Ни одна водородная бомба не властна укротить океан вечного. Ни одному вето не под стать поработить свободу, рождённого небом. И только раб, повиновением, отринув заботу вселенскую – ступает прочь, навстречу чудесам его ограниченных к созерцанию фантазий.1

Сошлись раз зайцы и стали плакаться на свою жизнь. «И от людей, и от собак, и от орлов, и от прочих зверей погибаем. Уж лучше раз умереть, чем в страхе жить и мучиться. Давайте утопимся!»

И поскакали зайцы на озеро топиться. Лягушки услыхали зайцев и забултыхали в воду. Один заяц и говорит: «Стойте, ребята! Подождём топиться; вот лягушачье житье, видно, ещё хуже нашего: они и нас боятся».

Способность зайца к изложению мыслей, вероятно дарованная с рождения «как данность» – была явно не на руку. Ибо сеял хаос, питая страх перед грядущим. Ибо даже смерть, – прежде инстинктивное, ничего общего с кончиной физической не имевшее.10 Питать страх, сожаление и сомнение к грядущему или предшествующему периоду, – значит добровольно вступить «в безвозмездный союз рабства», без права голоса, ввиду утраты власти над своим11, прежне подавленным эмоцией, нисходящей прямиком из бездны неведения.12

Хотя, возможно, я слегка преувеличил, и Л.Н. Толстой особо не уделял этому внимание, но всё же – жизни мысль, и ей всевластное почтение.

В целом, если Л.Н. Толстой хотел донести ту аналогию, но более простым языком, – то именно таким образом тонкая грань пересекала человеколюбие и обособленное, априори невозможное к постиганию умом, будучи витавшего или «питавшегося» неведением. Речь по-прежнему о прозрении и мудрости. Ибо человек способен, а заяц, увы. Гением не быть – мудрость его миновала.

Соответственно эмоции, провоцирующие ум к созиданию неконтролируемого хаоса – укротить он не в состоянии, следовательно – являлся неразумным, при всей вероятной «компетентности» среди общества, его окружавшего.

А топится лягушка не потому, что испугалась зайца (на это есть как минимум одна очевидная причина, поиск чьей я оставляю за Вами), а потому что её бытие, и видение сложено образом иным, в отличии от зайца. Но прежде испито такой же неистинностью, аккурат всему остальному из миру фауны, вследствие приемлемого-устраивающего для дальнейшего беспросветного существования в ареале её обитания. Лягушка не умеет в сказке говорить – это признак низшего в иерархии возможного разумного. Но среди зайца, скажем так, что весьма противоречиво к предшествующему прению, – она была более «высокого» ранга, при всей низости со стороны прежнего догматичного.17 Ибо о мудрости ничего не знала, но ушла молча, что характерно миру её пронявшего. Выполняя роль, отведённую для самозащиты, она сделала что и должна, в отличии от зайца, чей был склонен к разговору, а значит и обдумыванию вещей, в т.ч. логическому, а значит и конструктивному, оценочному к сути и причине их появления. Ибо любое явление, подчеркну – прежде видится каждым по-разному. Это и делает его уникальным, при должном понимании, что любое проекционное, «возбуждающееся» в нутре наблюдателя – его слабое место.

И если заяц, будучи «разумным» (исходя из исходного текста утверждать обратное неразумно), пошёл «ликвидироваться», то лягушка служила форм-фактором; а именно обстоятельством, демонстрирующим «разумному» не прибегать к форме «неразумной» (лягушке). Посредством одного обстоятельства формируется второе, что отдалённо иллюстрирует тот процесс метаморфоза, затронутый в начале. Если «капнуть» ещё глубже, то здесь и завуалированный позыв о метафоричном добре и зле: чёрного, белого, и нечто однородного, прежде разделённого на две части, аккурат человеку и его мыслям.

Я, не скрывая, утверждаю, что мир ума – абсурден, но ещё более, несоизмеримы к абсурду – безумцы. И каждый утверждает своё, выдавая за эталонное. Но прошу отметить, что я ко всему прочему изначально поэт, а затем публицист. Поэтому чувственную, глубинную, первичную суть вдохновения научился слышать, слушая буквально издали.

