Megan Rosenbloom

Dark Archives: A Librarian’s Investigation into the Science and History of Books Bound in Human Skin

Выводы научного исследования под названием «Проект „Антроподермическая книга“» (Anthropodermic Book Project) в настоящее время нельзя найти в открытом доступе, поэтому, где это возможно, я привожу наши в том виде, в каком они были опубликованы – например, в средствах массовой информации или библиотечном каталоге. В тех случаях, когда результаты массового дактилоскопирования пептидов не были обнародованы в других местах, любые выводы, которыми я делюсь в этой книге, были одобрены соответствующими организациями.

В свой труд я включила всего одно изображение книги в антроподермическом переплете, подлинность которой подтверждена, – экземпляр «Танца смерти» Ганса Гольбейна 1898 года из библиотеки Джона Хэя Брауновского университета. Я решила поделиться этим снимком, потому что считаю ее самой красивой из всех подобных книг и наиболее искусно переплетенной.

В отличие от «Некрономикона»[1] или манускрипта с заклинаниями в фильме Disney 1993 года «Фокус-покус», настоящие книги из человеческой кожи обычно не сразу можно заметить: они не имеют характерного омерзительного вида. Они не сильно отличаются от любых других антикварных томов, которые можно легко найти на полке. Вероятно, некоторые из них спокойно стоят на библиотечных стеллажах, прячась от посторонних глаз. Даже если бы вы держали в руках такую книгу прямо сейчас, то, вероятно, не смогли бы это определить наверняка.

Медные, деревянные и стеклянные витрины делали главный выставочный зал Музея Мюттера теплым и уютным – и достаточно странно, учитывая, что это была комната, полная трупов. Шел 2008 год, я училась в библиотечной школе и работала в медицинском издательстве. Часто после долгой смены в соседнем музее Розенбаха я прогуливалась по этой всемирно известной коллекции медицинских странностей. Каждый раз я замечала что-то новое или видела знакомый экземпляр с необычной стороны. В один день я могла задержаться возле печени Чанга и Энга Банкеров – они были первыми сиамскими близнецами; в другой раз любовалась человеческой толстой кишкой, которая была длиннее моей машины. Это был Музей медицинской истории Мюттера в Филадельфии – место, которое порождает смесь нетерпеливого восхищения и спокойного созерцания смертности.

На втором этаже стояла неприметная стеклянная витрина с книгами в кожаных переплетах. Будучи ученицей библиотечной школы, влюбленной в редкие издания, я чувствовала себя достаточно странно, смотря на их обложки. Когда я заметила подпись на витринах, то ахнула и огляделась, словно ища какого-нибудь прохожего, который подтвердил бы то, что там было написано. Текст на табличке гласил, что эти книги – и сопровождающий их бумажник – были сделаны из человеческой кожи.

Дальнейшее потрясло меня еще сильнее: врачи когда-то делали эти книги из кожи, чтобы добавить их в свои роскошные частные коллекции. Был один врач, Джозеф Лейди, чей личный экземпляр его собственной книги «Элементарный трактат о человеческой анатомии» (An Elementary Treatise on Human Anatomy) был переплетен в кожу пациента – солдата, участвовавшего в Гражданской войне. В письме, которое сопровождало пожертвование книги в музей, потомки медика называли ее «самым дорогим достоянием».

Я могла представить себе серийного убийцу, делающего предметы из человеческих останков и хранящего их в качестве трофеев. Но врач? Было ли время, когда подобные практики считались нормой и медики могли делать такое с телами пациентов? Большинство людей сегодня предположили бы, что, если врач сделал что-то настолько отвратительное, это должно было произойти во времена нацизма. Но, как я узнала позже, неизвестно ни одной книги в переплете из человеческой кожи того периода. В отличие от других останков, выставленных в музее Мюттера, эти закрытые фолианты не могли научить студентов-медиков редким заболеваниям или состояниям, с которыми они никогда не смогут столкнуться у постели пациента. Кожа мертвеца стала побочным продуктом процесса вскрытия, как кусок кожи животного после забоя, взятый исключительно для того, чтобы сделать книги врача более редкими и ценными. Эта практика называется «антроподермическая библиопегия»: сочетание греческих слов «человек» (anthropos), «кожа» (derma), «книга» (biblion) и «скрепление» (pegia).

Последствия всего этого я смогла представить, только когда попыталась поставить себя на место почтенного доктора-библиофила, который создал такую чудовищную вещь. Коллекционеры редких книг трепещут перед уникальным экземпляром, как и я. Но то, как многие из них оценивают тома, – это только поверхностные суждения: возраст, износ, красота иллюстраций, орнамент переплета и, конечно же, природа содержания, хранящегося в этой физической форме.

Глядя на книгу в антроподермическом переплете с библиофильской точки зрения, чувствуешь, как очарование нарастает: теперь она намного дороже, ведь создана из редчайшего материала. Возможно, удастся узнать захватывающую историю ее происхождения, которой я могу поделиться с друзьями за выпивкой в своем логове, когда покажу им это необычное сокровище. Но именно в этот момент я противлюсь воображаемому библиофилу. Это просто не могло быть достаточно веской причиной для создания предметов из кожи людей.

С гуманитарной точки зрения интерес к этим странным книгам не угасает, а наоборот, усиливается. Каковы были обстоятельства жизни автора, ответственного за создание текста, который кто-то счел нужным переплести в человеческую кожу? Кем были люди, изображенные на этих анатомических иллюстрациях? Кто снабдил создателей томов кожей, в которую эти книги были переплетены, и какая судьба их постигла? Кем были переплетчики, которые согласились обернуть книгу кожей, и коллекционеры, которые заказали антроподермические переплеты? Через чьи руки прошла эта книга, прежде чем попала в свой нынешний дом в Колледже врачей Филадельфии, и что каждый владелец привнес в ее историю? Кем были те люди, которые хранили ее в безопасности для будущих ученых, и исследователи, которые изучают эти фолианты с помощью специальных линз? Чьи истории оказались преданы забвению? Когда я очеловечиваю эти книги, внезапно десятки существ, которых коснулся каждый том, собираются перед моим мысленным взором, как толпа, держащая один маленький предмет. Вот эту историю я и хотела узнать. Именно ее мне и не терпелось рассказать. Я никогда бы не подумала, что ряд невинных на вид книг в стеклянном музейном шкафу станет делом всей моей жизни.

Ноябрьское солнце подмигивало сквозь грязное окно машины, когда я проезжала мимо апельсиновых рощ, которые тянулись вдоль въезда в Хантингтонскую библиотеку в Сан-Марино, штат Калифорния. Шел 2015 год, и я работала библиотекарем, отвечающим за медицинские коллекции в Университете Южной Калифорнии. Я кивнула дежурному и нашла свое любимое парковочное место. Утренний субботний ритуал чтения в научной библиотеке начинал казаться мне приятно знакомым. Большинство людей знают эти идиллические места как Сады Хантингтона, а не их полное название (Библиотека, художественное собрание и ботанические сады Хантингтона), что вполне объяснимо, учитывая поразительные 120 акров ухоженной зелени поместья. Несмотря на то что это очевидно из самого названия, многие посетители, похоже, понятия не имеют, что в этом раю есть библиотека мирового класса и исследовательский центр. Даже мои местные друзья рассказывали, что никогда не бывали в зданиях, где выставлены на всеобщее обозрение редкие книги, научные артефакты и коллекции изящных искусств. Еще меньше людей замечают массивное строение Исследовательского центра Мангера, несмотря на то что оно расположено рядом с главным входом. Каждый день толпы посетителей проходят мимо здания с колоннами, направляясь в сад с колясками и фотоаппаратами. Они многое теряют.

Белое здание Исследовательского центра Мангера всегда казалось мне айсбергом с его многочисленными этажами под землей, вмещающими ошеломляющие одиннадцать миллионов предметов, охватывающих десять столетий. Иногда я безнадежно, радостно терялась в лабиринте кип бумаги, где не было ничего, кроме шифра, написанного карандашом на листах. Чаще всего я ждала в уютном читальном зале, переводя взгляд с бюста на бюст, на каменные лица выдающихся мыслителей, выстроившихся вдоль стен, пока из бездонных глубин не извлекали запрошенный мной том. Служитель протягивал его мне, и я клала его на бархатную подставку, которая позволяла читать книгу, меньше давя на переплет, если открывать ее полностью. Библиотека Хантингтона – одна из величайших независимых исследовательских центров такого типа в мире, но давайте посмотрим правде в глаза: именно сады привлекают сюда сотни тысяч людей каждый год. Быть там читателем – все равно что проникнуть в святая святых.

По утрам, ища библиографические сокровища, скажем, в альбоме какого-нибудь мастера-переплетчика или в одном из бархатных анатомических атласов Жака д'Аготи, я испытывала благоговейный трепет и благодарность за то, что эта коллекция оказалась в моем городе, и волнение от того, что тут можно обнаружить. За семь лет, прошедших с первого столкновения с книгами в переплете из человеческой кожи в Колледже врачей Филадельфии, я проделала долгий путь. Стеклянные витрины больше не отделяли меня от артефактов, которые подстегивали мое интеллектуальное любопытство.

Приближаясь к этому священному месту в ту конкретную субботу, я столкнулась с ранее неизвестным мне чувством – страхом. В сумке лежал конверт из манильской бумаги, в котором были перчатки, горсть маленьких конических пластиковых пробирок типа Эппендорф и металлический скальпель с несколькими отдельно запечатанными лезвиями. Я вспотела, чувствуя, что меня не должны пускать внутрь с этой контрабандой.

Стивен Табор, хранитель редких книг в библиотеке Хантингтона, ждал меня у охраны. Мы уже знали друг друга; мы оба были членами Клуба Заморано, Общества библиофилов Южной Калифорнии, которое представляет собой веселую компанию продавцов редких книг, коллекционеров и библиотекарей. Но сегодня в воздухе чувствовалось напряжение, потому что вместо того, чтобы читать сокровища библиотеки, я была там, чтобы препарировать их. Я планировала забрать мельчайшие кусочки двух из них для научной проверки. Мне хотелось выяснить, действительно ли эти книги сделаны из самого ужасного материала – человеческой кожи. Образцы будут взяты из пергаментной записки и медицинской книги под названием «Иллюстрированный компендиум по анатомии» (Anatomy Epitomized and Illustrated). Это незначительное повреждение было необходимым злом, если мы хотели понять, как к этим таинственным предметам относились ранее.

Такие фолианты были призраками на полках библиотек, музеев и частных коллекций более века. Книги из человеческой кожи – в основном сделанные докторами-библиофилами XIX века – единственные тома, которые вызывают споры не из-за идей, которые они содержат, а из-за физической оболочки. Они отталкивают и завораживают, и их самая обычная внешность маскирует ужас, присущий этим творениям. Книги в антроподермическом переплете рассказывают запутанную и неудобную историю о развитии медицины и врачебного класса, а также о худшем из того, что может произойти от столкновения стяжательства и отстраненного клинического взгляда. Тяжесть наследия этих предметов переходит к учреждениям, в которых они хранятся, а также к библиотечным и музейным специалистам, отвечающим за них. Каждый владелец по-разному относится к этой ответственности.

Очень мало известно об этих книгах или даже о том, сколько примеров такой практики может существовать. Часто данные, связанные с такими артефактами, никак нельзя было подтвердить или опровергнуть. Не было способа узнать, действительно ли эти тома сделаны из человеческой кожи, и если да, то как они были созданы и кому эта кожа принадлежала.

Незадолго до этого, в 2014 году, после сотен лет перешептываний и намеков относительно книг в антроподермических переплетах, сторонники сохранения предметов старины в Гарвардской библиотеке обнаружили, что с помощью простого научного теста можно определить, действительно ли том сделан из человеческой кожи. Вскоре после этого я объединила усилия с химиком, проводившим эксперимент в Гарварде, другим химиком и куратором Музея Мюттера в Филадельфии, чтобы вместе начать проект «Антроподермическая книга». Наша цель – выявить и проверить как можно больше предполагаемых книг из человеческой кожи и развеять давние мифы о самых жутких фолиантах в истории. Иногда весьма неожиданные тома делали из этого материала, а самые правдоподобные и удивительные экземпляры на самом деле оказываются подделкой. На момент написания этой книги моя команда выявила только около 50 предполагаемых антроподермических книг в открытых коллекциях и еще несколько – в частных. С такой небольшой областью исследования любой результат может полностью изменить понимание сферы этой практики. Мы должны подходить к каждому пункту объективно и позволять науке говорить правду.

Табор провел меня в ту часть здания Исследовательского центра Мангера, которую я никогда не видела, – туда, где его коллеги из отдела охраны предметов старины стояли с каменными лицами вокруг каких-то темных кожаных книг на столе. Я могла бы сказать, что им было так же некомфортно в этой ситуации, как и мне. Большинство библиотекарей чувствовали бы ужас, отрезая куски старинных изданий, независимо от цели. Я пожалела, что надела веселый желтый кардиган, а не что-то более подходящее к этой ситуации. Что-то вроде белого лабораторного халата было бы более уместным. Мало кто знал, что в тот день я впервые в жизни держала в руках скальпель.

Предметы, которые мне предстояло исследовать в тот день, были частью нашего проекта «Антроподермическая книга». Я провела небольшое расследование и обнаружила, что «Иллюстрированный компендиум по анатомии» был напечатан в 1737 году и принадлежала перу некоего М. Н., которым, как полагают историки, был Томас Гибсон, главный врач английской армии. Первоначально опубликованная в 1682 году, эта книга собрала в себе все, что на тот момент было известно о строении человеческого тела, и расширила древнее руководство, составленное десятками анатомов задолго до этого. Многие книги в человеческой коже не были изначально наделены таким странным переплетом. Некоторые коллекционеры, обычно врачи, брали самые старые или редкие тексты, переплетали их в обложки из кожи, снятой с трупа во время анатомического вскрытия, и добавляли их в свои частные коллекции. Такие люди имели доступ к этому необычному материалу, и в результате книги становились гораздо более редкими и, следовательно, более ценными. Хотя до сих пор мне не удалось идентифицировать врача, создавшего эту морщинистую книгу в темно-коричневой кожаной обложке, ранее она принадлежала доктору Блейку Уотсону, бывшему заведующему акушерским отделением медицинского центра Святого Иоанна в Санта-Монике, Калифорния, который затем пожертвовал ее библиотеке Медицинской ассоциации округа Лос-Анджелес (гораздо менее известная, чем музей LACMA, который носит такое же название). В этом учреждении раньше содержалось огромное количество редких медицинских книг и была очень хорошая база врачей-библиофилов, которые также были членами библиотечного общества LACMA. Когда библиотека закрылась, тома стали частью и без того внушительной научной коллекции Хантингтона, а Группа друзей LACMA была в конце концов переименована в Общество истории медицины Южной Калифорнии. Организация продолжает проводить лекции в библиотеке Хантингтона и по сей день, а я являюсь их президентом. Происхождение «Иллюстрированного компендиума по анатомии» довольно характерно и для других предполагаемых антроподермических книг: они проходят через руки коллекционеров медицинских трудов и оказываются в таких учреждениях, как библиотека Хантингтона.

В тот день я взяла образец с еще одного объекта – асимметричного куска пергамента. Он был рыжевато-коричневым, с темными пятнами по всей поверхности, особенно по краям, которые и без того были очень хрупкими. Текст с необычной орфографией и заглавными буквами, которых нет уже в английском языке (возможно, это указывает на неграмотность автора), рассказывал душераздирающую историю:

Если кто-то хочет поступить в Гарвард, то вряд ли причиной этому служит болезненное любопытство. Еще в начале 2015 года я отправилась в Хоутонскую библиотеку этого университета, чтобы посмотреть на первую и единственную антроподермическую книгу, подлинность которой подтверждена. Представитель так называемого рабочего класса, я была поражена тем, что, будучи студентом библиотечного факультета в крупном исследовательском университете, могла просто написать в другое высшее учебное заведение и сказать, что я хотела бы увидеть книгу в переплете из человеческой кожи, и они ответили мне: «Конечно, приходите!» Я была полна решимости пользоваться этой исключительной привилегией при каждом удобном случае. В то время как большинство людей бегут, опустив глаза, через гарвардский двор под порывистым весенним ветром, я всегда буду тем человеком, который задержится возле солнечных часов, на которых написано «В этот момент застыла вечность»; мечтательное выражение моих глаз выдает во мне безнадежного ботаника, любителя истории, который просто в высшей степени счастлив быть там.

Оказавшись в читальном зале Хоутонской библиотеки, я сняла варежки, подула на руки и вынула из рамы «Судьбы души» (Des destinées de l’ame) Арсена Уссе. На обложке была пятнистая кожа с большими видимыми порами. Внутри форзацы были украшены веселыми, яркими инициалами Ls и Bs (предположительно инициалы его бывшего владельца, доктора Людовика Буланда), а также двумя символами, связанными с Францией и медицинской профессией соответственно: геральдическая лилия (флер-де-лис) и посох Асклепия (змея, обернутая вокруг палки). Открыв том, я прочла посвящение, которое неожиданно показалось мне душераздирающим для книги, сделанной из человеческой кожи.

Перевести текст с французского можно следующим образом:

Калифорнийская школа редких книг – это настоящий рай для ботаника. Поэтому я не могла дождаться, когда наконец попаду туда. Всего два года проработав библиотекарем и задолго до посещения Гарварда, я была в восторге от того, что могла провести целую неделю на курсе каталогизации библиографических редкостей в Бэнкрофтской библиотеке Калифорнийского университета в Беркли, – там меня дразнили тайны древних книг, к которым я относилась с монашеским вниманием. Каждый день мне и 11 однокурсникам вручали переплетенные в кожу сокровища и инструменты, чтобы мы могли исследовать их. Мы пересчитывали листы бумаги, которые были сложены и разрезаны на группы, называемые сигнатурами[8], отмечая перепутанные или отсутствующие страницы и обнаруживая каракули на полях от читателей, умерших сотни лет назад. Листы – больше похожие на лоскуты ткани, чем на древесную массу – издавали восхитительный звук, когда мы переворачивали их, как паруса лодки, натянутые ветром.

Нужно было подносить каждую страницу к свету, чтобы раскрыть еще больше секретов: белые призраки львов, короны и другие знаки отличия – водяные знаки, оставленные производителями бумаги. Мы изучали их положение и направление сопровождающих слабых белых линий, оставленных цепями на бумажной раме, чтобы сделать вывод, были ли страницы сложены только один раз (ин-фолио), два раза (ин-кватро) или более, прежде чем были разрезаны и переплетены в книги, которые мы держали в руках.

Пока мы работали с этими материалами, наш профессор, заведующий каталогами Бэнкрофтской библиотеки Рэндал Брандт, потакал нашей болтовне. Мы делились пожеланиями – тем, какие книги хотели бы иметь в своих учреждениях (я же говорила – рай для ботаника). Я была там единственным медицинским библиотекарем, так что «Келмскоттский Чосер»[9], каким бы прекрасным он ни был, просто не вписывался в мою версию удачного приобретения. Мои мысли возвращались к тем странным маленьким закрытым книжкам в кожаном переплете, с которыми я столкнулась в Музее Мюттера. Учитывая их своеобразную родословную, они могли бы стать запоминающимся реквизитом при обучении студентов-медиков: это отличный образец истории и этики, лежащий в основе их профессии. С трепетом и страхом быть непонятой нашей маленькой группой я упомянула именно эти книги. Повисла гнетущая тишина, Брандт оторвался от работы и задумчиво произнес: «Я думаю, что у нас есть одна такая книга».

Профессора можно простить за его неуверенность. Пятиэтажное здание Бэнкрофтской библиотеки, заполненное преимущественно специальными коллекциями, включает в себя залы Марка Твена (главного хранилища тысяч произведений знаменитого американского юмориста и трудов о нем) и целый центр, посвященный крупнейшей коллекции папирусов в Соединенных Штатах. На экскурсиях ряды стопок редких книг кажутся бесконечными.

Из-за не совсем законной парковки и последующей буксировки я опоздала на занятия следующим утром. Я ворвалась в аудиторию, потная и смущенная. Было очень трудно пробраться незамеченной в тихую комнату, где было всего с десяток человек. Книги стояли на подставках, и студенты уже работали. На моем месте лежала карманная книжка в довольно современной обложке из черной кожи. Только намек на патину на богато украшенных серебряных застежках говорил о возрасте книги.

Брандт жестом указал на том, который я взяла в руки. «Я нашел для вас эту книгу», – сказал он.

«В моих руках настоящая книга из человеческой кожи, – подумала я. – Не волнуйся! Не волнуйся!» Забавно, что в скором будущем я привыкну к этому ощущению.

Я смотрела на «Церковное богослужение Франсуа» (L’office de l’église en François), маленький молитвенник на латинском и французском языках. Страницы выглядели изрядно потрепанными, но переплет был совсем не изношенным, что означало, что он был сделан через некоторое время после того, как книгу напечатали в 1671 году. Внутри были две надписи, карандашом по-английски. Первая надпись гласила: «Переплетено в человеческую кожу». Вторая: «Известно, что во время ужасов Великой французской революции в различных частях Франции были созданы кожевенные заводы, где дубили кожу казненных на гильотине и некоторые образцы использовались для переплета книг из-за мелкозернистой поверхности, которая получалась после выделки. Это одна из таких книг».

Я была сбита с толку. В то время я все еще пребывала под впечатлением, что только горстка врачей XIX века создала эти жуткие предметы и что подобные артефакты хранились лишь в Колледже врачей Филадельфии. Сейчас я держала в руках еще один образец, но из совершенно другой эпохи и страны, и этот переплет якобы был сделан по политическим причинам. Я мысленно представила себе священника или аристократа, которому принадлежала эта книга, сделанная из кожи санкюлота[10]. Была ли она переплетена в человеческую кожу, возможно, ее прежнего владельца, которого считали врагом государства? Если так, то это был самый нечестивый предмет, с которым я когда-либо сталкивалась. Как новичок-библиотекарь, очарованный магической телесностью предметов старины, я попалась на крючок. Я пришла к выводу, что этот том был далеко не единственной книгой времен Великой французской революции – эпохи жутких обвинений и казней.

Наряду с невероятными, но правдивыми рассказами о массовых смертях и разрушениях Великой французской революции ложь распространялась, словно огонь факелов, зажженных толпой в деревнях. Все, что было известно при монархии, подвергалось сомнению и уничтожалось. Не только социальные структуры ремесленных гильдий, университетов и аристократии были лишены власти, но и их тела были выпотрошены и подвергнуты поруганию.

На холме, возвышающемся над Парижем с юго-запада, стоит замок Медон (когда-то великолепный охотничий домик Людовика XV и Людовика XVI после него), который был разграблен новым режимом и использовался в революционных целях. Природа этих новых задач была спорной на протяжении веков. По мере того как тел казненных во Франции становилось все больше, распространялись слухи о республиканских генералах, которые щеголяли в кюлотах[11] из человеческой кожи, отправляясь в бой, или устраивали на кладбище бал, где гостям дарили экземпляры «Прав человека»[12] (The Rights of Man) в антроподермическом переплете. Если бы революционеры действительно хотели создать огромное количество подобных предметов, ремесленники-кожевники не справились бы с этой задачей. Нужно было что-то более похожее на фабрику, чтобы удовлетворить их требования. К счастью для них, в стране началась индустриализация. Такая фабрика якобы располагалась в замке Медон.

Аббат Монгайяр часто упоминается как источник слухов о медонском кожевенном заводе. Аббат Гийом Оноре Рок де Монгайяр работал над эпической многотомной историей Франции вплоть до своей смерти в 1825 году. Его сын Жан Габриэль Морис Рок, граф де Монгайяр, закончил его работу и опубликовал книгу в 1827 году. На странице, посвященной технологическим достижениям военного времени, упоминается, что был открыт новый метод дубления, с помощью которого можно было изготовить кожу всего за несколько дней, в то время как раньше это могло занимать годы. Там написано: «Люди дубили в Медоне человеческую кожу, и в этой ужасной мастерской получался самый совершенный материал. У герцога Орлеанского [Филиппа] Эгалитэ были штаны из человеческой кожи. С хороших и красивых трупов замученных людей сдирали кожу и дубили ее с особой тщательностью». Далее в сноске отмечается высокое качество мужской кожи, женская же не была такой прочной из-за своей мягкости. Была ли эта сноска написана аббатом, или ее добавил его сын, неизвестно, но следует отметить, что граф Монгайяр разделял монархическое рвение своего отца и был тайным агентом на стороне роялистов во время Революции и после нее. Запись в «Британской энциклопедии» 1911 года предупреждает, что последующие мемуары графа «следует читать с величайшей осторожностью».

Некоторые независимые газеты отвергали подобные скандальные обвинения, но слухи продолжали распространяться. Даже сегодня предполагаемый кожевенный завод в Медоне считается историческим фактом – об этом написано в работах о практике переплетения книг в человеческую кожу и других исторических отчетах. «Немногие истории революции опускают ссылки на печально известную роялистскую пропаганду о том, что гигантский кожевенный завод в Медоне выполнял все заявки на кожевенные изделия, необходимые квартирмейстерам революционной армии», – писал библиотекарь Лоуренс С. Томпсон, прозорливый скептик середины XX века, который тоже участвовал в этом споре.

Так что же на самом деле происходило в Медоне? Конечно, там были и тайные махинации, но в большей степени стандартные военные процессы. Мы знаем, что под руководством инженерного гения Николя Жака Конте Комитет общественного здравоохранения превратил обширные сады замка в стрельбища, где проводили различные баллистические испытания. Они также исследовали использование новой технологии производства воздушных шаров в военных целях. Когда Национальный Конвент был заменен в 1795 году «Советом пяти» под названием Директория, одним из его последних распоряжений было очистить все мастерские Медона, кроме школы воздухоплавания (école daérostation), секции, где проводились эксперименты с воздушными шарами.

В XX веке наиболее авторитетные хроникеры той эпохи начали говорить о более диковинных притязаниях медонского кожевенного завода, кладбищенских балах и кюлотах из плоти. Многие из них утверждали, что подобная практика действительно существовала во время Революции. Они также указывали на одну книгу, которая, по их мнению, являлась подлинным экземпляром в переплете из человеческой кожи, – копию Конституции 1793 года. Она хранится в Музее Карнавале в Париже, посвященном истории города, рассказанной через его художественные и культурные артефакты, начиная с эпохи Возрождения.

Возможно, подробная история книги сделала ее происхождение достоверным для тех, кто писал об антроподермических артефактах, прежде чем их подлинность можно было проверить, но только тест может подтвердить или опровергнуть это утверждение.

Я отправилась посмотреть на эту Конституцию, которая находилась в одном из помещений двух парижских особняков эпохи Возрождения, объединенная территория которых теперь и является Музеем Карнавале. Сотрудники сгрудились вокруг маленького деревянного столика, чтобы осмотреть полированный томик цвета красного дерева, тонкий и крошечный – меньше, чем современная книга в мягкой обложке, – с позолотой и красивыми, ярко окрашенными мраморными пузырьками на торцевой бумаге. Конституция выглядела совсем не так, как книга времен Великой французской революции в Беркли, но в этой области исследований даже больше, чем в большинстве других, внешность может быть очень обманчивой.

Первые несколько пустых страниц внутри были исписаны – это было задокументированное движение к принятию новой Конституции. На одной из страниц, среди прочих библиографических сведений, в примечании сообщалось, что сама книга была relié en peau humaine – переплетена в человеческую кожу. Такие сообщения, которые мы видели в «Церковном богослужении» или в записке, которую якобы оставил Люк Светланд, часто являются единственным указанием на потенциальную антроподермическую сущность книги. В реестре музейных приобретений упоминалось об этом «знаменитом переплете», который «сошел за человеческую кожу в подражание телячьей».

В реестре также сообщалось, что книга когда-то принадлежала морскому офицеру Пьеру-Шарлю де Вильневу, который продолжал служить во флоте во время Революции, несмотря на свою аристократическую родословную, пока его происхождение не было раскрыто и он не потерял капитанское звание в 1793 году. Он был восстановлен в должности в 1795 году после смены власти и в итоге получил звание вице-адмирала. Он служил под началом Наполеона. Неоднократные неудачи и заключение в тюрьму врага в конце концов привели к его самоубийству в 1806 году. После смерти владельца книгу купил дипломат Луи Феликс Этьен, маркиз де Тюрго. В 1866 году он умер, а артефакт попал в музей.

Из всех предполагаемых антроподермических книг времен Великой французской революции именно эта с наибольшей вероятностью была сделана из кожи. Но это только беспочвенные догадки, пока предмет не проверен. Конечно, та эпоха была непостижимо кровавой и необузданной, но была ли она настолько неуправляемой, что переплетение книг в человеческую кожу могло процветать в этом хаосе?

Великая французская революция вызвала сопутствующие обстоятельства, в том числе и в библиотеках. Королевская библиотека, преобразованная в недавно открытую Национальную библиотеку, пополнилась предметами коллекций, конфискованных у аристократов, духовенства из завоеванных зарубежных стран. Старые книги все чаще рассматривались как модные предметы, которые стоило собирать не из-за содержания, а из-за их физических свойств. Национальная библиотека начала собирать инкунабулы[13] (самые ранние печатные книги), что вызвало интерес к коллекционированию библиографических редкостей исключительно из-за их возраста и способа производства, а также независимо от темы текста. Этот сдвиг в сторону физической ценности книги имел длительные последствия как для государственных, так и для частных библиотечных фондов.

Мир медицинской практики пережил собственный революционный переворот. В 1790 году хирург по имени Кантен говорил в Национальном Собрании о медицинском образовании во Франции, и его убеждения будут иметь всемирное влияние на будущее профессии: «Осуждая прошлое, мы хотим забыть его; желаем реформировать настоящее и обеспечить лучший порядок для будущего. Одним словом, мы хотим, чтобы страшное право на жизнь и смерть было предоставлено тем, кто заслужил общественное доверие, отдав самого себя обеим партиям одновременно».

Кантен знал, что в этот необычный исторический момент все, что касалось устройства французского государства, было предметом споров. Университетские факультеты были распущены, и это поставило вопрос не только о том, кто может получить образование, но и о том, кто может управлять им. Нужны ли вообще были ученые степени? Кантен легко шагал в толпе революционеров. Хирург утверждал, что упразднение гильдий, чтобы каждый мог заниматься ремеслом, было похвально, но в медицине необходимо образование и государственное регулирование. «Я признаю, что наши старые политические органы были против свободы, но этот порок был обусловлен их властью и организацией», – говорил Кантен. Затем он изложил план того, как сделать здравоохранение доступным для всех в стране, с легионами хорошо обученных и проверенных правительством врачей, прислушивающихся к призыву.

Начнем с того, что врачи и хирурги больше не будут принадлежать к двум отдельным профессиям, в каждой из которых свои стандарты. До революции хирурги обладали таким же статусом, что и цирюльники, но впоследствии были возведены в ранг практикующих врачей со всеми вытекающими отсюда обязанностями. В других странах этот сдвиг произошел лишь в XIX веке. Кантен утверждал, что шарлатанство, уже ставшее серьезной проблемой во Франции, когда началась революция, усугубится, если не будет государственного надзора за медицинской профессией. «Если под предлогом полной свободы мы позволим всем тем, кто считает себя врачами, исполнять свои обязанности, то это было бы дозволением наглым и невежественным людям быть не чем иным, как безнаказанными убийцами… Гораздо лучше было бы вообще запретить врачебную практику. По крайней мере, тогда можно было бы избежать этих ежедневных убийств, которые продолжаются из-за упадка нашего ремесла и меньшего уважения к тем, кто им занимается».

Для практикующих врачей должен быть создан правительственный совет по лицензированию, а будущие медики должны обучаться в соответствии со строгим и единым набором стандартов. Простого обучения было недостаточно – требовалось по крайней мере три года формального обучения таким предметам, как анатомия и химия.

Богатые, скорее всего, так и продолжат лечиться в своих комфортных домах, но государственные больницы – когда-то главная сфера деятельности церковных благотворительных организаций – принесут медицинскую помощь в массы, помогая беднякам. Врачи-практиканты будут учиться у постели пациентов. Студенты-медики также учились на трупах, держа скальпель в руке, не только распознавать анатомические структуры, но и диагностировать болезни посмертно, изучая ткани и органы, дисциплину, известную как патологическая анатомия. Парижские больницы, переполненные неимущими больными, предоставляли врачам для изучения беспрецедентное количество трупов.

Некоторые из этих изменений в медицинской практике уже были претворены в жизнь в других европейских странах, но потрясение, вызванное революцией, проложило путь для многих радикальных перемен, которые произошли сразу. Это сочетание образовательных требований, изучения трупов и больничного обучения с живыми пациентами стало известно во всем мире как Парижская школа. Потребовались бы годы, чтобы внедрить некоторые рекомендации Кантена, но концепция Парижской школы стала основой современной клинической медицины. Это было глубокое и внезапное изменение способов преподавания медицины, и оно до сих пор является основой западной системы медицинского образования сотни лет спустя.

В книге «Рождение клиники» (The Birth of the Clinic) философ и социальный теоретик Мишель Фуко описал, как эта революционная трансформация образования изменила отношения между врачом и пациентом: «Присутствие болезни в теле, с его напряжением и ожогами, безмолвный мир внутренностей, вся темная нижняя сторона тела, выстланная бесконечными невидящими снами, оспариваются в их объективности упрощенным рассуждением врача, а также устанавливаются как многочисленные объекты, встречающие его позитивный взгляд». Мыслитель утверждал, что этот стиль медицинского образования принес с собой дистанцированность по отношению к пациентам, которую он называл клиническим взглядом.

До появления клинической медицины у врачей-диагностов было не так много дел: они отвечали на жалобы пациентов и изучали внешние проявления предполагаемой болезни у живого человека. У работавших в основном с состоятельными людьми этих медиков было мало пациентов и весьма различный уровень подготовки. Они также не так часто взаимодействовали друг с другом, как сегодня, и у них не было постоянного непрерывного образования, которое теперь требуется от врачей. Их точка зрения зачастую была довольно ограничена.

Парижская школа привнесла научную структуру в искусство медицины и создала основу для обмена медицинскими знаниями. Она также поощряла систематические способы изучения тела и болезней, включая исследование трупов и использование инструментов, позволяющих врачам обследовать тела больных так, как сами пациенты не могли. Человеческий организм стал менее загадочным, и пациент тоже превратился в объект для изучения – состоящий из органов, пораженных болезнями.

Попутно медики перестали воспринимать больного как личность – они считали его совокупностью симптомов и проявлений или бездушным трупом на секционном столе. Фуко указывал на присущий больницам дисбаланс между обслуживанием пациентов и обучением врачей, которому отдавалось предпочтение. Он утверждал, что на самом деле мы все выигрываем от прогресса, произошедшего в результате этого крайне неравного обмена.

Но смотреть для того, чтобы знать, показывать для того, чтобы учить, не есть ли это молчаливая форма насилия, тем более оскорбительного за свое молчание, над больным телом, которое требует, чтобы его утешали, а не разглядывали? Может ли боль быть зрелищем? Она не только может, но и должна в силу права, заключающегося в том, что никто не одинок, бедный человек в меньшей степени, чем другие, так как он может получить помощь только через посредничество богатых. Поскольку болезнь может быть излечена только в том случае, если другие вмешаются со своими знаниями, ресурсами, жалостью, а пациент может выздороветь только в обществе, то болезни одних должны быть преобразованы в опыт других.

Богатые вкладывают деньги в больницы; бедные получают лечение; знания, полученные врачами в результате наблюдения за нищими, могут быть использованы для лучшего лечения богатых. Клинический взгляд распространялся на то, что тело больного рассматривалось теперь как товар.

Через несколько месяцев после моей поездки в Париж, чтобы посмотреть Конституцию, Бэнкрофтская библиотека в Калифорнийском университете в Беркли прислала образцы из светского молитвенника – того самого, который заставил меня задуматься об антроподермических книгах эпохи Великой французской революции, – Дэниелу Кирби на тестирование ПМД. Результаты показали, что переплет был сделан из лошадиной кожи. Лошадиной! С тех пор все проверенные нами книги, которые, как предполагалось, были изготовлены в ту эпоху, оказались сделаны из шкур животных. Мне было бы намного комфортнее прийти к выводу, что такой практики не существовало в то время и в том месте, но Конституция 1793 года до сих пор не проверена, и этот момент может никогда не наступить. Музей Карнавале уже много лет закрыт на ремонт[14], и тестирование предполагаемой антроподермической книги может не быть их главным приоритетом после открытия. Но надежда умирает последней. Независимо от того, будет ли когда-нибудь найдена книга из человеческой кожи, сделанная в ту эпоху, современная система клинической медицины появилась именно благодаря кровавой Великой французской революции одновременно со слухами о чудовищных предметах из человеческой плоти, и эти две практики переплетены друг с другом с тех самых пор. В сочетании с новой тенденцией коллекционировать книги, основываясь на их физических свойствах, была подготовлена «сцена», на которой в итоге будет процветать настоящая антроподермическая библиопегия.

Летом 1868 года 28-летнюю ирландскую вдову по имени Мэри Линч положили в палату № 27 в Больнице общего профиля в Филадельфии. Это огромное учреждение для бедных в Западной Филадельфии, получившее прозвище Старый Блокли, содержало больницу, сиротский приют, богадельню и сумасшедший дом. Всего четыре года назад несколько стен в женском сумасшедшем доме – «подорванные рабочими» – рухнули, убив 18 женщин и ранив еще 20. Обращение с людьми в Блокли сильно отличалось от ухода за богатыми пациентами. Это было место для отчаянно больных бедняков, и туберкулез Линч (тогда его называли чахоткой) поставил ее в тяжелое положение.

Семья женщины делала все возможное, чтобы она чувствовала себя как можно лучше, несмотря на ее страдания: они навещали ее с бутербродами с ветчиной и болонской колбасой. Казалось, никто не замечал белых пятен на кусках мяса – верный признак заражения круглыми червями. Трихинеллез, которым она заразилась, съев эти сэндвичи, ухудшил ее и без того ослабленное состояние.

Медсестры ухаживали за Мэри Линч в течение шести месяцев, пока ее тело увядало – она весила всего 27 килограммов. В конце концов ее убили две болезни, разрушившие хрупкое тело. Когда молодой доктор Джон Стоктон Хью впервые столкнулся с женщиной, она лежала на секционном столе в январе 1869 года. В статье под названием «Два случая трихинеллеза в Филадельфийской больнице, Блокли» в The American Journal of the Medical Sciences медик сообщил, что, когда он вскрыл ее грудную полость, чтобы посмотреть на ее опустошенные туберкулезом легкие, то заметил, что в грудных мышцах, которые разрезал, были какие-то необычные кисты в форме лимонов. Посмотрев в микроскоп, он понял, что они кишат червями-трихинеллами (Trichinae spiralis) на разных стадиях развития.

«Подсчитав количество червей в одной грани мышцы, я оценил общее количество кист примерно в восемь миллионов», – сообщил Хью. Так болезнь Линч стала первым случаем трихинеллеза, обнаруженного в его больнице и – насколько он мог знать – во всей Филадельфии. Именно во время вскрытия медик снял кожу с бедер Линч. Он хранил ее в ночном горшке в целях сохранности, в то время как остальная часть тела Мэри Линч была сброшена в могилу для нищих в Старом Блокли.

Десятилетия спустя доктор Хью – к тому времени богатый, уважаемый библиофил – использовал кожу, чтобы сделать из нее переплет для своих любимых медицинских книг о женском здоровье и размножении, в том числе «Новейшие открытия обо всех основных частях мужчины и женщины» (Les nouvelles découvertes sur toutes les parties principales de l'Homme, et de la femme, 1680), «Сборник тайн Луизы Буржуа» (Recueil des secrets de Louyse Bourgeois, 1650) и «Размышления о способе и явлениях оплодотворения у женщины» (Speculations on the Mode and Appearances of Impregnation in the Human Female, 1789) Роберта Купера. Медик развивал знания в области женского здоровья, начиная с резидентуры в Старом Блокли, где он разработал зеркало, приспособленное для вагинального, маточного и анального использования.

Доктор Джон Стоктон Хью, как и многие джентльмены-врачи его времени, получил классическое образование в лучших учебных заведениях Нью-Джерси, а затем дополнительные степени в области химии и медицины в Пенсильванском университете. Во время резидентуры в Филадельфийской больнице общего профиля у него были различные клинические интересы в области репродуктивной медицины и паразитического трихинеллеза. Семейное богатство и прибыльная частная практика позволяли ему вести себя по-джентльменски, и он начал рьяно коллекционировать редкие книги, особенно медицинские, изданные на заре эры печати. Мужчина часто ездил в Европу, посылая вперед антикварным книготорговцам печатный список медицинских инкунабул, которые хотел найти. Библиофилы называют эти списки желаний дезидератами. Его пригласили вступить в общества коллекционеров, такие как клуб Гролье в Нью-Йорке, созданный в 1884 году, чтобы «способствовать изучению, коллекционированию и оценке книг и произведений на бумаге, их искусства, истории, производства и распространения». Он с удовольствием демонстрировал свою коллекцию в роскошной домашней библиотеке в Юинге, штат Нью-Джерси, репортерам, коллегам-книготорговцам и (только по воскресеньям) собственным детям. Полки были полны мерцающих книг в кожаных переплетах – он снимал том за томом, указывая на один «самородок», «чудесный драгоценный камень» или «красоту» за другим.

К 50 годам Хью собрал коллекцию, которой завидовали его коллеги-библиофилы. В 1880 году он подсчитал, что ему принадлежит около 8000 книг. Его копия «О формировании плода» (De formato foetu) Иеронима Фабриция (1627) была очень редкой и была изготовлена уникальнейшим способом: в ней было 30 окрашенных листов, иллюстрирующих развитие эмбриона. У него также было несколько примеров анатомических текстов конца XVI и начала XVII века, которые содержали объемные иллюстрации, напоминающие сегодняшние детские книги. Первый слой страницы поднимался, а за ним были спрятаны структуры тела, с которыми сталкиваются врачи, когда препарируют труп. Немногие из этих книг сохранились до наших дней, учитывая, что столетия до этого слишком много пальцев любопытных людей постоянно открывали эти иллюстрации. Среди драгоценных экземпляров, выглядевших почти так же, как и любой другой том на полке, были спрятаны три книги о размножении, переплетенные в кожу Мэри Линч. Хью умер в возрасте 56 лет после того, как разъяренная лошадь сбросила его с кареты, и бо́льшая часть драгоценной коллекции отправилась в его альма-матер – Пенсильванский университет и библиотеку Колледжа врачей Филадельфии.

В то время как имена и истории большинства пациентов, из чьей кожи врачи делали переплеты для книг, канули в Лету, медики, создавшие их, часто пользовались большим уважением в своих областях. Ими восхищались, эти врачи и коллекционеры были представителями высших социальных слоев в XIX веке в Соединенных Штатах Америки. В отличие от большинства людей, создавших эти книги, Хью дал некоторую информацию об источнике кожи в рукописных заметках внутри, ссылаясь на «Мэри Л_____» в каждом из трех томов, сделанных из ее кожи. Именно этот лакомый кусочек, а также знания о работе мужчины в Старом Блокли вдохновили библиотекаря Колледжа врачей Филадельфии Бет Ландер на «раскопки» архива больницы для установления подлинной личности женщины, из кожи которой были сделаны три из пяти антроподермических книг, подлинность которых была подтверждена.

«Эта книга – самая большая моя боль», – вздохнул Джон Поллак, библиотекарь, занимающийся библиографическими редкостями в Пенсильванском университете. Во время своих путешествий по изучению антроподермической библиопегии я привыкла к такой реакции коллег. «Исследовательская библиотека полна удивительных вещей, и люди хотят увидеть их», – сказал он, поднимая массивную книгу в руках.

Я пытаюсь быть осторожной в словах, особенно когда дело касается книг, которые, как правило, переплетаются в человеческую кожу. Требуется найти лишь один том нового типа, чтобы полностью изменить понимание этой практики. Люди часто спрашивают меня, есть ли «сексуальные» книги в человеческой коже, и я обычно говорила, что нет. Пока мы не проверили экземпляр XIX века, который был копией французской садомазохистской аллегорической поэмы XVI века, принадлежавшей тому же клубу, членом которого был и Хью. И о чудо: она была переплетена в человеческую кожу. Тем не менее я пришла к пониманию некоторых черт, которые склоняют чашу весов в сторону того, может ли непроверенная книга быть настоящей.

На мой взгляд, толстенный том в Пенсильванском университете буквально кричал о том, что это подделка. Это была копия книги Хью «Каталог медицинских наук» (Catalog des sciences médicales) из Национальной библиотеки Франции. В ней содержались списки медицинских трудов, хранившихся там 200 лет назад, – это был библиотечный эквивалент телефонного справочника XIX века. Только четверть книги была покрыта кожей, вокруг корешка, а передняя и задняя обложки больше похожи на то, что мы сегодня называем твердым переплетом. Книга настолько большая, что постоянное использование на протяжении многих лет сильно сказалось на переплете из-за того, что при постоянном воздействии кислота разрушает кожу, она становится более плотной, но при этом хрупкой, окрашивается в буро-красный цвет. Библиотека накрыла ее прозрачной майларовой обложкой, чтобы на эти самые участки не оседали кусочки якобы человеческой кожи в руках тех, кто держал книгу.

Настоящие книги из человеческой кожи, которые наша научная команда проверяла на протяжении многих лет, отличаются содержанием, которое как будто было специально подобрано, чтобы соответствовать их жуткому переплету. Тома, которые Хью переплел кожей Мэри Линч, были о лечении женщин – он обернул их кожей женщины, которую бережно хранил много лет перед тем, как использовать. Так почему же тот же самый человек использовал самый редкий в мире материал для каталога? Поллак тоже не верил этому: «Такое ощущение, что он взял самую скучную книгу с полки и сказал: „О, переплету-ка ее“». Этот экземпляр всегда будет напоминать о том, что не надо полагаться на первоначальные догадки, потому что за несколько месяцев до визита Пенсильванский университет отправил образец Дэниэлу Кирби и результаты тестирования подтвердили, что «Каталог медицинских наук» был сделан из человеческой кожи.

Возможно, мы никогда не узнаем всю историю этой книги, но я постепенно начала собирать крупицы воедино и смогла сформировать более полное представление о Хью как о джентльмене-коллекционере. Он был библиографом, который любил составлять дезидераты, и также пытался количественно оценить самые редкие в мире медицинские книги в списках. Внутри каталога он написал: «В Национальной библиотеке на 1889 год содержалось 15 тысяч инкунабул всех видов, для них готовится каталог. Если только одна из тридцати книг посвящена медицине, то в XV веке было напечатано 500 медицинских трудов». Такое составление списков может показаться скучным для меня и Джона Поллака, но, должно быть, это было очень интересно самому Хью. Он пытался определить границы вселенной медицинских инкунабул и собрать как можно больше – это мало чем отличалось от тактики Национальной библиотеки во время Великой французской революции. Еще одна записка гласила: «Перетянуто дубленой кожей в июне 1887 года»; и еще ниже: «Перетянуто в январе 1888-го». Но на той же странице есть еще одна заметка: «Стоктон Хью, Париж, сентябрь 1887 года». Возможно, он несколько раз возвращался к этой странице, чтобы записать новую информацию.

Заметки в каталоге показывают, что кожа была дубленой и книгу переплели достаточно быстро – она не залеживалась на полках десятилетиями, как другие антроподермические тома Хью. Это заставляет меня задаться вопросом: может быть, заядлый библиофил, наконец израсходовав всю кожу, раздобыл больше материала, чтобы попробовать свои силы в переплетении книг самостоятельно? В каталоге отсутствуют позолоченные украшения и другие признаки искусного мастерства образцов, которые ему принадлежали. Все они, по-видимому, были сделаны одним и тем же мастером. Красная гниль, которая теперь поражает книгу, может быть побочным эффектом некоторых новых танинов, используемых в то время, или это могло быть сделано кем-то с меньшим опытом. Возможно, каталог был результатом попытки Хью переплести книги – возможно, он действительно, как шутил Поллак, взял первую попавшуюся книгу с полки и сказал: «Эта подойдет».

Колледж врачей Филадельфии владеет четвертой антроподермической книгой из коллекции Хью – трудом о размножении под названием «О зачатии» (De conceptione adversaria) Шарля Дрелинкура (1686). На форзаце внутри рукописная записка врача говорит о том, что книга была переплетена в Трентоне, Нью-Джерси, в марте 1887 года. «Использовалась кожа вокруг запястья человека, который умер в [Филадельфийской] больнице в 1869 году, – дубленая кожа Дж. С. Х. 1869. Этот кусок кожи никогда не кипятился и не варился». Под «не варился» имеется в виду замачивание, соскабливание или окрашивание для достижения определенного внешнего вида.

Я вернулась к статье Хью о двух случаях трихинеллеза. Мэри Линч была первой. Другой пациент описан как «невоздержанный» 42-летний ирландский рабочий, которого он называл «Т МакК», – он умер в феврале 1869 года, истощенный от хронической диареи (как и Мэри Линч). Хью также обнаружил трихинеллы (Trichinae spiralis) во время вскрытия. Мог ли он быть тем человеком, чье запястье служило переплетом для книги Дрелинкура?

Работа в архивах больницы Филадельфии позволила обнаружить пациента Томаса Макклоски, даты приема и выписки которого совпадают со временем, о котором Хью писал в своей статье. Период тот же, но, поскольку врач просто описывает человека, из кожи которого изготовлен переплет, на форзаце книги как больного, «который умер в [Филадельфийской] больнице в 1869 году», то я не могу сделать точный вывод, как Бет Ландер, которая сопоставила больничные записи Мэри Линч и пометку «Мэри Л__», сделанную почерком Хью.

Если в вашей голове мысленный образ врача, переплетающего книги в человеческую кожу, – это одинокий безумный ученый, который трудится в жутком подвале, создавая мерзости, то это вполне понятно. Но правду об этих людях гораздо труднее осознать с учетом нынешних представлений о медицинской этике, согласии и использовании человеческих останков. Между тем Хью был даже не единственным в Филадельфии человеком, который в то время переплетал книги в человеческую кожу.

Когда Мэри Линч находилась в Старом Блокли в 1868 году, в Филадельфии работал врач и знаменитый ученый, который посоветовал бы ей выбросить червивые бутерброды, потенциально спася ей жизнь. Но открытие Джозефа Лейди, согласно которому Trichinae spiralis в свинине является причиной трихинеллеза у людей, и его предостережения тщательнее готовить это мясо, чтобы избежать заражения, оставались непризнанными медицинским сообществом в течение десятилетий. Даже если бы его коллеги прислушались к нему, эта информация, вероятно, никогда не дошла бы до таких людей, как семья пациентки. Несмотря на то что Филадельфия была достаточно маленьким городом, Лейди и Линч жили в двух совершенно разных мирах. Филадельфия Лейди – это город среднего класса, с бесчисленными профессиональными и любительскими обществами, полными интересующихся наукой джентльменов-коллекционеров. Филадельфия Линч – это перенаселенные, грязные, зловонные трущобы, переживающие бурную индустриализацию. И если вы подхватили одну из болезней, например туберкулез, свирепствовавший в городе, то ваша судьба была предрешена.

Примерно за 20 лет до смерти Мэри Линч Лейди ковырял вилкой ветчину на завтрак, когда заметил несколько белых пятен в мясе. Он быстро посмотрел на еду в микроскоп. В 1840-х годах такое оборудование редко использовалось в клинической медицине, но иногда его применяли для ботанических или зоологических исследований. Первый микроскоп Лейди получил в детстве в подарок от матери, с удовольствием погружался в мир микробов и часто дарил такие устройства друзьям. Он был застенчивым мальчиком с сильной тягой к изучению окружающего мира и талантом рисовать то, что находил в природе. Но в то время, как страстью Лейди была наука (тогда рассматриваемая в основном как хобби, а не настоящая карьера), его мать настаивала, чтобы он посвятил себя медицинской практике, чтобы достичь высокого статуса, который обеспечивала профессия.

