое-что о вас знаю.

— Что же? Будет интересно послушать.

Брагин откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Весь его вид выражал недоверие.

Психолог улыбнулась. В ее глазах заиграли шаловливые чертики.

— Вам какую версию — приглаженную или можно не церемониться?

— Давайте уж как есть.

— Отлично. Вы умный, осторожный и довольно закрытый человек. Сначала вы хотели закинуть ногу на ногу — это поза неуверенного человека, который пытается собраться и укрепить свои позиции — но в наших креслах так сесть невозможно. Потом вы сложили на груди руки, подсознательно стремясь закрыться от моих вопросов, но вовремя спохватились. Значит, вы имеете представление о психологии жестов и не раз бывали на приеме психолога.

Астахова поднялась с кресла и прошла по комнате. Остановилась у окна.

— Носки ваших ботинок «следили» за мной, значит, интерес к моей персоне у вас есть. И как к специалисту, и как к женщине. Что касается женщин, то серьезных отношений у вас уже давно нет. Позвольте, я опущу свои наблюдения, из которых сделала такой вывод. Из вашей речи следует, что вы привыкли как действовать самостоятельно, так и руководить небольшой группой подчиненных, но предпочитаете первый вариант. На работе вы привыкли задавать вопросы. Возможно, вы работали в силовых структурах или что-то около того, тут я не специалист. Вам не свойственны компромиссы, вы привыкли отстаивать свое мнение, скорее всего, из-за этого вас и отправили на пенсию. Вы не выглядите подавленным, испуганным, отчаявшимся, как все те, кто приходит сюда. В то же время у вас есть проблемы, которые вы гоните от себя. Основная из них — неудовлетворенность нынешним положением. Вы не видите себя на пенсии.

Психолог сделала паузу, чтобы Брагин мог переварить полученную порцию информации.

— После того, как я начала говорить, вы дотронулись до шеи сзади — готовились к обороне. Но вы же сами захотели пожёстче.

От необходимости что-то ответить Брагина избавил телефонный звонок.

— Простите, мне нужно ответить, — буркнул подполковник.

— Викентий Сергеевич, все в порядке, есть доступ к ее компу, — радостно оповестила трубка голосом Цеце.

— Спасибо, я вас понял, — ответил Брагин, отключаясь.

Цеце он привлек к делу сегодня утром, попросив забраться в компьютер психолога.

«Для такого крутого хакера это пять минут», — желая подсластить, уговаривал парня Брагин.

«Викентий Сергеевич, сколько раз вам говорить: я не хакер, я программист! — возмутился Цеце. — Третий курс Физ-меха».

«Хорошо, пусть будет программист, но просьбу-то выполнить можешь?»

«Ладно. Я ей отправлю от вашего имени документик с эксплойтом, если у нее Ворд непатченный, то нам повезло. А если нет, то придется вам поработать».

«Что от меня требуется?»

«Ну-у-у… Придется изобрести какой-то финт, чтобы она запустила нашу экзеху на своем компе. Я дам флешку, надо, чтобы она ее воткнула и согласилась с запуском программы. Уж не знаю, что вы ей врать будете».

«Ох-хо-хо, — вздохнул Брагин. — Попробую».

Вся эта компьютерная тарабарщина вызывала у него острый приступ беспомощности, он чувствовал себя динозавром из прошлого века. Но сейчас уже можно было выдохнуть: Цеце справился самостоятельно. Он дважды мысленно сказал хакеру спасибо — еще и за то, что тот дал ему передышку в разговоре.

— Да, на чем мы остановились? — спросил Брагин, убирая телефон в карман.

Астахова с иронией смотрела на него.

— Думаю, на том, что вы еще не решили, нужна ли вам моя помощь или нет.

— Наверное, вы правы.

— Честно говоря, я удивлена, что вы пришли. Вы не тот человек, который станет тратить время на «просто поговорить».

В кабинете повисло неловкое молчание.

Пора было уходить, но Брагин медлил, что-то его удержало здесь.

— Я вас не задерживаю? — спросил он.

— Нет, у вас еще сорок минут. К тому же вы последний пациент на сегодня.

Брагин решился.

— А что если дальнейшую беседу мы перенесем в кафе? Поговорим о моих проблемах и ваших возможностях.

— Спасибо за приглашение, но у меня еще лекции в университете. А вот если вы меня подвезете — вы же на машине? — я буду очень благодарна.

На улицу они вышли вместе, Кристина — подполковник мысленно уже называл ее по имени — шла чуть впереди. По привычке Брагин бросил взгляды по сторонам, «срисовывая» обстановку. Люди спешили по своим делам. Подросток, поставив рюкзак на колено, сосредоточенно копался в содержимом. Мужчина средних лет, окинув Кристину внимательным взглядом, сел в машину… Уж не слежка ли? Нет, отъехал, просто обратил внимание на симпатичную женщину. А вот мотоциклист, который, едва они показались в дверях подъезда, тут же надел скрывающий лицо шлем, почему-то сразу привлек внимание.

Краем глаза наблюдая за мужчиной, Брагин усадил женщину в «шевроле», задержался, чтобы поправить зеркало — на самом деле понаблюдать за мотоциклистом. Тот все еще терпеливо ждал. Тронулись с места они одновременно.

По пути Брагин на время потерял мотоцикл, но около университета вновь заметил за кустами шиповника характерные черные обводы «Мицубиси». Мотоциклист был здесь.

Кристина достала пачку сигарет.

— Простите, дурацкая привычка, — извинилась она.

— Наверное, лоботрясы-студенты достали?

— Нет, студенты у меня хорошие. Умные, увлеченные.

Она выпустила дым в противоположную от Брагина сторону.

— Начала курить, когда мужу поставили диагноз. Я покуривала в молодости, бросила, когда поженились, муж не выносил запах табака. Думала, перестану, когда его выпишут из больницы… — ее затяжка больше походила на глубокий вздох. — А теперь дома только кот, но он вроде не возражает. По крайней мере, ни разу от него не слышала, чтобы он возмущался.

Легкая улыбка оставила ямочки на ее щеках.

Гудение мобильного на этот раз раздалось совсем уж не вовремя, разметав наметившуюся симпатию. Брагинское «да» прозвучало резко, почти раздраженно.

«Викентий Сергеевич! А тут интересно!» — радостно объявил Цеце.

«Вас понял», — коротко отозвался Брагин.

«Викентий Сергеевич! Вы что, еще с ней?! Я думал, вы давно дома. Что вас там держит?» — удивился Цеце.

Самому бы понять — что. Хотя, что тут понимать…

«Я перезвоню. Всего хорошего», — буркнул подполковник отключаясь.

Но разговор дальше не клеился, проскочившая между ними искра близости исчезла.

— Что-то я сегодня разговорилась, давно со мной такого не было. Спасибо, что выслушали.

— Я приду, — неожиданно для себя пообещал Брагин. — Обязательно приду.

— Буду ждать.

«Не смей, — сказал он себе, глядя на удаляющуюся женскую фигурку. — Никаких встреч до окончания дела». Эмоции — не самый подходящий советчик в расследовании. Он чувствовал, что Кристина нравится ему, что не сможет оставаться беспристрастным в отношении нее, а этого никак нельзя допустить.

Кристина направилась к университетскому корпусу.

Брагин тут же набрал ребят из Следкома.

— Женя, ты? Брагин беспокоит. Тут за одной моей знакомой мотоциклист ездит. Пробьешь номера?

— Сейчас посмотрю, Викентий Сергеевич.

Фигурка Кристины виднелась далеко впереди. Мотоциклист шел за ней. Полы его расстегнутого светло-коричневого пиджака развевались от быстрой ходьбы. Невысокий, поджарый, судя по походке, не юноша, но и не старик. Чтобы не выделяться среди прохожих, ему пришлось снять шлем, из-под которого показались темные курчавые волосы, но лица мужчины подполковник не видел.

Незнакомец подождал, когда Кристина скроется в здании, и уселся на скамейку. Он повернул лицо в сторону Брагина за секунду до того, как пришла сэ-эм-эс из Следкома, но подполковник и сам узнал мужчину. Морис Дальбан — журналист, который жил в отеле, когда убили француза. Крутился рядом, совал нос в расследование. Тогда он не вызвал подозрений. Получается, ошибся?

Оказалось, что Дальбан приехал чуть больше недели назад. Остановился все в том же «Кемпински» на Мойке, ребята из Следкома даже узнали номер комнаты, а три дня назад взял в аренду мотоцикл. Зачем? Чтобы следить за Кристиной? Но чем простой психолог мог заинтересовать французского журналиста? Или все же не простой? И почему именно мотоцикл? Потому, что ему легче просочиться сквозь пробки и уйти от погони, ответил сам себе подполковник.

Брагин вновь с сомнением взглянул на журналиста, который, похоже, твердо решил дождаться Кристину после лекции. Идея созрела мгновенно.

В отель Брагин попал через вход для персонала — служба безопасности даже не сменила код на электронном замке. Сдернул с вешалки в прачечной униформу техника, по пути незаметно залез в карман горничной и стащил универсальную ключ-карту. Затем деловым шагом направился вверх по лестнице.

Он отлично ориентировался в отеле. Ничего удивительного — во время расследования месяц безвылазно провел в «Кемпински», а расположение видеокамер и «слепых» зон ему показали сотрудники службы безопасности отеля. Знали бы они, каким образом он воспользуется полученной информацией, ни за что бы не стали это делать.

Опустив голову — коридор просматривался видеокамерой — подполковник вошел в номер Дальбана. Остановился, приглядываясь. Кровать застелена, мусорная корзина пуста — жаль, что комнату успели убрать. Бутылка воды и пачка таблеток от проблем с желудком на столе, очки для чтения на тумбочке. На подробный обыск времени нет, поэтому первым делом имело смысл проверить личные вещи и сейф. Чемодан закрыт на замок, сейф заперт, но разве такие мелочи могли кого-то остановить? Сейчас даже школьник, набрав в поисковой строке Яндекса «как открыть чемодан, если забыли код», мог справиться с проблемой.

В сейфе лежали паспорт, корешки билетов, чеки, немного наличных и ноутбук, который Брагин с сожалением отложил — нет времени разбираться с программами, да и не силен он в современных технологиях. А вот это уже интересно: на дне запертого чемодана нашлись два блокнота. Один — в кожаном переплете с потертыми углами и металлическим замочком. Подполковник быстро пролистал пожелтевшие от времени страницы. Писал русский и явно не вчера — тетради было не меньше сотни лет.

«Сегодня французские власти обратились ко мне с просьбой помочь в расследовании. Ни минуты не раздумывая, с чувством признательности я принял предложение. Моя жизнь в Париже была серой и никому не нужной. Мои знания, опыт, репутация здесь ничего не стоили. Я влачил бесцветное, нищенское существование, вдали от близких, перебиваясь случайными заработками. В отличие от иных своих соотечественников я прибыл во Францию нищим, практически без средств. Единственным моим багажом, с которым после долгих мытарств я оказался на чужбине, были мои воспоминания», — прочитал Брагин. Любопытно, но к сегодняшним реалиям дневник не имел никакого отношения.

Второй блокнот, уже современный, с записями самого Дальбана, вызвал куда больший интерес, особенно, когда Брагин наткнулся на схемы, нарисованные рукой француза. «Это же номер де Вержи!» — сообразил он. Вот контур лежащего на полу тела, крестиком помечен валяющийся рядом с телом шприц. От шприца вели две стрелки, одна — к мусорной корзине под столом, где лежала пустая ампула от стероидов, другая — к мини-бару, где хозяин номера хранил ампулы с инсулином. Цифры означали расстояние между предметами. Однако пометки, сделанные на французском, оказались для бывшего следователя китайской грамотой. Брагин перевернул пару страниц и наткнулся на точную хронологию пребывания дня де Вержи в Петербурге. Но откуда эта информация у журналиста? Вряд ли он имел доступ к данным Интерпола или материалам французских следователей. Получается, сам следил за де Вержи?

Брагин сфотографировал страницы, положил блокноты на место и закрыл чемодан. Осталось проверить ящики стола.

Он занимался нижним ящиком, когда щелкнул дверной замок. Подполковник быстро задвинул ящик и метнулся в угол, здесь его не было видно от входа. Зато он сам с нарастающей паникой наблюдал в зеркале, как открылась входная дверь, и в маленькую прихожую вошел хозяин номера. Если бы француз не знал Брагина в лицо, можно было притвориться техником, зашедшим проверить кондиционер, а сейчас оставался только один вариант — вырубить Дальбана. Сразу, как только тот войдет в комнату.

Хозяин номера бросил карту от двери на столик в прихожей и нагнулся, расшнуровывая ботинки. Брагин переместился ближе к выходу из комнаты и подобрался, прислушиваясь. Но вместо звука шагов раздалось слабое гудение мобильного, затем послышалось «алё» и следом на английском: «Да, я понял. Прямо сейчас? Хорошо, я подъеду. Где это? Понял. Сейчас буду».

Вновь недолгая возня в прихожей и хлопок закрывающейся двери. Брагин с шумом выдохнул — обошлось.

Он выглянул в коридор как раз в тот момент, когда Дальбан входил в лифт. Медлить было нельзя, и подполковник рванул к лестнице. Спустившись, издалека заметил, как невысокая фигура француза пересекала холл отеля. В туалете Брагин быстро стащил с себя комбинезон, засунул его в мусорный контейнер и почти бегом бросился к выходу. Не упустил ли? Нет, не упустил. Светло-коричневый пиджак француза с закатанными по локоть рукавами только что свернул к Капелле.

Милые, нежные, хрупкие… Да, все это сказано о женщинах. Но слабая женщина превращается в грозную фурию, когда у нее отнимают самое дорогое. Для большинства это ребенок или семья. У Ольги не было ни того, ни другого, для нее самым важным в жизни стала профессия. Пока горизонт был чист от серьезных предложений, можно было мотаться ночным поездом на пробы в Москву, соглашаться на мелкие эпизоды и терпеливо ждать своего часа, жалуясь на засилье бездарности. Но теперь, когда журавль с небес почти оказался в руках, отдавать его она никому не собиралась.

Глядя, как Ольга деловито расхаживает по лофту, Артём с удивлением и досадой наблюдал за произошедшей с девушкой метаморфозой. Беззащитная и кроткая Ольга, которую хотелось обнять и укрыть от жестокости современного мира, осталась в прошлом. Сейчас это была пантера, готовая драться за свою жизнь. Впрочем, в пантеру она превратилась еще вчера, когда с планшетом в руках встретила Артёма.

— Вот, посмотри! Только пусть не думает, что я просто так отдам роль. Ничего она не получит!

Ольга возмущенно тряхнула планшетом. Собранный на макушке «хвост» сердито дернулся.

Мужчину на экране узнал даже далекий от кино Артём. Известный кинорежиссер любил покрасоваться перед журналистами и всегда охотно раздавал интервью.

«Со следующей недели мы приступаем к съемкам сериала. Это будет грандиозный проект, способный…» — режиссер на экране упивался собственной значимостью.

Артём скосил глаза от планшета на Ольгу. Зачем ему это смотреть? Но девушка дернула подбородком: смотри, дальше будет понятно.

А режиссер на экране продолжал велеречиво распинаться о будущей работе.

«На главную роль была утверждена молодая петербургская актриса Ольга Молчанова, но мне буквально вчера сообщили, что она трагически погибла. Это огромная потеря не только для нашего проекта, но и для всего российского кинематографа. Сколько несыгранных ролей, сколько непрожитый лет! Ольга была удивительно талантливой. Тонкой и многоплановой».

Режиссер опустил голову, продемонстрировав лысину и постигшее его горе. Но уже через мгновение вновь самодовольно откинулся на спинку кресла.

«Я долго искал актрису на главную роль. Не хочу называть конкретные имена, но поверьте, пробовались десятки. Вспомните любую фамилию молодой красивой актрисы, и я вам скажу, что она стремилась получить эту роль. Но мне хотелось видеть новое лицо, хотелось вдохнуть в наш кинематограф свежую струю. Хотелось, чтобы актриса стала той глиной, из которой я смог бы вылепить нечто значительное, новую звезду нашего времени. Я был по-настоящему счастлив, когда нашел этот неограненный алмаз, который в моих руках мог бы стать бриллиантом, я ужасался от мысли, что этого могло не произойти, и не мог предположить, что судьба окажется столь жестокой ко мне».

Режиссер скорбно замолчал. Артёму даже показалось, что по холеной щеке пробежала слеза.

«В тот день, когда я впервые увидел Ольгу, мы просматривали актеров на второстепенные роли, среди них была и Молчанова. Тогда же проходили пробы на главную мужскую роль. Нужна была молодая актриса, которая могла бы подыграть главному герою. Под рукой никого подходящего не нашлось, и тут моя помощница привела на площадку Ольгу, которая подходила по возрасту. Ее одели в костюм, наскоро объяснили, что от нее требуется, дали в руки текст, включили мотор и… — режиссер в наигранном волнении схватился за лицо. — И я увидел ее — ту, которую так долго искал! Но случилась трагедия, Ольга погибла…»

Режиссер глубоко вздохнул.

«Теперь в фильме будет сниматься Анастасия Ананьева. Как и предполагалось до просмотра Молчановой».

Артём отложил планшет. Ольга стояла, возмущенно уперев руки в бедра. На ней все еще были ярко-зеленые мешковатые джинсы провинциальной пэтэушницы.

— Понял, что произошло? Эта гадина Ананьева узнала, что роль уплыла из ее рук, и решила от меня избавиться. Вот ведь стерва!

— Ты ничего не говорила о пробах.

Ольга тряхнула головой, стянутые на макушке волосы запрыгали по плечам.

— Я и сама не знала, что меня взяли. А о пробах чего говорить — я на них каждые две недели в Москву мотаюсь.

— Думаешь, это Ананьева киллера к тебе подослала? Как-то несерьезно. Не сошелся же клином свет на одном фильме, тем более для нее. Не снялась в этом, снимется в другом. У нее их столько было…

— А вот и не столько. Новых-то проектов нет уже года два — не снимают, не хотят со стервозиной связываться. К тому же ей уже тридцать шесть, а она все еще девчонок играть норовит. Сейчас у нее только и есть, что интервью на ТВ в сомнительных передачках.

Ольга сложила губы бантиком, скосила глаза и жеманно пропищала:

— У меня новый любовник, новая собачка и новая сумочка.

Затем добавила уже своим голосом:

— Надоела она всем, и режиссерам, и зрителям. Бездарность. Жеманная, лживая, блядовитая бездарность.

Артём с сомнением покачал головой.

— Все равно странно. Что же она киллера-неумеху выбрала?

— А где их, умех, брать? Тут парикмахершу нормальную не найти, а киллера где искать? На Авито или Хи-хи-ру? С рекомендациями и опытом работы?

— И то верно.

— Вот и получается: первый в штаны от страха наложил, второй с Ириной перепутал, а третий сам чуть с крыши не свалился.

Артём задумался. Ольга забрала планшет и теперь смотрела на него воинственно, словно вопрошая: «Ты встал под мои знамена?».

— Даже если ты права насчет Ананьевой, все равно непонятно, каким боком тут француз. Ну, никак он не вписывается, хоть режь! — произнес Артём после долгого молчания. — Действительно живет в Париже. Действительно журналист, его статьи есть в Интернете. Действительно издал три книги. Ему-то зачем подрабатывать киллером у Ананьевой? Глупость какая-то. Или он тут совершенно не при чем, и на крыше произошел несчастный случай, или мы чего-то не понимаем. Только не поверю я сейчас ни в какие несчастные случаи.

Ольга согласно кивнула. Хвост на макушке тоже дернулся, соглашаясь.

— Знаешь, что я собираюсь сделать?

— Написать в твиттер Ананьевой, что она гадина и убийца?

Девушка смутилась.

— Нет, конечно, хотя очень хочется. Хочу позвонить ассистенту режиссера, сказать, что жива. Вот.

— Надо сначала посоветоваться с Брагиным.

— Давай. Советуйся. А я буду звонить режиссеру. Ни за что не позволю, чтобы эта крыса увела у меня роль!

Хотя последние слова прозвучали решительно, было видно: ее запал выдохся.

Они вскипятили чайник. Дарджилинг привел мысли в порядок и усмирил эмоции. Настало время правильных вопросов.

— Но что-то же нужно делать? Брагин, может, еще год будет расследовать это дело, а я не хочу… просто не могу упустить роль. Другого шанса судьба может не предоставить. К тому же я не могу жить у тебя вечно.

— С последним как раз нет проблем. Живи, сколько потребуется.

Конечно, Артём лукавил. Но, с другой стороны, он отлично понимал, что идти ей сейчас некуда.

— Делать-то что?

Серые глаза смотрели на него и ждали умного, взвешенного, мужского решения.

— Давай сначала разберемся с французом, — уклончиво ответил он.

— Откуда ты его вообще знаешь?

Артём рассказал о дневнике петроградского сыщика, который он переводил для Мориса.

— И только? — усомнилась Ольга. — На крыше он так подробно о тебе расспрашивал…

Пришлось рассказать о Марине, вернее, о странной реакции Марины на Дальбана, аккуратно обходя проведенную с ней ночь. Почему-то не хотелось, чтобы Ольга знала об этом.

— Вспомнила!

Ольга театрально хлопнула себя по лбу.

— Парфюм вспомнила! Я тебе вчера говорила, что Дальбан упоминал француженку. Я еще сказала, что ее имя парфюм напоминает. «Марина де Бурбон»!

— Ну у тебя и ассоциации, — хмыкнул Артём. — Если он имел в виду «мою» Марину, то она Лукьянова.

— Не, — задумчиво покачала головой девушка. — Не Лукьянова. В ее имени «де» точно было.

План родился за второй кружкой чая: заманить Дальбана в пустое помещение, чтобы он думал, что там кроме него и Ольги никого нет, и заставить признаться. Артём спрячется неподалеку и запишет признание на видео. И в случае чего придет на помощь.

— Помещение есть, друзья недавно лофт под офис на Большой Конюшенной взяли, — в голосе Артёма звучали сомнения. — Только это опасно…

— Но ты же будешь рядом, — возразила Ольга, подкрепив слова обворожительной улыбкой. — С тобой он не будет откровенничать, а я его как-нибудь разговорю. Актриса я или кто?

— А если он решит доделать то, что у него не вышло там, на крыше?

— Тогда ты меня спасешь. Но я надеюсь, что до этого не дойдет. Во-первых, он уже не застанет меня врасплох, а, во-вторых, может, он меня вовсе и не собирался убивать, и вообще с моими проблемами не связан. Вот и разберемся, — поставила точку в разговоре Ольга.

Она для себя уже все решила, переубеждать было бесполезно.

— Как тебе вообще пришло в голову стать актрисой? — спросил Артём, меняя тему. — Конечно, все девчонки хотят стать моделями, артистками, певицами, но с годами это проходит.

— Тебе не понять. Ты родился в Питере.

— И что?

— У нас в городке… не скажу, что полная беспросветность, но жизнь непростая, безрадостная, однообразная, а мне всегда хотелось чего-нибудь красивого, яркого. В детстве я кем только себя не представляла — героиней книг, сказок, фильмов. Сама придумывала истории, разыгрывая целые спектакли, где была всем сразу — актерами, режиссером, костюмером. А моими зрителями были две куклы, плюшевый медведь и кот. Но кот часто уходил с середины представления.

Ольга улыбнулась воспоминаниям.

— А как умудрилась поступить? Это же сложно. Нужны связи и все такое.

— А ты как поступил? На истфак тоже, говорят, сложно. Или у тебя были связи и все такое?

— Нет.

— Вот видишь.

Разговор затих сам собой. Артём пожелал Ольге спокойной ночи и ушел к себе. Она странно на него посмотрела, но ничего не сказала.

Не спалось. Сумерки за окном плавно сменялись рассветом. Комната погрузилась в синеватый полумрак, в котором реальные вещи казались призрачными, зыбкими, а мысли и сомнения, наоборот, становились реальными и весомыми. В прямоугольнике окна висела четвертушка Луны. Начинался девятый лунный день — день летучей мыши, день иллюзий и обманов, когда тени и отражения выходят на первый план, затмевая реальность, а сны берут верх над явью. «Нельзя в такой день ничего предпринимать», — подумал Артём, засыпая.

Сквозь сон чувствовались легкие прикосновения, чья-то рука провела по волосам, щеке, в воздухе витал едва заметный аромат жасмина. Марина?.. Нет, она любила густые, сладкие запахи — розы, гардении… Губы, коснувшиеся его лица, казались незнакомыми, но такими манящими, что руки сами обняли прильнувшее к нему тело.

Утром они не говорили о том, что произошло ночью. Ольга выглядела отстраненной, холодной, он даже засомневался: а было ли вообще чего? Может, ему все это приснилось? Морок девятого лунного дня и ничего более.

Ольга молча допила кофе и подняла на Артёма глаза:

— Поехали.

Обещанный лофт находился на последнем, четвертом этаже бывшего доходного дома на Большой Конюшенной. Входная дверь впустила их в просторную парадную с мозаикой на полу и светлыми, украшенными белоснежной лепниной стенами. Лифта не было. Наверх вела широкая лестница с вытертыми возле перил ступенями.

Дверь открыл худощавый парнишка с дредами. Он наскоро пожал Артёму руку и мазнул по Ольге заинтересованным взглядом.

— Мы ненадолго, — сказал Артём.

— Ага, — кивнул парень. — Будешь уходить — просто захлопни дверь, а я побежал.

Они остались одни. Просторное, залитое солнцем помещение, золотистый паркет, окна до пола, на потолке дизайнерские светильники. В таком зале хочется учить детей чему-нибудь умному и доброму, например, танцам или рисованию. Поставить мольберты или станок для хореографии… Но ведь не будет здесь ни кружка рисования, ни танцев. Нагородят пластиковых перегородок и примутся перекладывать свои скучные бумаги с места на место. Тем более, что стопка этих перегородок уже лежала в углу. В другом конце зала стояли штабеля пока еще разобранной офисной мебели и вместительные картонные коробки с офисными принадлежностями.

Ольга с деловым видом обошла помещение. Ее шаги гулко отдавались в пустоте.

— Отлично, — вынесла она вердикт, сделав круг. — Давай номер француза.

Быстрой скороговоркой по-английски договорилась о встрече.

— Сейчас прибежит, он где-то тут поблизости.

— Он не удивился?

— Не-а, — она помотала головой. — Похоже, даже обрадовался.

Она достала зеркальце и что-то поправила во внешности — сегодня ее волосы свободно спадали на плечи. Затем осмотрелась, покрутившись на месте, и отошла к окну. Кивнула сама себе:

— Да, здесь будет отлично.

Ольга словно находилась на сцене и готовилась к спектаклю. Впрочем, все это в какой-то мере и было спектаклем. Постановкой, розыгрышем, в котором она была и актрисой, и режиссером, и сценаристом, разве что на кону в этом представлении стояла ее жизнь. Артёму же отводилась второстепенная роль — сделать из коробок укрытие, где он мог бы отсидеться, и не забыть записать разговор на видео. А у него в душе царил полный раздрай. Он машинально выполнил все, о чем просила Ольга, но когда пошли минуты ожидания, вновь погрузился в свои мысли. Сначала Марина, теперь Оля… Ну почему с женщинами всегда так сложно?..

Задумавшись, он чуть не пропустил приход Дальбана. Едва успел пригнуться за коробками. Вот был бы для француза сюрприз!

Дальбан вошел чуть запыхавшись.

— Бонжюр, — прозвучал его голос.

Ответного приветствия Артём не услышал. Вместо него Ольга неожиданно залилась слезами.

— Что случилось?

Морис бросился к ней.

— Не надо! — беспомощно промямлил он по-английски. — Пожалуйста, перестаньте.

Артём осторожно высунул нос из-за коробок. Ольга сидела на полу, закрыв лицо руками, белокурые волосы свободно спадали вниз, закрывая лицо, тоненькая фигурка в белой блузке казалась трогательной и беззащитной. Морис беспомощно топтался рядом с ней. На жестокого и хладнокровного убийцу он совсем не походил. Все-таки Ольга сумела сначала просчитать, а затем и обескуражить его: есть категория мужчин, которые не выносят женских слез, и Дальбан оказался именно из таких.

Смутная тень проскользнула в зал. В помещение вошел кто-то чужой? Или показалось? Артём слегка привстал за коробками, приглядываясь, но никого не увидел.

А спектакль на «сцене» продолжался.

— Мне страшно, — стонала Ольга. — Я не хочу умирать! Я не сделала ничего плохого! Вы тоже из них? За что? Скажите, за что?

— Нет-нет! Я не убийца!

— Но там, на крыше…

— Вы думаете, я хотел вас столкнуть вниз? Нет! Это меня хотели убить!

