В огромной трапезной Элронда было полно народа. Конечно, в большинстве — эльфы, но и других хватало. Элронд по обычаю сидел во главе стола, рядом с ним по обе стороны расположились Глорфиндейл и Гэндальф.

Фродо разглядывал Владыку Элронда, героя стольких историй и легенд, во все глаза. Но и на эльфа с магом стоило посмотреть. Фродо подивился достоинству и властительной силе тех, кого, как ему казалось, он хорошо знал.

Гэндальф, конечно, уступал в росте эльфу, но благородная седина, длинная серебряная борода и широкие плечи придавали магу сходство с мудрым королем из древних баллад. На морщинистом лице под мохнатыми бровями рдели углями удивительно живые глаза, готовые каждую минуту вспыхнуть огнем.

Высок и дивно строен был Глорфиндейл. Прекрасные золотые кудри, юное открытое лицо, внимательные ясные глаза и голос, звучащий как музыка, удивительно сочетались с печатью мудрости на челе и могучими руками воина.

По лицу Владыки Элронда не угадать было числа прожитых лет. В нем читалась лишь память о многих скорбных и радостных событиях. Волосы цвета сумеречных теней охватывал легкий серебряный обруч; серые глаза заставляли подумать о ясном вечере, в них бродили звездные отсветы. Король, увенчанный многими зимами, воин в расцвете сил — таков был владыка Дольна, славнейший и могущественнейший среди Эльфов и Людей.

Посреди стола, в кресле с пологом сидела леди, прекрасные черты которой носили несомненное сходство с Владыкой Элрондом. Оправившись от первого потрясения, вызванного невиданной доселе красотой, Фродо посчитал ее близкой родственницей хозяина Дома. Была ли она молода? И да, и нет. Иней лет не коснулся ее темных волос, лицо и руки не тронула ни единая морщинка, серые глаза искрились звездным светом, как августовская ночь, но в царственном облике с первого взгляда читались мудрость и сила знания, которые дает лишь время. Серебристые нити, унизанные жемчугами, украшали ее простую прическу, других драгоценностей она не носила, кроме дивного пояса из серебряных листьев.

Такой узрел Фродо Арвен, дочь Элронда. Мало кому из смертных довелось видеть ту, в ком вновь сошла на землю бессмертная красота Лучиэнь. Она звалась Ундо-миэль — Вечерняя Звезда эльфийского народа. Много лет провела она в Лориене, там жила ее родня по матери, и только недавно вернулась под отчий кров Дольна. В зале не было ее братьев, Элладана и Элрохира. Они, как это часто бывало, охотились со Следопытами-северянами — мстили оркам за гибель матери.

Такой красоты, живущей на земле, Фродо и помыслить не мог. Конечно, он смутился, обнаружив свое место за этим знатным столом, среди высоких и прекрасных гостей. Кресло было ему по росту, да еще несколько подушечек подложено, и все равно он чувствовал себя маленьким и недостойным. Впрочем, это ощущение быстро прошло. Пир сразу пошел весело, и даже хоббичьему аппетиту было где разгуляться. Лишь через некоторое время он смог оглядеться и уделить внимание соседям по столу.

Сначала он отыскал взглядом друзей. Как Сэм ни просился прислуживать хозяину, ему велено было сидеть, раз он почетный гость. Он и сидел вместе с Мерри и Пиппином во главе одного из боковых столов. Колоброда нигде, кажется, не было.

Справа от Фродо сидел важный, богато одетый гном с длинной раздвоенной бородищей. Фродо даже есть перестал, разглядывая его.

— Добрая встреча и привет вам, — степенно произнес гном, поворачиваясь к хоббиту. Он встал, расправил бороду и поклонился. — Глоин, к вашим услугам, — представился гном и поклонился еще ниже.

— Фродо Сумникс, слуга вам и вашему роду, — как велит обычай, отвечал Фродо, вскакивая с кресла и роняя подушки. — Прав ли я, полагая, что вижу самого Глоина, одного из двенадцати сотоварищей прославленного Торина Дубощита?

— Истинно правы, — ответствовал гном, без тени смущения собирая подушки и любезно помогая Фродо вернуться в кресло. — О вас я не спрашиваю, поелику извещен о ваших родственных и наследных отношениях с другом нашим, славным Бильбо. Позвольте поздравить вас с благополучным окончанием недуга.

— Премного благодарен, — ответил Фродо.

— Я наслышан о ваших странных приключениях, — осторожно произнес гном, — и весьма заинтригован. Какие обстоятельства могли подвигнуть четверых хоббитов из Шира предпринять столь длительное путешествие? Со времен нашего с Бильбо похода о таком не слыхивали. Впрочем, боюсь показаться назойливым. Как я заметил, Владыка Элронд и Гэндальф Серый не очень-то расположены говорить об этом…

— Наверное, у них есть основания отложить разговор до более удобного случая, — так же осторожно ответил Фродо. Даже здесь, у Элронда, ему не хотелось посвящать всех подряд в свои дела. И вообще, он предпочел бы хоть на время забыть о треволнениях, связанных с Кольцом. — Не позволено ли мне будет полюбопытствовать, что привело в Дольн от самой Одинокой Горы столь знатного гнома? — осведомился он.

Глоин пытливо взглянул в глаза хоббиту.

— Я полагаю, раз вы еще не слышали о моих намерениях, лучше пока оставить эту тему. Насколько мне известно, Мастер Элронд предполагает вскорости созвать Совет, там мы услышим о многом. Но ведь у нас достаточно и других тем для разговора, не правда ли?

Действительно, они проговорили весь вечер, причем Фродо больше слушал. Широкие новости, если не упоминать Кольцо, казались несущественными, а Глоину было что рассказать о событиях в северных краях. Так Фродо узнал, что Гримбьорн Старый, сын Бьорна, собрал и возглавил самую настоящую армию Людей, и теперь ни волк, ни орк и сунуться не смели в их владения между Горами и Сумеречьем.

— Если бы не Бардинги, — говорил Глоин, — от Эре-бора до Дольна давно бы уже не добраться. Они — благородные и отважные Люди и постоянно держат открытыми и Верхний Перевал, и Брод Керрок. Но пошлина весьма высока, — добавил гном, качая головой. — От Бьорна они не унаследовали большой любви к гномам, но остались честны, а по нынешним временам это немало. Я бы даже сказал, что из всех народов Средне-земья Бардинги наиболее нам дружественны. Они добрый народ. Сейчас правит Бранд, внук Барда Лучника, сын Байна. Он сильный король, и земли его простираются ныне далеко на юг и на север от Эсгарота.

— А как поживает ваш народ? — поинтересовался Фродо.

— По-разному. Хватает и плохого и хорошего, но нужно быть справедливым: хорошего все же больше. Я бы сказал, гномам везет, хотя и их не миновали смутные дни. Если вам действительно интересно, я с радостью поведаю о наших новостях, только остановите меня вовремя. Недаром же говорят: спроси у гнома про дела, рассказов хватит до утра.

И Глоин со вкусом пустился в долгое повествование о жизни гномьего царства. Слушатель ему попался деликатный и терпеливый. Он не выказывал признаков усталости, не пытался сменить тему, хотя довольно скоро напрочь потерялся среди странных имен и незнакомых названий. Правда, Фродо с интересом отметил, что Царем-под-Горой все еще пребывал государь Дайн, давно уже справивший свое двухсотпятидесятилетие. Он правил в почете, окруженный баснословным богатством. Из десяти сотоварищей Глоина, переживших Битву Пяти Воинств, шестеро еще здравствовали: Двалин, Дори, Нори, Бифур, Бофур и Бомбур. Последний столь потучнел, что без помощи шестерых молодых гномов не мог одолеть расстояние от ложа до обеденного кресла.

— А Балин, Ори, Оин? Что с ними стало?

По лицу гнома пробежала печаль.

— Про то мне неведомо, — неожиданно ответил он. — Я ведь и пришел в Дольн спросить совета мудрого Элронда в отношении Балина. Это — горестная тема, оставим ее до лучших времен, мой друг.

Рассказ Глоина расцветился описанием дивных творений гномов, созданных под Горой.