В 1840-х, когда он изучал медицину, американцы только начинали делать успехи в этой доминирующей тогда в Европе профессии. Еще в 1847 году первый президент Американской медицинской ассоциации Натаниэль Чепмен уже оплакивал ушедшую эпоху колониальной медицины как более предпочтительную, чем борьбу за социальное положение, которой были заняты его коллеги-врачи в Филадельфии: «Профессия, к которой мы принадлежим, – когда-то почитаемая за ее древность, разнообразную и глубокую науку, изящную литературу, достижения, добродетели – стала коррумпированной, утратила социальное положение, а вместе с ним и уважение, которое прежде получала спонтанно и повсеместно». Позже один из коллег Чепмена и Лейди из Пенсильванского университета не согласился бы с этим утверждением. Уильям Ослер – энтузиаст и любитель микроскопов, отец современной американской клинической медицины и один из величайших коллекционеров медицинских книг – рассматривал врачей как представителей определенного класса джентльменов, принадлежащих ко многим социальным клубам, собирающих более изысканные вещи и служащих образцами для подражания внутри своих сообществ. Медик, который не был книжным червем, был просто немыслим для Ослера:

«Для врача общей практики библиотека является одним из немногих средств исправления преждевременной старости, которая его настигает. Эгоцентричный самоучка, он ведет уединенную жизнь и, если его повседневный опыт не контролируется внимательным чтением или вращением в медицинском обществе, скоро перестает иметь малейшую ценность и станет просто нагромождением изолированных фактов, без всякой связи. Удивительно, как мало читающий врач может практиковать медицину, но не удивительно, как плохо он может это делать».

Ослер даже похвалил библиоманов – это был своего рода ироничный диагноз, поставленный ученым коллекционерам книг, которые были настолько одержимы своими приобретениями, что содержание текста часто не имело такого значения, как красота и редкость самого экземпляра. «Нам нужно больше людей этого типа, – заявил Ослер коллегам, врачам-библиофилам, на открытии Бостонской медицинской библиотеки в 1901 году, – особенно в этой стране, где каждый стремится извлечь из всего как можно больше пользы».

Как раз в то время, когда клиническая отстраненность все больше закреплялась в медицинской практике, врачи получали от своих руководителей социальные сигналы о важности приобретения разных предметов. В течение второй половины XIX века такие занятия, как коллекционирование редких книг, глубоко укоренились в умах людей – собирать их значило быть представителем класса врачей в Америке.

Со своей стороны, юный Джозеф Лейди, казалось, не стремился напускать на себя джентльменский вид. Коллеги описывали его как «лишенного амбиций» человека, который, казалось, «искал должности не ради отличия, которое они могли бы принести ему, а только ради возможности, которую могли бы предоставить для продолжения научных исследований». Родственники вспоминали, что его «нежная, отзывчивая и эмоциональная натура была такова, что он не мог видеть боли или страдания ни у человека, ни у животного. Эти качества никогда не покидали его, наоборот, усиливались с возрастом». По словам биографа Леонарда Уоррена, «в шкафу этого загадочного человека не было скелетов».

Несмотря на свои научные таланты, Лейди никогда не чувствовал себя комфортно в качестве практикующего врача. Будучи подростком, он наблюдал за вскрытиями в Филадельфийской школе анатомии и «испытывал такое отвращение к секционному залу, – вспоминал он, – что, проведя там первые полдня, я ушел и не мог заставить себя вернуться туда в течение последующих шести недель, а избавиться от чувства меланхолии смог только спустя год». Со временем он нашел в себе силы прийти туда и вскоре стал весьма искусным профессионалом: его вскрытия и он сам впечатляли гораздо более опытных специалистов способностью выделять неясные анатомические структуры.

В то время как ему становилось все комфортнее работать с мертвыми, живые люди ставили Лейди в тупик. Легенда гласит, что, когда первый пациент подошел к воротам его филадельфийского домашнего офиса, врач запаниковал, запер дверь и спрятался. Лейди понимал, что у него не было необходимых манер, чтобы общаться с больными, поэтому бросил частную практику, как только смог. Вместо этого он проявил себя как лидер в бурно развивающейся области палеонтологии и продолжал препарировать мертвых, чтобы заработать на жизнь в качестве прозектора. Он не только был востребован в этом качестве, а затем как профессор, но и работал в Филадельфийской коронерской службе, помогая с помощью своих навыков раскрывать некоторые преступления – первые убийства, раскрытые благодаря применению судебно-медицинских методов. Вооружившись микроскопом и скальпелем, Лейди работал с человеческим телом с новой, детальной и абстрактной точки зрения.

Несмотря на первое дурное впечатление, он вскоре почувствовал себя в секционном зале как дома. Еще в 1850-х годах любой, кто входил в медицинский корпус Пенсильванского университета на Девятой улице, возможно, мог пройти мимо коллеги Лейди Фреда Шафхирта, препарирующего рептилий, попивая шнапс и весело распевая немецкие патриотические песни. Настроение, вероятно, значительно изменилось бы, если бы этот посетитель прошел в соседнюю комнату, где сдержанный Лейди проводил вскрытие вместе с ассистентом Бобом Нэшем. Врач лечил его от перелома бедра в больнице и, думая, что выдающиеся рост и сила мужчины могут пригодиться в секционном зале, нанял его в качестве помощника. Верный сподвижник и опытный прозектор, Нэш держал свою грубость при себе и помогал начальнику делать запросы на анатомические препараты, которые тот получал со всего мира.

На том же этаже Лейди курировал анатомический музей, который наполнил своими лучшими препаратами патологической и нормальной анатомии. Ученый достиг всего этого в самом начале карьеры. Ему был 31 год, когда он впервые стал преподавателем. На первой лекции он описал анатомию человека как неотъемлемую часть сравнительной анатомии. Человеческий организм, по мнению Лейди, заслуживал не большего внимания, чем тело животных, – это был вольнодумный взгляд, который в тот момент начал завоевывать признание: это было время Дарвина.

Для врачей эпохи Лейди труп был всем. Вскрытие в секционном зале привело клинициста в совершенно новый мир, открыв самые сокровенные тайны человеческого тела. Однако был и побочный эффект: медики стали рассматривать тела как инертные объекты для изучения, морские ракушки или перья в кунсткамере. Лейди решительно отстаивал важность человеческих трупов в медицинском образовании и был менее чем впечатлен практичностью книг по анатомии, доступных для обучения студентов наряду со вскрытиями. Он решил написать собственный труд «Элементарный трактат о человеческой анатомии» (1861). На 663 страницах было представлено около 400 анатомических иллюстраций, в основном нарисованных самим Лейди. Поскольку он хотел предоставить студентам наиболее практичный анатомический учебник, то проверил на трупе всю написанную им самим информацию, прежде чем отправить текст в печать.

Доступно написанный анатомический трактат Лейди, должно быть, был оценен по достоинству во время Гражданской войны, когда боевые потери и ампутации были частым явлением. Работа в Медицинской школе приостановилась, и студенты-южане со всей Филадельфии ушли воевать. Мать Лейди, убежденная аболиционистка[15], настаивала на том, чтобы четверо сыновей участвовали в военных действиях. «Если бы у меня была дюжина сыновей, все они ушли бы на фронт», – сказала она. Братья Лейди погибли на войне, двое – в бою, а один – от боевых ранений много лет спустя. Джозеф же работал научным волонтером при Военном министерстве и санитарной комиссии, а также проводил операции в военном госпитале Саттерли в Западной Филадельфии. И, вероятно, именно там он заполучил кусок кожи мертвого солдата.

За долгую карьеру Джозеф Лейди опубликовал сотни научных трудов, но «Элементарный трактат» был особенным для него и его семьи. Надпись в одном экземпляре гласит, что книга «переплетена в человеческую кожу солдата, который умер во время великого южного восстания». Когда жена его племянника передала копию в Колледж врачей Филадельфии, она описала ее как одну из самых ценных вещей мужа. Этот том сегодня хранится вместе с четырьмя томами в переплетах из человеческой кожи, принадлежавшими Джону Стоктону Хью. Это делает библиотеку колледжа домом для самой большой коллекции антроподермических книг в мире, подлинность которых подтверждена. Два молодых врача, работавшие в одном городе и занимавшиеся одними и теми же клиническими проблемами, с одинаковым взглядом и мышлением коллекционера, создали это невероятно ценное собрание книг в переплетах из человеческой кожи.

Вклад Лейди в коллекцию учебного заведения на этом не закончился. В 1858 году Колледж врачей Филадельфии увидел необходимость в создании музея патологической анатомии, чтобы гарантировать, что важные образцы были сохранены и доступны для научного изучения. Лейди, который был частью всемирной сети коллекционеров природных артефактов, взял на себя ответственность помочь молодому Музею Мюттера заполучить образцы самых редких уродств и болезней. Его методы приобретения таких экспонатов и по сегодняшним меркам не считаются этичными.

В 1875 году врач привез в Музей Мюттера таинственную «Мыльную леди». Услышав о каких-то необычных телах, обнаруженных во время строительных работ в центре города, он поспешил купить их – одно для Музея Мюттера, другое – для Вистаровского института, откуда потом оно было перенесено в Пенсильванский университет. В безвоздушной подземной среде подкожный жир в трупе расщепляется, образуя жирные кислоты, меняющие уровень рН почвы, из-за чего тела выделяли жировоск, воскообразное вещество, похожее на мыло. В 1896 году, после смерти анатома, доктор Уильям Хант, исполнявший обязанности хранителя Музея Мюттера в 1875 году, рассказал филадельфийскому журналу Public Ledger о том, как воодушевлен был Лейди возможностью приобрести такие тела. Однако на строительной площадке его встретил инспектор, который: «…важничал, говорил о том, что оскверняют могилы» и т. д. Так что смущенный доктор собирался удалиться. В этот момент инспектор многозначительно тронул его за локоть и сказал: «Вот что я тебе скажу: я отдам тела в распоряжение родственников». Врач понял намек, поехал домой, нанял повозку и дал кучеру приказ: «Пожалуйста, доставьте к носильщику тела моих дедушки и бабушки». Это принесло желанные плоды и не было забыто.

Лейди выставил музею счет на 7,50 доллара, который отметил в квитанции как «половину суммы, уплаченной лицам, при потворстве которых я смог приобрести два тела». В конце концов, у этого врача было много скелетов в шкафу.

В Музее Мюттера анатом сказал, что этот труп был телом пожилой дамы или женщины средних лет по имени Элленбоген, что она была жертвой эпидемии желтой лихорадки[16] в 1792 году и что ее тело было найдено на раскопанном кладбище на углу Четвертой улицы и Рэйс-стрит. Со временем кураторы и ученые, которые проводили компьютерную томографию, пришли к выводу, что ни одно из этих утверждений не могло быть правдой. Женщине, которую мы сейчас знаем как «Мыльную леди», было, вероятно, за 20, когда она умерла в начале XIX века. Тогда не было никакой эпидемии желтой лихорадки. Ее звали не Элленбоген, а на том месте никогда не существовало кладбища. Теперь она хранится в стеклянной витрине на втором этаже музея, и современные исследователи продолжают применять новые научные методы, чтобы найти ответы на вопросы, которые у них есть относительно этих останков. Их работа подобна той, которую я и мои коллеги выполняем с антроподермическими книгами в коллекции музея.

И сегодня первоначальная просветительская миссия этого музея патологической анатомии продолжает приносить свои плоды. В 2016 году во время процесса строительства было раскопано захоронение XVIII века всего в нескольких кварталах от того места, где Лейди якобы нашел «Мыльную леди». Тогда нынешний куратор, Анна Доди приступила к работе, но мысля совершенно иначе, чем анатом. Она и ее команда добровольцев, состоящая из экспертов-криминалистов и археологов, обнаружили 491 тело на этом забытом кладбище и вывезли их с места раскопок. Они будут бережно храниться, и в итоге их изучат, чтобы получить более полное представление о том, как жили филадельфийцы в то время. В частности, в XXI веке ученые создали краудфандинговый[17] проект «Кости с Арч-стрит» (Arch Street Bones), чтобы покрыть расходы на это предприятие. Через несколько лет, когда исследование будет завершено, кости перезахоронят на историческом кладбище Маунт Морайа. Доди сказала, что сотрудники Музея Мюттера «чувствовали, что у них есть моральный долг сделать все, что в их силах». Тот же музей, те же обстоятельства, но прошедший 141 год полностью изменил этику того, как приобретают тела и что с ними делают после изучения.

Во время одного из моих визитов в Музей Мюттера Доди показала мне мастерскую, полную костей, которые они обнаружили и изучили. Меня поразило, что я стою рядом с черепами и скелетами, вероятно закопанными в землю еще до основания этой страны. Я была свидетелем захватывающего столкновения истории и науки одной из первых и именно так и отношусь к нашему проекту «Антроподермическая книга». Если бы не хорошая сохранность предметов, за которыми тщательно ухаживают сотрудники библиотек и музеев, мы не смогли бы изучать их с помощью современных технологий и мощных линз. Через некоторое время люди могли бы начать сомневаться, существовали ли эти артефакты вообще, и в конце концов пришли бы к выводу, что они слишком невероятные и что это скорее легенда, нежели правда.

Объекты, о которых заботятся в библиотеках и музеях, несут в себе важнейший контекст, и новые подробности удается выяснить с течением времени, пока эти предметы находятся на сохранении. Например, новая экспозиция с «Мыльной леди» подчеркивает тот факт, что Лейди использовал неэтичные методы, чтобы заполучить этот экспонат в коллекцию. Таким образом подчеркивается, что врачи допускали непозволительные вольности с такими телами, как это. Забота о необычных предметах, чтобы они могли быть изучены исследователями в далеком будущем, сама по себе является непростым делом. Это помогает узнать, как и из чего они были сделаны, но эту информацию не всегда легко найти. Меня все больше интересовало, как Хью получил кожу Мэри Линч, поэтому я решила спросить это у одного из немногих людей в стране, кто мог это знать.

Мои исследовательские поездки, как правило, напоминают первые 20 минут фильма ужасов: одинокая женщина, наивно погружающаяся с головой в какую-то тайну, которую не должна расследовать, движима смутным любопытством и презрением к здравому смыслу. На этот раз я ехала на арендованной машине по Фабрик-стрит, по старым железнодорожным путям, заросшим прекрасной зеленью Нью-Йоркской долины Гудзона в полном цвету. Эти предметы все еще оставались для меня непонятной загадкой, и я решила, что поездка будет как раз кстати.

Джон Стоктон Хью отметил в одной из своих книг, что он дубил кожу Мэри Линч в ночном горшке – одна из немногих подсказок, которые я нашла о том, как на самом деле выделывали этот материал в то время. Но у меня не было ни малейшего представления о том, что еще врач должен был сделать, чтобы превратить пациентку в книгу. Те немногие переплетчики, которые писали в профессиональных журналах о дублении человеческой кожи, сообщали, что этот процесс похож на выделку кожи животного. Они предполагали, что их современники поймут, что это значит. Но найти пошаговую инструкцию о том, как дубили этот материал в XIX веке, – и понять различия в процессе выделки кожи человека и животного – оказалось непросто. Такого рода знания обычно передавались от опытного ремесленника к ученику и редко записывались.

Я обнаружила, что почти никто в мире до сих пор не использует исторические растительные методы дубления кожи, которые врач или нанятый им кожевник использовали бы на человеческой коже. После промышленной революции большинство ремесленников перешли на использование раствора хрома, который резко сокращает время процесса дубления. Антроподермическая библиопегия, как мне казалось, охватывала период времени, когда профессия переходила к новым, более масштабным промышленным методам, но у некоторых людей все еще были рабочие знания о старых способах обработки материала для этой странной цели.

Сегодня единственное место в США, где дубят кожу с использованием старых методов, называется «Пергамена» в честь древнегреческого города Пергама (в современной Турции), где разработали пергамент из шкур животных как замену папируса для письма.

Впервые я услышала о «Пергамене», когда беседовала с мастером по изготовлению кожаных аксессуаров, который держит там мастерскую. Он сказал, что все присутствующие должны были носить высокие резиновые сапоги, и как раз в тот момент, когда парень подумал, что это уже перебор, инструктор открыл вращающийся барабан и оттуда хлынула волна воды. Он клялся, что видел настоящие козлиные яички, плавающие у его ног. «Это может показаться странным, – сказала я, – но думаю, что должна сама увидеть эти козлиные яички». Поэтому во время рабочей поездки в Нью-Йорк я взяла напрокат машину и поехала одна в лес.

Робко просунув голову в открытую дверь кожевенного завода «Пергамена», я посмотрела налево и увидела груду телячьих шкур, мех которых был покрыт солью и облеплен мухами. Как бывший веган с многолетним стажем, я очень нервничала по поводу предстоящего визита. Особенно меня беспокоил запах кожевенного завода: как я читала, это было страшнейшее зловоние, которое только можно было себе представить. Меня удивило, что эти шкуры пахли почти как мокрая собака. «Не так уж и плохо», – подумала я, но, повернув голову направо, почувствовала самую отвратительную вонь, какую мне когда-либо приходилось ощущать.

С тех пор я тщетно пыталась кратко описать этот запах. Один мой друг-писатель однажды посоветовал мне попробовать лампредотто, бутерброд с четырехкамерным желудком коровы, во время медового месяца во Флоренции. Мой муж Этан отважно заказал сэндвич, а я выбрала кое-что покруче. Мне никогда не доводилось видеть, чтобы мой муж не доел какое-то блюдо, но, откусив два кусочка, он отказался от лампредотто. Я попробовала его, и меня чуть не вырвало после первого же укуса. После этого еще несколько часов не получалось избавиться от ужасного привкуса во рту.

Это самое близкое описание природы запаха, исходящего из чана отработанных вод[18] на том кожевенном заводе в июле. Это было не просто зловоние – мне казалось, что мне в рот засунули сырые органы животных и вытащили через нос.

В этот момент Джесси Мейер спустился по лестнице и поздоровался со мной. «Я не знал, что мне придется делать эту часть сегодня, – сказал он, указывая на массивные металлические барабаны. – Я бы надел сапоги». Я посмотрела на свои изношенные кеды. Я осторожно шагнула вслед за ним, но вскоре поняла, что не смогу избежать скользкой слизи на полу, напоминавшей горную росу с плавающими в ней кусками жира. Он бросил в барабан несколько шкур и повел меня наверх, в сухое место, к отцу и брату.

«Пергамена», когда-то называвшаяся Richard E. Meyer & Sons, является семейным бизнесом с невероятно долгой историей – еще до приезда в Америку в 1830 году Мейеры дубили кожу в Германии с 1550 года. В Филадельфии и Нью-Джерси, примерно в то же время, когда там жили Лейди, Линч и Хью, эта семья продолжала свое дело. На протяжении десятилетий они в основном поставляли кожу для обуви для боулинга и деталей для роялей Steinway. Когда дело начало разваливаться, семья подумала, что их компания может обанкротиться. На рубеже XXI века небольшие американские кожевенные заводы оказались в безвыходном положении. Они не смогут идти в ногу с экологическими нормами, если перейдут на сильно загрязняющий окружающую среду метод хромового дубления. Их изделия не смогут конкурировать с продукцией хромовых кожевенных заводов, если владельцы будут придерживаться более экологически устойчивого, но медленного процесса растительного дубления. В то время как масштабные новые хромовые кожевенные заводы могли обрабатывать 6500 шкур в день, небольшая компания Мейеров производила около 40 шкур в неделю. Затем старший сын, Джесси, вернулся из художественной школы в 1995 году и начал экспериментировать с изготовлением пергамента. Они постепенно начали поставлять пергамент и кожу высокого класса для специальных целей, в том числе для книг и рукописей. «Пергамена» нашла новую клиентскую базу.

Сегодня Джесси Мейер проводит мастер-классы, в которых принимают участие хранители редких книг и рукописей, пытающиеся сохранить объекты, а также историки, старающиеся собрать воедино механику важных ремесел, в основе которых лежали процессы, знания о которых сегодня утрачены. «У вас есть книга в пергаментном переплете или молитвенник с тонкими пергаментными страницами, которые бесценны», – сказал Мейер. Исследователи не могут играть с такими бесценными древностями, как эти, но могут экспериментировать с новыми материалами, сделанными с использованием старых методов, – редкая возможность, которую предоставляет «Пергамена». «Вы можете выяснить, каковы ограничения этого материала, сколько он может выдержать, какую температуру, растяжение, откуда берутся все эти метки».

Мейер также помогал в ранних исследованиях биокодикологии, например предоставляя экспертные знания и пергаменты для анализа при разработке неинвазивного метода стирания ДНК с помощью ластика. Этот способ был применен к ультратонкому «маточному пергаменту» XIII века – якобы сделанному из кожи коровьих эмбрионов – и исключил некоторые другие слухи о происхождении кожи из кролика или белки.

«Хотя использование подлинного пергамента нельзя сбрасывать со счетов, – писала Сара Фиддимент в статье «Труды Национальной академии наук» (Proceedings of the National Academy of Sciences) за 2015 год, – результаты показывают, что его доступность не была определяющим фактором в средневековом производстве пергамента. Вместо этого наши выводы, по-видимому, подчеркивают зависимость от узкоспециализированной техники ремесла, а не от поставок конкретного сырья. Более вероятным объяснением производства тонкого пергамента является использование относительно молодых животных и применение специфических методов выделки, которые позволили довести кожу до желаемой толщины». Фиддимент далее предположила, что эти новые научные исследования старых книг могли бы дать археологам ценное представление об исторической экономике животноводства. Искусные ремесленники, такие как Джесси Мейер, помогают ученым заполнить пробелы в исторических знаниях о повседневных ремеслах.

Мы с ним сидели на скамейке в комнате, от пола до потолка заставленной рулонами кремовой кожи всех мыслимых цветов. Там мы собрали воедино те немногочисленные свидетельства, которые я получила из записей Хью, чтобы понять, как он и ему подобные могли превратить труп на секционном столе в книгу в кожаном переплете. Мейер – самый настоящий гик[19], который постоянно обсуждал какие-то исторические детали с остальными учеными. И я с удовольствием ковырялась в его мозгах. Хью писал, что «кожу Линч дубил в pot de chambre – ночном горшке – некий Дж. С. Х». Если он использовал мочу, чтобы сохранить материал перед дублением, то мог добавить соль, чтобы предотвратить гниение. Естественная кислота и соль в моче действовали бы как жидкость для бальзамирования, что, по словам Мейера, было обычной тактикой в ту эпоху, чтобы кожу не поразили бактерии, грибки и плесень, пока она не будет должным образом выделана.

Если бы Хью или кто-то, кого он нанял, использовал традиционные методы дубления того времени, то вымыл бы кожу и, возможно, добавил известь (гидроксид кальция), чтобы удалить волосы и другие частицы, все еще оставшиеся на поверхности. Аммиак, образующийся, когда моча со временем дает осадок (иногда исторически известный щелочной раствор), может также производить аналогичный эффект. В те дни процесс обеззоливания мог занять до недели. С одной стороны, вероятно, на бедрах Линч было не так много волос, как у коровы, но с другой – человеческие фолликулы глубже, чем у большинства животных, чью кожу используют при дублении. Это объясняет, почему на четырех книгах Хью, которые сейчас хранятся в Колледже врачей Филадельфии, выделяются фолликулы (хотя они не всегда видны на антроподермических книгах). Затем заготовитель мог использовать скобель[20] или какое-либо другое тупое лезвие, чтобы еще сильнее отскрести кожу, возможно повторяя процесс обеззоливания и соскабливания несколько раз, пока не достигнет желаемого вида.

Следующий шаг, называемый мягчением, включал применение пищеварительных ферментов, чтобы удалить жир и кровь и сделать кожу более рыхлой, а ее площадь – больше. Сейчас эти ферменты выпускаются в виде порошка, но тогда для этой работы можно было использовать любое гниющее вещество – обычно навоз животных. После еще одного мягчения наконец-то можно дубить материал. Некоторые другие предполагаемые антроподермические книги содержат заметки о том, что они были дублены в сумахе[21]. Другие растения с высоким содержанием дубильных веществ, например дуб, каштан и мимоза, также широко использовались в производстве того, что теперь называется кожей, дубленной растительными методами. Мейер сказал, что вращающиеся барабаны в его кожевенном заводе используются для более быстрого завершения всех этих шагов, поскольку движение помогает танинам стать полноценной шкурой. Исторически сложилось так, что каждый шаг этого процесса мог занять недели или месяцы обработки в ямах на свежем воздухе – еще дольше, если кожа также была окрашена.

Мейер взял несколько образцов готовой, но неокрашенной кожи, изготовленной методом растительного дубления, чтобы показать мне тонкие вариации, производимые различными танинами. Большинство из них придают только оттенок коричневого, а иногда и розового. Я видела антроподермические книги, окрашенные во многие из тех же цветов, что и тома в кожаных переплетах из кожи животных той эпохи. Он понюхал одну из них. «Очень приятный запах, сладкий и древесный, – сказал он, держа ее у меня перед носом. – Это всегда напоминает мне аромат печеных бобов». (Я немного скептически относилась к обонянию Мейера, учитывая, что он работал на кожевенном заводе каждый день, но мужчина был прав. Печеные бобы были гораздо лучше, чем лампредотто.)

Библиотекарь из Колледжа врачей Филадельфии Бет Ландер предположила, что, возможно, Хью использовал только мочу для дубления кожи, как люди сегодня смешивают мочу и воду для сохранения рыбьих шкур.

Некоторые современные художники Аляски экспериментировали с рыбьей дубленой кожей в попытке сделать копию сумки и пальто своих предков, потому что передаваемые из поколения в поколение знания о традиционных ремеслах были утрачены.

Мейер сказал, что процесс «дубления» рыбы на самом деле вовсе не дубление, а другой способ сохранения. «Рыбий и другие жиры могут поддерживать эластичность кожи, и масляное дубление применялось веками. Масла добавляются в кожу, которая медленно ферментируется, создавая альдегидные соединения, которые являются консервантами, – сказал Мейер. – Однако этот процесс отличается от собственно дубления, обычно используемого при изготовлении кожи, в которую переплетали книги, в котором применяются растительные дубильные вещества». Хотя некоторые используют слово «дубление», чтобы описать этот процесс, технически рыбья шкура все еще сырая, как пергамент, и химической реакции, которая превращает ее в кожу (и, следовательно, навсегда защищает от гниения, влаги и тепла), не происходит. Это различие является причиной того, что пергаментные страницы или обложки расширяются и деформируются при высокой влажности или сжимаются и становятся хрупкими в слишком сухой среде. А кожаные книги гораздо более приспособлены к стоянию на полках, хотя поддержание стабильной среды лучше всего подходит для длительного сохранения предметов обоих типов.

После того как я показала ему несколько фотографий книг Хью, он подтвердил, что их явно дубили с помощью более традиционных растительных ферментов, как и другие переплеты того времени. «Не думаю, что они были сделаны только с помощью мочи, – сказал Мейер. – Я никогда не слышал, чтобы этот метод подготовки был связан с производством кожи или книг, а период времени, место и способ украшения указывают на использование традиционных методов дубления того времени. Использование мочи для подготовки кожи в ночном горшке может иметь смысл, но этого недостаточно».

Казалось вероятным, что то, что Хью называл дублением, на самом деле было лишь первым шагом процесса консервации мочой и вскоре после этого он отправил кожу кожевнику, чтобы закончить работу, или, возможно, сделал все сам. Учитывая склонность врача делать заметки в своих книгах о датах создания и процессах, применяемых для их изготовления, думаю, что если бы он сам дубил кожу, то упомянул бы, например, какое растение использовал в качестве танина. Хотя в истории есть знаменитые переплетчики книг – некоторые даже подписывали свои работы, – имена кожевников не часто записывались. Я подозреваю, что большинство врачей, которые создавали антроподермические книги, делали только первый шаг, временно сохраняя кожу – вероятно, в моче, легко доступной в больницах, где они работали, – прежде чем отправить их профессионалу, который завершал работу. В результате полученную высушенную и прочную кожу, скорее всего, Хью и хранил десятилетиями – а вовсе не влажный материал.

Теперь, когда у меня были представления о том, как подготавливается такая кожа, я была более чем ошеломлена той отстраненностью, которая была присуща Хью. Как он чувствовал себя отстраненным от пациентов в больнице Блокли, как мало он, должно быть, думал о Линч как о человеке, чтобы суметь сделать из нее переплет для любимых книг. Даже если он отдавал замоченную кожу для дубления кому-то другому, это было чрезвычайно ужасным.

Тем не менее после нескольких часов общения с Джесси Мейером на кожевенном заводе я обнаружила, что мне стало намного комфортнее находиться в одном помещении со всеми мертвыми частями животных. Я даже не осознавала, как так получилось. Как ответственный журналист, я почувствовала необходимость проверить историю с плавающими козлиными яичками. Мейер посмеялся над этим вопросом и подтвердил, что да, это довольно распространенное явление. Он сказал мне, что все их шкуры сделаны из кожи животных, убитых для изготовления продуктов питания, и что мясники перерезают им глотки, пока они еще живы, чтобы убедиться, что сердце выкачает из организма как можно больше крови. Скопившаяся в теле кровь может повлиять на шкуру. Он начал изображать, как снимают шкуры, подчеркивая важность сделать это, когда животное только что умерло, прежде чем наступит трупное окоченение. Часто половые органы остаются со шкурой, когда ее отправляют на кожевенный завод. А еще Джесси рассказал о том, что наткнулся на какие-то странствующие яички или пенис, «который кажется большим, толстым куском ригатони[22]». Я не могла удержаться от смеха, представив эту отвратительную картину. «Это то, что у меня в стальном барабане внизу. Я восстанавливаю влагу в этих телячьих шкурах, а теперь мне нужно пойти вымыть их и начать очищать, – сказал Мейер, смотря на часы. – Вы можете побыть здесь и посмотреть, но мне нужно надеть сапоги и позаботиться об этом».

Я попрощалась, вытерла кеды о траву снаружи и запрыгнула обратно в машину, радуясь, что снова могу дышать полной грудью. Но запах преследовал меня. Я проехала несколько кварталов до кофейни и поняла, что липкие подошвы были пропитаны этим жирным Mountain Dew и вонью, которая сопровождала меня. Никогда не смогу объяснить арендодателю, как я запятнала автомобиль этой зловонной слизью. Я сняла обувь, вышла из машины и бросила кеды прямо в мусорное ведро. К счастью, у меня была запасная пара сандалий.

Во время долгой дороги в Филадельфию мои мысли о докторе Хью смешивались с глубокой признательностью к ремеслу и людям, которые занимались изготовлением книг ручной работы, увядающему кустарному производству и незаменимым знаниям, исчезающим вместе со всем этим. Я также подумала о ригатони и козлиных яичках и задалась вопросом: где во мне была та девушка, которая 12 лет была веганом по этическим соображениям и которая сейчас занималась всем этим на кожевенном заводе? Если я могла так быстро и легко утратить чувствительность к животной крови, почему меня так удивляло, что врач, ежедневно видящий ужасы во время вскрытия трупов в XIX веке, мог потерять человечность?

Когда звуки в радиорекламе сменились знакомыми голосами с филадельфийским акцентом, слушая который я выросла, мне в голову пришел вопрос, не начнут ли люди в Колледже врачей Филадельфии уставать от моих визитов. На этот раз я хотела вернуться к творчеству женщины-писательницы, умершей более 400 лет назад, книгу которой Хью предпочел переплести в кожу Мэри Линч.

Осенью 1601 года Луиза Буржуа Бурсье была у постели королевы Франции Марии Медичи, помогая дофину Людовику XIII появиться на свет. Пока монархиня тужилась, толпа из 200 человек заполнила ее комнату и все соседние. Взбешенная вторжением к роженице, но стараясь сохранить самообладание, Бурсье сказала королю, что он должен прогнать зевак, на что тот ответил: «Тише, тише, повитуха, не сердись, этот ребенок принадлежит всем, все должны радоваться».

Несмотря на суматошную сцену, Бурсье сохранила профессионализм и успешно приняла роды. Она следовала советам, которые давала акушеркам при обучении: «Прежде всего я советую вам, что бы ни случилось, никогда не впадать в растерянность, ибо нет ничего более неприятного, чем наблюдать за такими семьями, – у них все вверх дном». Ее подход состоял в том, чтобы как можно меньше вмешиваться в процесс родов, избегать чрезмерных обследований и никогда не нарушать плодную оболочку. Ребенок родится, когда он и мать будут готовы. Мысля именно так, Бурсье должна была принять еще пятерых детей королевской четы.

Благодаря блестящей работе на французскую королевскую семью повитуха и ее акушерские навыки пользовались большим спросом во всем парижском аристократическом и буржуазном обществе, и у нее было собственное дело – принимать роды в богатых семьях. Жена ассистента легендарного хирурга Амбруаза Паре, она изучала анатомию и поощряла других акушерок делать то же самое, предупреждая: «Если [акушерка] не знает этого, она может попытаться удалить матку вместо плаценты».

Бурсье умела читать по-латыни и в 1609 году опубликовала самое раннее акушерское пособие, написанное женщиной, под названием «Различные наблюдения за бесплодием, потерей плодовитости, фертильностью, родами и заболеваниями женщин» (Observations diverses sur la stérilité, perte de fruict, fécondité, accouchements et maladies des femmes). Впоследствии книга была переведена на латынь, немецкий, голландский и английский языки. По-французски акушерка называется sage-femme, что буквально переводится как «мудрая женщина». Бурсье построила свою репутацию на основе этого понимания, но также обращалась к врачу или хирургу, когда это было необходимо.

В верхней части титульного листа пособия «Наблюдения» помещена гравюра, изображающая сияющую королевскую чету с ребенком. Слева от заглавия – мать с младенцем на руках, справа – повитуха с ведром и травами. Эти фигуры окружены латинскими фразами Timor Dei и Gratia Dei – «Страх божий» и «Благодать божья». У зрителя создается впечатление благодарности и безмятежности.

Конкурирующая работа хирурга Жака Гийома, озаглавленная «Счастливые роды у женщин» (De l'heureux accouchement des femmes), появилась на следующий год. В издании 1621 года, переименованном в «О беременности и родах у женщин» (De la grossesse et accouchement des femmes), была титульная страница, на которой изображены два херувима, держащие множество ужасающих металлических зажимов и щипцов вроде тех, которыми пользуются хирурги при родах. Сын Жака Гийома Шарль написал записку читателю, в которой утверждал, что sages-femmes могли бы учиться, используя и книгу его отца, и если бы они не были так тщеславны в своей профессии, то «признали бы в ней ряд недостатков в отношении мастерства принятия родов и лечения рожениц».

Как утверждает историк Бриджит Шеридан, эти две книги много говорят о меняющемся характере профессионального ухода за беременными в то время и о борьбе между мужчинами и женщинами-практиками за то, кто лучше всего мог бы служить утробам Франции. Были ли это традиционные акушерки, которые имели практический опыт и соблюдали приличия родильного зала, считая его только женским местом, но не получили необходимой медицинской подготовки по юридическим причинам, будучи женщинами? Или это были хирурги, которые достигли мастерства в использовании новых щипцов и которые были представителями мужской профессии, но не считались настоящими врачами и не знали, как справляться с родами без хирургического вмешательства? Или это были врачи, которые только начинала создавать новую специальность в медицине, связанную с женским здоровьем, несмотря на социальную стигматизацию, окружающую медиков-мужчин, исследующих интимные места представительниц прекрасного пола? Последствия оказались намного масштабнее, чем просто финансовые обстоятельства. Они также изменили курс медицинской помощи – определили, кто считается частью подающей надежды профессии, а кого отодвинут в сторону как простого народного целителя.

Между рождением дофина в 1601-м и 1627 годом многое изменилось. После убийства короля Генриха IV, в то время как Людовик XIII был ребенком, Мария Медичи царствовала как королева-регент. Когда мальчик достиг подросткового возраста, он изгнал мать из королевства и убил многих ее итальянских советников. Тем временем Людовик XIII стал первым абсолютным монархом Франции и приветствовал возвращение из ссылки Марии Медичи. Именно в эти сложные времени 64-летняя Луиза Бурсье была повитухой принцессы Марии де Бурбон-Монпансье, невестки Людовика. Через несколько дней она умерла.

Мария Медичи приказала провести вскрытие принцессы, а врачи и хирурги (но не акушерки) сказали, что ее смерть была вызвана небольшой частью плаценты, оставшейся в утробе. В те дни данные о вскрытиях редко публиковались, но в этом случае медики распространяли свой одностраничный отчет при дворе и публично по всему Парижу. Бурсье чувствовала, что вина за смерть принцессы лежит на ней, поэтому решилась на беспрецедентный поступок, опубликовав собственное возражение. Она сказала, что у принцессы обнаружилась гангрена от предыдущей инфекции, которую ее медики должны были диагностировать (современные историки считают, что у нее был, скорее всего, острый перитонит[23]) и что врачи и хирурги, присутствовавшие при родах, включая придворного хирурга Шарля Гийома, видели, что плацента была неповрежденной.

«Основываясь на вашем отчете, – писала Бурсье, – вы обнаруживаете, что совершенно ничего не понимаете в плаценте и матке женщины, ни до, ни после родов. Не больше, чем мастер Гален [безупречный римский магистр медицины более тысячи лет назад], который никогда не был женат и редко помогал женщинам при родах… оказалось, что он никогда не изучал ни чрева беременной, ни ее плаценты». Дальше она советовала врачам обратиться к древнегреческому врачу Гиппократу, которого Бурсье считала достаточно умным, чтобы полагаться на опыт sages-femmes и «знать секреты женских болезней».

Для женщины – не говоря уже об акушерке – сделать такой шаг значило нанести сильнейшее оскорбление придворным врачам и хирургам, которые немедленно выступили с протестом. Хотя письмо было анонимным, историки приписывают его Шарлю Гийому, который решил ответить: «Вам лучше было бы провести остаток жизни в молчании, нежели утверждать… что о великой принцессе заботились не так хорошо, как следовало бы… подумайте об этих вещах… И следуйте своему долгу – не пытайтесь больше делать замечания врачам».

Хирурги и врачи погубили репутацию самой знаменитой акушерки Франции, и она удалилась от двора, а после спокойно начала работать над своей последней книгой «Собрание секретов». Вместо родов женщина сосредоточилась на общем описании народных средств, которые показали свою эффективность в течение ее долгой карьеры[24]. Бурсье опубликовала последнюю книгу в 1635-м и умерла в следующем году.

Даже в это время, еще до зарождения клинической медицины, у врачей во Франции были как экономические, так и социальные мотивы для того, чтобы отделять себя от обычных народных целителей без ученой степени. Особенно легкой мишенью были акушерки. Мало кто имел медицинское образование или поддержку, какая была у Луизы Бурсье. Вместо того чтобы носить звание sages-femmes – как именовались повитухи, – они часто называли себя vielles (старухами), намек на пожилых проституток и мадам в провинциях, которые использовали знания женской анатомии, чтобы помогать при родах. Некоторые врачи, такие как Андре дю Брейль из Парижского университета, даже писали, что большинство акушерок были ведьмами.

Между тем усиление ремесленных гильдий и правительственной бюрократии в ранней современной Франции вытесняло женщин из экономики. Когда во время Великой французской революции упразднили гильдии и установилась клиническая медицина, практикующих женщин вытеснили окончательно, и врачи взяли на себя роль акушерок и позиционировали себя в обществе как джентльменов. К тому времени как «Собрание секретов» Бурсье попало в книжную коллекцию Джона Стоктона Хью, его положение как западного врача-мужчины, практикующего акушерство, было типичным, а женщины-повитухи, такие как Бурсье, были исключением.

Последствия этого сдвига мы можем наблюдать и сегодня. Практикующие врачи женского пола воспринимаются как менее компетентные и уверенные в себе, чем их коллеги-мужчины, даже когда демонстрируют то же самое невербальное поведение. Когда пол больного и медика совпадает, то наблюдается большая удовлетворенность с обеих сторон. Но когда он разный, возникают проблемы, особенно когда мужчина является пациентом, а женщина – врачом. Такая сильная динамика может усугубить латентные сексистские установки у больных мужского пола, которые начинают считать врачей-женщин некомпетентными и менее заслуживающими доверия, что делает их несклонными следовать медицинским советам медиков. Здесь мужской взгляд сталкивается с клиническим. Гендерные предубеждения умаляют способности женщин-врачей и влияют на соблюдение пациентами их предписаний. Они испытывают сексистское отношение со стороны не только своих подопечных, но и коллег.

Из почти 6000 женщин-врачей, опрошенных в 2017 году, 77,9 процента сообщили о гендерной дискриминации на рабочем месте, причем многие люди несправедливо обращались с ними из-за реакции на их собственную беременность. Я не могу не задаться вопросом, что бы Луиза Бурсье сказала обо всем этом.

Что такого было в последней книге Бурсье – написанной после того, как акушерку заклеймили, изгнали из дворца и она стала заниматься травяными снадобьями, – что заставило Джона Стоктона Хью почувствовать, что она была лучшей кандидаткой для того, чтобы именно ее переплести в человеческую кожу? Почему он считает себя вправе использовать тело пациентки таким образом? Имеет ли значение, что книга, которую он переплетал в кожу Линч, была не новаторской работой, принесшей Бурсье славу, а той, которую она написала в уединении после позора, положившего конец ее карьере?

Хотя очень заманчиво размышлять о мотивах Хью, я хотела избежать этого, чтобы не начать думать о книгах в переплете из человеческой кожи, как Пол Нидем из библиотеки Принстонского университета. Эта мысль вернула меня в то время, когда я навещала его.

Библиотека Шейдов, комната, спрятанная в здании библиотеки Принстонского университета, была более похожей на то, как я представляла себе коллекцию доктора Хью, чем на типичное академическое собрание редких книг. Со вкусом подобранные персидские ковры и витражи были когда-то в доме коллекционера книг Уильяма Шейда, прежде чем он пожертвовал все это вместе с книжной коллекцией стоимостью 300 миллионов долларов. Это был самый щедрый подарок за всю историю Принстона. В стеклянных книжных шкафах хранится удивительная коллекция, в том числе оригинальный экземпляр Декларации независимости и рукописи Моцарта, Баха и Бетховена, написанные от руки самими композиторами.

Нидем согласился встретиться со мной, и мы устроились в двух кожаных креслах. Я спросила его, когда он впервые услышал об антроподермических книгах, и он тут же принялся рассуждать.

«Мне не нравится термин „антроподермический“, потому что я думаю, что он преуменьшает сущность таких предметов, – начал Нидем. – Это книги, переплетенные в человеческую кожу, и все остальное пытается эвфемизировать и, следовательно, отклониться от главного факта». Знакомство ученого с практикой переплетения книг в человеческую кожу было связано с творениями доктора Буланда, врача, переплетшего гарвардский экземпляр «Судеб души» в человеческую кожу, который Нидем описал как посмертное изнасилование.

Было много примеров книг, переплетенных в человеческую кожу, которые никак не затрагивали женщин. И я упомянула о своем дискомфорте, вызванном приписыванием сексуального намерения врачу, который создал артефакт, особенно когда никаких конкретных доказательств – например, писем или дневниковых записей, – чтобы подтвердить подобный мотив, не было.

«Конечно, он выбрал женщину», – возразил Нидем. По его мнению, того факта, что Буланд специально назвал пол людей, из кожи которых были сделаны переплеты, было достаточно, чтобы сделать вывод о мотиве. «Я действительно считаю, что это было надругательством над мертвым женским телом». Наши основные разногласия касались именно этого: намеревался ли Хью очернить весь женский пол своим творением или же этот бесчеловечный акт был побочным продуктом его беспечного пренебрежения к женщине как личности? В конце концов мы сошлись на том, что результаты в итоге были одинаковыми, независимо от его теперь непостижимых намерений.

Нидем получил докторскую степень по средневековой истории в Гарварде и провел много часов в Хоутонской библиотеке, где хранится первая книга в переплете из человеческой кожи, подлинность которой была подтверждена. Он был оскорблен тем, что его альма-матер не заинтересовалась предоставлением ему платформы в своем блоге для обсуждения этической ситуации, создавшейся из-за подобного предмета. Библиотека не стала поддерживать спор, который Нидем хотел разжечь. «Я очень недоволен Хоутонской библиотекой», – сказал он.

Нидем считал, что захоронение или кремация экземпляров в переплетах из человеческой кожи не считается уничтожением библиографических редкостей. Поскольку книги до эры массовых изданий всегда подвергались повторному сшиванию, рассуждал он, в них не было ничего ценного. Я утверждала, что необычность материала книги делает ее важной и такие экземпляры необходимо сохранить как свидетельство этой отвратительной практики. Мы не можем вернуться назад во времени и остановить создание антроподермических переплетов, но поскольку они существуют, то могут преподать нам важные уроки – если мы готовы считаться с их темным прошлым и всем, что оно говорит нам о культуре, в которой они были созданы. Мы все время находим новые способы учитывать этот факт. Мое исследование никогда не могло бы осуществиться, если бы вещественные доказательства были уничтожены до того, как был изобрели метод ПМД. Кто знает, что еще мы можем выяснить об этих книгах, если библиотекари вроде нас продолжат заботиться о них.

Я вспомнила случай, который Николсон Бейкер привел в своей книге «Двойной перегиб: библиотеки и нападки на бумагу» (Double Fold: Libraries and the Assault on Paper). Он был огорчен тем, что газеты в библиотечных фондах регулярно плохо микрофишировали[25] или оцифровывали, а оригиналы выбрасывали. Помимо очевидной проблемы, заключавшейся в невозможности повторного сканирования выброшенных оригиналов с помощью улучшенных технологий, когда они были изобретены, Бейкер обнаружил свидетельства некоторых необычных случаев, когда сама бумага была исторически важной. В середине XIX века европейские поставщики тряпичной бумаги не могли угнаться за спросом со стороны постоянно расширяющегося рынка американской газетной индустрии. И по мере роста цен на бумагу такие предприниматели, как геолог доктор Исаак Дек, начали изучать альтернативные виды сырья. Самым любопытным был материал, в который оборачивали египетских мумий и который был украден из древних гробниц. Такую диковинную идею можно было бы отбросить как глупость, которая так и не осуществилась, если бы не заметка в журнале Syracuse Daily Standard от 31 июля 1856 года: «Наша ежедневная газета теперь печатается на бумаге, сделанной из тряпья, привезенного прямо из страны фараонов на берегах Нила». Бейкер обнаружил, что в большинстве мест, где он ожидал найти копии Syracuse Daily Standard, – например, в библиотеке Сиракузского университета или Публичной библиотеке Сиракуз, – выбросили газетную бумагу после того, как в 1972 году газеты записали на микрофиши. Он ездил посмотреть на легендарные издания, напечатанные на ткани, в которую оборачивали мумий, в историческую ассоциацию, которая спасла их от попадания на свалку. Ученый сообщил, что «страницы выпуска Daily Standard, напечатанные на таком материале, шуршат, когда их переворачиваешь». Не смогут ли новые или будущие научные методы – или биокодикологи и историки, интересующиеся материальной культурой, если уж на то пошло, – узнать больше об этой эзотерической практике и культуре, в которой она возникла? Разве не в наши обязанности как библиотекарей, спросила я Нидема, входит сохранение этих предметов любыми способами, для того чтобы другие исследователи смогли их изучить?

«Я согласен, что библиотекари несут ответственность за сохранение предметов старины», – сказал Нидем. Но «библиотеки постоянно нарушают это правило ужасным образом, поэтому трудно настаивать на нем, если вы применяете его только в случае одного переплета в Гарварде, когда уничтожили или выбросили десятки тысяч предметов, также представляющих исторический интерес, – возразил он. – Здесь речь идет не о том, чтобы уничтожить весь объект. Проблема не в самой книге, а в обложке».

Как два библиотекаря мы могли бы прийти к согласию трудностей проблем, с которыми сталкиваемся, когда решаем, с нашей ограниченной точки зрения, что библиотеки должны хранить, а что – выбрасывать. Все подобные организации сталкиваются с недостатками денег и места для хранения и с тем, как соотнести эти вполне реальные проблемы с потенциальными потребностями будущих исследователей.

Пол Нидем показался мне эрудированным и интересным человеком. Когда беседа подошла к концу, он заметил, что мой взгляд скользнул к столу, на котором была выставлена книга с очень богатым тиснением в комплекте с медными шишечками, которые используются для поддержки томов, оставленных открытыми в течение длительного времени. Он улыбнулся и сказал: «Хотите взглянуть на моего Гутенберга?»

Во время своих путешествий я видела, может быть, дюжину этих самых ранних печатных Библий, одно из самых почитаемых произведений во всем мире редких книг – но всегда под стеклом. Некоторые из них напечатаны на тряпичной бумаге, иные – на пергаменте. Одни просты, а другие искусно иллюстрированы. Все они по-своему особенные. Я старалась не разрыдаться, поглаживая 500-летнюю кожу на внешней стороне книги, и каждый раз радовалась, когда одно из ее цветных украшений раскрывалось при переворачивании страницы. Этот момент был подарком одного страстно любящего свою работу библиотекаря другому, и я запомню его навсегда.

За несколько месяцев до этого я была в Лондоне, разыскивая книгу Буланда, которую Нидем нашел еще более отвратительной, чем «Судьбы души» в Гарварде. История другого тома привела меня к его прежней владелице, Аннабель Геддес, которая не хотела, чтобы на ее книжной полке или в исследовательском институте стояла антроподермическая книга. Она желала, чтобы реликвия была звездой другого шоу – Лондонской темницы[26]. Геддес уже не было в живых, и она не могла ответить, что ей двигало, поэтому я захотела посетить музей, чтобы понять, что было у нее на уме. Я знала, что идеальным компаньоном будет историк медицины Линдси Фицхаррис.

Нас провели в зону для фотографий, где ее голова уютно устроилась в колодках, а мне дали топор. «Почему вы казните меня в колодках?» – спросила она, кривляясь на камеру. Я ожидала такого поведения от своей умной подруги с докторской степенью по истории из Оксфорда.

Фицхаррис и я были там, чтобы немного развлечься, но мы также обнаружили, что применяем наши знания о том, как исторически эксплуатировались женские тела и продолжают использоваться для развлечения и сегодня. Сюжет истории Джека Потрошителя разворачивался во многих комнатах, где актеры предупреждали нас об убийствах, происходящих в Уайтчепеле. Одна ночная бабочка поведала нам обо всех жертвах маньяка по отдельности, в то время как окна с фотографиями их реальных трупов освещались во время каждого рассказа. Мы обе были ошеломлены. «Представь, каково это – быть жестоко убитой, – сказала Фицхаррис, – а потом, спустя десятилетия, фотография твоего мертвого тела забавляет туристов». Тревожило то, что ничто не отделяло театральную постановку от изображений реальных изуродованных трупов убитых женщин. Больше никто из экскурсионной группы, казалось, и глазом не моргнул. Действительно, это оказалось бы просто еще одним примером современного темного туризма, окружающего убийства в Уайтчепеле. Вскоре после моего визита в лондонском районе, который ранее терроризировал убийца, открылось новое заведение. То, что было прорекламировано местным жителям как музей, посвященный истории женщин в Ист-Энде, оказалось залом славы Джека Потрошителя, прославляющим мифы, окружающие человека, который злобно потрошил проституток. Когда это стало известно, местные жители начали негодовать. После нашего опыта я отлично понимала такую реакцию.

Я покинула зловонную темноту интерактивного музея и направилась в чистую, ярко освещенную библиотеку редких книг, чтобы узнать о происхождении интересующего меня артефакта. Аннабель Геддес, противоречивая женщина, вдохновившая меня на это, основала «Лондонскую темницу» в 1974 году, а позже возглавила Лондонскую туристическую компанию. На аукционе Бонэма женщина купила другую книгу доктора Буланда в переплете из человеческой кожи – она до сих пор не была научно проверена, – которая раньше принадлежала акушеру Алистеру Ганну. Геддес приобрела «Заметки о целостности и дефлорации девственниц» (De integritatis & corruptionis virginum notis, 1623), якобы переплетенные в женскую кожу, для того чтобы ее показывали в «Темнице». По крайней мере, в 2011 году было доказано, что один из скелетов Подземелья точно был настоящим, так что я предполагаю, что у Геддес была необычная тяга к подлинным предметам. Однако я не могу представить себе самый настоящий ужас такой книги, борющейся за внимание туристов в этом театрализованном музее. Скромный том в человеческой коже просто не обладает такой зрелищностью, как скелет. Может быть, Геддес тоже это понимала и именно поэтому никогда не выставляла его напоказ, пока том был в ее владении, до тех пор пока не продала «Заметки» медицинской исторической библиотеке музея Wellcome Collection в Лондоне.

В вестибюле меня встретила Эльма Бреннер, специалист Wellcome Collection по средневековой и ранней современной медицине. Она заверила меня, что теперь, когда книга находится у них, к ней относятся с величайшим вниманием. Женщина была удивлена, услышав, что некоторые другие библиотекари выступали за уничтожение таких переплетов.