Морис нагнулся к девушке, желая поднять ее, и вдруг, сбитый с ног, взмахнул руками и пропал из видимости. Артём не понял, что произошло, — коробки загораживали обзор. Взвизгнула, отскакивая в сторону, Ольга. Послышалась возня и сопение.

Когда он выбрался из укрытия, драка была в самом разгаре. В напавшем на Мориса он не сразу узнал Брагина. Выдержанный, спокойный и уже немолодой подполковник с рычанием цеплялся за лацканы пиджака француза. Дальбан отступал. Из носа у него шла кровь.

Артём бросился разнимать мужчин и тут же пропустил удар сначала от Брагина, а затем и от Мориса. В голове взорвалась петарда. Правду говорят: в драке больше всех достается разнимающему.

Ольга опять взвизгнула:

— Викентий Сергеевич, перестаньте! Тёма, да разними же их!

Не без помощи Артёма Морису удалось вывернуться из рук Брагина. Француз отбежал на несколько шагов и крикнул по-английски:

— Я вам не враг!

Но Брагин, похоже, не понял его. Он отошел к Ольге и, загородив девушку собой, налитыми кровью глазами уставился на француза. В любой момент подполковник был готов отразить атаку противника. Но Дальбан не собирался нападать. Брагин выждал несколько секунд, выдохнул и, повернувшись к Артёму, заорал:

— Ты соображаешь, что делаешь? Совсем с ума сошел?! Как можно было тащить девчонку на встречу с этим? О чем вы думали? Он же опасен!

Дальбан, ничего не понимая, беспомощно взглянул на Артёма и забормотал:

— Я только хотел поднять ее с пола! Я никого не убивал, меня нанял Ален, сын де Вержи, я расследую убийство его отца.

И тут послышались хлопки.

— Браво, Ватсон, — с усмешкой сказала Ольга, обращаясь к подполковнику. — Вы сделали правильное наблюдение, но ошиблись в знаке. Нужно было поставить плюс, а вы поставили минус. Впрочем, мы тоже.

В «Кемпински» они позорно проникли с черного хода. Замыли в туалете кровь и незаметно пробрались в вечно пустующий крошечный конференц-зал. Морис первым делом схватил со стола бутылку с водой. Артем тоже свинтил крышку с бутылки и сделал пару глотков. Брагин, громыхнув стулом, уселся напротив Дальбана. Он был зол на француза — целый месяц водил следствие за нос. Зол на Артёма — молодежь совсем потеряла страх. Зол на себя — не смог просчитать первого и не донес серьезность ситуации до второго. Ольга, приоткрыв окно, расположилась на широком подоконнике, откуда ей была видна вся компания. Судя по ее нетерпеливому ёрзанию, она рассчитывала на исчерпывающие объяснения.

— Вы обещали все объяснить, — напомнил Артём Дальбану.

— Да, конечно, сейчас.

Француз допил воду и поставил опустевшую бутылку на стол.

После недолгой дискуссии решили, что рассказывать он будет на французском, а Артём переводить. Не хотелось, чтобы между ними возникло недопонимание — Брагин со своим далеким от идеала английским мог многое истолковать неверно.

Морис сразу взял быка за рога.

— Я занимаюсь тем же, чем и вы, — заявил он, — пытаюсь докопаться до истины. Моя цель — найти убийцу де Вержи, в этом, думаю, мы с вами совпадаем. Но, по всей видимости, в последнее время события приняли лавинообразный характер, о котором я пока не имею ни малейшего представления. Надеюсь, вы введете меня в курс дела. Со своей стороны обещаю открытость информации и всемерное содействие. Все, что в моих силах.

Брагин нехотя наклонил голову, соглашаясь.

Когда со вступительными реверансами было покончено, француз открыл вторую бутылку, сделал глоток и начал рассказывать.

Дальбан действительно был журналистом. Но не только. В молодости он служил на набережной Орфевр в уголовной полиции, а потом разом совпали два события — Морис получил серьезное ранение и небольшое наследство. Тут француз хмыкнул, добавив: «Лучше бы наоборот — легкое ранение и большое наследство, но получилось, как получилось».

Выписавшись из больницы, лейтенант Дальбан, вернее, уже бывший лейтенант, обосновался в небольшом особнячке под Дижоном. Два месяца он наслаждался покоем, запивая вином деревенский хлеб с домашним сыром, но затем жизнь взяла свое — бездельничать ему наскучило. И Дальбан решил заняться журналистикой — пока что он не видел иного применения своим способностям.

Его коньком стали журналистские расследования. По сравнению с коллегами у Дальбана была фора: опыт работы в полиции и бывшие коллеги с набережной Орфевр, у которых всегда можно было разжиться информацией. Вскоре за его писанину уже сражались несколько изданий. «Фигаро» и «Ле Монд» даже предлагали войти в штат, обещая вполне сносный заработок, но Дальбан отказался. Возможность работать тогда, когда хочется, и писать то, что хочется, для него была важнее стабильного дохода.

На одном из приемов, устраиваемом то ли каким-то телеканалом, то ли печатным изданием, сейчас уже и не вспомнить, Дальбана представили Жан-Пьеру де Вержи. Они поболтали несколько минут, вернее, «болтать» приходилось Морису, так как де Вержи устроил настоящий допрос — его интересовали личные и профессиональные качества Мориса. Дальбан отвечал, все больше недоумевая. Собеседование при приеме на работу — именно так для себя он определил эту «беседу». Но зачем он де Вержи? В необъятной «империи» бизнесмена не было ни одного СМИ, а для работы в службе безопасности Морис не годился. Как и вообще не годился для работы в корпорации. Тогда чего ради смотрины? Неужели что-то личное?

Утром, приняв таблетку аспирина, Дальбан проверил по своим каналам, не замешан ли де Вержи в каком-нибудь скандале, но ничего не нашел. Аристократ был чист как родниковая вода. А к вечеру, когда Морис уже извелся от любопытства, бизнесмен попросил его о встрече. Причем, позвонил лично, минуя многочисленных секретарей и помощников.

Встреча проходила в ресторане. Довольно дорогом, чтобы Морис задумался о цифрах на своем счете. Метрдотель проводил Дальбана за столик, а спустя несколько минут к нему присоединился и сам бизнесмен.

В этом месте рассказа француз посчитал объяснить, почему эта встреча вызвала у него удивление.

Де Вержи был представителем старой знати, той, которую называют белая кость и голубая кровь. Этот древний аристократический род вел начало с восьмого столетия, с мажордома Карла Мартела и сумел подарить Франции множество боевитых графов, нескольких епископов и еще пару-тройку заметных в истории людей. В настоящем империя де Вержи включала химико-фармацевтический концерн, несколько десятков гектаров виноградников и производство вин. К мнению бизнесмена прислушивались три последних президента Франции, при его посредстве устраивались многие деликатные внутриевропейские дела. В распоряжении бизнесмена кроме собственной службы безопасности — чертовски квалифицированной, надо сказать, — была помощь всей Франции. Отсюда и возникал вопрос, что же такое стряслось, что ему понадобился бывший полицейский? Примерно такие мысли промелькнули в голове Мориса, когда он глядел на высокого мужчину с седыми висками и аристократической осанкой, протягивающего руку для приветствия.

Де Вержи прошептал несколько слов на ухо изогнувшему в поклоне официанту, а вслух заметил:

— Я попросил принести бутылку моего вина. «Романэ Конти» тысяча девятьсот семьдесят второго года очень неплох. Рекомендую.

Далее он не произнес ни слова до того момента, пока Дальбан не пригубил вино.

— Вряд ли вы найдете во мне подлинного ценителя, — усмехнулся журналист.

— Это дань уважения и доверия, такое вино я пью только с близкими людьми. Информацией, которую я хочу доверить вам, не владеет никто, и, я надеюсь, таковым это и останется.

Дальбан наклонил голову, соглашаясь.

— У меня есть серьезная проблема, которую я не могу разрешить самостоятельно, — продолжал де Вержи. — Она точно не для полиции и я не могу доверить ее своей службе безопасности, потому как не знаю, кому могу доверять, а кому нет. Я выбрал вас.

— А если я не возьмусь за ваше дело?

— Надеюсь, этого не случится. Но в любом случае, я рассчитываю, что все, что вы услышите сейчас, останется между нами.

Морис опять кивнул и приготовился слушать.

Как у многих богатых людей, которых с детства окружали произведениями искусства, у де Вержи была любимая игрушка, отдушина — картинная галерея с безупречной репутацией. Эксперты, искусствоведы, реставраторы, работающие на нее, являлись лучшими в мире. Считалось, если картина куплена через «Галери де флёр», то в ее подлинности можно не сомневаться. Это был своего рода знак качества, стоящий на произведении искусства. Галерея часто выступала посредником при заключении сделки, агенты де Вержи прочесывали запасники музеев и частные коллекции в поисках «забытых» шедевров. В последние годы все больше заказов поступало из России.

Относительно недавно русский олигарх, очень известный, приобрел через «Галери де флёр» вторую часть триптиха Верещагина «Снежные траншеи», первая часть у него уже была. Хотя все экспертные заключения оказались положительными, и довольный олигарх увез картину в Москву, де Вержи что-то насторожило. Он и сам не мог понять — что. Просто сработала интуиция, как это бывает у людей, долгие годы занятых любимым делом. От Дальбана требовалось под видом написания статьи покрутиться в галерее. Недалекий журналист, везде сующий нос и задающий странные вопросы, ни у кого не вызовет бейспокойства.

В общей сложности Морис провел в галерее месяц, но ничего не обнаружил. Оставаться дальше означало вызвать подозрение у персонала. Тогда он под разными предлогами продолжил общение с теми, кто мог быть причастен к подлогу, если таковой имел место.

А олигарх настоятельно просил галерею заняться поисками других картин Верещагина. И вот, за два месяца до смерти де Вержи агенты галереи вышли на «Подавление индийского восстания англичанами» — картину, долгое время считавшуюся утраченной. Олигарх был в восторге. «Я повешу ее в центральном офисе в Лондоне!» — задорно гоготал он. От замечаний, что картина должна пройти долгую экспертизу, он просто отмахнулся, сомнений в подлинности у него не было. Зато они были у де Вержи. Сразу два утерянных Верещагина за короткое время — это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но экспертные заключения и на этот раз оказались положительными.

Де Вержи как мог, оттягивал сделку. Менее щепетильный галерист с радостью продал бы картину, заломив за нее цену — олигарх совершенно не разбирался в живописи, но для де Вержи репутация была дороже денег.

Он списался с главным специалистом по Верещагину в Петербурге… Кстати, почему его не позвали в качестве эксперта? За четыре дня до смерти бизнесмена эксперт попросил его срочно приехать. Считал ли де Вержи эту поездку опасной или ему по каким-то иным причинам был нужен сопровождающий, Дальбан не знал. К тому же, у него создалось впечатление, что галерист кого-то подозревал, только решил умолчать о своих подозрениях.

С разницей в сутки французы вылетели в Санкт-Петербург. Как и договаривались, Морис обосновался в «Кемпински» и на следующий день, попивая коньяк в лобби, наблюдал, как де Вержи оформляется в отель. Ничего подозрительного в этот день, да и на следующий, Морис не заметил.

Дальбан «проводил» бизнесмена до ресторана, где тот встретился со своим другом консулом, прогулялся за ним по набережной, побывал в театре. Если за ним и была слежка, то делалось это виртуозно.

На следующий день де Вержи отправился в Эрмитаж. В Греческом зале он встретился с экспертом, который повел бизнесмена куда-то в недра музея. Дальбан терпеливо ждал его возвращения на скамейке в Эрмитажном дворике. Проголодавшись, купил пару бутербродов и кофе, один из бутербродов пришлось скормить эрмитажному коту, облюбовавшему ту же скамейку. Хотя — как скормить… Кот понюхал колбасу, презрительно дернул лапой и занялся туалетом.

Де Вержи появился через три часа. Выглядел он расстроенным, если не сказать злым. Уже не скрываясь, подошел к Дальбану. Режим конспирации отменялся, все закончилось. Завтра бизнесмен собирался вернуться в Париж.

Но назавтра все пошло прахом. Начать с того, что де Вержи не позвонил утром, как обещал. Именно тогда Морис и заподозрил неладное. А к вечеру в отеле уже появились российские полицейские во главе с Брагиным. Теперь о скором возвращении не могло быть и речи.

— Получается, картина оказалась фальшивкой? — перебил француза Брагин.

— Не знаю, — пожал плечами Морис. — Но, похоже, дело обстояло именно так.

— А сделка? Состоялась?

— Не знаю. Газеты ничего не писали, но даже если тот русский и купил картину, вряд ли он стал бы трубить об этом на каждом углу.

Брагин кивнул, соглашаясь.

Дальбан с самого начала был в курсе расследования. Обычный любопытствующий, волею случая оказавшийся в эпицентре событий, повсюду совал свой нос, не вызывая подозрений. Затем, когда к расследованию подключилась французская полиция, он мог сравнить свои наблюдения с официальной информацией. В версию несчастного случая, которая стала у следствия основной, он, конечно же, не верил. Версия со стероидами могла ввести в заблуждение кого угодно, но только не его, знающего истинную причину визита в Петербург умершего. Морис мог поверить в несчастный случай, если бы бизнесмен скончался от диабетической комы, не успев сделать укол, но стероиды были явным перебором. Как и свидетельство горничной о том, что француз сговаривался с проститутками. В тот вечер де Вержи было не до любовных утех. Именно тогда у Дальбана и зародились первые подозрения в адрес горничной.

— Вы могли рассказать мне, — укоризненно заметил Брагин.

— Не мог. Потому что де Вержи просил сохранить конфиденциальность. Не было никакой гарантии, что в этом случае информация не станет достоянием прессы, и пресса не начнет полоскать доброе имя галереи. Именно этого он хотел избежать любой ценой.

— Но сейчас вы разоткровенничались. Почему?

— По многим причинам, — сказал Морис и, поморщившись, дотронулся до распухающего прямо на глазах носа. — Во-первых, я сам попал под подозрение, только не знаю, почему. Во-вторых, вы уже не работник фемиды, теперь мы на равных. И, в-третьих, мы с вами не враги, у нас общие интересы и мне нужна помощь. Вчера меня пытались столкнуть с крыши, значит, я подобрался слишком близко. Значит, будут и другие попытки, а мне моя жизнь дорога. Но бросить дело, не доведя до конца, я тоже не могу. Так что лучше завершить его поскорее.

Впервые за время разговора Брагин посмотрел на француза с симпатией.

— Получается, не меня, а вас пытались столкнуть с крыши? — по-английски спросила Ольга.

Серые глаза были широко раскрыты — рассказ француза ее захватил.

Дальбан с удивлением взглянул на девушку.

— Почему кто-то должен покушаться на вашу жизнь?

— Потому что уже были попытки, — вместо Ольги ответил Артём. — Дважды. Сначала хотели столкнуть под поезд, но не получилось, зато вторая попытка оказалась удачной, правда, на этот раз убийца по ошибке отправил на тот свет Ирину, подругу Ольги.

— А еще нам кажется, что убийство Ирины, де Вержи и еще парочка смертей — звенья одной цепи, — добавил Брагин.

Морис удивленно покачал головой. Он вновь отпил из бутылки. Затем, завинтив пробку, приложил бутылку ко лбу. Выглядел он неважно.

Ольга спрыгнула с подоконника и подошла к французу.

— Вам нужен врач.

— Ерунда, — буркнул он. — Бывало и хуже. Если хотите помочь, принесите льда.

— Зачем вы снова приехали в Петербург? — спросил Брагин, когда за Ольгой захлопнулась дверь.

— Вернувшись во Францию, я старался быть в курсе расследования, чувствовал свою ответственность перед погибшим. Штудировал материалы и строил догадки даже тогда, когда дело закрыли. Наверное, потому я так легко согласился на предложение Алена, сына де Вержи. Он тоже не верил в официальную версию и считал, что отца убили, инсценировав несчастный случай.

— Он знал, что его отец нанял вас?

Дальбан, поморщившись, покачал головой. Артём понял, что ему не понравился глагол «нанял».

— Про поездку в Петербург — нет, знал только про галерею.

— Он кого-то подозревал? — продолжал расспросы Брагин.

— Да, мадам де Вержи.

— Свою мать что ли? — удивился Артём. — Высокие отношения в аристократическом семействе, нечего сказать!

— Нет, вторую жену. С первой — матерью троих детей — де Вержи недавно развелся…

— Так вот кто мог его ненавидеть!

— Не думаю, — вновь покачал головой Морис. — Дети выросли, и супруги не жили вместе. Мадам-primo давно жила своей жизнью и развод, по которому ей отошли значительные финансовые активы, был ей только на руку, это де Вержи всячески оттягивал разрыв, не желая делиться деньгами. То же и с детьми — убивать отца, который в них души не чаял… Кроме того, полиция тщательно проверила всех четверых.

— А новая жена?

Дальбан вздохнул и убрал бутылку от лица.

— Все утверждали, что де Вержи обожал жену, пара выглядела счастливой. Во время убийства у мадам-secundo стопроцентное алиби — она была в Париже. Насчет мотива — на первый взгляд его не было…

Морис замялся, и Брагин не упустил этот момент.

— Но?..

— Я долго думал о странном поведении де Вержи, почему он не обратился в полицию, если подозревал мошенничество с картиной…

— Вы же сами сказали — не хотел огласки.

— Дело в другом. По-моему, он кого-то покрывал. А покрывать он мог только близких людей. Очень близких. И вот тут в фокусе сразу оказывается новоиспеченная мадам де Вержи — она занималась галереей. Поначалу я думал, что она наняла кого-то, чтобы избавиться от мужа, но когда вернулся в Париж, встретился с ней. Она выглядела подавленной, даже можно сказать, убитой горем…

— Ф-ф-ф, — пренебрежительно фыркнула вернувшаяся со льдом Ольга. — Я вам сейчас такие страдания изображу, разрыдаетесь от жалости.

Дальбан приложил к лицу лед, закинул в рот принесенную Ольгой таблетку обезболивающего и медленно покачал головой, пытаясь улыбнуться. Улыбка получилось кривой и болезненной.

— Я в курсе, какие спектакли могут разыгрывать женщины.

Ольга опять фыркнула, но промолчала.

— Но я не сказал о главной причине, по которой вернулся. Я наконец-то понял, что произошло в отеле, и кто убийца.

— Кто? — в один голос вскрикнули Артём с Ольгой.

— Чем больше я копался в этом деле, тем крепче становилась моя уверенность, что убийцей могла быть только горничная.

— Каким образом она это сделала? Вы что-то нащупали? — встрепенулся Брагин. — Думаете, это она сделала укол?

— Нет, укол де Вержи сделал сам. Весь вопрос в том — какой именно. Он думал, что колет себе инсулин, а на самом деле вколол стероиды, потому что кто-то подменил в холодильнике ампулы. Причем, все до одной — де Вержи ведь мог взять любую. Сделать это могла только горничная, больше никто в его номер не входил. На следующий день, уже после его смерти, когда она пришла убирать номер, то заменила в холодильнике фальшивый инсулин на настоящий и подкинула пустую ампулу из-под стероидов. Почти идеальное преступление.

— А мотив?

— Думаю, она была простым исполнителем. Ее кто-то нанял.

— А психолог тут при чем? Зачем вы следили за Кристиной? — сыпал вопросами Брагин.

— Раз есть исполнитель, значит, где-то есть заказчик. Я пытался связать горничную с женой де Вержи, но мне это никак не удавалось. Я расширял и расширял круг общения каждой, но связи все не было. Я уже почти отчаялся. Психолог — это просто еще один выстрел наугад. Не знаю, как в России, но во Франции горничные не очень-то могут себе позволить психоаналитика.

— Нужно немедленно с ней поговорить!

Подполковник резко поднялся, громыхнув стулом.

— Не получится. Она уволилась из отеля две недели назад и ушла в монастырь. Я только вчера узнал, в какой.

— Как графиня Вольская, — вставил Артём. — Ушла грехи замаливать…

Он вдруг замолчал, задумавшись. А затем вскочил, пораженный своей догадкой.

— Я только сейчас понял, что мне напоминают все эти убийства! Такое уже было сто лет назад!

Артём развернулся к Дальбану.

— Вы читали записки русского сыщика, те, что просили меня перевести?

— Нет. Я не знаю языка. А в чем дело?

— Объяснись немедленно, — потребовал Брагин.

И теперь уже Артёму пришлось коротко пересказывать записки заместителя начальника сыскной полиции Петрограда. Он видел, как по мере рассказа вытягивается физиономия Брагина. Как Морис, позабыв про разбитый нос, решил его почесать и сморщился от боли. Как расширились, становясь огромными, глаза Ольги.

— Все сходится! — закончил он. — Это цепочка, как в дневнике.

Артём подошел к доске, взял маркер и поставил цифру один. Следом за ней появилась надпись:

Затем на доске появилась цифра два:

— С третьим случаем у них не совсем получилось. Поначалу исполнителем должен был стать тот мужик на Удельной, но что-то у него не заладилось — не смог сбросить под поезд молодую красивую девчонку. После этого он пропустил ход.

На доске появилась цифра три.

— И последний случай, номер четыре. Вернувшись со скамейки штрафников, в игру вновь вступает мужик с ондатрами. Теперь он выполнил заказ неизвестной блондинки — убил пожилую тетку на кораблике.

— Что-то в этом есть, — Брагин задумчиво потер подбородок, затем подошел к доске и исправил надпись под номером три.

— Перед смертью Ирину видели в обществе крашеной блондинки с пышными волосами, именно так выглядела Наталья Федорчук до последнего времени, — пояснил подполковник.

Затем на доске появилось четвертое звено цепочки:

— Валентина Федорчук не была молодой и красивой? — ехидно спросила Ольга, а Артём с шумом выдохнул.

— Видите фишку? — воскликнул он. — Сначала ты выполняешь чей-то заказ, а потом следующий человек в цепочке уже убивает по твоему заказу. И ведь не подкопаться!

— Красивая версия, многое объясняет, — заметил подполковник, отходя на пару шагов и любуясь записями на доске. — Но пока выглядит слишком притянутой за уши и не везде прослеживается мотив. К примеру, с какой стати горничной желать смерти какому-то Зязикову? И почему он был раздет?

— Это как раз в стиле Ананьевой, — подала голос молчавшая до этого Ольга. — Она ни одного мужика без внимания не оставит, только не всегда дело сексом заканчивалось. Был тут случай на кинофестивале, когда она одного уважаемого человека, который к ней подкатывал, раздела. Выкинула его одежду вместе с телефоном в окно и ушла. Пришлось бедолаге в отель голышом пробираться.

— Подождите, — растерялся Морис. — Ничего не понимаю…Кто-то из них сознался?

Брагин покачал головой.

— Но тогда почему вы связали эти случаи в серию?

Подполковник подошел к французу и положил перед ним на стол свой смартфон с фотографиями.

— Это не я связал, а вот этот смайлик. Первый знак был нарисован сразу после убийства де Вержи на набережной перед входом в отель.

Он перелистнул фото.

— Второй мы нашли на набережной Лебяжьей канавки, где плавало тело Зязикова.

Еще одно движение пальцем.

— Третий был нарисован на гранитной чаше фонтана возле Адмиралтейства. Рядом на скамейке сидела мертвая Ирина.

Брагин вновь обновил экран.

— И последний. Появился на асфальтовом покрытии Старо-Никольского моста через Крюков канал почти сразу после того, как под мостом проплыл речной трамвайчик с задушенной шарфиком Федорчук.

— Но этого рисунка не было в материалах следствия! — вскинулся Дальбан.

— Не было, — согласно кивнул Брагин. — Потому что я и сам поначалу не придал ему значения. Нарисовано — и нарисовано. Лишь когда через месяц увидел второй знак, понял, что это серия. Но в Следкоме меня подняли на смех и отправили на пенсию.

— Странный какой-то смайлик, — сказала склонившая над телефоном Ольга. — Обычно же кружок рисуют иначе, в один прием, а тут словно две дуги.

Артём возбужденно хлопнул себя по лбу.

— Черт! Вот вам еще одно доказательство! Я совсем забыл сказать про знак в дневнике сыщика.

Он быстро нарисовал на доске две заходящие друг на друга дуги — верхнюю и нижнюю.

— Это знак, который оставляли рядом с местом убийства сто лет назад.

Затем рядом нарисовал точно такой же знак, только внутри поставил две точки и пририсовал «рот».

— А это сейчас. Форма такая же, только добавлена «рожица», как у американцев.

— Хм…

Брагин задумчиво смотрел на доску.

— Все питерские смерти связаны с водой, — наконец проговорил он. — В двух случаях тело плавало в воде, отель находится на берегу Мойки, Ирина сидела рядом с фонтаном. В Висконсине, в деле смайликов, тела тоже находили в воде.

— Получается, наш убийца откуда-то знал об американской серии? — живо спросила Ольга.

— Тут как раз ничего удивительного, в интернете полно информации. Странно другое: он скопировал форму знака, которым отмечали убийства сто лет назад. Получается, знал о них. Откуда? Этот дневник был опубликован?

Брагин многозначительно посмотрел на француза, но тот лишь пожал плечами.

— Подождите… — растерялся Артём. — Почему вы говорите «он», когда убийца в каждом случае разный?

— Потому что за этой серий стоит организатор. Кто-то должен был связывать заказчиков и исполнителей в цепочку, — заметил Брагин, чем заслужил одобрительный кивок француза. — Не найдем организатора — не остановим серию.

Дальбан вновь энергично кивнул и сразу же болезненно скривился.

Подполковник устало потер подбородок.

— Ладно, хватит на сегодня. Мальчики-девочки, по домам.

Артём понял, что последняя фраза относилась к нему с Ольгой.

Брагин с Дальбаном первыми вышли из конференц-зала. Ольга спрыгнула с подоконника и вопросительно уставилась на Артёма. «Что дальше?» — спрашивал ее взгляд.

— Посиди в лобби, — попросил он. — Мне нужно уладить небольшое дело, а потом пойдем домой.

Не дожидаясь лифта, он взбежал по лестнице на этаж, где находился номер Марины. На стук никто не ответил. Пришлось возвращаться назад.

На ресепшене работала Катя. Увидев Артёма, девушка расцвела.

— Катюш, срочно нужна твоя помощь. Продиктуй мне мобильный туристки из номера… — Артём назвал комнату Марины. — Мы с ней договорились насчет экскурсии, я должен был сегодня позвонить, но, дурак такой, не вбил номер в мобильный, записал на бумажке. Теперь вот нигде не найду. Звоню ей по городскому, не берет трубку. Если не позвоню сегодня, некрасиво получится.

Артём молитвенно сложил на груди руки и сделал виноватое лицо. Девушка улыбнулась.

— Конечно, сейчас. Вот, пожалуйста.

Она протянула клочок бумаги с логотипом отеля. На нем круглым девчачьим почерком были написаны цифры. Но Артём не отрываясь смотрел на имя: «Марина де Вержи».

Дальбан набрал номер и протянул смартфон Брагину.

— Что это?

— Телефон капитана криминальной полиции Парижа из «Бастиона», он вел следствие по делу де Вержи. Позвоните, спросите про меня.

— Зачем это? — нахмурился Брагин.

— Вижу, у вас еще есть сомнения на мой счет.

Морис старался говорить по-английски простыми фразами, чтобы между ними не возникло недопонимание.

— Не нужно, — проворчал подполковник.

Дальбан кивнул и убрал смартфон в карман.

— Раз мы все выяснили, тогда что будем делать дальше?

Он сказал «мы», неявно предлагая сотрудничество.

«Француз и так погряз в этом деле по самые уши, так почему бы нет», — подумал Брагин.

— Вам надо привести себя в порядок, — подполковник кивнул на залитую кровью рубашку Дальбана.

— Подождете?

Брагин кивнул.

Второй раз за сегодняшний день он оказался в номере Мориса, только на этот раз по приглашению.

— Присаживайтесь, — произнес Дальбан и скрылся в ванной.

Спустя несколько минут он появился в чистой одежде, достал из мини-бара пару бутыльков, один протянул подполковнику. Но Брагин отрицательно покачал головой, и бутыльки отправились обратно. Их место заняли две бутылки минералки.

Дальбан, поморщившись, занялся лицом.

— Я быстро, а вы пока попробуйте договориться насчет встречи с экспертом, к которому приезжал де Вержи. Его фамилия Познанский.