Люди привыкли вырывать из контекста им близкое: «проекцию-повествование их нынешнего бытия» для самоутверждения И выдавая за сумасшествие – почему-то считают таковым меня! Позабыв о том, что за всем этим стоит громада созидательных смыслов, прежде предавшаяся четверостишию универсального трактата, вследствие моего первичного видения на мир от раннего постоянства к наблюдению, скреплённого несоизмеримым желанием понять причину того или иного явления, протекающего за границей возможного понимания и здравого смысла. А они что? С рождения мнят, чем заниматься дальше, спеша куда, вновь в никуда?

Посему в каждом видении – исключительное своё.

Но детскую сказку вероятным образом можно было трактовать иначе, не путём упоминания топления, как причины возможного лишения23 проблем в склонном к депрессии возрасте, особенно отроческом периоде. Ибо дама, чей неосознанный интерес спровоцировал мой злокозненный восторг, являлась кровным представителем подрастающего, не перешагнувшего порог декады исчисления: научившегося едва ли писать, не то, чтобы понимать какие-то сложные вещи. Посему слово, зародившееся в её голове, истончаясь, метаморфизируясь, переросло путём цепной реакции в нечто иное, Вами ныне читаемое.

Родитель в состоянии, в отличии от ребёнка, проняв, – объяснить своему чаду о возможностях, ничем неограниченного потенциального экспансивного взгляда ко всему виденному.29 Вселенные в простых вещах. Миры в её крупицах. Это значит возможность к созиданию свободы не ограничивается волей случая…, а путём внутреннего (вдохновенного, отрадного) привольно источается наружу. Безрассудство ребёнка, источаемое, как нечто неприемлемое, – волеизъявление избыточного, чего у тебя нет. Он не умеет контролировать, он «слаб», но обладает гораздо сокрушительным, нежели ты, о невежа, считавши-видевший иначе. Так научи его! А коль не мог – дай волю случаю сыскать его предназначение! Не забивав его отрад, своим умом, да наставлением! Ты несведущ, о чём же речь?

Непрестанное развитие никогда не закончится, а лишь перейдёт в иную форму взаимодействия человека с обществом. Тавтологичное никогда не исчерпается,33 как и потенциальная к развитию сила. Ибо есть постижимое, а есть идущее за: пока неведомое, но всё же грядущим не зря прозванное. Каждый выполняет свою неотъемлемую роль в формировании будущего, ибо нынешнее сформировано предшествующим. И если текущее положение дел вызывает сомнение о некомпетентности сего высказывания, то Вы наверняка заяц, наделённый чем-то «не поделом».

Фактический результат здесь и сейчас не подразумевает прения о прошлом. Каждый ответит за каждое «поделом» или не совсем приобретённое сполна.

Однажды вы поймёте, что век свободы пепелив сквозь неосознанный восторг, ступая прежде в никуда, – что всё нажитое непосильным трудом, – возможно не то, что искали, при всём многообразии форм, сопутствующих благоприятному. Ибо исключительно БОГ36, постигаемый сквозь невыносимо удручающее обстоятельство, нисходящее прямиком из бедны неведения, возможет воскресив, заставить воспрянуть Ваш дух, живущий в теле, именуемый свободой. Но так как это разрушит всю картину мироздания, держащуюся на догме «идиотизма от лукавого», то вы так и останетесь наедине со своим не всесокрушающим на пути молчании…

БЫТЬ. Том 4. [4:37]

Потому как созидательный процесс её «интереса» был спровоцирован публикой с последующим прением в адрес её высокопочтенной красоты. Ну никто не откажет милой даме в дискусе, даже о том, чего совсем не понимал.

То есть мировоззрение, отличием «превосходящее» от устоявшегося-обыденного.

В каждом устоявшемся или не очень мировоззрении – есть грань, не порицающая разумность, стоящую выше возможного понимания – БОГ; или иной другой конгениальный, именуемый Вселенной, Вечностью, Природой, Бытием, Обстоятельством, Смыслом и т.д.

Это как раз то, что я называю безмятежной верой в нечто, но не умом, а чувством; как принятия себя младенцем в руках разумом непостижимого ныне, но не в последствии; чей станет впредь неотъемлемой частью одного целого Вечного дня, не заканчивающегося более никогда.