«Это исторические артефакты. Свидетели истории. Дело в том, что в большинстве случаев мы не знаем, чья это кожа, поэтому ничего не можем с этим поделать, кроме как относиться к ним с уважением как к предметам старины. Я испытываю огромное уважение по отношению к этой книге… я чувствую, что есть женщина, которую эксплуатировали, поэтому лучше, чтобы том был здесь, где мы можем поделиться как можно большим количеством информации о нем и он не будет вуайеристически выставлен напоказ». Wellcome Collection ограничивает доступ и разрешает его только тем, кто имеет законные исследовательские цели. Они охраняют книгу от болезненного любопытства тех искателей острых ощущений, которые жаждут прикоснуться к истинному ужасу в облике невзрачной старой книги.

В 2002 году команда Wellcome Collection провела проверку двух предполагаемых антроподермических книг в своем собрании с помощью Национального фонда объектов исторического интереса либо природной красоты – благотворительной организации, которая защищает «особые места» и культурные объекты Великобритании и которая провела анализ фолликулов на коже, доказав тем самым, что том Буланда, когда-то принадлежавший Геддес, был переплетен в настоящую человеческую кожу. Я надеюсь, что в один прекрасный день музей позволит моей команде подтвердить свои результаты с помощью ПМД.

В то время как книга Буланда вызывает озабоченность по поводу эксплуатации женщин, другой предмет в Wellcome Collection поднимает расовые вопросы. Это маленький блокнот, якобы переплетенный в кожу чернокожего Гриспаса Аттокса, который был первым человеком, погибшим в Войне за независимость США. Национальный Фонд посчитал книгу фальшивкой.

По моему опыту, большинство книг, по которым можно определить расу человека, действительно оказываются подделками, хотя я не всегда понимала, почему это так. Попытка найти ответ отправила меня на путь, который показал, до какой степени медицинская профессия дегуманизировала цветных людей на протяжении всей американской истории. Это также заставило меня сильнее сомневаться в информации, которая приводится в письменных источниках.

Основываясь на письменных исторических записях, бо́льшая часть того, что мы знаем о Гриспасе Аттоксе, относится к его жестокому убийству британскими солдатами. Именно он был убит первым во время стычки 1770 года, которая стала известна как Бостонская бойня, инцидент, часто упоминаемый как начало Войны за независимость США. Большинство источников сходятся во мнении, что Аттокс родился в рабстве во Фреймингеме, штат Массачусетс, в семье африканца, Принса Янгера, и коренной американки, Нэнси Аттокс. Он сбежал в 27 лет и работал китобоем под именем Майкл Джонсон. У нас есть разные сообщения о его участии в столкновении с британскими солдатами. Однако мы до сих пор не знаем, был ли это запланированный протест, который он возглавил, или запутанная уличная драка, или что-то среднее. Даже в базовом очерке его жизни есть противоречивые исторические свидетельства, которые ставят под сомнение каждый факт, который я здесь перечислила.

Гриспас Аттокс и еще четверо мужчин, погибших во время резни, – вместе с мальчиком, умершим несколькими неделями ранее также в стычке с британскими войсками, – делят могилу на Бостонском кладбище Гранари Бераинг Граунд, где также похоронены родители Бенджамина Франклина и многочисленные лица, подписавшие Декларацию независимости. Я думала о маленьком следе, который оставила колониальная жизнь, пока шла по парку «Бостон Коммон» от надгробия Аттокса к памятнику 1888 года в честь пятерых убитых во время резни. Семиметровая статуя женщины, олицетворяющей дух революции, с разорванными цепями, символизирующими освобождение, возвышалась над головой. Торжество этого образа рассеялось для меня, когда я опустила взгляд на бронзовую табличку на уровне глаз, где было изображено безжизненное тело Аттокса. Даже в его увековечивании телесная форма Аттокса и смысл его смерти – не жизни – выставлены напоказ.

Мы знаем гораздо больше о Генри Уэллкоме, фармацевтическом магнате XIX века, который купил записную книжку с надписью «Обложка этой книги сделана из дубленой кожи негра, казнь которого вызвала Войну за независимость». Мы знаем, что, основав свою американскую фармацевтическую компанию в 1880 году, мужчина заработал огромное состояние на продаже «спрессованных лекарств». Они были более безопасными и позволяли принимать медикаменты в стандартных дозах в отличие от препаратов, созданных с помощью ступки и пестика. Он даже придумал слово «таблетка», чтобы описать их. Уэллком использовал свое состояние, чтобы собрать самую большую частную музейную коллекцию в мире, наняв небольшую армию агентов, чтобы приобрести как можно больше предметов из разных эпох и регионов. Несмотря на баснословные траты, он внимательно следил за всеми сделками с артефактами и был бдителен в отношении подделок (хотя был рад заказать копию, если оригинал не продавался, чтобы заполнить брешь в коллекции). Несмотря на внимание к происхождению каждого приобретенного им произведения, записная книжка из кожи Гриспаса Аттокса, по-видимому, не считалась потенциальной подделкой.

Научные исследования кожи не были доступны в 1929 году, когда Уэллком купил этот предмет за три фунта – на сегодняшний день примерно 170 долларов. Это кажется мне небольшой суммой для книги XVIII века – переплетенной в кожу исторически важной фигуры, – хотя предполагаю, что необычность такого предмета затруднила бы сравнение цен. Если бы у агентов были подозрения относительно подлинности, они бы прибегли к тому же визуальному осмотру фолликулов, который всегда использовали антиквары-книготорговцы, подобному тому, который Национальный Фонд провел в 2002 году. Тем не менее эта организация определила, что книга была фальшивкой. Как Кристофер Калнан, советник по сохранению органического материала, писал в письме в Фонд Уэллкома по поводу запиской книжки из кожи Аттокса, «структура волосяного фолликула состояла из набора из трех-четырех первичных отверстий, окруженных более мелкими вторичными. Зернистый рисунок не был плоским, но имел ярко выраженную приподнятую фактуру между волосяными фолликулами. Переплет не из человеческой кожи. Кожа имеет характеристики верблюжьей, лошадиной или козлиной. Толстый слой воска (?), которым заполняли прорехи, затрудняет идентификацию»[27].

Моя команда не проверяла предполагаемые антроподермические книги Уэллкома с помощью пептидной массовой дактилоскопии, но когда я держала в руке записную книжку с черной, как смоль, зернистой обложкой и металлическими украшениями с вырезами в форме сердца и луны, то была готова согласиться с оценкой Калнана. Кожаная обложка блокнота очень напоминала мне французский молитвенник из Калифорнийского университета в Беркли, который, как оказалось, был из конской кожи, но моя интуиция ошибалась в прошлом. На самом деле есть только один способ выяснить это – проверить.

Возможно, первоначальная скептическая оценка объясняется тем, что этот предмет просто раздражает меня. Я нахожу нелепой идею, что кто-то будет хранить кожу Гриспаса Аттокса – из американского колониального периода, во время которого не было никаких других подтверждений существования книг в человеческой коже, – и сделает из нее эту шестистраничную тетрадь. Трудно понять, почему кто-то приписал эту характеристику записной книжке, почему такой проницательный коллекционер, как Генри Уэллком, купил ее и – если это действительно подделка, как подозреваем мы с Калнаном, – зачем кому-то подделывать такую вещь.

Мысль о том, что кто-то попытается ввести коллекционеров и музеи в заблуждение относительно истинной природы предмета, наполняет меня ощущением страха, восхищения и отвращения одновременно. Фальшивомонетчиками часто движет желание отомстить за то, что они потерпели неудачу в мире искусства. Они хотят быть пойманными, доказать, что талантливы и сообразительны, а деньги – это лишь второстепенный стимул. Эта мотивация особенно применима к подделке: полноценное создание нового произведения искусства, которое якобы было сделано кем-то другим. Мошенники, торгующие книгами из человеческой кожи, могут обмануть коллекционеров с помощью ряда более простых трюков, включая добавление поддельной записки на форзаце книги, подтверждающей, что она переплетена в человеческую кожу, или придумывание «ловушки происхождения», в которой история владения артефактом со временем меняется, чтобы добавить антроподермический «поворот».

На мой взгляд, самый презренный вид ловушки происхождения включает в себя то, что кто-то оставляет ложную информацию о происхождении книги в историческом архиве, чтобы исследователи однажды нашли ее. Учитывая, как часто я натыкалась на фрагменты истории антроподермических книг в архивах, о которых никто раньше не писал, мысль о том, что моя находка могла быть помещена туда кем-то, кто хотел исказить исторические сведения только для того, чтобы подтвердить их фальшивую версию, ужасает меня. Независимо от того, как ложное утверждение привязывается к книге, мотивация, по-моему, чисто финансовая. Антроподермические реликвии продаются во много раз дороже книг в обычном кожаном переплете. Самый загадочный элемент, с которым я столкнулась, – это частота, с которой мошенники врут о расе людей, из чьей кожи делают переплет.

Я отправилась в Университет Нотр-Дам, чтобы посмотреть еще одну книгу, на этот раз с сомнительной запиской, утверждающей, что том переплетен в кожу мавританского вождя. Когда я вошла в ворота Нотр-Дам, первое, что я увидела, было кладбище, что заставило исследователя позитивного отношения к смерти почувствовать себя желанным гостем. Может быть, это было воспоминание о занятиях по катехизису, но, как истый католик, я немного нервничала, приходя туда и расспрашивая о книге, якобы сделанной из человеческой кожи. Я боялась, что сотрудники библиотеки Хесбурга не одобрят этого. Мне действительно не стоило волноваться. Возможно, они находили утешение в мощах святых, но их библиотекарей, казалось, не беспокоила идея, что у них может быть антроподермическая книга. Один удивился, что происхождение тома вообще считается спорным.

Я не собиралась приходить в День Колумба[28], чтобы посмотреть книгу, якобы имеющую отношение к Христофору Колумбу, но мне показалось, что все получилось именно так. Я встретилась с сотрудниками отдела специальных коллекций и охраны предметов старины библиотеки Хесбурга, чтобы поговорить о «Работах Джованни Пико Мирандола» (Opera Joannis Pici Mirandule). Опубликованная в 1504 году книга включала посмертное собрание сочинений итальянского философа Джованни Пико делла Мирандолы, чья «Речь о достоинстве человека» послужит манифестом гуманистических идеалов Ренессанса после его смерти в 1494 году. История книги была просто великолепной.

Хранитель специальных коллекций Джордж Рагг сказал мне, что она принадлежала человеку по имени Себастьян Кэрролл Браганса де ла Коралла. «Итак, этот парень в какой-то момент жил в районе четырех городов[29], – начал он, – и давал интервью прессе, описывая происхождение этой книги, а именно что там был какой-то испанский кардинал Хименес. Он убил мавра, который был особенно враждебен [по отношению к испанскому королю и королеве] Фердинанду и Изабелле, и книга была переплетена в его кожу, вот и вся история. Затем книга перешла в руки Колумба, а затем, после его смерти, нашла свой путь в Новый Свет».

«Это прям сказка», – сказала хранительница Лиз Дьюб.

«Да, для меня это звучит как выдумка», – ответила я. Мне очень понравилась эта головокружительная история и энтузиазм, с которым ее рассказывали библиотекари. Я просто не верила, что это может быть правдой. Известная историческая личность и расовая претензия? Это начало звучать знакомо.

Мы проговорили почти час, прежде чем я поняла, что еще даже не видела книгу, поэтому попросила Лиз и Джорджа положить ее на подставку для меня. Пятьсот лет сильно сказались на ней. Почти по всему переплету шла огромная трещина. Книжные черви (это действительно общее название для сотен различных жуков, мотыльков и других насекомых, которые любят жевать страницы и клей антикварных книг) со временем прогрызли дырки размером с карандаш в бумаге, коже и деревянных частях. Я представила себе, что линии от инструментов и розетки – сделанные путем обработки влажной кожи нагретым инструментом для образования пустых углублений, вместо того чтобы заполнить их золотом, – когда-то были великолепны, но теперь украшения были едва заметны на фоне пожелтевшей и коричневой кожи. «Какой-то грызун действительно нашел его вкусным в какой-то момент времени», – сказала Дьюб, указывая на следы укусов по краям.

К моему ужасу, прямо в центре обложки была приклеена квадратная газетная статья начала XX века под названием «Средневековая книга». Дорогой читатель, потом стало еще хуже. Я открыла обложку и обнаружила еще несколько газетных статей, вклеенных в книгу, с подчеркнутыми словами «мрачная литература из человеческой кожи», написанными наверху. Я чуть не взорвалась от ярости. А затем заметила, что в одной из статей была подчеркнута фраза о цене книги из человеческой кожи, купленной на аукционе. На мой взгляд, этот знак был неопровержимым доказательством мотивации мошенника, который хотел придать антроподермический статус уже исторически интересному и ценному артефакту.

Перевернув еще одну страницу, я заметила, что из-под осыпающегося переплета торчит обрывок пергамента со средневековыми нотами, с характерными красными линиями и толстым черным текстом. Переплетчики в эпоху раннего книгопечатания часто повторно использовали части других книг. И современные историки обнаруживают это только тогда, когда книга начинает разваливаться. Рядом с обрывком лежала написанная от руки записка: «Этот старый том является частью библиотечного собрания книг, которые когда-то принадлежали церкви и были приобретены с помощью грабительских прав, которые дает война. Теперь они возвращены в церковь с единственной просьбой, чтобы даритель и его покойная мать были помянуты в заупокойных и общих молитвах. Дорогой читатель, в своем милосердии помни меня. С. К. Браганса де ла Коралла». Я сразу же почувствовала, что этот человек был преступником, искажающим историю библиографических редкостей, выдумывающим небылицы о книгах из человеческой кожи.

«Не пугайтесь имени, – писал отец Поль Фойк в 1916 году, когда попросил своего друга расспросить Коралла о покупке книги для собора Парижской Богоматери. – Бойтесь самого мужчину: вы должны встретиться с ним». Месяцами раньше 74-летний «искатель приключений» Себастьян Браганса де ла Коралла должен был жениться на дочери литовского дворника в Чикаго. Вскоре после этого семья девушки переехала к нему, а родители покончили с собой. До этой ужасной сцены местные журналисты уже называли Кораллу сумасшедшим, который любил публично предсказывать, что свирепые землетрясения и извержения вулканов произойдут в таких маловероятных местах, как Чикаго. Когда одна катастрофа не произошла, пресса издевалась: «Люди занимались своими делами в этом городе так, словно мистера Кораллы и не существовало».

Рассказы Кораллы о «Работах Джованни Пико Мирандола», приукрашенные связью с Христофором Колумбом и переплетом из кожи мавританского вождя, были попыткой придать книге денежную ценность. Мнимые улики, небрежно вклеенные в саму книгу, проясняли мотивы того, кто подделывал предметы из человеческой кожи. Иногда ложь срабатывает, потому что она весьма специфична и есть характеристики объекта (в данном случае очевидный возраст книги), которые могут заставить поверить во все элементы истории, которые приходят с этим предметом. Поскольку происхождение библиографических редкостей часто бывает неясным или вовсе не известным по сравнению с ценными произведениями изобразительного искусства, существует гораздо больше возможностей для того, чтобы ложь окутала эти книги.

«Вполне возможно, что и в этих запутанных историях есть доля правды», – сказал Джордж Рагг, но он тоже не поверил утверждению о человеческой коже. «Никто из нас не склонен думать, что это так, потому что это не соответствует никаким традициям создания книг, переплетенных в человеческую кожу, и история просто невероятно витиевата».

Лиз Дьюб заинтересовалась происхождением книги из кожи около 15 лет назад, но обнаружила, что узоры фолликулов трудно различить. Когда я приехала, сотрудники библиотеки Хесбурга не знали, действительно ли книга была сделана из человеческой кожи, но вскоре после этого моя команда проверила том и обнаружила, что его обложка изготовлена из свиной кожи. Когда одна часть мифа разрушилась (и дальнейшие исследования библиотекарей Хесбурга развеяли остальные), я все еще не понимала, почему мошенники вроде Кораллы так часто обозначали расу человека, чья кожа, как утверждалось, была источником переплета. Была ли идея переплета из человеческой кожи настолько связана с меньшинствами, что это просто имело больше смысла, чем общая правда о медицинском происхождении этих книг? Неужели обманщики думали, что покупатель, который приобретет артефакт из человеческой кожи, посчитает кожу человека другой расы более привлекательной? Насколько мне известно, ни одна антроподермическая книга никогда не упоминалась как «книга в переплете из белой кожи» – возможно, потому, что здесь, как и в других местах, такой цвет был сам собой разумеющимся.

Проезжая мимо усыпанного листьями кладбища и ворот собора Парижской Богоматери, я мысленно пролистала нашу базу данных предполагаемых антроподермических книг, пытаясь вспомнить, были ли еще какие-нибудь тома, в которых раса была значимым фактором[30].

А как насчет книг авторов – зачем кому-то переплетать их книги в человеческую кожу? Мы подтвердили подлинность двух антроподермических переплетов текстов, написанных одной из самых ранних афроамериканских авторов, Филлис Уитли.

Что за люди из бостонской колониальной знати, включая губернатора, вице-губернатора и будущих лиц, подписавших Декларацию независимости, собрались в мэрии в 1772 году, чтобы допросить молодую Филлис Уитли? Восемнадцать белых мужчин, в основном воспитанных в Гарварде, сторонники порабощения как института, пришли по воле ее поработителя Джона Уитли в надежде, что до публикации первой поэтической книги афроамериканки они смогут раз и навсегда решить, могли ли умные и утонченные стихи, написанные под ее именем, исходить исключительно из разума девушки.

Одиннадцатью годами ранее молодая девушка была куплена для работы в доме жены Джона Уитли, Сюзанны. Она была похищена с ее родины Сенегамбии в Западной Африке и перевезена на шхуне под названием «Филлис», в честь которой ее позднее и назвали. По настоянию Сюзанны ее дочь научила Филлис говорить и читать по-английски. Филлис сразу же преуспела в чтении самых трудных отрывков из Библии, а затем стала хорошо разбираться в классике и поэзии Александра Поупа. В 14 лет она начала писать собственные стихи, которые читала вслух, к удивлению и восторгу семьи Уитли и их друзей. Несмотря на публикацию ее произведений в газетах по всей колонии, было широко распространено неверие в то, что девушка могла написать их сама. Томас Джефферсон сказал о Филлис Уитли: «Сочинения, опубликованные под ее именем, ниже достоинства критики… Сравнивая их по способностям памяти, разума и воображения, я вижу, что по критерию памяти они равны стихам белых людей, а в разуме значительно уступают им. И я полагаю, что редко кто из них способен проследить за умозаключениями Евклида и понять его мысль; а в воображении они бесцветны, безвкусны и аномальны».

«По существу, – писал историк Генри Луис Гейтс о Филлис Уитли и ее суде, – она пробовалась на роль представителя всего африканского народа». По всем сохранившимся свидетельствам, девушка отлично выдержала устный экзамен, проведенный в комнате, полной богатых белых мужчин. Несмотря на неравенство сил, мужчины ушли в тот день, убежденные, что Филлис Уитли была единственным автором ее стихов.

Даже с благословения белой колониальной элиты американские издатели не стали бы выпускать ее поэзию, поэтому один из сыновей Уитли привез Филлис в Англию, где она стала любимицей литераторов, и ее «Стихи на разные темы, религиозные и нравственные» (Poems on Various Subjects, Religious and Moral) легко опубликовали. Она также встретила Бенджамина Франклина, пока была там. Брук Уотсон подарил ей прекрасное шотландское издание «Потерянного рая» Джона Мильтона – впоследствии он стал лордом-мэром Лондона. И она почти получила аудиенцию у короля, пока болезнь Сюзанны не заставила их рано вернуться домой. Когда Уитли написала стихотворение, восхваляющее Джорджа Вашингтона, он любезно ответил, поблагодарив ее за такую прекрасную похвалу, написанную «человеком, столь любимым музами и к которому природа была так щедра и благосклонна», и назначил ей встречу. Когда в 1773 году вышла книга Филлис, семья Уитли освободила ее.

К сожалению, слава не сделала ее жизнь легкой и свободной, даже несмотря на то что она была одной из немногих свободных темнокожих в колониальном Бостоне. В течение многих лет она размещала объявления в бостонских изданиях, пытаясь опубликовать второй том поэзии, но безуспешно. Она вышла замуж за Джона Питерса, свободного черного бакалейщика, который бросил ее после рождения третьего ребенка. Никто из детей Филлис не пережил младенчества, а третий ребенок умер вместе с ней в богадельне. Ей было всего 30 лет. После ее смерти муж продал экземпляр «Потерянного рая», чтобы расплатиться с долгами. Он сейчас находится в Хоутонской библиотеке Гарвардского университета.

Антроподермические книги достаточно редки, но стихи Уитли – единственное известное издание с несколькими подтвержденными копиями, переплет которых сделан из человеческой кожи[31]. Они датируются 1773 годом – одна хранится в Университете Цинциннати, другая – в Публичной библиотеке Цинциннати. Они были подарены коллекционером книг Бертрамом Смитом, владельцем множества книжных магазинов в Цинциннати, штат Огайо, и Лонг-Бич, штат Калифорния (последний теперь, к сожалению, не существует, несмотря на героические попытки автора научной фантастики Рэя Брэдбери спасти свой любимый книжный магазин).

В антроподермических книгах Уитли не было никаких сведений о расе человека, из чьей кожи был сделан переплет. Это говорит о том, что необычный материал, вероятно, не был предназначен для акцентирования внимания на расе автора или ее статусе рабыни. И все же нужно было удостовериться в этом самостоятельно. Я хотела лучше понять, почему появились эти антроподермические копии.

Внутри одной из книг Уитли находится экслибрис[32] Чарльза Ф. Хартмана из собрания материалов, относящихся к негритянской культуре. Чарльз Хартман – белый литератор, родился в Германии, чей дом – Метучен, штат Нью-Джерси – стал центром диких литературных вечеринок в 1920-х годах. Он был редактором, издателем и писателем, но прежде всего коллекционером книг с большим интересом к редким американским изданиям. За диктаторский характер его собственная дочь назвала Хартмана «маленьким фюрером». Несмотря на это прозвище, он был либералом, который полностью ассимилировался и часто выступал против родной страны, утвердившись в книжном бизнесе в Нью-Йорке в эпоху Первой мировой войны.

Великая депрессия уничтожила бизнес Хартмана, и он стал искать более дешевые места для жизни и работы. В конце концов мужчина влюбился в Юг и решил, что будет поощрять там более активную книжную культуру. Он купил участок в 400 акров недалеко от Хаттисберга, штат Миссисипи, и поместил в газете объявление, умоляющее других любителей книг приехать жить и работать на его утопической книжной ферме. Как бы здорово это ни звучало, ничего не получилось. Несмотря на ранний интерес со стороны библиотекарей и других интеллектуалов, никто не жил с Хартманами на книжной ферме. Может быть, они пронюхали о склонности Чарльза бродить по парку в обнаженном виде.

Хартман обнаружил, что у южных университетов нет никаких книжных коллекций, особенно о региональной истории и работах местных авторов. Он начал скупать и продавать книги, относящиеся к южной культуре и афроамериканским произведениям. Мужчина беспокоился, что несколько письменных работ черных американцев исчезнут. Он полагал, что если соберет отдельные части афроамериканской культуры вместе, то сможет легче продать их в качестве коллекций тем учреждениям, которым, по его мнению, они принадлежат. Мужчина также создавал и продавал переиздания самых хрупких и важных произведений, сотрудничал с Филлис Уитли и создал библиографию ее работ с писателем, принадлежащим к движению Гарлемского ренессанса[33], Артуром Шомбургом. Последний называл Хартмана «человеком с большим сердцем, благородным умом и великодушными порывами» и восхищался им «за его демократический дух». Он создал сборник стихов и писем Уитли, в том числе на японском пергаменте, чтобы сделать их более подходящими для коллекций.

Архив Хартмана в библиотеке Университета Южного Миссисипи включает чек 1934 года из магазина, принадлежащего знаменитому лондонскому переплетчику Джозефу Заенсдорфу. Он был выдан за переплет трех книг Уитли «с использованием предоставленной кожи», а четвертую книгу вернули нетронутой. Долго считалось, что третий экземпляр в переплете хранился в Ратгерском университете, но у них нет никаких записей о том, что он попал в их коллекцию. Как сказал библиотекарь специальных коллекций этого учреждения Майкл Джозеф нашему химику Ричарду, «что касается меня, то я испытывал некоторую дрожь, воображая, что у нас может быть такой ценный артефакт, и, хотя чувствую, что наша коллекция каким-то образом стала скучнее из-за его отсутствия, я уверен, что появится какая-то другая аномалия, чтобы утешить нас». Общая стоимость работ у Заенсдорфа составила 4 фунта 12 шиллингов и 9 пенсов, что эквивалентно сегодняшним 300 долларам. В сочетании с нашими результатами тестирования книг Уитли этот счет доказывает, что переплетение книг из человеческой кожи происходило еще в 1934 году.

У меня есть доказательства того, что компания Заенсдорфа переплетала и другие книги в человеческую кожу, в том числе ту, у которой, по моему мнению, самый красивый антроподермический переплет, – находящийся в библиотеке Брауновского университета экземпляр «Танца смерти» (1898), украшенный черепами, стрелами и скрещенными костями. Кто знает, как долго эта компания или другие использовали сдержанные фразы вроде «с использованием предоставленной кожи», чтобы продолжить практику после того, когда коллекционеры поняли, что нужно быть осторожными, если они собираются создавать такие спорные с этической точки зрения предметы.

Я не смогла найти записи о враче, который работал с Хартманом, чтобы получить человеческую кожу и определить, у кого она была взята. Без этой информации невозможно нарисовать ясную картину этики, связанной с созданием антроподермических книг Уитли. Хартман, казалось, уважал работу поэтессы и ее важное место в каноне американской литературы и оплакивал ее раннюю кончину. «Литературная работа ее жизни мала, слишком мала, – писал он. – Я чувствую, что в душе этой поэтессы скрыто много оригинального таланта и что лучшего произведения, на которое она была способна, нам не дано». Учитывая то, что я смогла почерпнуть из сочинений и трудов Хартмана, кажется вероятным, что у него были книги Уитли, переплетенные в кожу, потому что он хотел создать коллекционные предметы, используя самые редкие материалы, чтобы сделать переплет одного из самых важных произведений афроамериканской литературы. Подобно тому как он решил напечатать некоторые из ее стихов на японском пергаменте, мужчина принял решение использовать дорогие материалы, которые, однако, не несли никакого дополнительного смысла, чтобы украсить ее работы. И коллекционер видел как культурную потребность в сохранении таких предметов, так и финансовую возможность для нового рынка. Но это не меняет того факта, что он получил кожу для переплета от кого-то другого.

Когда я начала исследовать происхождение томов Уитли, то в этой темной истории ожидала найти какую-нибудь гнусную фигуру, у которой были откровенно дурные намерения по отношению к темнокожим. Это было мое собственное предубеждение, основанное на реакции на тот период времени, регион и динамику власти. Но я по-прежнему остерегаюсь исторических истин, которые кажутся общеизвестными, но никогда не были записаны.

Тесты ПМД до сих пор не дают положительного результата, когда мы тестируем книги, которые, по нашим предположениям, явно были сделаны из кожи темнокожих людей. Мы также не можем подтвердить мотивы, лежащие в основе переплета в кожу произведений афроамериканских авторов. Я не хочу предполагать, что это была попытка продемонстрировать силу, как Нидем описал проявление власти Буланда по отношению к женщинам. Тем не менее я не думаю, что когда-либо смогу сказать определенно, что этого никогда не происходило. Жизнь коллекционеров этих книг – которые не были знаменитыми – лучше задокументирована в письменных исторических записях, чем судьба более известных Гриспаса Аттокса и Филлис Уитли. Эти белые люди, принадлежащие к классу собирателей редкостей, имели доступ к книгам и создали бо́льшую часть письменной истории этой страны.

Обособленные от господствующей письменной культуры чернокожие американцы использовали устные методы передачи важной информации. Так, они рассказывали о линчеваниях, когда белые толпы забирали домой части тела в качестве сувениров – практика захвата трофеев, которую антропологи видят в культурах, где сосуществуют сильные классовые различия, спортивная охота и расизм. Некоторые из этих устных предупреждений касались только медицинской профессии, как истории о ночных докторах, которые крали трупы черных (или, в некоторых версиях историй, даже живых детей) для вскрытия. Подробности первоначального инцидента искажены или преувеличены, как и любой устный отчет. Тем не менее послание было ясным: остерегайтесь белых людей – особенно врачей, – которые позволяют себе вольности в отношении тел афроамериканцев, живых или мертвых.

Как блестяще показала специалист по медицинской этике Харриет Вашингтон в книге «Медицинский апартеид» (Medical Apartheid), иногда лучшее подтверждение подобным устным рассказам исходило от средств массовой информации, к которым, как белые полагали, темнокожие никогда не смогут получить доступ. Врачи открыто размещали объявления в газетах, стремясь купить больных и умирающих рабов для медицинских экспериментов. У медика и владельца были взаимовыгодные отношения, в которых врач зарабатывал большие деньги на лечении рабов. Поработитель был фактическим пациентом в том смысле, что только его удовлетворение предоставленными медицинскими услугами имело значение, а порабощенный человек был низведен до «медицинского ничтожества». Этот взгляд на темнокожего пациента заложил основу для постоянно напряженных отношений между афроамериканцами и медицинской профессией, которые имеют место и сегодня.

Кроме того, к вышеупомянутым памятным сувенирам линчевания часто относились и снимки, которые мало чем отличались от фотографий студентов медицинского факультета, стоящих рядом с освежеванными трупами. «К счастью, факты, зафиксированные самими исследователями и учеными в медицинских журналах, текстах, речах и мемуарах, поддерживают претензии афроамериканцев по нескольким причинам, – писал Вашингтон. – Еще три или четыре десятилетия назад эти исследователи разговаривали только со своими единомышленниками – другими белыми, обычно мужчинами и редко представителями низших классов. Они могли позволить себе быть откровенными».

Невозможно перечислить здесь историю бесконечных унижений и злоупотреблений, которым подвергались темнокожие люди от рук американских врачей. Исследование сифилиса Таскиги, во время которого медики говорили темнокожим, что их лечат от сифилиса, когда им действительно давали плацебо в течение десятилетий, что привело к пожизненным болезням, смертям и передаче инфекции женам и детям, даже после того, как был открыт пенициллин, – это наиболее часто упоминаемый, вопиющий пример этой несправедливости, но далеко не единственный. Тела афроамериканцев слишком часто использовались в медицинских исследованиях до недавнего времени. Эта история тяжелым камнем висит на всех темнокожих в Америке и сказывается на их здоровье, порождая понятное нежелание обращаться к врачу, если только ситуация не стала критической. Это явление Вашингтон называет «афроамериканской ятрофобией» или страхом медицинских работников и учреждений.

Предубеждения врачей по отношению к чернокожим пациентам сохраняются и сегодня. Возьмем только один пример: исследование 2016 года показало, что тревожное число белых врачей сообщило о том, что они верят в лженаучные утверждения о телах черных людей (например, что их кожа толще, чем у белых). Те, кто поддерживал ложные убеждения, с большей вероятностью давали менее точные рекомендации по лечению чернокожих пациентов. Представителям медицинской профессии нужно много работать, чтобы завоевать доверие у представителей черного сообщества. И они должны начать с признания как прошлых, так и современных проблем и соответствующего обучения студентов-медиков и практикующих врачей.

Мысль о том, что врач создал книгу в переплете из человеческой кожи, может показаться не столь шокирующей для людей, знающих эту историю. И наоборот, подлинное происхождение антроподермических книг, как правило, удивляет тех, кто заметно больше доверяет медицинской профессии. Как сказала мне Джиллиан Таллис, профессор Университета Сан-Диего, занимающаяся просветительской работой в сфере здравоохранения, она была рада, что я не нашла ни одной книги, сделанной из кожи черного человека, но ее совсем не удивило бы, если бы одна из них в конце концов была обнаружена.

«Это длинная история о том, как белые мужчины-врачи использовали женщин и темнокожих людей во имя науки, а затем гордились своим вкладом, буквально стирая истории людей, которые пожертвовали своими телами ради создания книги, – сказала она. – Если вы не знакомы ни с одной из этих историй, то добро пожаловать в клуб людей, удивленных откровениями о врачах и книгах в переплетах из человеческой кожи. Но если вы воспользуетесь моментом и действительно будете честны с самим собой относительно нашего прошлого, в котором человек владел человеком, а цветные люди считались низшим классом, тогда создание книги в переплете из человеческой кожи на самом деле не очень далеко ушло от этого».

Кроме того, в каждом рассказе фигурирует множество людей, чьи истории редко записываются или вообще никогда не фиксируются. На каждого доктора Джозефа Лейди приходится Альберт Монро Уилсон, чернокожий «уборщик» из Пенсильванского университета, который был просто одним из цветных рабочих, которым было поручено тихо помогать торговать трупами в анатомических школах. Когда мы раскрываем истории людей, вовлеченных в практику антроподермической библиопегии, то должны помнить, что полагаться на то, что доступно в письменных записях, означает, что некоторые истории останутся скрытыми в темноте. Отсеивая правду от сплетен и провокаций, нельзя забывать, что иногда слухи – это единственный способ распространения информации, доступный бессильным, а инсинуации – это секретный код, с помощью которого власть имущие могут намекать на невыразимое.

В вещих снах Энн Мартен всегда присутствовал Красный амбар ее соседа, который получил свое прозвище не из-за цвета досок, а из-за потустороннего свечения, которое он излучал в сумерках. В местных восточноанглийских преданиях такая игра света обычно означала, что место несет дурное предзнаменование – или что это идеальное место для свиданий. Прошел почти год с тех пор, как ее падчерица Мария Мартен ушла в амбар со своим любовником Уильямом Кордером, сыном богатого фермера. Мария уже родила одного незаконнорожденного ребенка и недавно произвела на свет другого, от Кордера, но последний умер совсем маленьким и был похоронен в соседнем поле. В Англии 1820-х годов связи и деторождение вне брака были поводом для ареста. Кордер сказал Мартенам, что констебль приедет арестовать Марию за рождение детей вне брака, и предложил ей поспешно бежать с ним в Ипсвич, чтобы обвенчаться. «Если я попаду в тюрьму, – напомнила Мария Уильяму Кордеру, – ты тоже».

Чтобы не быть замеченной на пути к зданию суда, Мария переоделась в мужскую одежду, но почему-то не сняла сережек, зеленый платок с шеи и маленький гребень в волосах. На голову она надела мужскую шляпу. Энн попрощалась со всеми, когда они вышли из двух отдельных дверей и направились к амбару, – Кордер сказал, что договорился о том, что там их встретит карета и отвезет в дом в Ипсвиче.

Позже младший брат Марии, Джордж, рассказал, что в тот день, когда пара якобы уехала, он видел, как Кордер вышел из сарая один, с лопатой на плече. Мужчина заверил Мартенов, что парень, должно быть, ошибся; это наверняка сосед сажал деревья на холме. Вскоре соседи заметили отсутствие Марии. Миссис Стоу, которая жила ближе всех к Красному амбару и у которой Кордер одолжил лопату, спросила о ней во время уборки урожая, когда увидела, что мужчина дома помогает матери. Он заверил ее, что Мария живет не очень далеко, несмотря на многочисленные противоречивые слухи об обратном.

Миссис Стоу спросила, будут ли у Марии еще дети теперь, когда они якобы поженились. «Нет, – ответил Кордер. – У Марии Мартен больше не будет детей».

Застигнутая врасплох, миссис Стоу спросила: «Почему? Она еще очень молодая женщина».

«Нет, – сказал он. – Поверьте мне, больше у нее ничего не будет, у нее было достаточно».

«Она далеко отсюда?» – снова спросила миссис Стоу.

Он ответил: «Нет, она недалеко от нас; я могу пойти к ней, когда захочу, и знаю, что, когда я не с ней, никого больше там нет».

Марию не видели целый год, Энн ни разу не выходила с ней на связь напрямую. Кордер поддерживал связь с ней и ее мужем Томасом Мартеном: он либо писал письма, либо виделся с ними во время визитов на соседнюю семейную ферму. Несмотря на то что Мария была дочерью бедного ловца кротов, девушка умела читать и писать, поэтому ее семья была огорчена тем, что она не написала ни одного письма домашним. В какой-то момент Кордер объяснил, что она страдала от опухоли в руке, которая не позволяла ей писать. В другой раз он обвинил почтовое отделение в том, что письмо, которое, по его словам, Мария отправила отцу, пропало.

Время шло, и кошмары Энн становились все страшнее. Она неохотно поделилась своими опасениями с мужем: «Думаю, я на твоем месте пошла бы и осмотрела Красный амбар. Мне очень часто снилась Мария, и уже дважды на Рождество мне привиделось, что ее убили и похоронили в Красном амбаре».

На вопрос, почему жена не сказала ему об этом раньше, Энн ответила, что боится, как бы он не подумал, что она суеверна. Томас Мартен схватил свою лопатку – острый металлический инструмент, которым он убивал кротов, – и направился к Красному амбару. Он начал ковыряться в полу и вскоре заметил, что земля там, где недавно покоился урожай кукурузы, стала мягче. Он расчистил почву и нашел сильно разложившийся труп дочери, зеленый платок все еще был туго завязан вокруг ее шеи. Ее гребень и серьги валялись среди запекшейся крови и обнаженных скелетированных конечностей.

Он позвонил властям, которые сделали все возможное, чтобы оценить место происшествия, несмотря на то что у них не было соответствующего оборудования или большого опыта в расследовании убийств в их крошечной деревушке Полстед. Местный хирург сделал записи о состоянии тела Марии, пока она еще лежала в неглубокой могиле, затем несколько мужчин подняли ее труп, положили на дверь, чтобы отвезти в местный паб для более тщательного осмотра. Когда они попытались сдвинуть ее с места, гниющая рука упала на пол сарая. Они обнаружили следы огнестрельного ранения в лицо и другие раны: от удара ножом, удушения и волочения по земле. Они пришли к выводу, что кто-то должен немедленно найти Уильяма Кордера.

В Лондоне офицер полиции обнаружил мужчину в семейном доме его новой жены, которую он нашел после размещения объявления в газете The Times. Там он написал, что оплакивает недавнюю потерю «главы семьи, совершенную рукой Провидения», и выражает надежду найти подходящую замену. Офицер трижды спросил Кордера, знал ли он кого-то по имени Мария Мартен, и каждый раз мужчина уверял его, что нет. Довольно скоро Кордера арестовали и вернули домой, чтобы он предстал перед судом за свое преступление.

Тем временем в сонном Полстеде, где жила семья Кордера, и Бери-Сент-Эдмундсе, где должен был состояться судебный процесс, разразилась бурная деятельность. Репортеры съезжались со всех близлежащих городов и даже из Лондона, чтобы освещать расследование и суд. Жестокий и непристойный характер преступления возбудил любопытство жителей деревни. Возле Красного амбара проповедник собрал толпу из почти 5000 зевак, осуждая гнусные деяния Кордера, который уже носил новое прозвище «Кордер-убийца» в городских сплетнях и народных песнях. Толпы посетителей развлекали также камера-обскура и различные импровизированные пьесы, изображающие преступление в ужасающих деталях. Матери Уильяма Кордера пришлось пригрозить драматургам за использование имени ее сына, так как он еще не предстал перед судом, – но все равно происшествие было у всех на устах.

К тому времени, как 7 августа 1828 года начался судебный процесс, люди из всех слоев общества заполонили Бери-Сент-Эдмундс в безумном предвкушении. Дождь лил на зонтики и шляпки зевак. Женщинам, как правило, не разрешалось входить в зал суда, поэтому они смотрели на все через окна и разбили несколько стекол. Самые злобные люди коротали время, крича «Он идет! Он идет!», чтобы вызвать переполох у зевак, пока те не поймут, что это ложная тревога. Когда прибыли судебные чиновники, им было очень трудно пробиться сквозь неуправляемую толпу: у некоторых были сорваны судебные парики, а один даже потерял мантию. Наконец появился Кордер, его молодое веснушчатое лицо выделялось над красивым сюртуком с бархатным воротником, аккуратно сочетавшимся с шелковыми чулками и лодочками.

В первый же день суда обвинение выступило с речью. Разбирательство периодически прерывалось из-за шумных беспорядков на улице, и осажденные констебли обещали посадить зачинщиков, если они будут упорствовать. Когда суд закрылся на целый день, предприимчивые зеваки (многие из них женщины – к черту приличия) полезли по лестницам на крыши близлежащих зданий, чтобы попытаться взглянуть на заключенного. Женщины всех сословий проявляли живой интерес к исходу судебного процесса. Одна дама из высшего общества сказала репортеру, что с нетерпением ждет возможности увидеть повешение человека, который так бесчеловечно убил молодую девушку. Своим весом они могли обрушить крышу здания. В результате запрет на присутствие женщин в зале суда был снят. Констебли оставались на страже, ожидая новых выходок от шумных зевак до конца процесса.

На следующий день Кордер начал слабо защищаться. Осудив несправедливое обращение со стороны прессы, он заявил, что обезумевшая Мария застрелилась после ссоры. Прокуроры назвали его объяснение смехотворным, учитывая все другие повреждения на теле Мартен. После 25-минутного обсуждения присяжные вынесли обвинительный вердикт. Кордер опустил голову на грудь.

«Уильям Кордер, – председатель суда, поправляя парик, – теперь мой самый болезненный, но необходимый долг – объявить вам о приближающемся конце вашей смертной жизни». Обвиняемый сильно дрожал на протяжении всей остальной речи судьи, а тюремщики время от времени подпирали его к стойке. «Теперь мне ничего не остается, как вынести вам страшный приговор. Он гласит, что вы должны быть доставлены обратно в тюрьму, откуда вас привезли, и вас доставят оттуда в следующий понедельник на место казни. Вы будете казнены через повешение – пока не умрете. И ваше тело будет впоследствии вскрыто и анатомировано. Да помилует Господь Бог Всемогущий, в своей бесконечной благости, вашу душу!» Председатель суда немедленно покинул зал и сел в ожидавшую его карету, в то время как тюремщики отнесли рыдающего Кордера обратно в камеру.

Возбуждение от судебного процесса уступило место оживлению по поводу исполнения приговора. Привычное дерево для повешений не годилось, так как Уильяму Кордеру пришлось бы слишком далеко пробираться к нему сквозь плотную толпу. Поэтому рабочие прорыли дыру прямо в стене тюрьмы, поставив под виселицей платформу, которая в нужный момент должна была опуститься.

Публичные казни всегда были напряженными событиями, но наш обычный образ толпы, жаждущей крови осужденных, неполон. Преступления приговоренных к повешению сильно различались, и иногда у виселицы вспыхивали беспорядки, когда друзья и родственники пытались спасти своих близких от петли. Это усугублялось осознанием того, что хирурги поджидают в засаде, чтобы препарировать тела самых страшных преступников, что в то время было запрещенным для большинства людей. В конце концов, связь между вскрытием и убийцами была настолько сильна, что было очень трудно убедить людей добровольно завещать свои тела науке. Кордер был настолько непопулярен, а его преступление настолько отвратительно, что никто не рискнул бы своей жизнью, чтобы спасти его останки после смерти. Но при такой огромной толпе и столь бурном судебном разбирательстве деревенские чиновники должны были принять все мыслимые меры предосторожности.

Пока люди, строившие виселицу, ломали кирпичи снаружи тюрьмы, Кордер написал признание, в котором сознался, что стрелял в Марию Мартен и похоронил ее в Красном амбаре. В понедельник около десяти тысяч пар глаз уставились на осужденного, когда он ступил на эшафот. Кордер едва успел оглядеть красивые холмы и вечнозеленые леса, окружавшие тюрьму Бери-Сент-Эдмундса, прежде чем его глаза закрылись навсегда. После всего лишь двухдневного судебного процесса его короткая жизнь закончилась. Но работа его трупа – и работа охотников за реликвиями – только началась.

Когда тело Кордера внесли обратно в тюрьму, толпа взбудоражилась. Зрители требовали куски висящей веревки, типичный сувенир печально известных казней. Журналисты сообщали, что один сотрудник музея даже приехал из Кембриджа в надежде купить кусок петли для коллекции. Со своей стороны, палач лукаво подтвердил: «Я получил то, что получил. И это все, что я скажу, кроме того, что это была очень хорошая веревка».

Через час после смерти Уильяма Кордера окружной хирург Джордж Крид уже делал длинный разрез по центру его тела, сдирая кожу, чтобы обнажить грудные мышцы, прежде чем выставить труп на всеобщее обозрение. Это было обычной практикой в то время и частью публичного унижения убийц, осуществляемого для сдерживания будущих преступников. По крайней мере, на теле Кордера все еще были шелковые чулки и брюки, в то время как тысячи людей глазели на его освежеванный труп. К вечеру, когда кровожадность публики наконец пошла на спад, за дело взялись эксперты. Художники делали посмертные маски и френологические[34] гипсовые слепки его головы. Предприимчивый палач собрал то, что осталось от прекрасной одежды повешенного, и обнаженный труп был доставлен в окружную больницу в Саффолке.

На следующий день студенты-медики и анатомы полностью препарировали Кордера, и, поскольку любая часть тела мертвого убийцы была доступна местным врачам, вполне вероятно, что в этот момент они удалили значительный кусок его кожи, чтобы переплести в нее книги о судебном процессе над ее владельцем. Упоминание об этом артефакте отсутствует даже в самых подробных современных описаниях истории Кордера. Это может быть связано с тем, что доктор Крид сделал ее для своей личной коллекции, где она оставалась до тех пор, пока он не завещал ее коллеге-врачу, прежде чем том наконец попал в общественный музей. Крид сделал анатомический препарат из сердца Кордера и начал готовить его скелет для последующего сочленения и демонстрации в больнице.

«Таким образом, я смогу показать посетителям нашей больницы, – писал Крид, – скелет, сердце и слепок внешних черт головы и лица этого ужасного убийцы».

Врач был так доволен ярко выраженными шишками на голове – они соответствовали френологическим представлениям о скрытном, жадном и разрушительном поведении, которое Кордер проявлял в жизни, – что послал слепок одному из ведущих светил этого направления, доктору Иоганну Шпурцгейму. «Я был очень доволен, когда вернулся из Парижа и нашел слепок черепа убийцы, – воодушевленно писал Шпурцгейм, – который вы были так любезны прислать для моей коллекции и за который я приношу вам мою искреннюю благодарность». Помимо очаровательных шишек на голове великих гениев, френологов больше всего интересовало то, что их популярная тогда псевдонаучная теория могла рассказать о внутреннем мире самых кровожадных убийц. В дополнение к выводам Крида Шпурцгейм отметил, что Кордер, должно быть, был человеком с низкой самооценкой и неразвитым интеллектом. Однако ученый был очень заинтригован областью черепа, которая, по его мнению, отвечала за экстраординарность или склонность к религиозности или суевериям. «Мне хотелось бы знать некоторые подробности личной жизни Кордера, касающиеся его голоса и способности подражать. Были ли эти качества активны сами по себе или только в сочетании с эротизмом, скрытностью и стяжательством? Великое развитие этой экстраординарности также возбуждает мое френологическое любопытство».

Кордера расчленили так же, как впоследствии и разобрали Красный амбар. Охотники за реликвиями собирали сувениры с места преступления и превращали их в табакерки и другие предметы. В то время, когда полицейское дело только становилось профессией, и незадолго до появления фантастических историй о детективах газеты и книги взахлеб сообщали о самых страшных преступлениях того времени. Такие случаи, как дело Кордера, привели к возникновению коллективного желания владеть памятными вещами со знаменитых мест убийств – такой феномен называется «мурдербилиа» (murderabilia)[35].

Сложное сочетание мотивов может психологически побуждать собирать предметы, связанные с убийством. С этими объектами убийца превращается из потребителя тел других людей в потребляемое (как физически, поскольку он превращается в объект, так и культурно, поскольку становится объектом поп-культуры, такой как пьесы или баллады об убийстве). Обладатели таких реликвий вновь обретают чувство контроля. Это объясняет, почему так много женщин были зрителями на суде, во время казни и при вскрытии тела Кордера. «Жуткое зрелище», которым наслаждались зеваки, когда проходили мимо вскрытого тела преступника, – это то же самое, что привлекает нас в преступлениях сегодня: смесь отвращения и восхищения, приправленная жаждой мести против насилия, превращает смерть в развлечение для живых.

По сей день люди глазеют на труп Кордера – или, по крайней мере, на предполагаемые его части – в музее Мойз-Холл в Бери-Сент-Эдмундсе. Том, переплетенный в кожу преступника, – это лишь одна из многих английских книг этого периода, которые якобы сделаны из кожи женоубийц. В Бристольском музее M Shed хранится предполагаемый антроподермический переплет, в котором записана стенограмма судебного процесса 1821 года над Джоном Хорвудом, который – после множества нападений (включая использование серной кислоты), вызванных манией, – камнем убил Элайзу Бальзам, когда она была на прогулке. В Девоне предполагаемая кожа крысолова и отравителя жены Джорджа Кадмора служит переплетом для поэтических произведений Джона Мильтона. Когда речь заходит о предметах, найденных на месте убийства, даже гипсовая посмертная маска не может сравниться с уникальным, ужасающим предметом – книгой, переплетенной в кожу убийцы. Если объект был когда-то частью самого убийцы, его труп превращается в товар, что вызывает психологический позыв к мести.

Я решила увидеть их все, совершить это жуткое путешествие, изобилующее историями о домашнем насилии, казнях и возмездии по всей Англии. Добравшись до Бери-Сент-Эдмундса, я спустилась по тем же пологим склонам, на которые упал последний взгляд Уильяма Кордера. Теперь эти холмы застроены милыми домиками и живописными церквями. Сегодня городская площадь Бери-Сент-Эдмундса представляет собой очаровательное сочетание старинных булыжников и современных витрин магазинов, стоящих рядом с удивительным зданием XII века.

Это музей Мойз-Холл, и его арка ведет в мрачную местную историю. На гигантском витраже, подвешенном на проволоке, изображен волк, парящий над обезглавленной головой короля. С высокого сводчатого потолка также свисает нечто ужасное. До того как разрешили вскрытия, большая металлическая клетка служила дополнительным наказанием для тех, для кого сама смерть считалась слишком завидной участью. Она позволяла птицам и другим животным пожирать труп повешенного преступника, отказывая ему в том, что считалось правильным христианским погребением (в котором все тело остается нетронутым для физического Воскресения в Судный день). Парламентский акт 1752 года для «предотвращения ужасного убийства» разрешил вскрытие вместо виселицы для самых опасных преступников. В то время, когда смертная казнь широко применялась за такие незначительные преступления, как кража, виселица (а позже и вскрытие) считалась наказанием государства за убийство как действие исключительно отвратительное.

Я неохотно прошла мимо экспонатов мумифицированных кошек и «ведьминых бутылок», которые местные жители прятали в стенах своих домов, чтобы отогнать черную магию. Рон Мюррелл, сотрудник Мойз-Холла, приветствовал меня перед выставкой, посвященной убийству в Красном амбаре, которая занимала значительную часть музея. Я хотела посмотреть, как музей маленького городка расскажет историю печально известного местного убийства, в результате которого, вероятно, появилась книга в человеческой коже.

Мюррелл показал мне раскрашенную керамическую статуэтку Красного амбара, фонарь, с помощью которого, как говорят, нашли тело Марии Мартен, кротовую лопату Томаса Мартена, пару пистолетов Кордера, посмертную маску убийцы и табакерку в форме башмака, сделанную из куска Красного амбара. Там были также иллюстрации из газет того времени о ключевых фигурах преступления. Из-за того что не было портретов Марии, сделанных при жизни, ее сестра была моделью для газетного портрета девушки. На стеклянной полке рядом с куском потемневшего скальпа и ушами Кордера лежала гораздо более нормальная на вид книга стенограммы судебного процесса, которая, как полагали, тоже была сделана из его кожи. Убийство Марии Мартен было одним из величайших событий, когда-либо случавшихся в этом милом маленьком городке, и эта жуткая коллекция реликвий свидетельствовала о его важности для жителей Бери-Сент-Эдмундса и Полстеда. «Люди по-прежнему приезжают со всех концов света», – сказал Мюррелл.

Единственной частью тела Кордера, отсутствовавшей на выставке, был его скелет. Мюррелл указал на снимок скелета в натуральную величину и маленькую фотографию медсестры, позирующей с ним. После вскрытия Кордера скелет был выставлен в госпитале Саффолка до начала Второй мировой войны. «Они обычно брали скелет на танцы – этакий черный юмор, какой бывает только у медсестер», – объяснил Мюррелл.