Если верить интернету, Познанский являлся «начальником отдела Русского музея, доктором искусствоведения, почетным профессором Лондонской Королевской академии искусств и вообще крупнейшим специалистом по русской живописи». Звонку Брагина «крупнейший специалист» совсем не удивился, ответил даже с каким-то облегчением — видимо, был в курсе гибели своего бывшего клиента и давно ждал визита полиции. Хотя, когда он услышал, что разговаривает всего лишь с консультантом Следкома (это было не совсем правдой, хотя сегодняшнее сотрудничество с Кравченко позволило Брагину так называть себя), тон эксперта стал высокомерным и менее приветливым. Несмотря на вечер, Познанский согласился не откладывать визит и ответить на вопросы прямо сегодня. «Кемпински? Да, знаю. Отличный ресторан», — сказал он.

Однако перспектива встретиться с экспертом в «Бельвью» — панорамном ресторане на крыше отеля — вызвала у Мориса приступ негодования. Из его смешанных франко-английских стенаний Брагин понял, что француз никак не сможет предъявить клиенту грабительский счет, который ему выпишут «эти бандиты, именуемые рестораторами», а сам он не собирается платить за бокал «самого обычного бургундского, которое на его родине подают на обед в столовой „Пежо“, как за крыло от Боинга».

— Не понимаю я вас, русских. Вы совершенно не умеете обращаться с деньгами! — заклеенный пластырем длинный нос француза повернулся к Брагину. — Вот вы. В этом бандитском заведении за вечер вы просадите свою пенсию! Можете ничего не отвечать, я знаю, какие в России пенсии.

— Не такая уж у меня и маленькая пенсия, — обиделся Брагин. — На бифштекс хватит. К тому же деньги для русских не главное. Русская душа широка. Намного шире, чем у мелочных европейцев, которые пригласив в ресторан даму, заставляют ее разделить чек.

Дальбан, к удивлению, не обиделся за «мелочных европейцев».

— Эти цены никакая душа не переживет, даже широкая! — фыркнул он.

Он подскочил к столику, схватил красочный проспект с надписью «Доставка в номер» и протянул подполковнику.

— Вот! Смотрите сами! Это грабеж!

Брагин перелистнул несколько страниц и согласился с французом — действительно, грабители и бандиты. Что ж, искусствоведу придется обойтись без ужина.

Познанского подполковник узнал, едва тот появился в отеле — из дверей бара отлично просматривался холл. Аккуратно зачесанные назад седеющие волосы, дорогая металлическая оправа и по-бульдожьи обвисшие щеки — именно так он выглядел на фотографиях. Однако импозантный и благодушный вид человека, рассчитывающего на отличный ужин, сменился обиженной миной, когда служащий отеля проводил его в бар.

Эксперт недовольно поджал губы, но уселся в предложенное кресло.

— Нас интересует, зачем к вам обращался де Вержи, — сказал по-английски Дальбан после сдержанного приветствия.

Губы эксперта совсем пропали, он окинул мужчин надменным взглядом и мстительно произнес на хорошем английском:

— Это личная информация, я не имею права ее разглашать.

— Но де Вержи мертв, ему уже все равно, разгласите вы что-то или нет! Зато вы сможете спасти другие жизни! Ваша информация имеет большое значение для расследования убийств, в том числе и убийства самого де Вержи! — горячился Морис.

Услышав про убийство де Вержи, Познанский побледнел, но не уступил. Он демонстративно развернулся, подзывая официанта, и затем затеял долгий разговор о том, какой сорт виски предпочтителен в летнюю жару — односолодовый или двусолодовый.

— Мы не собираемся передавать информацию СМИ, — предпринял еще одну попытку француз, но проблема выбора виски занимала Познанского куда больше.

Морис растерялся. Наверняка у себя в Париже он знал, что делать в таких случаях, Брагин видел, как сжались его кулаки, но здесь была чужая территория… Он растерянно взглянул на Брагина, словно говоря: «Твой выход». Дважды просить не пришлось.

— Принесите ему бутылку воды, — попросил официанта подполковник.

— Я… — Познанский приподнялся с места.

— Сядьте! — рявкнул Брагин.

Резкий окрик заставил искусствоведа опуститься в кресло. Брагин наклонился к эксперту через стол и уставился на него наливающимися кровью глазами. «Старею, — подумал подполковник, — перенимаю манеры у эффективных».

— А теперь слушай меня внимательно, — Брагин намеренно перешел на «ты». Почему-то подобное обращение всегда действовало на зарвавшуюся интеллигенцию отрезвляюще. — Мы можем поговорить здесь. Спокойно, без протокола. Не исключено, что на этом твое участие закончится. А можем действовать по протоколу. Официальная повестка, полицейская машина к дому, сопровождение, чтобы все соседи видели. Ну и налоговая проверка — куда же без нее. Небось, содрал с француза кругленькую сумму и положил в карман, забыв про государство? Много за это, конечно, не дадут, но тебе хватит. Откроешь на зоне кружок рисования.

Дальбан не понимал ни слова — Брагин говорил по-русски — но физиономия француза выглядела так, словно он был согласен с каждой сказанной фразой.

Искусствовед повел шеей, будто ему жал галстук, и буркнул:

— Что вы хотите знать?

Брагин кивнул Дальбану, передавая инициативу французу.

— Де Вержи приезжал из-за картины? Его интересовала подлинность «Подавление индийского восстания англичанами»?

— Не столько подлинность — он не сомневался, что это подделка — сколько то, на каком этапе экспертизы была допущена оплошность.

И видя непонимание на лице Брагина, добавил по-русски:

— Мы с ним не говорили об этом, но я думаю, он хотел вычислить, кто в его галерее нечист на руку. Так понятнее?

— Но как это можно узнать? — перешел на английский Брагин. — Кто-то фальсифицировал данные экспертизы?

Познанский вздохнул как человек, вынужденный объяснять профанам очевидные вещи.

— Экспертиза уже давно не играет главную роль в оценке подлинности произведения искусства.

Искусствовед вальяжно развалился в кресле, почувствовав себя на коне. Он махнул рукой официанту и заказал таки виски.

— Краска, холст, манера письма, графологическая экспертиза подписи художника — все, на что раньше обращали первостепенное внимание, — это прошлый век, — продолжал он. — Нет, я не говорю, что они не важны, их проверяют в первую очередь, но, поверьте, сейчас могут подделать практически всё. Главное сейчас — провенанс.

— Это что еще за зверь?

— Провенанс — это базовое понятие арт-банкинга, — важно начал Познанский, но, взглянув на наливающиеся кровью глаза Брагина, спохватился и перешел на понятный язык. — Если проще, то это установленное и задокументированное происхождение и история владения картиной. Кристально чистый и прозрачный провенанс может значительно увеличить стоимость произведения искусства, так как служит доказательством подлинности предмета. Особенно это справедливо для западного антикварного рынка, в России пока решающую роль играет экспертное заключение. Но в последние годы у нас провенансом интересуется все большее количество коллекционеров. И это правильно: все, что касается денег, чрезвычайно деликатно, поэтому у инвестиционных инструментов должна быть безупречная репутация, это снижает риски. Чтобы стало понятнее, приведу один пример. В две тысячи семнадцатом году в Музее изящных искусств Генте открылась выставка под названием «Русский модернизм». Тогда в постоянную экспозицию музея были включены двадцать шесть работ российского коллекционера Игоря Топоровского…

— Про Топоровского безумно интересно, но нельзя ли про Верещагина? — перебил искусствоведа Брагин.

— Пожалуйста, — немного обиженно протянул Познанский. — Если коротко, то дело с Верещагиным обстояло так. Де Вержи связался со мной, имея на руках все возможные анализы и заключения — искусствоведческие, химико-технологические, цифровые, графологические. Все положительные. Но что касалось истории владения, тут было далеко не так однозначно. Последний широко известный факт — продажа полотна на аукционе в Нью-Йорке в тысяча восемьсот девяносто первом году. Были сведения, что покупатель — высокопоставленный англичанин, который купил картину для того, чтобы уничтожить.

— Глупость какая! — фыркнул Дальбан.

Познанский посмотрел на него поверх очков, и глубокомысленно покачал головой.

— Не скажите. Всего лишь забота о чувствах сограждан. Вот представьте: заходите вы в музей, где висит картина, на которой Франция изображена неподобающим образом, какие чувства вы испытаете?

— Ф-ф! — Дальбан фыркнул во второй раз. — Следуя вашей логике нам давно нужно было разрушить Бастилию, а она до сих пор стоит.

Искусствовед схватился за стакан с виски и всем корпусом развернулся к французу. В его глазах под очками загорелись огоньки заядлого спорщика. Дискуссия грозила затянуться надолго.

— Так что с Верещагиным? — Брагин вернул беседу в первоначальное русло.

— А что с Верещагиным? С Верещагиным все просто, — эксперт поскучнел на глазах. — Провенанс, которым обладал де Вержи, на первый взгляд был составлен безупречно и мог произвести впечатление на неподготовленного человека, но он был на сто процентов ложным. Два документа были подделаны — выписки из каталога частной выставки и запасников одного, мало кому известного музея Великобритании. Де Вержи оставалось найти, кто сфабриковал эти документы. Хотя, я думаю, он и так это знал.

— Он был зол? — спросил Дальбан.

— Еще бы! Мрачен как туча.

— Не говорил, что собирается делать дальше?

— Нет. Но судя по его виду, кому-то должно было сильно не поздоровиться.

— У вас есть предположение, кто бы это мог быть? Хотя бы чисто теоретическое.

— Явно не уборщица. Ищите среди искусствоведов или руководства галереи.

Познанский допил виски и вышел в лобби. Постоял, в задумчивости глядя на двери лифта, затем все-таки нажал на кнопку. Наверное, «бандиты и грабители» «Бельвью» действительно очень вкусно готовили.

— Что теперь? — спросил Дальбан, когда спина эксперта исчезла за закрывшимися дверьми лифта.

Брагин поднял палец, призывая француза подождать — он разговаривал по телефону.

— Только что говорил с Кравчено — следователем, который занимается делом погибших Ирины Ефимовой и Валентины Федорчук. К сожалению, ничего обнадеживающего. Он просил выделить людей для наблюдения за мачехой Кисёлева — мы думаем, она станет следующей жертвой — но ему отказали. Покрутили пальцем у виска и выставили из кабинета — это его слова. Сейчас он сам сидит в машине возле дома женщины, часа в два ночи я его сменю — парню завтра еще целый день работать, пусть хоть немного поспит — а вот если вы смените меня утром, я буду вам благодарен.

— Конечно, сколько потребуется.

— Отлично.

Они попрощались, договорившись встретиться утром.

Домой Брагин вернулся около десяти вечера. Сварил кофе, сделал бутерброд из остатков домашней буженины, но есть не стал, не хотелось. Это был верный признак усталости, а ведь еще предстояло провести несколько бессонных часов в машине. Наскоро пролистал дневник заместителя начальника сыскной полиции Петрограда, который выпросил у Дальбана — была идея показать записки специалистам — и отложил в сторону. Для чтения время найдется потом, когда закончится расследование.

Брагин сварил еще одну чашку кофе, прибрал на кухне — любил, когда в доме порядок — и с чашкой в руках направился в комнату. Старенький компьютер отозвался ровным гудением на движение его руки.

К письму Цеце было приаттачено несколько файлов. Если бы не пояснения парня, Брагин бы провозился с ними до утра. Таблицы, графики, переплетение цветных линий, куски текста, статьи — свои и чужие…

«Охо-хо, — вздохнул подполковник, — здесь и за неделю не разберешься, а надо сейчас».

Он просматривал файл за файлом, некоторые открывались легко, сразу, с другими пришлось повозиться и даже просить помощи у хакера. Нашел начало диссертации, попробовал читать, но увяз в терминологии.

Из всего вороха документов, которые он смог осилить, Брагин понял лишь то, что Кристина изучала психологию убийц. Пока еще потенциальных. Почему одни люди никогда, ни при каких условиях не смогут убить себе подобного, а другие легко отнимают жизнь. Причем, закоренелые, патологические маньяки ее не интересовали. Объектами ее исследований становились обычные, ведущие нормальный образ жизни люди, которые в силу каких-то причин могли решиться на убийство. Психолог старалась понять, какие внешние обстоятельства в совокупности с определенными внутренними дефектами личности могут стать спусковым крючком для проявления жестокости.

В своем исследовании Кристина напоминала Брагину его самого — когда он не знал, кто из подозреваемых является преступником, и «нажимал» на разные точки в надежде попасть в больное место. Точно так же поступала и она. Наследственность, заболевания матери во время беременности, детские травмы, погрешности воспитания, всевозможные жизненные трудности, психологическое давление, стрессы, социальные моменты, чувства и эмоции… Тесты давали ей первоначальное представление о личности человека. Затем, умело построенным разговором, правильно заданными вопросами она дополняла эту «заготовку».

Нашлась результирующая таблица с цифрами и непонятными значками, которая, к сожалению, не содержала фамилий пациентов или, вернее, клиентов, только номера. Красным цветом были подчеркнуты несколько строк — видимо, это были потенциальные убийцы. Одним из них оказался Киселёв — Брагин нашел его медицинскую карту с соответствующим номером. Глаз зацепился за выделенные психологом слова: «Насилие в детстве и ненависть к мачехе, сохранившаяся до сих пор». По мнению Кристины, от совершения преступления Киселёва останавливал лишь страх быть пойманным, и если кто-либо создаст благоприятные обстоятельства, когда он будет уверен в собственной безнаказанности, он решится на убийство. Видимо этот «кто-то» нашелся.

Красным была помечена и строка с номером, соответствующая номеру карты Марии Черданцевой. В качестве места работы Черданцевой было указано «горничная в отеле». Наверняка та самая горничная из «Кемпински». Кристине удалось вытащить из женщины, что убить она могла только в одном случае: чтобы восстановить справедливость и отомстить за родных и близких. Черданцева придерживалась принципа «жизнь за жизнь». Обратилась она к психологу на два месяца раньше Киселёва — вполне достаточно, чтобы подготовиться к убийству де Вержи.

В голове искрой промелькнула догадка. Оставив медкарты, Брагин погрузился в интернет. Нашел статью, рассказывающую о деле, за которое судили и оправдали Зязикова, с фамилиями подростков, которых Зязиков задавил своим джипом. Затем нашел по базе фамилии родственников погибших. Ну вот, все и разъяснилось! Мария Черданцева оказалась родной тетей погибшей девочки. У девочки была другая фамилия, поэтому он и не связал горничную с Зязиковым.

Оставались еще Ананьева, Наталья Федорчук и неизвестный, «заказавший» де Вержи.

Подполковник внимательно просмотрел карты посетителей кризисного центра — ни Ананьевой, ни Федорчук там не было. А если здраво подумать, то и быть не могло. Это были птицы совсем иного полета, вернее, достатка. Что касалось «заказчика» французского бизнесмена… Если им являлась Марина де Вержи, то она обратилась бы к психологу в частном кабинете в Шестом округе Парижа, а не искала помощи на форуме.

Брагин задумался. А ведь кто-то совсем недавно говорил ему о психологе из частной клиники. Он вскочил и заметался по комнате. Кто?! Кто бы это мог быть? Он вновь уселся на стул и обхватил голову руками. Постепенно в памяти возник лаконичный интерьер с белыми стенами, панорамное окно и моложавая женщина за директорским столом.

Наталья Федорчук!

А что если?..

Очередной нырок в интернет и догадка наполовину подтвердилась: наряду с кризисным центром Кристина работала в частной клинике. Он опять зарылся в файлы психолога. Карты посетителей частной клиники были оформлены иначе, уже без пометок, связанных с исследованием — видимо, пациент в любой момент мог потребовать показать записи. Брагин уже готовился отступить, но в папке с картами пациентов нашелся отдельный файл с пометками психолога по каждому клиенту. Фамилия Федорчук была там. По мнению Кристины, женщина могла убить того, кто решит отнять у нее любимое дело. К психологу она обратилась примерно в одно время с Киселёвым. Что касалось Ананьевой, то ее карты Брагин не нашел, зато актриса была знакома с Федорчук — рекламный плакат тому свидетель. Наталья вполне свести Ананьеву с Кристиной. А если права Ольга, то серьезный мотив был и у Ананьевой — молодая и перспективная актриса хотела лишить ее роли.

«Убить из-за роли? Неужели это возможно?» — спросил себя Брагин.

Он откинулся на спинку стула, затем вынул из кармана брюк зажигалку и пачку сигарет и вышел на балкон.

Закат окрасил блочные девятиэтажки в оранжевый цвет, обращенные на запад окна зажглись алыми всполохами. Вспомнилась где-то услышанная фраза: «закат — это итог прожитого дня». Так и с Ананьевой. Молодость прошла, жизнь не сложилась. Ни любимого человека, ни детей, ни серьезных работ, таких, которые бы остались в памяти на десятилетия. Наверное, поэтому она так и цеплялась за роль, которую у нее отняла Молчанова. Крупная постановка, именитый режиссер. Вот он, последний шанс изменить… даже не карьеру, жизнь. Шанс, которого ее лишили.

Брагин затянулся, выпустив струю дыма. Поискал глазами, куда смахнуть пепел. На оконном откосе у самой стены пристроилась пустая банка из-под оливок. Он думал, что давно выбросил ее, когда бросил курить. Получается, оставил. Наверное, для такого вот случая.

«Как же, бросишь тут», — мысленно проворчал он.

На город постепенно опускался голубой сумрак. Малиновые всполохи на окнах постепенно исчезли, их место занял желтоватый электрический свет.

Брагин зажег вторую сигарету. Вспомнилась Кристина.

Неужели специалист, призванный вытаскивать людей из безнадеги и мрака депрессии, возвращать их к жизни, была организатором эстафеты смерти? Неужели эта миловидная, мягкая женщина ради проверки своих научных гипотез придумала этот жестокий и беспринципный конвейер смерти? Неужели люди, обратившиеся к ней за помощью, стали просто подопытными крысами? Нет, в это решительно не хотелось верить, но факты, упрямые факты, были не на ее стороне.

Фишман, который разбирался в душах живых людей не хуже чем во внутренностях мертвых, говорил, что организатор, скорее всего, одинокий, умный, образованный, но на всю голову отомороженный человек. Почти портрет Кристины. Что касалось отмороженности на всю голову, так ведь кто знает, что происходит у нее в голове.

А ведь еще среди клиентов Кристины, помеченных красным, где-то скрывался очередной исполнитель, который, возможно уже сегодня, убьет мачеху Киселёва. Собрать бы всех этих потенциальных убийц, да допросить с пристрастием, чтобы разом покончить со смертельной эстафетой. Только ведь эти файлы никому не покажешь — добыты незаконно.

Часы показывали начало второго. Пора было выдвигаться «в поля». Брагин наполнил термос горячим кофе — на случай, если начнет одолевать сон, подхватил дневник петроградского сыскаря и спустился к машине.

За окном поезда зеленая полоса деревьев сменилась редкими постройками, затем показались приземистые ряды складов. Ольга приподняла голову.

— Приехали?

— Еще далеко, спи.

Девушка вновь приникла к нему, умащиваясь, и Артём приобнял ее за плечи.

Отправиться в Тихвин, во Введенский монастырь, поговорить с Марией Черданцевой — бывшей горничной, а ныне сестрой Дарьей — Артём вызвался сам. Киселёв по-прежнему молчал — Брагин вчера созванивался со следователем, Ананьева должна была вернуться из-за границы только послезавтра. «Если уж выбирать, с кем разговаривать, с директором косметической клиники или монахиней, то я бы поставил на монахиню, — сказал вчера подполковник. — Не просто же так она ушла в монастырь, не иначе, грехи замаливать. Значит, осталась еще совесть». Однако, Брагин и без разговоров с монахинями разрывался на части, пытаясь выйти на след организатора цепочки, а от француза без переводчика толку было бы чуть. Оставался Артём. Ольга тоже решила ехать. «С тобой монахиня не будет откровенна, а я ее разговорю», — сказала девушка. Брагин нехотя согласился: женщине Черданцева скорее откроется, особенно, узнав, что Ольга — сама жертва.

Ольга пошевелилась, и Артём скосил на нее глаза. Сегодня она выглядела барышней прошлого… нет, даже позапрошлого века — трогательной, юной, невинной. Такую обидеть рука не поднимется. Светлые волосы разделены на пробор и забраны в плотный пучок на затылке, умело подкрашенные глаза выглядят огромными, длинная широкая юбка закрывает щиколотки. Разве что кроссовки, да рюкзачок — обычные вещи для девушки двадцать первого века — сейчас смотрелись странновато.

Утром они почти не разговаривали. Кроме самых необходимых слов не было сказано ничего — вчерашний день вымотал и опустошил обоих. В поезде Ольга сразу задремала, а Артём погрузился в раздумье — мысли давно просились, чтобы их привели в порядок.

Прежде всего, в голове никак не укладывалось, что Марина была женой французского аристократа. Более того — убитого французского аристократа! Во-вторых, не верилось, что ее муж отошел в иной мир с ее помощью. Однако, все указывало на то, что Марина замешана. Если не в убийстве, так в махинациях с картинами. Дальбан подозревал ее еще в Париже — специально придумал перевод дневника петроградского сыщика, чтобы быть к ней поближе. Она занималась галереей, она была искусствоведом и самым близким человеком к хозяину галереи. Скорее всего, ради нее де Вержи и собирался замять дело с подлогом. А после, возможно, развестись и вычеркнуть из своей жизни. Но достаточный ли это повод, чтобы убить? И зачем она занималась мошенничеством? Обычно это делают ради денег, но деньги у нее были и так.

Впрочем, подозрения Мориса — еще не истина в последней инстанции, француз мог и ошибаться. Подозревал же он Артёма, сам вчера сказал об этом. Даже спектакль с переводом записок заместителя начальной криминальной полиции разыграл во второй раз. Хотя понять логику Дальбана было несложно. Если мужа убивают в другом городе, то кто первым окажется под подозрением? Правильно — бывший жены из этого города. Да, со стороны все выглядело логично. Но только на первый взгляд. И только если не знать, что убийство де Вержи — это всего лишь один эпизод в длинной цепочке смертей. А ведь еще где-то оставался организатор этой жуткой эстафеты — Артём был согласен с Брагиным, что такой должен быть. Может, Дальбан считал его, Артёма, организатором? Хотя нет, откуда… О том, что перед ним не одиночное убийство, а серия, Морис узнал только вчера.

Артём вздохнул — он окончательно запутался. Но все равно он не верил, что Марина «заказала» своего мужа. Да, она сильно изменилась, но не настолько же, чтобы превратиться в холодную, расчетливую стерву, способную убить близкого человека. «Она ни при чем, — убеждал он себя. — Точно не при чем».

Вчера он все-таки сумел дозвониться до нее, но разговора не получилось.

«Тебя подозревают в смерти мужа!» — выпалил он.

«Дальбан? Я знаю».

Ее голос звучал тускло и безразлично. Таким тоном говорят о чем-то давно надоевшем и неприятном, с чем человек уже свыкся.

«Давай встретимся, я хочу помочь!»

«Чем?»

Теперь в голосе прорезалась усталая снисходительность.

«Но ты же ни в чем не виновата? Скажи, что не имеешь отношение к смерти мужа!»

Но она уже отключилась.

А еще было стыдно перед Кириллом. Артём упустил, что у друга сегодня торжество — банкет по случаю защиты кандидатской. Совсем забыл, закрутившись с последними событиями. Когда вчера вечером позвонил Гарик с вопросом, будут ли они встречаться или каждый поедет в ресторан своим ходом, Артём долго соображал, в какой ресторан и зачем ему ехать.

«Давай без меня, — сказал он, наконец сообразив, о чем идет речь. — Мне с утра в Тихвин, не знаю, когда вернусь».

«Очередная экскурсия?»

«Нет, просто нужно переговорить с одной монахиней».

«Что у тебя за дела с монахинями?» — засмеялся Гарик.

«Личные, и при этом не мои», — завершил разговор Артём. Рассказывать об убийствах не было ни сил, ни желания.

Потом пришлось звонить Кириллу и заранее извиняться. Друг даже не скрывал обиду: «Сволочи вы, а не друзья. Только что Гарик сказал, что опоздает, теперь ты».

Все-таки нужно постараться вернуться пораньше, думал Артём, глядя на проплывающие за окном деревья, вдруг у Кирилла будет Марина. Умом он понимал, что шансов на это нет, но ведь так хотелось верить…

Ольга опять пошевелилась, теснее прижавшись к Артёму, и взяла его за руку.

Наверное, это не правильно — думать об одной женщине и обнимать другую. Вот так странно отыгралась двойственность девятого лунного дня. А тут еще эта история с Дальбаном… Артём подозревал француза, а тот оказался на их стороне. И Брагин его подозревал — вон как вчера набросился, думал, Дальбан сейчас убьет Ольгу. А теперь Морис объединился с Брагиным и уже вдвоем подозревают Марину и какого-то психолога… Как же все запуталось! Очень хотелось верить, что монахиня хоть немного прольет свет на этот клубок мрака. Только получится ли? Сегодняшний день не очень-то способствовал поездкам и выяснениям непонятного, а Ольга не очень-то годилась на роль дознавателя. Меркурий проходил по двенадцатому дому в ее гороскопе и образовывал тау-квадрат с Сатурном и Луной. Еще и градус изоляции был задействован, из тех, что прослеживается в гороскопах пойманных и посаженных в тюрьму преступников. Впрочем, изоляция — это же не только тюрьма, монастырь — это тоже изоляция. Но все равно надо будет поаккуратнее там. Проследить, чтобы Ольга не наделала глупостей.

Впереди оставалось больше часа пути. Чтобы убить время и не думать о преступлениях нынешних, Артём решил узнать, чем закончилась история столетней давности. Свободной рукой — другую держала Ольга — он пододвинул ее рюкзачок, дернул за молнию и достал папку Мориса. Не удержался и краем глаза посмотрел, что у девушки в сумке. «Скажи, что ты носишь в сумке, и я скажу кто ты». В сумке у Ольги царил полный бардак — косметика, деньги, конфеты, фантики… По-другому и быть не могло — творческая и противоречивая натура.

В Париже я перебивался случайными заработками, помогая французской полиции расследовать кражи и пьяные разборки среди русских эмигрантов. Методы французской полиции, к моему удивлению, оказались даже более примитивными, чем наши, а следователи в большинстве своем выглядели нерасторопными тугодумами. Я мечтал о серьезном расследовании, но мои знания, мой опыт оказались здесь не нужны.

Удача улыбнулась мне в лице молодого парижского следователя Мишеля Дальбана, выгодно отличавшегося от своих старших коллег. Невысокий брюнет, чрезвычайно живой, скорый как в действиях, так и в суждениях. Его отличными чертами были любопытство и честолюбие. Каждое новое дело он рассматривал как вызов, как возможность проявить себя, но расследование серьезных происшествий пока обходило его стороной. Поэтому за дело, связанное с исчезновения Натали Баженовой, модели дома «Ланвен», он схватился со всем энтузиазмом, на который только был способен. Дальбан сразу понял: перед ним одно из тех дел, которые могут вознести следователя или утопить его, потому что к нему будет привлечено самое пристальное внимание газет и высшего света.

Я был удивлен и рад, когда Дальбан пригласил меня стать его помощником на время всего расследования.

— Можно я буду называть вас месье Пьер? — со смехом попросил он. — Ваша фамилия слишком трудна для француза. А вы, в свою очередь, можете называть меня Мишелем.

Он шутливо погрозил пальцем и добавил:

— Но только не в присутствии начальства.

Дальбан не нуждался в напарнике, по натуре он был одиночкой, как и я. Но он нуждался в переводчике и «проводнике» в русский мир Парижа, до сих пор остававшийся для французов неизведанной территорией. Мы, русские эмигранты, изо всех сил старались показать себя парижанами — говорили по-французски, работали с французами бок о бок, живо интересовались французскими новостями — но обитали в своем замкнутом мирке. У русских в Париже были свои церкви, клубы, рестораны, магазины. Мы старались держаться вместе, словно боялись потеряться в приютившей нас чужой стране. И войти в этот замкнутый мир французу по крови без проводника было почти невозможно.

Однако не успели мы начать поиски Натали, как в Сене выловили труп. Тело прибило к Лебединому острову, где его и заметил жиголо, возвращавшийся поутру домой.

Это была Баженова. Не узнать красивейшее лицо Парижа, которое сейчас походило на скульптуру из белоснежного мрамора, было невозможно. Длинные белокурые волосы слиплись, дорогое платье из черного атласа казалось мокрой тряпкой, облепившей тело, туфли потерялись. На первый взгляд смерть не выглядела насильственной и, по-моему, это расстроило Дальбана. Очень уж ему хотелось расследовать громкое убийство. А я смотрел на прекрасные, тонкие черты и думал о том, почему судьба оказалась столь жестокой к совсем еще юной барышне. Единственное, что хоть немного примиряло меня с действительностью, — выражение покоя и умиротворения на ее лице. Перед смертью Натали не мучилась.