— Однако, как бы мы ни старались, в работе с металлом мы едва дотягиваем до мастерства наших отцов. Многие секреты утеряны. Да, из наших рук выходят добрые доспехи и острые мечи, но больше некому заказать кольчугу или клинок из тех, что во множестве изготавливались до нашествия драконов. А вот в строительстве мы, пожалуй, даже превзошли кое в чем наших предков. Вам обязательно надо посмотреть на наши гроты! Если бы вы видели тамошние подземные озера! А прекрасные, мощеные многоцветным камнем дороги! Подземные галереи с арками, похожими на живые деревья! А террасы и башни на склонах Горы! Кто все это видел, тот не посмеет упрекнуть гномов в праздности!

— Я обязательно посмотрю… если смогу, — на мгновение замешкавшись, заверил Глоина Фродо. — Вот бы, наверное, Бильбо порадовался, увидев такие дела в Смоговой берлоге!

Глоин с улыбкой взглянул на Фродо.

— Вы очень любите Бильбо, верно?

— Да! — с чувством ответил Фродо. — Его я увидел бы с большим удовольствием, чем все дворцы и замки этого мира!

Многое обсуждалось на Совете. Вовсе не обязательно пересказывать все это здесь. Среди прочего касались положения на юге, с которым Фродо в общих чертах был уже знаком по слухам, а вот рассказ Глоина по-настоящему заинтересовал его. Оказалось, что творцы великолепия Одинокой Горы немало встревожены.

— Вот уже много лет, — степенно говорил Глоин, — как нам нет покоя. Сначала и не понять было, какая такая забота застряла у нас в сердцах, как соринка в глазу. По углам шептались, что вот-де засиделись гномы в этой норе, а настоящее богатство и великолепие ждет в широком мире. Часто вспоминали Морию — великое творение наших отцов. Казад Дум называлось это царство; некоторые призывали вернуться туда, ибо гномы достаточно сильны, чтобы отвоевать его снова.

Глоин вздохнул.

— Мория, Мория! Диво Северного мира! Когда-то гномы слишком углубились в ее недра и ненароком пробудили безымянный Страх, таившийся в подгорных безднах. Давно заброшены обширные чертоги, поспешно покинутые детьми Дарина. Но вот о них снова заговорили, кто с вожделением, кто со страхом. Немало королей восходило на престол гномов с тех пор, но один лишь Трор отважился переступить порог Казад Дума и сгинул навеки. И вот Балин, распаленный разговорами, упросил государя Дайна отпустить его попытать счастья. С ним ушли Ори, Оин и многие другие из нашего народа.

Тому уже тридцать лет минуло. Поначалу от них приходили добрые вести. Балин проник в Морию и начал большие работы, а потом вдруг — молчание, и за все эти тридцать лет ни словом не откликнулась Мория.

Но вот около года назад к Дайну прибыл посланец, да только не из Мории, а из Мордора. Однажды ночью он подскакал к воротам и вызвал государя, поведав ему на словах о желании своего хозяина, как он сказал — Владыки Саурона Великого, предложить гномам дружбу и обещание вернуть кольца, те самые, старинные. А еще посланец расспрашивал о хоббитах: какого они рода и где обитают?

«Великому Саурону ведомо, — так он сказал, — что некогда ты знал одного из них».

Мы ничего не ответили посланцу, но встревожились. А он, понизив голос, словно пытаясь смягчить его, просипел: «В знак маленького залога большой дружбы Саурон просит помочь ему найти вора, — он так и сказал, — и отнять у него маленькое колечко, самое распоследнее, слабенькое колечко. Хоббит украл его. Саурону нужен сущий пустяк, простое подтверждение вашей доброй воли. Только найдите хоббита, и три древних кольца, принадлежавших гномам, вернутся к вам вместе с Морийским Царством. Дружба Саурона Великого и богатые дары — за одного паршивого хоббита или только за сведения о нем! Если откажетесь, много потеряете. Ну так как, вы отказываетесь?»

Мы, стоявшие поблизости, вздрогнули, услышав этот змеиный шип, но государь наш Дайн произнес: «Я не могу дать ответ. Мне нужно обдумать твои слова».

«Думай, но не слишком долго», — предупредил посланец.

«Мое время принадлежит только мне», — ответил Дайн.

«До поры», — прошипел всадник и ускакал во тьму.

Тяжкое раздумье предстояло нам. Ни голос, ни вид посланца ничего не добавили к нашим опасениям. И без того понятно, нас заманивали. Мы ведь давно знакомы с той силой, что снова правит Мордором. Она не раз предавала нас в древности. Еще дважды возвращался гонец и уходил ни с чем. В последний раз он предупредил, что вернется еще до наступления нового года за окончательным ответом.

И вот Дайн послал меня, во-первых, предупредить Бильбо о том, что его разыскивает Враг; во-вторых, выяснить, зачем Саурону так понадобилось это «слабенькое», как он утверждает, колечко; и в-третьих, за советом к тебе, Владыка Элронд, ибо Тень встает над миром снова. Мы знаем, что посланцы Мордора посетили Бранда и смутили его. Если Враг пригрозит ему войной, а она вот-вот может разразиться на его восточных рубежах, король Бранд может уступить, и тогда нашим владениям грозит большая опасность.

— Царь Дайн мудро поступил, отправив тебя в Дольн, достопочтенный гном, — раздался голос Элронда. — Сегодня вы узнаете все и поймете замыслы Врага. Но выхода нет, и не только у гномов. С надеждой или без нее, вам придется противостоять Темной Стране. Но вы не одни. Ваша тревога — лишь часть забот всего Западного мира. А главная среди них — Кольцо. Нам предстоит решить, что же делать с этим распоследним колечком, с этим капризом Саурона. Вот главная причина, по которой вы все званы на Совет. Вы можете возразить мне: вас никто не звал. Но вы здесь, именно те, кто должен быть, и именно тогда, когда в этом есть настоятельнейшая необходимость. Значит, вы званы самой Судьбой, и вам предстоит решать, как отвести угрозу от всего нашего мира.

Вы услышите то, о чем до сего дня знали очень немногие. Время пришло. Но чтобы всем было понятно дальнейшее, выслушайте Историю Кольца с начала и до сего дня. Я начну, закончат другие.

Уже около двух месяцев хоббиты гостили в Доме Элронда. Прошел ноябрь, и только в начале декабря стали возвращаться разведчики. Некоторые из них побывали далеко на севере, другие с помощью Арагорна и его Скитальцев обследовали земли в нижнем течении Гремячей до самого Тарбада, где старая северная дорога пересекает реку возле развалин древнего города. Разведчики побывали на юге и на востоке, кое-кто вернулся из-за Гор, добравшись до Сумеречья; Радагаста они не застали и вернулись через Росные Пороги. Элладан и Элрохир возвратились позже всех. Они спускались по течению Серебрени в тамошние странные края, но о том, что видели, говорили только с Элрондом. Никто из посланных не обнаружил и признаков Черных Всадников. Не видно было и других слуг Врага. Даже Орлы с Мглистых Гор не сообщили ничего нового. Горлум словно сквозь землю провалился. Зато множились волки, они уже сбивались в стаи в верховьях Великой Реки. Трупы трех черных коней обнаружили неподалеку от Брода. На скалах, ниже по течению, нашли еще пятерых и длинный изодранный черный плащ. И больше ничего. Видимо, Всадников на севере не было, нигде не ощущалось их присутствия.

— Так. Восемь из Девяти сосчитаны, — говорил Гэндальф. — Полной уверенности, конечно, нет, но, кажется, на время мы от них избавились. Теперь им придется добираться в Мордор не только без Кольца, но и без обличья. А это значит, что они не скоро соберутся на новую охоту. Понятно, у Врага есть и другие слуги, ну да ведь им еще надо добраться до границ Дольна, взять наш след, а мы уж постараемся не оставлять его. Больше медлить нельзя.

Для удобства обороны отряд поднялся на невысокий холм, под которым они недавно совещались. Здесь росли старые корявые деревья, а несколько больших валунов образовывали нечто вроде изгороди на самой вершине. Там развели огонь. Таиться дальше не имело смысла. Темнота и тишина не собьют волков со следа.