Этот черный юмор идет рука об руку с клиническим взглядом, присущим людям, работающим в сфере медицины. На протяжении веков человеческий череп использовался в качестве реквизита в портретной живописи, а к 1840-м годам – через несколько десятилетий после вскрытия Кордера – портреты врачей и студентов-медиков с инструментами их ремесла, включая черепа и другие кости, стали популярными среди джентльменов этой профессии. По мере того как распространялась фотография, она породила еще один способ представления людей в медицинской сфере: с тех пор студенты-медики начали делать снимки секционных столов. Некоторые из этих фотографий изображали студентов с серьезными лицами рядом с освежеванными трупами, но они часто были весьма причудливыми. Одной из популярных тем фотографий был «студенческий сон»: на таких снимках медик спал на секционном столе в окружении множества трупов на различных стадиях вскрытия. Клиническое дистанцирование, демонстрируемое в этих непочтительных взаимодействиях между студентами и трупами, – бой с помощью отрубленных конечностей; медсестра, танцующая со скелетом Кордера, – рассматривалось в рамках профессии как ритуал перехода в XX век.

После более ста лет в окружной больнице скелет Уильяма Кордера отправили в «Хантериан», лондонский анатомический музей, который находится под управлением Королевского колледжа хирургов Англии и назван в честь первоначального владельца коллекции, анатома XVIII века Джона Хантера. Там скелет Кордера был выставлен как часть экспозиции останков казненных убийц.

Когда музей был реконструирован в начале 2000-х годов, чиновники – в том числе Саймон Чаплин, ныне директор департамента культуры и общества Фонда Уэллкома, – размышляли, что делать со скелетом. Женщина по имени Линда Нессуорси привлекла всеобщее внимание, утверждая, что она потомок Кордера. Она попросила отдать ей останки, чтобы похоронить их подобающим образом. Музейные чиновники не хотели отдавать целый скелет (и бывший экспонат) одному человеку, претендующему на родство, особенно когда другие могли появиться позже. Поэтому Коллегия хирургов согласилась организовать кремацию Кордера и решила передать его прах Нессуорси как представителю семьи. После нескольких лет давления на музей она стала свидетелем кремации Кордера в 2004 году. «Мы оказали ему услугу, которая освободит его, позволит вернуться домой», – сказала она.

Ободренная своим успехом, Нессуорси подала прошение в городской совет города, который руководит музеем Мойз-Холл, чтобы ей также вернули книгу из кожи и скальпа Кордера. Комитет городского совета единогласно проголосовал за то, чтобы отклонить ее просьбу, потому что она была связана с Кордером только предыдущим браком, а более близкие родственники в городе предпочитали держать останки убийцы на прежнем месте.

Как могли два учреждения, в которых содержатся части одного и того же человека, прийти к таким разным выводам?

По возвращении в Лондон мне пришлось провести некоторые исследования в Библиотеке Уэллкома. По суете персонала я поняла, что мне очень повезло провести несколько минут с Саймоном Чаплином. Он руководил крупнейшими медицинскими библиотеками и музеями в Великобритании и разбирался с ситуациями, когда возникали вопросы касательно останков людей в коллекции.

«Музеи должны принимать решения, основываясь на своих собственных критериях и обстоятельствах, – сказал Чаплин. – Есть качественная разница между фолиантом в переплете из человеческой кожи и скелетом. Книга никогда не использовалась для преподавания анатомии – это не то, для чего она существует. Она была создана и сохранена по совершенно другим причинам. Скелет был приобретен в соответствии с законом об анатомии для преподавания и исследований. Позже его выставили на всеобщее обозрение, но смысл его сохранения заключался в преподавании и исследованиях, а не во владении частью Уильяма Кордера в качестве сувенира». Он отметил, что приоритетами такой организации, как Королевская коллегия хирургов, стало бы сохранение скелета, если бы он был частью первоначальной коллекции Хантера. Но, поскольку останки Кордера не дают возможности узнать больше об истории этой организации, не было веских причин для их сохранения.

Я задалась вопросом, регулярно ли музеи разрабатывают особые протоколы для изъятия и утилизации человеческих останков в качестве предметов коллекционирования и существуют ли общие практики в этой области. Чаплин пояснил: «Да, существуют законы и этические принципы, которые следует соблюдать, но в них заложена большая свобода для отдельных музеев делать выбор, который они считают наиболее подходящим. Я согласен с тем, что Королевская коллегия хирургов приняла одно решение относительно скелета Уильяма Кордера и что музей в Бери-Сент-Эдмундс может принять совершенно другое решение о книге, – сказал он. – Нужно быть чувствительным к контексту приобретения, истории и текущим обстоятельствам пребывания человеческих останков в том месте, где они находятся. А не говорить, что есть набор правил, которым мы следуем, говорящих, что да, мы можем сохранить этот предмет, или нет, он должен быть похоронен, кремирован, утилизирован, что бы вы ни хотели сделать».

Я поймала себя на том, что понимаю перспективы почти всех, кто связан с жизнью Уильяма Кордера после смерти: маленького сотрудника музея, погруженного в знания, связанные с убийством и его объектами; почтенную важную птицу медицинского музея, которой поручено принимать очень трудные решения, связанные с человеческими останками в его коллекциях; дальнюю родственницу, которая стала одержима идеей захоронить Кордера как подобает; горожан, которые предпочли бы сохранить знаменитого убийцу в его историческом контексте, а не перевозить останки к месту упокоения жертвы.

Кроме того, во всем этом была маленькая доля надежды на то, что книга из кожи Кордера не будет уничтожена до того, как ее можно будет изучить. Технически мы не знаем наверняка, действительно ли она или любой другой том, предположительно переплетенный в кожу убийцы, который я видела в Англии, сделаны из человеческой кожи, потому что наша команда еще не проверила их. Я часто ловлю себя на том, что мне приходится бороться с желанием сослаться на них, как на те книги, подлинность которых мы уже подтвердили с помощью научных анализов, потому что происхождение предполагаемых криминальных антроподермических книг чрезвычайно сильно. У них есть четкая линия принадлежности, которая просто отсутствует у обычных старых книг. Некоторые тома – это стенограммы судебных процессов. И если они настоящие, то мы лучше, чем обычно, осведомлены о жизни людей, из чьей кожи сделан переплет этих артефактов. Точно так же как поддельные табакерки из досок Красного амбара или куски веревки, на которой повесили Кордера, могли появляться то тут, то там, могли быть и поддельные книги из человеческой кожи, которые якобы были сделаны из знаменитого убийцы. Если те, кто стремится кремировать эти предметы, преуспеют, научные и исторические факты о них будут безвозвратно утеряны.

Пока же, спустя всего два столетия после его казни, останки Уильяма Кордера покоятся в нескольких местах. История тела убийцы, которое претерпело множество трансформаций и переездов за эти годы, очень необычна. Но его первоначальная судьба – быть казненным, подвергнуться вскрытию и (менее распространенный, но не единичный случай) служить материалом переплета для книги – была относительно обычной для убийцы его времени. Все это изменилось в тот самый год казни Кордера, когда два других Уильяма, Берк и Хэр, совершили убийства, которые навсегда изменили нормы закупки анатомических образцов.

В январе 1829 года Уильям Берк стоял один на эшафоте, лицом к ревущей 25-тысячной толпе шотландцев, призывающих к справедливости. «Задушить его! – закричали они. – Задушить! Не вешать!» Зрители хотели, чтобы Берка постигла та же участь, которой они, он и его друг Уильям Хэр, подвергли 16 жертв. Толпа хотела задушить его, а тело продать анатомам для вскрытия.

Уильям Хэр и его жена снимали жилье в многоквартирном доме рядом с кожевенными заводами, в Дубильном переулке. Шестнадцать жильцов были опьянены, задушены одним из соучастников преступления, а затем доставлены в сундуке на Площадь хирургов для продажи. Этот метод не мог быть определен как убийство по современным судебно-медицинским стандартам, и такой метод позволял анатомам получать гораздо более свежие трупы, чем просто из разграбленных могил. Как только преступление Берка и Хэра было раскрыто, общественность пришла в ярость от мысли, что эти люди – все бедные, некоторые пожилые, многие женщины и одна умственно отсталая – не только были жестоко убиты, но и подверглись страшной участи вскрытия, в то время как преступники получили хорошую прибыль за свои злодеяния. Мания удушения буквально заразила население, вызвав поток сообщений о попытках и угрозах такой расправы.

Хотя в тот день Берка повесят и не будут подвергать удушению, часть желаний толпы была осуществлена. После долгих страданий мужчину сняли с виселицы. Люди толпились под дождем вокруг университетских зданий, ожидая прибытия тела, поэтому власти выжидали до темноты, прежде чем передать его труп профессору Александру Монро из Эдинбургского университета для вскрытия.

Как и тело Уильяма Кордера, труп Берка был выставлен на всеобщее обозрение, а затем перед вскрытием с него сделали посмертные маски и другие художественные изображения. Крови во время аутопсии было настолько много, что, как вспоминал один из свидетелей, «секционный зал был похож на скотобойню; [кровь] текла, и по ней ходили люди». Кто-то на месте происшествия – вероятно, студент – написал ужасную записку, которая теперь хранится в Королевском колледже хирургов Эдинбурга в «Зале хирургов»: «Записка написана кровью У. Берка, который был повешен в Эдинбурге 28 января 1829 года за убийство миссис Кэмпбелл или Докерти. Кровь была взята из его головы 1 февраля 1829 года».

К этому предмету и скелету убийцы в музее прилагается потрепанная темно-коричневая якобы антроподермическая книга. На ней стоит штамп «Блокнот из кожи Берка». Внутри все еще лежит карандаш. Тот факт, что я еще не видела лично эту самую знаменитую из всех книг в переплетах из человеческой кожи, гложет меня изнутри. Когда я колесила по всей Великобритании в поисках таких артефактов, хирургические залы в музеях были закрыты – реновация стоила четыре миллиона фунтов. И хотя я была рада видеть такую преданность истории хирургии, признаюсь, топнула ногой, как ребенок, когда узнала, что моя европейская исследовательская поездка была запланирована всего на несколько месяцев раньше, до их открытия.

Для Берка и Хэра Эдинбург был рынком трупов. К счастью для профессора Монро, он был третьим в семье Александров Монро, профессоров анатомии в Эдинбургском университете. Это положение обеспечивало его телами, извлеченными из петли палача. Врач, который, как обычно считалось, опирался на свою фамилию, никогда не обновлял учебную программу и взимал высокую плату за те немногие курсы по аутопсии, которые мог предложить в университете. И это даже несмотря на то что студентам требовался практический опыт вскрытия, чтобы стать сертифицированными хирургами. Поскольку Эдинбург стал центром медицинского образования, легальное снабжение трупами не могло в полной мере удовлетворить потребность в учебных материалах. Молодое поколение военных хирургов, предлагавших частные курсы, находило свои услуги весьма востребованными, как и похитители тел, которые нелегально снабжали врачей трупами.

Даже самые знаменитые хирурги времен Берка и Хэра были замешаны в этом деле. Легендарный ученый Роберт Листон в студенческие годы был заядлым похитителем трупов. Он прочитал газетную статью о том, как утонул моряк, и быстро направил свою лодку в маленький городок в шотландской сельской местности, где произошла трагедия. Когда стемнело, Листон в сопровождении нескольких студентов-медиков добрался до кладбища, где увидел невесту мужчины: она рыдала и клала цветы на могилу возлюбленного. После ее ухода банда принялась за работу. Один из могильщиков даже положил цветок убитой горем невесты ему на лацкан, когда они выкопали матроса и унесли его труп. Оттолкнувшись от берега, они увидели, как женщина отчаянно бежит к потревоженной могиле, крича и размахивая руками. Но к тому времени мужчины уже были в безопасности.

Для анатомов и студентов-медиков, которые могли позволить себе платить за трупы большие деньги, профессиональные грабители могил – также известные как похитители трупов – были предпочтительным источником учебных материалов. Поэтому, когда у Берка и Хэра в руках оказалось тело, они поняли, что существует давно устоявшийся и развивающийся рынок для сбыта этого «товара». Один из их жильцов, человек по имени Дональд, умер естественной смертью, когда жил в Дубильном переулке. Хэру нужно было платить по счетам мужчины и купить гроб, в котором его нужно было хоронить. Потом ему пришла в голову мысль продать тело Дональда анатомам, чтобы компенсировать затраты. Хэр и его сообщник наполнили гроб мужчины корой, закопали куски дерева и отвезли его тело к площади Хирургов.

Преступники сначала пытались продать первый труп тому же профессору Монро, который потом будет препарировать тело самого Берка, но, не сумев узнать, где он живет, они отдали тело его сопернику доктору Роберту Ноксу. Врач предложил за Дональда 7 фунтов 10 шиллингов – астрономическую сумму для простых рабочих. Свежие трупы молодых людей стоили еще больше – до 10 фунтов или 200 шиллингов, что равнялось стодневной оплате тяжелого физического труда, к которому Берк привык. То, что началось как приступ невезения, стало неожиданной удачей, и вскоре сообщники снова оказались на Площади хирургов.

К тому времени мельник Джозеф тоже был болен и близок к смерти, поэтому Берк и Хэр решили задушить его подушкой, чтобы болезнь не отпугнула остальных жильцов. Продолжая совершать серию преступлений, которую пресса в будущем будет называть Уэст-портские убийства, они оттачивали свою технику. Хэр закрыл рот и нос Абигейл Симпсон рукой, а Берк лег на нее сверху. Именно этот простой, бесшумный метод, оставлявший мало следов и не требовавший никакого орудия, стал известен впоследствии как удушение Берка[36]. Сообщники даже никогда не выкапывали могил. Они просто пробиралась по узким улочкам своего района, вдоль которых выстроились полуразрушенные многоквартирные дома, спрятав добычу в большом чайном ящике. Миновав нечистоты и гниль, они в конце концов добирались до более респектабельной части площади Хирургов – прямо к порогу дома доктора Нокса.

Нокс был членом Королевского колледжа хирургов Эдинбурга и вел прибыльные и хорошо зарекомендовавшие себя курсы анатомии и хирургии по адресу площадь Хирургов, 10. Каждую зиму он обучал более 400 студентов. Его левый глаз был поражен слепотой, вызванной оспой, но это не повлияло на анатомические исследования и способности к препарированию. Его театральная манера преподавания соответствовала стилю одежды, которая всегда была по последней моде: он ходил в нарядах с оборками, кружевами и бриллиантовыми кольцами. Подобно американцу Джозефу Лейди, Нокс чувствовал себя комфортнее с мертвыми, чем с живыми, и упивался коллекционированием и созданием патологоанатомических препаратов. Как писала Лиза Рознер в своей книге «Анатомия убийства» (The Anatomy Murders), «когда „субъект“ находился в комнате, будь то человек или животное, млекопитающее, рыба или птица, он ни на что больше не обращал внимания. Многочисленные предприятия вызывали в нем опасную неумолимую потребность в свежих трупах».

«Его современникам казалось невероятным, что уважаемый врач мог потворствовать убийству, – писала Рознер, – но столь же удивительным казалось и то, что он не подозревал об истинной природе своих приобретений». Если смотреть на это снисходительно, то целеустремленность и сосредоточенность Нокса, который постоянно покупал свежие трупы, не позволяли ему видеть явные признаки насильственной смерти на телах, которые приносили ему Берк и Хэр. Например, было очевидно, что они даже не начали разлагаться и не были захоронены. Тот факт, что трупы жертв впоследствии уничтожались, означал, что не было никаких доказательств, которые можно было бы использовать против преступников. В конечном счете Берк предстал перед судом только за убийство последней жертвы, Мэри Докерти, а Хэр получил неприкосновенность в обмен на дачу показаний против своего сообщника.

Таким образом, Нокс не только извлек выгоду из этих преступлений, но и уничтожил доказательства их совершения и так и не был привлечен к ответственности. Врача даже не попросили дать показания в суде. Его привилегия как знатного врача позволяла ему хранить молчание и продолжать заниматься анатомией как свободному человеку, но он не смог избежать гнева общественности. Не прибегая к помощи закона против врача, жители Эдинбурга сделали чучело доктора Нокса и шествовали с ним по улицам города, а затем повесили его на дереве напротив дома мужчины. Когда это не удовлетворило толпу, они срубили чучело, попытались поджечь его и наконец разорвали в клочья.

Коллегам Нокса не нравилось такое негативное общественное внимание, которое вызвала его связь с Берком и Хэром. Многие его соседи считали, что он причастен к преступлениям. Сэр Вальтер Скотт возражал против чтения Ноксом статьи в Королевском обществе Эдинбурга, в итоге мероприятие было отменено. Дэвид Патерсон, бывший швейцар врача, который обычно принимал тела, доставленные на площадь Хирургов, 10, опубликовал анонимную брошюру, автор которой подписался как «Эхо площади Хирургов». В этом сочинении он утверждал, что Берка и Хэра поощряли продолжать приносить тела Ноксу на продажу и что он намеренно игнорировал видимые признаки насилия на некоторых купленных трупах.

Под руководством врача Комитет по расследованию в отношении дел доктора Нокса, связанного с Уэст-портскими убийствами, постановил, что хирург был небрежен, однако в этом не было состава преступления: он действительно верил, что бедняки обычно готовы продать тела своих анатомам. Ученики медика даже подарили ему золотую вазу, выражая радость по поводу его оправдания и сочувствие к трудностям, которые он перенес.

Несмотря на нежелательное внимание, которое они привлекли к самым темным потребностям изучения человеческого тела, убийства Берка и Хэра помогли изменить закон в пользу анатомов. Когда сообщники приступили к своему убийственному веселью в 1828 году, комитет по анатомии готовил доклад для Палаты общин[37]. Последнее крупное изменение в британских законах об анатомии произошло в 1752 году, когда парламентский акт дал судьям право в качестве дополнительного наказания препарировать тело убийцы, вместо того чтобы оставлять его в клетке на съедение воронам, подобной той, что висит под потолком в Музее Мойз-Холл. Препарируя преступников, врачи становились вершителями правосудия, а вскрытие было публичным унижением. Закон был описан как мера, «способная предотвращать ужасное убийство», вскрытие считалось наказанием хуже, чем виселица. Кроме того, от такого закона анатомы получали дополнительную выгоду: значительно увеличивалось число потенциальных объектов исследования (ранее законом разрешалось вскрывать только шесть трупов в год). В 1826 году 12 лондонских анатомических школ сообщили, что суммарно они получили для изучения 592 тела на 701 ученика.

Специальный комитет по анатомии состоял из последователей философа-утилитариста Иеремии Бентама, человека, который так горячо верил в пользу, которую может принести тело мертвого человека, что настаивал на том, чтобы после его собственной смерти анатомы вскрыли и затем сохранили его труп. И сегодня (когда он не на гастролях) его сидящий труп приветствует студентов в Университетском колледже Лондона. Один французский последователь Бентама настаивал на использовании всех частей тела философа, включая загорелую кожу – ею он хотел обить кресло для председателя Специального комитета Генри Уорбертона. Стенограммы заседаний этой организации показывают, что бентамисты хотели заменить трупы убийц на более доступные – тела бедняков.

В результате в 1829 году был принят Закон «О предотвращении незаконного вскрытия человеческих тел и регулировании анатомических школ». В нем говорилось о том, что трупы тех, кто умер в богадельнях (также известных как работные дома), или тех, за кем не явились родственники, будут переданы анатомам. В своем письме в поддержку законопроекта Королевская коллегия врачей Эдинбурга предложила, что анатомам можно отдавать «тела людей, найденных мертвыми на дорогах и улицах, в реках и каналах или на морском берегу, в богадельнях и в других местах… как и трупы иноземцев, чужеземцев и прочих, умирающих на постоялых дворах и в общественных учреждениях, тех, у кого нет друзей и кто по разным причинам не может найти средства на покрытие расходов на похороны». Фразы, относящиеся к беднякам, у которых нет друзей, часто встречаются в современных дискуссиях об анатомических законах. Представьте себе, как чувствовали себя лишенные друзей британские бедняки, когда законодатели пытались избавиться от посредника – грабителя могил и доставить их непогребенные трупы прямо на секционный стол. Был ли этот исход еще хуже, чем давний страх перед анатомами, раскапывающими захоронения под покровом ночи?

Несколько врачей заявили о несправедливости предложенного акта. Хирург-анатом Джордж Джеймс Гатри писал министру внутренних дел в 1829 году, что если бы тела бедняков заменили трупы убийц в его секционном зале, то это было бы «чудовищным актом несправедливости по отношению к нищим этой страны». Он признался, что ему отвратительна сама мысль об аутопсии, но продолжал: «Если врач придерживается мнения, что вскрытие – это не вызывающий возражений процесс, которому люди должны подвергать трупы своих друзей ради науки и блага живых, я, в свою очередь, утверждаю, что они обязаны подавать пример». В том же духе радикальный оратор Генри Хант предположил, что если те, кто живет за счет правительства, должны отдать свои трупы, то королевская семья также должна повиноваться такому закону.

«Я бы рекомендовал, во-первых, вскрывать тела всех наших королей, вместо того чтобы тратить семьсот или восемьсот тысяч фунтов из государственного бюджета на их погребение. Затем я препарировал бы всех наследственных законодателей. После них епископов с сонмом тех священников и викариев, которые кормят сами себя, а не свою паству… Если бы на этот счет был принят закон, я бы и сам охотно согласился, чтобы мое тело было отдано „для содействия науке“».

То, что представители высшего общества считали не только отвратительным, но и абсурдным аргумент о том, что они должны пожертвовать собственные тела для вскрытия, показывает дистанцию, существовавшую между ними и бедняками.

В итоге некоторые из них возражали против тайной попытки принять этот законопроект. Одно письмо в медицинском журнале The Lancet назвало этот закон «полуночным биллем» за то, что автор рассматривал вариант провести его через парламент без должных дебатов. Религиозные лидеры, действовавшие от имени бедных, поднимали этот вопрос в Палате лордов[38], тем самым не пропустив закон.

Несмотря ни на что, анатомические школы продолжали платить за украденные трупы, как обычно. Когда грабителей могил (а не самих врачей) арестовывали, медицинские общества открыто отчитывали полицию за то, что те вмешиваются в процесс поставки трупов. В докладе Специальному комитету о требованиях и реалиях хирургического образования Королевская коллегия хирургов писала: «Эти вмешательства, как правило, только препятствуют прогрессу медицинского образования и излишне раздражают народные чувства и вызывают предрассудки, не умаляя зла или преступлений, которые призваны предотвратить или наказать». По мере того как формировалась современная полиция, анатомы, воображая, что собственное призвание ставит их выше закона, возмущались тем, что представители правоохранительных органов следят и за ними. Однако чаще всего вскрытия проходили без вмешательств.

Несмотря на то что доктор Нокс ассоциировался с убийствами Берка и Хэра, он продолжал вести лекции по анатомии. Эдинбургские грабители могил снабжали его телами из Глазго, Манчестера и Ирландии. Он даже платил женам самых преданных похитителей трупов, чтобы те продолжали поставки, пока их мужья сидели в тюрьме. Затем, в ноябре 1831 года, в Лондоне был зарегистрирован еще один случай удушения в стиле Берка. Он вызвал новый интерес к тому, как анатомические школы закупали трупы. Генри Уорбертон увидел в этом новую возможность попытаться принять меры.

На этот раз он сделал тон закона более приемлемым для широкой публики, сократив название до законопроекта «О регулировании анатомических школ» и убрав упоминание о незаконном вскрытии человеческих тел. Уорбертон заменил такое слово, как «вскрытие», на «анатомическое исследование» и удалил конкретные формулировки, которые определяли работные дома и больницы как главные источники тел, хотя последствия были все еще ясны. Одним из основных предлагаемых изменений было упразднение анонимности. Новые правила требовали, чтобы анатомы сообщали участковому инспектору, когда и от кого они получили тело, а также имя умершего, пол, возраст и последнее место жительства, если оно известно. Если врач не соблюдал закон, ему грозил штраф (не более 50 фунтов) или до трех месяцев тюрьмы. Первый вариант законопроекта предусматривал наказание за разграбление могил. Во второй редакции такой пункт отсутствовал – это означало, что если из-за акта врачи не смогут получать достаточно трупов для своих нужд, то могут свободно вернуться к старым методам. Законопроект «О регулировании анатомических школ» был принят Парламентом и стал законом в 1832 году.

Сделала ли эта мера создание антроподермических книг незаконным? Едва ли. Предполагая, что записная книжка в Королевском колледже хирургов действительно сделана из плоти Уильяма Берка. Обстоятельства, связанные с законностью создания таких предметов, не рассматриваются в законе. На самом деле он касается только целых трупов и вообще не упоминает части тел. В нем не рассматривается законность изготовления чего-либо из частей тела, полученных во время вскрытия, – будь то сердце, приготовленное в качестве анатомического препарата, или кусок кожи, снятый, чтобы переплести в него книгу.

Разница между целым телом и его частями может показаться незначительной, однако с точки зрения закона разница огромна. Еще более странно, что юридически труп был лишен прав, данных живому человеку, но также не считался чьей-то собственностью. Кража скота могла быть наказана повешением или заточением в отдаленную исправительную колонию, но похищение человеческого тела не было преступлением, потому что оно никому не принадлежало. В то время как многие книги в переплетах, якобы изготовленных из человеческой кожи, восходят к эпохе, когда вскрывали трупы убийц, закон «О регулировании анатомических школ» 1832 года не сделал ничего, чтобы прямо запретить практику создания антроподермических предметов из трупов.

Этот закон, как правило, рассматривался историками медицины как позитивный шаг в сторону поддержки научного образования и уменьшения количества похищенных тел. Когда библиотекарь и исследователь Рут Ричардсон углубилась в историю этого акта, она обнаружила более неприятную правду, которую подробно описывает в своей великолепной книге «Смерть, вскрытие и нищие» (Death, Dissection, and the Destitute). Как объяснила исследовательница, «у меня была… трудная задача – отделить остальную часть истории от поклонения героям, которое представляет собой большую часть истории медицины». Она продолжала: «Медицинское Евангелие, изложенное согласно агиографам, ужаснуло меня: одна длинная процессия великих людей, вечно восходящая линия эволюции вплоть до славного и самодовольного просветленного настоящего, с едва ли даже кивком в сторону пациентов и их переживаний».

Ричардсон обнаружила, что, хотя основной целью законопроекта было увеличение количества трупов для вскрытия, также был сделан, казалось бы, противоречивый шаг, из-за которого вскрытие трупов убийц с того момента считалось незаконным. Она рассматривала это как преднамеренную попытку дистанцировать медицинскую профессию от виселицы, уменьшить стигматизацию вскрытия и освободить анатомов от статуса бугименов[39] из назидательных школьных стишков. «Для нищего, – писала исследовательница, – не было большого утешения в том, что его будут препарировать на столе вместо убийцы, а не рядом с ним».

Этот акт привел к большему классовому расколу: врачи и богатые пациенты оказались наверху, а бессильные бедняки – внизу, рядом с похитителями трупов, которых медики (те самые, что платили им за тела) называли «худшими отбросами общества».

Авторы законопроекта также надеялись подавить бунты анатомов, которые время от времени вспыхивали на протяжении всего предыдущего столетия. Но еще одно событие произошло всего через несколько недель после принятия закона.

В 1831 году по всей Англии, как лесной пожар, распространилась холера, и те, кто умер в больницах, предназначенных для лечения этого заболевания, имели больше всего шансов попасть на секционный стол – и это хорошо знали члены их семей. Правительственные рекомендации для больных были следующие: они либо должны были быть изолированы в собственных комнатах и сократить количество посетителей (что часто невозможно в стесненных условиях жизни городской бедноты), либо могли попытать счастье в специальной больнице, подобной той, что находится на Суон-стрит в Манчестере.

В сентябре 1832 года распространились слухи, что трехлетний мальчик, умерший в больнице, был искалечен и, возможно, даже удушен методом Берка. И действительно, когда его дед и большая толпа зевак открыли гроб ребенка, они обнаружили, что он был обезглавлен, а вместо головы лежал кирпич. Толпа пронесла открытый гроб по улицам и сжигала все на своем пути. Две тысячи человек бросились к воротам больницы, а женщины метались по палатам в попытке спасти друзей от подобной участи. Двенадцать человек были арестованы за беспорядки, и адвокат Совета по здравоохранению потребовал арестовать аптекаря – истинного виновника обезглавливания, по словам врача, который ухаживал за мальчиком в больнице, – но он сбежал, и больше его никто не видел. Голова ребенка была найдена среди брошенных вещей аптекаря, и ее пришили обратно к телу перед погребением.

Инциденты, подобные этому бунту, и общая реакция на закон подкрепили мнение о том, что реалии медицинской профессии были слишком суровы с точки зрения простых людей и что секретность – лучший вариант. Некоторые утверждали, что отказ доктора Нокса публично говорить об убийствах Берка и Хэра был практически признанием вины. На это хирург ответил, что некоторые видные деятели в сфере анатомии убедили его, «что разоблачение самых невинных процессов, проведенных в самой хорошей анатомической лаборатории, всегда шокирует общественность и наносит вред науке». Было бы лучше для всех, думали врачи, если бы они держали неудобные детали своих образовательных потребностей при себе. Когда возникнут нарушения или этические проблемы, они будут иметь с ними дело в частном порядке. В книге «Смерть, вскрытие и нищие» Ричардсон писала: «Все указывает на то, что на протяжении всего XIX века хирургическая и административная элита Британии была готова закрывать глаза на (иногда грубые) нарушения приличий и закона, пока общественность оставалась в неведении, а на секционных столах были трупы».

В XX веке наблюдался медленный рост количества пожертвованных тел от людей, которые, как Иеремия Бентам, самостоятельно сделали такой выбор. К 1960-м годам от 70 до 100 процентов всех трупов, используемых для анатомических исследований в медицинских школах, были отданы добровольно. Тем не менее я была потрясена, когда впервые узнала о том, как недавно стало обычной практикой использовать пожертвованные, а не украденные останки. Идея медицинского согласия настолько важна для нас сегодня, что трудно представить себе время, когда ее вообще не существовало. Но на самом деле все предполагаемые примеры антроподермической библиопегии относятся ко времени, предшествовавшему середине XX века, эпохе, когда концепция медицинского согласия была определена в законе (хотя и применялась не всегда последовательно). Я была поражена, обнаружив, что примерно в то же самое время, когда Берк и Хэр терроризировали весь Дубильный переулок, один американский заключенный сделал весьма необычный вид пожертвования тела и взял судьбу своей кожи в собственные руки.

Затаившись в засаде, Джордж Уолтон присел на корточки у обочины. Или это был Джонас Пирс или Берли Гроув? Ему было трудно следить за дорогой. Его выпустили из тюрьмы всего за несколько дней до этого декабрьского дня 1832 года, и у него был только костюм и 12 долларов за душой.

На эти деньги Уолтон купил два 15-сантиметровых пистолета, кое-какие патроны и пальто с высоким воротником, чтобы согреться, пока будет ждать несколько часов возле массачусетской заставы. По пути в Бостон он ограбил несколько людей, но у него не получилось украсть много денег. Мужчина возлагал большие надежды на человека, которого недавно видел на рынке, чей бумажник трещал по швам. Поспрашивав в городе, разбойник узнал, что он из Челси. Теперь Уолтон слонялся по дороге, ведущей туда, ожидая, когда проедет повозка этого человека, чтобы освободить его от тяжелого кошелька.

Джорджу была не в новинку преступная жизнь. Он вырос в бедности в Ланкастере, штат Массачусетс. Когда его мать умерла, отец оставил сына с бабушкой и дедушкой, которые тоже вскоре скончались, поэтому ребенок выполнял работу по дому для соседних фермеров, чтобы выжить. В 14 лет он переехал в Чарльстаун, штат Массачусетс, чтобы найти работу. Однажды он помог одному человеку донести подозрительный сверток и получил за свои услуги 10 долларов. Его мгновенно потянуло к легким деньгам, которые могло принести преступление. Вскоре мальчик узнал, как пробить себе дорогу в криминальном мире: какие предприятия лучше всего подходят для грабежей, как обнаружить фальшивые купюры, которых в то время было много, какие краденые товары легче всего перепродать. Впервые его посадили в 15 лет за кражу ткани с рыбацкой лодки и приговорили к шести месяцам в местной тюрьме. «Мысль о том, что я окажусь за решеткой, очень болезненно действовала на меня, – вспоминал он, – и искренне верю, что, если бы меня выпустили после первой недели заключения, я был бы честен и тверд до конца своих дней. Вскоре, однако, тюремная жизнь и общество развратных и порочных людей стали мне привычны, и я в значительной степени утратил те нежные чувства, которые повлияли на меня во время первого срока. Среди заключенных было так весело, что вскоре я стал вполне доволен сложившимся положением».

Всякий раз, когда Уолтон попадал под стражу, он прибегал к любым возможным уловкам, чтобы сбежать. На протяжении многих лет он рыл туннели, прожигал деревянные решетки камер, взбирался на стены под градом выстрелов и распиливал кандалы у себя на ногах. «Я никогда не попадал в тюрьму, если у меня в одежде или в каком-либо другом совершенно безопасном месте были спрятаны инструменты, которые могли бы помочь мне сбежать: отпилить прутья, решетки или что-то еще», – писал он. После очередного побега преступника снова ловили, сажали в одиночную камеру и заставляли спать на холодном полу без одеяла, в то время как охрана придумывала новые способы помешать его будущим побегам. Но каждый раз ему удавалось их перехитрить. Однажды, когда Уолтона снова поймали во время попытки прокопать дыру в полу, его перевели в камеру на заброшенном верхнем этаже тюрьмы, где он был прикован цепью к засову в углу. Каждый день стражники проверяли, надежно ли закреплены его кандалы. Но Уолтон сразу заметил, что металлическое кольцо слишком велико и он легко может освободить ногу, что и делал каждый день после того, как охранники заканчивали проводить осмотр. Он пользовался этими короткими периодами свободы, чтобы упражняться в просторной камере, а лунными ночами получал огромное удовольствие, сидя у окна своей личной комнаты и глядя на темную сельскую местность.

Удивительно, но, даже учитывая его склонность к побегам, Уолтон в 21 год смог воспользоваться сменой режима в тюремной системе и добиться помилования в 1830 году. Но его нерешительные попытки найти честную работу на военно-морской верфи или заняться каким-нибудь ремеслом, которому он научился в тюрьме, терпели неудачу. Он также столкнулся с другими преступниками, пытаясь стать достойным гражданином. Однажды мужчина попытался остановить кражу сумочки швеи и получил удар ножом в голову в темном переулке. Лезвие вошло в голову почти на восемь сантиметров, и свидетелю пришлось вытаскивать его зубами, так как рукоятка сломалась в схватке. Уолтон каким-то образом выжил. Не имея денег и возможностей, он собрал старых товарищей из тюрьмы, чтобы помочь ему спланировать кражу драгоценностей или схему контрабанды табака и писем в тюрьму. «Я вышел из-за решетки отнюдь не с возвышенными чувствами, – объяснил Уолтон. – Я был полон решимости заняться любым делом, которое позволило бы мне быстрее и проще набить карманы».

Итак, в тот день в 1832 году мужчина был один на обочине дороги, внимательно наблюдая за немногочисленными путниками, которые проезжали мимо. Он спрятал взятую напрокат лошадь в соседнем переулке и накинул на нее плащ для маскировки. Через два с лишним часа повозка с человеком из Челси наконец подъехала. Уолтон бросился к ней, схватился за поводья, взмахнул пистолетом и крикнул: «Кошелек или жизнь!»

Обычно его жертвы нащупывали бумажники и отдавали Уолтону все, что у них было, но сегодня Джон Фенно, человек из Челси, преподнес ему сюрприз. Он подскочил к разбойнику и схватил его за плечи. Уолтон подумал, что тот просто пытается спастись, поэтому отошел в сторону, чтобы дать ему убежать, и только потом понял, что Фенно на самом деле нападает на него. Преступник попытался пальнуть из пистолета рядом с ухом мужчины, чтобы отпугнуть его, но пистолет выстрелил раньше, чем он надеялся, и пуля попала Фенно в грудь. Уолтон вскочил на лошадь и поскакал прочь, оглядываясь, чтобы проверить состояние поверженного в схватке. Увидев, что раненый поднялся на ноги, он почувствовал облегчение от того, что не убил его, но еще был крайне удивлен: «Когда он напал на меня, я подумал, что мне придется иметь дело с другим человеком, не похожим на тех, кого я встречал раньше на дороге».

К 1837 году Уолтон снова оказался за решеткой, на этот раз в тюрьме штата Массачусетс. Надзиратель Чарльз Линкольн был человеком привычки. Каждое утро он выходил из своей комнаты и шел патрулировать тюремный двор, после завтрака повторял обход.

Будучи набожным, он часто посещал тюремную часовню в районе обеда, чтобы помолиться, а затем продолжал патрулировать территорию, в том числе посещал магазины, где заключенные делали обувь для продажи. В конце концов он удалялся в свою комнату, где скрупулезно записывал в дневник события дня: каких заключенных наказывали одиночной камерой и переводили в другие учреждения, а какие умирали. Тем летом в дневнике надзирателя появилось и упоминание героя нашей истории: «Был в лазарете несколько раз, чтобы увидеть Уолтона, который очень слаб и, по-видимому, близок к смерти». Эта короткая запись довольно поверхностно описывает то время, которое они должны были провести вместе.

Уолтон не был обычным заключенным – не только из-за бесшабашных побегов, но и потому, что, несмотря на свою скользкость, он нравился как другим заключенным, так и надзирателям.

Трудно представить себе, чтобы сегодня начальник тюрьмы нашел время сесть рядом с умирающим заключенным и записать под диктовку историю его жизни, сделав достаточно рукописных заметок для 32 печатных страниц. Но это именно то, что Линкольн и сделал.

Уолтон подхватил грипп, который буквально опустошал тюремные камеры, и болезнь привела к чахотке, которая и погубила его 17 июля 1837 года. Он умер за несколько десятилетий до того, как врачи связали это изнуряющее респираторное заболевание с болезнью, которой страдала Мэри Линч, – туберкулезом. В тесных тюремных камерах инфекционные заболевания, такие как грипп и туберкулез, распространяются даже быстрее, чем среди остального населения.

Линкольн, должно быть, провел несколько часов у постели Уолтона, записывая его рассказы о том, как он грабил гражданских и обманывал охранников. Иногда начальник тюрьмы прерывал текст рассказа, заключив его в скобки, исправляя воспоминания преступника. Например, Уолтон сказал, что после попытки ограбить Джона Фенно он затаился на несколько дней и что «не знал, что его подозревают». Линкольн вмешался в повествование, чтобы разубедить читателя в этом (если это не сделал сам Уолтон). Друг пострадавшего услышал описание преступника и «высказал мнение, что злодеем был не кто иной, как Джордж Уолтон, и призвал мистера Фенно принять все необходимые меры для его ареста, зная, что разбойник был смелым, дерзким и безрассудным парнем и слишком опасным человеком, чтобы быть на свободе». Уолтон как раз описывал, как ехал на украденной лошади на встречу с бывшим другом-заключенным в 1835 году, когда надзиратель вмешался в последний раз. «На этой стадии повествования, – писал Линкольн, – Уолтон, страдая от сильного кашля и чувствуя себя неспособным продолжать описание событий своей жизни, просил, чтобы ее закончили те, под чьей властью он находился». Линкольн покорно постарался заполнить все пробелы, которые привели к окончательному аресту Уолтона и заключению его в тюрьму штата Массачусетс в ноябре 1836 года, хотя сам преступник был гораздо лучшим рассказчиком.

Линкольн приложил немало усилий, чтобы засвидетельствовать и предсмертное обращение Уолтона в христианство – тема, о которой в остальной части повествования вообще не упоминается. Он писал, что ум заключенного был отравлен в раннем возрасте «неверными чувствами некоторых французских писателей» и что «он долго лелеял мрачную идею вечного уничтожения души после смерти. И только за несколько дней до кончины в его угасающем взоре вспыхнули более яркие и правильные представления». Надзиратель утверждал, что Уолтон сказал ему, что даже с чисто эгоистической точки зрения умирающему лучше быть христианином, чем неверующим. Он хотел, чтобы другие заключенные знали, что его разум терзает чувство вины за совершенное преступление и что страх перед загробным возмездием породил вновь обретенные религиозные чувства. Мы не знаем, является ли рассказ Линкольна о том, как у Уолтона произошел душевный надлом, правдой или просто попыткой убедить читателей, что даже этот негодяй видел достоинства в добродетельной жизни. Но именно другие предсмертные желания разбойника в конечном счете сделали его бессмертным.

Несмотря на то что Уолтон вырос бедным осиротевшим батраком, он научился читать и стал настоящим книжным червем. Когда мужчина не пытался сбежать из тюрьмы, он читал любую книгу, которая попадалась ему под руку. Он даже прочел много сочинений «религиозного и нравственного характера», хотя они, казалось, не произвели на него особого впечатления. Интересно, не благодаря ли чтению он узнал о практике – распространенной в основном в Великобритании в это время – переплетения книг в кожу казненных преступников.

Заключенные, которых постигла эта участь из-за системы уголовного правосудия, не хотели быть переплетом для книг – но Уолтон желал именно этого. Хотя его лишили свободы, мужчина взял в свои руки судьбу собственного тела после смерти, точно так же как пытался контролировать жизнь благодаря многочисленным побегам из тюрьмы. С моей точки зрения, Уолтон подорвал страх, которым была окружена эта высшая мера наказания, дав на нее согласие. Он заставил тюремщиков переплести две книги в его собственную кожу – за его счет и по его просьбе. Но я никогда не узнаю, воспринимал ли он это так же, или у него был иной мотив написать такое необычное завещание.

Вскоре после того, как Уолтон понял, что умирает, он попросил разрешения увидеться с Джоном Фенно, человеком, чья храбрость произвела на него такое впечатление во время драки у повозки пять лет назад. Говорят, что, когда эти двое встретились, именно Фенно убедил Уолтона рассказать начальнику тюрьмы историю своей жизни. Мы не знаем, что они обсуждали, но мне остается гадать, повлиял ли он на решение преступника передать кожу со своей спины на переплет собственных мемуаров.

Лечащий врач отвез его кожу в местную кожевенную мастерскую, где она прошла процесс дубления и стала напоминать серую оленью шкуру. Затем ее отправили переплетчику Питеру Лоу, который, в свою очередь, переплел мемуары и украсил обложку черным прямоугольником с золотым тиснением, на котором было написано: «Hic liber Waltonis cute compactus est» (эта книга Уолтона переплетена в [его] кожу). Один из экземпляров книги «Рассказ о жизни Джеймса Аллена, он же Джордж Уолтон, он же Джонас Пирс, он же Джеймс Х. Йорк, он же Берли Гроув, разбойник с большой дороги» (Narrative of the Life of James Allen, Alias George Walton, Alias Jonas Pierce, Alias James H. York, Alias Burley Grove the Highwayman) был отдан врачу в благодарность его помощь. Другой достался Джону Фенно в знак уважения. Копия, принадлежавшая медику, так и не была найдена. Фенно какое-то время хранил книгу у себя дома, где, согласно семейным преданиям, ее использовали, чтобы шлепать и пугать непослушных детей и заставлять их хорошо себя вести.

Примерно в 1864 году дочь Фенно, госпожа Х. М. Чапин, пожертвовала книгу в Бостонский атенеум, где она хранится и по сей день. Атенеум, одна из старейших независимых библиотек в Соединенных Штатах, работает по системе подписки, благодаря которой исследователи могут платить за доступ ко всем материалам на регулярной основе. Коллекция впечатляет: более 100 тысяч томов редких книг, такое же количество предметов искусства, огромный тайник документов времен Гражданской войны в США и большая часть оригинальной библиотеки Джорджа Вашингтона из Маунт-Вернона. На протяжении многих лет прославленные члены атенеума – от Натаниэля Готорна и Ральфа Уолдо Эмерсона до Джона и Теда Кеннеди – ходили по его залам и знакомились с прекрасными коллекциями. Тем не менее часто люди приходят сюда, чтобы увидеть одну книгу: ту, что переплетена в человеческую кожу. Многих сотрудников начало возмущать такое отношение.

Читальный зал специальных коллекций в Бостонском атенеуме не слишком велик по сравнению с великолепием остальных пяти этажей здания, но в нем очень высокие потолки и огромное окно, из которого открывается прекрасный вид. Вдоль стен стоят гигантские книжные шкафы из темного дерева и стекла, в которых хранятся антикварные книги, на самом деле выглядящие довольно потрепанными по сравнению с томами с позолоченными переплетами, предназначавшимися не для того, чтобы их читать, а для того, чтобы ими любовались.

Мемуары Уолтона ждали меня там, на черной бархатной подставке, чтобы ее нельзя было потрогать. Обычно исследователям разрешается держать редкие книги голыми руками, но хранители атенеума, обеспокоенные необычно частым обращением за этой книгой, ввели это правило. Библиотека также оцифровала все содержимое книги, чтобы обеспечить больший доступ к работе, не позволяя посетителям заглядывать в нее. Реликвия была сделана с «липким» переплетом – соответствующим жутко звучащим термином для замши или внутренней стороны кожи, – который добавляет собственные проблемы с сохранением. Замша не так вынослива, как обычная переплетная кожа, даже если животное не является Homo sapiens.

В 2008 году Стэнли Кушинг, в то время куратор отдела редких книг в атенеуме, появился на канале Travel Channel на шоу «Тайны музея» (Mysteries of the Museum), чтобы рассказать о книге. То, что он считал одноразовой, незначительной стратегией, помогающей продвигать его коллекции, закончилось тем, что в течение многих лет выходило в эфир в повторных показах, а затем нашло новую аудиторию и на Netflix. «На самом деле ты не хочешь, чтобы тебя запомнили как обладателя каких-то странных вещей, – сказал мне Кушинг. – Я надеюсь, что у людей есть более широкие интересы. Люди приходят на Хэллоуин и хотят ее увидеть. Это ведь не совсем то, кто мы есть…» Куратор пришел к выводу, что история Уолтона касалась и самого Кушинга.

«Он был очень красивым молодым человеком», – сказал Стэнли, глядя на картину 1820-х годов, написанную маслом и изображавшую смотрителя Чарльза Линкольна, которую он приобрел для коллекции атенеума. У него были мягкие, но угловатые черты лица, и он напоминал самого Кушинга, хотя так и не дожил до его возраста. Начальник тюрьмы был заколот и убит заключенным по имени Абнер Роджерс, который впоследствии стал первым человеком в Соединенных Штатах, признанным невиновным по причине невменяемости. По его просьбе Роджерса отправили в Государственную психиатрическую больницу в Вустере, где через несколько недель он выбросился из окна.

Через несколько лет после того, как Кушинг собрал вещи Линкольна – в том числе его дневник и трость, сломанную во время убийства, но с тех пор починенную, – для атенеума, куратор занимался генеалогическими исследованиями (общее хобби библиотекарей) и обнаружил, что он и начальник тюрьмы на самом деле дальние родственники.

Это своего рода откровение, которое может постичь человека только благодаря его собственному исследованию. Когда мне сказали, что я не смогу даже открыть книгу Уолтона, поездка начала казаться пустой тратой времени. Кушинг начал наш разговор с предупреждения, что ему нечего больше сказать об этом предмете, чем то, что он уже написал в статье. Однако личная беседа с хранителями коллекций может раскрыть совершенно неожиданную историю. Конечно, очень важно ознакомиться с дополнительными цифровыми материалами до и после визита, но есть магия, которая возникает только тогда, когда я сама приезжаю в библиотеку и вижу, что там происходит.

Я пришла к пониманию, что мой опыт как ученого является частью более масштабного сдвига в мире исследовательских библиотек. Как выразился историк Дэвид Пирсон в своей книге «Исследование происхождения в истории книги» (Provenance Research in Book History), учреждения раньше содержали библиотеки, чтобы предоставлять посетителям доступ к текстам. Поскольку копии многих текстов стали доступны в интернете, важность сохранения этих текстов отдельными библиотеками была поставлена под сомнение, и многие учреждения в результате сократили свои коллекции. (Таким образом, нам, библиотекарям, постоянно приходится отвечать на раздражающий вопрос на коктейльной вечеринке: «А вы не боитесь, что у вас не будет работы теперь, когда все есть в сети?») Однако примерно в то же время произошло возрождение исследований материальной культуры и истории книг. Сто лет назад знаки, свидетельствующие о прежних владельцах, регулярно вычищались из старых томов. Теперь же коллекционеры воспринимают их как добавочную стоимость к покупке. Книги с пометками, сделанными известными людьми (так называемые ассоциативные копии), больше не являются единственными желаемыми предметами. Каждая каракуля, буклет и подчеркивание в отдельном экземпляре могли бы дать ценную информацию ученым, ищущим ключи к тому, как читали наши предки и что они ценили. В последние несколько десятилетий исследователи все чаще путешествуют, чтобы увидеть отдельные экземпляры книг конкретных учреждений с их уникальными маркировками и происхождением. Пирсон представлял себе время в не слишком отдаленном будущем, когда «учебник бакалавриата XXI века, который исписан маркером и каракулями на полях, однажды может быть оценен намного выше, чем чистый экземпляр, который предпочитают сегодня». Конечно, для меня нет тома ценнее и очаровательнее, чем антроподермическая книга, особенно та, распоряжение на тестирование которой дало учебное заведение.

Кушинг не испытывал никаких угрызений совести, проверяя книгу Уолтона на предмет того, действительно ли это человеческая кожа. «Не вижу причин не делать этого, – сказал он, – и, если тест будет отрицательным, я не буду расстроен, потому что, возможно, после этого не так много людей захотят прийти и посмотреть на нее с научной точки зрения». К несчастью для куратора, тест ПМД подтвердил, что этот артефакт действительно является реальным примером антроподермической библиопегии.

Парадоксально, но, хотя легенда о книге Уолтона не согласуется ни с одной другой историей антроподермического происхождения, ее необычность заставила меня заподозрить, что она реальна. Эта диковинка вообще не существовала бы – ни печатник, ни издатель не удосужились бы создать всего два экземпляра мемуаров неизвестного разбойника с большой дороги, – если бы не было каких-то особых обстоятельств. Уолтон, казалось, хотел убедиться, что его экстраординарная жизнь сочетается с необыкновенной судьбой тела после смерти и что и то и другое запомнится.

Если в сегодняшней Америке заключенного казнят или он умирает от естественных причин, точная судьба его трупа варьируется от штата к штату. Обычно, если семья не забирает тело, его хоронят за государственный счет на тюремном кладбище. Часто никто не посещает эти похороны, кроме товарищей по заключению, которым поручается нести гроб или копать могилу для человека, которого они, возможно, даже не знали. Финансовый вопрос нуждающиеся семьи часто перекладывают на государство. Франклин Т. Уилсон, ассистент профессора криминологии в Государственном университете Индианы, написал в статье The New York Times о похоронах заключенных: «Я думаю, все считают, что, если вы находитесь на тюремном кладбище, вы худший из худших. Но это скорее отражение социально-экономического положения и больше похоже на то, что если человек похоронен там, то просто беден».

Своей необычной просьбой Уолтон позаботился о том, чтобы его тело нигде не было захоронено целиком. Он покоится в прекрасном Итальянском здании Бостонского атенеума, а кожа мужчины навсегда заключает в себе его жизни. Читая оцифрованные мемуары Уолтона, я не могла не восхищаться им. Богатый опыт чтения, видный в собственных словах умирающего, и то, что его повествование закончилось так резко и было подхвачено назойливым Чарльзом Линкольном, подчеркивают важность потери его голоса. Джордж Уолтон был единственным известным человеком, из чьей кожи сделана антроподермическая книга и который сам желал такого конца. И единственным, о ком мы знаем из его собственного произведения, а не со слов тех, кто приговаривал к казни (как в случае книги из кожи Уильяма Кордера), и не по кратким опознавательным записям врачей-библиофилов (как в историях солдата Лейди или женщин Хью и Буланда). Это жизнь Джорджа Уолтона, рассказанная им самим. Может быть, если бы он прожил достаточно долго, чтобы продиктовать свою историю до конца, то поведал бы, почему выбрал именно такой странный финал. «Первый закон природы – это самосохранение, – писал он, – и этот принцип оправдал бы меня в любой мере, необходимой для сохранения жизни».