Тело отправили в судебный морг, а мы с Дальбаном поехали в квартал Отёй, где квартировали Баженовы.

Я и сам жил очень скромно, но эта квартира поразила даже меня. И даже не столько само жилище, сколько то, каким образом семья разместилась на крошечной площади. Самое большое помещение в доме занимали родители Натали. Во второй по размеру комнате глава семьи, бывший статский советник и еще не старый мужчина, наладил себе кабинет. Зато его дочери — Натали и ее младшая сестра Катерина — ютились рядом с кухней. Мать семейства, урожденная княгиня Белозерская, преподавала в русской школе и, судя по коробкам с шитьем, по вечерам занималась вышивкой на кухне. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, многие русские аристократки были сейчас стеснены в средствах и не гнушались домашней работой.

Услышав о смерти дочери, Баженов закаменел лицом, а мать разрыдалась. Дальбан остался утешать женщину, надеясь что-то выведать (в помощи переводчика он не нуждался, госпожа Баженова отлично изъяснялась по-французски), а я решил разговорить Катерину, сестру Натали, некрасивую золотушную девицу лет четырнадцати. Меня интересовало, не мучилась ли Наташа меланхолией, не говорила ли о каких-то сложностях, не угрожал ли ей кто. На все мои вопросы девочка уверенно отвечала «нет». «Разве что Мари, основная модель дома „Ланвен“, ревновала Нату из-за того, что она стала знаменитее нее. Она даже платье Нате испортила», — сказала Катерина.

— Мне показалось, что отец тяготится работой дочери, считая ее недостойной, — произнес Дальбан, когда мы оставили дом Баженовых. — И алиби у него нет. Весь вечер размышлял в кабинете о судьбах России — разве это алиби?

— Вы считаете профессию модели достаточным мотивом, чтобы утопить дочь? — осведомился я.

— Хм… Всякое бывает. Люди, знаете ли, ожесточаются, особенно когда жизнь с ними обращается недостойно.

Он бросил выразительный взгляд на попрошаек, которые стояли на площади. Опухшие лица, грязные шляпы в руках. Те, заметив наш интерес, тут же огласили площадь жалостливыми призывами.

— Подайте русскому дворянину кусок горького хлеба изгнания…

— Сильвупле, месье, подайте бывшему интеллигенту, жертве законов прекрасной Франции…

— А юная Катерина? — не сдавался Дальбан, бросив попрошайкам несколько сантимов. — У нее ведь тоже нет алиби на вчерашний вечер. Она наверняка завидовала красивой и успешной сестре.

— Дорогой Мишель, позвольте развеять и эту вашу версию.

Наташа была единственным источником дохода в семье. Господин Баженов не работал. В отличие от многих русских эмигрантов, не считавших зазорным стоять за прилавком или водить такси, он целые дни проводил в кабинете, негодуя, что Франция не может ему предоставить должность, соответствующую его рангу действительного статского советника. Мадам Баженова зарабатывала сущие крохи. А Катерина вовсе не собиралась идти в модели и ничуть не тяготилась своей внешностью. Она уже выдержала экзамены в частную школу, а закончив ее, собиралась поступить в университет. И школу, и университет должна была оплатить Наташа. Причем, настояла сама, видя в сестре живой ум и способности к наукам. Кстати, за квартиру тоже платила Натали. От ее смерти семья ничего не выигрывала, более того, никто не стал бы резать курицу, несущую золотые яйца. Эти нехитрые умозаключения я изложил Мишелю.

Под натиском аргументов Дальбан был вынужден согласиться. Он лишь спросил, о какой школе идет речь. Я повторил название, сказанное мне Катериной.

— Хм… Не думал, что в «Ланвене» столько платят.

— Дорогая школа?

— Очень.

На лице Дальбана появилась насмешливая ухмылка.

— Впрочем, у красивых девушек бывают богатые покровители.

Последнее замечание я взял себе на заметку. Надо будет непременно разузнать, не было ли такового у Натали. Хотя… Богатый покровитель не слишком вписывался в увиденную мной картину. Если бы таковой был, он бы первым делом организовал уютное гнездышко для встреч, куда бы и поселил Наташу. Но если такого нет, каким образом она собиралась раздобыть столько денег?

Мои размышления прервал недовольный голос Мишеля.

— Давайте пообедаем, а затем отправимся в «Ланвен».

Я понимал его недовольство: до газетного заголовка «Молодой сыщик раскрыл убийство первой красавицы Парижа» было еще очень далеко.

Нигде так не проявляется характер нации, как за едой. Обед для француза — настоящий ритуал, который ни при каких условиях нельзя пропустить. Непременный луковый суп, тушеный в вине петух, сыр, кувшин красного вина и неспешная беседа занимали слишком много времени. В Петрограде мы жили в ином ритме.

Поэтому в «Ланвене» мы оказались, когда день перевалил на вторую половину. В модном доме уже начали беспокоиться из-за отсутствия Баженовой. В салоне ее поджидали клиентки, для которых она должна была демонстрировать платья. Известие о смерти модели стало шоком. Дальбан, потребовавший созвать всех, с кем Натали была на короткой ноге, зорко наблюдал за реакцией людей. Я не отставал от него, хотя и не заметил ничего подозрительного. Вернее, со мной произошел странный казус. В зале показа я почувствовал на себе пристальный и недобрый взгляд. Не медля ни секунды, я развернулся, но красивая брюнетка сразу же опустила глаза. Ее красота мне показалась недоброй, даже хищной. Острый подбородок, узкие губы с ярко-красной помадой, длинные темные брови, почти сходящиеся у переносицы и разлетающиеся к вискам, от чего лицо казалось сосредоточенным и хмурым. И большие, темные глаза, которые еще мгновение назад напряженно следили за мной. Заметив мой интерес, она сразу отвела взгляд, а затем вскоре ушла. Я мог поклясться чем угодно, что никогда не видел это лицо.

— Кто эта красавица с темными волосами, — спросил я управляющего.

— Княгиня Эристова, постоянная клиентка Баженовой, — прозвучал ответ.

Вчерашним вечером «Ланвен» устраивал вечерний коктейль для клиентов из высшего света. Такие вечера, на которых блистали утонченные, аристократичные модели в лучших платьях, поднимали престиж модного дома, и красавица Натали, чьи портреты украшали обложки газет и журналов, была их непременной участницей. На Натали вчера было надето черное атласное платье, то самое, в котором ее и нашли.

Дальбан завел разговор с управляющим, а я, спросив о русских девушках, работающих в модельном доме, направился к ним. Меня совсем не удивило, что Баженова, дочь статского советника, водила дружбу со шляпницей и простой швеей. Здесь, на чужбине, русские старались держаться вместе.

Когда я вернулся в зал показов, Дальбан беседовал с тремя моделями. Своим видом следователь напоминал гончую, взявшую след: ёрзал от нетерпения на софе и бросал на меня многозначительные взгляды. Закончив разговор, он подошел ко мне и заговорщицки показал глазами на анемичную манерную брюнетку.

— У Мари был мотив. Она ревновала Баженову, потому что та могла занять ее место ведущей модели. Ревновала к ее молодости, красоте, мужскому вниманию. Однажды она испортила ей платье во время показа — залила кофе, а Натали не заметила и вышла к клиентке с пятном. Был жуткий скандал. Все-таки женская ревность — страшная вещь. Тут и убить можно.

— Может и можно, но не в этом случае, — парировал я. — Должен вас огорчить, дорогой Мишель, не знаю, как обстоят дела с алиби Мари, но мотива у нее точно не было. Натали вскорости собиралась уйти из «Ланвена» — хотела попробовать свои силы в кино.

— И что с того? — нахмурился Дальбан.

— Мари об этом знала, потому что Натали сама сказала ей, попросив уделить особое внимание ее постоянным клиенткам и в первую очередь княгине Эристовой. Вам не кажется, что вы бежите впереди паровоза? Пока ничто не указывает на то, что Баженову убили.

«Как вам бы того хотелось», — добавил я про себя.

Дальбан крякнул от разочарования.

— Откуда вы только все узнаете?

— Спрашиваю правильных людей, дорогой Мишель. А вы разузнали насчет гонораров Баженовой?

— Да, они не столь велики, чтобы оплачивать частную школу сестры.

— Так я и думал. Подруги Натали тоже сказали, что модельных денег хватало лишь на то, чтобы оплачивать жилье семье. Однако Баженова похвалялась, будто вскорости получит большую, даже огромную сумму. Кстати, Настенька, которая вчера прислуживала в зале показов, заметила интересную вещь. В самом конце показа Баженова вдруг заметила что-то за окном и выбежала на улицу прямо в платье, которое демонстрировала, а перед этим метнулась к висящей на стене картине и будто бы вытащила из-за рамы спрятанный конверт. Месье Филипп, фотограф, делавший вчера снимки, сначала окликнул ее, а затем выскочил следом. Назад они не вернулись.

Дальбан снова превратился в гончую, идущую по следу.

— Едем к фотографу! — воскликнул он. — Немедля ни секунды!

Когда мы оказались возле дома фотографа на улице Дарю, уже начало смеркаться. На последний, мансардный этаж, где жил месье Филипп, вела узкая винтовая лестница.

— Стучите громче, он или спит, или работает в своей каморке, — сказал консьерж.

Потеряв терпение, Дальбан уже готовился выбить дверь, но на пороге собственной персоной появился заспанный и недоумевающий хозяин квартиры.

Фотограф месье Филипп или иначе Владимир Филиппов был молод и некрасив. Редкие волосы пыльного цвета, узкие плечи, близорукие моргающие глазки и штаны на подтяжках, отнимающие от его и без того невеликого возраста еще несколько лет — вот и весь портрет. Вряд ли девушка с внешностью Натали могла увлечься подобным мозгляком.

— Куда вы отправились вчера вечером? Вы были вместе с Баженовой? Вы убили ее? — Дальбан набросился на сонного фотографа, не давая тому прийти в себя.

Вопросы из парижского сыщика сыпались не переставая. Но Филипп лишь подслеповато моргал с беспомощным видом, только пробормотав однажды по-русски: «Это всё то письмо…» Я не вмешивался в надежде, что фотограф проговорится еще раз.

А Дальбан напирал:

— Вы убили Баженову?

Филипп тер глаза, наверное, ему все еще казалось, что он спит и видит кошмар. Но когда до него дошло, что все происходит наяву, он вдруг расплакался.

Нет, он не убивал Нату! Она ведь ему как сестра! Через неделю они собирались уехать в Америку. Через знакомого помощника режиссера он сумел договориться о дебютной роли для нее. Натали могла уехать и раньше, но она ждала поступления денег. Она говорила, что вперед должна устроить будущее сестры. Никаких причин кончать с собой у Баженой не было, наоборот, ее ждал Голливуд.

— О какой сумме шла речь?

Он пожал плечами.

— Так что все-таки произошло вчера вечером? — спросил я, потеряв надежду.

По моему акценту он узнал соотечественника и вновь зарыдал. Он размазывал по лицу сопли и путал русские и французские слова. С большим трудом мне удалось понять, что Натали вчера действительно прервала показ и выбежала на улицу. Филипп последовал за ней, но опоздал. Он только увидел удаляющийся автомобиль непривычного белого цвета. Верх автомобиля был поднят, поэтому он не мог видеть, села в него Баженова или нет.

— Хотелось бы взглянуть на вчерашние фотографии, — попросил я.

— Пожалуйста.

Фотограф повел нас в тесную комнатушку без окна, превращенную в лабораторию. Пахло химией, на прищепках под потолком сушились фотографии.

— Печатал всю ночь.

Мы с Дальбаном с любопытством осматривались. Фотографии для журнала «Вог» запечатлели светские сцены, на других, которые Филипп сделал для себя, мы видели только Баженову. И если первые были сделаны с холодным сердцем, то во вторых чувствовались любовь и симпатия.

Филипп остановился перед портретом Натали, где она была снята со спины вполоборота с прижатыми к груди руками, и застыл, глядя на ее лицо. Он не услышал Дальбана, окликнувшего его, а затем не заметил, как мы направились к выходу, но перед этим я снял с прищепки и положил в карман фото Баженовой — то, где она была снята вместе с клиентками «Ланвена».

Последнее, что я увидел, оглянувшись, — как Филипп плакал навзрыд словно ребенок.

Следующее утро Дальбан провел в судебном морге на вскрытии. Я терпеливо прогуливался по набережной неподалеку. Вернулся он довольный: Натали ударили по голове, а затем, когда она была без сознания, утопили. Дальбана ждали другие дела, а я, воспользовавшись свободным временем, решил пройтись по набережной Сены вверх по течению. Меня интересовало, откуда тело могло быть сброшено в реку. Получалось, что лучшее место — Йенский мост. Первый пролет моста на набережной облюбовали клошары. Я протянул им несколько сантимов и мы разговорились. К сожалению, в ту ночь они ничего не видели, так как провели ее в ночлежке. Зато подтвердили мой вывод: тело, скорее всего, сбросили с Йенского моста.

Сам не знаю зачем, я ступил на мост. Навстречу мне попадались автомобили и редкие в этот час прохожие. Дойдя до третьего пролета, я замер, не в силах ступить дальше. С того места, куда собирался опуститься мой ботинок, на меня смотрели две перекрещивающиеся дуги — верхняя и нижняя. Кошмар последовал за мной в Париж.

Краска была относительно свежей — позавчера днем прошел сильный дождь, который наверняка бы сделал ее бледнее. Значит, именно на этом месте рассталась с жизнью несчастная Натали.

Не медля ни минуты, я бросился к Дальбану. Он внимательно выслушал меня, но по его вытягивающемуся лицу я видел: он мне не верит. Да я и сам бы себе не поверил, если бы уже не сталкивался с этим знаком — слишком уж фантастично звучал мой рассказ. Однако мне было ясно одно: обычными методами убийцу Натали мы не найдем. И я был уверен, что убийства будут происходить и дальше.

Я просил Дальбана просмотреть странные смерти за последнее время, те, которые могли принять за самоубийство или несчастный случай. Просил поговорить с полицейскими — они могли видеть символ и раньше, но он отмахнулся — никто не станет заниматься подобными «пустяками». Он собирался расследовать дело Натали Баженовой как обычное убийство. Восемь лет назад мне не удалось разорвать порочную цепь, это сделал за меня безумный угар революции. Я думал, что больше никогда не увижу этот символ, но судьба распорядилась иначе. Сколько случится смертей, прежде чем французская полиция поймет, что имеет дело с нескончаемой цепью?

Мне ничего не оставалось, как заняться расследованием самому. Я не верил, что Дальбан справится, а революции в праздном и сытом Париже не предвиделось. Но если в Петрограде моими глазами и ногами была вся столичная сыскная полиция, то здесь я был предоставлен сам себе. Мне ничего не оставалось, как искать в окружении Натали того, кому была выгодна ее смерть, и ждать следующий труп.

Второе убийство произошло спустя три дня, но перед этим случилось еще одно происшествие — залезли в дом к Баженовым. В тот час в квартире был глава семейства, однако злодеев это не остановило. Его связали и засунули в рот его же галстук, затем перевернули весь дом вверх дном, но желаемое, похоже, так и не нашли.

Что касается убийства, то если бы утром я не просматривал сводку происшествий, то непременно бы пропустил этот случай. Пожилая миллионерша-американка решила спуститься с галерки в партер Гранд-Опера минуя лестницу, просто шагнув вниз. Ее тело нашли на следующий день служащие театра.

Дело вел не Дальбан, а другой следователь — пожилой, страдающий одышкой, лишним весом и безучастностью. Он имел настолько апатичный и сонный вид, что на исчерпывающее расследование рассчитывать не приходилось. Смерть миллионерши он сразу отнес к несчастному случаю — запах спиртного не могли замаскировать даже «Шанель № 5», которыми американка щедро полила себя перед смертью. Один из самых ядовитых запахов, созданных парфюмерами, не узнать было невозможно. Никто не задал вопрос, почему миллионерша оказалась одна в закрытом театре. Никто не спросил, были ли у нее причины напиться как извозчик. И никто не обратил внимания на две перекрещивающиеся дуги, нарисованные на красном бархате обивки верхнего яруса.

Мне ничего не оставалось, как пойти собирать сплетни, благо большая часть балетной труппы являлась русской. К счастью, еще по Петрограду я был неплохо знаком с бутафором, он-то и провел меня за кулисы, где, не прерываясь, судачили о случившемся. Я не сразу понял, что первопричиной трагедии считают Лео — премьера и фаворита Д., антрепренера труппы. Сам премьер сейчас отвечал на вопросы следователя.

После того как предыдущий премьер и фаворит антрепренера оказался предателем — «случайно» женился, Д. изгнал его не только из своего сердца, но и из труппы и быстро нашел ему замену. Лео, новый протеже антрепренера, был обласкан даже больше предыдущего. Д. осыпал нового «бога танца» дорогими подарками, взял на себя решение всех материальных проблем, а главное — обещал невероятный карьерный взлет. Восемнадцатилетний Лео долго раздумывал над предложением известного антрепренера, поначалу даже хотел отказаться, но не смог. Идиллия продолжалась три года, периодические походы Лео в публичный дом в расчет не шли.

Размолвка началась, когда в Париж приехала богатая любительница балета из Америки. Несмотря на далеко не юный возраст дама без памяти влюбилась и собиралась бросить все свои миллионы к балетным туфлям Лео. Она, как и Д. тремя годами раньше, осыпала своего фаворита подарками и обещала невероятный карьерный взлет, в том числе и в набирающем обороты Голливуде. Платиновое бриллиантовое кольцо — подарок американки — прочно заняло место на руке Лео по соседству с золотым перстнем с сапфиром — подарком Д. Хоть американка была немолода и некрасива, Д. был всерьез обеспокоен — угроза потерять фаворита казалась вполне реальной. Он доводил Лео ревностью и ни на секунду не давал танцовщику забыть о том, что своим успехом он обязан деньгам и связям Д.

Так что у Д. был серьезный мотив. Однако его самого вместе с Лео вчера видели в «Максиме», откуда они уехали уже под утро. Столкнуть американку с галерки ни Лео, ни его антрепренер не могли.

Пока я размышлял, в репетиционном зале вдруг установилась тишина — в театр приехал Д. За окном был виден его белый с золотом автомобиль, роскошная «Испано-Сюиза», только теперь верх машины был опущен. Я смотрел на полноватую фигуру антрепренера, короткий нос, жиголовские усики, стекающие к вискам глаза и гадал, мог ли он убить Баженову для того, чтобы потом некто подхватил эстафету, убив для него миллионершу.

— Что вы делали вечером три дня назад? — спросил я Д. по-русски.

Он смерил меня уничижительным взглядом снизу вверх и огрызнулся:

— Не ваше дело.

— Вашу машину видели у бутика «Ланвен». Натали Баженова. Не припоминаете?

— Это могла быть чужая машина.

— Белая «Испано-Сюиза Эйч-6», четырехдверный фаэтон? Как думаете, сколько вообще в Париже найдется таких автомобилей?

Д. не ответил, лишь смерил меня убийственным взглядом. По всему видать, мой блеф с автомобилем прошел — свидетели марку машины не называли.

Я поспешил поделиться своими умозаключениями с Дальбаном, но тот лишь покачал головой: «У вас только слова, Д. от всего откажется». Впрочем, я и сам понимал, что доказательств моей теории никаких нет.

Все свое время я тратил на расследование. Вновь встречался с Баженовыми, но моя надежда на сестру Натали Катерину, ее острый ум и наблюдательность, не оправдалась. Попытки еще раз расспросить персонал «Ланвена» тоже ничего не дали — девушки уже рассказали мне все. Я побывал в отеле, где остановилась американка, но узнал лишь то, что в вечер убийства миллионерша разговаривала по телефону с незнакомым мужчиной. Надо ли уточнять, что ни Д., ни Лео портье по голосу не признал.

Расследование Дальбана зашло в тупик. Он стал желчным, о славе и повышении можно было забыть. Я вновь пытался втолковать ему, что обычные методы в этом деле не годятся, но он только отмахнулся и грубо ответил. Потом, правда, смягчился.

— Простите, я раздражителен в последнее время. Отдаю всего себя работе, вместо того чтобы проводить время с женой.

Я наклонил голову, показывая, что понимаю его.

— Мы с женой ждем пополнение, — сказал он. — У вас есть дети?

Моим ответом был глубокий вздох. Все эти восемь лет я пытался разузнать о судьбе своей несчастной семьи. Писал во многие инстанции. Жена и дочь умерли от тифа, старший сын был убит. Младшего Викентия определили в приют, дав новую фамилию — Брагин. В том, чтобы перевезти его сюда, мне отказали, а меня самого на родине не ждали.

Разговор вновь коснулся дел.

— Как вам удалось развалить петроградскую цепочку? — поинтересовался Дальбан.

— Мы вычислили, кто будет убит в следующий раз и установили слежку. Но, к сожалению, опоздали, девушка погибла. Кстати, она тоже была балериной, как и Лео. Зато мы взяли ее убийцу и заказчика. И гадалку, которая была в курсе происходящего — по нашей версии она вербовала новых клиентов.

— И что?

— Заказчик покончил с собой, остальных отпустили.

— Но как же так?

— Хотите сказать, во Франции с высокопоставленными персонами обстояло бы иначе?

— Неужели нам остается только рассчитывать на то, что кто-то из убийц ошибется?

— К сожалению.

— Но ведь может пройти бесконечно много времени!

Он ошибся. Прошла всего неделя, не так уж и много.

Тихвин встретил их провинциальной неспешностью. Аккуратный желтенький вокзал с белой оторочкой, пустынный сквер через дорогу. И непременные бабки, торгующие с ящиков цветами и первой черникой. После долгого ожидания и выяснений, какой автобус им нужен, молодые люди еще минут десять тряслись по раздолбанному асфальту. «Быстрее бы дошли пешком, — ворчала Ольга, — тут напрямую всего-то два километра».

Артём с удивлением поглядывал по сторонам — он словно попал в другое время, на пару веков назад. В Тихвине он не был очень давно — экскурсионная жизнь обходила этот небольшой городок стороной. Узкая, больше похожая на сельскую дорогу улица, двухэтажные домики, некоторые сложены из потемневших от времени бревен, двускатные крыши. Умом он понимал, что они просто попали в старую, окраинную часть Тихвина, а сам город вытянулся совсем в другую сторону, но ощущения от этого не изменились.

Справа показался пруд, затем автобус переехал через мост, под которым текла спокойная неширокая речушка. Улица совсем опустела, а впереди уже показалась монастырская колокольня.

Они прошли через низкую калитку и, оставив слева кирпично-красное здание надвратного храма с колокольней, углубились на территорию монастыря. Пахло скошенной травой и цветами, где-то вдалеке лаяла собака. Штабеля дров возле сарая, обветшалые постройки, наверное, не ремонтировавшиеся со времен революции. А ведь когда-то монастырь считался далеко не бедным. Плачевное состояние зданий резко контрастировало с чистотой вокруг. Почему-то возникло стойкое ощущение, что они на кладбище — так же тихо, так же безлюдно, и так же мертво, лишь память о прошлом, за которую цепляются живые. Даже любовно посаженная клумба с цветами не выбивалась из возникшего в голове образа. И еще стойкое ощущение скорой беды.

Из-за приземистого здания с облупившемся фасадом навстречу гостям вышла монахиня в черном облачении. Немолодая, с усталым лицом. В руках у нее было ведро с водой.

Ольга быстро накинула на голову бледно-голубой палантин.

— Здравствуйте! Благословите, матушка!

— Бог благословит, деточка.

— Матушка, как нам найти сестру Дарью?

Монахиня нахмурилась и перехватила ведро другой рукой.

— Давайте, я помогу, — спохватился Артём.

— Зачем она вам? — строго спросила монахиня, отдавая Артёму ведро. — Дарья на послушании, ее лучше не беспокоить. Трудно ей, в душе много горя накопилась.

— Поговорит с нами и станет легче, — улыбнулась Ольга. Она, похоже, не испытывала беспокойства или тщательно его скрывала. — Она одну тайну в себе носит, та ее душу и грызет. Она не знает, что тайна уже перестала такой быть. А еще, этим разговором она может доброе дело сделать, жизнь спасти.

Монахиня недоверчиво слушала девушку, но затем ее лицо разгладилось.

— Если и правда чью-то жизнь спасет, то конечно. Пойдем, я провожу вас. Только…

Она неуверенно взглянула на Артёма.

— Пусть Оля одна с ней поговорит, а я лучше сделаю что-нибудь полезное. Воды для огорода натаскаю, — он кивнул на ведро.

— Вот спасибо!

Ольга ушла. Артём успел всего пару раз сходить к колодцу, как в дверях двухэтажного корпуса, куда ее отвела монахиня, вновь показалась Ольга. Огляделась и, заметив Артёма, быстрым шагом направилась к нему.

— Поехали.

С девушкой явно что-то было не так. Ее будто бы знобило, хотя на небе ярко светило солнце и было тепло.

— Поехали отсюда, — повторила она.

Артём поставил ведро на траву.

— Что случилось? Черданцева не захотела разговаривать?

Но Ольга, опустив голову, уже направилась к выходу из обители. Палантин она не сняла, наоборот, глубже надвинула на лоб. Артём догнал девушку на дорожке.

— Она сказала хоть что-то?

— Нет.

— Давай вернемся и попробуем еще раз.

— Нет!

Ольга ускорила шаг, она уже почти бежала.

Черт знает что! Как же трудно с женщинами!

Но что все-таки там произошло? Хотя кто знает, может, действительно не захотела разговаривать. Обеты там всякие, молитвы… Или, наоборот, сказала что-то такое, обидное… Кто их поймет, этих монахинь, психика же наверняка меняется. И почему такая спешка? К Ольге с расспросами он больше не приставал, захочет — расскажет сама.

Все так же молча, Ольга вышла на дорогу и свернула к вокзалу. Время от времени она обхватывала себя за плечи, будто ей было холодно. Автобус их так и не обогнал, зато навстречу пронесся полицейский «Патриот» с включенной мигалкой.

Не разговаривая, они дошли до привокзальной площади. До ближайшего на Петербург поезда оставалось еще много времени. Ольга уселась на крайнюю скамейку и впервые подняла на Артёма глаза. Померкшие, испуганные.

— Может, есть автобус пораньше?

— Пойдем, посмотрим, — предложил он. Автовокзал находился рядом с железнодорожным.

Она вновь отвела глаза и поежилась.

— Сходи один, я тут тебя подожду.

Артём изучил расписание рядом с окошком кассы — автобус отходил через двадцать минут, купил билеты и вернулся за Ольгой.

Их взяли, когда они вдвоем подошли на автовокзал. Сначала двое полицейских проверили документы, затем паспорт Артёма перекочевал в карман стража порядка, и им предложили «проследовать». Впрочем, предложили довольно вежливо.

— В чем дело? Что случилось? — удивился Артём.

— В участке разберемся, — последовал лаконичный ответ.

Их посадили в «уазик» — наверное, тот самый «Патриот», который пару часов назад пронесся навстречу. Ехали они недолго, Артём успел перекинуться с Ольгой лишь несколькими словами и наконец-то узнал, что произошло в монастыре: сестра Дарья была мертва.

Как ни странно, но после задержания Ольга стала разговорчивее. Артём схватился за голову.

— Но почему ты ничего не сказала мне? — шипел он на девушку.

— Испугалась, наверное. Они ведь могли подумать, что это мы ее убили.

— А что они подумают сейчас?! Как мы выглядим? Убили и сбежали! Ты понимаешь, что натворила?

Артём выругался сквозь зубы.

— Мы им все объясним, расскажем про убийства…

Он с трудом сдержался, чтобы не обозвать ее дурой.

— Ты себе представляешь, как твой рассказ воспримут со стороны?! Бредни про серийных убийц, которые играют в пятнашки и рисуют на асфальте смайлики!

— Надо позвонить Викентию Сергеевичу.

Первая здравая мысль. Но он не удержался, чтобы не съязвить:

— А то я не догадался! Как только, так сразу.

Телефоны вместе с другими вещами у них отобрали. Да и как скоро разрешат сделать звонок — еще вопрос. Скорее всего, сначала допросят. «Звонок еще надо заслужить», — так любят говорить в полиции.

«Уазик» свернул к невзрачному трехэтажному кирпичному зданию.

— Значит так, — прошептал Артём. — Ни слова об убийствах. Мы просто приезжали поговорить с монахиней. Никаких подробностей. И все время проси, чтобы дали позвонить или сами связались с Брагиным, который помогает питерской полиции в расследовании.

Их высадили на закрытой стоянке, где кроме «Патриота» стояло еще несколько полицейских автомобилей, провели в комнату с зарешеченным окном и усадили на жесткие стулья.