Хоббиты сидели вокруг костра и беспокойно дремали. Пони дрожал и потел от страха. Волчий вой доносился теперь, казалось, отовсюду. То здесь, то там на равнине вспыхивали огоньки глаз, подбирающиеся все ближе. Неожиданно меж камней показался огромный волчище и протяжно завыл, призывая стаю за собой.

Гэндальф, сжимая жезл, шагнул ему навстречу.

— Слушай, ты, Сауронова тварь! — звучно произнес маг. — Здесь — Гэндальф! Только сунься в этот круг, и я с тебя шкуру спущу!

Волк коротко рявкнул и прыгнул вперед. Тренькнула тетива, и тяжелое тело глухо ударилось о землю. Эльфийская стрела торчала в горле нападавшего. Леголас опустил лук. Арагорн и Гэндальф шагнули вперед, и горящие глаза разом исчезли. Стая бежала. Вокруг холма стало темно и тихо, только ветер подвывал, но уже своим голосом.

В разрывах облаков изредка показывалась заходящая луна. Ночь кончалась, когда Фродо вскочил на ноги, разом стряхнув с себя сон. Казалось, вокруг взвыла сама темнота. Это варги, бесшумно подобравшись, решили напасть сразу со всех сторон.

— Больше огня! — крикнул Гэндальф хоббитам. — Готовьте мечи, станьте спина к спине!

Костер окреп от большой охапки сучьев, свет позволил различить множество серых теней, то проскальзывающих между камнями, то перепрыгивающих через них. Арагорн поймал на меч переднего зверя. Боромир, коротко размахнувшись, разрубил пополам другого. Рядом с ним стоял Гимли, широко расставив ноги и поигрывая топором. Звенела тетива.

В отсветах пламени Гэндальф словно вырос вдруг. Огромная гневная фигура мага нависла над вершиной холма, будто изваяние какого-нибудь героя древности. Пылающий сук у него в руках горел страшным белым огнем. Варги припали на передние лапы и отпрянули. Над холмом громом раскатился голос:

— Наур ан эдрайт аммен! Наур дан и нгаурот!

С ревом и треском вспыхнули сразу несколько деревьев. Пламя мгновенно перекинулось на вершины остальных. Весь холм оделся цветами слепящего огня. Мечи в руках оборонявшихся сверкали. Последняя стрела, посланная Леголасом, вспыхнула на лету и поразила в сердце огромного волка. Остальные бежали.

Огонь медленно умирал. Сверху падали угли и пепел. Над сожженными деревьями клубился едкий дым, синея в первых проблесках рассвета. Варги не возвращались.

— Ну, что я вам говорил, сударь Перегрин? — Сэм, возбужденно блестя глазами, прятал меч в ножны. — Разве такого слопаешь? Вот уж диво так диво!

Когда совсем рассвело, никаких признаков волков не обнаружилось. Больше того, не нашлось ни одного убитого зверя. О ночной схватке напоминали лишь обугленные деревья да стрелы Леголаса, разбросанные неподалеку. Все они были целы, кроме одной, сгоревшей до наконечника.

— Я так и думал, — мрачно заявил Гэндальф, — Это не простая волчья стая, охотившаяся в глуши. Давайте быстро завтракать и собираться.

Погода снова изменилась. Теперь кому-то не нужен стал ни снег, ни туман, а, наоборот, понадобился ясный день, при свете которого легче разглядеть происходящее на равнине. Ветер стих. Облака разогнало. День обещал быть теплым и солнечным.

— До заката нужно во что бы то ни стало достичь Ворот Мории, — говорил Гэндальф спутникам. — Это не так далеко, но троп мы с Арагорном не знаем. Он редко бывал в этих местах, а я лишь однажды подходил к западному краю Мории. Вход в нее там, — маг махнул рукой на юго-восток, где протянулись цепочка неприветливых скал, переходящих в сплошную темно-серую стену. — Я специально пошел с перевала на юг, теперь мы выгадали несколько миль. Пора идти.

— Пора-то пора, — проворчал Боромир. — А зачем мы идем? Найдет ли Гэндальф то, что ищет? А вдруг Ворот больше нет? Тогда что? Оказаться между горами и волками? Ладно, — вздохнул он, — раз решили, веди!

Отряд снова шел к горам. Теперь впереди рядом с магом шагал Гимли. Ему единственному не терпелось попасть в Морию. В древности с запада к Воротам Мории можно было подойти по берегу Сираннона; этот поток брал начало неподалеку от Ворот. Но то ли Гэндальф сбился с пути, то ли местность с тех пор изменилась, но там, где предполагали, реки не оказалось.

Утро давно кончилось, а отряд все блуждал меж красноватых камней. Они и всматривались с вершин валунов, и вслушивались, но ни блеска, ни плеска воды никто не уловил. Края вокруг лежали безжизненные; Ни следа на серой сухой земле, ни птицы в небе. О том, что может принести ночь, путникам даже думать не хотелось. Надежда уже почти угасла, когда Гимли, все рвавшийся вперед, подозвал остальных. К нему поспешили и оказались неожиданно на берегу высохшего русла. Ни единой лужицы не блестело на дне. Но зато вдоль берега вела хорошо заметная, только сильно разрушенная временем тропа.

— О! Вот он, наконец! — с облегчением воскликнул Гэндальф. — Это — Сираннон, Привратный Поток, как его еще называли. Но куда подевалась вода, ума не приложу! Такой шумный был, помнится… Идем! Мы и так задержались.

Отряд устал. У хоббитов болели ноги, но они упорно тащились вперед по старой, неровной каменистой тропе. Солнце уже клонилось к закату, а они, позволив себе лишь короткий привал для еды, все еще шли к горам.

Но вот за крутым поворотом дорога принялась петлять, следуя прихотливым изгибам русла, вдоль скальной стены. Вдруг она выпрямилась и повела их строго на восток. Скоро впереди показался осохший порог. Через неширокий проем, несомненно пробитый когда-то в камне водопадом, теперь едва сочилась вода.

— Как же здесь все изменилось! — поразился Гэндальф. — Я знаю это место. Здесь был Каскадный Водопад, дорога ступенями поднималась слева, а наверху, прямо у Ворот Мории, лежало озеро, откуда брал начало поток. Посмотрим, на что это похоже сейчас.

Действительно, каменные ступени обнаружили без труда. Гимли быстро принялся карабкаться вверх, за ним поспешили Фродо и Гэндальф. Только забравшись наверх, они поняли, почему пересох Привратный Поток. Его русло было перегорожено рухнувшими скалами.

Заходящее солнце разлило по небу золото заката, а перед путниками раскинулось темное тихое озеро. Ни единый блик не оживлял угрюмую поверхность. Позади зловещих вод вздымались скалы, исключая всякую возможность дальнейшего пути. Никакого признака Ворот в сплошной каменной стене глаз не различал.

— Вот Морийские стены, — маг указал жезлом за озеро. — Там некогда дорога упиралась прямо в Ворота. Теперь она под водой, а плыть на ночь глядя, думаю, никому не захочется.

— Значит, надо попробовать обойти по краю, — предложил Гимли. — Поднимемся выше, до основной дороги, я знаю, она должна быть там, посмотрим, нельзя ли подойти к Воротам по ней. Только пони нам здесь не протащить.

— В любом случае в подземелья мы его не возьмем, — покачал головой Гэндальф. — Дорога под горами и для человека-то труднопроходима, пони там делать нечего.

— Бедный Билл, — вздохнул Фродо. — Я как-то и не подумал о нем. Что теперь Сэм скажет?

— Мне тоже жаль, — согласился маг. — Бедный Билл нам здорово помог. Будь моя воля, я не стал бы оставлять его. Но, если помнишь, я и брать его не советовал, потому что уже тогда боялся, что придется воспользоваться этим путем.

День кончался. Вечереющее небо замерцало первыми звездами, когда весь отряд собрался на берегу озера. От северного края их отделяло не более полумили, там виднелось неширокое, относительно ровное пространство. Приходилось спешить, до Ворот, как утверждал Гэндальф, оставалось еще мили полторы.