10 мая 1933 года правые немецкие студенты размахивали факелами, шагая по площадям в сопровождении оркестров. Марши были устроены не нацистской партией, а Немецким студенческим союзом. Однако у них была общая цель – подавление «ненемецкой» литературы. Нацисты годами диктовали условия приемлемого искусства, даже организовывали такие трюки, как посадка в зал штурмовиков, переодетых в смокинги, чтобы освистать Томаса Манна на церемонии вручения Нобелевской премии 1930 года[40]. Кульминацией студенческого марша станет сожжение книг на берлинской Бебельплац[41].

Министр пропаганды Йозеф Геббельс согласился выступить с речью перед 40 тысячами студентов, собравшихся на Бебельплац, – ее должны были транслировать по радио и снимать для последующего показа в национальных кинотеатрах. «Долой декадентство и моральное разложение! Да – порядочности и нравственности в семье и государстве! – взревел он при свете костра. – Я предаю огню труды Генриха Манна, Эрнста Глезера, Эриха Кестнера».

Только в тот день студенты сожгли более 25 тысяч книг в своих «огненных клятвах». Немногие берлинские библиотеки и другие культурные учреждения были в безопасности. Ранее на той неделе сотня таких студентов разорила Институт сексуальных наук (Institut für Sexualwissenschaft, или ISS), который проводил исследования, пропагандирующие права женщин, геев и трансгендеров. Беснуясь возле учреждения в течение нескольких часов, они уничтожили все, что могли: разбили окна, залили краской ковры и украли книги и архивные материалы. К 11:00 вечера 10 мая студенты изготовили скульптурную голову Магнуса Хиршфельда, врача, основавшего ISS, и пронесли ее по улицам. Голова ученого вскоре присоединилась к книгам на погребальном костре.

Запрет и сожжение книг нацистскими группировками сохраняются как леденящий душу образ и предупреждение об ужасах, которые разразятся вследствие прихода к власти этого режима. Запрещенный нацистами автор Генрих Гейне пророчески писал в 1820 году: «Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают также и людей». Это также укрепило мнение о нацистах как антиинтеллектуальных животных, однако в то время происходило более тихое культурное разграбление. Взбунтовавшиеся студенты украли некоторые книги из Института сексуальных наук, но не все: позже штурмовики конфисковали более 10 тысяч оставшихся томов, а также бесчисленное количество произведений в других библиотеках и учреждениях по всей возможной зоне военных действий.

Ганс Фриденталь, должно быть, слышал о том, что случилось на его прежнем месте работы. Получив медицинское образование, он с 1919 по 1923 год руководил тремя кафедрами экспериментальной биологии, сексуальной биологии и антропологии в ISS, прежде чем основать собственный центр антропологии (Arbeitsstätte für Menschheitskunde) в Берлинском университете. Его работа была сосредоточена на наследуемости физических и поведенческих черт.

Понимание того, какое влияние гены оказали на эволюционный процесс и в конечном счете как мы можем контролировать их, было основным направлением научных исследований в то время. И, хотя это привело к важным научным достижениям, это также стало основой евгеники[42] и расовой гигиены[43], которые поддерживались нацистским режимом. Изучение различий было частью этих исследований, и Фриденталь был очарован теми характеристиками, которые делали людей непохожими друг на друга, – например, мягкостью волос на теле у женщин по сравнению с мужской растительностью или причинами, по которым разные расы имеют непохожие оттенки кожи. Его особенно интересовало, как различается по структуре и внешнему виду волосяной покров и кожа человека и животных.

В 1926 году он писал, что не было никаких научных фактов, чтобы считать евреев отдельной расой, что явно противоречило философии восходящей нацистской партии. Работа его коллег была отвергнута как еврейская наука, даже если сами ученые не были иудеями. А Фриденталь действительно имел еврейское происхождение. Его семья отреклась от иудаизма сто лет назад во время эмансипации евреев, подпитываемой желанием ассимилироваться в обществе и избежать социального клейма, вызванного широко распространенным антисемитизмом. Однако обращения его семьи в христианство было недостаточно, чтобы спасти его.

Когда в 1933 году студенты разграбили ISS и нацисты официально пришли к власти, Фриденталя выгнали из Берлинского университета. За год до этого он продал лондонскому аукционному дому особенную книгу, том, написанный с таким намерением, что трудно представить себе обладателя столь персонализированного предмета, способного продать его через 20 лет после его создания.

Первая мировая война сильно затронула семью Фриденталя в финансовом отношении. И возможно, его редкая книга совершила путешествие, на которое бесчисленное множество других было обречено в эпоху, предшествовавшую двум мировым войнам: из библиотеки некогда процветающей европейской семьи в антикварный книжный магазин или аукционный дом. Бо́льшая часть этих редкостей оказалась в американских государственных учреждениях или в частной коллекции какого-нибудь промышленного грабителя-барона. Некоторые из величайших американских библиотек (например, Библиотека Хантингтона, Шекспировская библиотека Фолджера и гарвардская Библиотека Уиденера) были сильно обогащены таким притоком книг.

Возможно, мы никогда не узнаем, почему Ганс Фриденталь продал эту книгу в 1932 году, но после этого дела у него пошли еще хуже. У его взрослых детей действовал запрет на работу на территории Германии, поэтому они нашли способ эмигрировать – даже если это означало месяцами быть в заключении в британских лагерях и считаться гражданами неприятельского государства. Его сын Ричард долго жил в Лондоне и был уважаемым автором биографий некоторых из самых почитаемых людей Германии, таких как Мартин Лютер и Гете. Неясно, пытался ли Фриденталь получить гарантированное право беспрепятственного выезда из страны для себя или думал, что сможет выдержать режим. Некоторые предполагают, что 72-летнему доктору грозила депортация и из-за этого он покончил с собой в 1942 году. Но, как выразилась писательница Рут Франклин, ссылаясь на другие еврейские самоубийства в эпоху холокоста и в последующие годы, «спекуляции о мотивах суицида всегда имеют вид омерзительной тщетности».

Я приехала посмотреть на книгу Фриденталя в Центр медицинской истории Медицинской библиотеки и центра управления знаниями «Лейн» при Стенфордском университете. Перелистывая страницы, я поняла, что это, без сомнения, самая странная книга, которую мне когда-либо доводилось видеть. Выкрашенная в черный цвет кожаная обложка украшена серебряной металлической пластиной, что означает, что металл был выкован с обратной стороны, чтобы создать слегка приподнятую трехмерную конструкцию. В верхней части квадратного экслибриса написано «Адмирал» – имелось в виду имя голландского художника-анатома Яна Адмирала, чьи работы представлены в этой богатой иллюстрациями книге. Центральное изображение представляет собой профиль лица чернокожего человека, частично перекрытый черепом скелета, смотрящего в том же направлении. Ниже – слова «Экслибрис Ганса Фриденталя», стандартный знак предыдущих владельцев книги, которым пользуются до сих пор.

Я видела много художественно выполненных переплетов, украшенных драгоценными камнями и другими необычными материалами, но никогда не встречала похожих металлических изделий на обложке книги или подобного знака собственности, столь заметного и в таком необычном формате. Тот, кто заказал пластину, хотел, чтобы все, кто ее видел, знали, что том принадлежал Гансу Фриденталю.

У внутренней обложки тоже была металлическая окантовка, удерживающая волнистую массу настоящего кротового меха. Распадающиеся шелковые форзацы пурпурно-коричневого оттенка оставили на мехе отложения. Содержание книги – это переплетенные вместе брошюры XVIII века, в основном работы анатома Бернхарда Зигфрида Альбинуса. Одна из них называется «О месте и причине цвета кожи эфиопов и других народов» (De sede et caussa coloris Aethiopum et caeterorum hominum), что объясняет портрет на обложке книги. Там представлены знаменитые шутливые изображения скелета плода Фредерика Рюйша. Но главное в этой книге – это работа Яна Адмирала. Он был одним из первых людей, которые начал печатать цветные книги, используя медные пластины, чтобы сделать три различных отпечатка красными, синими и желтыми чернилами. В результате получаются несравненно пышные и бархатистые образы, которые, возможно, заставили меня произнести вслух: «Этот освежеванный пенис просто прекрасен».

В тени этого умопомрачительного оформления находится надпись, сделанная пером на серой бумаге в самом начале книги, которая гласит: «Dieses Buch wurde von mir in Menschenhaut gebunden, Berlin, 1 Juni, 1910, Paul Kersten». Это означает, что немецкий переплетчик Поль Керстен создал обложку тома из человеческой кожи в 1910 году – это самый поздний пример подобной практики, который я видела в то время[44]. Штампованное сообщение внутри обложки превращает эту вещь из странной в откровенно жуткую. Это переводится как: «Боясь людей… подумай о собственной человеческой коже».

Явная сверхъестественность предполагаемой антроподермической книги Фриденталя – и тот факт, что чем больше я пыталась узнать о томе и тех, кто его создал, тем более мрачной становилась история, – очаровала меня так, как ни одна другая библиографическая редкость.

Дрю Берн, исторический куратор Стэнфордского медицинского исторического центра, был гораздо менее впечатлен. С его точки зрения, миссия библиотеки заключалась в поддержке исследований в области истории медицины, и очень немногие ученые в этой области интересовались историей книги. Даже тем, у кого были достаточно странные интересы (кхм-кхм, мне), по мнению Берна, учреждение предлагает исторически значимые предметы, такие как его большая коллекция арабских медицинских текстов, начиная с XIII века. «Это один предмет из многих тысяч других редких книг, которые у нас есть, и у всех них интересные характеристики с точки зрения изготовления, – сказал Берн, терпеливо показывая мне том Фриденталя. – И если она переплетена в человеческую кожу, то это не делает ее более интересной, чем некоторые другие предметы в нашей коллекции».

Но сердце библиомана хочет того, чего хочет. Эта книга стала моим белым китом[45]. Я провела слишком много поздних ночей в немецких базах данных, переводя фразы в Google-переводчике (и проклиная свою неспособность читать по-немецки) в надежде распутать историю Ганса Фриденталя и задаваясь вопросом, действительно ли удастся хоть что-то вообще найти.

В 1910 году Поль Керстен сделал пометку в немецком торговом журнале о том, что за свою карьеру переплел в человеческую кожу шесть книжных томов и один бумажник. «Я был первым, кому поручили сделать переплет книг из человеческой кожи, – писал он. – Такой приказ я получил от известного врача и исследователя в области кожи и волос человека и млекопитающих». По-моему, очень похоже на Фриденталя. Керстен продолжал: «Эти материалы я дубил сам. Поэтому меня можно считать компетентным человеком, разбирающим в вопросах, касающихся того, как выглядит человеческая кожа, в ее качествах и в обработке. Поэтому я также могу исправить то, что до сих пор было ложно написано другими о ней». Он отверг утверждения коллег о том, что человеческая кожа неотличима от телячьей, и сказал, что по толщине и большинству других факторов она гораздо больше похожа на сафьяновую (козью), хотя ее глубокие фолликулы напоминают свиные.

Глубоко уважаемый за свое мастерство, Керстен работал с кожей в экспрессионистской манере, которую позже начали копировали его последователи. Он открыто говорил обо всем, что иногда вызывало некоторые разногласия со старой школой переплетного дела и, кроме того, доставляло ему политические неприятности. Мастер возражал против влияния нацистов на художественную свободу и качество книгопереплетения. В 1931 году он сокрушался, что они заставили немецкое общество профессиональных переплетчиков Jakob-Krause-Bund закрыть свое дело, после этого их экономические проблемы усугубились, потому что нацисты были уверены, что переплетением книг управляют евреи. Керстен был женат на иудейке и считал, что антисемитская дискриминация, навязанная Гитлером, привлекала в первую очередь политически незрелых немцев. Нацисты начали клеветническую кампанию, утверждая, что Поль Керстен тоже был евреем. Его жена покончила с собой в 1943 году, и он скончался позже в том же году.

Тяжесть этих темных историй, вплетенных в книгу, стала почти невыносимой. Однажды ночью я наткнулась на навязчивую фотографию Ганса Фриденталя в берлинском Ландесархиве. Я смотрела на нее очень долго и не могла не видеть страдания в его глазах. Каждый слух, который достигал моих ушей, заставлял меня копать еще глубже по очередной бесплодной исследовательской спирали. Я одновременно хотела знать все об этой книге, отдать должное ее истории и быть свободной от нее.

Конечно, мне до смерти хотелось, чтобы этот том был проверен в рамках нашего проекта «Антроподермическая книга». Несмотря на мои все более отчаянные (и, по общему признанию, раздражающие) просьбы к прекрасным библиотекарям, работающим в Стэнфорде, они не были заинтересованы в тестировании артефакта, и это было их право. Есть много веских причин, по которым учреждение может не хотеть проводить исследование своих книг, подобное нашему. У некоторых библиотек и музеев есть строгие правила, запрещающие любое тестирование, во время которого часть объекта удаляется для анализа. Технически, даже несмотря на то что размер образца для пептидной массовой дактилоскопии настолько мал, что никто никогда не заметит недостающего кусочка, этот метод разрушителен. Возможно, если некоторые из новейших неинвазивных методов смогут помочь достигнуть нашей цели, то это откроет нам ранее закрытые исследовательские пути. Некоторые учреждения не хотят внимания, которое может привлечь тестирование и его результаты. Наша команда делится выводами только в том случае, если владелец согласится на это, хотя мы действительно учитываем каждую книгу из публичной коллекции, которую проверяем, среди общего анонимного количества. Тем не менее некоторые организации предпочли бы оставить этого джинна в бутылке и не рисковать получить потенциально негативные отзывы в прессе.

В более общем смысле книга принадлежит библиотеке, а не общественности и уж точно не мне. Дрю Берн быстро ответил на мои вопросы, предоставив самый большой справочный материал, который я когда-либо получала от библиотекаря относительно предполагаемой антроподермической книги. Но он был уверен в вопросе тестирования реликвии, и я полностью уважаю это решение. Согласие необходимо получать во всех случаях.

В конце концов, именно согласие – его историческая эволюция, последствия для медицины и библиотек, то, как оно было нарушено людьми, находящимися у власти, – в первую очередь пробудило мой интерес к истории медицины.

Я только начала работать в Медицинской библиотеке Норриса Университета Южной Калифорнии, когда новый преподаватель потребовал убрать книгу Эдуарда Пернкопфа «Топографическая анатомия человека», которую еще часто называют «Атласом Пернкопфа» (Topographische Anatomie des Menschen), из наших коллекций. Так он поступил и в других учреждениях, где преподавал, из-за ассоциаций книг с нацистской медициной.

Всем библиотекарям знакомо понятие «вызов», или попытка изъять книгу из коллекции, что противоречит нашей цели защиты свободы чтения. Сотни книг хотят запретить каждый год, большинство из них написано для детей. Серия романов о Гарри Поттере чаще всего вызывает негодование общественности из-за предполагаемой пропаганды колдовства. Проблемы с книгами нечасто возникают на университетском уровне и еще реже – в научной медицинской библиотеке, поэтому я никак не ожидала, что мне тоже придется столкнуться с такой ситуацией на собственном месте работы.

Первое издание «Атласа Пернкопфа» вышло в 1937 году в Вене. Там содержалось более 800 анатомических рисунков мышечной фасции и других невероятно реалистичных деталей, которые часто отсутствовали в иллюстрациях вскрытия. Анатомические рисунки в работе были настолько полезны для прозекторов, что книга была снова выпущена в конце XX века.

Отдельные изображения были переизданы во многих других анатомических текстах, часто с заметными исключениями: стирались молнии CC и свастики, которые некоторые иллюстраторы ставили рядом со своими именами. Подобных знаков не было в том экземпляре книги, который находится в нашей библиотеке. Это означало, что контекст нацистской медицины, в котором были созданы изображения, был удален из последующих изданий.

Ученые, изучавшие «Атлас Пернкопфа» в 1980-х и 1990-х годах, пришли к выводу, что нет никакого способа узнать, были ли люди, чьи тела изображены в книге, жертвами нацистского режима. Во время сложного процесса изучения этого тома я поняла, что, если издания буду изыматься из медицинских библиотек из-за того, что изображенные в них тела были получены неэтичными методами, на полке может не остаться текстов по анатомии. Начиная с зарождения книгопечатания и современной анатомии в XV и XVI веках и до конца XX века этот элемент истории медицины всегда был с нами. Врачи и студенты-медики должны знать об этом аспекте истории своей профессии и считаться с ним, и это лучше всего достигается путем хранения доказательств и использования их в качестве инструмента обучения. Со своей стороны, наша библиотека вела борьбу за то, чтобы книга осталась в коллекции, в ученом совете. В конце концов мы решили, что лучший способ решить эту проблему – поместить рядом с изданием табличку и сделать запись в электронном каталоге, объяснив этические вопросы, связанные с ним, и позволив читателям самим решить, пользоваться ли книгой, зная потенциальное происхождение трупов.

Мы никогда не могли установить факт согласия, но восстановили важнейший контекст создания книги, а также адаптировали ее и сделали учебным пособием, используя экземпляр в качестве темы для дебатов об этике среди студентов-медиков.

Изучение этических последствий, связанных с поиском тел для анатомического обучения и публикации подобных иллюстраций, и моей роли в превращении этих неудобных вопросов в возможности для обучения, оказало огромное влияние на меня в начале карьеры. Вся работа в качестве библиотекаря, писателя и активистки, борющейся с негативным восприятием смерти, коренится в уроках, которым меня научила «Топографическая анатомия человека». Если бы тому преподавателю удалось добиться исключения из коллекции этого тома, я бы никогда не усвоила их.

На момент написания этой книги ни одна копия «Атласа Пернкопфа» не является антроподермической, как и любые другие книги той эпохи. Но, когда люди слышат, что я изучаю книги, переплетенные в человеческую кожу, первый вопрос обычно звучит так: «Это нацистская штука, верно?» Мой бойкий ответ обычно таков: «Нет, нацисты жгли книги. Они не собирали их как трофеи, как те, кто создавал предметы из человеческой кожи». Когда я смогла изучить вопрос подробнее, то осознала, что обобщала всю информацию, так же как и те, кто задавали мне этот вопрос. Неправильной частью моего предположения было то, что из-за того, что нацисты жгли книги, они не ценили их как источник знаний или как предмет коллекционирования (в отличие от произведений изобразительного искусства).

Я сильно ошибалась. Нацисты знали ценность контроля над информацией и осуществляли его многими способами. Да, они сожгли бесчисленное количество книг, а также украли десятки миллионов томов. Они использовали коллекции разграбленных библиотек в качестве интеллектуального корма для изучения своих врагов: евреев, масонов, католиков, поляков, большевиков, римлян, свидетелей Иеговы, гомосексуалов. На основе этих коллекций нацисты планировали создать исследовательские институты по всему Рейху. Самым отвратительным из всех был Institut zur Erforschung der Judenfrage, или Институт исследований еврейского вопроса, который открылся во Франкфурте в 1941 году. Хотя именно художественные собрания привлекали наибольшее внимание, коллекционирование книг тоже давало определенный статус и соответствовало тоталитарному нарциссизму нацистов, делая их владельцами заветных предметов, полных данных о завоеванных культурах.

Склонность Генриха Гиммлера к оккультным книгам была хорошо известна, и в его библиотеке были собраны труды по теософии, магическим заклинаниям, астрологии и другим подобным темам – и эти тома часто были украденными из библиотек масонов. Как и свастики, убранные с иллюстраций «Атласа Пернкопфа», контекст этих книг был стерт. Их либо забирали у первоначальных владельцев, либо в некоторых случаях библиотекари сговаривались и вырезали знаки собственности и экслибрисы. Другие библиотекари героически вывозили ценные тексты из украденных коллекций. Сегодня некоторые специалисты, особенно Детлеф Бокенкамм и Себастьян Финстервальдер из Центральной и Земельной библиотеки Берлина, стараются найти первоначальных владельцев украденных нацистами книг, которые оказались в их учреждении. Они создали поисковую базу данных, в которой люди могут использовать опознавательные знаки и экслибрисы, чтобы попытаться найти законных владельцев. Однако их работа не так хорошо поддерживается, как усилия по репатриации украденных нацистами произведений искусства, потому что книги менее ценны и зрелищны.

Несколько ночей и я сама провела в этой базе данных и нашла одну книгу, принадлежавшую Ричарду Фриденталю, и другую, написанную Гансом Фриденталем и принадлежавшую Оскару Хайнцу, который был убит во время холокоста. Я отправила результаты моего элементарного расследования команде из Центральной и Земельной библиотеки в надежде, что могла бы помочь доставить эти книги обратно в семьи, которым они изначально принадлежали. Но найти живых потомков владельцев все еще может быть непросто, и чем больше времени проходит, тем труднее становится эта задача. Как сказал Финстервальдер, «эти книги подобны призракам библиотек», реликвии прошлых жизней разрушены, перемещены, и целые родословные уничтожены.

Теперь мне стало ясно: то, что я никогда не слышала о нацистах, ворующих книги, не значит, что этого никогда не было. Это действительно происходило, и в немыслимых масштабах. Зверства во время холокоста были настолько ужасны, что нападение на письменную культуру по сравнению с этим можно считать просто мелочью. Но что касается вопроса о том, делали ли нацисты переплеты из человеческой кожи… Короткий ответ: на момент написания этой книги нет никаких доказательств, но я не могу сказать с уверенностью, что подобный предмет в итоге не будет обнаружен. Когда такой экземпляр появится, то каждое утверждение должно быть воспринято всерьез и проверено научно, если это возможно. Чтобы понять, почему нацисты – это первая ассоциация, которая приходит на ум при упоминании книг в переплетах из человеческой кожи, мы должны отправиться в самый большой концентрационный лагерь Германии – Бухенвальд.

Бухенвальд получил свое название от окрестных буковых лесов, которые скрывали происходившие там ужасы от посторонних глаз. Это место заслужило прозвище «поющий лес» из-за мучительных стонов, которые эхом отдавались от повешенных на деревьях пленников. Многие из заключенных были художниками и писателями, в том числе будущий нобелевский лауреат Эли Визель. Особый древний дуб в лесу был назван в честь другого писателя, чье наследие нацисты пытались ниспровергнуть в своих целях, – Иоганна Вольфганга фон Гете, жизнь которого позже будет описывать Ричард Фриденталь.

Шестнадцатого апреля 1945 года был снят фильм с движущейся машины, грохочущей по дороге в этом лесу. Его тощие березы затеняли десятки немецких гражданских (многие из них были нарядно одетыми женщинами в пиджаках, юбках и туфлях на каблуках), которые шли по обочине. Некоторые улыбались, словно были на воскресной прогулке. Проезжающий мимо джип с надписью «военная полиция» на английском языке означал, что идущие люди находились под командованием американских войск: их сопровождали в Бухенвальд, чтобы засвидетельствовать зверства, совершенные там. Некоторые прикрывали лица платками, когда сталкивались с грузовиком, груженным истощенными трупами. Другие быстро проходили мимо с суровыми лицами, опуская глаза. Вынесли женщину, которая потеряла сознание. Только что освобожденные заключенные, все еще в полосатой форме, стояли за колючей проволокой и смотрели на зевак. На другом снимке была изображена толпа, несколько человек в военных шлемах, над которыми едва виднелся большой абажур. Кадры с другого ракурса показали, что абажур был частью экспозиции, куда также входили банки с различными органами, сморщенные головы и несколько кусочков сохранившихся татуировок. Какие-то хрупкие, затвердевшие куски кожи, придавленные камнями, шелестели на ветру. Но именно абажур, попавший в этот кадр, запечатлелся в нашей коллективной памяти и стал символом зверств Второй мировой войны.

Эта лампа стала воплощением огромной жестокости нацистского режима, поскольку утверждалось, что она сделана из человеческой кожи. О жене коменданта лагеря Ильзе Кох – также известной как «бухенвальдское чудовище» или «фрау Абажур» – ходили слухи, будто у нее имелись изделия из человеческой кожи и что она сама лично подбирала для этой цели заключенных с интересными татуировками. Эти обвинения были выдвинуты против нее на суде в 1947 году и на повторном слушании в 1950 году, но оба раза были признаны необоснованными. Тем не менее такая ассоциация сохраняется и сегодня.

Как объяснял доктор Гарри Штайн, куратор мемориального комплекса «Бухенвальд», по достоверным показаниям свидетелей (нескольких заключенных-врачей, работавших в патологоанатомической лаборатории концлагеря), комендант лагеря Карл Отто Кох и эсэсовские врачи искали один из дубленых и покрытых татуировками кусков кожи в лаборатории, чтобы сделать из него абажур. Кох хотел, чтобы такой абажур дополнял основание лампы, сделанное из человеческих костей стопы, – это должен был быть его собственный подарок на свой день рождения в августе 1941 года. Это изделие произвело фурор на его вечеринке, но, скорее всего, было уничтожено сразу же после того, как эссесовцы привлекли мужчину к ответственности по обвинению в коррупции и недозволенном осуществлении власти, позднее он был казнен. Лампа могла быть использована против Коха как доказательство его злоупотреблений, поэтому он, вероятно, разобрал ее или уничтожил.

Когда в 1943 году дом коменданта снова обыскали – светильника нигде не было. На абажуре в кадре фильма 1945 года не было татуировок, у лампы не было основания из костей, и она исчезла до того, как выставленные предметы были проверены на подлинность армией США. Вероятно, стало ясно, что абажур был сделан из шкуры животного и не являлся подлинным предметом из человеческой кожи, сделанным в патологоанатомической лаборатории Бухенвальда. Как и те усохшие головы, которые были созданы исключительно для проверки возможности воспроизведения методов, описанных в этнографическом исследовании подобной племенной практики. Возможно, странный вид светильника и постоянные слухи об абажуре из человеческой кожи, ходившие тогда, привели к тому, что другая лампа оказалась в центре внимания в суматохе немедленного освобождения лагеря. Некоторые предметы из человеческой кожи, служившие в качестве вещественных доказательств на процессе Бухенвальда – ныне хранящиеся в государственных коллекциях США в Вашингтоне, округ Колумбия, – были разрезаны на трапеции, и в них нашлись пробитые отверстия, признаки возможного использования этих вещей как части абажура.

После того как Германия была разделена на Западную и Восточную части, в Немецком историческом музее (Museum für Deutsche Geschichte) была выставлена третья лампа – маленький простенький ночник, который, как утверждал бывший заключенный, пожертвовавший его музею, был сделан из человеческой кожи. Предмет был частью постоянной экспозиции вплоть до 1980-х годов. После объединения Германии во время инвентаризации, а также проверки на подлинность заявление бывшего заключенного о лампе посчитали необоснованным. Между тем миф о нацистском абажуре из человеческой кожи жил в течение 50 лет, и люди помнили, что видели фотографии или музейные экспонаты, показывающие неоднозначные предметы – возможные антроподермические артефакты.

Со временем к этим ассоциациям примешались и другие культурные аспекты. В 1957 году в доме американского серийного убийцы Эда Гина был найден абажур из человеческой кожи и другие жуткие реликвии, и в книге Марка Джейкобсона «Абажур» (2010) описаны попытки установить происхождение абажура нацистской эпохи, который, как предполагают, изготовлен из человеческой кожи. Если бы читатель сегодня взял в руки печатную копию романа Джейкобсона, в ней все равно бы утверждалось, что абажур, обнаруженный им в Новом Орлеане после урагана «Катрина», был сделан из человеческой кожи – и генетическое исследование подтвердило это. В последующем документальном фильме о книге лаборатория повторно протестировала объект и обнаружила, что это была коровья шкура. На первом образце человеческая ДНК оказалась вследствие плохого обращения.

Неудивительно, что общественность упорно связывает идею антроподермических книг с нацистами. Легче поверить, что предметы из человеческой кожи сделаны чудовищами вроде офицеров СС и серийных убийц, а не уважаемыми врачами, которыми, как надеются родители, их дети станут в будущем. Иногда истории, которые мы рассказываем себе, безвредны, временами наоборот, но они редко являются полной правдой.

«Это сложно, потому что у вас есть маленькие крупицы истины и весь этот миф», – сказала Патриция Хеберер Райс, старший историк Мемориального музея холокоста в Соединенных Штатах. По мере того как люди, жившие во время Второй мировой войны, умирают, роль историка, отделяющего легенды от правды, становится еще более важной.

«Возьмем, например, мыло из человеческого жира, – продолжала Хеберер Райс, рассказывая еще один широко распространенный слух. – Вполне возможно, что кто-то действительно делал его. Но мы знаем это из слухов о зверствах времен Первой мировой войны. Если бы это было частью политики нацистов, то мы бы знали это, потому что они использовали человеческие волосы вместо войлока и это хорошо задокументировано. Многие мифы затуманивают истину». Она продолжила: «Проблема с абажуром несколько иная… там, кажется, есть реальные крупицы истины… При этом речь идет скорее о попытке вытащить все факты из мифа. Так что мы хотим узнать, что произошло на самом деле. Это самое главное».

Работа проекта «Антроподермическая книга» шокирует по своей природе, но ничто не могло подготовить нас к тому, что произошло в 2019 году. Один из членов нашей команды обратился в небольшой Музей холокоста в Соединенных Штатах с просьбой проверить еще одну лампу из человеческой кожи нацистской эпохи, которая была подарена организации несколько десятилетий назад и с тех пор была спрятана в хранилище. Не осталось никакой истории об этом предмете или информации о том, кто пожертвовал его. Мы все сразу же согласились помочь музею узнать больше об артефакте.

Когда мне переслали электронное письмо с фотографиями лампы, я отшатнулась с отвращением. Основание было из потускневшего металла бронзового цвета и сильно повреждено. Старомодный электрический шнур был изношен, обнажая провода под ним. Светильник был маленьким, приземистым, в форме буквы С, с непропорционально большим коническим абажуром наверху. Это напомнило мне венерину мухоловку[46]. Панели были цвета неокрашенной кожи и достаточно прозрачны, чтобы свет отбрасывал тень из-за каждой крошечной линии и трещины абажура. Вдобавок к линиям на абажуре были огромные затвердевшие жилистые выпуклости, неровно огибающие тень. Шесть панелей были сшиты вместе толстым шнуром, происхождение которого я не могла определить, – может быть, какой-то старый материал, похожий на пластик? В любом случае эта лампа была абсолютно отталкивающей. Она была похожа на реквизит для фильма «Молчание ягнят»[47]. Мысль о том, что это может быть настоящая человеческая кожа, приводила в ужас.

Не думаю, что команда проекта «Антроподермическая книга» когда-либо хотела получить определенный результат теста. Но на этот раз, однако, подозреваю, мы все надеялись, что лампа окажется подделкой. По крайней мере, знаю, что я очень этого ждала.

Из-за плотного расписания поездок членов команды мы узнали результаты только через несколько недель. Я слегка вздрагивала при каждом уведомлении по электронной почте, пока мы не получили ответ: этот абажур не только не был сделан из человеческой кожи – это была даже не шкура животного! Это была целлюлоза, сделанная из растения. Это открытие принесло облегчение не только мне. На условиях анонимности со мной разговаривал человек, который и попросил проверить лампу. Он сказал мне, что у них был план, как поступить, если предмет действительно окажется сделан из кожи человека: они попросили бы раввина провести службу и похоронили бы абажур в соответствии с еврейскими традициями, с надгробным камнем.

«Когда мы узнали, что это подделка, мы были в восторге, – сказал он. – У нас были самые широкие улыбки на лицах. А мы говорим о трех людях в возрасте шестидесяти лет, прыгающих по кругу – мы были так счастливы». Я спросила его, не согласятся ли они теперь выставить эту лампу в музее и рассказать историю ее исследования и того, чему это их научило. Он сказал, что они планируют хранить абажур на складе – там, где он всегда и находился.

Я склонна согласиться с мнением Хеберер Райс о том, что мы никогда не можем полностью исключить возможность того, что что-то произошло во время войны, однако до сих пор мы никогда не находили ни одной книги из человеческой кожи, сделанной нацистами. Однако было еще одно удивительное заявление о издании того периода.

«У нас в Аушвице» (We Were in Auschwitz) – самые ранние мемуары о холокосте, опубликованные в 1946 году, – содержали записи о трех выживших поляках, неевреях, идентифицированных по их лагерным номерам, включая одного, которого позже узнали как Тадеуша Боровского. Обложка книги имитировала полосатую форму заключенных. Ее издатель Анатоль Гирс, тоже переживший заключение, сделал для произведения несколько необычных переплетов. Его дочь Барбара показала эти экземпляры писательнице Рут Франклин. В том числе один, переплетенный полосатой тканью, предположительно сделанной из настоящей тюремной формы Освенцима, и «другую, обернутую черной кожаной формой офицера СС и украшенную колючей проволокой».

Франклин писала: «Последний экземпляр был переплетен в нечто похожее на бледно-коричневую кожу. Имя Боровского и название были отчеканены золотом, а боковые стороны украшены изящными завитушками. Материал был испорчен, его затенение было неравномерным. На задней обложке виднелась большая отметина, похожая на синяк. Ее отец, сказала Барбара, сказал ей, что книга была переплетена в человеческую кожу». Как мог единственный известный пример предполагаемой антроподермической книги этой эпохи быть сделан не нацистами, а выжившими?

Дальнейшее изучение показало, что книга была не копией «У нас в Аушвице», а поэмой Боровского «Имена течения» (Imiona Nurtu), изданной Анатолем Гирсом в конце 1945 года. Мужчина встретил своего товарища по концлагерю, читавшего стихи, и пообещал Боровскому, что если они оба выживут, то он опубликует его работу. Когда пришло время выполнить обещание, Гирсу было трудно найти типографию, готовую напечатать стихотворения в разбомбленном снарядами Мюнхене, но в конце концов он смог издать 3000 экземпляров, напечатанных в типографии Ф. Брукмана[48]. Копия, которую Барбара Гирс показала Франклин, была посвящена Боровским ее отцу-издателю. У Анатоля Гирса часто были экземпляры книг, которые он создавал из красивых или художественных материалов. Мужчина хранил их как сувениры для себя, и этот том в пергаментном переплете был одним из них.

Барбара вспоминает, что в детстве она видела, как ее родители поссорились из-за книги. Она вспомнила, как ее мать, выросшая на ферме, говорила: «Сомневаюсь, что это телячья шкура, потому что телят, если их растят ради кожи, не бьют и не оставляют синяков! Думаю, это человеческая кожа». Анатоль Гирс пришел в ужас от этой мысли, но у них не было возможности ни проверить это, ни забыть подобное предположение после того, как оно было произнесено. Говоря с Барбарой Гирс об этой книге, я рискнула сказать, что все известные настоящие книги в переплете из человеческой кожи были сделаны намеренно. Они оказывались в руках у коллекционеров не случайно. Пришлось признать, что темное пятно очень смущает: я никогда не видела отметины, столь похожей на человеческий синяк, на обложке. Мы оба согласились, что экземпляр стоит протестировать при помощи ПМД. «Это положило бы конец всему», – сказала она.

Результаты показали, что книга была переплетена в кроличью кожу, еще один «первый раз» для проекта «Антроподермическая книга».

Точно так же как нацисты заставляли писателей, профессоров и библиотекарей выполнять их приказы систематически и банально, врачи в еще большей степени извлекали выгоду из идеологического мировоззрения режима. Сосредоточенность на вопросах расы привлекала медиков в Национал-социалистический союз врачей. Еще до того, как Гитлер пришел к власти, шесть процентов всех врачей в Германии присоединились к этой организации. К 1942 году этот показатель превысил 50 процентов. В СС врачей было в семь раз больше, чем представителей любой другой профессии, и многие медики выросли, чтобы стать руководителями университетов и других элитных культурных учреждений в годы нацизма. В то же время люди, работающие в лагерях, и внешние исследователи, имеющие доступ к заключенным, имели полную свободу действий, чтобы делать с бесчисленным количеством пленных все, что им заблагорассудится. Ужасные, неэтичные медицинские эксперименты над реакцией человеческого организма на экстремальные обстоятельства привели к мучительной смерти многих пленников от холода, болезней, химических ожогов и многого другого.

Суд над врачами, начавшийся в декабре 1946 года, стал первым из послевоенных слушаний, посвященных нацистским зверствам, которые состоялись в Нюрнберге. В своем вступительном слове к обвинению бригадный генерал Телфорд Тейлор подчеркнул, что 23 врача на суде были не «извращенцами», а квалифицированными медицинскими работниками, которые должны быть связаны этическими правилами. Он также хотел разубедить присяжных в том, что можно было бы добровольно участвовать в медицинских экспериментах в условиях концлагерей.

«В тирании, которой и была нацистская Германия, никто не мог дать такое согласие медицинским работникам государства. Все жили в страхе и действовали под давлением, – сказал Тейлор. – Я горячо надеюсь, что никому из нас здесь, в зале суда, не придется молча страдать, пока эти подсудимые говорят, что несчастные и беспомощные люди, которых они заморозили, утопили, сожгли и отравили, были добровольцами».

Прокуроры полагались на то, что американские врачи установят стандарты медицинской этики, по которым следует судить обвиняемых. Это решение стало проблематичным, поскольку специалисты из США ссылались на стандарты, выпущенные после того, как судебный процесс уже велся, такими организациями, как Американская медицинская ассоциация. Другие идеалы, на которые они ссылались, такие как клятва Гиппократа, были не совсем уместны в контексте судебного процесса, потому что этот обет связан с лечением больных, а не с нетерапевтическими экспериментами на здоровых заключенных. По иронии судьбы самый строгий кодекс этики медицинских экспериментов был создан самими нацистами. Этические принципы Совета здравоохранения Рейха подчеркивали важность информированного согласия и беспокойство о тестировании уязвимых групп населения, таких как дети. Нацистские врачи либо не считали, что руководящие принципы имеют силу закона, либо просто решили игнорировать их и не встретили никакого сопротивления до суда в Нюрнберге.

В окончательном решении судьи попытались исправить недостаток международных руководящих принципов для опытов над людьми, создав стандарт – и тем самым поместив текст в канон международного права, – который стал известен как Нюрнбергский кодекс. Информированное согласие было его первым и самым главным принципом: «Абсолютно необходимым условием проведения эксперимента на человеке является добровольное согласие последнего». В Хельсинкской декларации, разработанной в последующие десятилетия, разграничение между уходом за пациентами и исследованиями, не предназначенными для лечения, стали менее заметными, сформировав всеобъемлющую международную этическую основу для медицинских опытов и экспериментов. Желания врача или прогресса науки в целом не могли превзойти интересы субъекта исследования. Это не значит, что этот кодекс не нарушался, но теперь существовал стандартный закон, и его влияние на медицинскую профессию невозможно переоценить. Взгляд врача, устремленный на больного, снова изменился.

«Нюрнбергский кодекс запрещает объективацию субъекта путем требования добровольного, компетентного, информированного и понимающего согласия субъекта, – писали специалисты по медицинской этике Джордж Аннас и Майкл Гродин. – После Нюрнбергского процесса задача состояла в том, чтобы осознать и защитить индивида, являющегося объектом медицинских исследований, в то же время допуская эксперименты и, таким образом, прогресс».

Как и все мифы, которые мы сами себе рассказываем, представления о первичности согласия просочились в нынешнее понимание мира так легко, что происхождение этого понятия стало неясным. Мы действуем определенным образом, как будто так было всегда, хотя на самом деле законы еще не отражают этот относительно недавний сдвиг в мировоззрении.

«Мое тело – это мой дневник, а мои татуировки – моя история», – произнес Чарльз Хэмм, улыбаясь мне через стол в кливлендском стейк-хаусе. Мужчина цитировал Джонни Деппа, что, как он сказал мне во время нашей встречи в 2015 году, делал ежедневно.

Хэмм, основатель Национальной ассоциации по сохранению искусства на коже (NAPSA) – некоммерческой организации, стоящей за проектом SaveMyInk.com, – был в восторге от внимания, которое получало его новое предприятие, и возможностей, которые оно предоставляло для таких энтузиастов татуажа, каким был он сам. Мне было интересно поговорить с ним о посмертном сохранении татуировок, потому что я обнаружила, что это самая близкая современная практика к исторической антроподермической библиопегии. И мне хотелось узнать больше о том, каково это – пытаться провернуть такое в мире, где согласие – самое важное. Многие из нас предполагают, что, пока человек соглашается на что-то в форме завещания или предварительного распоряжения до кончины, с телом после смерти может произойти все, что угодно, но закон не обязательно отражает эту точку зрения.

Хэмм начал считать татуировку видом искусства, когда ему было уже за 50. Он стал покрывать свое тело работами лучших мастеров, которых только мог найти. Его татуировки являются источником гордости и самовыражения, хотя и препятствуют его карьере в области финансов. Мужчина говорил, что его татуировки стоили ему мест в некоторых высших руководящих органах в консервативных кругах финансистов Среднего Запада. Однажды он разговаривал с несколькими друзьями о деньгах и боли, вложенных в искусство на его коже, и пошутил: «Знаешь, меня кремируют, и все это дерьмо исчезнет». На что приятель ответил: «Я сниму их с тебя. Пусть твоя жена позвонит мне. Я приду и сниму».

То, что началось как мрачная шутка, навело Хэмма на мысль. Он начал работать с некоторыми бальзамировщиками, татуировщиками и врачом, и путем многих проб и ошибок команда придумала технику сохранения, которую они продавали через SaveMyInk.com и поддерживали при помощи NAPSA. Но сначала нужно были опробовать этот метод на настоящей человеческой коже, и им не хотелось использовать труп донора из-за страха, что ничего не получится.

Так уж случилось, что за эти годы Хэмм сбросил более 45 килограммов, поэтому он воспользовался этой необычной возможностью, чтобы поэкспериментировать на себе. Он нашел пластического хирурга, который согласился выполнить его странную просьбу. Врач отметил место, где собирался удалить лишнюю кожу руки, затем Хэмм сделал на этих участках татуировки (одна была с традиционным сердцем со словом «мама», а другая – с инициалами одной из компаний, которые он основал). Когда пластический хирург удалил недавно татуированную лишнюю плоть, Хэмм немедленно сохранил кожу и отправил ее своей команде для обработки с помощью секретной техники. Результатом стали нетронутые, яркие произведения искусства, которые он быстро оформил в рамки.

Стерильная красота этих картин смягчает любое ощущение брезгливости. Они совсем не напоминают высохший кусок сохранившейся татуировки, который случайно упал мне в руку в гарвардской библиотеке Кантуэй. И также не похожи на влажные образцы татуировок, плавающие в банках в Wellcome Collection в Лондоне, примеры исторического метода сохранения, распространенного у врачей, желавших сохранить редкую татуировку, найденную на трупе. Врачи собирали эти образцы без согласия, обычно у представителей тех слоев общества, которые были на задворках: моряков, заключенных, беженцев, – но техника Save My Ink позволила татуированным людям самим решать, хотят ли они сохранить искусство на своей коже для будущих поколений.

Многие люди сегодня могут отказаться от идеи переплета книги в человеческую кожу, но некоторые энтузиасты и глазом не моргнут при мысли о сохранении накожного искусства. Амстердамская организация под названием Фонд искусства и науки татуажа (The Foundation of the Art and Science of Tattooing) обещает услугу сохранения татуировок, аналогичную подходу Хэмма. Но в этом случае произведение станет собственностью музея, однако семьи умерших смогут надолго забирать их себе. Супермодель Кейт Мосс публично рассуждала о ценности своих оригинальных татуировок на спине авторства Люсьена Фрейда, как будто они были чем-то, что можно было продать. Менеджер цюрихского тату-салона Тим Штайнер зашел еще дальше и заключил сделку: его татуировка на спине, сделанная бельгийским художником Вимом Дельвуа, была сопровождена контрактным обязательством выставлять ее в музеях, таких как Лувр, а мужчина должен был выступать в качестве живого холста для этой работы. Как только Штайнер умрет, кожа с его спины будет снята и выставлена на всеобщее обозрение – где именно, будет зависеть от желания человека, которому будет принадлежать это произведение. Дельвуа назвал эту работу «Тим», и она была продана немецкому коллекционеру Рику Рейнкингу в 2008 году за 150 тысяч евро. «Теперь моя кожа принадлежит Рику Рейнкингу, – сказал Штайнер. – Моя спина – холст, а я – временная рама».

Такие сделки выглядят как объективизация, однако с этической точки зрения это намного лучше, чем сохранившиеся антроподермические предметы прошлого. Новые произведения искусства сделаны по согласию и подкреплены документацией, хотя у меня есть вопросы о том, действительно ли некоторые из этих форм пожертвований имеют юридическую силу. И опять же, согласие не всегда означает, что акт законен, и оценить легитимность сохранения человеческой кожи – будь то татуировка или переплет книги – не так просто, как можно подумать. Многое зависит от того, где вы физически находитесь, когда покидаете этот бренный мир.

Чарльз Хэмм сказал мне, что NAPSA изучила все юридические нормы штатов в США и его адвокат чувствовал себя комфортно, когда они действовали в рамках закона. «Могу ли я утверждать, что не будет государства, которое бросит нам вызов? Нет, этого я не могу, – сказал мужчина. – Но мы готовы бороться с этим».

Я бы хотела, чтобы этот вопрос решался в суде – таким образом, можно было бы получить какой-то четкий прецедент в письменной форме. В Соединенных Штатах нет федерального закона, напрямую запрещающего сохранение татуировки на человеческой коже. Однако есть много законов штатов, которые могут быть использованы для судебного преследования людей, подобных Чарльзу Хэмму, или любой из множества групп, предлагающих превратить ваши останки в ювелирные изделия, запечатать их на виниловой пластинке, построить из них искусственный коралловый риф или любые другие причудливые идеи о том, что следует делать с их телами. Главным камнем преткновения, когда дело доходит до изготовления предметов из мертвых людей, часто является туманная идея «осквернения трупа». Поскольку не существует последовательного юридического определения того, что означает это словосочетание, и законы некоторых штатов полагаются на общественные стандарты, чтобы обозначить границы того, что вписывается в эти рамки, а что – нет, осквернение трупов в конечном счете – в глазах смотрящего.

Так, например, на протяжении примерно первого столетия американской истории вскрытие и кремация рассматривались как осквернение. И те, кто совершал эти акты, могли быть привлечены государством к ответственности за преступные деяния или обязаны возместить убытки семье погибшего в гражданском порядке.

В 2018 году я прочитала газетную статью о команде под названием Save My Ink Forever, которая удалила и сохранила около 70 процентов татуированной кожи одного канадца. Я связалась с представителем проекта Кайлом Шервудом, лицензированным распорядителем похорон и бальзамировщиком, работавшим с Чарльзом Хэммом. За три года с момента моего знакомства с последним некоммерческая организация NAPSA закрылась. Шервуд и его отец продолжили работу, но по другой бизнес-модели. Теперь они сотрудничали с американскими похоронными бюро, чтобы организовывать удаление и сохранение кожи после смерти ее владельца. Как директор похоронного бюро он видел, что число клиентов, желающих получить индивидуальный опыт, связанный с их близкими и собственной смертью, растет. Все больше и больше людей, живых и мертвых, прибывали в его похоронное бюро, щеголяя татуировками, которые он, будучи сам в наколках, замечал. Мужчина повторил мнение Хэмма о том, что хоронить или кремировать эти работы было бы ужасной утратой. «Жаль, что некоторые из этих замечательных произведений искусства никогда больше не увидят. Это все равно что избавиться от Моны Лизы».

Я понимала, что он чувствует. Пока я разговаривала по телефону с Кайлом Шервудом, моя новая татуировка на предплечье все еще заживала. Я решила сделать тату, на которой будет изображена экслибрис, подобный тем, что я находила в некоторых книгах в Колледже врачей Филадельфии, когда была там консультантом, и логотип исторической медицинской библиотеки. На ней изображен мотылек на черепе, который стоит на старой книге, и надпись с цитатой Монтеня «Que sais-je?» («А что я знаю?»). Для меня она идеально воплощает в себе то, что мне дороже всего на свете: природу, позитивное восприятие смерти, обучение на протяжении всей жизни, любопытство и редкие книги. Я нашла женщину-татуировщицу, которая специализируется на гравюре по дереву, чтобы она сделала мне ее, и записалась к ней на сеанс за несколько месяцев. Каждый выбор был пропитан намерением, невероятно личным и значимым для меня. Как только все было закончено, я отправила Анне Доди, моей коллеге по проекту «Антроподермическая книга» и куратору Музея Мюттера, фотографию своей татуировки. Она сразу же ответила, что она «достойна банки»[49] – высший комплимент, исходящий от нее.

Учитывая все эти разговоры о сохранении, я не могла не думать: «А что, если я сохраню эту татуировку после смерти и подарю ее Музею Мюттера? Это было бы подтверждением любви к этому месту и чувствам к другим, чьи тела тоже там, хотя этот выбор был бы сделан с моего собственного согласия. Пожертвование моего тела или его интересных частей Музею Мюттера, безусловно, было бы в рамках закона, но у меня все еще были вопросы о законности[50] бесконечного сохранения человеческих останков и необычных методах, которые можно было бы использовать для сохранения моей татуировки, достойной банки. «У нас может получиться кое-что получше хранения в банке», – заверил меня Шервуд.

Что касается закона, то Шервуд придерживается такой же точки зрения, что и Хэмм. «То, что мне это не нравится, и то, что это юридическая проблема, – это две совершенно разные вещи, – сказал Шервуд, – и на данный момент у нас было достаточно разоблачений, поэтому, если бы существовала юридическая проблема, кто-то уже постучал бы в нашу дверь».

Моя подруга Таня Марш, профессор права в Университете Уэйк-Форест, которая буквально написала книгу о законах, касающихся человеческих останков в Соединенных Штатах (метко названную «Законом человеческих останков»), не так уверена в этом.

«Если бы у меня был [человеческий] череп в офисе в Северной Каролине, могли бы за мной прийти? – спросила Марш, имея в виду либо окружного, либо генерального прокурора штата, который обладал бы полномочиями в таких вопросах. – Они вполне могут прийти за мной. Выиграют ли они? Я не знаю». Технически Шервуд и Марш согласны, что обвинение в осквернении трупа основано на жалобах, но бальзамировщик предполагает, что, если Save My Ink Forever были бы по ту сторону закона, кто-нибудь уже проверил бы их.

Почему закон относительно того, что можно и чего нельзя делать с трупом, такой туманный? Главная проблема заключается в том, что с юридической точки зрения – как и в дни похищения тел из могил – останки не являются ни личностью, ни собственностью. Мертвое тело не имеет неотъемлемых прав, и живой человек не может владеть им.

Понятие трупа как неличности, несобственности происходит из английского общего[51] и церковного права, на которых основаны законы США. С момента основания нашей страны законы США и Великобритании расходились в отношении человеческих останков. В Соединенных Штатах действительно существует только один федеральный закон, касающийся человеческих останков: Закон о защите индейских захоронений и репатриации (NAGPRA), который был принят в 1990 году после большого лоббирования со стороны коренных американцев, которые хотели защитить останки своих предков от того, чтобы их хранили в музеях и продавали как диковинки. Помимо NAGPRA, законы, регулирующие обращение с мертвыми телами, обычно принимаются на уровне штата, поэтому даже определения того, что представляет собой человеческие останки, противоречивы, не говоря уже о том, что с ними можно делать.

Правовая система США развила то, что в книге Марш называется «ослепительно своеобразным» вниманием к предсмертным пожеланиям человека относительно его трупа, чего нет в большинстве других стран. Эта тенденция, казалось бы, благоприятствует таким предприятиям, как Save My Ink Forever, или человеку, решившему сделать книгу из собственной кожи. Но юридические риски, связанные с раздвиганием горизонтов таких возможностей, были бы за гранью того, что могут сделать медицинские работники или похоронные бюро, выполняющие работу от имени покойного. Кто рискнет карьерой, чтобы стать подопытным кроликом и проверить на себе законы своего штата? Принятие законодательства, разрешающего или запрещающего такие практики, как сохранение татуировок или переплетение книг в человеческую кожу, кажется маловероятным, поскольку должен быть большой электорат, требующий таких действий от своих представителей. Таня Марш объяснила мне, что, «как общество, мы можем либо выбрать законы, которые отражают то, что мы хотим делать, и следовать этим законам, либо можно просто забить. И прямо сейчас мы находимся во второй стадии, – вздохнула она. – Это вовсе не делает меня циником».