— Можно позвонить? — жалостливо попросила полицейского Ольга. — Пожалуйста.

— Не положено, — нехотя ответил тот и, смягчившись, добавил: — Скоро подойдет майор, у нее спросите.

Несколько минут прошло в полной тишине. Артём покосился на Ольгу. Она опять впала в ступор, с безучастным видом глядя на оконную решетку. Артёму тоже было не по себе. В полиции, вернее, тогда еще милиции он был всего однажды, еще на первом курсе Университета, когда после матча «Зенита» угодил в разборку «виража» и фанатов красно-белых. Тогда обошлось — отпустили, продержав в «обезьяннике» всего пару часов. Обойдется ли сейчас, когда все намного серьезнее?

Наверное, он задумался, потому что скрип открывающейся двери заставил его вздрогнуть. В комнату вошла женщина с погонами майора.

— Можно сделать звонок? — встрепенулся Артём. — Мы помогаем подполковнику Брагину, он раньше работал в Следственном комитете. Или сами позвоните. Вам же проще будет…

— Брагину? Это какому Брагину?

— Викентию Сергеевичу. Он сейчас…

Но майор, не дослушав, скрылась за дверью. Больше они ее не видели. Зато через некоторое время появился другой полицейский и приказал следовать за ним. Их вновь посадили все в тот же «Патриот». Когда прошло около часа, а «уазик» по-прежнему лихо катил по шоссе, Артём решил, что их везут в Петербург.

Ольга выглядела подавленной, и Артём не стал ее беспокоить расспросами. Он все еще был зол на девушку. Поэтому, когда она заговорила, он не сразу понял ее слова.

— Ее убили, — повторила Ольга.

Теперь, когда шок от увиденного прошел, ей хотелось выговориться.

Двухэтажное здание, куда ее привела монахиня, оказалось чем-то средним между кухней и заготовительным цехом — большое помещение с длинным столом, на котором стояли два таза с черникой. Возле стены на полках смутно угадывались готовые банки с вареньем. В помещении царил полумрак — лампы под потолком были выключены, а дневного света, пробивающегося сквозь пару небольших окон, на большой зал едва хватало.

Сестра Дарья сидела спиной ко входу, низко склонившись над столом. Ольга поздоровалась, но монахиня ничего не ответила, даже не повернула головы. Ольга окликнула ее еще раз, думая, что та заснула, и вновь никакой реакции. Тогда девушка тронула монахиню за плечо. От прикосновения тело покачнулось и сползло на пол. Ольга бросилась к женщине, перевернула на спину, попыталась стащить с головы апостольник и ослабить ворот. Бесполезно. На нее смотрели безжизненные кроваво-красные глаза.

— Почему красные? — глупо спросил Артём, но девушка уже отвернулась к окну и замолчала.

Из машины их высадили прямо в руки Брагину. Подполковник был зол, но вида старался не показывать.

— Пошли, — буркнул он, открывая перед Ольгой и Артёмом двери. Сделано это было настолько быстро, что Артём даже не успел посмотреть, куда их привезли.

Выписка пропусков, недолгое ожидание, затем к ним в вестибюль вышел мужчина в сером костюме чуть постарше Артёма.

— Капитан Кравчено, — представился он. — Прошу за мной.

Красивое лицо капитана выглядело уставшим, под глазами набухли мешки, как если бы он нормально не спал уже неделю. Ольгу Кравчено забрал с собой в кабинет, а Артём с Брагиным остались в коридоре.

— Какого рожна вы сбежали? Не знали, что делать, могли позвонить мне, — голос подполковника звучал резко. — Вам повезло, что майор в Тихвине хорошо меня знает. Это не шутки, вы могли загреметь по полной!

— Я даже не догадывался о смерти монахини, — вот и все, что мог сказать в свое оправдание Артём. — Ольга ходила к ней одна.

— И что? Не видел, что с девчонкой творится неладное? Она и сейчас не в себе, представляю, что с ней было в Тихвине, — проворчал подполковник.

— Видел, не видел, я ей нянька что ли? — огрызнулся Артём.

Брагин внимательно взглянул на него, но промолчал. Затем поднялся, несколько раз прошел вперед-назад по коридору, вынул из кармана пачку сигарет, покрутил в руках, и со вздохом убрал обратно. Замена сигаретам нашлась в виде бумажного стаканчика эспрессо из кофейного аппарата.

Ольга вышла часа через два.

— Ну что? — спросил девушку Артём.

— Сняли показания, — ответила она, усаживаясь рядом. — Сначала о том, что произошло сегодня, затем насчет гибели Ирины и той истории с ондатрами на Удельной.

— И как прошло?

— Вроде нормально. Даже паспорт отдали. Сейчас будет очная ставка с тем типом, который хотел столкнуть меня с перрона на Удельной, и на сегодня все.

— Отлично.

Артём откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, а Брагин, наоборот, поднялся навстречу показавшему из кабинета Кравченко, затем вместе с капитаном направился к лифту.

Разговаривать не хотелось, да и о чем говорить? Они так и сидели молча до тех пор, пока в конце коридора не показались Брагин с капитаном Кравченко. Киселёва с ними не было. Брагин выглядел злым, но держался, зато капитан не скрывал свое бешенство. Громыхнув дверью, он вошел в свой кабинет, подписал пропуска, чуть не прорвав авторучкой бумагу, и протянул их молодым людям.

— На сегодня все.

Ольга удивленно подняла на капитана глаза, но тот уже повернулся к ней спиной.

— Отбой, — вместо капитана коротко скомандовал Брагин. — Дуйте домой и до моего звонка не показывайте оттуда носа.

Фраза напомнила что-то давно забытое, не слышанное со времен средней школы. Наверняка что-то случилось, причем, нехорошее, но выяснять не хотелось. Хватит на сегодня неприятностей.

— Ты не против заехать в ресторан? — спросил Артём девушку, когда они оказались на улице. — У моего друга сегодня важный день, он обидится, если я не приду.

— Не против, но…

Ольга растерянно посмотрела на кроссовки.

— Я не одета…

— Будто я одет, — хмыкнул Артём. На нем, как обычно, были вытертые джинсы и футболка. — И что? Просто поздравим и пойдем домой. Можем даже за стол не садиться.

— Если только на минутку…

Однако в такси Ольга вывернула свою сумку на сидение. В ход пошли помада, тушь, лак для волос. На шее откуда-то взялась нитка жемчуга. Изменилась и прическа — теперь вместо тугого пучка на затылке волосы были уложены как после салона красоты.

— Подожди немного, — попросила Ольга, когда они вышли из машины.

Что она сделала с блузкой, он так и не понял. Вроде завязала полы спереди, подчеркнув талию, и что-то сделала с воротником, но теперь блузка смотрелась нарядно, а вовсе не затрапезной рубашкой. А кроссовки вдруг стали выглядеть пикантным дополнением наряда.

Веселье в ресторане было в самом разгаре. Поискав глазами Кирилла, Артём начал пробираться к другу через толпу малознакомых и совсем незнакомых людей. Ольга скромно держалась позади.

— Со степенью! Ты все-таки это сделал! Круто! Поздравляю!

Друзья обнялись.

— Спасибо, Тёмка!

Кирилл с интересом взглянул на Ольгу.

— Привет, — произнесла она. Спокойно, без смущения и жеманства. — Поздравляю от души.

— Знакомьтесь, — спохватился Артём. — Кирилл — мой лучший друг, Ольга — моя…

Он споткнулся, не зная, как представить девушку. Возлюбленная? Нет. Подруга? Тоже нет. И ведь не скажешь, что просто знакомая. Подопечная — так будет вернее. Но это слово потребует долгих объяснений, давать которые ему совсем не хотелось. На помощь пришла Ольга.

— Тёма приютил меня на несколько дней, когда я свалилась ему на голову.

По лицу Кирилла было видно, что он просто лопается от любопытства, однако спрашивать подробности приятель постеснялся, а Ольга не пожелала объяснить.

К ним подошла Соня, жена Кирилла:

— Привет, ребята, я уже думала, не придете.

Женская интуиция мгновенно просекла то, что не сумел увидеть Кирилл:

— Какие-то вы серьезные оба…

— Мы за городом были, — быстро сказала Ольга. — По делам.

— Не слишком приятным, — не удержался Артём.

— Так вы голодные? Давайте быстрее к столу. Гарик тоже только перед вами пришел.

Кирилл потащил их к уже порядком разоренному столу, за которым сидела одинокая фигура Гарика. Он выглядел мрачнее обычного, перед ним стояла початая бутылка водки.

— Здорово!

Пришлось тронуть друга за плечо, тот настолько был погружен в свои мысли, что не заметил подошедшего к нему приятеля. Гарик вздрогнул и поднял глаза. Его лицо было мрачным и каким-то отрешенным, мыслями он витал в каком-то ином мире. Узнав Артёма, его лицо слегка разъяснилось.

— Кирилл говорил, ты не придешь. Как съездил? Успешно?

— Как сказать… — замялся Артём, подбирая слова. Рассказывать об убийстве монахини не хотелось, да и не стоило.

Ответить он не успел. Широкое лицо Гарика вдруг закаменело, он замер, словно увидел привидение, затем резко отшатнулся назад. Смотрел он при этом куда-то за плечо друга.

Артём оглянулся. За его спиной стояла Ольга.

— У меня что-то с лицом? — удивилась девушка.

— Прости, — Гарик насилу отвел взгляд. — Я просто удивился, увидев тебя с Тёмкой. Ты же актриса, верно? Снималась в этом… как там… прости, запамятовал.

Он говорил медленно, подбирая слова. Но Артём видел, что он лжет. Кому-то другому, кто его не знал так хорошо, Гарик мог рассказывать о фильмах и сериалах, но только не ему.

— Так что все-таки произошло? — спросил Брагин, когда Артём с Ольгой ушли.

— Они отпустили Киселёва!

Красивое лицо капитана было перекошено от ярости.

— Даже не выждали сорока восьми часов! Под подписку.

— Что подписка, — сокрушенно покачал головой Брагин. — Клал он на подписку. Заляжет где-нибудь до лучших времен…

— Да уж, удружили.

Капитан уселся за стол и мрачно уставился на стопку папок, как будто они были виноваты в происшедшем. Брагин смотрел на него с сочувствием.

— А что там с монахиней? Пришли материалы дела? — спросил подполковник, чтобы разрядить обстановку.

Кравченко кивнул.

— Убита. Задушена примерно за полчаса-час до прихода ваших протеже. Заключение судмедэксперта будет нескоро — что поделать, область, — капитан грустно развел руками. — Да и что они там назаключают, еще вопрос. Отпечатков масса, пока разберут чьи, год пройдет. Предварительно — душил мужчина, женщина с такой силой затянуть веревку вряд ли бы могла. Веревка, кстати, из монастыря. Если бы преступник готовился убить заранее, оружие принес бы с собой, значит, получилось спонтанно.

— Или принес, но увидел, что Черданцева сидит к нему спиной и занята делом, решил все провернуть по-тихому, — возразил Брагин.

— Может и так.

— Не хочешь себе забрать дело?

Капитан помотал головой.

— Не хочу. Но даже если бы хотел, не дадут, слишком много на мне висит и без него, да и связать убийство монахини со смертью Федорчук и Ирины Ефремовой будет непросто — наверху же не верят в серию.

Кравченко переложил на столе несколько папок, переставил стаканчик с авторучками и скривился как от зубной боли.

— Может, смерть бывшей горничной вообще не имеет отношения к нашему расследованию. У них там в монастыре проходной двор, все открыто. Приходи, кто хочет, делай, что пожелаешь. Живут на отшибе. Мало ли… Воры за иконами залезли, а монахиня их застукала… — он говорил так, словно успокаивал себя.

— Ты сам-то веришь в ту глупость, что сейчас сказал? — перебил его Брагин. — Какие иконы? Монастырь — нищий как церковная мышь! Черданцеву задушили в каком-то подсобном помещении, они там ягоды перебирали и сушили. Где там ценности? Ты же сам девочку допрашивал.

— Ну мало ли… Откуда ворам знать, где в монастыре ценности хранятся.

Брагин фыркнул, не удостоив капитана ответом.

— А если не воры, зачем ее убивать? Кому это нужно?

— Хороший вопрос. Разве что организатору серии, если он начал рубить концы. В первую очередь слабые звенья. А что может быть слабее, чем пожилая женщина, которую мучает совесть? Киселёва взяли, но организатор не знает, где и на чем прокололась его идеальная схема. Он же не в курсе, что Ольга жива. Самое время все прекратить, обрубив концы.

— Но тогда следующим за горничной может стать Киселёв.

Брагин кивнул, соглашаясь.

Кравченко достал из кармана мобильный и набрал номер.

— Не отвечает.

— Телефон его можно отследить?

— Сейчас.

Капитан быстро переговорил с кем-то и чертыхнулся.

— Мобильный выключен. Последний раз он был в сети, когда его выпускали из следственного изолятора. Видимо, кому-то позвонил и сразу выключил телефон.

— А тот номер, по которому он звонил от вас?

— Думаете, я не догадался проверить? — обиженно буркнул капитан. — Тоже не в сети.

— Кроме Киселёва еще есть Ананьева и Наталья Федорчук. Ананьева сейчас за границей, там ей ничего не грозит, а Федорчук стоило бы предупредить.

Кравченко вновь послушно достал мобильный.

Брагин уже не мог усидеть на стуле, он встал и подошел к окну. Если пару дней назад они опережали противника, то теперь у подполковника возникло ощущение, что они опаздывают.

— Она в Литве, — прозвучало за спиной. — Пересекла границу два часа назад. Думаю, вернется не скоро.

— Литва? — поднял брови Брагин. — Что у нее за дела в Литве?

— Оттуда нет экстрадиции в Россию, — усмехнулся Кравченко. — Ну и интуиция у бабы! Кстати.

Он порылся в бумагах и протянул Брагину листок.

— Пришла экспертиза, которую для вас заказывал Фишман. Все четыре смайлика нарисованы одной рукой. С большой вероятностью мужской.

Брагин кивнул и внимательно посмотрел на Кравченко, который устало тер и без того красные глаза.

— Тебе бы выспаться как следует.

— Надо ребят сменить, они целый день за мачехой Киселёва по магазинам мотались. Еще бы и за пасынком приглядеть, только где людей взять. Эх, раздвоиться бы. А лучше растроиться.

— Я заеду к Киселёву, — пообещал подполковник, — только сначала заскочу в пару мест. Кстати, позвони в Публичку, предупреди, что придет человек из Следкома, пусть непременно дождутся.

Но сначала Брагин направился в частную клинику, где работала Кристина Астахова. Еще стоило бы заехать в университет, но там уже успел побывать Дальбан. В день смерти Валентины Федорчук у Кристины стояла лекция первой парой, от Старо-Никольского моста она никак не успела бы к восьми в университет. Француз довел до белого каления секретаря кафедры, выясняя подробности, а затем еще и опросил студентов. Все, как один, уверяли, что Кристина не только не опоздала, но пришла даже чуть раньше, а в качестве доказательства продемонстрировали ему конспект с датой и видеозапись на телефоне. Зато в остальные дни, когда совершались убийства, Астахова была свободна.

В клинике, неуловимо похожей на заведение Натальи Федорчук, Брагин не стал представляться потенциальным пациентом. Сразу направился к руководству, махнул старыми корочками перед носом импозантного, затянутого в белоснежный халат главврача и сходу заявил, что расследует убийство. Страшное слово должно было испугать доктора, но он почему-то облегченно выдохнул.

— Я поначалу решил, что кто-то из пациентов на нас жалуется, — пояснил он.

— А должны?

— Ну… Не знаю.

— На Астахову кто-нибудь жаловался?

— На Кристину? — встрепенулся врач.

Брагин неожиданно для себя заметил: ему неприятно, что главврач фамильярно называет психолога по имени. Не время сейчас для личных симпатий, все личное нужно оставить на потом, когда убийца будет пойман.

— Нет, никогда. А что случилось? — глаза доктора поблескивали от любопытства.

— Что вы вообще про нее можете сказать?

— Кристина — отличный психолог, знающий, квалифицированный, мне с ней очень повезло, — охотно сообщил главврач. — Пациенты ее любят. Она ведь не сразу согласилась у нас работать, пришлось уговаривать. Помог руководитель ее диссертации, я у него учился студентом, он меня и отрекомендовал. Что-нибудь еще?

— Что вы знаете о ее диссертации?

Доктор замешкался и стряхнул невидимую ворсинку с лацкана халата.

— Это же теоретическое исследование, к работе клиники отношения не имеет, так что я не особо интересовался.

— В какие дни принимает Астахова? В основном меня интересуют три даты, — Брагин назвал числа, когда были убиты де Вержи, Зязиков и Ирина Ефремова.

— Сейчас посмотрим.

Главврач пощелкал мышкой.

— Вот, пожалуйста. Дни и часы приема. У нас все отмечено.

Брагин поднялся и подошел к столу, чтобы видеть экран. Вечер, когда был убит де Вержи, значился как приемный день. Остальные два убийства произошли в более позднее время, почти ночью, когда клиника уже была закрыта.

— Вы уверены насчет этой даты? Может, Астахову кто-то подменял в тот день? А время приема? Переносов не было?

Главврач растерялся.

— Если бы что-то переносилось, у меня было бы отмечено, — неуверенно пробормотал он. — Но давайте проверим.

По его просьбе из регистратуры принесли карты пациентов с отметками времени и даты приема.

— Вот, пожалуйста, все совпадает. Что-нибудь еще?

Две даты из четырех выпадали — в эти дни Кристина никак не могла нарисовать на месте преступления смайлик. Но она могла быть мозгом смертельной эстафеты.

Брагину ничего не оставалось, как поблагодарить и отправиться дальше.

Когда он подъехал к углу Садовой и Невского, часы показывали половину девятого. В библиотеку он вошел и вовсе за двадцать минут до закрытия — столько времени искал место для парковки. Еще пять минут ушло на переговоры с охраной и ожидание, пока к нему спустится специалист.

— Мой рабочий день закончился, я не обязана тратить свое свободное время, — с ходу заявила вышедшая к Брагину строгая «училка» в очках. — Что у вас?

— И вам здравствуйте. А у меня вот, — Брагин протянул ей дневник заместителя начальника сыскной полиции Петрограда. — Меня интересует, были ли эти записки изданы.

На лице женщины отразился ужас. Аккуратно, почти не прикасаясь пальцами, она взяла в руки тетрадь, осторожно повертела и уставилась на Брагина. Если раньше она смотрела на него с обычной неприязнью человека, которого вынуждают задержаться после окончания рабочего дня, то теперь уставилась как на врага.

— Идите за мной, — поджав губы, проскрипела «училка». Дневник она так и не вернула.

Они поднялись по лестнице, прошли пустыми гулкими коридорами и оказались в тесном кабинете. «Училка» положила дневник на специальный стол, накрытый белой бумагой, включила лампу, надела перчатки и, аккуратно переворачивая страницы, погрузилась в чтение. Брагин терпеливо ждал. Сесть ему не предложили, но он сам расположился на одиноком стуле между книжными стеллажами.

А женщина вела себя так, будто кроме нее в кабинете никого не было. Закончив чтение, вернее, листание, она сделала несколько пометок в блокноте, сняла перчатки и уселась за компьютер. Про переработку и окончание рабочего дня она больше не вспоминала.

Через полчаса, когда Брагин уже подумывал напомнить о своем присутствии, «училка» закончила свои изыскания и уставилась на подполковника. Ее очки недобро поблескивали.

— Почему уникальная вещь содержится в столь плачевном состоянии? Это же наша история! Неужели вам не стыдно? Если не способны содержать раритет в должном виде, передайте его тем, кто о нем позаботится.

— Так что с изданием? — спокойно спросил Брагин, вопросы хранения раритетов его совсем не интересовали.

— Не издавался нигде. Ни в России, ни за рубежом.

— Может, упоминался где-нибудь? Меня собственно больше интересует не сам дневник, а преступления, о которых рассказывает его автор. Может, кто-то еще упоминал о них?

— Я ничего не нашла.

Ничего — это тоже результат. Дальбан утверждал, что давал читать дневник только Артёму Зубареву и Марине де Вержи. Артём стоял на том, что ни с кем не обсуждал описанные там преступления. Значит, оставалась только Марина, которая и так была под подозрением.

— Спасибо и до свидания.

— И все же посоветуйте владельцу дневника передать его специалистам, — догнало его сердитое напутствие.

К дому Киселёва Брагин приехал за полночь. Остановил машину все под теми же кустами сирени и направился к подъезду. Мельком взглянул на окна — темные. Два длинных звонка в квартиру, но шаги, спешащие к двери, так и не прозвучали. Брагин подождал, прислушиваясь, и позвонил еще раз. В квартире по-прежнему стояла тишина. Сам же объяснял Кравченко, что Киселеву самое время залечь на дно, одернул себя подполковник.

Впрочем, стоило проверить еще одно место.

По дороге к дому Киселёва в глаза ему бросилось летнее кафе — шатер, пристроившийся к обычному магазинчику разливного пива, которых в последние годы в Питере развелось как блох у барбоски. Не об этом ли кафе упоминал на допросе Киселёв?

За стойкой лениво скучал тощеватый «студент». Компания, восседающая за единственным занятым столиком, жарко обсуждала политику. Киселёва среди них не было.

Брагин показал бармену фото Киселёва на кораблике.

— Знаешь такого?

— Ага, — кивнул парень, приглядевшись. — Захаживает.

— Сегодня был?

— Ага. Взял «Василеостровское», посидел с час, потом то ли ему позвонили, то ли он сам до кого-то дозвонился — я только видел, как он убирал телефон в карман — и быстро засобирался, даже кружку не допил.

— Не знаешь, куда пошел?

— Не-а. Вы у Лёшика спросите, — парень кивнул на седоватого крепыша с покатыми плечами, — они вместе сидели.

Лёшик смерил Брагина тяжелым взглядом с головы до ног и обратно и хмуро осведомился:

— Зачем он тебе?

— Затем, что дома его нет, а должен быть. И телефон не отвечает.

— А ты ему кто? Нянька что ли? — из-за необъятного плеча Лёшика высунулась ехидная рожица.

— А если и нянька, то что? Хотя я ему сейчас гораздо больше нужен, чем он мне.

— Был он тут, — примирительно проворчал верзила. — Потом сказал, что отойдет к гаражам на недолго. Вон пиво его дожидается, мы его кружку не трогали, — Лёшик ткнул квадратным подбородком в сторону ополовиненной кружки.

— Значит, обещал вернуться?

— А то. Чтобы Кисель пиво не допил — такого еще не было.

— И где те гаражи?

— Там, за пустырем.

Лёшик неопределенно махнул рукой.

За шатром действительно начинался пустырь — обширный, незастроенный кусок земли в окружении далеких пятиэтажек. Подсвечивая себе дорогу смартфоном, Брагин направился вперед.

«Какого черта я тут делаю?» — спрашивал он себя, пробираясь через колючие заросли репейника. С тропинки, которая осталась где-то в стороне, он уже давно сбился. Единственным ориентиром в темноте служил одинокий фонарь, освещающий небольшую площадку перед шеренгой разномастных ржавых коробок.

Киселёва он нашел перед вторым рядом гаражей. Сюда уже не добивал свет фонаря, и Брагин вполне мог пропустить тело. Просто повезло — пришитые к ветровке Киселёва светоотражающие ленты ярко вспыхнули, когда на них упал свет смартфона.

Тело лежало ничком на щербатом асфальте, уткнувшись лицом в подсохшую грязь. Затылок превратился в кровавую кашу из волос и костей, кровь натекла на асфальт, образовав лужицу, кажущуюся в темноте абсолютно черной. Киселёва ударили по затылку чем-то тяжелым, но ничего похожего на орудие убийства поблизости не нашлось. Скорее всего, убийца унес его с собой.

Брагин наклонился и приложил палец в шейной артерии. Мертв.

Подполковник испытывал смешанные чувства. Его догадка о том, что убийца решил обрубить все концы, была верной. Значит, он правильно оценил его личность и мотивы. Это радовало. Преступнику приходилось импровизировать, совершать незапланированные убийства, что позволяло надеяться, рано или поздно он совершит ошибку. Одно дело — тщательно спланированное, выверенное до минут убийство, и совсем другое — совершенное наспех, без подготовки. Однако Брагина не отпускало ощущение, что они опаздывают. Преступник опережал их уже не на шаг, а гораздо больше. И с каждой новой смертью этот отрыв только увеличивался. Подполковник понимал: если они не возьмут убийцу в самое ближайшее время, то рискуют получить висяк из висяков.

Со вздохом Брагин набрал капитана Кравченко и приготовился ждать.

Нынешняя встреча с капитаном разительно отличалось от их знакомства в Александровском саду. Кравченко первым пожал руку и вообще был предупредителен. Он наконец-то сменил пижонский костюм на обычные немаркие джинсы и рубашку поло. Его лицо еще больше осунулось от недосыпа, волосы растрепались, он непрерывно зевал и совсем не походил на того лощеного красавца, каким был в день знакомства.

Приехавшие вместе с Кравченко криминалисты занялись уликами. Судмедэксперт как всегда опаздывал.

— Значит, отлучился для разговора? — уточнил капитан, кивая на труп.

— Угу. Причем, недолгого, иначе бы допил пиво.

— А кто-то из собутыльников не мог его отоварить? — в голосе Кравченко прозвучала надежда.

— Бармен говорил, что никто из них не отлучался, я уточнял.

Капитан тяжело вздохнул.

— Думаете, это был «мозг» цепочки?

— А есть другие варианты? Наверняка у Киселёва накопилась к нему пара вопросов. Первый — почему его мачеха по-прежнему здравствует и транжирит его наследство. И второй — почему под него копает Следком. Организатор наверняка расписал ему схему как абсолютно надежную и безопасную.

— Однако же до ссоры дело не дошло, не похоже, чтобы он сопротивлялся. Видимо, не подозревал, что ответ на заданные вопросы может быть и таким.

Брагин невесело хмыкнул и насторожился: ему показалось, что со стороны пустыря послышался крик.

— Вы слышали? — повернулся к нему капитан.

Крик повторился вновь, уже более громкий, перешедший потом в сдавленную ругань. Кравченко схватил полицейский фонарь и бросился в темноту. Брагин за ним поспевал с трудом. «Неужели еще один труп?» — промелькнувшую мысль подполковник встретил с содроганием.

Первым врезался в густую траву капитан. Ориентиром ему служили шорохи и возня. Звуки в ночи разносились далеко, но эхо, отражаясь от ближайших домов, путало направление. Луч света выхватывал из темноты огромные лопухи, заросли осота и крапивы. Под ногами трещали сухие стебли, колючки цеплялись за одежду. Брагин отстал, фонарь Кравченко мелькал далеко впереди. Смартфон освещал лишь небольшое пятно под ногами, и когда на Брагина из лопухов надвинулась большая темная туша, он чуть не упал, отступив назад.

— Сергеич, ты что ли? — простонала туша голосом Фишмана. — Что ж тут у них колючки-то такие?

Похоже, судмедэксперт по своему обыкновению решил срезать путь.

Осмотр тела не занял много времени.

— В морг, — распорядился Фишман спустя час. Он стянул перчатки и повернулся к подполковнику.

Почти все, что сообщил ему Фишман, Брагин знал и сам. Новым было разве что следующее. Киселёва ударили несколько раз куском кирпича, поиски которого решили начать с рассветом. После первого удара жертва упала, убийца добивал уже лежачего. Судя по силе и траектории ударов, убийца — мужчина среднего роста и довольно крепкого телосложения. Получалось, Кристина либо действовала в паре с каким-то мужчиной, либо вообще была ни при чем. «Может, поговорить с ней откровенно?» — спросил себя Брагин, но тут же решительно сказал: «Нет».

Оставался невыясненным еще один вопрос.

— Тебе переслали материалы по Черданцевой, монахине из Введенского монастыря? Мог быть это один и тот же человек?

Судмедэксперт недовольно засопел — не любил, когда его торопили с выводами.

— Если сильно предварительно и без протокола, — тут Брагин энергично закивал, — то мог. А вообще двигай-ка ты спать и звони днем, а сейчас мне хватит и одного зомби, — Фишман кивнул на непрестанно зевающего Кравченко.

Дома Брагин оказался уже под утро. С сомнением глянул на чайник, но быстро отказался от этой идеи — сил оставалось только на то, чтобы аккуратно сложить одежду.

«Надо бы поставить будильник», — подумал он засыпая.

Его разбудил дверной звонок. Неожиданно резкий, пронзительный. Так звонят полицейские или крайне бесцеремонные люди. Не сразу сообразив который час — знакомый за два последних месяца солнечный зайчик давно покинул паркет — Брагин поднялся с кровати. Влез в домашние брюки, просунул голову в ворот футболки и отправился в коридор.