…Ибо читал сначала не ты. Не ты истинный. Однажды ты поймёшь. Не сейчас. Но когда-нибудь, «воспрянув» проймёшь сказанное никем неизвестным тогда, но не ныне. Когда каждому, поди даже самому далёкому от понимания столь сложного, как некогда мне, – будет дело исключительно до себя и своего развития, – поиска смысла «вечной жизни» не на стороне, а самом себе.

Осмысленное – «страшней».

Даже всего человечества.

Если «приземлённо» – неколебимой жизнерадостностью.

В более высоком уровне понимания, ничего общего с нынешним мировоззрением человечества. Смерть – не плохо, и не хорошо. Смерть – никак; особенно, если в течение жизни – никто.

Первичным чувством, позволяющим двигаться верным путём.

Любая эмоция метафорично витает в чём-то близком к пониманию субстанциональном: эмоция радости – чём-то тёплом, грусти – холодном; злобы – горячем, раскалённом; агрессии – бушующем; и т.д. Посему бездной неведения и зовётся, что утопая в какой-либо из – вступить «в безвозмездный союз рабства» непрестанного, тобою не понимаемого явления. Истинная свобода – финальное – неколебимое – океан. Тонуть и стать – разные понятия.

Советую перечитать этот абзац много-много раз, пока не дойдёт «озарением» первичная суть слога.

Как могло показаться ныне, но не впоследствии.

Стоит отметить, что сказанное не от ума, – прежде заверено Высшим штампом, но не мира, склонного к думе иной, ввиду некомпетентности в отношении мною произносимого. В одном мире, при всём многообразии форм – может быть тысячи взглядов; но то не значит, что каждый является миром. В основном тысячи-тысяч принадлежат одному – несведущему. Сведущий же – уникален, и тот кто считает, что он в нём, знай – у тебя всё впереди.

Как и истинный смысл заключён далеко не в «безмятежном бодрствовании», ограниченном рамками нынешнего кругозора, проецировавшего от мысли устраивающее в полной мере некое видение; а иным, не конгениальным нынешнему мышлению и возможному представлению о вполне устраивающем в перспективе грядущего.

Мир иного взгляда – доносит языком универсального следствия; дабы каждый мог однажды, вернувшись, узреть нечто скрытое, но не скрываемое, его давно поджидающее для перехода на новый, более «мудрый» этап на пути к осознанному непрестанному турне в бесконечной юдоли отрадного света.

Что такое чувство от эмоции, и как ты борешься с этим каждый день – объяснять ни к чему.

Догмат – сказание.

Каждый человек подобен гос-ву с собственными устоями, законами, мировоззрением и порядком исполнения долговых обязательств перед иными, его населявшими «гражданами», именуемыми «мыслями». Вам лучше не связываться со мной, потому как понять что-то конкретное будет сложно, ввиду вечно-фигурального образа донесения сути. Чью, заверю, никак иначе не донести.

Чьему посвящён 8 том сочинения «Быть».

Но иных вопросах его внутреннее более компетентно, чем моё.

Потому советую тебе практиковать получасовое писание рукой противоположной к обыденному. Выполняя данную тренировку на протяжении года – ты начнёшь понимать многие вещи. Которым сейчас задавал, думая о другом, вопрос – зачем мне это нужно.

Это – поверь, нужно. Весь ответ в мозге. И двусторонней, неразрывной связи полушарий. Поверь.

Не переживай. Если читал – перечитал ведь ещё?

Лишиться ведь проще, чем разрешить. Да?

Ребёнок

Это прежде заметка тебе, родитель: уверенность и грядущее, перспективное, ещё не созревшего чада, – полностью на твоих плечах. Ибо потом, когда он переступит «порог не возврата», – не рассудить, чья в том вина, и от чего твоё кровное столь неудачно вышло замуж, иль «прогорело», канув в долговых обязательствах.

Сам поймёшь кого?

Ты всё верно понял.

Ибо день – река, и плыть по её устью, или тонуть, бившись о скалы, – выбор твой, и более ничей.

Если он конечно же компетентен в этом вопросе.

Это лучшее, что могло случиться «спонтанно». Врождённая гармоничность, отрадой испитая, – значит оказаться в нужное время в том же месте; куда обременительней, вернув «потерянное», – научить ребёнка пользоваться тем, что по праву его; но в виду непредвиденных обстоятельств – почему-то его миновало. Видимо «поделом».