В большинстве других стран, в которых я побывала в своих библиофильских путешествиях, существуют более точные законы относительно человеческих останков, обычно определяющие, как их следует хранить в государственных учреждениях. До начала XXI века в национальных музеях Англии, Северной Ирландии и Уэльса (которые для простоты я буду называть Великобританией, исключая Шотландию по причинам, которые я буду рассматривать позже) были приняты законы против утилизации любых предметов из коллекций, включая человеческие останки, что затрудняло репатриацию. Более 60 тысяч человеческих останков (от скелетов до анатомических влажных препаратов) в настоящее время хранятся в британских музеях. Примерно 75 процентов из них были обнаружены в последние несколько десятилетий во время раскопок, поэтому большинство из них не будут подлежать репатриации, так как это были просто трупы местных жителей. В Великобритании существует юридическое различие между человеческими останками и объектами, сделанным с их использованием «путем применения навыков». Это определение обычно применяется к племенным объектам, но также относится и к тому в переплете из человеческой кожи. С этой точки зрения скелет считается останками, но антроподермическая книга будет культурным артефактом. Это определение – отсутствующее в законодательстве отдельных штатов и федеральном законодательстве США – помогает проиллюстрировать различные мыслительные процессы, связанные с решением «Хантериана» кремировать скелет Уильяма Кордера и передать его прах родственнику, а также с отказом музея Мойз-Холл в просьбе того же человека о книге в переплете из кожи преступника и его скальпе. В дополнение к другим причинам, упомянутым в этой книге для различных решений организаций, в глазах закона эти типы останков одного и того же человека рассматриваются совершенно по-разному.

Закон Великобритании также рассматривает этот вопрос в отношении возраста трупа при принятии решения о том, что с ними можно или нельзя делать. В Соединенных Штатах существуют различные правила, касающиеся археологических находок и только что умерших, со скромными указаниями относительно времени, прошедшего со смерти. Большинству человеческих останков в музеях от 100 до 300 лет, что соответствует историческому периоду, в течение которого европейцы воровали и покупали человеческие тела. Сегодня просьбы о репатриации тел из этого периода времени являются наиболее успешными. Племенам, заявляющим свои права на останки, которым более 300 лет, приходится приводить множество доказательств.

Закон о человеческих тканях (HTA) 2004 года в Великобритании предъявляет очень много требования по сравнению с туманными американскими нормами. В нем четко перечислены ткани, подпадающие под действие этого акта. Например, кожа – да, а кровь – нет. Волосы или ногти живого человека не защищены законом, но волосы или ногти, снятые с мертвого человека, подпадают под его действие. Кажется, что все это обосновано тем, какие части тела можно биологически регенерировать. Этот закон требует, чтобы государственные учреждения получали как подтверждение согласия, так и часто непомерно дорогую лицензию на публичную демонстрацию любых тел людей, умерших за последние 100 лет. Всем известным случаям антроподермической библиопегии, размещенным в Великобритании, более 100 лет (хотя я не могу не задаться вопросом, как бы рассматривались экземпляры Уитли, если бы они находились по ту сторону океана). Так что библиотекам и музеям не нужно отвечать этим требованиям, что для них хорошо, ведь объекты, находящиеся в их распоряжении, почти никогда не были созданы с согласия. Возраст антроподермических предметов также должен оттолкнуть тех, кто хочет купить или продать их на антикварном книжном рынке.

В Шотландии, где якобы хранится книга из кожи Уильяма Берка, еще более строгие законы, чем в Англии. В дополнение к ограничениям Великобритании там исследования человеческих остатков ограничиваются возрастом менее 100 лет. По шотландским законам, предметы, созданные «путем применения навыков», также считаются человеческими останками. Также запрещается показывать тела, прошедшие анатомическую экспертизу, что, как вы думаете, поставило бы вне закона демонстрацию артефактов из кожи Уильяма Берка. Но музей Королевского колледжа хирургов Эдинбурга и анатомический музей Эдинбургского университета сделали постоянные исключения из этого правила, так что эти экспонаты остались у них.

Татуированные головы (или также та-моко) племени маори, вывезенные с их родины и пополнившие коллекции многих западных музеев, – хороший пример того, как организации разных стран находят решения для таких затруднительных ситуаций. В 2007 году Филдовский музей естественной истории в Чикаго добровольно репатриировал останки племени маори, которые были получены Национальным музеем Новой Зеландии, Те Папа Тонгарева. Закон не обязывал их это делать, но кураторы решили, что с этической точки зрения лучше всего вернуть головы. Некоторые небольшие английские организации тоже репатриировали та-моко, но чиновники Британского музея утверждали, что, поскольку эти предметы были сделаны с применением мастерства, они были артефактами, а не останками и поэтому не подходили для репатриации.

Некоторые небольшие музеи в Шотландии также репатриировали некоторые та-моко из своих коллекций. Когда мэр Руана попытался отправить татуированные головы из городского музея обратно в Новую Зеландию, Министерство культуры Франции запретило ему это сделать, сославшись на законы, запрещающие выносить произведения искусства из музеев. Позже страна приняла закон, разрешающий специально репатриировать та-моко, но законы о наследии, касающиеся других человеческих останков во французских коллекциях, остаются незыблемыми.

Несмотря на нежелание Франции репатриировать останки, законы страны, касающиеся использования человеческих тел в других отношениях, являются самыми строгими. Статья 16 французского гражданского кодекса провозглашает неприкосновенность человеческого тела и прямо запрещает многие практики, связанные с изменением генетики и даже суррогатным материнством. Уголовный кодекс наказывает виновных в «любом посягательстве на целостность тела любыми средствами» – тюремным заключением и внушительными штрафами. Для тех, кто хочет заниматься продажами или предлагать инновационные услуги, связанные с трупами, это не та страна, где это можно делать. Чарльз Хэмм видел большой потенциал для программы Save My Ink почти во всем мире, кроме Франции. Люди, желающие покупать и продавать черепа и книги из кожи, ощущают на себе леденящее воздействие местных законов, вот почему я с самого начала подозревала, что французских антроподермических книг, о которых я никогда не найду свидетельств в публичных коллекциях, намного больше. Лишь спустя годы я научусь доверять своим предчувствиям.

Корпус Ришелье Национальной библиотеки Франции (НБФ) расположен в самом сердце Парижа, в здании, окружающем остатки дворца XVII века, как кокон. Читальный зал НБФ представляет собой длинный коридор с красными стенами и таким же плюшевым ковром, который приглушает звук в и без того тихой комнате. Потолок покрыт позолотой с нарисованными пасторальными сценами и полудюжиной показных люстр, которые говорят о роскошном прошлом, а внизу рядами стоят современные деревянные столы и стулья для исследователей. Стараясь все делать очень тихо, я нашла три средневековые Библии, которые, по слухам, были переплетены в человеческую кожу, самые древние книги из тех, что мне довелось видеть за время своих исследованиях. Благоговейный трепет, который я испытываю, когда держу в руках библиографическую редкость, тем сильнее, чем больше времени ей пришлось прождать, чтобы попасть ко мне в руки. Эти артефакты видели бесчисленные рассветы, но все еще были здесь. Я развернула первую книгу в коричневой бумажной обложке.

Почерк на одной из первых страниц этой Библии указывал, что заметка была добавлена спустя столетия после того, как монах переписал текст XIII века. Библиотекарь Сорбонны XVIII века Антуан Огюстен Ламберт Гайе де Сансале писал, что переплет книги был сделан из кожи человека: sur peau humaine.

Заметка Сансале в другой книге переводилась так: «Аббат Рив утверждал, что этот пергамент сделан из кожи женщины. Я, напротив, думаю, что это шкура ирландского мертворожденного ягненка». Исключительной красоты переплет книги был темно-бордового цвета, а страницы сделаны из самого гладкого белоснежного пергамента, который я когда-либо видела. Они были настолько тонкими, что казалось, будто бросают вызов физике. Какой бы монах ни создал эту Библию, он был настоящим мастером книжного дела.

Последняя Библия, известная как décrétale, была в блестящем малахитово-зеленом переплете, который трескался и раскалывался повсюду. Пергамент внутри, однако, был настолько нетронутым, что, несмотря на 800 лет с момента его создания, было легко отличить гладкую шкуру животного от более грубой стороны, где когда-то росли волосы. Крошечные кусочки зеленой кожи падали на стол и одежду, пока я осторожно листала Библию. У меня мелькнула мысль, что вряд ли библиотека когда-нибудь решится проверить подлинность этих книг и что в тот момент на мне было несколько кусочков переплета – и они были достаточно велики, чтобы отправить их в лабораторию. Но кража из НБФ – это то же самое, что взять деньги с блюда для пожертвований. Я позаботилась о том, чтобы все упавшие обрывки кожи неопределенного происхождения были возвращены туда, откуда они выпали. Если НБФ когда-нибудь согласится проверить эти книги самостоятельно и они окажутся сделанными из настоящей человеческой кожи, я буду ошеломлена. Эти экземпляры настолько стары, что невозможно проследить их историю до того времени, когда библиотекарь Сорбонны Гайе де Сансале делал эти заметки на форзаце. Я надеялась найти еще больше других известных французских антроподермических книг, и, кажется, самым лучшим решением было отправиться в ад.

Ад, оказывается, находится в отделе Франсуа Миттерана в Национальной библиотеке Франции и разительно отличался от моего религиозного опыта в корпусе Ришелье. Он расположен на бетонном проспекте, который кажется больше, чем что-либо еще в Париже, с четырьмя внушительными башнями, призванными вызывать открытые книги. Войдя в здание, я миновала множество постов охраны, даже больше, чем в международном аэропорту Париж – Шарль де Голль, затем прошла по бесконечным кафкианским коридорам, пока наконец не нашла комнату Y. Там находится коллекция, которую НБФ называет l'Enfer, или «Ад». Это не просто дерзкое прозвище. Книги в этой комнате помечены словом enfer, которое означает их местоположение. В 1830-х годах l'Enfer был местом, где библиотека хранила самые непристойные книги, «противоречащие морали», чтобы отделить их от остальных томов коллекции. Если бы я, например, захотела найти легендарный экземпляр романов маркиза де Сада «Жюстина» и «Жюльетта» в переплете из человеческой кожи, «Ад» был бы самым подходящим местом для поисков.

В отличие от других поездок, в которые я отправлялась только для того, чтобы увидеть конкретные книги, в отделе Франсуа Миттерана мне пришлось хвататься за соломинку. Я надеялась, что, возможно, один из экземпляров будет тем самым де Садом, часто упоминаемым мимоходом в трудах о книгах в переплетах из человеческой кожи, но у меня не было никаких реальных зацепок. Я запросила стопки книг, извлеченных из глубин «Ада», включая три экземпляра романов маркиза 1790-х годов, и все издания, у которых было название похоже на то, что искала, но не нашла никаких признаков возможных антроподермических переплетов.

По мере того как приближался час закрытия, я покинула «Ад» и направилась в более доступную часть библиотеки. Я хотела сделать пас Аве Мария[52], переключив свое внимание на справочник XX века о французских книжных переплетах, но ничего не ожидала. В двухтомнике 1932 года «Французский переплет 1900–1925 годов» (La reliure française de 1900 à 1925) Эрнеста де Крейзата я нашла статью об экземплярах, переплетенных в человеческую кожу, которая по большей части состояла из тех же старых слухов о Великой французской революции, с которыми я столкнулась в начале исследований. Чего я никак не ожидала найти, так это около полудюжины фотографий настоящих книг, на которых были изображены переплеты из татуированной кожи. Была даже фотография «Похвалы грудям» (Eloge des seins) с человеческим соском посередине обложки. Меня это поразило: никогда прежде я не видела книг из человеческой кожи, происхождение которых было бы таким явным. Изображения были помечены подписями, обозначающими местонахождение книг в частных коллекциях, например «Библиотека Р. Мессими» (Bibliothèque R. Messimy), но чуть более подробно.

И тут меня осенило: «Ад» – это не самое лучшее место для поисков томов в переплетах из человеческой кожи. Любые подлинные антроподермические книги во Франции, вероятно, хранились в старых богатых частных библиотеках. И вероятность того, что какая-нибудь любопытная американская библиотекарша проберется в этот мир, чтобы взглянуть на подобные спорные предметы, была ничтожно мала. Вид этих фотографий поколебал мое недоверие к некоторым из самых диковинных французских книжных историй. А как же слухи об аббате Жаке Делиле – прозванном французским Вергилием и воспетым Вольтером из-за его внезапной смерти в возрасте 34 лет, – чья кожа была украдена с секционного стола в морге и использована для переплета книг его поэзии? Или том стихов Верлена 1897 года «Стул» с татуированным фаллосом на передней обложке и пронзенным мечом сердцем на задней? Крейзат, который явно имел доступ к французским коллекционерам книг, о котором я могла только мечтать, подсчитал, что знал о 27 антроподермических книгах в коллекциях страны и что там их было гораздо больше: «Если бы у нас была власть, как у Дона Зомбулло в „Хромом черте“ (Le Diable boiteux), проходить сквозь стены и крыши и тайком проникать в дома библиофилов и рыться в их библиотеках, мы, несомненно, нашли бы больше примеров. Но сколько? До пятидесяти нам точно не дотянуть».

«Пятьдесят? Представь себе пятьдесят», – выдохнула я, прочитав эту строчку. Если бы существовало около 50 французских книг в переплетах из человеческой кожи, то наш список ныне известных антроподермических книг в мире увеличился бы вдвое. Раньше я сомневалась. Но после того, как я увидела изображения в книге Крейзата, мне показалось, что все может быть возможным.

После печальной попытки провести исследование в НБФ я смирилась с мыслью, что никогда не получу доступа к тайному подполью французских коллекционеров, у которых, возможно, есть книги в переплетах из человеческой кожи. Представьте мое удивление, когда они сами нашли меня.

«Когда наконец мы завершили осмотр и владевшее нами необычайное волнение чуть-чуть поутихло, Легран, который видел, что я сгораю от нетерпения и жажду получить разгадку этой поразительной тайны, принялся за рассказ, не упуская ни малейшей подробности»[53] (Эдгар Алан По, «Золотой жук»).

С возрастающей регулярностью наша команда получает вопросы о тестировании книг от частных коллекционеров, но редко это приводит к реальным действиям. Хотя наш проект «Антроподермическая книга» в основном фокусируется на артефактах, хранящихся в публичных коллекциях, химики из команды часто проводят тесты и по просьбам частных коллекционеров. Мы считаем, что тесты могут быть полезны для отсеивания подделок на частном рынке и любая проверенная книга в переплете из человеческой кожи дает нам дополнительное понимание истории этой практики. Владельцы оккультных трудов иногда утверждают, что у них есть антроподермическе книги, но нам еще предстоит проверить оккультную работу, которая, как оказалось, сделана из человеческой кожи. Поэтому, когда со мной связался французский продавец оккультных редких книг Себастьен Ватинель из Les Portes Sombres, который на самом деле собрал образцы из французского гримуара[54] под названием «Адский тройной лексикон» (Le triple vocabulaire infernal) – руководства, посвященного колдовству и демонологии примерно 1840-х годов, – я была в восторге. У меня просто закружилась голова, когда он также включил образцы еще двух книг: гораздо более старого труда о колдовстве, «Об обмане демонов» (De l'imposture des diables, 1579), и французское издание 1892 года книги «Золотой жук» Эдгара Аллана По. Оба экземпляра принадлежали заядлому коллекционеру оккультных книг Фредерику Коксу. Когда я спросила последнего, может ли он рассказать мне больше о своих странных сокровищах, он написал: «Я в вашем полном распоряжении, если вы хотите узнать дополнительную информацию». Charmant![55]

Коксу уже за 40, и он управляет семейным винным бизнесом во Франции. У него была склонность к оккультным трудам с 15 лет. «Эти книги заставляют меня мечтать, – писал он мне. – Как невероятно было обнаружить, что они действительно существуют. Моя цель состояла в том, чтобы очень скоро стать одним из величайших коллекционеров этих чудесных произведений неизвестной истории». Пожилой коллекционер оккультных изданий по имени Гай Бехтель взял Кокса под свое крыло, посоветовав ему покупать одну очень красивую книгу в год, а не каждый месяц по одной средней. Следуя этому совету, он медленно собрал коллекцию поразительно редких оккультных текстов. Некоторые из его некромантических томов датируются эпохой зари книгопечатания. Книга «Об обмане демонов», подлинность которой мы должны были проверить, когда-то принадлежала его наставнику Бехтелю. Он не знал об этом до тех пор, пока не обнаружил заметку внутри, написанную рукой учителя, в которой было «интересное, но сомнительное» утверждение о том, что фолиант был переплетен в человеческую кожу.

Кокс купил экземпляр По у книготорговца в Сан-Франциско. Хотя коллекционер живет во Франции, он не беспокоился о законности книг, даже если бы они действительно были переплетены в человеческую кожу, потому что оккультные труды не продавались как антроподермические. Он просто подозревал, что такое может быть. Другая книга была куплена в Соединенных Штатах, где относительно недавний возраст и потенциальный статус человеческих останков означали, что в некоторых странах ее продажа была прямо запрещена. Конечно, он хотел, чтобы обе книги были подлинными. «Если нет, то это все равно отличное приключение, – писал он. – Я, как маленький мальчик перед своим подарком возле рождественской елки, жду, чтобы открыть его».

Себастьен Ватинель, со своей стороны, тоже надеялся на положительный результат, что было неудивительно, потому что настоящая книга из человеческой кожи мгновенно увеличивается в цене по сравнению с экземпляром в обычном переплете. «Подумайте о книге по демонологии, переплетенной в человеческую кожу! – писал Ватинель. – Это будет почти настоящий Некрономикон!»

Волнение Ватинеля было вызвано не только трепетом перед жутким зрелищем. Прежде чем стать продавцом редких книг, он получил докторскую степень по клеточной биологии и работал в сфере протеомики, научной области изучения белков, на которой основан наш тест ПМД, так что знал, что наши методы работают. Он считает, что подобное тестирование может помочь снизить уровень скептицизма на рынке, существующего в отношении этих необычных артефактов.

«Книги в переплете из человеческой кожи всегда связаны с сомнениями по поводу их подлинности, – писал он мне. – Французский эксперт говорит, что мы можем различить кожу свиньи и человека, если сосчитаем количество пор… я очень скептически отношусь к этому». Ватинель хотел бы убедить других антикварных книготорговцев в преимуществах применения теста ПМД в этих случаях. Продавец оккультных трудов сказал мне, что если его предполагаемая антроподермическая книга окажется сделанной из свиной кожи, то он потеряет деньги. А если это человеческая кожа? «Это сложно!» Из-за французских законов нельзя продать книгу, сделанную из человеческих останков, и он видел, как публичные аукционы, на который выставлялись такие предметы, отменялись по этой причине. В ожидании результатов теста он вел переговоры с потенциальными покупателями.

Одной из его потенциальных покупательниц была Мадлен Ле Деспенсер. Она является лондонским коллекционером старинных книг и предметов, связанных с оккультизмом, католицизмом, порнографией, эротикой и сценической магией. Женщина сказала мне, что книга из человеческой кожи привлекает ее как «восхитительно редкий и красивый объект, который вызывает невероятное волнение своей красотой и трансгрессивностью качества». Она тоже была взволнована, услышав от Ватинеля об окончательном результате теста ПМД, потому что историческое происхождение и истории, окружающие ее книги, могут значить столько же, сколько и их содержание. «В случае с антроподермической книгой я была бы счастлива узнать, что переплет действительно человеческого происхождения, – объяснила Ле Деспенсер. – Однако если реликвия передавалась из поколения в поколение и к ней относились со страхом и почтением, как если бы это действительно был переплет из человеческой кожи, то я была бы так же очарована этим предметом, потому что он представляет собой прекрасное повествование и историю. Я бы даже не решалась проверить такую книгу, просто чтобы осталась тайна».

Эти коллекционеры и их книжные мечтания показались мне очень увлекательными. Кроме историков, изучающих книги, в этом цифровом мире мало людей, которые оценивают материальную форму и уникальность библиографических редкостей как объектов таким образом. Общение с людьми со схожими увлечениями в наши дни похоже на обретение особой связи. Мы почитаем эти предметы и восхищаемся их тайнами, даже когда стремимся раскрыть их. Но сама бы я не захотела покупать себе антроподермическую книгу. Конечно, я коллекционирую специальные и даже редкие экземпляры, которые мне позволяет мой скромный бюджет. Я подписываю свои книги всякий раз, когда это возможно, беру случайные фолианты в стиле модерн и никогда не покупаю книги в мягкой обложке. Хотя я хочу знать все об антроподермических книгах и думаю, что они могут раскрыть много интересной информации, я не собираюсь искать их для себя. Причина не столько в финансах (хотя это, конечно, было бы препятствием), сколько в дискомфорте от обладания человеческими останками. Несколько моих друзей владеют человеческими останками и даже продают их, и мне потребовалось некоторое время, чтобы определить свою позицию по этому вопросу. Но тут есть оговорка: если бы кто-то пожертвовал антроподермическую реликвию институту, в котором я работаю, я бы с радостью заботилась о ней и рассматривала ее как возможность научить людей всем этическим нормам, связанным с ее существованием. Чувствую, что смогла бы справиться с таким предметом лучше, чем большинство других людей. Как упоминал Ватинель в своих письмах ко мне, наши отношения с антроподермическими книгами «сложны».

Я чувствовала родство с этими коллекционерами, пока мы все, затаив дыхание, ждали результатов. К счастью, нашему маленькому обществу не пришлось долго томиться в неведении.

Четвертого июля я была на барбекю и сельском празднике с танцами в каньоне Топанга, когда начали приходить электронные письма от французских коллекционеров. Перед толпой фанатов фолка, внимательно слушающих милое детское исполнение на укулеле «This Land Is Your Land», я громко сказала другу: «Пришли результаты тестирования французских книг». К их чести, мои друзья уже привыкли ко мне.

В соответствии с предыдущими выводами относительно оккультных книг оба труда по колдовству оказались сделаны из свиной кожи. Как сетовал Себастьен Ватинель, «научная истина отнимает у нас маленький кусочек мечты, но это рискованный путь познания». Со своей стороны, Кокс немного грустил о своем (все еще невероятно ценном и особенном) средневековом гримуаре, но тем не менее наслаждался приключением, как и предсказывал.

Не могу сказать, что я была удивлена результатами проверки оккультных книг, хотя мне было немного жаль коллекционеров. Я так долго была погружена в свои исторические исследования антроподермической библиопегии, что уже и забыла радость предвкушения и награду за получение результатов и возможность узнать об этом странном мире чуть больше, чем кто-либо накануне. Эти события снова вселили в меня решимость проверить еще больше иностранных книг. Во мне вновь проснулся трепет охоты за знаниями, и я обнаружила, что совершенно сбита с толку последним откровением.

Коричневый корешок «Золотого жука» Эдгара Аллана По украшен причудливым черепом на ветке. С него свисает золотой жук на веревочке – он висит прямо над косой и лопатой. Эти элементы могут показаться, на первый взгляд, просто жуткими, но все они имеют решающее значение для сюжета книги. Не каждый день можно увидеть, что сделанный на заказ переплет книги является двойным спойлером. Позолоченный штамп на обложке гласит: Relié en Peau Humaine, переплет из кожи человека, точно так же, как и в рукописных заметках в средневековых Библиях НБФ, однако эти записи намеренно обозначены на самом переплете.

«Золотой жук» был большим прорывом По, принесшим ему 100 долларов в газетном конкурсе, это более 3300 долларов сегодня. По нынешним меркам эта история расово проблематична. Попытка автора писать на афроамериканском просторечии заставит большинство современных читателей съежиться. Но книга важна тем, что она популяризировала криптографию и даже ввела термин «криптография». Рассказ не так откровенно готичен, как те, что закрепляют наследие По, но тем не менее в нем есть атмосфера тайны. Чарльз Эрскин Скотт Вуд, анархичный орегонский пограничный аристократ, который помог основать Портлендский художественный музей и сделать библиотеку округа Малтнома бесплатной для публики, написал удивительную заметку на лицевой стороне книги:

Библиотекари привыкли к всевозможным вопросам, но мало кого так же часто спрашивают об их трупе, как меня. Еще до того, как я начала всерьез изучать антроподермические книги, мое позитивное восприятие смерти и откровенный интерес к истории поиска тел для анатомического изучения у многих вызывали вопрос, что я хочу сделать в будущем со своим трупом. В свои 20 лет я еще не слишком задумывалась над этим. Но, исследуя такие книги, я начала изучать возможность пожертвовать свое тело медицинской школе.

На следующий день после Дня памяти[58] в 2014 году я вошла в аудиторию в кампусе медицинских наук Университета Южной Калифорнии, где первокурсники-медики готовились к особому виду поминовения. Учащиеся заполнили дальнюю часть комнаты, болтая под звуки бренчащего пианино, в то время как более взрослые сдержанные люди нашли себе места в противоположной части помещения. В обеих частях аудитории у людей было очень разное отношение к тем, кого чествовали. Все они отдавали дань уважения 30 донорам тел, которых в тот год препарировали студенты-медики университета. Я не была ни студентом-медиком, сталкивающимся с необходимостью разрезать труп ради получения образования, ни осиротевшим членом семьи, надеющимся найти какое-то успокоение, узнав о правильном выборе любимого члена семьи. Это был взгляд украдкой на то, как могло бы выглядеть мое будущее поминовение, если я была бы донором тела. Наверное, то, что я с нетерпением ждала этой церемонии несколько недель, говорит о многом.

К трибуне подошли двое ведущих. «Более ста пятидесяти часов и двух семестров ваши близкие были нашими молчаливыми учителями», – начал студент по имени Бенджамин Вин, прежде чем поприветствовать доктора Майкла Сноу, директора программы анатомии Университета Южной Калифорнии. Он описал процесс, через который проходят тела доноров, чтобы стать так остро необходимыми инструментами обучения. Их бальзамировали и сохраняли до начала занятий. Тела некоторых из них применяли для исследований, но подавляющее большинство использовали в образовательных целях. Команды студентов методично изучали работу всех систем организма в течение первого года. Доноры были их первыми пациентами, позволяя исследовать человеческое тело и внушая глубокий трепет, который большинство медиков никогда не забудет.

Свет потускнел, когда студент играл на гитаре и пел песню собственного сочинения, а другие люди шли по проходам со свечами – по одной на каждого донора – и ставили их на стол впереди. В то время как такого рода церемонии могли быть довольно банальными, все незнакомцы разделяли настоящие и сложные эмоции. Студент по имени Уоррен Ямасита поделился своим стихотворением «Письмо с извинениями». Он начал с того, что выразил свою признательность донорам и сделал забавные замечания, которые вызвали смех в аудитории. Это был такой взрывной хохот, который вы иногда слышите на похоронах, когда люди испытывают облегчение от того, что им позволили минутку посмеяться в этой мрачной ситуации. Затем ситуация приняла неожиданный оборот – читая стихотворение, Уоррен резко запнулся, когда заговорил о диссоциативном процессе, необходимом для проведения вскрытия человеческого трупа. Он хотел бы, чтобы этот донор был последним пациентом, чью человечность он отрицал бы, чтобы выполнить свою работу, но знал, что не может этого обещать. Я была тронута честностью этих студентов, даже если она и заставляла некоторых людей чувствовать себя неловко. В конце концов, мы оказались в очень необычных обстоятельствах. Некоторый уровень дискомфорта казался не только уместным, но и необходимым.

Я была рада, что решила прийти и своими глазами увидеть, как современные студенты благодарят доноров за тела. Должна сказать, что они относятся к ним гораздо более уважительно, чем я ожидала, учитывая то, с чем мне пришлось столкнуться в своей практике. Невозможно было представить себе, что кто-то из них мог устраивать драки частями тела или брал сувениры с трупов, как студенты-анатомы в прошлые эпохи, не говоря уже о том, чтобы сделать книгу из куска кожи. Я чувствовала, что, проработав с донорами целый год, многие из этих подающих надежды врачей, вероятно, так же интересовались их жизнью, как и я. Хотя некоторые школы теперь отказываются от анонимных пожертвований, имена доноров медицинского факультета Университета Южной Калифорнии оставались неизвестными, и мы не узнаем, почему эти люди сделали такой необычный выбор. Поскольку я (на момент написания этой книги) все еще жива, то с радостью соглашаюсь рассказать историю о том, как пришла к своему решению.

Главным импульсом, который навел меня на мысль пожертвовать свое тело нашей медицинской школе, был тот факт, что я уже провожу жизнь, обучая студентов-медиков. Казалось уместным, что после смерти я буду делать то же самое. И все же решение оказалось не таким простым. Во-первых, когда я получала водительские права в Калифорнии, то поставила галочку напротив пункта о том, что хочу быть донором органов. Нельзя одновременно пожертвовать органы и тело для научных исследований. Медицинские школы не принимают трупы с отсутствующими частями. Требования к донорству целого тела могут быть очень специфическими, но для того, чтобы стать донором органов, нужно пройти более низкий порог. Вы можете быть довольно молодым, очень старым, умереть травматической смертью, страдать избыточным весом, но органы все еще могут спасти до восьми жизней. Представьте себе спасение восьми человек вместо гниения в земле – вот на какое количество жизней вы положительно повлияли бы в результате подобного поступка. Зная, что список пациентов, нуждающихся в пересадке органов в Соединенных Штатах, вырос до более чем 100 тысяч человек, причем 20 умирают каждый день из-за отсутствия запасных органов, я не чувствовала себя вправе предать свое тело земле после смерти.

В Соединенных Штатах есть система регистрации, но, если член семьи возражает против донорства, ваши органы не смогут забрать. Потенциальные доноры должны поговорить с семьями о своих желаниях и просто надеяться, что, столкнувшись с таким решением, близкие осуществят их планы. Итак, теперь у меня был план А: донорство органов, если они будут полезны, и план Б: пожертвование всего тела медицинской школе. Моя смерть становилась все более сложной, а я даже не начала всю эту волокиту с документами!

Если вы хотите пожертвовать тело медицинской школе, то знайте, что у каждой организации свои требования к телу и они зачастую намного строже, чем правила донорства органов. Например, чтобы вы смогли пожертвовать тело Университету Южной Калифорнии, вы не должны умереть от инфекционной болезни, или травматических повреждений в результате автомобильной аварии, или огнестрельного ранения. Вы должны скончаться в радиусе 80 километров от кампуса, или семья должна заплатить за вашу транспортировку. На момент смерти ваш вес не должен превышать 90 килограммов, так как это затрудняет студентам перемещение и переворачивание трупа, что приходится делать часто. Останки не подходят, если перед смертью вы перенесли операцию, ваше тело подлежало вскрытию или было забальзамировано. У вас не может быть признаков желтухи или разложения, и семья должна уведомить донорскую программу в течение 48 часов после смерти. Учитывая все эти ограничения – как после смерти, так и при жизни, – большинство трупов просто не доходят до медицинской школы.

Я решила попытать удачу и подать заявление в любом случае. Если мои органы окажутся нежизнеспособными и я не подойду на роль донора всего тела, мой план В – старая добрая кремация. Хотя сейчас я склоняюсь к аквамации, более экологичному варианту, который дает те же результаты, что и кремация, но использует воду для обработки останков вместо огня и теперь легален в Калифорнии. Мой прах, или водный прах, или пепел, или как вы это там называете, будет развеян в тайном месте, известном только мне с мужем. План В явно может измениться с течением времени. Есть элементы «зеленого» погребения, которые я также нахожу очень привлекательными, потому что если меня не забальзамируют для обучения студентов, то я бы не хотела, чтобы еще кто-то рисковал собой, делая это. Такие обстоятельства, как смена работы или переезд в другой город, также могут повлиять на мой план смерти. Представьте себе, если бы моя семья ждала до последней минуты, чтобы обсудить эти вопросы, или, что еще хуже, вообще избегала разговора, как это делает большинство американцев. С таким большим количеством вариантов и сильными эмоциями, связанными с этим, совершенно понятно и абсолютно неприемлемо, что мы стали обществом, где люди избегают этой темы. Это напряжение изначально привлекло меня к зарождающемуся движению позитивного восприятия ухода из жизни, а затем к проведению публичных мероприятий под названием «Салоны смерти», где люди могли бы говорить о ней и учиться у экспертов, подводящих к более здоровым и сильным отношениям с нашей тленностью.

К 2017 году благодаря моим книжным исследованиям я узнала намного больше об историческом аспекте взаимоотношений между медицинским образованием и трупами, используемыми при обучении, чем я могла когда-либо ожидать. Я не видела доктора Майкла Сноу лично с тех пор, как три года назад посетила церемонию благодарности донорам, и мне предстояло самой узнать, что чувствовали эти студенты в первый день знакомства с трупами.

Сноу повел меня в свой кабинет, чтобы раздобыть одолженный белый халат – этот могущественный символ медицинской профессии и ее огромной ответственности. Я надела просторное одеяние с вышитым именем доктора Хабиба и положила в карман диктофон и записную книжку. Мы спустились в подвал и прошли через несколько дверей, где мне в лицо ударил всепоглощающий запах формальдегида. Эта комната, полная трупов, не имела ничего общего с уютными помещениями с декором из дерева и латуни XIX века в Музее Мюттера. Это была медицинская лаборатория Университета Южной Калифорнии XXI века с низким потолком, освещенная флуоресцентным светом, где находились все 38 трупов, которые изучались в этом семестре.

Сноу усадил меня, прежде чем пойти к ученикам. Я вернулась в главную комнату для трупов одна, формальдегид обжигал мне ноздри. Рядом с ними столпилось много небольших групп студентов, они устраивали друг другу проверку знаний, и какофония голосов была такой же всеохватывающей, как и запах. Одна студентка подошла ко мне и задала вопрос, и пришлось заверить ее, что, несмотря на белый халат, я хуже всего подхожу на роль того, у кого можно узнать ответ. Я хотела задать там собственные вопросы, и она позволила мне незаметно подойти к ее группе, чтобы понаблюдать, как они готовятся к осмотру грудной полости.

Студенты поочередно брали в руки органы, например сердце или легкое, рассматривали структуры, оставшиеся части органа, сверялись с «Атласом анатомии» Неттера на подставке рядом с трупом и совещались с фальшивым скелетом, ловко перемещаясь между всеми этими учебными инструментами и консультируясь друг с другом. Иногда студент клал «Атлас» на труп, оставляя на бумаге маленькие розовые пятна от внутренностей. Я не могла не думать о докторе Джозефе Лейди, его трактате об анатомии человека и о том, как он проверял факты из своей книги на вскрытом трупе. Студенты с уважением относились к донору и, казалось, чувствовали себя непринужденно рядом с его трупом. Я заметила на их лицах легкую боль, только когда пришло время поднять и перевернуть его. Они взяли легкое, которое лежало у него на груди, и положили его обратно внутрь, затем сердце, потом поместили вырезанную часть ребра сверху, как кусочек головоломки. Медики завернули его в простыню, потом в пластик, а потом вшестером перевернули тело. Я бродила по комнате и то тут, то там видела мочки ушей, но по большей части лица трупов были покрыты некогда белыми простынями, теперь окрашенными красными пятнами крови. Казалось, что у меня глаза вылезают из орбит, и я словно шаталась от угара. На протяжении всего этого времени я молчала – в любой другой ситуации для меня это необычно. Когда-нибудь они, возможно, будут и с моим трупом так обращаться, если я захочу.

За одним столом со мной стояла женщина, которая хотела осмотреть именно женский труп, потому что ее интересовала структура ткани груди. Бородатый молодой врач кивнул нам с другого конца комнаты, и группа с энтузиазмом потянулась к нему. У студентов загорелись глаза при виде этого медика, и сразу стало ясно, что этот человек любит свою работу, а учащиеся обожают его. Он взглянул на мой белый халат и увидел на груди свое имя, но, к счастью, не придал этому особого значения. Я покраснела от смущения, когда настоящий доктор Майкл Хабиб показывал любопытному студенту ткань груди в книге по анатомии. Было немалым подвигом сосредоточить внимание на иллюстрации внутренней работы груди в ту самую неделю, когда я отнимала ребенка от своей груди – как будто мое тело уже не чувствовало себя слишком заметным среди такого количества трупов.

Студенты засыпали Хабиба вопросами, и на каждый его ответ слышались восторженные восклицания «Да!» и «Круто!». На один из ответов врача они отреагировали бурными «Дай пять!», и Хабиб язвительно заметил: «Люди всегда спрашивают о студентах-медиках, употребляющих наркотики вроде кокаина. Но я им отвечаю: „Зачем мне принимать наркотики, если я могу быть просто прав?“» Я прекрасно понимала, почему они любили его. Он только что был на научном подкасте моего друга Эли Уорда, Ologies, и оказалось, что на должности ассистента профессора анатомии в американском университете он работает неполный рабочий день, а остальное время проводит в Институте динозавров при Музее естественной истории округа Лос-Анджелес и работает там научным сотрудником. «Утром выпьешь большую чашку кофе и разберешь человека на части. Этим я занимаюсь первую половину дня. Вечером же хожу играть с динозаврами», – сказал он Уорду.

Я не могла в это поверить. Прямо здесь, в моем институте, находился Джозеф Лейди XXI века – опытный анатом и палеонтолог, но с чувством юмора и, надеюсь, без склонности красть человеческую кожу для переплета книг[59].

У меня все больше кружилась голова, а студенты все еще очень хорошо сдавали экзамен. Я ушла со странным чувством, как будто меня вытолкнули из подземного мира, где правила ведения боя были совершенно другими. Впервые оказавшись рядом с расчлененным трупом и представив, как меня переворачивают, а кусочки органов трогают и передвигают, я увидела решение стать донором тела в другом свете. Этот опыт вовсе не отпугнул меня, теперь мне стало ясно, насколько полезны тела для студентов-медиков, и очевидная ценность этого пожертвования перекрывает любую остаточную брезгливость с моей стороны. Всего через несколько недель после начала первого семестра студенты уже перестали испытывать такой трепет по отношению к человеческим останкам. Я не сомневалась, что целый год работы с трупами должен оказать на них огромное эмоциональное и психологическое воздействие.

Я догнала одну из студенток моей группы, чтобы спросить о ее впечатлениях об этой трансформации. Алодия Гирма сказала, что идея о том, чтобы дочь стала врачом, возникла у ее родителей, эфиопских иммигрантов, с тех пор, как она себя помнила. В 17 лет у нее была операция (спондилодез[60]) и последующее восстановление, и та забота, с которой она столкнулась, побудила ее последовать совету родителей. Будучи студенткой, она работала уборщицей в отделении неотложной помощи и именно тогда впервые в жизни увидела мертвое тело. Когда девушка поступила в медицинскую школу, то поняла, что большинство ее сверстников до этого момента вообще никогда не видели труп, даже на похоронах. Но смотреть на останки – это совсем не то же самое, что вскрывать их. В первый день в лаборатории она постоянно твердила себе: «Да, это человек, но ты должна это сделать». После пары дней она чувствовала себя как дома.

Кроме того, учась на практическом курсе медицины (том самом курсе, который помогал составлять доктор Питер Ли, владелец антроподермической книги По), Гирма проводила много времени, изучая искусство разговора с тяжелобольными и их семьями. Студенты работали с актером, изображающим умирающего пациента, чтобы попрактиковаться в поддержании эмпатии, рассказывая о вариантах паллиативной помощи и хосписа. Девушка сказала, что этот опыт помог изменить ее предположение о том, что врачи должны избегать смерти – в том числе говорить о ней – любой ценой. «Думаю, что мы говорили о смерти намного больше, чем я ожидала. Особенно в самом начале медицинской карьеры, – говорила Гирма о смерти и обучении справляться с ней, – но считаю, что это делает нас более всесторонне развитыми врачами, которые на самом деле больше сопереживают пациентам». Это была музыка для моих ушей медицинского библиотекаря, позитивно относящегося к смерти.

Все хотят сочувствия от врачей, но медики не могут прийти к единому мнению о том, что это на самом деле означает. В 2018 году в журнале Academic Medicine клинический психолог Энн Доренвенд попыталась дать рабочее определение этому понятию, сначала указав, что эмпатия – это не сочувствие (врач, выражающий чувства заботы о пациенте) и не способность «поставить себя на место другого», что невозможно, особенно в условиях огромных культурных, классовых и социальных различий, часто существующих между медиками и их подопечными. Некоторые называют «когнитивной эмпатией» то, когда врач пытается думать о чувствах пациентов, фактически не переживая самих эмоций, потому что тогда не может хорошо выполнять свою работу.

«Эмпатия – это сознательное, напряженное умственное усилие, направленное на то, чтобы понять мутное выражение переживания пациента, используя мягкую интерпретацию его истории, – писала Доренвенд. – Использование эмпатии включает соединение чувств и смыслов, которые связаны с опытом пациента, и одновременно идентифицирование, изолирование и сокрытие собственных реакций на этого человека и его опыт». Чуткий врач должен думать, «будто» он живет в мире пациента во время приема или обследования, не упуская из виду тот факт, что его собственные естественные реакции, вероятно, будут сильно отличаться от поведения больного. Медик должен стремиться прояснить «почти выраженный страх» пациента, понять, на какой стадии он находится, даже если врач думает, что он движется в неправильном направлении, и найти время, чтобы подумать и поразмыслить об этом сложном взаимодействии. Некоторые называют особый вид чувства, необходимого в отношениях между врачом и пациентом, клинической эмпатией. В физически и эмоционально напряженной обстановке больницы дождаться от медработника сочувствия достаточно трудно. Но отсутствие эмпатии может нанести непоправимый вред как врачу, так и пациенту.

Если с больными работает чуткий врач, то они более склонны к позитивному участию в собственном лечении, выполняя все предписания, например прием лекарств. Диабетики, у которых более чуткие доктора, например, успешнее контролируют уровень холестерина и сахара в крови. Открытое общение, которому способствует опытный, чуткий врач, улучшает качество информации, которую пациент предоставляет ему, позволяя лучше диагностировать и лечить болезни. Улучшение коммуникации также уменьшает количество судебных исков о злоупотреблении служебным положением, что является желательным результатом для всех медработников и больниц. Инвестирование в чутких врачей – это не просто идеал, к которому нужно стремиться, но и выгодное вложение для больницы в финансовом и юридическом смыслах.

Золотым стандартом измерения эмпатии клиницистов является шкала эмпатии врачей Джефферсона (JSPE). С момента ее разработки в 2001 году она была переведена на 15 языков, и результаты аналогичны во всем мире. Анкета включает утверждения о подходах к взаимодействию с пациентами, а также об интересе к литературе и искусству, основанные на теориях, которые связывают эти личные увлечения с более глубоким пониманием боли и страданий. Чувство юмора также улучшает отношения между обеими сторонами и рассматривается в JSPE. Я подозреваю, что у доктора Хабиба высокие результаты.

Для студентов тоже есть тестирование JSPE. По результатам у учащихся-медиков, как и студентов моей лабораторной группы по анатомии, в начале обучения обычно нормальный или высокий уровень эмпатии, но этот показатель резко падает на третьем курсе, когда они действительно начинают взаимодействовать с реальными пациентами. Эта тенденция опасна по ряду причин не только потому, что означает, что пациенты взаимодействуют с выгоревшими, апатичными медиками, которых воспринимают как полноценных врачей. Но и потому, что поведение, к которому привыкают учащиеся на ранних стадиях, закрепляется и его может быть трудно изменить в будущем. Почему сочувствие так часто теряется в хаотичной суете больницы?

Я считаю, что ответ кроется в нечеловеческих ожиданиях студентов-медиков и врачей. На раннем этапе карьеры они сообщают о самом низком уровне удовлетворенности выбором профессии, конфликте личной и профессиональной жизни, а также сильном чувстве деперсонализации. Перед лицом стресса и истощения молодым врачам удается справиться с нагрузкой, только если они начнут представлять своих пациентов в качестве объектов. Возможно, именно такое мышление способствовало появлению негуманных врачей прошлого, которые впоследствии создавали книги из человеческой кожи. И хотя злоупотребления деперсонализацией пациентов сегодня выглядят иначе, чем в те времена, когда создавались эти артефакты, пагубное воздействие клинического взгляда на больных сохраняется.

Размышляя об антроподермических книгах, мы не можем заклеймить поведение врачей прошлого и обвинить их самих в таком отношении, потому что оно было вызвано законами и нравами тех лет и тех мест. Также нельзя ожидать, чтобы они придерживались такого же уважения к информированному согласию, как мы сегодня. Эта практика никогда не была по-настоящему обыденной, но бесчисленное количество людей – другие врачи, коллекционеры книг, их семьи, переплетчики и газетные репортеры – закрывали глаза на то, что мы сейчас рассматриваем как отвратительное оскорбление общих правил приличия. То, что мы можем (и у нас есть моральный долг сделать это), – это исследовать институты, в которых могли происходить эти несправедливости, учиться на их ошибках, критически рассматривать те ситуации, при которых в нашем нынешнем обществе могут сохраняться такие умонастроения, и бороться за их искоренение. Мы не можем допустить, чтобы будущим докторам Хабибу и Гирме позволили лишиться их любопытства и сострадания, направили по пути деперсонализации пациента, ведь именно это позволило лишиться человечности врачам типа Джозефа Лейди.

Из всех невероятных, но сомнительных с этической точки зрения экспонатов, которые Лейди передал Музею Мюттера, я чаще всего думаю об одном. Расположенный между скелетами карлика и человека среднего роста «Американский гигант» возвышается над своими сотоварищами по подиуму: его рост почти 230 см. Это самый высокий скелет, выставленный на всеобщее обозрение в Северной Америке. Его позвоночник изогнут, а грудная клетка резко раздута.

Никто не знает, кем был этот человек. Некоторые кабинетные сыщики пытались установить его личность, но исторические данные дают немногим больше. Его тело появилось в 1877 году на аукционе в Кентукки и было продано Лейди при условии, что он не будет задавать вопросов о происхождении тела. Насколько он знал, этот человек мог быть похищен грабителями могил или еще даже хуже. Лейди все равно его купил.

В жизни этот человек страдал от избытка гормона роста, вырабатываемого гипофизом мозга. Когда такое происходит в детстве, такая болезнь называется гигантизмом – вспомните Андре Гиганта[61]. Хотя болезнь встречается редко, визуально ее легко диагностировать. Когда избыток гормона роста встречается у взрослых – людей, у которых эпифизарные пластинки уже срослись, – болезнь называется акромегалией. Обычно вызванное доброкачественными опухолями головного мозга, которые формируются вокруг гипофиза, это состояние вызывает множество симптомов, которые разнообразны и часто неправильно интерпретируются. Пациенты могут страдать годами, в конце концов умирая от осложнений, вызванных увеличением органов и, как следствие, дополнительной нагрузкой на системы организма, прежде чем врачи успеют разглядеть причину.

Всякий раз, приходя в Музей Мюттера, я всегда останавливаюсь, чтобы почтительно кивнуть «Американскому гиганту». Он напоминает мне о маме. Когда я была маленькой девочкой, у моей матери начались головные боли. Она стала жаловаться на множество симптомов, которых у нее никогда раньше не было: болели суставы, часто кружилась голова, а от головных болей зрение затуманивалось до такой степени, что очки становились бесполезными. Когда она посетила врача, он прописал лекарства от каждого из симптомов, по одному за раз, и отправил ее домой. Когда она стала приходить на прием все чаще и чаще, в регистратуре начали закатывать глаза. «А, это опять вы», – вздыхали они.

Мама была подавлена самой мыслью о том, что люди считают ее ипохондриком. Со временем она начала верить, что, возможно, они правы. Мама была из семьи рабочего класса, ирландской католичкой по происхождению, ее учили уважать людей, занимающих высокие посты. Когда полиция, духовенство или врачи говорили, она должна была сидеть, слушать и делать то, что ей велели. Этим она и занималась – годами.

Ее здоровье продолжало ухудшаться. Появились еще более странные симптомы. Она набрала вес и не смогла его сбросить. Кольца больше не налезали на распухшие пальцы. Постепенно очертания ее лица начали меняться: лоб и подбородок стали выпирать, а от некогда тонких черт почти ничего не осталось. Ее ноги увеличились на несколько размеров. Она даже клялась, что выросла на несколько сантиметров. Мама старалась держать странные жалобы на здоровье при себе, за исключением тех случаев, когда симптомы становились невыносимыми. Но даже в такие моменты ей было стыдно говорить об этом. Прошли годы, прежде чем ее гинеколог (из всех врачей!) решился на странный шаг и заказал МРТ головного мозга. Исследование показало, что у нее акромегалия.

К счастью, маме вовремя поставили диагноз и сделали операцию на головном мозге, чтобы удалить опухоль. Если бы ее так и не начали лечить, она могла бы умереть от тяжелых осложнений. Операция не была абсолютно безопасным решением, и она это знала. Мне было 13, когда мама поменяла фамилию своих детей на отцовскую на случай, если она никогда не сможет покинуть больницу – так ей хотелось облегчить нам жизнь. «О боже, я была так напугана, – сказала она мне потом. – Я просто плакала – всю ночь, всю дорогу, все время и не могла перестать».

Операцию сделали достаточно поздно, поэтому гормоны не могли вернуться к нормальному уровню без врачебного вмешательства. Даже сегодня ее бутылочки с лекарствами заполняют почти всю дорожную сумку. Она вводит себе синтетический гормон роста, который получают из человеческих трупов и отправляют к ней домой в холодильной камере. Побочные эффекты – и цена – просто ужасают.

Стоя перед «Американским гигантом» в Музее Мюттера, я думаю о том редком гормональном дисбалансе, который есть у него и моей матери. Интересно, врач тоже считал мужчину сумасшедшим – если у него вообще был врач? Была ли у него такая дочь, как я, которая беспокоилась о нем? Любопытно, как его звали и задумывались ли об этом врачи, которые поместили его в стеклянный ящик более 150 лет назад? Рассматривали ли они его скелет как останки человека или просто как инструмент для демонстрации редкого заболевания студентам-медикам?

Каждый раз, видя его, я чувствую жалость и сочувствие к жизни и смерти, которые, как мне кажется, он пережил, хотя знаю, что это всего лишь домыслы женщины XXI века, ничего не знающей о той реальности, в которой он жил. Из всех сложных чувств, которые я испытываю перед витриной этого гиганта, самое сильное – это благодарность за все, чему научило и продолжает учить меня его присутствие в музее.

Когда в 2015 году я организовала «Салон Смерти» в Музее Мюттера, это было похоже на возвращение домой во всех отношениях. На собрании присутствовали друзья из самых разных областей моей жизни. Самый близкий школьный друг фотографировал это событие, приятель из средних классов регистрировал посетителей, группа товарищей исполняла баллады об убийствах. Если бы я не была так уверена, что жива, то могла бы поклясться, что это мои собственные похороны.

Когда я была маленькой, мы жили всего в нескольких минутах езды от Филадельфии, но мама почти никогда не бывала там. Для меня очень много значило то, что она набралась смелости поехать на поезде в город в полном одиночестве, чтобы лично присутствовать при этом событии. Я понятия не имела, какой будет ее реакция: она довольно брезглива и суеверна. У меня были веские основания опасаться, что мама упадет в обморок, что, по словам персонала, довольно обычное явление в Музее Мюттера. Но был один человек, с которым я очень хотела познакомить маму.

Стоя перед «Американским гигантом», она храбро прочитала все таблички и одобрительно кивнула. «Я думаю, что все, что они выставляют здесь, великолепно, потому что можно чему-то научиться из этого или соотнести новое знание с этим человеком», – позже размышляла она. Увидев его, мама вспомнила о своей страшной операции.

«Представь, что тебе нужна операция на мозге, – сказала она мне. – У доктора вчера хорошо прошел вечер? Могла бы ты отдать свою жизнь в руки кого-то, кого даже не знаешь?»

Миллионы людей вынуждены делать этот решительный шаг каждый день. Мы должны стремиться к гуманному медицинскому обслуживанию, которое оценили бы «Американский гигант» из Музея Мюттера, Мэри Линч и моя мама.

Проект «Антроподермическая книга», март 2020-го

– самым дорогим достоянием: Helen Carter Leidy, letter to Dr. Packard, January 2, 1933. Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia.

– поразительные 120 акров ухоженной зелени: The Huntington, “The Huntington Botanical Gardens,” accessed November 18, 2019, https://www.huntington.org/gardens.

– одиннадцать миллионов предметов: The Huntington, “Library Collections,” accessed November 18, 2019, https://www.huntington.org/library-collections.

– около пятидесяти предполагаемых антроподермических книг: The Anthropodermic Book Project, “The Anthropodermic Book Project,” accessed November 18, 2019, https://anthropodermicbooks.org.

– как полагают историки, был Томас Гибсон: The Huntington, catalog record for Anatomy Epitomized and Illustrated…, accessed November 18, 2019, http://catalog.huntington.org/record=b1767846.

– Первоначально опубликованная в 1682 году: Victor Cornelius Medvei, A History of Endocrinology (Lancaster, England: MTP Press Limited, 1982), 140.

– ранее она принадлежала доктору Блейку Уотсону: The Huntington, catalog record for Anatomy Epitomized and Illustrated…

– бывшему заведующему акушерским отделением: Blake H. Watson, “Specialist-General Practitioner Cooperation in an Obstetrical Department.” California Medicine 75, no. 4 (October 1951): 307.