За дверью стояла Кристина.

Брагин настолько опешил, что даже не предложил ей войти. Астахова молча прошла мимо, задев его плечом.

— Подождите на кухне, — пробормотал подполковник, закрывая дверь в комнату. За кухню можно было не беспокоиться, там у него всегда идеальный порядок. — Я сейчас.

Когда он вышел из ванной, с кухни отчетливо тянуло свежесваренным кофе.

— Вы уже хозяйничаете? — усмехнулся он, усаживаясь за стол. — Вас в детстве не учили, что залезать в шкафы в чужом доме неприлично?

— Это меньшее преступление, чем влезать в чужую жизнь, — заявила она, разливая кофе по кружкам.

— И что это значит?

— У вас хотела спросить, — парировала психолог. — В клинике мне сказали, что мной интересовался мужчина. За пятьдесят, среднего роста, изрядные залысины, корочки следователя. В университет приходил какой-то безумный француз. Не знаю, настоящий или нет. Расспрашивал про мою диссертацию и не прогуливаю ли я собственные лекции. Если вам что-то нужно от меня, почему прямо не спросили? Для чего нужен был весь этот цирк?

— А вы бы ответили?

— Смотря на какой вопрос.

— Киселёв и Черданцева. Эти фамилии вам что-то говорят?

Она ответила через мгновение.

— Я не имею права разглашать фамилии своих пациентов.

— Наталья Федорчук?

— Аналогично.

— Анастасия Ананьева?

— Актриса? Лично не знакома, видела в нескольких фильмах.

— Марина де Вержи?

Кристина недоуменно развела руками.

— Никогда не слышала. Но к чему эти вопросы?

— Киселёв и Черданцева убиты, они были вашими пациентами в кризисном центре. Наталья Федорчук вчера сбежала в Литву, откуда нет экстрадиции. Она лечилась у вас в частной клинике. Все трое подозревались в преступлениях.

Брагин не спрашивал, он утверждал.

Астафьева растерялась. Ее ироничность пропала, уступив место беспокойству.

— Это правда?

— Да.

Брагин поднялся, взял блокнот и авторучку.

— Нарисуйте смайлик, — попросил он.

Кристина собиралась спросить, зачем, но, посмотрев на Брагина, молча взяла ручку и аккуратно вывела кружок, поставила две точки и пририсовала рот.

— А теперь вот такой.

Брагин показал фото на телефоне.

Женщина послушно нарисовала две дуги с рожицей внутри. Не нужно быть графологом и экспертом, чтобы понять: смайлики на асфальте оставила другая рука.

— Теперь вы мне объясните, что все это значит?

Взгляд Кристины притягивал, волновал его и Брагин решился. Он вновь попал под обаяние этой женщины.

— Вы считали, что я мозг преступной организации? Господи! Викентий Сергеевич, как вам такое могло прийти в голову! — совсем по-бабьи всплескивала руками Астафьева. — Не знаю, что делать — радоваться или ужасаться, но определенно вы мне польстили. Да, я пишу научную работу об убийствах и убийцах. Я изучаю тех, кто мог бы совершить насилие, но это не значит, что я кого-то толкала к этому шагу. Совсем наоборот.

Брагин поднялся и сварил свежий кофе вместо остывшего. Он так и не решился ей сказать, что влез в ее компьютер.

— Черданцева, Федорчук и Киселёв могли убить?

— Да, могли. При определенных условиях. Только между нами, не для протокола. — Она повторила все то, что он уже и так знал из ее записей. — Но я не понимаю… Получается, у организатора серии был доступ к моим файлам?

— Видимо, он знал о вашем исследовании и имел доступ к вашему компьютеру.

Кристина задумалась.

— В частной клинике находятся только карты пациентов клиники. В компьютере университета есть теоретическая часть диссертации, но я не держу там карты пациентов. Вся информация находится либо на локалке в кризисном центре, либо в облаке.

— А дома?

— Как я уже сказала, я живу одна. Родители приходят в гости, но они не в счет.

— Получается, кризисный центр? Что вы можете сказать о тех, кто там работает?

— Юрист, мы с ним работаем в разные дни, почти ничего о нем не знаю. Трое помощников. Уборщица приходит вечером. Пожилая женщина, компьютерами пользоваться не умеет и вообще боится техники. Бухгалтер дела ведет удаленно.

Брагин написал на листке бумаги даты и время четырех убийств. Немного подумал и добавил вчерашние преступления.

— Не могли бы вы узнать, у кого из ваших помощников нет алиби на эти дни. И еще. Теперь вы знаете все. Вы психолог, вы разбираетесь в людях лучше всех. Кто мог быть организатором серии?

Она молчала.

— Версия есть, но прежде чем ее озвучить, я хотела бы все проверить. Очень легко обвинить невиновного.

В ее взгляде, брошенном на Брагина, появилась грусть.

— Шестой международный фестиваль «Битва на Неве» объявляется открытым! — раскатисто проревел в микрофон ведущий.

— Если не хотите пропустить начало, стоит поторопиться, — заметил по-французски Артём.

— Ничего страшного, — прозвучал ответ.

Три француженки с одинаковым коротким каре на темных волосах, да и вообще похожие друг на друга как сестры-близнецы, продолжили изучать содержимое прилавка.

Час назад они вчетвером сошли с Иоанновского моста на лужайку Заячьего острова и оказались в людском круговороте. Ансамбль менестрелей наигрывал что-то средневековое, шуты задирали прохожих, вдалеке, на площадке для сражений, сверкали латами рыцари. Но француженки первым делом отправились на ярмарку, которая протянулась вдоль стен Петропавловской крепости чуть ли не на половину Кронверкского канала. Артёму ничего не оставалось, как тащиться за ними.

На эту «экскурсию» он согласился еще неделю назад — пришла заявка из «Рэдиссона». Трем туристкам из Франции постбальзаковского возраста требовался гид с отличным знанием французского: дамы желали посетить «Битву на Неве». При этом они почему-то просили, чтобы гидом непременно стал Артём. Тогда ему казалось, что он понимает причину: молодой, высокий, поможет не потеряться в толпе, оградит от неприятностей — все-таки женщины в возрасте, хотя и очень хорошо сохранились. Но сейчас он уже сомневался. Сейчас ему казалось, что старушки просто нуждались в носильщике, который бы таскал сумки с покупками. И переводчике, чтобы торговаться. Торговались дамы самозабвенно, с упоением, искренне отводя душу.

За полчаса они прошли всего две палатки с сувенирами, и теперь руки Артёма оттягивали два пакета — с тяжелыми керамическими кружками и медом. На третьем прилавке, который оккупировали француженки, была разложена бижутерия. Здесь дамам его помощь не потребовалась, продавца бус и браслетов они понимали без слов.

Пока туристки занимались делом, Артём в замешательстве поглядывал на следующие по курсу торговые точки — со звериными шкурами и оружием, где можно было купить мечи, доспехи, кирасы, до дрожи похожие на настоящие. Он моргнул, представив трех миниатюрных старушек в шкурах под леопарда с мечами в руках, но француженки, к счастью, прошли мимо прилавков. За торговыми палатками расположились две ведьмочки, угощавшие всех желающих зельем — на самом деле домашним лимонадом. За ними на пенечке устроилась «колдунья», которая предлагала за символическую плату, а то и задаром, раскинуть таро. Вместо черного кота у нее под ногами крутился маленький черный шпиц.

Людей у стен Петропавловки собралось не просто много, а видимо-невидимо. Мелькали средневековые доспехи, готические платья, богато расшитые туники, яркие плащи. Длинные распущенные волосы соседствовали с высокими головными уборами и двурогими чепцами. Мужчины щеголяли в металлических шлемах и пышных беретах с меховой оторочкой. Впрочем, встречались здесь и обычные современные люди. Однажды промелькнул белокурый «хвост» как у Ольги. Показалось, конечно, потому что Ольги здесь не могло быть — девушка осталась дома. За завтраком Артём предлагал ей пойти на «Битву» вместе, но она отговорилась какой-то ерундой. Почему-то стало обидно.

Утром на завтрак была непременная гречневая каша. Артём не заметил, как опустошил тарелку, а затем поймал себя на том, что уже привык и к каше, и к самой Ольге. Девушка больше не раздражала его, как в первые дни. А Ольга копошилась на кухне, открывала шкафчики, что-то переставляла в холодильнике — как будто, так и должно быть.

Француженки, наконец, закончили с бижутерией и направились к гадалке. Артём машинально переводил сказанное, а сам оглядывался вокруг — не мелькнет ли где опять блондинистый «хвост». Но теперь вместо белокурой головки он заметил черные кудри Дальбана. И этот здесь?! Кого он тут высматривает? Или опять показалось? Из их компании «сыщиков» на лужайке у стен крепости не хватало разве что Брагина. Впрочем, Брагин, как и Ольга, был занят. «Киселёв убит. Федорчук сбежала. Психолог не при делах, организатор серии кто-то из имеющих доступ к ее компьютеру. Я работаю, а вы не высовывайтесь», — написал он в утренней эс-эм-эс.

Легко сказать — не высовывайтесь…

— Не хочешь узнать будущее? — Вопрос гадалки застал Артёма врасплох. — Хотя бы самое ближайшее? Возьми карту.

Он машинально потянулся за картой. Перевернул рубашкой вниз. Тринадцатый аркан — «Смерть».

— О! — огорчилась «колдунья», глядя на вытянувшееся лицо Артёма. — Не надо понимать предсказание буквально. Сейчас мы все уточним. Возьми еще две карты.

С некоторым содроганием он вытащил из колоды два картонных прямоугольника. Гадалка перевернула первый из них.

— Восьмерка посохов, очень даже неплохая карта. Вот видишь, неприятности ждут не тебя, а кого-то, кто окажется поблизости.

Она перевернула вторую карту, и Артём увидел алое сердце, пронзенное тремя мечами. Тройка мечей в сочетании с тринадцатым арканом — расставание, потери, смерть друга или иного близкого человека.

— Ой… Извини… — девушка подняла на него виноватые глаза.

Артём хоть и не считал себя суеверным человеком, услышать такое было неприятно. Сейчас он жалел лишь об одном, что перед выходом не заглянул в эфемериды. Если бы Ольга согласилась пойти вместе с ним, он бы непременно это сделал, но сейчас она дома, в безопасности… И все же карты таро заставили его волноваться, совсем некстати напомнив об обороте Черной Луны — поганом периоде в его жизни, который хоть и подходил к концу, но еще не завершился. Неужели кого-то из близких действительно ждут неприятности?

Из задумчивости Артёма вывели туристки, теперь они желали смотреть рыцарские бои.

На небольшой огороженной площадке у самой стены начинался бугурт. Под этим старинным немецким словом скрывалась обычная потасовка — стенка на стенку — когда две группы пеших рыцарей мутузят друг друга почем зря. Зрелище яркое, захватывающее, пропустишь такое — потом пожалеешь.

Зрительские места на трибуне были заняты, но Артёму каким-то чудом удалось пристроить своих подопечных. Вновь показалось, что вдалеке промелькнула Ольга. Гремя кружками в пакете, он бросился следом за девушкой, но та уже скрылась в толпе. Невысокий приземистый тип в темной котте и алой маске палача уставился на Артёма. Знакомый?.. Он уже хотел подойти к «палачу», но тот быстро развернулся и направился прочь. А на площадке отважные воины в тяжелых доспехах лупили друг друга затупленными мечами. В самые напряженные моменты лязг доносился такой, что закладывало уши. Француженки были в восторге.

Вскоре ведущий объявил начало главного события фестиваля — джостинга, конного рыцарского турнира. Толпа потянулась к ристалищу, украшенному знаменами.

Перед выступлением рыцарей зрителям предложили посмотреть сценку, подготовленную петербургскими актерами — нечто романтическое из репертуара трубадуров. Или, если сказать иначе, «лав стори» в средневековых декорациях, гибрид нашей «Гусарской баллады» и Стивенсоновской «Черной стрелы». Артёму казалось, что примерно такие истории, похожие одна на другую как кирпичи в стене Петропавловки, ему и вдалбливали в голову на лекциях по искусству медиевистики.

А на ристалище разворачивался следующий спектакль.

Благородные сэр Седрик и сэр Персиваль не на шутку повздорили, после чего более молодой и сильный Персиваль в честном поединке убил престарелого Седрика. Юный Джон, отпрыск Седрика, оплакал отца и поклялся отомстить убийце. Но по пути к владениям Персиваля на закованного в латы с ног до головы невысокого и худосочного Джона напали злодеи. По счастливой случайности сэр Персиваль оказался неподалеку и пришел пареньку на помощь. Разогнал хулиганов и взял мальчонку себе в оруженосцы. Но Джон, получив доступ к телу врага, вновь начал точить кинжал. Только случай никак не представлялся — приходилось отвлекаться на героические подвиги — для зрителей они выглядели умело поставленными сражениями на мечах. По всему выходило, что сэр Персиваль не так уж плох, но жажда мести все-таки пересилила, и Джон вновь расчехлил оружие. Но опять вмешался случай, и сэр Персиваль во второй раз спас мальчонку. После чего зрители вместе с обескураженным сэром Персивалем обнаружили, что парень — совсем не парень, а девушка. А Артем обнаружил, что юного Джона играла Ольга.

Под аплодисменты Ольга раскланялась и, заметив среди зрителей Артёма, направилась к нему. В сверкающих на солнце латах, с мечом в руках и распущенными по плечам светлыми волосами она выглядела неотразимо.

Подошла, чмокнула в щеку, улыбнулась смущенно.

— Могла бы и предупредить, — недовольно проворчал Артём.

— Думала, ты будешь против. Оружие все-таки…

Она протянула ему меч. Он с удивлением взвесил оружие в руке. Тяжелый и очень похож на настоящий.

— Верховая езда, владение мечом… Откуда?

На самом деле сказать он хотел совсем другое.

— Нас же учили в театральном…

Ольга смотрела виновато.

— Я не могла подвести Андрюху, моего однокурсника, — она кивнула на «сэра Персиваля», который с удовольствием позировал перед журналистами. — Он меня еще месяц назад просил подыграть ему. Андрей пробуется на роль в историческом сериале, для него важна любая возможность показать себя.

Ольга опять улыбнулась Артёму, пытаясь разглядеть в его глазах понимание.

— Если мы не будем помогать друг другу, то кто нам поможет пробиться? — грустно спросила она.

От Артёма ее оттеснили француженки, окружили-затискали, поворачивая во все стороны как куклу. Послышались восхищенные «excellent» и «magnifique». Подошел «сэр Персиваль» — высокий брюнет одного с Артёмом возраста. Приобняв, по-дружески поцеловал Ольгу в макушку.

— Спасибо, Молчанова. Как со стороны смотрелось?

Артём не сразу понял, что вопрос был задан ему.

— Нормально, — буркнул он.

— И только? — усмехнулся Андрей.

А на ристалище уже началось представление рыцарей. Герольды торжественно вынесли рыцарские гербы, ведущий заливался соловьем, суетились оруженосцы, шуты корчили рожи зрителям и куражились над участниками турнира. Объявили выход королевы турнира. Насколько Артём помнил еще со времен университета, королевой становилась дама, ради которой сражался и выигрывал турнир рыцарь, но тут, похоже, были свои правила. К импровизированному подиуму потянулись дамы в длинных платьях. Среди них он с удивлением увидел Марину — с диадемой в волосах, в красивом, расшитом золотом пурпурном платье. «Пурпурный в средневековье считался королевским цветом, символом власти и богатства, но в то же время иные трактаты говорили о хитрости и обмане», — вспомнилось совсем некстати.

Марина величественно поднялась на помост и уселась в кресло. Остальные дамы заняли места за ее спиной.

Артём застыл, не в силах оторвать от нее взгляд.

— Наши овации королеве турнира! — завопил ведущий.

Когда стихли аплодисменты, микрофон взял кругленький, невзрачный и косноязычный городской чиновник и нудно забубнил, рассказывая, сколько полезного собирается сделать для Петербурга госпожа де Вержи. В частности, вчера был подписан договор о создании центра, учрежденного совместно «Галери де флер» и «Русским музеем». Из путаного объяснения Артём понял, что Марина дала деньги на оснащение лаборатории, а руководить центром будет какой-то тип из Русского музея по фамилии Познанский.

— Это она? — спросила Ольга.

Пристально, сузив глаза, она долго рассматривала Марину. Затем нехотя признала:

— Ради такой можно и убить.

Потом добавила тише:

— Или такая и сама может убить.

Они помолчали, затем Ольга откинулся челку со лба и проворчала:

— Ладно, пойду переоденусь. Жарко в этой консервной банке.

Начался турнир. Ведущий объявил первую пару.

— Пан Будимир из Швабии! Опытный и прославленный рыцарь, известный подвигами в деле уничтожения врагов, гроза пивных бочонков и свиных рулек. Обладает редким для благородных господ талантом в кузнечном ремесле.

Зрители приветствовали аплодисментами брутального рыжебородого крепыша на вороном коне.

— Дон Серхио, славный рыцарь королевства Арагон! Обладатель всех рыцарских добродетелей, включая белого коня. Благородный кабальеро, в чьих руках одинаково поют и сталь и гитара.

На ристалище выехал рыцарь, закованный в глухую броню. Блистала на солнце отполированная до зеркального блеска кираса, сверкнули начищенные шпоры. Яркие перья на шлеме колыхались в такт движениям белоснежного коня. Рыцарь прогарцевал перед публикой, поклонился прекрасным дамам, коротко приветствовал соперника.

— Оруженосцы, выдайте рыцарям копья, — скомандовал ведущий.

Рыцари заняли свои места.

— Але!

Кони устремились навстречу друг другу, скрестились копья. Треск, разлетающиеся по обе стороны от барьера обломки, безоружный пан Будимир схватился за плечо — могучий удар дона Серхио завершил поединок.

Следующая пара рыцарей заняла места в противоположных концах ристалища.

— Мессир Николя, шевалье из Нормандии. Победитель многих битв и сражений, который живет в соответствии с девизом: каждый день как последний. Романтик, храбрец и талантливый музыкант. Победил Дракона, ослепив того своей лучезарной улыбкой.

Шевалье Николя отсалютовал зрителям копьем. Серый в яблоках конь ударил о землю копытом.

— Герр Фридрих фон Зальц. Рыцарь из земель германских. Известен своим бесстрашием, спокойствием, отвагой и верностью. Его девиз — терпение и воздаяние. Встречайте, господа и дамы, вот он перед вами — рыцарь от макушки до кончика шпор!

Казалось, ширококостная фигура рыцаря с наглухо задвинутым забралом составляла одно целое с закованным в броню крупным конем.

— Але!

Еще одна сшибка, и мощнейший удар герра Фридриха чуть не вышиб мессира из седла. Копье «нормандца» жалкими обломками рассыпалось по траве. Зрители взволнованно выдохнули.

Шло время, рыцари сменяли друг друга, а Ольга не возвращалась. Артём поискал глазами белокурую головку, но среди шлемов и беретов ее нигде не было видно. Ольгин однокурсник «сэр Персиваль» трепался с шутами и трубадурами — тоже, наверное, артистами. Ольги среди них не было. Неужели что-то случилось? Беспокойство сдавило сердце, некстати вспомнилась гадалка с тринадцатым арканом таро. Что б ее!..

Артём сунул в руки француженкам пакеты с жалобно звякнувшими кружками и бросился к «сэру Персивалю».

— Где Оля?

— Молчанова еще не вернулась? — удивился он. — Значит, еще переодевается.

— Где это?

— Вон в той палатке, — Андрей показал рукой на белую брезентовую крышу вдалеке. — Там…

Но Артём уже не слушал.

Расталкивая людей, он бросился к шатру. Дернул полог и влетел внутрь, лихорадочно оглядываясь.

Наверное, у него был слишком встревоженный вид, потому что девушка, складывавшая в коробки доспехи, боязливо отшатнулась. Кроме нее в палатке никого не было.

— Где Молчанова?

— Э-э… Переоделась и ушла.

— Куда?!

Девушка смотрела на него непонимающе.

— Куда ушла Ольга?! — заорал Артём.

— Пришел какой-то мальчик. Сказал, что Артём ждет ее…

— Артём?!

Его глаза расширились от изумления.

— Да, я хорошо запомнила имя, необычное, — заторопилась девушка, его волнение передалось ей. — А что случилось-то?

— Где ждет?!

— Около бастиона… — она наморщила лоб. — Не помню…

— Государев, Нарышкин, Трубецкой, Меншиков…

— Меншиков. Точно, Меншиков!

Изо всех сил он рванул вдоль крепостных стен к Петровским воротам. «Только бы не опоздать! Только бы не опоздать!» — стучала в голове единственная мысль. Ей вторили другие: «Почему Артём? Откуда он знает его имя?» и «Почему Меншиков бастион, он же закрыт, там идет реставрация?».

Ольги не было ни возле ворот, ни во дворе крепости. Двор вообще на удивление выглядел пустым. Хотя чего удивлять — все посетители наверняка смотрели рыцарский турнир. Артём бросился вправо, к Меншикову бастиону, выискивая глазами белокурый «хвост». Где же она? Пошла внутрь? Но две двери по разные стороны от бастиона оказались заперты.

Что делать?

Артём беспомощно озирался вокруг. Отчаяние, злость на Ольгу, злость на себя смешались в один зудящий и рвущийся наружу комок. Ну почему с ней так сложно? Почему с ней всегда приключаются какие-то напасти?

Проход на крепостную стену загораживал невысокий железный забор, за которым аккуратной стопкой высились поддоны с кирпичом и мешки с цементом — внутри бастиона действительно шел ремонт. Одинокий рабочий в оранжевом жилете таскал мешки мусором.

— Вы не видели здесь девушку? Блондинку…

— Ха, от блондинки я бы и сам не отказался, — усмехнулся рабочий.

Сам не зная зачем, Артём протиснулся в небольшую щель, отделяющую забор от стены — может, там есть проход внутрь? Незаметная дверь, ведущая во внутренние помещения бастиона, обнаружилась метрах в пяти впереди. Низко нависающий козырек, вытертые ступени, ведущие в подвал, и пролом вместо замка. Не раздумывая ни секунды, он схватился за дверную ручку и потянул ее на себя.

Темно. Тусклый свет слабых настенных ламп едва разгонял мрак, выставляя напоказ облупившийся трехсотлетний кирпич и остатки еще не срытой земляной насыпи. Невидимую в темноте кровлю подпирали наскоро сколоченные из досок подпорки. Под ногами хрустнула кирпичная крошка, а затем откуда-то из темноты, из противоположного от входа угла, раздался сдавленный женский крик.

Ольга!

Артём бросился за звук. Больно ударился коленом о незамеченную стопку металлических прутьев, которые с грохотом покатились по полу.

Красная маска «палача» в скудном электрическом освещении казалась зловеще-багровой. Убийца поднял голову на звук и вновь склонился над извивающимся телом. Ноги в светлых туфельках — такие туфли были у Ольги! — судорожно скребли по полу.

Ее душат!

Налетев на «палача», Артём саданул кулаком туда, где под маской должен быть висок, схватил за одежду и попытался оттащить убийцу от девушки, но тот не отпустил жертву.

Со всей силой Артём навалился на него сверху, удушающим захватом обвил левой рукой за шею и потянул назад. Ему удалось оторвать руки противника от горла девушки. Ольга закашлялась. Артём разжал захват, собираясь ударить «палача» по ушам, и это было ошибкой. Довольно болезненный и эффективный прием в данном случае не сработал — удар смягчила маска. Однако он все же сумел выиграть для Ольги пару секунд. Девушка перевернулась на живот и почти поднялась на ноги, но «палач» вновь набросился на нее, повалив лицом вниз.

Ольга вскрикнула.

Артём пнул его ногой, целясь в лицо. Раз, потом другой. «Палач» отшвырнул Ольгу, она ударилась о кирпичную стену и сползла вниз, свернувшись калачиком. Убийца развернулся и кинулся на противника. Ниже ростом, но крепче и, похоже, гораздо опытнее в драках. Артём уже и не помнил, когда дрался в последний раз — наверное, на первых курсах университета, когда после матча «Зенита» случалось схлестнуться с фанатами «красно-белых».

Бил он сильно, но у Артёма создалось впечатление, что «палач» не собирается убить или покалечить его, просто хочет вырубить побыстрее, чтобы не мешал разделаться с Ольгой. Удары, умелые, резкие, оттесняли Артёма. Кровь заливала лицо — наверное, ему рассекли бровь.

Последним отчаянным броском Артём перекинул тело вперед. Этот порыв не был сознательным, обдуманным шагом. Просчитать, что в ближнем бою у него больше шансов, он бы уже не смог — мысли путались, красная пелена застилала глаза. Просто в это движение он вложил все оставшиеся силы.

— Оля, беги! — прохрипел он, обхватив противника.

Но Ольга даже не пошевелилась.

«Сорвать с него маску! — пришла неожиданная мысль. — Узнать, кто он!»

Артём вцепился обеими руками в красную ткань и потянул на себя.

«Палач» застыл на мгновение. Затем резким ударом сбросил его руки и кинулся к выходу. Артём, пошатываясь, направился к Ольге.

Девушка оказалась жива, хотя и была без сознания. Крови нигде не было видно, разве что красные пятна на шее, да небольшая ссадина на лбу. Пытаясь привести Ольгу в чувство, он не заметил, как в дверях бастиона показался Дальбан. Сделал несколько неуверенных шагов, остановился, ожидая, когда глаза привыкнут к сумраку. Его фигура отчетливо виднелась на фоне дневного света, просачивающегося сквозь открытую настежь дверь. Вглядываясь в темноту, француз не видел, что к нему медленно, стараясь не наступать на обломки кирпича, приближается мужской силуэт. Силуэт нагнулся, поднял железный прут, и смертоносный, сокрушительный удар обрушился на голову Мориса.

В последнее мгновение Дальбан почувствовал опасность, тело успело среагировать, уклонившись с траектории удара, — сказался опыт. Но удар все равно оказался мощнейшим, Морис упал.

И опять перед Артёмом, как уже было на крыше, встала дилемма: к кому бросаться на помощь — к Морису или Ольге. Тогда он выбрал Ольгу, но теперь был нужнее Морису. «Палач» явно вознамерился убить француза, пока не подоспел Артём, ему удалось ударить еще дважды.

Дальбан был жив, но дышал с трудом.

«Скорая» примчалась мгновенно, видимо, Брагин нажал на какие-то рычаги по своим каналам. Минут через пять появился и сам Викентий Сергеевич. А следом за ним приехал щеголеватый капитан по фамилии Кравченко. Ольга к этому времени уже пришла в себя — она была больше испугана, чем пострадала. Девушка сидела на траве, прислонившись к стволу дерева, и растерянно наблюдала за творившимся вокруг бедламом. В отличие от нее положение Дальбана оставляло желать лучшего. Поджатые губы и торопливые движения врачей выглядели красноречивее слов.

Врубив сирену, «скорая» уехала. Брагин, проводив взглядом машину, подошел к Артёму, которому врачи другой «скорой» уже наложили пару стежков на рассеченную бровь. Несмотря на то, что официальным представителем властей был Кравченко, руководил всем подполковник.

— Ты как? — коротко спросил он.

— В порядке.

— Рассказывай.

Голос подполковника звучал резко, требовательно. Таким голосом только батальоном на передовой командовать. Он не стал выговаривать Артёму, для эмоций — жалости, раздражения, гнева — не было времени. Он просто слушал рассказ.

— Это все?

Тяжелый, пронизывающий взгляд Брагина ощупывал Артёма. Подполковник словно чувствовал, будто от него утаили нечто важное. Дождался кивка, еще раз внимательно посмотрел на Артёма и повернулся к Ольге.

— Собирайся, поедешь со мной.

Он не спрашивал, он отдавал приказ.

Артём отошел в сторону. Сейчас, когда все закончилось, можно было подумать о случившемся. Все складывалось одно к одному — подозрения, нестыковки. Одна за другой в памяти всплывали случайно подмеченные мелочи. Но итог оказывался настолько страшным, что поверить в него было невозможно. Внутри Артёма боролись два человека. Один считал, что надо рассказать Брагину обо всех своих подозрениях. Другой, наоборот, говорил: «Молчи». Он так и не решил, что ему делать, и поэтому не сделал ничего — отпустив ситуацию, позволил ей самой привести его к финалу.

Дома было непривычно пусто. Он и сам не ожидал, что настолько привяжется к Ольге. Она отсутствовала всего несколько часов, а он уже чувствовал себя одиноко. «Ты же так хотел избавиться от нее! Даже из дома уходил, потому что было невмоготу! Так в чем же дело? Наслаждайся», — говорил он себе и с удивлением прислушивался к пустоте внутри. Неужели те пять дней, что Ольга провела в его доме, настолько преобразили его?