Добравшись до северного конца озера, наткнулись на узкий рукав зеленой стоячей воды, протянувшейся к самым скалам. Гимли, не останавливаясь, вошел в воду; оказалось совсем мелко, только очень скользко. Под водой скрывались покрытые водорослями и противной тиной камни. Фродо содрогнулся от отвращения, ступив в темную, мутную и затхлую воду.

Сэм, шедший последним, уже выводил Билла на твердую сухую землю, когда странный звук заставил всех насторожиться. Вроде бы в озере за спиной плеснула большая рыба, а потом донеслось непонятное бульканье. Оглянувшись, путники заметили в быстро надвигающихся сумерках лишь круги, расходящиеся по воде от середины озера. Снова что-то булькнуло, и наступила тишина. Быстро темнело.

Гэндальф торопился. Остальные едва поспевали за ним. Скоро все оказались на каменистой площадке не больше десяти-пятнадцати ярдов шириной, заваленной упавшими сверху обломками. Справа лежало жуткое озеро, слева — стена. По этой полке прошли еще около мили и неожиданно наткнулись на огромные падубы. Несколько поваленных стволов гнили наполовину в воде; видимо, когда-то деревья стояли вдоль дороги, теперь затопленной. Но возле самой скальной стены еще жили два дерева. Фродо даже растерялся, он никак не ожидал, что падубы могут быть такими большими. Узловатые корни протянулись к воде. Правда, под нависшими скалами даже эти исполины казались издалека не более чем кустарником, но, когда их ветки простерлись над головами путников, отбрасывая густые причудливые тени, все подумали о великанах, стерегущих заповедную дверь.

— Наконец-то мы здесь! — воскликнул Гэндальф. — На этом месте кончается дорога из Эрегиона. Падуб был символом народа этой страны, деревья отмечали границы их владений. В счастливые дни, когда даже эльфов с гномами связывала тесная дружба, западный вход в Морию всегда был открыт для эльфов Эрегиона.

— Не по нашей вине она прервалась, — насупившись, заметил Гимли.

— Я не слыхал, чтобы кто-нибудь обвинял в этом эльфов, — возразил Леголас.

— А я слышал и то, и другое, — прикрикнул на них Гэндальф, — и не собираюсь сейчас разбираться в давних делах! Поймите, мне нужна ваша помощь, а вы заводите дрязги. Дверь закрыта, чем скорее мы найдем ее, тем лучше. Ночь на носу!

Повернувшись к остальным, он распорядился:

— Пока я буду искать вход, приготовьте поклажу. Боюсь, с нашим верным помощником придется расстаться. Теплые вещи можно бросить, зимы мы теперь не увидим. Распределите припасы и мехи для воды.

— Как же так? — недоуменно вопросил Сэм. — Ведь мы же не можем просто бросить беднягу Билла в таком гиблом месте, а, Гэндальф? Это же нечестно. Он уже столько прошел с нами…

— Мне жаль, Сэм, — коротко ответил маг, — но, когда откроется дверь, ты едва ли затащишь его внутрь. Придется тебе выбирать между пони и хозяином.

— Он даже в драконью берлогу пойдет, если я его поведу! — Сэм решил стоять до последнего. — Да ведь это все равно что убить его, волки же вокруг, сами говорили.

— Нет, не все равно, — отрезал маг. Он положил ладонь на голову пони и тихо заговорил ему в ухо, а потом шлепнул по спине. — Иди, дружок, да будут на тебе охрана и водительство. Ты — умное животное, многому научился в Дольне. Выбирай тропы с травой, потихоньку доберешься до Дома Элронда или куда пожелаешь. Все, Сэм, хватит, — маг сурово взглянул на хоббита. — У него теперь столько же шансов уцелеть, сколько и у нас.

Сэм ничего не ответил. Билл, видимо, прекрасно понявший слова мага, вздохнул и сунулся мордой в Сэмо-во ухо. Бывший садовник, всхлипывая, начал распутывать вьючные узлы. Остальные принялись разбирать поклажу. Управившись, все повернулись посмотреть, как идут дела у мага. Но Гэндальф просто стоял меж двух деревьев, уставясь в стену, словно надеясь взглядом продолбить в ней проход. Гимли бродил вокруг, выстукивая скалы обухом топора. Леголас изящно прислонился к скале, словно вслушиваясь во что-то.

— Мы готовы, — сообщил Мерри. — Куда входить-то? Я никаких дверей не вижу.

— Двери в царство гномов не увидишь, если они закрыты, — сказал Гимли. — Даже те, кто их делал, не найдут ничего снаружи. И открыть их невозможно, если секрет утрачен.

— У этой двери таких секретов быть не должно, — отрываясь от созерцания скалы, произнес Гэндальф, — Вряд ли все настолько изменилось, чтобы внимательные глаза, знающие, на что смотреть, не обнаружили знаков.

Он подошел к стене. Прямо перед ним меж теней, отбрасываемых падубами, оставалось совершенно ровное место. Маг, что-то бормоча себе в бороду, принялся водить руками над скалой. Потом отступил назад.

— Ну? Теперь видите что-нибудь? — спросил он.

Лунный свет лежал на гладкой скале. Никто по-прежнему ничего не видел. И вдруг на камне, как раз там, где прошлись руки мага, начали проступать едва заметные серебристые линии. Поначалу они были не толще паутинки и лишь посверкивали прерывисто в неверном свете, но с каждой секундой становились все отчетливее. Теперь уже угадывался общий контур рисунка. В верхней части, под аркой, увитой эльфийскими рунами, обрисовалось изображение молота и наковальни, увенчанное семизвездной короной. Еще ниже означились два дерева с полумесяцами наверху. А прямо посередине ярко засияла одинокая многолучевая звезда.

— Знак Дарина! — воскликнул Гимли.

— И Дерево Высоких Эльфов! — добавил Леголас.

— И Звезда Дома Феанора, — закончил Гэндальф, — Рисунок сработан из итильдина, этот металл отражает только звездный и лунный свет, да и то если его пробудит владеющий языком, давно забытым в Среднеземье. Надо знать слова. Я знал их, но так давно, что не сразу вспомнил.

— А что здесь написано? — спросил Фродо, уже давно пытавшийся разобрать знаки над аркой. — Мне казалось, я знаю эльфийские буквы, но эти мне непонятны.

— Это — язык эльфов Древнего Запада, — сказал маг. — Ничего интересного для нас надпись не содержит. Она означает: «Двери Дарина Повелителя Мории. Скажи друг и входи». А ниже, вот здесь, помельче: «Я, Нарви, создал Дверь. Келебримбер из Эрегиона запечатлел эти знаки».

— А как это понять: «Скажи друг и входи»? — ошеломленно проговорил Мерри.

— Яснее ясного, — фыркнул гном. — Если ты друг, назови пароль, двери откроются.

— Да, — с сожалением протянул Гэндальф. — Вполне возможно, что они открывались по слову. Некоторые ворота гномов открываются только в определенное время, другие — лишь перед определенным лицом, а третьи и вовсе с замками и ключами, даже если все времена и слова известны. Здесь-то замка нет. Во Дни Дарина Ворота Мории стояли открытыми. Наверное, здесь сидели привратники. Но даже если их закрывали, любой, знающий слова, мог войти. По-моему, так, Гимли?

— Так, так, — отвечал гном. — Только слова уже никто не помнит. Весь род Нарви, все их искусство давно исчезли с лица земли.

— Как? Разве ты не знаешь слов, Гэндальф? — обескураженно спросил Боромир.

— Нет, — коротко ответил маг.

Остальные с удивлением посмотрели на него. Только Арагорн, слишком хорошо знавший Гэндальфа, остался невозмутим.

— Тогда что толку было волочь нас в эту треклятую дыру?! — взорвался гондорец. — Ты же говорил, что проходил подземельями. Как же ты попадал туда, если не знаешь слов?

— Отвечаю на первый вопрос, — спокойно проговорил маг. — Да, я не знаю слов — пока. Насчет толка от моих поступков ты будешь интересоваться тогда, когда они окажутся бесполезными, — глаза мага сверкнули под нависшими бровями. — Что же до второго твоего вопроса… ты, как я понял, мне не веришь? Ты, видно, голову потерял. Я шел с востока! Изнутри эти двери можно открыть легким толчком. А снаружи — только повелительными чарами. Силой их не взять.