– Эта библиотека: Robert J. Moes, preface to Thirty Books in the Library of the Los Angeles County Medical Association: A Compendium of Medical History (Los Angeles: Friends of the LACMA Library, 1984), 11–12.

– «Эту кожу Белого Человека»: The Huntington, catalog record for “Luke Swaatland Note on Skin, After 1779,” accessed November 18, 2019, http://catalog.huntington.org/record=b1796511.

– «Индейцы были удивительно добры»: Edward Merrifield, The Story of the Captivity and Rescue from the Indians of Luke Swetland: An Early Settler of the Wyoming Valley and a Soldier of the American Revolution (Scranton, PA: 1915), 51.

– «Сначала им показалось»: Merrifield, Luke Swetland, 11.

– приписывают Ною Уэбстеру: Florian Coulmas, Guardians of Language: Twenty Voices Through History (Oxford, U.K.: Oxford University Press, 2016), 120.

– все происходит следующим образом: Daniel P. Kirby et al., “Identification of Collagen-Based Materials in Cultural Heritage,” Analyst 138 (2013): 4850.

– Пластина для матрично-активированной лазерной десорбции/ионизации (МАЛДИ): Timothy P. Cleland and Elena R. Schroeter, “A Comparison of Common Mass Spectrometry Approaches for Paleoproteomics,” Journal of Proteome Research 17 (2018): 938–939.

– каждого семейства животных: Michael Buckley et al., “Species Identification by Analysis of Bone Collagen Using Matrix-Assisted Laser Desorption/Ionisation Time-of-Flight Mass Spectrometry,” Rapid Communications in Mass Spectrometry 23 (2009): 3852–3853.

– объяснил мне: Дэниэл Кирби, e-mail автору, 19 октября, 2019 г.

– Семейство парнокопытных жвачных полорогих (Bovidae): Mike Buckley et al., “Distinguishing Between Archaeological Sheep and Goat Bones Using a Single Collagen Peptide,” Journal of Archaeological Science 37 (2010): 13.

– других высших приматов: Samantha Brown et al., “Identification of a New Hominin Bone from Denisova Cave, Siberia Using Collagen Fingerprinting and Mitochondrial DNA Analysis,” Scientific Reports 6 (2016): 2.

– Коллаген… сохраняется… гораздо дольше: Sarah Fiddyment et al., “So You Want to Do Biocodicology? A Field Guide to the Biological Analysis of Parchment,” Heritage Science 7, no. 35 (2019): 3.

– разрушают большую часть тестируемой ДНК: Mim A. Bower et al., “The Potential for Extraction and Exploitation of DNA from Parchment: A Review of the Opportunities and Hurdles,” Journal of the Institute of Conservation 33, no. 1 (2010): 5–6.

– могут загрязнить образец: Joachim Burger et al., “Palaeogenetics and Cultural Heritage. Species Determination and STR-Genotyping from Ancient DNA in Art and Artefacts,” Thermochimica Acta 365 (2000): 143.

– Область извлечения и анализа исторических и древних образцов: M. D. Teasdale et al., “Paging Through History: Parchment as a Reservoir of Ancient DNA for Next Generation Sequencing,” Philosophical Transactions B 370 (2015): 2.

– новая область под названием биокодикология: Beasts2Craft, “Biocodicology: The Parchment Record and the Biology of the Book,” accessed November 18, 2019, https://sites.google.com/palaeome.org/ercb2c/get-involved/workshops/folger.

– практик животноводства: Niall J. O’Sullivan et al., “A Whole Mitochondria Analysis of the Tyrolean Iceman’s Leather Provides Insights into the Animal Sources of Copper Age Clothing,” Scientific Reports 6 (2016): 1–2.

– свидетельства чумы: Alfonsina D’Amato et al., “Of Mice and Men: Traces of Life in the Death Registries of the 1630 Plague in Milano,” Journal of Proteomics 180 (2018): 128.

– ДНК в пергаментных: Bower et al., “DNA from Parchment,” 5–6.

– строгую политику в отношении инвазивного взятия проб: Fiddyment et al., “So You Want to Do Biocodicology?”

– новейших неинвазивных методов: Sarah Fiddyment et al., “Animal Origin of 13th-Century Uterine Vellum Revealed Using Noninvasive Peptide Fingerprinting,” PNAS 112 (2015): 15067–15068.

– наименее инвазивными: Anita Quye and Matija Strlič, “Icon Heritage Science Group Ethical Sampling Guidance,” The Institute of Conservation (ICON), January 2019, accessed November 18, 2019, https://icon.org.uk/system/files/documents/iconhsgethicalsamplingguidance-jan2019.pdf.

– передовой и многообещающий анализ ДНК: Fiddyment et al., “So You Want to Do Biocodicology?”

– биологический пол: Matthew Teasdale et al., “The York Gospels: A 1000-Year Biological Palimpsest,” Royal Society Open Science 4 (2017): 8.

– «Иллюстрированный компендиум по анатомии» (Anatomy Epitomized and Illustrated)… был переплетен в кожу человека: The Huntington, catalog record for Anatomy Epitomized and Illustrated…

– Записка Светланда была написана на воловьей шкуре: The Huntington, catalog record for “Luke Swaatland.”

– истинно американским жанром: Gordon M. Sayre, “Slave Narrative and Captivity Narrative: American Genres,” in A Companion to American Literature and Culture, ed. Paul Lauter (Malden: Wiley-Blackwell, 2010), 188.

– Чуть больше половины объектов, которые мы проверили, сделаны из настоящей человеческой кожи: The Anthropodermic Book Project, “The Anthropodermic Book Project,” accessed November 18, 2019, https://anthropodermicbooks.org.

– «Я посвящаю эту книгу»: “Je vous dédie ce livre, / à vous / qui avez été l’âme de la maison, / qui m’appelez dans la maison de dieu, / qui êtes partie avant moi / pour me faire aimer le chemin de la mort, / vous dont le souvenir est doux / comme le parfum des rives regrettées, / vous qui avez mis des enfants dans la maison, / vous qui ne reviendrez pas / mais qui avez toujours votre place au foyer, / vous qui avez été / la muse, la femme et la mère, / avec les trois beautés / la grâce, l’amour et la vertu; / à vous / que j’ai aimée, que j’aime et que j’aimerai.” Translation by the author. Arsène Houssaye, Des destinées de l’ame (Paris: Calmann Lévy, 188-),Harvard Library, http://id.lib.harvard.edu/aleph/005786452/catalog/.

– «Если вы посмотрите»: “En le regardant attentivement on distingue facilement les pores de la peau. Un livre sur l’Ame humaine méritait bien qu’on lui donnait un vêtement humain. .” Translation by the author. Houssaye, Destinées de l’ame.

– Ношение перчаток: The National Trust, “Why Wearing Gloves Puts Books at Risk,” accessed November 19, 2019, https://www.nationaltrust.org.uk/features/why-wearing-gloves-puts-books-at-risk.

– мощные микроскопы: Jacob Gordon, “In the Flesh? Anthropodermic Bibliopegy Verification and Its Implications,” RBM: A Journal of Rare Books, Manuscripts, and Cultural Heritage 17, no. 2 (2016): 121.

– паттерны фолликулов могут быть ненадежными: Fiddyment et al., “So You Want to Do Biocodicology?”

– «Судьбы души» действительно были переплетены: Heather Cole, “The Science of Anthropodermic Binding,” Houghton Library Blog, June 4, 2014, http://blogs.law.harvard.edu/houghton/2014/06/04/caveat-lecter/.

– «Анализы, проведенные здесь»: Джек Экерт, электронное письмо автору, апрель 2015 года.

– «Метаморфозы» Овидия: Джек Экерт, интервью с автором, 9 апреля 2015 года.

– книги стали выпускаться механическим способом: David H. Tucker et al., “History of Publishing,” in Encylopædia Britannica, updated March 8, 2018, https://www.britannica.com/topic/publishing/.

– Коллекционеры старых редких книг XIX века особенно часто переплетали книги: David Pearson, Provenance Research in Book History: A Handbook (New Castle, DE: Oak Knoll Press, 2019), 172.

– «Последнее потрясение»: Джек Экерт, интервью с автором, 9 апреля 2015 года.

– «Эта книга должна быть похоронена»: Comments on Heather Cole, “The Science of Anthropodermic Binding,” Houghton Library Blog, June.

– «Предупреждение лектору»: Этот пост затем был переименован и теперь носит менее провокационное и более информационное название: «Наука антроподермических переплетов».

– «Хорошие новости»: Cole, “Science of Anthropodermic Binding.”

– «шокирует своей грубостью»: Paul Needham, “A Binding of Human Skin in the Houghton Library: A Recommendation,” June 25, 2014, accessed March 7, 2015, http://www.princeton.edu/~needham/Bouland.pdf.

– «Хотя сохранение»: Needham, “A Binding of Human Skin.”

– «Читатель»: Needham, “A Binding of Human Skin.”

– «Я не хочу»: Дэниэл Кирби, интервью с автором, 9 апреля, 2015 г.

– оттачивали свою технику: Дэниэл Кирби, интервью с автором, 9 апреля 2015 года.

– каяк юпиков: Kirby et al., “Identification of Collagen-Based Materials,” 4856–4857.

– Алан Пуглиа: Дэниэл Кирби, интервью с автором, 9 апреля 2015 года.

– «Я уже научил»: Дэниэл Кирби, интервью с автором, 9 апреля 2015 года.

– собственную базу данных: Особая благодарность Ребекке Майкельсон за помощь в определении подходящей системы и заполнении нашей базы данных.

– «эволюционному консенсусу»: Joseph L. Graves, “Race [does not equal] DNA: If Race Is a Social Construct, What’s Up with DNA Ancestry Testing?” accessed November 5, 2019, http://www.tolerance.org/sites/default/files/geeral/Race%20does%20not%20equal%20DNA%20-%20TT50.pdf.

– «Политическая библиотека» (Bibliotheca politica): Jacob Gordon and Richard Hark, “Rumored Example of Anthropodermic Bibliopegy at Juniata College,” The Anthropodermic Book Project (blog), November 17, 2015, https://anthropodermicbooks.org/2015/11/17/rumored-example-of-anthropodermic-bibliopegy-at-juniata-college/.

– Проект Марка Твена: The Mark Twain Project, “Mark Twain Papers & Project: A Brief History,” accessed August 13, 2018, http://www.marktwainproject.org/about_projethistory.shtml.

– крупнейшей коллекции папирусов: The Bancroft Library, “About the Tebtunis Collection,” accessed August 13, 2018, http://www.lib.berkeley.edu/libraries/bancroft-library/tebtunis-papyri/about-tebtunis-collection/.

– Внутри книги: L’office de l’église en François (Paris: Chez Pierre Le Petit, 1671), UC Berkeley Library, http://oskicat.berkeley.edu/record=b10357222~S6.

– о республиканских генералах: Gaston Variot, “Remarques sur l’autopsie et la conformation organique du supplicié Pranzini et sur le tannage de la peau humaine,” Bulletins et mémoires de la société d’anthropologie de Paris, Seventh Series, 10 (1929): 45–46.

– Аббат Монгайяр: Henri Clouzeau, “Les tanneries de peaux humaines aux châteaux de Meudon durant la période révolutionnaire: pour ou contre?” Bulletin de l’association «Les Amis de Meudon» 260 (2015): 19.

– дубления человеческой кожи: “On tannait, à Meudon, la peau humaine, et il est sorti de cet affreux atelier des peaux parfaitement préparées; le duc d’Orléans, Égalité, avait un pantalon de peau humaine. Les bons et beaux cadavres de suppliciés étaient écorchés, et leur peau tannée avec un soin particulier. La peau des hommes avait une consistance et un degré de bonté supérieurs à la peau des chamois; celles des femmes présentait moins de solidité, à raison de la mollesse du tissu.” L’Abbé de Montgaillard, Histoire de France, depuis la fin du règne de Louis XVI jusqu’à l’année 1825, tome quatrième (Paris: Moutardier, 1827), 290, https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k30607368.

– следует читать с величайшей осторожностью: Hugh Chisholm, ed., “Montgaillard, Jean Gabriel Maurice Roques, Comte de,” Encyclopædia Britannica, 11th ed. 18 (New York: Cambridge University Press: 1911): 782.

– Некоторые независимые газеты: Clouzeau, “Les tanneries,” 23–24.

– «Несколько историй»: Lawrence S. Thompson, “Tanned Human Skin,” Bulletin of the Medical Library Association 34, no. 2 (1946): 94.

– Комитет общественного здравоохранения: Clouzeau, “Les tanneries,” 20–22.

– наиболее авторитетные хроникеры: Lawrence S. Thompson, Bibliologica Comica: Or Humorous Aspects of the Caparisoning and Conservation of Books (Hamden, CT: Archon Books, 1968), 129–130; Clouzeau, “Les tanneries,” 19.

– особняков эпохи Возрождения: Musée Carnavalet, “Museum Carnavalet,” accessed November 8, 2017, http://www.carnavalet.paris.fr/en/museum-carnavalet/hotel-carnavalet/.

– en peau humaine: Constitution de la République Française… (Dijon: Causse, 1793). Musée Carnavalet.

– Пьеру-Шарлю де Вильневу: Etienne Taillemite, “Villeneuve, Pierre-Charles De (1763–1806), Vice Admiral,” Dictionnaire Napoléon (Paris: Fayard, 1999), accessed November 9, 2017, https://www.napoleon.org/histoire-des-2-empires/biographies/villeneuve-pierre-charles-de-1763–1806-vice-amiral/.

– дипломат Луи Феликс Этьен: Sénat, “Turgot Louis-Félix-Étienne,” March 8, 2016, accessed November 4, 2017, https://www.senat.fr/senateur-2nd-empire/turgotlouisfelixetienne0252e2.html.

– Королевская библиотека пополнилась: Kristian Jensen, Revolution and the Antiquarian Book: Reshaping the Past, 1780–1815 (New York: Cambridge University Press, 2014), 12–13.

– рассматривались как модные предметы: David McKittrick, The Invention of Rare Books: Private Interest and Public Memory, 1600–1840 (Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 2018), 232–33.

– начала собирать инкунабулы: Jensen, Revolution and the Antiquarian Book, 5.

– хирург по имени Кантен: M. Doucin, Histoire des vingt premières années de la Société Académique de Nantes et de la Loire-Inférieure (Nantes: C. Mellinet, 1875), 27, https://books.google.com/books?id=HmA3AQAAMAAJ.

– «Осуждая прошлое»: “En dénonçant le passé, nous voulons l’oublier; nous désirons réformer le présent et assurer un meilleur ordre pour l’avenir. Nous voulons, en un mot, que l’on ne confie plus le droit terrible de vie et de mort qu’à celui qui aura mérité la confiance publique en se livrant aux deux parties à la fois.” Translation by the author. M. Cantin, Projet de réforme adressé à l’Assemblée Nationale (Paris: De l’impr. De Vezard, 1790), 6, https://hdl.handle.net/2027/ucm.5327673641.

– «Я признаю»: “J’admettrai néanmoins que nos anciens corps politiques étoient contraire à la liberté; mais ce vice tenoit à leur puissance et à leur organisation.” Translation by the author. Cantin, Projet de réforme, 13–14.

– «Если под предлогом»: “Si, sous prétexte d’une liberté indéfinie, on permettoit à tous ceux qui se croiroient médecins d’en faire les fonctions, ce seroit autoriser tous les pudens et tous lè les ignorans à n’être plus que des assassins impunis. . il vaudroit bien mieux dès ce moment interdire l’exercice de la médecine. On éviteroit du moins ces massacres journaliers, qui croîtroient en raison du dépérissement de l’art, et de là considération de ceux qui l’exercent.” Translation by the author. Cantin, Projet de réforme, 15–16.

– внедрить некоторые рекомендации Кантена: Michel Foucault, The Birth of the Clinic: An Archaeology of Medical Perception (New York: Pantheon Books, 1973), 65.

– «Присутствие болезни»: Foucault, Birth of the Clinic, xi.

– «Но смотреть»: Foucault, Birth of the Clinic, 84.

– переплет был сделан из лошадиной кожи: L’office de l’église en François (Paris: Chez Pierre Le Petit, 1671). UC Berkeley Library, http://oskicat.berkeley.edu/record=b10357222~S6.

– 28-летнюю ирландскую вдову: Beth Lander, “The Skin She Lived In: AnthropodermicBooks in the Historical Medical Library,” Fugitive Leaves, October 1, 2015, http://histmed.collegeofphysicians.org/skin– she-lived-in/.

– «подорванных рабочими»: “Fearful Disaster in Philadelphia,” The New York Times, July 21, 1864, accessed August 24, 2018, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1864/07/21/78727646.pdf.

– молодой доктор: John Stockton Hough, “Two Cases of Trichiniasis Observed at the Philadelphia Hospital, Blockley,” The American Journal of the Medical Sciences (1827–1924) 114 (1869): 565.

– «Подсчитав количество»: Hough, “Two Cases,” 565.

– в ночном горшке: Lander, “Skin She Lived In.”

– разработал зеркало: John Stockton Hough, “Description of a New Self-sustaining Vaginal, Uterine, and Anal Speculum Combined, for Examinations and Operations,” The American Journal of the Medical Sciences (1827–1924) 116 (1869): 409.

– Доктор Джон Стоктон Хью, как и многие джентльмены-врачи: Fred B. Rogers and Thomas A. Horrocks, “Dr. John Stockton Hough: Medical Bibliophile and Bibliographer,” Transactions of the College of Physicians of Philadelphia 11 (1989): 355–356.

– Мужчина часто ездил в Европу: Genevieve Miller. “The Fielding H. Garrison Lecture’: In Praise of Amateurs: Medical History in America Before Garrison,” Bulletin of the History of Medicine 47, no. 6 (1973): 589.

– «способствовать изучению»: Grolier Club, “A Brief History of the Grolier Club,” accessed November 19, 2019, https://www.grolierclub.org/Default.aspx?p=dynamicmodule&pageid=384895&ssid=322516&vnf=1.

– была в восторге от того: Rogers, “Dr. John Stockton Hough,” 358.

– в 1880 году он подсчитал: “Biographical Sketch of John Stockton Hough,” Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia.

– Его копия «О формировании плода» (De formato foetu): Rogers, “Dr. John Stockton Hough,” 359–360.

– Хью умер в возрасте 56 лет: Rogers, “Dr. John Stockton Hough,” 358.

– «Эта книга – самая большая»: John Pollack, interview with the author, September 29, 2015.

– Клуб Гролье: Grolier Club, Le traicté de Peyne. . (Paris: Librarie Rouquette, 1867), Grolier Club, http://grolier.vtls.com:3272/lib/item?id=chamo:19318&theme=grolier/.

– красная гниль – необратимое состояние: American Institute for Conservation of Art and Historic Works, “Red Rot,” updated August 20, 2014, http://www.conservation-wiki.com/wiki/Redrot/.

– «Такое ощущение, что он»: John Pollack, interview with the author, September 29, 2015.

– «Национальная библиотека»: Bibliothèque Impériale, Catalog des sciences médicales (Paris: Librarie de Firmin Didot Frères, Fils, Etc., 1861). Penn Libraries.

– «использовалась кожа вокруг запястья человека»: Charles Drelincourt, De conceptione adversaria (London: Cornelium Boutestein, 1686). Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia.

– «Т МакК»: Hough, “Two Cases,” 565.

– в больнице общего профиля в Филадельфии: Philadelphia General Hospital, Register of Males 1862–1868. Philadelphia City Archives.

– Филадельфия Лейди: Leonard Warren, Joseph Leidy: The Last Man Who Knew Everything (New Haven: Yale University Press, 1998), 18–19.

– ковырял вилкой ветчину на завтрак: Henry Fairfield Osborn, Biographical Memoir of Joseph Leidy 1823–1891 (Washington, D.C.: National Academy of Sciences, 1913), 343.

– В 1840-х годах такое оборудование: Warren, Joseph Leidy, 28–29.

– Он был застенчивым мальчиком: Joseph Leidy Jr., unpublished memoir, Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia, 8.

– страстью Лейди была: Warren, Joseph Leidy, 24–25.

– он начал: Warren, Joseph Leidy, 125.

– «Профессия»: Warren, Joseph Leidy, 117.

– «Для врача общей практики»: William Osler, “Books and Men,” in Aequanimitas, with Other Addresses to Medical Students, Nurses, and Practitioners of Medicine, 2^nd ed. (Philadelphia: P. Blakiston’s Son & Co., 1925), 221, http://www.medicalarchives.jhmi.edu/osler/booksandmen.htm.

– «Нам нужно больше»: Osler, “Books and Men,” 223.

– «Лишенного амбиций» человека: Osborn, Biographical Memoir, 348–349.

– «Нежная, отзывчивая»: Leidy Jr., неопубликованные мемуары, 19.

– «Все не так просто»: Warren, Joseph Leidy, xi – xii.

– «Против»: Leidy Jr., неопубликованные мемуары, 9.

– «По легенде»: Warren, Joseph Leidy, 46.

– проявил себя как лидер: Osborn, Biographical Memoir, 361.

– убийства, раскрытые благодаря применению судебно-медицинских методов: Warren, Joseph Leidy, 72.

– В 1850-х: Warren, Joseph Leidy, 112.

– врач лечил его: Warren, Joseph Leidy, 113.

– Лейди решительно отстаивал: Warren, Joseph Leidy, 118–119.

– Поскольку он хотел: Warren, Joseph Leidy, 129.

– Работа в медицинской школе: Warren, Joseph Leidy, 136.

– «Если бы»: Leidy Jr., неопубликованные мемуары, 5–6.

– военном госпитале Саттерли: Osborn, Biographical Memoir, 350.

– кусок кожи мертвого солдата: Joseph Leidy, An Elementary Treatise on Human Anatomy (Philadelphia: J. B. Lippincott & Co., 1861), Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia.

– Жена его племянника: Helen Carter Leidy, letter to Dr. Packard, January 2, 1933, Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia.

– был частью всемирной сети: Warren, Joseph Leidy, 82.

– безвоздушной подземной среде: Anna N. Dhody, “The Curious Case of Mrs. Ellenbogen: Saponification and Deceit in 19th-Century Philadelphia,” Expedition Magazine 58, no. 2 (2016), 45, http://www.penn.museum/sites/expedition/?p=23873/.

– «важничал»: Dhody, “Case of Mrs. Ellenbogen,” 46–48.

– Лейди выставил музею счет: Ella N. Wade, “A Curator’s Story of the Mütter Museum and College Collections,” Transactions of the College of Physicians of Philadelphia 42 (1974): 147.

– В Музее Мюттера анатом сказал: “No Lye: Docs Probe ‘Soap Lady,’ ”Wired, September 28, 2001, https://www.wired.com/2001/09/no-lye-docs-probe-soap-lady/.

– «У нас были»: Allison Meier, “The Race to Rescue the Remains of an 18th-CenturyCemetery,” Hyperallergic, April 20, 2017, https://hyperallergic.com/373393/the-arch-street-bones-project/.

– немногие переплетчики: Paul Kersten, “Bucheinbände in Menschenleder,” in Die Heftlade: Zeitschrift für die Förderer des Jakob Krausse-Bundes, ed. Ernst Collin (Berlin: Euphorion Verlag, 1922–1924), 53–54.

– редко записывались: Annick Vuissoz et al., “The Survival of PCR-Amplifiable DNA in Cow Leather,” Journal of Archaeological Science 34 (2007): 825.

– почти никто: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля, 2018 г.

– называется «Пергамена», в честь древнегреческого города Пергама: N. Poulakakis et al., “Ancient DNA and the Genetic Signature of Ancient Greek Manuscripts,” Journal of Archaeological Science 34 (2007): 675.

– называвшаяся Richard E. Meyer & Sons: Pergamena, “About Us,” accessed November 20, 2019, https://www.pergamena.net/about-us/.

– они в основном поставляли: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– с экологическими нормами: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– «У вас есть книга в пергаментном переплете»: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– «Хотя использование»: Fiddyment et al., “Animal Origin of 13th-Century Uterine Vellum”: 15070.

– «дубил в pot de chambre»: Robert Couper, Speculations on the Mode and Appearances of Impregnation in the Human Female (Edinburgh: C. Elliot, 1789). Historical Medical Library of the College of Physicians of Philadelphia.

– покрыт солью: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– добавил известь: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– лант: “lant, n.1,” in OED Online (Oxford University Press, 2019), accessed November 3, 2019, https://www.oed.com/view/Entry/105653.

– занять до недели: Лжесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– человеческие фолликулы глубже: Carolyn Marvin, “The Body of the Text: Literary’s Corporeal Constant,” The Quarterly Journal of Speech 80, no. 2 (1994): 134.

– использовать скобель: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– мягчение: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– дублены в сумахе: I. Sever. Pinaei, De integritatis & corruptionis virginum notis (Amsterdam: J. Ravestein: 1663). Wellcome Library, http://catalogue.wellcomelibrary.org/record=b1283248~S12.

– «Очень приятный запах»: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– Библиотекарь из Колледжа врачей Филадельфии Бет Ландер предположила: Lander, “Skin She Lived In.”

– коренных народов Аляски: Smithsonian’s National Museum of Natural History, “Material Traditions – Sewing Salmon,” YouTube video, 6:21, July 17, 2013, https://www.youtube.com/watch?v=u38rPWITkjc.

– «Рыбий жир»: Джесси Мейер, интервью с автором, 25 августа 2018 г.

– «Я не думаю»: Джесси Мейер, интервью с автором, 25 августа 2018 г.

– «кажется большим»: Джесси Мейер, интервью с автором, 20 июля 2018 г.

– «Тише, тише, повитуха»: Bridgette Sheridan, “Childbirth, Midwifery, and Science: The Life and Work of the French Royal Midwife Louise Bourgeois (1563–1636),” Ph.D. diss., Boston College, 2002, 119–120.

– «Кроме того»: P. M. Dunn, “Louise Bourgeois (1563–1636): Royal Midwife of France,” Archives of Disease in Childhood, Fetal & Neonatal Edition 85 (2004): F186.

– Жена ассистента легендарного хирурга Амбруаза Паре: Jennifer S. Uglow et al., eds., “Bourgeois, Louyse,” in The Palgrave Macmillan Dictionary of Women’s Biography, 4th ed. (New York: Palgrave Macmillan, 2005).

– «Если [акушерка]»: Dunn, “Louise Bourgeois,” F186.

– В верхней части титульного листа: Louise Bourgeois, Observations diverses sur la stérilité, perte de fruict, foecondité… (Paris: Chez A. Saugrain, 1609), http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b 8401326n/.

– В издании 1621 года: Jacques Guillemeau and Charles Guillemeau, De la grossesse et accouchement des femmes. . (Paris: A. Pacard, 1621), http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k5701564n/.

– «признали бы в ней»: “Les sages femmes pourront aussi jouir de pareil benefice, & sans s’amuser à la vanité de leur art, y recognoistre à bon escient plusieurs defauts en ce qui concerne la dexterité des accouchemens, & la guarison des accouchées.” Translation by the author. Guillemeau and Guillemeau, De la grossesse (unnumbered page).

– Как утверждает историк Бриджит Шеридан: Sheridan, “Childbirth,” 70.

– После убийства короля Генриха IV: Paul Lagasse, “Louis XIII, king of France,” in The Columbia Encyclopedia, 8th ed. (New York: Columbia University Press, 2018).

– Мария Медичи приказала провести вскрытие: Louise Bourgeois, “Fidelle relation del’accouchement, maladie & ouverture du corps de feu madame,” (1627).

– В те дни данные о вскрытиях: Louise Bourgeois Boursier, Recit veritable de la naissance de messeigneurs et dames les enfans de France, ed. François Rouget and Colette H. Winn (Paris: Librarie Droz, 2000), 104n24, https://books.google.com/books?id=4qRWDdYNe8YC.

– скорее всего, острый перитонит: Boursier, Recit veritable, 104n22.

– «Основываясь на вашем отчете»: “Par vostre rapport vous faictes affez cognoistre, que vous n’entendez rien du tout en la cognoiffance de l’arrierefaix et de la matrice d’vne femme, tant auant, qu’apres fon accouchement; non plus que vostre Maistre Galien, lequel pour n’auoir jamais esté marié, et auoir peu affisté en leur accouchement, s’estant meflé d’enseigner vne fage-femme par vn liure, qu’il a faict exprés, il a faict parestre, qu’il n’a iamais cognu la matrice d’vne femme enceinte, ny mefmes fon arriere-faix.” Translation by the author. Bourgeois, “Fidelle relation,” 7.

– «Знать секреты»: “Mais pour fçavoir les fecrets des maladies des femmes, il faut auoir frequenté les fages-femmes, et auoir assisté à plufieurs accouchemens, comme auoit fait vostre grand Maistre et legiflateur Hippocrate, qui au fait des maladies des femmes, confultoit les fages-femmes, s’en rapportoit à leur iugement.” Translation by the author. Bourgeois, “Fidelle relation,” 17.

– историки приписывают его Шарлю Гийому: Sheridan, “Childbirth,” 143 47.

– «Вам лучше было бы»: “You should rather have spent the rest of your life without speaking, than to claim as you do… that this great Princess was not as well taken care of as she should have been… Consider these things, M. [Bourgeois] Bourcier [sic] and contain yourself within the limits of your duty – no longer involve yourself in correcting Physicians.” 143–144.

– preservatif infaillible: Louise Bourgeois Boursier, Recueil des secrets de Louyse Bourgeois, dite Boursier… (Paris: M. Mondière: 1635), 4–6, accessed October 10, 2018, via Proquest Early European Books database.

– называли себя vielles: Alison Klairmont Lingo, “Empirics and Charlatans in Early Modern France: The Genesis of the Classification of the ‘Other’ in Medical Practice,” Journal of Social History 19 (1986): 596.

– Андре дю Брейль: Lingo, “Empirics,” 591.

– Практикующие врачи женского пола воспринимаются: Christina Klöckner Cronauer and Marianne Schmid Mast, “Hostile Sexist Male Patients and Female Doctors: A Challenging Encounter,” Patient 7 (2014): 38.

– Из почти шести тысяч женщин-врачей, опрошенных: Elizabeth Fernandez, “Physician Moms Are Often Subject to Workplace Discrimination,” UCSF News Center, May 8, 2017, accessed October 19, 2018, https://www.ucsf.edu/news/2017/05/406921/physician-moms-are-often-subject-workplace-discrimination/.

– Со вкусом подобранные персидские ковры: Development Communications, “Scheide Donates Rare Books Library to Princeton; Collection Is Largest Gift in University’s History,” Princeton University, February 16, 2015, accessed December 11, 2017, https://www.princeton.edu/news/2015/02/16/scheide-donates-rare-books-library-princeton-collection-largest-gift-universitys.

– стеклянные витрины: Department of Rare Books and Special Collections, “Scheide Library,” Princeton University Library, accessed December 11, 2017, https://rbsc.princeton.edu/divisions/scheide-library.

– «Мне не нравится»: Пол Нидем, интервью с автором, 28 сентября 2015 г.

– «Конечно, он выбрал»: Пол Нидем, интервью с автором, 28 сентября 2015 г.

– «Довольно часто»: Пол Нидем, интервью с автором, 28 сентября 2015 г.

– Европейские поставщики тряпичной бумаги: Nicholson Baker, Double Fold: Libraries and the Assault on Paper (New York: Vintage Books, 2001), 61–64.

– «Я согласен, что библиотекари»: Пол Нидем, интервью с автором, 28 сентября 2015 г.

– После моего визита: Rosaline Crone, “Jack the Ripper, a Women’s History Museum and London’s Fascination with All Things Gory,” The Conversation, July 31, 2015 https://theconversation.com/jack-the-ripper-a-womens-history-museum-and-londons-fascination-with-all-things-gory-45456/.

– Один из скелетов Подземелья: “London Dungeon Skeleton Found to Be Real,” BBC News, December 5, 2011, http://www.bbc.com/news/uk-england-london-1603750/.

– «Исторические артефакты»: Элма Бреннер, интервью с автором, 22 июля 2015 г.

– Аттокс родился в рабстве: Crispus Attucks Museum, “Biography of Crispus Attucks,” September 12, 2012, accessed October 6, 2018, http://www.crispusattucksmuseum.org/biography/.

– Гриспас Аттокс и еще четверо мужчин: Crispus Attucks Museum, “Where is Crispus Attucks buried?” February 17, 2013, accessed October 6, 2018, http://www.crispusattucksmuseum.org/where-is-crispus-attucks-buried/.

– «Обложка этой книги»: Wellcome Collection, “A Notebook Allegedly Covered in Human Skin…,” accessed November 1, 2018, https://wellcomecollection.org/works/yj2tzxt6/.

– мужчина заработал огромное состояние: Science Museum, “Henry Wellcome (1853–1936),” Brought to Life: Exploring the History of Medicine, accessed October 6, 2018, http://broughttolife.sciencemuseum.org.uk/broughttolife/people/henrywellcome/.

– придумал слово «таблетка»: Frances Larson, “The Things About Henry Wellcome,” Journal of Material Culture 15, no. 1 (March 22, 2010): 86–87.

– самую большую частную музейную коллекцию в мире: Larson, “Things About Henry,” 83.

– был бдителен в отношении подделок: Larson, “Things About Henry,” 98.

– купил книгу за три фунта: Wellcome Library acquisitions book, 1930–1947, Accessed October 19, 2018, https://wellcomelibrary.org/item/b28477637#?c=0&m=0&s=0&cv=284&z=-0.4139%2C-0.0625%2C1.6335%2C1.1101.

– на сегодняшний день 170 долларов: Я использовала конвертер валют (http://www.nationalarchives.gov.uk/currency-converter/#currency-result). 3 фунта 1930 году по покупательной способности эквивалентны 137,36 фунта в 2017 году. Затем я использовала среднегодовой обменный курс IRS для Великобритании в 2017 году (0,808) и следовала их инструкциям, чтобы разделить сумму иностранной валюты на применимый среднегодовой обменный курс для конвертации из иностранной валюты в доллары США, в результате чего получилось 170 долларов. См. https://www.irs.gov/individuals/international-taxpayers/yearly-average-currency-exchange-rates. Самый последний год, доступный при использовании этого инструмента, – 2017-й.

– волосяного фолликула: Christopher Calnan (The National Trust for Places of Historic Interest or Natural Beauty) letter to Tony Bish (Wellcome Trust), August 12, 2002, copy provided by Wellcome Library. The “(?)” included in the quote is original to the letter.

– мотивы того, кто подделывал предметы: Noah Charney, The Art of Forgery: The Minds, Motives and Methods of Master Forgers (New York: Phaidon Press, 2015), 14.

– мошенники: Charney, Art of Forgery, 17–18.

– оставляет ложную информацию: Charney, Art of Forgery, 177.

– Джованни Пико делла Мирандоллы: M. V. Dougherty, “Giovanni Pico Della Mirandola,” in Encyclopedia of Medieval Philosophy: Philosophy Between 500 and 1500, ed. Henrik Lagerlund (Dordrecht: Springer, 2011).

– «Так, этот парень»: Лиз Дьюб и Джордж Рагг, интервью с автором, 12 октября 2015 г.

– Книжные черви: Andrijana Sajic, “A Book’s Best Frenemy,” In Circulation, February 24, 2016, https://www.metmuseum.org/blogs/in-circulation/2016/book-lovers/.

– Какой-то грызун: Лиз Дьюб и Джордж Рагг, интервью с автором, 12 октября 2015 г.

– «Этот старый том»: Giovanni Pico della Mirandola, Opera Joannis Pici Mirandule… (Argentinus: Ioannes Prüs Ciuis Argentinus, 1503), University of Notre Dame Hesburgh Libraries, https://onesearch.library.nd.edu/pemalink/f/tgve9/ndualeph000943748.

– «Не пугайтесь»: John Nagy, “The Truth Uncovered,” Notre Dame Magazine, accessed August 28, 2018, https://magazine.nd.edu/news/65313/.

– он был целью, на которую охотился его тесть: “Religion Costs Lives Texan Kills Wife and Self as Result of Quarrel,” Oregonian, March 8, 1916, 2.

– «Люди начали»: “Quake Fails to Materialize,” Dallas Morning News, April 21, 1908, 12.

– «Вполне возможно»: Лиз Дьюб и Джордж Рагг, интервью с автором, 12 октября 2015 г.

– Моя команда проверила том: Nagy, “The Truth Uncovered.”

– «Обложка была сделана»: Dale Carnegie, Lincoln the Unknown (New York and London: The Century Co., 1932). Temple University Libraries.

– «Сочинения, опубликованные»: Henry Louis Gates Jr., The Trials of Phillis Wheatley: America’s First Black Poet and Her Encounters with the Founding Fathers (New York: Basic Civitas, 2003), 42–43.

– «Собственно»: Gates, Trials of Phillis, 27.

– американские издатели: Gates, Trials of Phillis, 31.

– подарил ей: Harvard Library, “Paradise Lost, a Poem,” accessed No– vember 2, 2018, http://id.lib.harvard.edu/alma/990029682250203941/catalog/.

– «Человек»: Gates, Trials of Phillis, 38.

– Книга Филлис Уитли: Gates, Trials of Phillis, 34.

– она размещала объявления в бостонских изданиях: Gates, Trials of Phillis, 66–68.

– после ее смерти муж продал: Harvard Library, Paradise Lost.

– стили Уитли – единственное известное издание: “Preservation Lab-Examination and Treatment Report,” The Preservation Lab: A Collaboration of the Public Library of Cincinnati & Hamilton County and the University of Cincinnati Libraries, November 3, 2015, accessed August 29, 2018, https://drc.libraries.uc.edu/bitstream/handle/2374.UC/749881/i29412262_1052_PLCH_TrtRpt_Wheatley.pdf?sequence=7/.

– чей дом – Метучен: Gary A. Donaldson, “The Career of Charles F. Heartman and the Tradition of Collecting Americana,” The Papers of the Bibliographical Society of America 84, no. 4 (1990): 384, http://www.jstor.org/stable/24303060/.

– «маленький фюрер»: Donaldson, “Career of Charles F. Heartman”: 382.

– участок в 400 акров: Donaldson, “Career of Charles F. Heartman”: 389.

– ничего не получилось: Peggy Price, “The Book Farm: Charles F. Heartman’s Utopia for Intellectuals,” Fine Books Magazine, April 2010, accessed September 2, 2018, https://www.finebooksmagazine.com/issue/201004/heartman-1.phtml,2.

– Хартман обнаружил: Donaldson, “Career of Charles F. Heartman,” 388–390.

– Мужчина также создавал и продавал: Donaldson, “Career of Charles F. Heartman,” 393.

– создал библиографию: Arthur A. Schomburg, A Bibliographical Checklist of American Negro Poetry (New York: C. F. Heartman, 1916).

– «человеком с большим сердцем»: Arthur A. Schomburg, “A Bibliophile,” The Crisis 11 no. 1 (November 1915): 14, https://www.marxists.org/history/usa/workers/civil-rights/crisis/1100-crisis-v11n01-w061.pdf.

– книг Уитли «с использованием предоставленной кожи»: Zaehnsdorf invoice, M94 Charles F. Heartman Papers, M94, Box 5, Folder 7, Historical Manuscripts, Special Collections, the University of Southern Mississippi Libraries.

– «Для меня»: Майкл Джозеф, Ратгерский университет, личная переписка с Ричардом Харком, 15 ноября 2015 года. Цитируется с разрешения Майкла Джозефа.

– эквивалентно сегодняшним 300 долларам: Я рассчитала эту сумму, используя National Archives Currency Converter, за 1935 год (ближайшая доступная дата) эта сумма равняется 234,95 фунта стерлингов в 2017 году. Затем я использовала среднегодовой обменный курс IRS для Великобритании в 2017 году (0,808) и следовала их инструкциям, чтобы разделить сумму иностранной валюты на применимый среднегодовой обменный курс для конвертации из иностранной валюты в доллары США, в результате чего получилось 290,78 доллара. См. https://www.irs.gov/individuals/international-taxpayers/yearly-average-currency-exchange-rates.

– «Литературная работа»: Charles F. Heartman, Phillis Wheatley (Phillis Peters); A Critical Attempt and a Bibliography of Her Writings (New York, 1915), 27, https://archive.org/details/philliswheatleyp00hear/.

– практика захвата трофеев: Simon Harrison, “Skull Trophies of the Pacific War: Transgressive Objects of Remembrance,” Journal of the Royal Anthropological Institute 12, no. 4 (2006): 818–820.

– ночных докторов: Harriet A. Washington, Medical Apartheid: The Dark History of Medical Experimentation on Black Americans from Colonial Times to the Present (New York: Anchor Books, 2006), 119.

– Врачи открыто размещали объявления: Daina Ramey Berry, The Price for Their Pound of Flesh: The Value of the Enslaved, from Womb to Grave, in the Building of a Nation (Boston: Beacon Press, 2017), 167.

– «медицинского ничтожества»: Washington, Medical Apar– theid, 46.

– к вышеупомянутым памятным сувенирам линчевания часто относились и снимки: Washington, Medical Apartheid, 136.

– фотографий студентов-медиков: Для более детальной информации см. замечательную работу John Harley Warner and James M. Edmonson, Dissection: Photographs of a Rite of Passage in American Medicine, 1880–1930 (New York: Blast Books, 2009).

– «К счастью, факты»: Washington, Medical Apartheid, 10.

– Исследование сифилиса Таскиги: Centers for Disease Control and Prevention, “The Tuskegee Timeline,” updated December 22, 2015, https://www.cdc.gov/tuskegee/timeline.htm/.

– Черное тело: Washington, Medical Apartheid, 138–139.

– Предубеждения врачей по отношению к чернокожим пациентам: Kelly M. Hoffman et al., “Racial Bias in Pain Assessment and Treatment Recommendations, and False Beliefs About Biological Differences Between Blacks and Whites,” PNAS 113, no. 16 (2016): 4296.

– «Это длинная история»: Джиллиан Таллис, письмо автору, 27 октября 2018 г.

– Альберт Монро Уилсон: Penn University Archives and Records Center, “Albert Monroe Wilson 1841–1904,” accessed February 11, 2020, https://archives.upenn.edu/exhibits/penn-people/biography/albert-monroe-wilson.

– тихо помогать торговать трупами: Berry, Pound of Flesh, 190–191.

– Красный амбар ее соседа: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– недавно произвела на свет другого, от Кордера: The Trial of William Corder, at the Assizes, Bury St. Edmunds, Suffolk, August 7th and 8th, 1828, for The Murder of Maria Marten, in The Red Barn, at Polstead… (London: Knight & Lacey, 1828), 29.

– Кордер сказал Мартенам: Trial of William Corder, 34–35.

– «Если я попаду в тюрьму»: Trial of William Corder, 29.

– Кордер вышел из сарая один: Trial of William Corder, 34–35.

– «Нет, – ответил Кордер. – У Марии Мартен больше не будет детей»: Trial of William Corder, 30–31.

– была дочерью бедного ловца кротов: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– Кордер объяснил, что она страдала: Trial of William Corder, 34–35.

– «Думаю, я на твоем месте»: J. Curtis, The Murder of Maria Marten: Being an Authentic and Faithful History with a Full Development of the Most Extraordinary Circumstances Which Led to the Discovery of Her Body in the Red Barn… (New York: Pellegrini & Cudahy, 1948), 54.

– Томас Мартен схватил свою лопатку: Рон Мюррелл, интервью с автором, июль 2015 г.

– зеленый платок с шеи: Curtis, Murder of Maria Marten, 69–70.

– Ее гребень и серьги: Trial of William Corder, 11–12.

– Местный хирург сделал записи: Curtis, Murder of Maria Marten, 113.

– гниющая рука: Trial of William Corder, 19.

– «главы семьи»: Trial of William Corder, 7–9.

– Офицер трижды спросил Кордера: Trial of William Corder, 33.

– Съезжались репортеры: Curtis, Murder of Maria Marten, 65.

– Возле Красного амбара проповедник: Curtis, Murder of Maria Marten, 130.

– из почти пяти тысяч зевак: Trial of William Corder, 59.

– матери Уильяма Кордера: Curtis, Murder of Maria Marten, 79–80.

– Дождь лил: Trial of William Corder, 45.

– «Он идет!»: Curtis, Murder of Maria Marten, 99–101.

– Разбирательство периодически прерывалось: Curtis, Murder of Maria Marten, 136.

– суд закрылся: Curtis, Murder of Maria Marten, 143–45.

– одна дама из высшего общества сказала репортеру: Curtis, Murder of Maria Marten, 208.

– Осудив несправедливое обращение: Trial of William Corder, 49.

– Прокуроры назвали его объяснение смехотворным: Trial of William Corder, 55.

– Кордер опустил голову на грудь: Curtis, Murder of Maria Marten, 175.

– «Уильям Кордер»: Curtis, Murder of Maria Marten, 175–77.

– Привычное дерево для повешений: Curtis, Murder of Maria Marten, 186.

– Преступления приговоренных к повешению сильно различались: Ruth Richardson, Death, Dissection, and the Destitute (Chicago: University of Chicago Press, 2000), 52–53.

– Кордер написал признание: Curtis, Murder of Maria Marten, 197.

– около десяти тысяч пар глаз: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– Кордер едва успел оглядеть: Curtis, Murder of Maria Marten, 207.

– «Я получил то, что получил»: Curtis, Murder of Maria Marten, 210.

– Через час после смерти Кордера: Curtis, Murder of Maria Marten, 211.

– доктор Крид сделал: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– «Я буду»: Curtis, Murder of Maria Marten, 212.

– «я был очень доволен»: Curtis, Murder of Maria Marten, 214–15.

– охотников за реликвиями: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– убийца превращается: Jack Denham, “The Commodification of the Criminal Corpse: ‘Selective Memory’ in Posthumous Representations of Criminal,” Mortality 21, no. 3 (2016): 240.

– В Бристольском музее M Shed: Fay Curtis, “The John Horwood Book,” Bristol’s Free Museums and Historic Houses, April 17, 2014, https://www.bristolmuseums.org.uk/blog/archives/john-horwood-book/.

– В Девоне: Jemima Laing, “Book Bound in Human Skin Goes on Display in Devon,” BBC Devon, February 25, 2011, accessed March 30, 2018, http://www.bbc.com/news/uk-england-devon12539388/.

– психологический позыв: Denham, “Commodification of the Criminal Corpse,” 229–230.

– зданием XII века: Moyse’s Hall Museum, “About,” accessed March 30, 2018, https://www.moyseshall.org/about/.

– свисает нечто ужасное: Maryrose Cuskelly, Original Skin: Exploring the Marvels of the Human Hide (Berkeley, CA: Counterpoint, 2011), 157.

– Акт 1752 года: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 35–36.

– мумифицированных кошек и «ведьминых бутылок»: Brian Hoggard, “The Archaeology of Counter-Witchcraft and Popular Magic,” in Beyond the Witchtrials: Witchcraft and Magic in Enlightenment Europe, ed. Owen Davies and William De Blécourt (Manchester, U.K.: Manchester University Press: 2004), 167.

– «Люди по-прежнему приезжают»: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– «Они обычно брали скелет»: Рон Мюррелл, интервью с автором, 15 июля 2015 г.

– На протяжении веков человеческий череп: Stanley B. Burns and Elizabeth A. Burns, Stiffs, Skulls & Skeletons: Medical Photography and Symbolism (Arglen, PA: Schiffer Publishing, 2014), 25.

– «студенческий сон»: См. Warner and Edmonson, Dissection, 144–145.

– бой с помощью отрубленных конечностей: Lindsey Fitzharris, The Butchering Art: Joseph Lister’s Quest to Transform the Grisly World of Victorian Medicine (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2017), 40.

– Линда Нессуорси: Murdering Maria: The Life & Trial of William Corder the Red Barn Murderer (Great Yarmouth: Malinda Publishing, 2001).

– Музейные чиновники не хотели: Саймон Чаплин, интервью с автором, 22 июля 2015 г.

– «Почти»: “Killer Cremated After 180 Years,” BBC News, August 17, 2004, accessed March 30, 2018, http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk_news/england/suffolk/3573244.stm/.

– Ободренная своим успехом: Cuskelly, Original Skin, 172–73.

– «Музеи должны»: Саймон Чаплин, интервью с автором, 22 июля 2015 г.

– «Я вполне согласен»: Саймон Чаплин, интервью с автором, 22 июля 2015 г.

– 25-тысячной толпе шотландцев: John Baxter, “Unmaking a Murderer,” The Anatomy Lab (blog), Surgeons’ Hall Museums, January 27, 2017, accessed April 4, 2018, https://surgeonshallmuseums.wordpress.com/2017/01/27/unmaking-a-murderer/.

– «Повесить его!»: Surgeons’ Hall Museums, “Execution of William Burke,” https://museum.rcsed.ac.uk/the-collection/key-collections/key-object-page?objID=1227&page =2/.

– Дубильный переулок: Lisa Rosner, Anatomy Murders: Being the True and Spectacular History of Edinburgh’s Notorious Burke and Hare and the Man of Science Who Abetted Them in Their Most Heinous Crimes (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010), 22.

– Этот метод не мог быть определен как убийство: Rosner, Anatomy Murders, 55–56.

– «Мания удушения»: Druin Burch, Digging Up the Dead: Uncovering the Life and Times of an Extraordinary Surgeon (London: Vintage Books, 2008), 238.

– «Секционный зал»: West Port Murders; or An Authentic Account of the Atrocious Murders Committed by Burke and His Associates… (Edinburgh: Thomas Ireland, Jr., 1829), 253–254, https://archive.org/details/b20443304/.

– вероятно, студент: Tom Rowley, “Edinburgh University Student ‘Wrote Note with Serial Killer William Burke’s Blood’,” The Telegraph, May 4, 2015, accessed October 29, 2018, https://www.telegraph.co.uk/news/uknews/crime/11581641/Edinburgh-University-student-wrote-note-with-serial-killer-William-Burkes-blood.html.

– в Королевской коллегии хирургов Эдинбурга в Зале хирургов: Surgeons’ Hall Museums, “Pocketbook Made from Burke’s Skin,” accessed October 27, 2018, https://museum.rcsed.ac.uk/the-collection/key-collections/key-object-page/pocketbook-made-from-burkes-skin/.

– был закрыт: The Royal College of Surgeons of Edinburgh, “Surgeons’ Hall Museums Reopen After Major Transformation,” September 24, 2015, accessed October 27, 2018 https://www.rcsed.ac.uk/news-public-affairs/news/2015/september/surgeons-hall-museums-reopen-after-major-transformation/.

– обеспечивало его телами: Rosner, Anatomy Murders, 29.

– опирался на свою фамилию: Rosner, Anatomy Murders, 30.

– студентам требовался практический опыт вскрытия: Rosner, Anatomy Murders, 150.

– молодое поколение: Rosner, Anatomy Murders, 31.

– профессиональные грабители могил: MacGregor, History of Burke and Hare and of the Resurrectionist Times, (Glasgow: Thomas D. Morison, 1884), 28–29, https://archive.org/details/historyofburkeha1884macg.

– человек по имени Дональд: West Port Murders, 331.

– стодневной оплате: Rosner, Anatomy Murders, 69.

– мельник Джозеф: West Port Murders, 333.

– больше 400 студентов: Rosner, Anatomy Murders, 150.

– слепотой, вызванной оспой: Andrew S. Currie, “Robert Knox, Anatomist, Scientist, and Martyr,” Proceedings of the Royal Society of Medicine 26, no. 1 (1932): 39.

– с оборками, кружевами и бриллиантовыми кольцами: Rosner, Anatomy Murders, 158.

– «когда „субъект” находился в комнате»: Rosner, Anatomy Murders, 96.

– «Это было невероятно»: Rosner, Anatomy Murders, 80.

– трупы жертв были впоследствии уничтожены: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 133.

– сделали чучело доктора Нокса: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 138.

– его соседи: Rosner, Anatomy Murders, 249.

– «Эхо площади Хирургов»: The Echo of Surgeons Square, “Letter to the Lord Advocate, Disclosing the Accomplices, Secrets, and Other Facts Relative to the Late Murders” (Edinburgh, 1829), https://archive.org/details/b20443900/.

– Под руководством врача Комитет: Rosner, Anatomy Murders, 254–256.

– комитет по анатомии: House of Commons, “Report from the Select Committee on Anatomy” (London, 1828), https://archive.org/details/reportfromselect00grea/.

– В 1826 году двенадцать лондонских: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 54.

– Бентамист: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 168.

– Стенограммы заседаний специального комитета: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 107–108.

– «тела людей, найденных мертвыми»: House of Commons, “Report from the Select Committee,” 124.