«Ничего не изменилось, — убеждал он себя, — просто все стало как раньше». И все же…

«Как ты?» — написал он ей эс-эм-эс.

«Нормально, — пришел ответ. — Я у В.С.».

Телефон Брагина молчал. Лишь спустя несколько минут пришло сообщение: «Ольга в порядке. Дальбан в клинике ВМА».

ВМА — это Военно-медицинская академия. Больница серьезная, на мелочи не разменивающаяся.

В справочную клиники удалось дозвониться далеко не сразу. Отвечать на вопрос о состоянии Дальбана долго не хотели, что-то выясняли, переговаривались между собой, затем все же снизошли до сухого и односложного: «Скончался».

Известие потрясло его. Какая по счету смерть за последние дни? Четвертая? Пятая? Ирина, женщина на кораблике, горничная-монахиня… Еще был Киселёв. Получается, пятая. Когда погибали незнакомые люди, было не так страшно. Но Морис, которого совсем недавно он видел живым, который улыбался, строил планы, вдруг оказался мертв. Поверить в это было невозможно. Еще труднее было поверить в то, что к смерти француза причастен хорошо знакомый человек.

За окном светило солнце, слышались голоса. Жизнь текла своим чередом, не замечая потерь, и от этого становилось еще муторнее.

Послонявшись по комнате, Артём заварил Дарджилинг и уселся в рабочее кресло. Долго не решался включить компьютер, затем все же протянул руку и нажал на кнопку. Программа вывела на экран голубой круг с планетами. Набрал дату и время рождения — знал цифры на память — и планеты изменили свое положение. Он смотрел на гороскоп и удивлялся себе. Как? Почему? Почему раньше ничего этого он не видел? Но одно дело, когда ты анализируешь гороскоп хорошо знакомого и симпатичного тебе человека, и совсем другое, если обладатель гороскопа тебе не знаком. В первом случае невольно подстраиваешь трактовку под уже известные события и черты характера и не видишь того, чего не хочется видеть, во втором — ты более объективен. Но сейчас Артём смотрел на гороскоп другими глазами — ощущение, что он совсем не знает этого человека, было слишком ярким.

Артём достал из шкафа «Характеристики градусов зодиака», «Аспекты натальной карты», еще пару книг. Он больше не полагался на свою память, теперь только трактовки, сделанные независимыми авторами.

Солнце в двадцатом градусе Девы. Раньше Артём видел проявление этого градуса в некоторой нелюдимости, умении приспосабливаться к любым обстоятельствам, отличных аналитических способностях. Тогда он отмел весь негатив, который содержался в описании. Решительно, без сомнения. Но сейчас, желая остаться беспристрастным, потянулся к книге. «Очень мрачная, тяжелая натура, которая умеет добиваться поставленной цели. Одержимость идеей или человеком. Скрытая агрессивность, жизнь, полная препятствий. Такой человек умеет делать все незаметно, не оставлять следов. Возможность насильственной смерти», — прочитал он.

Соединение Луны с Плутоном в девятнадцатом, разрушительном градусе Скорпиона еще и в негативных аспектах. Разрушительный градус в гороскопе — это проверка человека, испытание на прочность. С такого человека много спрашивают, но ему и многое дается. Так он думал раньше. Знала же астрология Моцарта с Бахом, в гороскопах которых Нептун — планета, связанная с музыкой и высшей гармонией — находился и разрушительном градусе. Они сумели подняться над суетой жизни и достигли высочайших высот в музыке. В гороскопе Достоевского вообще было задействовано сразу три разрушительных градуса. Писатель прожил трудную жизнь, да и сам был нелегким человеком, но он изливал слезы, желчь, боль, сомнения на бумагу, а не убивал людей.

Звезды не лгут, просто мы не можем объективно относиться к друзьям и близким. Сейчас Артём смотрел на соединение Луны с Плутоном другими глазами. Скрытность, бурные, первобытные чувства, которые спрятаны от посторонних и которые грызут человека изнутри, разрушая его, а он, в свою очередь, разрушает все, что его окружает. Планомерно, целенаправленно, не дрогнув ни на секунду. Такой человек мог быть очень опасен.

Еще одно соединение — теперь уже Восходящего Лунного узла с Черной Луной в Козероге. Еще одно описание, заставившее содрогнуться.

Последовательно, методично, параметр за параметром Артём рассматривал гороскоп, раскручивая личность его обладателя. И все больше хватался за голову. Получается, он совсем не знал этого человека. Да, обладатель гороскопа вполне мог быть организатором серии убийств, ему хватило бы умственных способностей, целеустремленности, предприимчивости, чтобы спланировать и организовать преступления. Хватило терпения, чтобы не выдать себя, и жестокости, чтобы убить своими руками тех, кто был в курсе и знал его в лицо. И наверняка хватит выдержки, чтобы остановиться после смерти Дальбана.

Артём выключил компьютер, смотреть на экран он больше не мог. Он не понимал, что ему теперь делать, и почему-то самый простой поступок — позвонить Брагину — не приходил в голову. Комната внезапно показалась тесной, стены давили, он задыхался. Хотелось на воздух.

В футболке, запачканной кровью, — он так и не переоделся — Артём вышел на улицу.

Наступил вечер. От асфальта вверх поднимался теплый, дрожащий воздух, из-за чего казалось, что город становится нереальным, зыбким. В этом призрачном Питере вполне могли твориться странные вещи и безумствовать серийные убийцы. Артём брел по улице, не замечая, куда направляется. Никакой определенной цели он не преследовал, просто шел. Даже бежал. Бежать, спрятаться — самый первый инстинкт, который срабатывает, когда становится страшно. А сейчас ему было страшно. Очень.

Громада Исаакиевского собора внезапно надвинулась на него, ошеломив своим величием. Несмотря на поздний вечер, огромное открытое пространство перед собором было заполнено экскурсионными автобусами. С колоннады возвращались последние экскурсанты. Он почти бегом пересек площадь — люди его пугали — хотелось забиться в темную щель. Так поступают испуганные крысы, но сейчас ему было все равно, пусть он будет крысой. Безлюдная, мрачноватая вечером Галерная с бесконечной шеренгой домов стала такой щелью.

Из-за затянутого зеленой строительной сеткой здания вышла подвыпившая компания.

— Эй, приятель, чего ищешь?

— Без понятия, — бросил он, не останавливаясь.

Если бы они затеяли драку, он бы только обрадовался. Кулаки сжались сами собой, но парни прошли мимо.

Марина позвонила, когда он вышел на Благовещенский мост. Город уже не выглядел текучим, эфемерным, он обрел плоть. Небо заволокло иссиня-мглистыми тучами, подсвеченными снизу багровым закатом. И под этим кровавым сводом текла Нева. Малиновые отблески гуляли по воде.

— Привет, надо поговорить, — голос Марины звучал холодно и бесцветно.

— Приезжай, адрес не изменился, только я сейчас не дома…

— Это даже лучше.

— Тогда давай на нашем месте.

Наше место… Спуск к Неве около Академии художеств. Четырнадцать ступеней, шесть и восемь — он помнил их число наизусть — посередине небольшая площадка. Две нижние ступени почти всегда скрыты под водой. Днем здесь царила суета, сновали экскурсионные автобусы, шла бойкая торговля сувенирами, а вечером, когда набережная пустела, начиналось их время. Компанию им составляли лишь пара гранитных истуканов с телами кошек и лицами юного фараона. Они целовались, а молчаливые сфинксы благодушно улыбались, глядя на них.

Артём всегда недоумевал, почему сфинксы считаются зловещим местом. Почему таинственным и загадочным — понятно, как-никак, прибыли из другой страны и эпохи. На берегах Нила они охраняли переправу в Дуат — страну мертвых, а что делают здесь, на Неве? Улыбаются туристам и влюбленным? Сколько ни вспоминай, ничего страшного и кровавого, связанного с этим местом, на ум не приходило. Но так было раньше, до сегодняшнего вечера. Сегодня сфинксы выглядели совсем иначе. Розовый асуанский гранит в последних лучах заходящего солнца выглядел зловеще-багровым, улыбка напоминала высокомерную и недобрую гримасу.

Марины на пристани не было. Артём опустился на ступени, камень уже успел отдать дневное тепло. Внизу, под ногами плескалась Нева. Он зачерпнул рукой кажущуюся черной в вечернем сумраке воду. Холодная. На другой стороне Невы у Английской набережной сверкал огнями круизный лайнер. Там была совсем другая жизнь — яркая, беззаботная. Раньше они любили сидеть вечерами на ступенях и мечтать, глядя на белоснежные громады.

Он не услышал шаги, заметил ее лишь тогда, когда волна густого, терпкого аромата накрыла его. Марина присела рядом на ступеньку, поправила юбку и положила сумочку на колени. Поддернула широкие рукава, которые почти полностью скрыли сумочку и кисти рук.

— Я пришла попрощаться, завтра улетаю в Париж, — сказал она.

— Теперь, когда Дальбан мертв, тебе там ничего не угрожает? — едко спросил Артём.

Марина промолчала.

— А ты не удивилась, услышав о смерти француза.

Она опять не ответила. Зато вдруг заговорила совсем о другом:

— Знаешь, как я жила первые годы в Париже? Ничего-то ты не знаешь. Иногда даже еды в доме не было. Нет, я не жалуюсь. И не думаю, что ты меня поймешь. Просто мне нужно это кому-то рассказать.

Она сделал паузу, давая ему возможность задать вопрос, но Артём не торопился.

— Ты всегда могла вернуться, — наконец заметил он.

— Нет, не могла. Не хотела. Даже когда было совсем плохо, я понимала, что не вернусь. В крайнем случае, пойду работать продавщицей, буду сидеть с чужими детьми, выгуливать собак, только не обратно.

— Ты серьезно могла бы сидеть с детьми и выгуливать собак? Ты же терпеть не можешь ни тех, ни других.

— Нет, конечно, это просто фигура речи. Но первые три года были очень тяжелыми. Приходилось пробиваться, проламывать глухие стены там, где для других были открыты двери. Был один случай, когда я почти отчаялась — найти работу по специальности никак не удавалось. Очередное резюме, очередное собеседование и очередной отказ. Я вышла в коридор, еле сдерживая слезы, и стояла у окна, приходя в себя. Мне тогда неофициально сказали, что хотя я грамотнее и способнее многих, работу по специальности я здесь никогда не найду. А потом все так же неофициально предложили поработать в черном секторе.

— Это что такое?

Ответ был прост и лаконичен:

— Криминал.

— Ты воровала картины? — ужаснулся Артём.

— Нет, всего лишь помогала подделывать экспертное заключение. Да и вообще никто ничего не крал. Хотя оказалось, что в мире не так уж мало коллекционеров, готовых приобрести ворованную картину. Меня познакомили с двумя художниками, гениальными копиистами, выпускниками Варшавской академии, один в совершенстве освоил технику русских живописцев девятнадцатого века, второй работал по импрессионистам. Мы выбирали картину, о которой было известно, что она украдена — желательно, чтобы дело было громким, хорошо освещенным в прессе — а затем художники штамповали ее копии со скоростью появления покупателей.

— Неужели кто-то велся на такое?

— Ты не поверишь, — усмехнулась она. — Прожженные бизнесмены, позабыв про деловую хватку и осмотрительность, сами шли к нам в руки.

— А если бы кто-то из покупателей самостоятельно провел экспертизу?

— И признал, что является владельцем краденого? Они прекрасно отдавали себе отчет, что никогда не смогут объявить себя обладателем картины и официально выставить ее. Как ни странно, им было достаточно самого факта обладания и демонстрации перед такими же, как они, черными коллекционерами

— Что было потом?

— Появились связи, деньги, нужные знакомства. Я устроилась на работу сначала в небольшую галерею, затем перешла в «Галери де флер» и познакомилась с Жан-Пьером. Криминал остался в прошлом.

Совершенно не стесняясь, Марина рассказывала, как очаровывала де Вержи. Звучало это довольно цинично. Свадьба, медовый месяц, ощущение, что жизнь удалась. Казалось, ничто не предвещало беды. Но тут напомнили о себе старые «друзья». Некий русский бизнесмен, ничего не понимающий в живописи, но мнящий себя знатоком и ценителем, жаждал приобрести утерянные картины Верещагина и, прежде всего, «Снежные траншеи». Отказываться от лоха, который сам шел в руки, никто не собирался. И Марина, которая работала в галерее с безупречной репутацией, была им просто необходима.

Она не хотела участвовать в афере, ей уже не нужны деньги, у нее было все, о чем она только мечтала, но ей пригрозили разоблачением, и она согласилась. Казалось, все прошло хорошо, но муж что-то заподозрил. В галерее появился сующий повсюду нос Дальбан. Другие сотрудники могли принимать его любопытство за чистую монету, но она сразу насторожилась, почувствовав себя мышью, вокруг которой нарезает круги кот.

В тот раз обошлось, она думала, что все закончилось, но через некоторое время ее вынудили снова совершить подлог уже с «Подавлением индийского восстания англичанами» все того же Верещагина. Скольких преступников сгубила жадность и неумение вовремя остановиться, и ее прежние знакомые не стали исключением.

Сразу два утерянных Верещагина с не самым прозрачным прошлым, найденные за короткое время, выглядели довольно странно, если не сказать подозрительно. Конечно, де Вержи насторожился и начал расследование. Главным мировым экспертом по Верещагину считался некто Познанский из Русского музея. Тип въедливый, сведущий, дотошный. Когда она нашла переписку мужа с этим человеком, то не на шутку испугалась. Она не хотела ничьей смерти, она хотела всего лишь сохранить свой брак и свое положение.

— Ты могла рассказать обо всем мужу, — сказал Артём. — Если он любил тебя, то простил бы.

Марина с презрением посмотрела на него.

— Ты бы простил?

— Да.

— Он — не ты, он был человеком с принципами. Легко советовать, когда ничего не имеешь за душой — ни состояния, ни репутации. В лучшем случае я бы оказалась на улице без единого евро. Я не хотела расставаться с жизнью, к которой стремилась! И которую заслуживала! Но этот идиот все испортил!

Артём затаил дыхание, готовясь услышать признание.

— Дальбан, уж не знаю за каким чертом, подсунул мне перевод дневника петроградского сыщика. Перевести эту чепуху я не перевела, но прочитала. А потом зачем-то пересказала этому идиоту, который возомнил себя самым умным, непобедимым… Долбаный профессор Мориарти с Пискарёвки!

Марина задохнулась от гнева, ее лицо сделалось злым, черты лица исказились, став некрасивыми.

— Вместо того, чтобы подкупить Познанского или пригрозить ему, он убил Жан-Пьера. А потом разыграл абсурдный спектакль, найдя таких же кретинов, как и он сам. И чего добился в результате? Пришлось самой приезжать в Питер, лебезить перед Познанским и регистрировать никому ненужную экспертную фирму, сделав его одним из главных акционеров. Фактически преподнести подарок на несколько миллионов евро! А под ногами ведь еще путался Дальбан!

Чей-то тяжелый взгляд уперся в спину, как уже не раз было в последние дни. Артём повернулся за секунду до того, как сзади прозвучал вопрос:

— Значит, идиот?

Марина вскочила на ноги, подхватив сумочку. Артём тоже поднялся.

На площадке стоял Гарик. Как и всегда, он выглядел спокойным, даже сонным, только дрогнувший голос выдавал его волнение.

— Ты следил за мной в отеле? — прямо спросил Артём.

Гарик слегка наклонил голову.

— Да, за вами обоими.

Его серые водянистые глаза остановились на друге.

— Когда ты догадался?

— Сегодня, когда дрались в крепости. Ты не хотел покалечить меня. А затем, когда начал задумываться и анализировать, вспомнил и другие моменты.

— И где же я прокололся?

— Прежде всего, с Ольгой. Вчера в ресторане ты смотрел на нее так, будто перед тобой стоит привидение, — усмехнулся Артём. — Она ведь для тебя была мертва, не так ли? Потом твои расспросы в «Ватерлоо». Именно тогда ты проговорился. Не помнишь? Дословно не обещаю, но сказано было что-то похожее на «чувствую себя не тварью дрожащей, а вершителем человеческих судеб». Ты ведь решал, кому, как и когда умереть. В-третьих, ты знал, что Марина в городе, и сказал, что услышал об этом от жены Кирилла. Я разговаривал с Соней и Кириллом, они не общались с Мариной уже довольно давно и не знали о ее приезде.

Артём сделал паузу, взглянув на Марину. Но она отошла к гранитному парапету и, остановившись возле бронзового грифона, копалась в своей сумочке. Разговор интересовал ее мало. Гарик молчал. А Артём, наоборот, разошелся.

— Хватит или еще? — зло спросил он. — О том, что я собираюсь во Введенский монастырь, знали только Ольга, Дальбан и еще один человек. И еще знал ты. Я сказал тебе об этом, когда ты предложил встретиться и пойти вместе на банкет к Кириллу. Но когда ты узнал, что я еду в Тихвин по личным делам, сразу же позвонил Кириллу и сказал, что опоздаешь.

— Небось, и гороскоп мой успел посмотреть? — усмехнулся Гарик.

— Посмотрел и убедился окончательно.

— Значит, звезды не лгут?

Вопрос был риторическим и не требовал ответа. Хотя рассказать Артём мог многое. Звезды не лгут, но мы не всегда слышим, что они говорят. Не сказал он и о том, что еще заметил в гороскопе. Как о таком расскажешь? Даже убийце…

— Да, многовато набралось, — вновь невесело хмыкнул Гарик. — Все мелочи, но, как говорил Холмс, «незначительные детали важнее всего». Кстати, почему Молчанова жива и почему она с тобой?

Артём не успел ответить, вмешалась Марина:

— Почему-почему! — в сердцах бросила она. — Хватит про эту девицу! И вообще хватит!

Неужели она ревнует?

Гарик вдруг опустился на ступени и обхватил голову руками. Артём подсел к нему, неожиданно для себя почувствовав, что испытывает жалость. Нестерпимую, до судорог в горле.

— Гарик, зачем? Неужели не было другого выхода?

— Знаешь, почему она обратилась ко мне, а не к тебе? — неожиданно спросил Гарик, подняв на Артёма глаза, в которых боль и насмешка слились воедино. — Потому что ты бы искал выход, а надо было действовать. У меня было всего четыре дня. Ты представляешь, что значит за четыре дня придумать и организовать идеальное преступление? Да, идеальное! Ты бы так смог? Нет, ты у нас чистоплюй! Ты бы жалел Мариночку, убеждая ее вернуться к тебе в Питер. А Мариночка вовсе не хотела в Питер, она рыдала и умоляла сделать что угодно, только бы не расставаться со своим особняком в Нёйи и своей галереей в Шанз-Элизе.

Марина недовольно поджала губы, но промолчала.

Артём смотрел на друзей, словно видел их впервые. Гарик понял его чувства.

— Ты никогда не знал меня настоящего, — усмехнулся он. — Я всегда был в тени, твоей и Кирилла. А тут я наконец-то почувствовал свое превосходство. Знаешь, в конце концов, мне понравилось. Держать в руках человеческие жизни, управлять ими — это чертовски заводит.

— Главное только — вовремя остановиться, — скептически вставила Марина. Похоже, разговор ее начал утомлять.

— Я и остановился. Но у меня остался невыполненный должок — Молчанова. Не люблю быть должным. Нужно было немного переждать, пока здесь все успокоится, но Ананьева меня торопила. Очень навязчивая и нетерпеливая женщина. Почти как ты, — он улыбнулся Марине.

Она фыркнула.

— И что? Ты же любил меня такую, какая есть. И Тёмка меня любит.

Гарик поднялся на ноги и почти весело взглянул на друзей. Уже бывших.

— Насчет Тёмки не уверен, ему теперь блондинки нравятся, а я и сейчас тебя люблю. Любят же люди змей, рептилий, пауков… Кстати, — он повернулся к Артёму, — ты с ней поосторожнее, паучихи, знаешь ли, они такие, и съесть могут.

— Много болтаешь, — презрительно бросила Марина, а Гарик продолжал ёрничать.

— При случае задайся вопросом, зачем она тебя сюда позвала? Это же была она, да? Ночь, тишина, никого вокруг. А потом вдруг разоткровенничалась… Я бы уже начинал бояться.

— И правильно.

В руках Марины появился пистолет. Дуло смотрело Гарику в грудь.

— Ты меня достал, — процедила она.

— Марина!

Артём бросился к ней, стараясь вырвать оружие из ее рук. Мельком заметил, что Гарик спокойно со стороны наблюдал за ними, на его губах играла едва заметная высокомерная усмешка. А потом грянул выстрел, затем второй. Что-то больно ударило в левое плечо. Гарик схватился за живот, с удивлением посмотрел на окровавленные руки, и медленно опустился на гранитные ступени.

С пистолетом в руках Артём застыл на месте, потом бросился к распростертому на гранитных плитах телу. Гарик был мертв.

— Что ты наделала!

Марина спокойно забрала у него оружие и убрала в сумочку.

— Это ты наделал. На оружии твои отпечатки.

— На курок нажимала ты! Я хотел всего лишь отобрать у тебя пистолет!

Она невозмутимо повесила сумку на плечо и приподняла ладони. Широкие рукава упали до локтей, обнажив ладони. Они были обтянуты тонкими прозрачными перчатками.

Артём растерянно смотрел на бывшую возлюбленную, а она повернулась к нему спиной и спокойно направилась вверх по ступеням. Он шагнул следом, но пошатнулся. Навалилась предательская слабость.

Он чувствовал полную опустошенность и бессилие. Еще одна ступень. Он вновь пошатнулся. Чьи-то руки вдруг подхватили его, поволокли наверх, на набережную, и усадили на асфальт, прислонив к гранитному парапету. Знакомый голос шепнул в ухо: «Все хорошо, потерпи немного».

Марина уходила к Благовещенскому мосту, а с другой стороны по набережной уже приближались черные фигуры спецназовцев, вдалеке сверкали огни «скорой помощи» и машин полиции.

Протяжно скрипнула дверь, послышались уверенные мамины шаги. На тумбочку рядом с кроватью опустилась тяжелая сумка. Выныривать из полудремы было тяжело, да и не хотелось. Наверное, в капельницу, которую ему поставили, добавили седативный препарат. Артём лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к шагам в надежде на то, что мама не решится его будить.

Мамины каблуки процокали вокруг кровати, раздался ее голос:

— Неплохая палата, чистенько. И хорошо, что только на двоих. А то ведь как бывает — и храпят ночью, и выпивают, и по чужим тумбочкам лазают. А иногда еще…

— Пойду, пожалуй, покурю, — пробурчал сосед.

Его тапки зашаркали по линолеуму.

— Ну и долго ты будешь делать вид, что спишь? — осведомилась мама, когда за ним закрылась дверь.

Притворяться дальше было бесполезно.

— Зачем ты его прогнала?

— И вовсе я никого не прогоняла! — возмутилась мама и тут же добавила назидательно: — А затем, что культурные люди сами уходят, чтобы не слушать чужие разговоры.

— Кому интересны наши разговоры, — хмыкнул Артём.

Но она уже не слушала. Мамины руки доставали пакет с кефиром и апельсины. Ну почему, как человек попадает в больницу, ему непременно приносят кефир и апельсины?! Затем на тумбочку легла папка Дальбана.

— Будет, что почитать, — объяснила мама, перехватив его недоумевающий взгляд. — Лежала у тебя на столе. Это же мемуары? Наконец-то ты вспомнил о своей настоящей профессии. Это же надо — закончить истфак и заниматься какой-то ерундой.

Оседлав любимого конька, мама уже не могла остановиться:

— Брал бы пример со своих друзей. Кирилл — уважаемый ученый, диссертацию защитил, по за границам ездит. Игорек — тоже хороший мальчик. Рассудительный, серьезный, с работой вот только не везет. А ты что со своими туристами? Опять в какую-то разборку угодил? Ох, не доведут они тебя до добра!

Упоминание о Гарике отозвалось болью сразу в двух местах — раненом плече и сердце. А мама, как ни в чем не бывало, продолжала нудеть. О пулевом ранении ей, по всей видимости, не сказали. И правильно — такого выноса мозга Артём бы не пережил. Закончив с профессиональной деятельностью сына, она перешла к персоналу больницы. Артём, не слушая, лихорадочно придумывал, как бы сбежать от маминой опеки, но в голову ничего не приходило.

«Господи, хоть бы позвали анализ какой сдать!» — мысленно взмолился он.

Молитвы были услышаны, и дверь в палату открылась. На пороге стоял Брагин. Увидев посетительницу, подполковник хотел, было, ретироваться, но перехватив умоляющий взгляд Артёма, распахнул пошире дверь и достал удостоверение.

— Следственный комитет. У нас есть несколько вопросов к гражданину Зубареву.

— Слушаю вас, — напряглась мама.

— Простите, но разговор будет конфиденциальным.

— Я подожду в коридоре, — смиренно произнесла она, поднимаясь.

— И долгим! — поспешно крикнул ей Брагин. — Лучше приходите завтра.

— Вы вернулись на работу? — Артём показал глазами на новенькие «корочки», когда за мамой закрылась дверь.

Брагин убрал удостоверение в карман.

— Почти, — кивнул он. — В качестве консультанта. Предлагали вернуться в отдел, но я сам отказался. Буду помогать Кравченко и прочим молодым да ранним. Если сами попросят и дело интересным покажется.

Подполковник потянулся к папке Мориса, рассеянно полистал страницы и закрыл обратно.

— Ой! — спохватился Артём. — Совсем забыл вам сказать! Петр Маркелович, который писал эти заметки, наверняка ваш родственник!

— Да, это мой прадед, хотя я не сразу понял, что это его записки, — кивнул Брагин, совсем не удивившись. — Дед рассказывал о нем. Он хоть и мелкий был, когда революция их семью разметала, но помнил, что отец ловил жуликов и убийц. Меня ведь в честь деда Викентием назвали.

Спросить, когда подполковник смог прочитать дневник, Артём не успел: в дверь осторожно постучали. В обычно серьезных глазах Брагина появилась лукавая искорка.

— Кстати, у меня для тебя сюрприз.

В невысоком худом человеке с забинтованной головой и рукой в гипсе, появившемся на пороге палаты, Артём не сразу узнал Дальбана. Без смоляных кудрей и бежевого пиджака француз совсем не походил на себя. Только улыбка была прежней — обезоруживающей, искренней.

— Вы живы? — Артём обескуражено смотрел на француза.

Он соскочил с кровати и, позабыв про боль в левом плече, обнял Мориса.

Тот, осторожно высвободившись из объятий, уселся на стул. Стоять ему было тяжело.

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены, — Морис ответил фразой Марка Твена, подкрепив слова смущенной улыбкой. А Брагин постучал согнутым пальцем по папке Дальбана:

— Вот эта вещица меня надоумила. Мой прадед провернул подобный финт.

И, заметив недоумевающий взгляд Артёма, поднял брови:

— Ты до конца-то дочитал? Нет? Ну, так дочитай. Заодно и узнаешь, кто стоял за серией убийств в Петрограде и Париже.

— Дочитаю. Все равно несколько дней туристов по городу не водить.

Артём уселся на кровать и повернулся к Дальбану.

— Что вы делали у Петропавловской крепости?

Тот хотел пожать плечами, но жест получился однобоким и кривоватым — второе плечо отказалось подниматься.

— Как обычно — следил за мадам де Вержи в надежде, что она выдаст себя, — ответил он по-английски. — Потом заметил, как ты мечешься по территории. Вид у тебя был такой, словно наступил конец света.

Дальбан в толпе потерял Артёма, заметил вдалеке, когда тот уже свернул к Петровским воротам. Затем точно так же искал вход в бастион, а когда нашел, то столкнулся лицом к лицу с «палачом» и его железным прутом.

— Я опоздал, — с сожалением произнес Артём. — Если бы подоспел на пару секунд раньше, он бы не успел ударить.

— Сам виноват — не надо было подставиться, — проворчал француз. — Ничего, заживет как на собаке.

— Ну а я попросил говорить всем, кто будет спрашивать о состоянии Мориса, что он умер, — добавил подполковник.

Артём повернулся к Брагину.

— А как вы оказались на Университетской набережной? Тоже следили за Мариной?

— Нет, я следил за тобой, да не уследил. Вид у тебя действительно был странный, и дело было не только в драке. Ты выглядел обескураженным и потерянным, словно что-то мучительно обдумывал и никак не мог поверить выводам, к которым пришел. Я попросил Кравченко, чтобы он поглядывал за местонахождением твоего смартфона — была мыслишка, что можешь наломать дров.