— Но что же все-таки делать? — вырвалось у Пиппина.

— Можно попробовать постучать в них твоей головой, Перегрин Тук, — раздраженно ответил маг. — Может, хоть тогда я на короткое время отдохну от дурацких вопросов и поищу нужные слова!

Я знаю все заклятья на всех языках, даже орочьих, для открывания чего угодно. Я и сейчас с ходу могу штук сто вспомнить. Но понадобятся самые простые, незачем перебирать все. Я даже не собираюсь выпытывать у Гимли тайный язык гномов, которого, кроме них, никто не знает. Слово было эльфийским, как и надпись на арке, это любому ясно.

Он снова подошел к скале и слегка коснулся звезды жезлом.

Аннон эделлен, эдро хи аммен! Феннас ноготрим, ласто бет ламмен! —

произнес маг повелительно. Серебряные линии рисунка вспыхнули на миг и снова потускнели. Камень не дрогнул.

Гэндальф произнес множество заклинаний, то быстро и громко, то медленно и тихо, перепробовал много эльфийских слов, но ничего не происходило. Скала незыблемо стояла перед ним, а на небе уже вовсю высыпали звезды.

Снова и снова подходил маг к скале. В голосе его постепенно проступили гневные нотки.

— Эдро! — восклицал он, ударяя жезлом о камень. — Откройся! — повторил он раз двадцать на всех известных и неизвестных языках. Все было тщетно. Наконец, швырнув жезл под ноги, он сел на камень и замер.

Ветер донес издалека волчий вой. Билл вздрогнул и нервно переступил копытами. Сэм подскочил к нему и начал оглаживать, нашептывая в ухо нечто успокоительное.

— Придержи его, — посоветовал Боромир, — похоже, он нам еще пригодится, если только волки до нас раньше не доберутся. Ух, как мне ненавистна эта вонючая лужа! — Он наклонился, схватил увесистый камень и в сердцах запустил на середину озера.

Камень исчез без всплеска, едва булькнув, но, почти слившись с этим звуком, донеслись другие: шелест, журчание. Огромные круги пошли по воде и двинулись к берегу. Только начались они не там, где упал камень.

— Зачем ты это сделал, Боромир? — упрекнул воина Фродо. — Мне озеро тоже не нравится, я боюсь его. Не волков, не подземелья за дверями, а чего-то еще. Именно озера. Не надо его тревожить.

— Уйти бы нам отсюда, — озираясь, проговорил Мерри.

— Ну что же Гэндальф ничего не делает! — шепотом воскликнул Пиппин.

А Гэндальф сидел, ни на что не обращая внимания, то ли в отчаянии, то ли в глубоком раздумье. Волчий вой послышался снова, уже ближе. Круги по воде все шли, первые докатились до берега.

Внезапно, заставив всех вздрогнуть, маг вскочил и расхохотался.

— Есть! — вскричал он. — Ну конечно! Это же просто до нелепости, как и все остальные загадки, когда найдешь ответ!

Подняв жезл, он встал перед скалой и ясным голосом произнес единственное слово: меллон! Звезда рисунка вспыхнула и погасла. Совершенно беззвучно в камне возникла тонкая вертикальная трещина. Обозначился проем, и огромные дверные плиты дюйм за дюймом медленно отворились. За ними ощущалась каменная лестница, но видны были только несколько ступеней, остальные скрывал непроглядный мрак. Отряд охнул.

— Надо же так ошибиться! — восклицал Гэндальф. — И мне, и Гимли. Только Мерри почти отгадал сразу. Слово все время было у нас перед носом! Оно же написано на воротах. Просто надо было прочесть: «Скажи «друг» и входи». Стоило мне произнести по-эльфийски «друг», и двери распахнулись. Совсем просто. Слишком просто даже для Мудрого в эти темные времена! О счастливые Древние Дни! А теперь — идем!

Маг шагнул вперед и уже поставил ногу на порог, но в этот миг разом случилось несколько событий. Фродо почувствовал, как что-то схватило его за ногу, и с криком упал. Пони дико ржанул от страха и, задрав хвост, умчался по берегу в темноту. Сэм кинулся было за ним, но, остановленный криком хозяина, метнулся назад. Остальные обернулись. Кошмарное зрелище предстало их глазам. Воды темного озера вскипели. Казалось, огромный клубок змей движется к берегу. Из воды выхлестнуло длинное извивающееся щупальце, бледно-зеленое, слабо светящееся и противное. Оно поймало Фродо за ногу и теперь тащило в озеро. Сэм в исступлении рубил его своим маленьким мечом. Щупальце разжалось и выпустило Фродо, но из воды взметнулось еще не менее двадцати змеящихся рук. Озеро бурлило, и гнусный смрад тек на берег.

— Быстро! Все в Ворота! — закричал Гэндальф, разбивая оцепенение, сковавшее остальных. Он прыгнул назад и сильными толчками погнал хоббитов к проему.

Они едва успели. Сэм и Фродо стояли на первых ступенях лестницы, маг только вошел, а весь берег перед входом в подземелье кипел извивавшимися щупальцами, шарившими по скалам. Одно даже уцепилось за порог, жирно блестя в звездном свете. Гэндальф, повернувшись, то ли наблюдал за ним с интересом, то ли раздумывал, каким словом закрывают двери. Впрочем, слова не понадобились. Сразу несколько кольчатых плетей облепили створки и с силой захлопнули их. Пал мрак. Снаружи слабо донесся шум. Там что-то билось и ломалось о камень.

Сэм, судорожно вцепившийся в руку Фродо, бессильно осел на ступени.

— Бедный старый Билли! — дрожащими губами едва вымолвил он. — Волки и змеи! Змеи — это для него уже слишком. Я теперь выбрал, сударь, я с вами иду.

Они услышали шаги Гэндальфа. Очевидно, он подошел к дверям и ударил в них жезлом. Камень едва заметно вздрогнул, но створки не шелохнулись.

— Все, — произнес маг. — Эти двери для нас закрыты, и есть только один выход наружу — по другую сторону гор. Судя по звукам — там целый обвал, да еще вырванные деревья сверху лежат. Жаль, красавцы были падубы, и так долго стояли.

— Я чувствовал, я чувствовал, — пытаясь совладать с голосом, повторял Фродо, — как только ступил в эту воду, все время чувствовал ужас поблизости. Что это за тварь, или их там много было?

— Не знаю, — видимо, Гэндальф пожал плечами. — Не знаю, — повторил он, — но уверен: всеми злобными руками, лапами и щупальцами движет одна цель. Что-то выползло, а может, что-то выгнали из темных вод под горами. В глубинах мира скрыты твари пострашнее и постарше орков.

Маг подумал, что кто бы ни жил в озере, первым делом среди всех тварь цапнула Фродо, но вслух говорить об этом не стал.

Боромир проворчал нечто, но не учел подземного эха, многократно усиливавшего звуки, и все расслышали его бормотание:

— В глубинах мира! Вот именно. Туда нас и занесло против моей воли! Кто нас теперь вызволит из этой смертной тьмы?

— Я, — спокойно отозвался Гэндальф, — а Гимли мне поможет. Не теряйте из виду мой жезл.

Маг поднялся по ступеням, высоко держа в руке слабо светящийся жезл. Лестница оказалась в полном порядке. Путники насчитали две сотни ступеней, прежде чем вышли в ровный коридор, уводящий во тьму.

— Давайте присядем и перекусим здесь, на площадке, — предложил Фродо. — Трактира мы ведь все равно не найдем поблизости. — Ужас, испытанный на берегу, потихоньку отпускал хоббита. На смену ему пришло острое чувство голода.

Предложение пришлось по нраву всем. Едва видимые во мраке, путешественники расселись на ступенях. После еды Гэндальф в третий раз обнес всех мирувором.

— Боюсь, ненадолго его хватит, — вздохнул он, закрывая флягу. — Но после этого страха у Ворот хлебнуть необходимо. Даже если нам сильно повезет, мы и остатки допьем прежде, чем увидим другую сторону. Воду поберегите. В Мории есть и ручьи, и родники, но лучше бы их не касаться. Ближайший случай набрать воды представится, пожалуй, только в Росной Долине.

— А долго нам туда добираться? — спросил Фродо.