– «чудовищным актом»: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 145.

– «я, в свою очередь, утверждаю»: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 100.

– «законопроект»: R. Gibson, “Anatomy Bill,” The Lancet 12, no. 301 (June 6, 1829): 319.

– «Эти вмешательства»: House of Commons, “Report from the Select Committee,” 127.

– он продолжал: Rosner, Anatomy Murders, 40–41.

– Затем, в ноябре 1831 года: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 193.

– он сделал тон: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 198.

– предлагаемых изменений: “The Anatomy Act, 1832; The Pharmacy Act, 1852; The Pharmacy Act, 1869; The Anatomy Act, 1871,” 905, https://archive.org/details/b21520483/.

– Если врач не соблюдал закон: “Anatomy Act, 1832,” 906.

– разграбление могил: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 208.

– чьей-то собственностью: “Anatomy Act, 1832,” 904.

– «у меня была… трудная задача»: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, xiv.

– «Не было большого утешения»: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 207.

– «худшими отбросами общества»: House of Commons, “Report from the Select Committee,” 18.

– В сентябре 1832 года: Katrina Navickas, Protest and the Politics of Space and Place, 1789–1848 (Manchester, U.K.: Manchester University Press, 2017), 132–134.

– Две тысячи человек: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 228–229.

– «разоблачений»: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 97–98.

– «Все указывает на то, что»: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 255.

– В XX веке наблюдался медленный рост: Richardson, Death, Dissection, and the Destitute, 259–260.

– только костюм и 12 долларов: George Walton, Narrative of the Life o James Allen, Alias George Walton, Alias Jonas Pierce, Alias James H. York, Alias Burley Grove the Highwayman. Being His Death-bed Confession, to the Warden of the Massachusetts State Prison (Boston: Harrington & Co., 1837), 19. Boston Athenæum, https://cdm.bostonathenaeum.org/digital/collection/p15482coll3/id/4273.

– Уолтон купил: Walton, Narrative, 19.

– Он вырос в бедности: Stephen Z. Nonack, “Narrative of the Life of James Allen, Alias George Walton, Alias Jonas Pierce, Alias James H. York, Alias Burley Grove the Highwayman. Being His Death-bedConfession, to the Warden of the Massachusetts State Prison,” in Acquired Tastes: 200 Years of Collecting for the Boston Athenæum, ed. Stanley Ellis Cushing and David B. Dearinger (Boston: Boston Athenæum, 2007), 152.

– помог донести подозрительный сверток: Walton, Narrative, 153.

– «Мысль о том, что я окажусь за решеткой»: Walton, Narrative, 5.

– «Я никогда не попадал»: Walton, Narrative, 9.

– поймали во время его попытки прокопать дыру: Walton, Narrative, 13.

– добиться помилования в 1830 году: Walton, Narrative, 14.

– удар ножом в голову: Walton, Narrative, 27–28.

– «Я вышел из-за решетки»: Walton, Narrative, 19.

– «Кошелек или жизнь!»: Walton, Narrative, 15.

– «Когда он напал на меня, я подумал»: Walton, Narrative, 23.

– «Был в лазарете несколько раз»: Charles Lincoln Jr., Diary of Charles Lincoln Jr. (Boston, 1826–1842). Boston Athenæum.

– Он нравился: Walton, Narrative, 5.

– Он умер за несколько десятилетий до того: Чтобы взглянуть на долгий путь к нашему современному пониманию чахотки и туберкулеза, см. Basel H. Herzog, “History of Tuberculosis,” Respiration 65 (1998): 5–15.

– «не знал, что его подозревают»: Walton, Narrative, 23.

– «На этой стадии повествования»: Walton, Narrative, 30.

– «правильные представления»: Walton, Narrative, 31.

– Надзиратель утверждал, что Уолтон сказал ему: Walton, Narrative, 32.

– «религиозного и нравственного характера»: Nonack, Walton, 153–154.

– увидеться с Джоном Фенно: Nonack, Walton, 153.

– стала напоминать серую оленью шкуру: Nonack, Walton, 154.

– «Hic liber Waltonis»: Walton, Narrative of the Life of James Allen.

– согласно семейным преданиям: Stanley Cushing, interview with the author, April 14, 2015.

– Примерно в 1864 году дочь Фенно: Nonack, Walton, 154.

– одна из старейших независимых библиотек: Boston Athenæum, “Mission & History,” accessed November 23, 2019, http://www.bostonathenaeum.org/about/mission-history/.

– с «липким» переплетом: Geoffrey Glaister, “Ooze Leather,” in Encyclopedia of the Book (New Castle, DE: Oak Knoll Press, 1996), quoted in University of Alabama, “Glossary H – O,” Publishers’ Bindings Online, 1815–1930: The Art of Books (2005), http://bindings.lib.ua.edu/glossary2.html.

– «ты не хочешь»: Стэнли Кушинг, интервью с автором, 14 апреля 2015 г.

– «Он был очень красивым молодым человеком»: Стэнли Кушинг, интервью с автором, 14 апреля 2015 г.

– стал первым человеком…, признанным невиновным по причине невменяемости: George Tyler Bigelow and George Bemis, Report of the Trial of Abner Rogers, Jr: Indicted for the Murder of Charles Lincoln, JR., Late Warden of the Massachusetts State Prison; Before the Supreme Judicial Court of Massachusetts, Holden at Boston, on Tuesday, January 30, 1844 (Boston: Charles C. Little and James Brown, 1844).

– выбросился из окна: Bigelow, Trial of Abner Rogers, 283.

– «XXI века»: David Pearson, Provenance Research in Book History: A Handbook (New Castle, DE: Oak Knoll Press, 2019), 6–7.

– «Не вижу причин»: Стэнли Кушинг, интервью с автором, 14 апреля 2015 г.

– заключенного казнят или он умирает: Manny Fernandez, “Texas Prisoner Burials Are a Gentle Touch in a Punitive System,” The New York Times, January 4, 2012, www.nytimes.com/2012/01/05/us/texas-prisoner-burials-are-a-gentle-touch-in-a-punitive-system.html

– «Я думаю, все считают»: Fernandez, “Texas Prisoner.”

– «Первый закон природы»: Walton, Narrative, 8.

– 10 мая 1933 года: United States Holocaust Memorial Museum, “Book Burning,” Holocaust Encyclopedia, accessed July 27, 2018, https://www.ushmm.org/wlc/en/article.php?ModuleId=10005852/.

– Немецким студенческим союзом: Anders Rydell, The Book Thieves: The Nazi Looting of Europe’s Libraries and the Race to Return a Literary Inheritance (New York: Viking, 2017), 2.

– посадка в зал штурмовиков, переодетых в смокинги: Rydell, Book Thieves, 2.

– придумал термин «Третий рейх»: Rydell, Book Thieves, 46.

– «Долой декадентство»: United States Holocaust Memorial Museum, “Book Burning.”

– «огненных клятвах»: United States Holocaust Memorial Museum, “Book Burning.”

– Ранее на той неделе: Rydell, Book Thieves, 6.

– К 11:00 вечера 10 мая: Rydell, Book Thieves, 10.

– «Там, где сжигают книги»: United States Holocaust Memorial Museum, “Book Burning.”

– конфисковали более десяти тысяч: Rydell, Book Thieves, 12.

– руководил тремя кафедрами: Sächsische Akademie der Wissenshaften zu Leipzig, “Friedenthal, Hans Wilhelm Carl,” accessed August 6, 2018, http://drw.saw-leipzig.de/30288/.

– Центр антропологии: это английское название является очень грубым переводом, так как кажется, что Фриденталь придумал термины, используемые в названии, Arbeitsstätte für Menschheitskunde.

– мягкостью волос на теле: Magnus Hirschfeld Society, “Institut für Sexualwissenschaft (1919–1933),” accessed August 5, 2018, https://magnus-hirschfeld.de/institut/theorie-praxis/zwischenstufen-2-sonstiger-koerperlicher-eigenschaften/.

– человека и животных: Hans Friedenthal, Tierhaaratlas (Jena, Germany: G. Fischer, 1911), http://digitalcommons.ohsu.edu/primate/9/.

– В 1926 году он писал: Sigmund Feist, “Are the Jews a Race?” in Jews and Race: Writings on Identity and Difference, 1880–1940, ed. Mitchell Bryan Hart (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2011), 87.

– его семья отреклась от иудаизма: Martha Friedenthal Haase, “Introduction to the Transaction Edition: Richard Friedenthal and the Story of His Book on the ‘German Jupiter,» in Richard Friedenthal, Goethe: His Life and Times (London: Routledge, 2017).

– в Берлинском университете: Sächsische Akademie, “Friedenthal.”

– продал лондонскому аукционному дому: Carolyn Marvin, “The Body of the Text: Literacy’s Corporeal Constant,” The Quarterly Journal of Speech 80, no. 2 (May 1994): 134.

– Первая мировая война: Haase, “Introduction.”

– из библиотеки некогда процветающей: George Bodmer, “A.S.W. Rosenbach: Dealer and Collector,” The Lion and the Unicorn 22, no. 3 (1998): 277–288.

– у его взрослых детей: Haase, “Introduction.”

– Ричард долго жил: “Richard Friedenthal, an Author and Head of West German P.E.N.,” The New York Times, October 22, 1979, accessed July 30, 2018, https://www.nytimes.com/1979/10/22/archives/richard-friedenthal-an-author-and-head-of-west-german-pen.html/.

– грозила депортация, и из-за этого он покончил с собой: Sächsische Akademie,“Friedenthal.”

– «О месте и причине»: Ruth Franklin, A Thousand Darknesses: Lies and Truth in Holocaust Fiction (New York: Oxford University Press, 2011), 40–41.

– Dieses Buch wurde: Stanford Medicine Lane Medical Library, “Bernardi Siegfried Albini…,” accessed October 29, 2018, https://lmldb.stanford.edu/cgi-bin/Pwebrecon.cgi?DB=local&SearchArg=0359+L32560&SearchCode=CMD*&CNT=10&v2=1/.

– Внутри: Lane Medical Library, “Albini.”

– «Это один»: Дрю Берн, интервью с автором, 20 января 2016 г.

– переплел в человеческую кожу шесть книжных томов: Paul Kersten,“Bucheinbände in Menschenhaut,” Zeitschrift für Bücherfreunde 8 (1910): 263–264.

– «Я был первым»: “Ich bin in Deutschland wohl der erste gewesen, der-im Jahre 1910—den Auftrag erhielt, Bücher in Menschcnhaut zu binden, die ich von einer bekannten Mediziner und Forscher auf dem Gebiete der Haut und der Haare des Menschen und der Säugetiere erhielt, und die ich selbst gerben ließ.Ich darf wohl deshalb als kompetent betrachtet werden, Menschenleder in seinem Aussehen, in seinen Eigenschaften und in seiner Verarbeitung genau zu kennen und das, was bisher von andern über Menschenleder geschrieben wurde, richtigzustellen.” Kersten, “Bucheinbände in Menschenhaut”: 263–264.

– Глубоко уважаемый за свое мастерство: Ernst Collin, Paul Kersten (Berlin: Corvinus-Antiquariat Ernst Collin G.M.B.H. Verlag, 1925), 12.

– Мастер возражал против влияния нацистов: Helma Schaefer, “Paul Kersten. Wiederentdeckung eines vergessenen Buchbinders,” MDE-Rundbrief: Mitteilungsblatt der Meister der Einbandkunst, MDE-Studienhefte 2 (2015): 31. Translation by Peter Verheyen.

– навязчивую фотографию Ганса Фриденталя: Landesarchiv Berlin, “Friedenthal, Hans Prof. Dr. med. (geb. 09.07.1870 in Schetnig bei Breslau-gest. 15.08.1942 in Berlin); Anthropologe,” accessed July 30, 2018, http://www.landesarchiv-berlin-bilddatenbank.de/hida4web-LAB/view?docId=obj5162783.xml;query=friedenthal;brand=default;doc.style=standardview;blockId=obj%205162783d50331e2;startDoc=1/.

– Сотни книг: American Library Association Office for Intellectual Freedom, “Top 10 Most Challenged Books of 2017: Resources & Graphics,” accessed August 13, 2018, http://www.ala.org/advocacy/bbooks/NLW-Top10/.

– серия романов о Гарри Поттере: United States Holocaust Memorial Museum, “Book Burning.”

– Первое издание «Атласа Пернкопфа»: Sabine Hildebrandt, “How the Pernkopf Controversy Facilitated a Historical and Ethical Analysis of the Anatomical Sciences in Austria and Germany: A Recommendation for the Continued Use of the Pernkopf Atlas,” Clinical Anatomy 19 (2006): 91.

– Ученые, изучавшие «Атлас Пернкопфа»: Hildebrandt, “Pernkopf Controversy,” 93.

– Я сильно ошибалась: Отличный «букварь» нацистских грабежей см. Rydell, Book Thieves.

– десятки миллионов книг: Rydell, Book Thieves, x.

– использовали коллекции: Rydell, Book Thieves, 23.

– планировали создать исследовательские институты: Rydell, Book Thieves, 105.

– коллекционирование книг тоже давало определенный статус: Rydell, Book Thieves, 62–63.

– Склонность Генриха Гиммлера: Rydell, Book Thieves, 67–70.

– вырезали знаки собственности: Rydell, Book Thieves, 18.

– Другие библиотекари героически вывозили: Rydell, Book Thieves, 212–213.

– Детлеф Бокенкамм и Себастьян Финстервальдер: Rydell, Book Thieves, 24.

– их работа не так хорошо поддерживается: Rydell, Book Thieves, 26.

– том принадлежал Гансу Фриденталю: Looted Cultural Assets, “Provenienzhinweis: 50 / 5004 (Friedenthal, Richard), Von Hand: Widmung: Allgemein; ‘Dem Freunde Dr. Richard Friedenthal Berlin, Dezember 1931 Richard Billinger,’ ” accessed July 26, 2018, http://lootedculturalassets.de/index.php/Detail/Object/Show/objectid/18270/.

– написанную Гансом Фриденталем: Looted Cultural Assets, “Exemplar: G45 / 2224, He 39 2.Ex.: Menschheitskunde (1927),” accessed July 26, 2018, http://lootedculturalassets.de/index.php/Detail/Object/Show/objectid/5965/.

– Оскару Хайнцу, который был убит: “Otto Suschny,” Centropa, accessed July 26, 2018, http://www.centropa.org/de/biography/otto-suschny/.

– «эти книги подобны призракам»: Rydell, Book Thieves, 27.

– «поющий лес»: Rydell, Book Thieves, 36.

– наследие которого нацисты: Rydell, Book Thieves, 50.

– фильм: United States Holocaust Memorial Museum, “German Civilians Visit Buchenwald,”accessed July 27, 2018, https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn1000201/.

– под командованием американских войск: Patricia Heberer Rice, interview with the author, August 2, 2018.

– Ильзе Кох: Ruth Franklin, “The READ: How Do We Understand the Holocaust?” The New Republic, September 21, 2010, accessed August 11, 2018, https://newrepublic.com/article/77846/the-read-how-do-we-understand-the-holocaust/.

– Эти обвинения были выдвинуты против нее на суде: Harry Stein, “Stimmt es, dass die SS im KZ Buchenwald Lampenschirme aus Menschenhaut anfertigen ließ?” Buchenwald and Mittelbau-Dora Memorials Foundation, accessed July 24, 2018, https://www.buchenwald.de/en/1132.

– по достоверным показаниям свидетелей: Stein, “Buchenwald Lampenschirme.”

– скорее всего, была уничтожена: Stein, “Buchenwald Lampenschirme.”

– Когда в 1943 году дом коменданта снова обыскали: Stein, “Buchenwald Lampenschirme.”

– она исчезла: Stein, “Buchenwald Lampenschirme.”

– абажур был сделан из шкуры животного: Patricia Heberer Rice, interview with the author, August 2, 2018.

– сморщенные головы: Nuremberg Trials Project, “Pohl Case (USA v. Oswald Pohl et al. 1947),” accessed July 15, 2018, http://nuremberg.law.harvard.edu/transcripts/5-transcript-for-nmt-4-pohl-case/.

– Некоторые предметы из человеческой кожи, служившие в качестве вещественных доказательств: Stein, “Buchenwald Lampenschirme.”

– была выставлена третья лампа: Stein, “Buchenwald Lampenschirme.”

– американского серийного убийцы Эда Гина: Cuskelly, Original Skin, 159.

– Книга Марка Джейкобсона: Mark Jacobson, The Lampshade: A Holocaust Detective Story from Buchenwald to New Orleans (New York: Simon & Schuster, 2010), 340.

– В последующем документальном фильме: Steven Hoggard, Human Lampshade: A Holocaust Mystery (National Geographic Television, 2012) on Netflix, http://www.imdb.com/title/tt2431232/.

– «Это сложно, потому что»: Патриция Хеберер Райс, интервью с автором, 2 августа 2018 г.

– «Когда мы узнали, что это подделка»: Аноним, интервью с автором, 14 августа 2019 г.

– «У нас в Аушвице»: Ruth Franklin, A Thousand Darknesses: Lies and Truth in Holocaust Fiction (New York: Oxford University Press, 2011), 23–26.

– черной кожаной формой офицера: Franklin, “The READ.”

– последний экземпляр: Franklin, “The READ.”

– мужчина встретил: Барбара Гирс, интервью с автором, 18 мая 2019 г.

– три тысячи экземпляров, напечатанных в типографии Ф. Брукмана: Barbara Girs, интервью с автором, 18 мая 2019 г.

– салон: Katrin Hillgruber, “San Bruckmann: Die Unselige Freitagsgesellschaft,” Der Tagesspiegel, October 1, 2010, accessed November 23, 2019, https://www.tagesspiegel.de/kultur/literatur/salon-bruckmann-die-unselige-freitagsgesellschaft/1660844.html.

– заставляли писателей, профессоров: Rydell, Book Thieves, 13.

– Изучение различий: Robert N. Proctor, “Nazi Doctors, Racial Medicine, and Human Experimentation,” in The Nazi Doctors and the Nuremberg Code, ed. George J. Anna and Michael A. Grodin (New York: Oxford University Press, 1992), 19.

– многие медики выросли, чтобы стать руководителями: Proctor, “Nazi Doctors,” 27–28.

– мучительной смерти: Telford Taylor, “Opening Statement of the Prosecution December 9, 1946,” in The Nazi Doctors and the Nuremberg Code, ed. George J. Annas and Michael A. Grodin (New York: Oxford University Press, 1992), 70.

– Суд над врачами: George J. Annas and Michael A. Grodin, introduction to The Nazi Doctors and the Nuremberg Code, ed. George J. Annas and Michael A. Grodin (New York: Oxford University Press, 1992), 4.

– «извращенцы»: Taylor, “Opening Statement,” 68.

– «В тирании»: Taylor, “Opening Statement,” 89.

– специалисты из США ссылались на стандарты: Michael A. Grodin, “Historical Origins of the Nuremberg Code,” in The Nazi Doctors and the Nuremberg Code, ed. George J. Annas and Michael A. Grodin (New York: Oxford University Press, 1992), 134.

– Другие идеалы: Grodin, “Historical Origins,” 123–124.

– По иронии судьбы, самый строгий кодекс: Sharon Perley et al., “The Nuremberg Code: An International Overview,” in The Nazi Doctors and the Nuremberg Code, ed. George J. Annas and Michael A. Grodin (New York: Oxford University Press, 1992), 150–151.

– создав стандарт: Grodin, “Historical Origins,” 121.

– «добровольное согласие»: George J. Annas and Michael A. Grodin, eds. The Nazi Doctors and the Nuremberg Code (New York: Oxford University Press, 1992), 2.

– разграничение между уходом за пациентами: Perley, “The Nuremberg Code,” 159–160.

– «Нюрнбергский кодекс запрещает»: George J. Annas and Michael A. Grodin, “Where Do We Go from Here?” in The Nazi Doctors and the Nuremberg Code, ed. George J. Annas and Michael A. Grodin (New York: Oxford University Press, 1992), 307–308.

– «Мое тело – мой дневник»: Чарльз Хэмм, интервью с автором, 13 октября 2015 г.

– «Вы знаете»: Чарльз Хэмм, интервью с автором, 13 октября 2015 г.

– Амстердамская организация: Walls and Skin, “Preserve Your Tattoos,” accessed June 30, 2018, http://www.wallsandskin.com/preserveyourtattoos/.

– супермодель Кейт Мосс: “Kate Moss and the £1million Lucien Freud Tattoo,” The Telegraph, November 18, 2012, accessed June 30, 2018, https://www.telegraph.co.uk/news/celebritynews/9686095/Kate-Moss-and-the-1million-Lucian-Freud-tattoo.html.

– «моя кожа принадлежит»: Harry Low, “The Man Who Sold His Back to An Art Dealer,”BBC News, February 1, 2017, accessed June 30, 2018, https://www.bbc.com/news/magazine-38601603.

– «Могу ли я утверждать»: Чарльз Хэмм, интервью с автором, 13 октября 2015 г.

– вскрытие и кремация: Таня Марш, письмо автору, 2 ноября 2018 г.

– Я прочитала газетную статью: “Dead Saskatoon Tattoo Artist Gets Skin Preserved to Honour His Work,” The Globe and Mail, November 14, 2018, https://www.theglobeandmail.com/canada/article-dead-saskatoon-tattoo-artist-gets-skin-preserved-to-honour-his-work/.

– некоммерческая организация NAPSA закрылась: Кайл Шервуд, интервью с автором, 19 ноября 2018 г.

– «Жаль»: Кайл Шервуд, интервью с автором, 19 ноября 2018 г.

– «Немного»: Кайл Шервуд, интервью с автором, 19 ноября 2018 г.

– Музей Мюттера: The Mütter Museum of The College of Physicians of Philadelphia, “FAQ,” accessed November 23, 2019, http://muttermuseum.org/about/faq/190

– 2018 пожертвование: The Mütter Museum of The College of Physicians of Philadelphia, “News of a Rare Donation to the Mütter Museum,” May 14, 2018, accessed November 23, 2019, http://muttermuseum.org/news/rare-donation-orzel-FOP/.

– «мне это не нравится»: Кайл Шервуд, интервью с автором, 19 ноября 2018 г.

– «Если бы у меня был [человеческий] череп»: Таня Марш, интервью с автором, 8 сентября 2017 г.

– Понятие трупа как неличности, несобственности: Tanya Marsh, The Law of Human Remains (Tucson, AZ: Lawyers & Judges Publishing Company, 2018), ix – x.

– коренных американцев, которые хотели защитить останки своих предков: Marsh, Law of Human Remains, 20.

– «ослепительно своеобразным»: Marsh, Law of Human Remains, 42.

– «Как общество»: Таня Марш, письмо автору, 8 сентября 2017 г.

– Законы, запрещающие: Stephen F. Clarke, “Law Library of Congress United Kingdom Repatriation of Historic Human Remains,” July 2009, accessed June 20, 2018, https://www.loc.gov/law/help/repatriation-human-remains/repatriation-human-remains.pdf,2.

– Более 60 тысяч человеческих останков: Hedley Swain, “Dealings with the Dead: A Personal Consideration of the Ongoing Human Remains Debate,” in Curating Human Remains: Caring for the Dead in the United Kingdom, ed. Myra Giesen (Suffolk, U.K.: The Boydell Press, 2013), 25.

– «были сделаны с применением мастерства»: Clarke, “United Kingdom Repatriation,” 3.

– Большинству человеческих останков в музеях: Clarke, “United Kingdom Repatriation,” 5.

– Закон о человеческих тканях (HTA) 2004 года: Human Tissue Authority, “List of Materials Considered to Be ‘Relevant Material’ Under the Human Tissue Act 2004,” updated May 2014, accessed June 26, 2018, https://www.hta.gov.uk/policies/list-materials-considered-be-%E2%80%98relevant-material%E2%80%99-under-human-tissue-act-2004/.

– Закон требует: Human Tissue Authority, “Public Display,” accessed June 26, 2018, https://www.hta.gov.uk/regulated-sectors/public-display.

– еще более строгие законы, чем в Англии: Jennifer Sharp and Mark A. Hall, “Tethering Time and Tide? Human Remains Guidance and Legislation for Scottish Museums,” in Curating Human Remains: Caring for the Dead in the United Kingdom, ed. Myra Giesen (Suffolk, U.K.: The Boydell Press, 2013), 67.

– По шотландским законам: Museums Galleries Scotland. Guideline for the Care of Human Remains in Scottish Museum Collections (Edinburgh: Museums Galleries Scotland, 2011), accessed June 19, 2018, https://www.museumsgalleriesscotland.org.uk/media/1089/guidelines-for-the-care-of-human-remains-in-scottish-museum-collections.pdf, 5.

– Исключение: Sharp, “Tethering Time,” 67.

– Филдовский музей естественной истории в Чикаго: Te Herekiekie Herewini, “The Museum of New Zealand Te Papa Tongarewa (Te Papa) and the Repatriation of Köiwi Tangata (Mäori and Moriori Skeletal Remains) and Toi Moko (Mummified Maori Tattooed Heads),” International Journal of Cultural Property 15 (2008): 406.

– Некоторые небольшие английские организации тоже репатриировали: Herewini, “Te Papa,” 406.

– Британский музей: Liz White, “The Impact and Effectiveness of the Human Tissue Act 2004 and the Guidance for the Care of Human Remains in Museums in England,” in Curating Human Remains: Caring for the Dead in the United Kingdom, ed. Myra Giesen (Suffolk, U.K.: The Boydell Press, 2013), 50.

– Некоторые небольшие музеи в Шотландии: Betsy Inlow, “Cultural Diversity and Inter-Cultural Cooperation: The Life of Horatio Gordon Robley,” Scottish Museums Federation, September 12, 2017, accessed July 2, 2018, https://scottishmuseumsfederation.wordpress.com/2017/09/12/cultural-diversity-and-inter-cultural-cooperation-the-life-of-horatio-gordon-robley/.

– Когда мэр Руана: Laurent Carpentier, “French Museums Face a Cultural Change over Restitution of Colonial Objects,” The Guardian, November 3, 2014, accessed June 26, 2018, https://www.theguardian.com/world/2014/nov/03/france-museums-restitution-colonial-objects/.

– Позже страна приняла закон: “Restitution par la France des têtes maories,” Sénat, June 29, 2009, accessed June 28, 2018, http://www.senat.fr/seances/s200906/s20090629/s20090629003.html#section293 /.

– Статья 16 французского гражданского кодекса: “Article 16,” Codes et Lois, February 4, 2012, accessed June 28, 2018, https://www.codes-et-lois.fr/code-civil/article-16/.

– «посягательстве на целостность»: “Toute atteinte à l’intégrité du cadavre, par quelque moyen que ce soit, est punie d’un an d’emprisonnement et de 15 euros d’amende.” Перевод автора. “Article 225–217,” Legifrance, December 19, 2008, accessed June 28, 2018, https://www.legifrance.gouv.fr/affichCodeArticle.do?idArticle=LEGIARTI000019983162&cidTexte =LEGITEXT000006070719&dateTexte =20110827.

– почти во всем мире, кроме Франции: Charles Hamm, Интервью с автором, 13 октября 2015 г.

– “sur peau humaine”: BnF Archives et Manuscrits, “Latin 16268,” Bibliothèque nationale de France, https://archivesetmanuscrits.bnf.fr/ark:/12148/cc76740q.

– «Аббат Рив утверждал»: “L’abbé Rive a prétendu que ce vélin était de peau de femme. Je pense au contraire qu’il est de peau d’agneau d’irlande mort-né.” Перевод автора. BnF Archives et Manuscrits, “Latin 16265,” Bibliothèque nationale de France, https://archivesetmanuscrits.bnf.fr/ark:/12148/cc767376.

– Последняя Библия: BnF Archives et Manuscrits, “Latin 16542,” Bibliothèque nationale de France, https://archivesetmanuscrits.bnf.fr/ark:/12148/cc76973d.

– В 1830-х годах l’Enfer: Bibliothèque nationale de France, L’Enfer de la bibliothèque: Éros au secret (Paris: Bibliothèque nationale de France, 2007), 2, http://www.bnf.fr/documents/dpenfer.pdf.

– А как же слухи об аббате Жаке Делиле: Ernest de Crauzat, La reliure française de 1900 à 1925 (Paris: René Kieffer, 1932), 137–139.

– Или том стихов Верлена 1897 года: Crauzat, Reliure française, 146.

– «Если бы у нас была власть»: “Aurions-nous le don de traverser les murs et les toits comme don Zombullo du Diable boiteux, de nous introduire subrepticement chez les bibliophiles et de fouiller dans leur bibliothèques, que nous trouverions certainement quelques autres spécimens. Mais combien? Nous n’atteindrions certainement pas la cinquantaine.” Translation by the author. Crauzat, Reliure française, 149.

– «Когда наконец»: Edgar Allan Poe, Tales of Mystery and Imagination (Mineola, NY: Calla Editions, 2008), 310–311.

– «Я в вашем полном распоряжении»: Фредерик Кокс, письмо автору, 7 июня 2018 г.

– «Эти книги заставляют меня»: Фредерик Кокс, письмо автору, 11 июня 2018 г.

– «Если нет»: Фредерик Кокс, письмо автору, 11 июня 2018 г.

– «Подумайте о книге по демонологии»: Себастьян Ватинель, письмо автору, 13 июня 2018 г.

– «переплетенной в человеческую кожу»: Себастьян Ватинель, письмо автору, 13 июня 2018 г.

– «восхитительно редкий и красивый»: Мадлен Ле Деспенсер, письмо автору, 9 июня 2018 г.

– из кожи свиньи: Sébastien Vatinel, “Le triple vocabulaire infernal,” Les portes sombres, accessed November 3, 2018, https://lesportessombres.fr/catalogue/blocquel-le-triple-vocabulaire-infernal/.

– «научная истина отнимает»: Себастьян Ватинель, письмо автору, 4 июля 2018 г.

– «Золотой жук» был большим прорывом По: Tasha Brandstatter, “The Gold-Bug: The Most Mysterious Edgar Allan Poe Story You’ve Never Heard Of,” Book Riot, November 17, 2017, accessed July 5, 2018, https://bookriot.com/2017/11/17/the-gold-bug-edgar-allan-poe/. Согласно CPI Inflation Calculator (https://www.officialdata.org/1843-dollars-in-2017), те сто долларов, что По получил за книгу, в 2017 году были бы равны примерно 3312 долларам США.

– Чарльз Эрскин Скотт Вуд: Tim Barnes, “C.E.S. Wood (1852–1944),” in Oregon Encyclopedia, March 17, 2018, accessed July 6, 2018, https://oregonencyclopedia.org/articles/c_e_s_wood/#.W0ALH6llBAY/.

– «Дорогой Джон»: “Poe’s Gold-Bug Perhaps in Human Skin,” Live Auctioneers, updated August 11, 2016, accessed July 5, 2018, https://www.liveauctioneers.com/item/46790564poe-s-gold-bug-perhaps-in-human-skin/.

– Кокс считает, что адресат: Фредерик Кокс, письмо автору, 9 июля 2018 г.

– наша команда научно подтвердила: “ ‘Pour en finir’ avec les reliures en peau humaine? Epilogue,” Bibliophilie, July 9, 2018, accessed November 3, 2018, http://bibliophilie.com/pour-en-finir-avec-les-reliures-en-peau-humaine-epilogue/.

– «Цель состоит в том, чтобы создать»: Фредерик Кокс, письмо автору, 4 июля 2018 г.

– «для всего американского здравоохранения»: Lawrence K. Altman, “Dr. Russell Lee, 86, Physician; A Pioneer in Group Practice,” The New York Times, January 29, 1982, accessed July 9, 2018, https://www.nytimes.com/1982/01/29/obituaries/dr-russell-lee-86-physician-a-pioneer-in-group-practice.html/.

– Он был моим любимым клиницистом: Claire Norman, “In Memoriam: Peter Lee, 93,” USC News, August 11, 2016, accessed July 9, 2018, https://news.usc.edu/105240/in-memoriam-peter-lee-93/.

– был советником по здравоохранению в администрации Обамы: Covered California, “Peter V. Lee, Executive Director,” accessed November 1, 2018, https://hbex.coveredca.com/executive/.

– стать донором органов: U.S. Department of Health & Human Services, “Organ DonationFAQs,” accessed November 1, 2018, https://www.organdonor.gov/about/facts-terms/donation-faqs.html.

– пациентов, нуждающихся в пересадке органов: The donor list had more than 117, 000 people on it as of July 2017. See U.S. Department of Health & Human Services, “Organ Donation FAQs.”

– 20 умирают каждый день: United Network for Organ Sharing, “Data,” accessed November 1, 2018, https://unos.org/data/.

– система регистрации: U.S. Department of Health & Human Services, “Organ Donation FAQs.”

– чтобы вы смогли пожертвовать тело Университету Южной Калифорнии: University of Southern California Anatomical Gift Program, “Frequently Asked Questions,” accessed November 1, 2018, https://agp.usc.edu/frequently-asked-questions/.

– кто-то рисковал собой, делая это: Из-за воздействия формальдегида у бальзамировщиков повышен риск развития рака (см. Judy Walrath and Joseph F. Fraumeni Jr., “Cancer and Other Causes of Death Among Embalmers,” Cancer Research 44, no. 10 (1984): 4638–4641) and potentially ALS (see Mandy Oaklander, “Why Funeral Directors May Be at Higher Risk for ALS,” Time, July 14, 2015, http://time.com/3956241/funeral-directors-als/).

– позитивного восприятия ухода из жизни: Чтобы узнать подробности, см. http://www.orderofthegooddeath.com/.

– Death Salons: For more, see https://deathsalon.org/.

– «Люди всегда спрашивают»: Майкл Хабиб, интервью с автором, 17 октября 2017 г.

– «Утром выпьешь большую чашку кофе»: Alie Ward, “3-Paleontology with Michael Habib,” Ologies podcast, October 5, 2017, https://www.alieward.com/ologies/2017/10/5/3-paleontology-with-michael-habib/.

– Алодия Гирма сказала: Алодия Гирма, интервью с автором, 14 декабря 2017 г.

– «Да, это человек»: Алодия Гирма, интервью с автором, 14 декабря 2017 г.

– «Думаю, что мы говорили»: Алодия Гирма, интервью с автором, 14 декабря 2017 г.

– В 2018 году в журнале Academic Medicine: Anne M. Dohrenwend, “Defining Empathy to Better Teach, Measure, and Understand Its Impact,” Academic Medicine, August 21, 2018 (epub ahead of print).

– «Эмпатия – это сознательное»: Dohrenwend, “Defining Empathy.”

– «почти выраженный страх»: Dohrenwend, “Defining Empathy.”

– «Диабетики, у которых более чуткие доктора»: Mohammadreza Hojat et al., “Physicians’ Empathy and Clinical Outcomes for Diabetic Patients,” Academic Medicine 86, no. 3 (March 2011): 359–364.

– уменьшает количество судебных исков о злоупотреблении служебным положением: Kay Kraus and Miriam E. Cameron, “Communication and Malpractice Lawsuits,” Journal of Professional Nursing 20, no. 1 (January – Februrary 2004): 3.

– результаты аналогичны во всем мире: Mohammadreza Hojat, Empathy in Patient Care: Antecedents, Development, Measurement, and Outcomes (New York: Springer, 2007), 111.

– интересе к литературе и искусству: Hojat, Empathy in Patient Care, 89.

– этот показатель резко падает: Susan Rosenthal et al., “Humanism at Heart: Preserving Empathy in Third-Year Medical Students,” Academic Medicine 86 (2011): 350–351.

– о самом низком уровне удовлетворенности: Liselotte N. Dyrbye et al., “Physician Satisfaction and Burnout at Different Career Stages,” Mayo Clinic Proceedings 88, no. 12 (2013): 1360–1361.

– молодым врачам удается справиться: Christina Maslach et al., “Job Burnout,” Annual Review of Psychology 52 (2001): 403.

– на аукционе в Кентукки: Guy Hinsdale, “A Description of the Skeleton of the American Giant, with a Note on the Relation of Acromegaly and Giantism,” Transactions of the College of Physicians of Philadelphia, Third Series, vol. 20 (1898): 151, https://archive.org/details/s3transactionsstud20coll/.

– Обычно вызванном доброкачественными опухолями головного мозга: U.S. National Library of Medicine, “Acromegaly,” MedlinePlus, updated October 1, 2018, https://medlineplus.gov/ency/article/000321.htm.

– «О боже, я была так напугана»: Кэтрин Карран, интервью с автором, 13 октября 2017 г.

– «Я думаю, что все»: Кэтрин Карран, интервью с автором, 13 октября 2017 г.

– «Представь, что тебе нужно»: Кэтрин Карран, интервью с автором, 13 октября 2017 г.

Я бесконечно благодарна всем людям, которые помогли этой странной маленькой книге появиться на свет. Моя главная благодетельница – это агент Анна Спраул-Латимер, которая верила в меня, когда я была обычным мечтательным библиотекарем. Строгий взгляд Аманды Мун мучил меня ровно настолько, чтобы сделать эту книгу лучше, и ее заразительный энтузиазм всегда мягко отводил меня от края; работать с ней было большой честью для меня. Спасибо Джулии Ринго и всей команде Farrar, Straus and Giroux за то, что они каким-то образом позволили мне присоединиться к пантеону моих любимых писателей в этом легендарном издательстве. Я надеюсь, вы мной гордитесь.

Я так благодарна удивительным библиотекарям и музейным кураторам, которые позволили мне прятаться среди их стеллажей и ящиков. Особая благодарность тем работникам, которые помогали мне на этом пути, включая Джеймса Пастернака за его помощь с немецким языком, Джемму Энджел, Роберта Джонсона, Дебору Харкнесс, Питера Верхейена, Джесси Мейера в Пергамене и Таню Марш за то, что она была моим адвокатом по «трупному праву» на безвозмездной основе. Мой дорогой друг Джо Декаролис помогал мне с архивами, что было так неожиданно и удивительно. Моя глубочайшая благодарность Джиллиан Таллис и Таросе Джейкобс за их вдумчивое чтение. Для всего этого нужна целая деревня настоящих чудаков.

Спасибо советам директоров, которые слушали мои абсурдно звучащие предложения путешествовать по миру в поисках книг в переплетах из человеческой кожи и все равно решили финансировать мои поездки. Особенно хочу поблагодарить USC’s Zumberge Individual Fund Award, MLGSCA Professional Development Award и Wood Institute for the History of Medicine Travel Grant. Спасибо тем коллегам из Университета Южной Калифорнии, которые поддерживали меня на протяжении всего исследования и написания этой книги.

Бесконечную любовь я чувствую к людям из движения за позитивное восприятие смерти, в частности к Кейтлин Даути, чьи суждения и чувствительность неискоренимы, без них у меня никогда не было бы таких удивительных возможностей и переживаний. Глубочайшая благодарность всем людям, работающим в «Ордене доброй смерти» (Order of the Good Death), – особенно Саре Чавес, Луизе Хунг, Элизабет Харпер, Лэндис Блэр, Колину Дики и Полу Кудунарису. Они – моя самая общительная, удивительная группа мыслителей и друзей. Особая благодарность Линдси Фитцхаррис, моей первой нездоровой фанатке, которая так яростно защищала эту книгу и чья дружба для меня очень важна. Спасибо также Эрику Ларсону за лучшую ободряющую речь всех времен. Спасибо проекту «Антроподермическая книга» – Анне Доди, Ричарду Харку и Дэниэлу Кирби – за прекрасную работу. Заниматься наукой с вами – одно удовольствие. Спасибо также Ребекке Майклсон за помощь в создании базы данных нашей команды.

Написание книги, когда нужно работать полный день и заботиться о ребенке, действительно требует огромных усилий, а у меня было столько помощников, что это не просто деревня чудаков, а целый город. Спасибо моим друзьям: Авиве и Бену Розенблумам, Мелиссе Балик, Арадении Агилар, Наде и Сиене Томас, а также дамам из MFG. Спасибо Синди Щербан, Анжеле Дибласи, Меган Кламмер, Карин Сарик, Эй-Джей Хокинс, Дженн Тран, Корин Эликон и Расель Розетт. Спасибо Лори Снайдер и писателям Splendid Mola, членам книжного клуба в прошлом и настоящем, а также всем моим друзьям, которые вдохновляют меня своей жизнью и искусством или подбадривают меня своевременным словом поддержки или сочувствия за кружкой пива. Джонатану Голду: меня убивает то, что ты никогда не увидишь эту книгу, но я надеюсь, ты знал, что я всегда была твоим другом.

Благодарю моего мужа Этана Розенблума. Как я могу даже начать перечислять все то, что ты сделал для нашей семьи, чтобы эта книга появилась? Ты самый лучший человек. Я всегда это знала, и точка. Также посвящаю эту книгу Хейзел Эрев Розенблум, моему невольному соавтору: теперь мне понятно, что рождение книги и ребенка одновременно было не самым мудрым выбором, который могла бы сделать мать, но я ценю, что ты так мило и спокойно относишься к этому. Книга, возможно, была бы написана намного быстрее, если бы тебя не было, но это не было бы и вполовину так весело. Этан и Хейзел, я с нетерпением жду возможности снова уделять вам все свое внимание.

Наконец, огромное спасибо всем те, чьи истории я здесь рассказала, – и тем, чьи тайны, возможно, никогда не будут раскрыты. Надеюсь, что в этой книге я отдала должное вашим историям.

Меган Розенблум – библиотекарь с научным интересом к истории медицины и редким книгам. В прошлом она была медицинским библиотекарем и журналистом, а теперь работает в подразделении коллекционных стратегий в библиотеке Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Розенблум также является редактором некрологов издания Journal of the Medical Library Association и президентом Южно-Калифорнийского общества по истории медицины. Она участвует в проекте «Антроподермическая книга», являясь членом мультидисциплинарной команды, изучающей с научной точки зрения предполагаемые книги в переплете из человеческой кожи по всему миру, чтобы проверить их происхождение. Будучи лидером движения за позитивное восприятие смерти, она также является соучредителем и директором Салона смерти (Death Salon), подразделения мероприятий Ордена доброй Смерти (Order of the Good Death).

«Некрономикон» – вымышленная книга-гримуар, придуманная Говардом Лавкрафтом и часто упоминаемая в литературных произведениях, основанных на мифах Ктулху. Согласно рассказу «Ведьмин Лог», в этой книге описаны все магические ритуалы, а также полная история Древних, которые постоянно вели ожесточенные войны.

Стандартизацию американской орфографии, как правило, многие приписывают Ною Уэбстеру. Он описал ее в своем словаре 1806 года. – Прим. авт.

Явное предначертание – крылатое выражение, описывающее характерное для Соединенных Штатов Америки XIX века убеждение о необходимости и оправданности экспансионизма, захвата и освоения Дикого Запада.

Рогатый заяц, кро́лень или кроле́нь, иногда джекалоп или зайцелоп – вымышленное животное (химера) в виде зайца с рогами, фигурирующее в различных фольклорных, литературных и журналистских источниках в качестве мистификации или метафоры.

IBM – американская компания со штаб-квартирой в Армонке, один из крупнейших в мире производителей и поставщиков аппаратного и программного обеспечения, а также IТ-сервисов и консалтинговых услуг.

Юпикские народы – группа коренных народов российского Дальнего Востока и запада, юго-запада и центрально-южной части Аляски. Юпики включаются в число эскимосских народов и родственны инуитам и инупиатам.

Бумажник, изготовленный, как предполагалось, из человеческой кожи, который я видела на выставке в 2008 году в Музее Мюттера, был животного происхождения. Кирби также проверил несколько случайных участков кожи – такие вещи можно найти только в Музее Мюттера – и подтвердил, что большинство предметов сделаны из человеческой кожи, а один из шкуры либо слона, либо мастодонта. – Прим. авт.

Сигнатура – порядковый номер печатного листа, проставляемый на первой и третьей полосах каждого печатного листа (на третьей полосе листа сигнатура сопровождается звездочкой на верхней линии).

Келмскоттский Чосер – однотомное собрание сочинений Джеффри Чосера, изданное книгопечатней «Келмскотт-пресс» в 1896 году. Эта книга стала главной работой Уильяма Морриса и считается одним из лучших произведений книгопечатания.

Санкюлоты – название революционно настроенных представителей городского и отчасти сельского простонародья во время Великой французской революции, преимущественно работников мануфактур и мастерских и других чернорабочих.

Кюлоты – короткие, застегивающиеся под коленом штаны, которые носили в основном аристократы.

В трактате «Права человека» (1791) Томас Пейн выступил с обоснованием Французской революции с позиций Просвещения, за что был избран в Конвент в 1792 году (хотя не говорил по-французски).

Инкунабула – книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года. Издания этого периода очень редки, так как их тиражи составляли 100–300 экземпляров.

Был закрыт на момент написания книги. В данный момент уже открылся.

Аболиционизм – движение за отмену рабства и освобождение рабов.

Желтая лихорадка – это вирусная болезнь, встречающаяся в тропических районах Африки и Америки. В основном она поражает людей и обезьян и передается через укусы комаров.

Краудфандинг – коллективное сотрудничество людей, которые добровольно объединяют свои деньги или другие ресурсы вместе, как правило через интернет, чтобы поддержать усилия других людей или организаций.

Отработанная вода – загрязненная вода, получающаяся в ходе производства.

Гик – человек, чрезвычайно увлеченный чем-либо, фанат.

Скобель – старинное орудие плотников в виде прямого или изогнутого ножа с рукоятями на концах, предназначенное для сдирания коры с бревен и их первичного обстругивания.

Сумах – пряность из молотых ягод одного из видов одноименного растения. Обладает красновато-бордовым цветом и кислым вкусом.

Ригатони – вид макаронных изделий.

Перитонит – это воспаление брюшины, которое может привести к нарушению разных функций организма, а также вызвать смерть.

Я была особенно заинтригована ее preservatif infaillible pour la rage, который я сначала прочитала как «непогрешимое профилактическое средство против ярости», думая, что это средство было бы полезно при дворе, пока не поняла, что в этом случае «ярость» переводится как «бешенство». Средство состоит из мяты, абсента и ряда других травяных отваров, собранных непосредственно перед полнолунием в июне, что действительно немного похоже на успокаивающий чай. – Прим. авт.

Микрофиша – копия плоских оригиналов документа, изготовленная фотографическим способом в виде микроформы на прозрачной форматной фотопленке с последовательным расположением кадров в несколько рядов.

Лондонская темница – туристическая достопримечательность вдоль южного берега Лондона, Англия, которая воссоздает различные кровавые и мрачные исторические события.

Вопросительный знак в скобках из оригинального письма Калнана. – Прим. авт.

День Колумба – праздник в честь годовщины прибытия Колумба в Америку, которое произошло 12 октября 1492 года по юлианскому календарю.

Четыре города – городская агломерация в США на границе штатов Айова и Иллинойс на обоих берегах реки Миссисипи.

В Темплском университете есть еще одна предполагаемая антроподермическая книга – «Линкольн, которого не знают» (Lincoln the Unknown) Дейла Карнеги 1932 года. Да, это тот самый Дейл Карнеги, который написал «Как располагать к себе людей». На зеленом переплете есть небольшой участок коричневой кожи, название написано на корешке. Внутри напечатанная записка гласит: «Материал обложки книги является кожей человека, взятой с голени негра в Балтиморской больнице и дубленной компанией Jewell Belting Company». Хотя я видела книгу своими глазами, неоднократные попытки связаться с библиотекарями Темплского университета, чтобы проверить ее, до сих пор оставались без ответа. Когда я приезжала увидеть ее, никого из библиотекарей или администраторов не было рядом, чтобы можно было поговорить с ними об этом. Если предполагаемый кусок человеческой кожи – это всего лишь приклеенный коричневый квадрат, эта книга может быть очень редким случаем, когда удаление тестируемого образца может оказаться невозможным. – Прим. авт.

В Брауновском университете есть две антроподермические копии «Танца смерти», датированные XIX веком. Это средневековые memento mori (декоративно-прикладные изделия, связанные с символикой смерти), и на них изображены танцующие скелеты. Книги относятся к разным временным периодам и типографиям. – Прим. авт.

Экслибрис – книжный знак, удостоверяющий владельца книги.

Га́рлемский ренессанс – культурное движение, возглавляемое ведущими афроамериканскими писателями и художниками, периода расцвета афроамериканской культуры в 1920–1930-е годы. Развитие Гарлемского ренессанса привело к признанию большого влияния афроамериканской культуры на культуру США.

Френология – одна из первых псевдонаук в современном понимании, основным положением которой является утверждение о взаимосвязи между психикой человека и строением поверхности его черепа.

Мурдербилиа – предметы коллекционирования, связанные с убийствами или другими насильственными преступлениями.

Игра слов: в английском языке фамилия «Берк» пишется как Burke. Метод удушения, который использовали сообщники, называется burking – слово образовано от фамилии одного из убийц.

Палата общин – нижняя палата парламента Великобритании.

Палата лордов – верхняя палата парламента Великобритании.

Бугимен – персонаж для устрашения в сказках и притчах.

Конечно, не имело значения, что Манн когда-то был правым и даже придумал термин «Третий рейх». Он изменил свою точку зрения и публично осудил нацистов, и за это его нужно было наказать. В конце концов писатель был вынужден бежать из страны. – Прим. авт.

Бебельплац – одна из центральных площадей столицы Германии – города Берлина. С юга на площадь выходит улица Унтер-ден-Линден. Площадь появилась в 1741–1743 годы как «площадь у Оперы» (в 1741–1742 годах здесь было построено здание Берлинского оперного театра).

Евгеника – учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств. Учение было призвано бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде.

Расовая гигиена – подавление или уничтожение людей под предлогом их расовой неполноценности.

Позже я нашла доказательства того, что книги Филлис Уитли были переплетены в 1934 году. – Прим. авт.

Отсылка к роману Германа Мелвилла «Моби Дик». Белый кит часто используется как метафора одержимости, обычно в смысле цели, которую человек преследует, но вряд ли достигнет.

Венерина мухоловка – вид хищных растений.

«Молчание ягнят» – фильм о серийном убийце Буффало Билле, делавшем предметы из человеческой кожи.

Как ни странно, Брукманы и салон, который они держали в Мюнхене, были ключевым центром для Гитлера в мире богатой культуры и промышленников, что в итоге способствовало его приходу к власти. – Прим. авт.

Имеется в виду банка, в которой хранятся забальзамированные музейные экспонаты.

FAQ Музея Мюттера гласит, что они принимают пожертвования тела только в самых редких случаях, таких как включение в коллекцию в 2018 году второго скелета с прогрессирующей оссифицирующей фибродисплазией. При жизни Кэрол Орзел страдала этим невероятно редким и изнурительным генетическим заболеванием, при котором соединительная ткань превращается в кость. Она хотела пожертвовать свои останки для исследования и демонстрации в Музее Мюттера, где многие живые пациенты посещают скелет ее товарища по несчастью, страдавшего тем же заболеванием, – Гарри Истлэка. В том случае, если организация проявляет кураторский интерес к вашим останкам, сохранение, подготовка и транспортировка возлагаются на вас. – Прим. авт.

Общее право – единая система прецедентов, общая для всей Великобритании, наряду с правом справедливости (англ. law of equity) является одной из составных частей прецедентного права, которое имеет главенствующее значение в странах англо-американской правовой системы.

Пас Аве Мария – это очень длинный пас вперед в американском футболе, обычно сделанный в отчаянии, с небольшим шансом на успех.

Перевод А. Старцева.

Гримуар, или гримория, – средневековая книга, в которой, как считалось, описываются магические процедуры и заклинания для вызова духов или содержатся какие-либо колдовские рецепты.

Charmant – прекрасно (фр.).

Medicare – это национальная программа медицинского страхования в США для лиц от 65 лет и старше.

Covered California – это компания медицинского страхования в штате Калифорния, созданная в соответствии с федеральным Законом о защите пациентов и доступном медицинском обслуживании.

День памяти – национальный день памяти США, отмечающийся ежегодно в последний понедельник мая. Этот день посвящен памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах и вооруженных конфликтах, в которых США когда-либо принимали участие.

Позже доктор Хабиб говорил мне, что он так называемый академический потомок Джозефа Лейди – то есть, если вы проследите родословную от доктора через его научного руководителя и наставников этого человека и так далее, в конце концов вы попадете к доктору Джозефу Лейди. – Прим. авт.

Спондилодез – это вид хирургического вмешательства на позвоночнике, направленного на обездвиживание смежных позвонков за счет их сращивания.

Андре Рене Русимов, более известный как Андре Гигант, – французский рестлер и актер болгарско-польского происхождения.