Пока Артём был дома, Брагин не беспокоился, он отправился в клинику ВМА, подождал окончания операции, переговорил с врачами. Хотелось еще услышать Дальбана, но тот так и не пришел в себя, хотя жизни француза уже ничего не угрожало.

Затем позвонила Кристина. Она проверила алиби своих коллег и помощников. Единственным, на кого пало подозрение психолога, был ее помощник Игорь. Математик с университетским образованием, работающий в кризисном центре. Человек аналитического склада ума, скрытный, с массой комплексов, проявление которых старательно прятал от окружающих. В те даты, которые ее просил проверить Брагин, он был свободен.

Кравченко горел желанием направиться домой к подозреваемому, а Брагин испытывал непреодолимое стремление разорваться пополам — именно в этот момент Артём сорвался из дома и быстро двинулся в сторону Невы. В результате, подполковник отправился к подозреваемому, однако, несмотря на поздний вечер, двери им никто не открыл. Зато Артём вдруг надолго остановился на Университетской набережной.

— Я и предположить не мог, что организатором серии окажется твой друг, — развел руками подполковник. — Марина и раньше из него веревки вила?

Артём пожал плечами. Говорить о Гарике было трудно.

— Марина всегда ему нравилась, но я не думал, что настолько, — наконец выдавил он. — Так любить не каждый может.

— Это не любовь, а сплошное извращение, — фыркнул Брагин, — манипулирование с ее стороны и настоящая мания с его.

— Ничего не меняется, — пробормотал Дальбан. — Как и раньше, все беды из-за женщин.

— Да-да, — покивал Брагин. — Ничего не меняется, только не из-за женщин, а из-за денег.

В палату заглянула медсестра и увела Дальбана, а потом засобирался и подполковник.

Повернувшись к Артёму, он вновь постучал пальцем по папке.

— Почитай, почитай. Полезное чтиво.

— Непременно, — сказал Артём и задал вопрос, который хотел задать, как только увидел Брагина.

— Марина… Что с ней будет?

— А что может быть с преступником?

— Да, но…

— Правильно мыслишь, есть «но». Вот вроде бы все прозрачно — убитый, свидетели, наблюдение… Только уже набежали адвокаты — наши и французские — подключилось консульство, международные организации, пресса… Думаю, недолго ей у нас сидеть.

— А как Оля?

— Уехала на киностудию. Как узнала, что все закончилось, в минуту собрала вещи и укатила ночным «Сапсаном». Я и не знал, что женщины умеют так быстро собираться. Неужели не позвонила?

И, взглянув на молчавшего Артёма, укоризненно покачал головой.

Как только Брагин ушел, Артём схватился за телефон. Он уже пытался дозвониться до Ольги утром, но ее мобильный был выключен, а на эс-эм-эс она не ответила. Он вновь набрал ее номер. В ответ раздались длинные гудки, а затем она сбросила вызов.

«Ну что же, пусть в мире на одну талантливую актрису станет больше», — подумал Артём, открывая папку.

Третий случай произошел спустя неделю после убийства миллионерши, Дальбан даже решил, что смертельная цепочка прервалась. Но теперь нам улыбнулась удача, если, конечно, можно назвать удачей то, что человек чуть не расстался с жизнью — на этот раз убийца совершил ошибку.

Молодого человека нашли ранним утром на рю де Иветт. Обнаженное тело лежало прямо посередине улицы. Ему нанесли в спину несколько колотых ран, довольно глубоких, крови под телом набралось изрядно. Рядом с несчастным был начертан знак — две скрещенные дуги. Дальбан дотронулся до раны, желая оценить глубину, и юноша, едва слышно застонав, дернулся от прикосновения.

— Послушайте, — спросил я Дальбана после того, как раненого отправили в больницу. — А если сообщить в газеты, что этот человек умер?

Он удивленно взглянул на меня.

— Зачем? Это затормозит расследование.

В тот момент мы не знали ни имени несчастного, ни что с ним произошло — молодой человек был без сознания.

— Да, но пусть преступник думает, будто не допустил осечки, — ответил я. — Ведь иначе он может вернуться и исправить свою оплошность.

В конце концов, Дальбан принял мою сторону. Более того, когда вечером в полицию обратилась госпожа Карсавина в связи с пропажей племянника, Мишель не дал хода делу, хотя по всему выходило, что наш раненый — именно он и есть.

Я присутствовал при разговоре с обеспокоенной женщиной.

Антон Карсавин или Энтони Корсо, как он себя называл на французский манер, не ночевал дома, хотя раньше такого с ним никогда не случалось, рассказывала она. Не пришел он и утром. Госпожа Карсавина думала, что Антоша отправился прямо в банк, где занимал незначительную должность кассира, но его там не оказалось. Тут она забеспокоилось всерьез — племянник очень дорожил своим местом и ни за что бы не пропустил работу.

Карсавина не находила себе места, но разговаривающий с ней полицейский был настроен куда спокойнее. Эка невидаль — загулявший молодой человек. Это в Париже-то! Париж только недавно отошел от тягот войны и теперь наверстывал упущенное. Развлечения, рестораны, доступные красотки… — столько соблазнов для молодого человека. Или, не приведи Господь, дурная компания…

Дурная компания, к сожалению, была — полгода назад Антон связался с масонами. Ходил на их непонятные собрания, жертвовал «братьям» из своего невеликого жалования последние сантимы. Карсавина говорила о масонах с ненавистью. Я тоже не симпатизировал вольным каменщикам еще со времен работы в Петербурге — помнил, какими коварными могут быть их замыслы, и какой жестокой бывает расплата за предательство и неподчинение.

Дальбан давно ушел, полицейский лениво позевывал, а я, наоборот, подсел поближе к тетушке Антона в надежде узнать что-либо об её племяннике. Она же была только рада слушателю в моем лице, но, к сожалению, мало что могла сообщить. Знала лишь, что место в банке Антоша получил посредством хлопот кого-то из высокопоставленных «братьев», а ложа, в которой числился Антоша, входила в состав Великой Ложи Франции. Зато о племяннике она могла говорить часами. Добрый, чуткий, внимательный…

Молодой человек пришел в себя через три дня. За это время, несмотря на сопротивление Дальбана, я все-таки украдкой показал Карсавиной раненого, предварительно взяв с нее слово молчать, если она не хочет навредить своему Антоше. Конечно же, это был он. Очнувшись и увидев меня, бледное лицо Карсавина озарилось улыбкой узнавания, глаза расширились от удивления.

— Петр Маркелович, это вы?

— Откуда вы меня знаете?

— Да кто же не знал вас в столице, — пролепетал он. — Теперь я спокоен, что их поймают.

Рассказ Карсавина я приведу своими словами, порядком подсократив. Юноша порой был невнятен, подолгу останавливался перевести дыхание или принять лекарство. Порой его лицо искажала судорога боли.

Антон, как и все мы, оказавшиеся в Париже, бежал из охваченного безумством Петрограда, где погибли его родители. Сначала он оказался в Ревеле, а уже оттуда вместе с семейством тетки перебрался в Париж. Горячее желание вернуть утраченную Россию привело его в ложу «Астрея». Его увлекала таинственность, великие планы по восстановлению монархии, он чувствовал свою причастность к тому, что потом станет историей. Более того, он делал эту историю. Юный, одинокий, потерянный в чужой стране, он обрел в масонстве цель и смысл существования. Ни разу не усомнившись в благородных целях «братьев», верил им безоговорочно.

Русское масонство, словно клетки злокачественной опухоли, вырастало на теле французского общества. Лишившись своих лож на территории России, умудренные в политических интригах высокопоставленные русские масоны восстанавливали утраченное на территории Франции. Они вербовали новых адептов среди молодых людей, потерянных, заблудших, неустойчивых в нравственно-духовных ориентирах, как Антон Карсавин или уже Энтони Корсо, и делали их послушным орудием своей воли.

Забегая вперед, скажу: когда в руки французской полиции попали масонские бумаги, я прочел рекомендательное письмо, данное Энтони одним из «братьев», пожелавшим остаться неизвестным:

«Досточтимый Мастер! По Вашему приказанию я беседовал с профаном Корсо. К религии профан совершенно индифферентен, церковь посещает изредка, по бытовым мотивам, а не ради утоления религиозного чувства. По политическим убеждениям профан заявляет, что он антибольшевик. Он склонен видеть возрождение России в новых формах, определить которые затрудняется. Надеясь принципиально на скорый конец большевизма, он совершенно не видит, как это произойдет. К восстановлению монархии относится скорее положительно, чем нет, как временную меру рассматривает положительно. Производит впечатление человека хоть и неглупого, но легко внушаемого, наивного и недалекого. Я буду голосовать за принятие профана в нашу среду, сознавая, что в своем нынешнем состоянии он масонству дать ничего не сможет. Это типичный профан. Профан с большой буквы. Однако он может быть чрезвычайно полезен нашим целям в силу своей наивности».

Энтони был принят в ложу «Астрея». Совместные банкеты мужской и женской лож и проводимые ритуалы «Блаженства», «Рыцарей и Нимф Розы», «Любителей Удовольствия» заставили трепетать его сердце. Он влюбился без памяти в таинственную незнакомку, лицо которой всегда было скрыто маской. Влюбился в ее голос — завораживающий, чувственный, противиться желаниям которого было невозможно. Да он и не хотел. Энтони был счастлив, он испытывал необычайный подъем, лелеял радужные надежды, которые закончились лужей крови на рю де Иветт.

За несколько дней до ранения к нему в банк обратилась девушка.

— Это вы месье Энтони Корсо?

Он смог только кивнуть. Конечно же, он сразу узнал ее. Журнал «Вог» с фотографией Натали Баженовой на обложке лежал у него под матрасом.

— Мне нужно с вами переговорить по важному делу. Когда вы заканчиваете?

— Я сейчас отпрошусь, — выпалил Энтони с намерением немедленно уволиться, если начальник его не отпустит.

Натали он нашел на бульваре возле банка. Девушка сидела на скамейке в тени каштана.

— Имя Арона Симановича вам что-нибудь говорит? — спросила она, когда Энтони, пересилив робость, подошел к скамейке.

И только после того как он кивнул — именно Симанович давал ему рекомендацию для перехода в следующий градус со всеми обязательными клятвами верности и беспрекословного подчинения — протянула письмо.

— Тогда читайте.

Он читал и не верил написанному. «Братья» из «Астреи» намеревались провернуть грандиозную финансовую аферу. Для меня, знакомого с деятельностью «вольных каменщиков», а вернее «вольных прохиндеев» еще в России, ничего удивительного в этом не было. И здесь, во Франции, они остались верны себе, их деятельность представляла собой бесконечную прохиндиаду и стремление достать денег для себя. Однако для юного Антона Карсавина сей факт стал неприятным откровением.

В письме обсуждались детали денежной аферы. Под предлогом возведения на престол Кирилла Владимировича, который только что провозгласил себя Императором Всероссийским Кириллом I, повсюду собирались грандиозные средства «на нужды императора». Хранились эти средства в банке, где работал Энтони (по всей видимости, устроенный туда специально в преддверии аферы), и именно их в самые ближайшие дни и собирались похитить мошенники.

— Откуда у вас письмо? Может, это подделка? — с сомнением спросил он, закончив чтение.

Натали покачала головой.

— Нет, не подделка. Письмо выронила княгиня Эристова в салоне «Ланвен». На конверте не было адреса, только какой-то странный символ — видимо, они не пользовались почтой — и я открыла его. Это ее почерк, я сравнила почерк всех клиенток, кто посещал в тот вечер бутик. К тому же на следующий день она спрашивала, не находил ли кто конверт.

— И что теперь?

— Мне нужны деньги, я собираюсь продать ей письмо, — сказала девушка. — Как только она заплатит, сразу же оплачу обучение моей сестры и уеду в Америку. Там они меня не достанут.

— Это ведь может быть опасным! — воскликнул Энтони.

Эти же слова пришли мне на ум, когда я слушал рассказ молодого человека. Но оказалась, что Натали предусмотрела некие меры предосторожности, которые, впрочем, ей не помогли.

О смерти Баженовой Корсо узнал из газет и преисполнился еще большей уверенностью воспрепятствовать мошенникам. В тот же день на вечернем банкете за очередным ритуалом чувственный голос поведал ему о том, что он должен сделать завтра.

На следующий день в банк к Энтони заявился Симанович и попросил внести наличные на счета нового «императора». Сумма была очень большой, даже огромной, но деньги оказались фальшивыми. Настоящие, по-видимому, были украдены. Расчет делался на то, что, увидев «брата», Корсо не станет проверять купюры. А если и обнаружит подлог, то все равно зачислит деньги — он же давал клятву выполнять любые приказы «братьев» более высокого градуса…

Однако Энтони не только не принял деньги, но и поднял шум. Он понимал, что эту выходку ему не простят, и уже сам хотел покинуть ложу, но никак не думал, что его попросту убьют. Иначе он бы не пришел на заседание.

На этот раз зал на третьем этаже особняка на рю де Иветт был оформлен совсем иначе, чем обычно. Стены обтянули черной материей с изображениями черепа с костями и капающих из пустых глазниц слез, восковые свечи в высоких подсвечниках, установленные вокруг пустого гроба, лишь слегка разгоняли мрак. Фигуры «братьев», выстроившихся вокруг гроба в круг, прятались за свободными черными одеяниями, а их лица скрывались за масками. Среди них были и женщины.

Председатель осведомился у Наблюдателя, закрыты ли двери, и судилище началось. Энтони заставили полностью раздеться, единственной его одеждой теперь служил ритуальный запон — фартук вольного каменщина, украшенный масонскими символами. Ему набросили на шею веревку и повели в храм. Председатель задал вопрос, зачем он стал масоном. Не затем ли, чтобы, узнав их тайны, предать их? Ему показали гроб и рассказали историю предательства, случившегося в древние времена. Затем все, как один, проголосовали за его исключение.

Его заставили подойти к гробу, и с каждым шагом один из братьев наносил ему в спину символический удар ножом. Однако последний удар — в тот момент он уже переступил порог зала — был нанесен не бутафорским, а настоящим кинжалом. Корсо упал, истекая кровью.

Далее сознание то возвращалось, то покидало молодого человека. Иногда ему казалось, что сквозь пелену, застилающую разум, он слышит голоса. Огромных трудов ему стоило не застонать, потому что иначе его бы его добили.

— Он жив? — коротко спросил женский голос. Тот, который еще недавно нашептывал ему о любви, теперь звучал зло и раздраженно.

— Вроде нет, — прозвучал голос Симановича.

— Вроде?! Что ты наделал, идиот!

Корсо осторожно повернул голову. Рядом с ним стояли Симанович и… Так вот как выглядит та, которую он боготворил! Острый подбородок, узкие губы с ярко-красной помадой, длинные темные брови, почти сходящиеся у переносицы, от чего лицо кажется хмурым и злым. А, может, она такой была всегда.

— Идиот!

— Он мог выдать меня полиции, — оправдывался Симанович.

— Если тебя еще не взяли, значит, он ничего не успел рассказать. Но зато теперь его смерть могут связать с ложей!

— Виноват, ваше высочество.

— Ладно. Что сделано, то сделано, — наконец смягчилась княгиня. — Рядом крутится бывший сыскарь из Петрограда. Вот пусть он и поведет французское следствие по ложному пути. Бери труп и неси на улицу.

Симанович положил тело посередине проезжей части, а княгиня нагнулась и что-то быстро начертила на асфальте. В неверном свете ночных фонарей Корсо не видел, что это был за символ, но я не нуждался в пояснениях. Симанович с княгиней ушли. Энтони постарался подняться, ноги его не держали. Рю де Иветт была абсолютно безлюдной, и его слабый голос, снизившийся до шепота, потерялся в ночи.

Выслушав рассказ молодого человека, Дальбан сразу же дал распоряжение удвоить бдительность во всех банках, он не исключал еще одной попытки, и я был с ним согласен. Забегая вперед, скажу, что Симановича взяли через два дня, когда он вновь пытался положить на счет фальшивые деньги. Симановича осудили за мошенничество, дело было достаточно громким, о нем много писали газеты. Но вернемся к Антону Карсавину. Утомившись долгим рассказом, он впал в забытье, а я задумался.

Значит, узкое, злое лицо, острый подбородок, черные брови вразлет. Такое лицо я видел совсем недавно в «Ланвене» — княгиня Эристова. Ее расчет был правильным. Если бы не исповедь Корсо, я бы сейчас искал в его окружении того, кому была выгодна его смерть, что, собственно, я и делал последние два дня. И не находил бы того, кто желал ему зла. Я надеялся, что Дальбан задержит княгиню, но он с сожалением покачал головой.

— У полиции на нее ничего нет, ни единого доказательства причастности. Особа она видная, имеющая покровителей среди влиятельных граждан Франции, ничего кроме лишних проблем для себя мы из этого задержания мы не получим.

— А как же слова Энтони? — с вызовом спросил я.

— Это только слова. Мы ведь даже не вели протокол.

Он с раздражением впечатал кулак в стену.

— Эх, если бы можно было устроить очную ставку…

Я понимал его чувства — Антон был без сознания. Ему стало хуже, и врачи уже не обнадеживали.

— Тогда задержите Симановича! — воскликнул я. — Надавите на него, чтобы признался.

Но Дальбан вновь покачал головой:

— Только после того, как он совершит преступление. Если Корсо вдруг умрет, у меня не останется ничего. Нас подымут на смех.

Вот что мне совершенно не нравилось во французской полиции, так это их страх совершить ошибку. Если мы в Петербурге считали, что лучше ошибиться, чем сидеть сложа руки, то здесь полагали иначе: если боишься выглядеть глупо или вызвать недовольство начальства, не делай ничего. Я понимал, что действовать мне придется самому.

Прежде всего, я задумался о письме. Что такого могла придумать Натали? Она выскочила в вечернем платье прямо с показа — наверняка для того, чтобы передать письмо и получить деньги. Но вряд ли все было так просто. Если она просто хотела отдать письмо, то в чем состояла ее придумка, о которой говорил Карсавин? И если письмо было передано, зачем тогда перевернули дом Баженовых? Я пришел к выводу, что Натали не отдала письмо. Возможно, девушка положила в конверт страницы, переписанные своей рукой, а настоящие спрятала.

Надо было искать письмо. Более того, я был уверен, что его будут искать и люди княгини. Разговор с Катериной, сестрой Натали, ничего не дал, да и люди княгини уже перерыли весь дом. Значит, письмо находилось в другом месте. Сначала я думал, что Натали отдала его Карсавину, но спросить у него не представлялось возможным — молодой человек был в забытьи. Вместе с его тетей мы перерыли весь дом — ничего. Я вновь отправился в «Ланвен» поговорить с подругами Натали, но они ничего не знали. И тогда мне вспомнилось, что о письме упоминал фотограф, месье Филипп. Мне пришлось проявить все свое красноречие, взывать к его чувствам, убеждая отдать мне письмо, но он божился, что Натали не отдавала ему на хранение никаких бумаг. И тогда мне пришла в голову мысль: а не могла ли Баженова просто спрятать письмо у него? Вместе с Филиппом мы обыскали каждый уголок его порядком захламленного жилища. Конверт нашелся в початой пачке с фотобумагой. А на следующей день произошло еще одно приятное событие: взяли Симановича, который вновь попытался положить в банк фальшивые деньги. Правда, уже в другой банк, но полиция Парижа была начеку. Однако, к сожалению, Симанович взял вину на себя, предпочтя не упоминать о княгине.

Теперь у Дальбана появился повод побеседовать с княгиней, но я вызвался сделать это вместо него.

Для встречи с Эристовой мы с Мишелем выбрали «Ланвен», там он, оставаясь невидимым за ширмой, мог слышать наш разговор. Затем посыльный отправился к княгине с извинениями — портниха, дескать, что-то напутала — и просьбой срочно прибыть на примерку, если она хочет вовремя получить платье.

Княгиня прибыла через час. С порога устроила разнос портнихе. Я слушал ее резкую, раздраженную отповедь и недоумевал, о каком чувственном и нежном голосе говорил Карсавин. А еще меня не оставляло ощущение, что этот голос, правда, гораздо более спокойный, даже отрешенный, я уже слышал.

Эристова вошла в комнату и остановилась, увидев меня. Я поклонился и сразу перешел к делу.

— Последние события настолько взбудоражили умы, что придется говорить начистоту, — начал я.

Коротко, без лишних подробностей я рассказал о своей уверенности в том, что считаю ее создателем цепочки преступлений по типу тех, что происходили в 1916 году в Петрограде. Натали Баженова завладела компрометирующим письмом, и княгиня организовала ее убийство руками Д., сама при этом оставаясь в стороне. Затем цепочка вступила а действие — некто выполнил заказ Д. и устранил американку. А затем произошло незапланированное событие — Симанович убил Энтони Корсо. Это убийство не входило в цепочку, но вы обставили его так, чтобы запутать следствие. О том, что Карсавин жив, я упоминать не стал.

Эристова спокойно выслушала меня и усмехнулась:

— Это всего лишь слова. У вас нет доказательств.

— Признания Симановича разве не могут служит таковыми?

Тонкая черная бровь слегка приподнялась.

— Не думаю, что он признался в убийстве. А если он замешан в каких-либо финансовых аферах, то это только его гешефт. Если он получит за свои махинации по заслугам, всем будет только лучше.

— Но в письме вы писали совсем другое, — возразил я. — Там вы выступали инициатором того самого «гешефта» и проявили совсем другие намерения.

— Даже если бы вы обладали этим письмом, оно ничего не докажет.

Княгиня выглядела спокойной, словно гранитный истукан с Университетской набережной, она совсем не боялась меня. И тогда мне пришла в голову мысль рассердить ее. Еще ни одна женщина не осталась равнодушной, когда разговор заходил об измене мужа.

— Да, конечно, все это было игрой, — покивал я. — Ни за что не поверю, что вы ввяжетесь в аферу из-за каких-то жалких нескольких тысяч франков. Все это было предлогом, а истинный мотив — ваш супруг, князь Эристов. Он оказывал знаки внимания Натали и, возможно, собирался уехать с ней в Америку. Вы чувствовали его охлаждение, отсюда и флирт с юным Энтони Корсо. Вы желали возвыситься в своих глазах, доказать себе, что еще привлекательны, что способны взволновать мужское сердце.

Она залилась краской гнева.

— Это ложь!

— Что именно? А, может, вы влюбились в юного Антошу, а он отверг вас, предпочтя более молодую и привлекательную Натали? Вот вам и мотив для второго убийства. Женщина, обманутая дважды, не только жалка, но и страшна в своей мести.

— Ложь! Все ложь! Мой муж не мог увлечься этой девчонкой!

Я пожал плечами.

— А я думаю, что именно это он и сделал. Натали была очень красива и юна. В отличие от вас.

— Мальчишка не значил для меня ничего! Он был лишь инструментом для достижения целей.

— И какая же ваша цель? Вы хотите сказать, что всерьез рассматривали восстановление монархии в России во главе с Кириллом Владимировичем? — деланно удивился я. — Вы меня разочаровываете. Уж кому, как не вам, знать, что России под его руководством грозит полный крах. Уж лучше большевики, чем он.

На лице княгини отразилось презрение.

— Очередной вздор! — крикнула она.

Я ожидал всплеска негодования, но к Эристовой вдруг вернулось самообладание.

— Я поняла — вы хотите разозлить меня, выставив ревнивой дурой с политическими амбициями. Ревность давно в прошлом, как и политические интриги, они остались в Петрограде шестнадцатого года. Изменить ход истории невозможно, даже убийство Распутина не спасло Россию. И мало кто из людей может изменить свою судьбу. Восемь лет назад вы узнали, что с вами случится в будущем, вам это помогло?

И тут я вспомнил, где уже однажды слышал этот голос, столь же уверенный и спокойный. Гадалка! Которая предсказала мою судьбу и судьбу моих близких. Наверное, на моем лице отразилась буря чувств, потому что Эристова вдруг усмехнулась, раскрыла ридикюль и достала колоду таро.

— Хотите знать, что станет дальше с вами, Россией, миром?

Против моей воли, моя голова дернулась в знак согласия. Княгиня высокомерно улыбнулась.

— Подождите, ответьте сначала, зачем вы начали эту игру? — взмолился я. — Здесь, в Париже, вы не хотели, чтобы компрометирующее вас письмо попало в чужие руки, не хотели расставаться с крадеными деньгами, но какова причина той, петроградской, цепочки? Зачем все это?

Княгиня вдруг застыла лицом. Ее взор потух и словно ушел внутрь.

— Игры с чужими судьбами — дело, гораздо более пьянящее, чем любое другое, — прошептала она. — Потому что я могла это сделать. Потому что можно всё, но не всем.

Следующие листы были вырваны из дневника, из корешка торчали лишь неровные края обрывков. Артём аж выругался от досады. Нельзя же так, на самом интересном месте! Получается, он так и не узнает, что стало с княгиней, остался ли жив Антон Карсавин, как сложилась дальнейшая судьба автора записок. Хотя, почему не узнает? Он все же историк…

На всякий случай Артём перелистнул чистую страницу и увидел приписку автора, сделанную гораздо позже. Почерк изменился, строки стали менее ровными, нажим ослаб.

«После некоторых размышлений, я решил уничтожить страницы, на которых пересказал пророчества княгини, — писал Петр Маркелович. — Знание будущего бесполезно для людей. Оставлю лишь следующие её слова: „Подобные цепочки убийств непременно повторятся в будущем. Там, где они и начались, в Петербурге“».

В Петербурге стояло раннее утро. Длинная тень от Александровской колонны наискось перечеркивала Дворцовую площадь, указывая на Адмиралтейство. Площадь выглядела непривычно безлюдной, лишь два гида нарезали круги возле колонны — собирали своих туристов на ранние экскурсии. Артём ждал группу у арки Главного штаба — сегодня он на удивление пришел первым, обычно кто-то из экскурсантов уже был на месте.

Любимую футболку с Картманом пришлось выбросить — кровь так и не отстиралась. Сейчас на нем была белая футболка с отпечатком ботинка на спине и надписью «Турист — тоже человек» спереди. Хотя ему всегда нравилась одежда с забавными рисунками, но главным здесь было удобство туристов — они должны были легко находить Артёма.

Сзади в ногу ткнулось что-то мягкое.

Рыжий кот, подрагивая хвостом, выписывал круги вокруг кроссовок Артёма. Выгнув спину, потерся о джинсы, позволил себя погладить и почесать шею.

— Привет, Эрмитажный, — сказал он коту. — Нагулялся за ночь? Теперь домой?

Кот дернул хвостом и вразвалочку, по-хозяйски направился через площадь в подвал.

Наконец начали подходить туристы — молодая пара из Лиона и трое студентов из Квебека. Артём повел их через площадь к Певческому мосту. Экскурсию, посвященную поэтам и писателям девятнадцатого века, он начинал именно с этого места. Прежде всего, попросил обратить внимание на дом княгини Волконской — желтое трехэтажное здание на другой стороне Мойки. На первом этаже дома, в квартире из одиннадцати комнат, жила семья Пушкина — великого русского поэта, о котором знали даже студенты Квебека. Сразу закивали, услышав знакомую фамилию. В этой же квартире спустя четыре месяца поэт, смертельно раненный на дуэли Дантесом, скончался. В соседнем здании, доме адмирала Пущина, проходили тайные встречи руководителей «Северного общества».

Однако пара из Лиона во все глаза смотрела совсем в другую сторону — на серое, четырехэтажное с надписью «Кемпински» на фасаде.

— Этот тот самый отель, где недавно убили французского бизнесмена? — спросил француз.

— Да, но тема сегодняшней экскурсии посвящена девятнадцатому веку Петербурга. Итак…

— А правда, что во всем виновата его жена? Она была русской, да? — не отрывая взгляд от отеля, затараторила девушка. — У нас в газетах писали, что она была связана с криминалом. Она воровала картины, да?

— Нет, она ничего не крала.

— А я читал интервью с журналистом, бывшем полицейском с набережной Орфевр, — вклинился в разговор один из канадцев, — он говорил, что там была какая-то любовная история.

— Так любовь или деньги? Артём, ну расскажите же!

Пять пар глаз смотрели на него

— Ладно, — сдался Артём. — Три месяца назад в Петербург приезжает французский бизнесмен де Вержи, останавливается в «Кемпински», гуляет по городу, посещает Эрмитаж, встречается со своим другом консулом, а на следующий день горничная отеля находит его мертвым на полу в номере. Хотя…

Артём задумался.

— Нет, начинать нужно не отсюда, а на сто лет раньше. В 1916 году в кабинет заместителя начальника сыскной полиции Петрограда ворвалась заплаканная девица…

Пьянство погубило людей больше, чем меч (лат.).