— Как я тебе скажу? — вопросом на вопрос отвечал маг. — Смотря по тому, что нас по дороге ждет. Если прямо идти, да если удача не отвернется, не меньше сорока миль.

Отдыхали недолго. Всем безотчетно хотелось отойти подальше от Ворот. В левой руке шагавшего впереди Гэндальфа мерцал жезл. В правой он сжимал Гламдринг. За ним с сияющими глазами шел Гимли. Дальше, тоже с обнаженным мечом, настороженно ступал Фродо. Клинки были темны. Это успокаивало, ведь мечи, сработанные древними эльфийскими кузнецами, светятся, окажись поблизости орки. За Фродо следовал Сэм, за ним — Леголас и другие хоббиты, потом — Боромир, а замыкал шествие хмурый и молчаливый Арагорн.

Несколько раз коридор поворачивал, а затем начался долгий спуск. Воздух заметно потеплел, стало душно, но никакого запаха, как бывает в замкнутом помещении, не ощущалось. Наоборот, несколько раз по лицам скользнули струи холодного воздуха из каких-то щелей или проходов в стенах. Их встречалось немало. В слабом свете жезла Фродо иногда различал по сторонам лестницы арки и переходы. Они возникали то справа, то слева, путались, и решительно никакой возможности запомнить дорогу Фродо не видел.

От Гимли помощи Гэндальфу пока было немного. Разве что стойкое мужество, исходившее от гнома, подбадривало идущих. Темнота не тревожила его совершенно. Иногда маг, сомневаясь в выборе пути, советовался с ним, но решение неизменно принимал сам. Подземелья Мории своими колоссальными размерами превосходили самые смелые представления Гимли, сына Глоина, хоть он и происходил из рода подгорных гномов. Давнее путешествие, совершенное в земных недрах, мало помогало Гэндальфу, но даже во мраке, несмотря на все повороты, он ясно понимал, куда идет и куда хочет идти, и пока попадались галереи, ведущие в нужном направлении, маг не останавливался.

При очередной задержке, пока Гэндальф с Гимли перешептывались о чем-то, Арагорн сказал остальным:

— Не бойтесь. Я бывал с ним во многих путешествиях, хоть и не в таких потемках. В Дольне вам могут рассказать о нем и вовсе невероятные вещи. Он с пути не собьется, лишь бы путь существовал. Мы боялись, не верили, а он привел нас сюда, и выведет, чего бы это не стоило ему самому. Дорогу он находит лучше кошек королевы Берутиэль.

Действительно, отряду повезло с проводником. У них не было топлива, они не успели заготовить факелы, в отчаянной спешке у ворот многие вещи оказались забыты. Без света жезла они не прошли бы и фарлонга. Кроме бесконечных разветвлений, время от времени попадались дыры, провалы, а может, колодцы прямо на дороге. Встречались трещины, которые приходилось перепрыгивать, пока маг светил. Одна, например, оказалась шире семи футов, и Пиппин долго собирался с духом, прежде чем перескочить «пропасть» (как он назвал ее). Впрочем, не так уж он был неправ. Со дна трещины едва доносился шум большой текущей воды.

— Вот — веревка-то! — пробормотал Сэм. — Знал же, что понадобится.

Все эти досадные мелочи отнимали немало времени. Путникам казалось, что они давно блуждают во тьме, у корней гор. Это была уже не просто усталость, но мысль остановиться, отдохнуть почему-то не радовала. Да, спасение у Ворот, еда, глоток мирувора взбодрили Фродо на время, но теперь на душе у него снова лежала тяжесть, вот-вот готовая прорасти страхом. Элронд исцелил его рану, но бесследно она не прошла. Чувства хоббита обострились, и теперь его сильно угнетала невозможность видеть. Впрочем, довольно скоро Фродо заметил, что видит в темноте много больше других, кроме Гэндальфа, конечно. И Кольцо… Кольцо на шее, на тонкой цепочке, иногда наливавшееся тяжестью… Он ощущал некое неопределенное зло впереди и зло, идущее следом, но он молчал, только крепче сжимал рукоять Шершня и упрямо шел и шел вперед.

Идущие позади почти не разговаривали. Только шаги слышал Фродо впереди и за спиной. Глухой стук башмаков Гимли, тяжелая поступь Боромира, легкий шелест шагов Леголаса и почти такой же неслышный топоток хоббитов, а в конце — мерный четкий шаг Арагорна. Если отряд останавливался, наступала тишина, но со временем обостренный слух Фродо начал улавливать и еще кое-что: как будто шлепанье мягких босых ног по камню. Оно не было ни близким, ни громким, так, едва различимые звуки на самом пределе слышимости, но, раз начавшись, они непрестанно сопровождали отряд. Эхо? Нет, не эхо. Когда все останавливались, оно еще шлепало чуть-чуть и только потом стихало.

В Морию они вошли ночью, а теперь шли уже несколько часов с короткими передышками, но тут Гэндальф впервые озадачился надолго. Впереди широкая темная арка расходилась тремя галереями. На первый взгляд, все три вели на восток, но левая зарывалась вниз, правая — вверх, а средняя, хоть и казалась горизонтальной, настораживала узостью прохода.

— Хм, совсем не помню этого места, — пробормотал Гэндальф, останавливаясь. Он поднял жезл, надеясь отыскать на своде какие-нибудь знаки или надписи, но ничего не нашел. Тогда он сказал сам себе:

— Нет, слишком устал, чтобы не ошибиться. Да и все устали, наверное. Ночь еще не кончилась, остановимся здесь. Снаружи миновала полночь, луна скоро зайдет.

— Бедный Билл, — вспомнил Сэм. — Как-то он там? Интересно, удалось ему от волков удрать?

Слева от арки обнаружилась каменная дверь. Полуприкрытая, она легко распахнулась от несильного нажима. За ней, кажется, находилась небольшая зала.

— Осторожнее! — крикнул Гэндальф, останавливая Мерри с Пиппином, бросившихся вперед. Хоббиты так обрадовались хоть какому-нибудь укрытию, да еще с дверью, что совершенно забыли об опасности. Уж очень не хотелось спать прямо посреди открытой галереи.

— Осторожнее, — повторил маг. — Вы же не знаете, что там, внутри. Пустите-ка меня.

Он боком протиснулся в дверной проем, остальные вошли следом.

— Вот, — Гэндальф указал жезлом на середину комнаты. У его ног чернела большая круглая дыра. Обрывки цепей свисали вниз, пол вокруг был усыпан каменными обломками.

— Один из вас неминуемо загремел бы туда, — негромко сказал Арагорн стоящему рядом Мерри, — и сейчас все еще гадал бы, когда же будет дно. У нас есть проводник, вот пусть он и идет первым.

— Здесь располагалась стража, — заявил Гимли. — А это — колодец. Крышка разбита, надо быть поосторожнее в темноте.

С первой же минуты колодец неодолимо притягивал Пиппина. Пока остальные разворачивали одеяла и устраивались на ночлег под стенами, он на четвереньках подполз к краю и заглянул внутрь. Из невидимых глубин поднимался ток холодного воздуха. Повинуясь внезапному порыву, Пиппин подобрал с пола камень и отпустил его над дырой. Сердце хоббита успело стукнуть много раз, прежде чем снизу пришел звук. Сначала донеслось едва слышное «плюх», видимо, камень упал в воду, но потом звук пошел гулять по стволу колодца, отражаясь от стен.

— Что там? — вскинулся Гэндальф. Пиппин, замирая, сознался и даже в темноте разглядел гневно сверкавшие глаза мага.

— Туковская дурость! — с досадой проворчал Гэндальф. — Когда ты сообразишь, наконец, что мы не на прогулке? В следующий раз прыгай туда сам, меньше хлопот будет! А теперь — тихо!

Несколько минут стояла тишина, а потом из глубины снова пришел звук. Теперь это были слабые удары: «том-тап, тап-том», эхо повторило их, и снова раздалось: «тап-том, том-тап, тап-тап-том». Это напоминало слабые беспокойные сигналы, но больше они не повторялись.

— Либо я никогда раньше не слышал ударов молота, либо это они и есть, — убежденно произнес Гимли.