Ребёнок мог родиться замкнутым, или вовсе слабого физического здоровья. Душевно больным, неполноценным. Каким угодно. Дело случая, или определённой закономерности – мною, «для себя», выявлено. Но указывать на твои ошибки прежде бурной молодости, вследствие нынешнего удручающего для ребёнка, – я не стану.

Несведущий мир Ваш, потому как вы ничего не зная о свободе – пытались лишить её другого.

«…Изнемогая дотла, превозмогая над смыслами, – источать собой незыблемый обыденному свет…, лишая себя последнего, во имя дитя и его отрады детского несоизмеримо-благодатного чувства, зарождающего грядущий несведущий день…»

То есть ты пришёл к ней исходя из предшествующего, удручающего опыта апостериорного; скомпрометированным не раз оказавшись, но всё же не озлобившись, диктатуры не виня, – провидел во всём случившимся волю иного замысла: более мудрого, тобой непостижимого, но как минимум не оскверняемого, прежде не градируемого на плюс или минус.

Тогда ты так и ничего не понял, – если черное-белое для тебя по-прежнему существует.

Раз за разом одно и тоже нисходит, чтобы ты наконец понял к чему это все ведёт… Но видимо тавтологичным ты считаешь лишь что-то относящееся к слову и не более, так?

Слава, должность, положение в обществе, физический объект и т.д.

Ты никогда не поймёшь исконного смысла всех обрядов, ритуалов, и прочего, лежавшего вне понимания, тобою возбраняемого, но лишь от взгляда, устоявшейся тленной обыденности. Речь не о чём-то сатанически действительно плохом; а о некоторых вещах, которые отдельно взятый индивид мог делать во имя того, кого пока не видит, но осязает, понимая, что всё не зря. Такой как ты – увидит в нём пациента, такой как он в тебе – никого. Ибо прежде ты уже был никем, ибо жил в пустоте, будучи пустым, пространство занимая своей бессмысленной субстанциональной тёмной энергетической массой в обличии пушистого, праведного религиозного «законопослушного» – ни-че-го.

Абракадабра! – спасибо.

Он есть любовь, но он не свобода. Ибо о свободе тебе пока ничего не известно. Он – понимание ко всей системе мироздания, он везде; всегда; всюду. Невежа – он, и добродетель – тоже от него. Он и зло он и добро. Он порядок и хаос. Он радость, он и гнев. Он всё и сразу.

Основная причина в том, что ты этого не понимаешь. Вся злость, и радость, и любая другая эмоция – от «слабого», доминирующего над умом сознанием. Или просто ума, склонного к провокации внешней. Ты мог быть умным, – но не уметь контролировать (на начальных этапах) свои эмоции, сводя на нет всю сущность процесса познания себя. Ум контролирует твои чувства, которые окрашивают все обстоятельства в тот или иной оттенок.

Ответ в уме – и умении не видеть всё через его «иллюзорную» действительность. Ум подобен светофильтру. Ты никогда не узришь истинный оттенок, ежели за цветопередачу отвечает неконтролируемый тебе орган. При всей твоей сдержанности и компетентности в обществе – ты заложник ума. Ибо оставшись наедине с самим собой – необузданный поток мысленного – твой господин. А ты его раб. Рабы – ты уже где-то это слышал?

Остановить ум, т.е. мысли – победить себя; превозмочь над своим бренным, дав волю чувственной, истинной сущности, именуемой духом, живущим в тебе. Но цена свободы высока. И возможно на это потребуются долгие, небдительные, рассеянные года-десятилетия одиночества. Ибо суть познаётся в отрешении, в единстве с собой. Не уверен, что тебе захочется; посему слушай всегда, что говорит сердце. Это тогда, когда чувство внутреннее хочет что-то сделать иначе, в отличии от ума. Это когда поругался – умом ты вечно будешь прав, но в сути сердцу надобно иное. Мира. Прощения. Понимания. Отсутствие озлобленности. Ибо, озлобившись, ты злишься прежде на того, кто есть во всём этом всегда. Бога.

Да он непостижим уму человеческому, обыденному, никогда к этому не стремившемуся, или слышавшему путём догматичного «от лукавого», пропагандирующего свои интересы, – но это не значит, что его нет; и что его сущность не склонна к познанию. На всё есть ответ. Только не у каждого с рождения есть тот самый вопрос.

А теперь задумайся о том, кто с тобой говорит, и почему ты его слушаешь.