— Да, похоже, — согласился Гэндальф. — Ох, не нравится мне это. Может, конечно, дурацкий камень Перегрина здесь и ни при чем, но вполне возможно, он разбудил что-то, чего лучше бы не беспокоить. Я вас очень прошу всех, — сердито сказал маг, — поменьше глупостей! Нам надо отдохнуть. А ты, Пиппин, в награду подежуришь первым, — Гэндальф завернулся в одеяло и замолк.

Несчастный Пиппин уселся в кромешной тьме у двери, но мысли о колодце словно преследовали его. Воображение рисовало лезущих из дыры чудищ, он с трудом сдерживался, чтобы не закрыть ее хотя бы одеялом, но и двинуться в ту сторону не смел — ведь Гэндальф не велел. Правда, Гэндальф спит…

Гэндальф не спал. Он глубоко задумался, припоминая малейшие подробности своего предыдущего путешествия в подгорном царстве и тревожно обдумывая наилучший вариант завтрашнего пути: любой ошибочный поворот мог привести отряд к гибели. Через час он встал и подошел к Пиппину.

— Иди-ка спать лучше, — в голосе мага не чувствовалось ни малейшего раздражения. — Мне все равно глаз не сомкнуть, посижу лучше, покараулю.

— Я знаю, в чем дело, — бормотал он, усаживаясь возле двери. — Покурить нужно! Я трубки не доставал от самого Карадраса.

Последнее, что увидел Пиппин засыпая — темный силуэт мага и нависший над трубкой нос, высвеченные короткой вспышкой, прикрываемой полой плаща.

Гэндальф разбудил их часов через шесть.

— Пока я тут сидел, — объявил он, — путь определился. Средняя галерея мне не нравится, из левой плохо пахнет, мы пойдем по правой. Будем подниматься.

Еще восемь часов, не считая двух коротких остановок, шли без помех. Впереди, напоминая блуждающий огонек, качался слабо светящийся кончик жезла. Галерея полого, но неуклонно поднималась. По мере продвижения она становилась все шире, пол был ровный, без ям и трещин, даже боковых ответвлений почти не встречалось. Видно, они таки попали на какую-то главную дорогу и двигались куда быстрее, чем прошедшей ночью. Спрямленный пройденный путь составил бы не меньше пятнадцати миль, а учитывая всякие повороты и изгибы — около двадцати. Почему-то подъем приободрил Фродо, но ощущение тревоги не отпускало, а сзади, далеко за отрядом, за эхом их шагов, он опять слышал призрачное «шлеп-шлеп», и оно-то эхом не было.

Переход определялся расстоянием, которое могли пройти без отдыха хоббиты. Пора уже было подумывать о месте для ночевки, но тут стены и справа, и слева внезапно исчезли. Из-за спины тянуло теплым воздухом, а лицо холодила непроглядная тьма. Путники остановились и столпились возле мага.

Гэндальф довольно усмехнулся.

— Я оказался прав, — похвалил он сам себя. — Мы выходим к обжитым местам. До восточной стены недалеко теперь, только мы очень высоко поднялись, куда выше Росных Порогов. Сейчас мы в каком-то большом гроте. Я, пожалуй, рискну прибавить света.

Он поднял жезл. Короткая вспышка заставила отпрянуть огромные тени, высоко над головами высветив свод, опирающийся на мощные колонны. Зал был пуст, странно поблескивали темные полированные стены. На другом конце чернели три арки. Большего заметить никто не успел.

— Пока хватит, — проговорил Гэндальф. — В таких залах обычно бывали окна, врезанные в склоны горы, этакие световые шахты, но снаружи — ночь, до утра ничего не определишь. Если я не ошибаюсь, утром увидим свет. Я предлагаю передохнуть. Большая часть пути уже позади.

Заночевать решили в углу зала, где поменьше досаждали сквозняки. Ветерок тянул из восточной галереи. Когда все улеглись, вплотную подступили темнота и тишина, особая подземная темнота и глухая ватная тишина. Чувство одиночества, затерянности в этих бесконечных печальных залах, переходах, лестницах охватило хоббитов. Смутно-страшные легенды о Мории, когда-то слышанные на родине, оказались на поверку игрушечными по сравнению с молчаливыми подземными пространствами, хранящими и ужасы, и чудеса настоящие.

— Ну и толпища гномов, должно быть, потрудилась здесь когда-то, — прошептал Сэм. — И каждый хлопотал, как барсук, и хлопотал лет пятьсот, если не больше. Ведь скала же! Она же твердая! А зачем? Неужто можно жить в этих темных норах?

— Это не норы, — подал голос Гимли. — Это — великое царство и сердце подземного мира. В те времена темноты не было. Свет, великолепие — вот воспоминания о Мории, оставшиеся в песнях.

Внезапно гном встал и глубоким голосом, мгновенно породившим эхо под сводами, запел.

Был юным мир в тиши времен, Был лик луны не затенен, Когда, в величии благом, Явился Дарин, Первый Гном. Средь безымянных гор и рек Бродя один, он их нарек; Он устремил пытливый взор В глубины девственных озер, Где звезды вспыхнули светло, Короной увенчав чело. Был светел мир в тиши времен; Могучи были Нарготронд И Гондолин, чьи короли Еще в пучину не ушли. Был ласков гром, был ветер мил — В День Дарина был светел мир. Резной престол его стоял В чертогах скальных; тронный зал Венчал златой чеканный свод; Сплетенья рун хранили вход; Сиянье Солнца, блеск Луны, В кристальный свет воплощены, Не омрачались никогда В благословенные года. Там гулкий молот бил в металл И искр алмазный рой взметал; Резец искусный в недрах скал Узор по камню высекал; Чертог мерцающий хранил Опал, и жемчуг, и берилл, И в ночь дышал кузнечный мех, Творя сверкающий доспех. Был счастлив Дарина народ; И дни, и годы напролет Пел свет подземных тех земель Неутомимый менестрель. Но мир померк во мгле времен, Глухой бедою замутней; Смолк молот ныне; песнь нема; В горах владычествует тьма, Там страх лежит — тяжел, угрюм… О Мория! О Казад Дум! Но в глубине угасших гор Хранит корону глубь озер, Пока — в иные времена — Не встанет Дарин ото сна.

— Здорово! — восхитился Сэм, — Я бы выучил. «О Мория! О Казад Дум!» Эх, как представишь все эти огни, темнота еще горше становится. Послушай, Гимли, а золото и драгоценности эти, они тут так и лежат?

Но Гимли не ответил. Он слишком много вложил в песню и не хотел разменивать высокие чувства на обсуждение презренных деталей.

— Нет здесь драгоценностей, — ответил за него Гэндальф. — Орки все начисто выгребли. По крайней мере, на верхних выработках. А после ухода гномов нижние горизонты затопила вода, да и кто бы осмелился туда сунуться? Ужас глубин — надежный страж.

— А чего же тогда гномы так вернуться хотят? — удивился Сэм.

— Это все мифрил, — пояснил Гэндальф, — слава Мории не в золоте или камнях — гномы занимались ими развлечения ради, и не в железе — оно для гномов слуга и помощник. Конечно, и то, и другое здесь есть, но ради них никто не стал бы зарываться так глубоко. Здесь и больше нигде в мире водится морийское серебро, его еще называют подлинным серебром, а по-эльфийски — мифрил. У гномов есть для него свое название, но они никому его не поведали. Мифрил был в десять раз дороже золота, а сейчас и вовсе бесценен, изделий из него на поверхности осталось совсем мало. Жила идет на север, а у корней Карадраса уходит в глубину. Даже орки не осмеливаются продолжать добычу после всего случившегося. Именно мифрил положил начало богатству гномов, но он же и погубил их. Гномы зарылись слишком глубоко и потревожили Ужас Глубин. Потом его назовут Погибелью Дарина. Почти весь мифрил, добытый гномами, захватили орки; конечно, он попал к Саурону.

Об этом металле мечтали многие. Он ковкий как медь, легко полируется, а после обработки становится тверже закаленной стали. На вид схож с серебром, но в отличие от него не тускнеет. Эльфийский итильдин сделан на основе мифрила.

Когда-то Торин подарил Бильбо кольчугу из мифрила. Любопытно, какова ее судьба? Небось, пылится до сих пор в Микорытском Маттомдоме.

— Что?! — разом выходя из своего возвышенного молчания, вскричал Гимли. — Кольчуга из морийского серебра? Да это же величайшая драгоценность!

— Да я-то знаю, — улыбнулся во тьме Гэндальф, — только Бильбо говорить не стал. Сейчас она стоит дороже всего Шира со всем содержимым.

Фродо молча сунул руку под рубашку и потрогал кольчугу. Его потрясла мысль о надетой на нем стоимости всего Шира. Интересно, знал об этом Бильбо? Почему-то Фродо был уверен: знал, и очень хорошо. Вот поистине великодушный дар.

Мысли хоббита наконец-то оторвались от мрачных подземелий, уносясь в Дольн, к старому Бильбо, и еще дальше, в Засумки прежних счастливых дней. Всем сердцем желал бы он снова оказаться там, выкосить лужайку или просто побездельничать среди цветов, и никогда не слышать ни о Мории, ни о мифриле, ни о Кольце.

Фродо нес дозор. Спутники его засыпали один за другим, и сердце хоббита постепенно сковывал страх. Ладони похолодели, на лбу выступил пот. Он напряженно прислушивался. Целых два медленных часа он слушал, слушал, только слушал, но не услышал ни звука.

Его уже скоро должны были сменить, и тут в дальнем конце зала, примерно на месте западной арки, Фродо почудились два близких огонька, две бледных световых точки, очень похожие на чьи-то глаза. Он вздрогнул.

«Задремал я, что ли? — подумалось ему. Точки пропали. — Наверное, задремал», — решил Фродо, встал, протер глаза и не садился больше, пока его не сменил Леголас. Хоббит лег, угрелся под одеялом и быстро заснул, но и во сне продолжал слышать тихий, неразборчивый шепот и видеть бледные пятна света. Когда Фродо проснулся, вокруг тихо разговаривали, а сверху прямо на лицо падал тусклый свет. Он проникал через отверстие в высоком своде над восточной галереей. Еще один световой столб слабо мерцал в северном конце зала.

Фродо сел.

— Доброе утро, — приветствовал его Гэндальф. — Настоящее утро. Видишь, я не ошибся. Мы в верхних восточных горизонтах. Думаю, еще до конца дня мы должны увидеть от восточных морийских ворот заповедные воды Зеркального.

— Хорошо бы, — согласился Гимли. — Теперь я видел Морию, великое подземное царство, но она стала темной и страшной; никаких признаков моего народа нет и в помине. Я даже начал сомневаться, приходил ли сюда Балин вообще.

Сразу после завтрака Гэндальф принялся подгонять их.

— Конечно, мы все устали, — говорил он. — Но лучше отдохнуть снаружи. Надеюсь, никто не рвется провести под землей еще одну ночь?

— Нет уж, хватит! — решил за всех Боромир. — По какой дороге пойдем? По восточной?

— Можно бы и по ней, — как-то не очень уверенно согласился маг. — Я еще не знаю точно, где мы. Сильно сбиться я не мог, а коли так, выход лежит ниже и северней. Может быть, туда и можно попасть восточной галереей, но сначала мне хотелось бы осмотреться. Я бы попробовал северный штрек, может, там есть окна.

Вслед за магом все прошли под северной аркой. Вскоре действительно впереди стало светлеть. Еще через несколько шагов показалась полуоткрытая каменная дверь. Свет падал из-за нее. Конечно же, они вошли. Большой квадратный грот освещался рассеянным тусклым светом, но отвыкшим глазам путников он показался ослепительно ярким.

В толстом слое пыли под ногами что-то с дребезгом перекатывалось. В верхнем восточном углу был пробит глубокий наклонный световой колодец; на его дальнем конце виднелся маленький, с носовой платок, кусочек голубого неба. Столб света падал на каменное возвышение посреди грота с верхней плитой, сработанной из белого камня.

— Похоже на надгробье, — пробормотал Фродо и наклонился к плите, уже не сомневаясь в правильности своего предчувствия. Гэндальф быстро подошел к нему. Плиту испещряли глубоко высеченные руны.

— Даэрон, язык древней Мории, — сказал Гэндальф. — На языках Людей и Гномов здесь выбита надпись:

БАЛИН, СЫН ФУНДИНА

ГОСУДАРЬ МОРИИ

— Значит, он умер, — промолвил Фродо. — Я так и знал.

Гимли молча опустил капюшон на лицо.

Тяжелые шаги послышались в проходе. Боромир налег плечом на западную дверь, закрыл ее и заклинил обломками мечей. Но от первого же удара дверь вздрогнула и, визжа клиньями, приоткрылась. В щель просунулась огромная рука и часть плеча, а потом плоская беспалая ступня. Кожа была темная, болотного оттенка, похожая на чешую. За дверью все еще стояла тишина.

Боромир прыгнул вперед и сплеча нанес удар. Меч зазвенел и вырвался из руки гондорца. На лезвии появилась зазубрина.

Внезапно, к собственному удивлению, Фродо окатила волна ярости. Он оттолкнул изумленного гондорца и с криком: «За Шир!» всадил Шершень в отвратительную ступню. Раздался рев, лапа отдернулась назад, едва не вырвав у хоббита клинок из рук. С лезвия, дымясь, капали черные капли. Боромир снова захлопнул дверь.

— Прекрасный удар! — одобрил Арагорн. — У тебя отличный клинок, Фродо, сын Дрого.

На этот раз на дверь обрушились удары молотов. Она начала потрескивать, а потом клинья вылетели, и в открывшуюся широкую щель впорхнул рой стрел. Они никому не причинили вреда, осыпавшись у северной стены. Рог протрубил сигнал, и орки с топотом ворвались в зал.

Сосчитать их никто не успел. Схватка оказалась короткой, ибо орки явно не ожидали столь яростного отпора. Двое рухнули с торчащими в горле стрелами. Одному, успевшему вскочить на могилу Балина, Гимли перерубил ноги. Под мечами Арагорна и Боромира враги валились как снопы. Когда рухнул тринадцатый нападавший, остальные в ужасе бежали.

Никто из отряда не пострадал, если не считать царапины на щеке Сэма. Он таки сразил напавшего на него орка, и теперь в карих глазах бывшего садовника из Засумок тлел грозный огонек. Встреть его сейчас Тэд Песошникс, убежал бы, пожалуй.

— Теперь пора! — крикнул Гэндальф. — Уходим, пока тролль не вернулся!

Но прежде чем Пиппин и Мерри, вышедшие первыми, достигли лестницы, в зал ворвался огромный орк. Почти с человека ростом, в черной кольчуге с головы до пят, плосколицый, с длинным красным языком, он большим щитом отбил меч Боромира, увернулся от удара Арагорна, словно стремительно атакующая змея, ворвался в гущу отряда и с размаху ударил Фродо копьем, отбросив и пригвоздив хоббита к стене. Сэм заорал дурным голосом и перерубил древко копья. Орк отшвырнул обломок и схватился за рукоять ятагана, но в этот миг Андрил пылающей молнией пал ему на голову. Шлем орка разлетелся вдребезги, и он без звука повалился на пол. Другие, толпившиеся в дверях, давя друг друга и повизгивая, выскочили в проход, едва Арагорн с Боромиром повернулись к ним.

«Р-рок, рок» — гремело в глубинах.

— Уходим! — крикнул Гэндальф. — Иначе не успеть!

Вскоре дорога, повернув на юг, привела их к большому роднику с чистой, словно хрустальной водой. Переливаясь через каменную кромку, вниз бежал веселый ручеек.

— Отсюда берет начало Серебрень, — сказал Гимли. — Но пить нельзя — вода холодна как лед.

— Скоро этот ручеек станет быстрой рекой, — улыбнулся Арагорн. — Теперь много миль нам с ним по пути. Дорогу выбирал Гэндальф, и лежит она через леса, вдоль русла Серебрени, до ее впадения в Великую Реку.

Леголас поглядел вслед ручью, терявшемуся в золотистой закатной дымке долины.

— Там — Лотлориен! — звенящим голосом произнес он. — Прекраснейшие владения эльфов в этом мире. Нигде нет таких деревьев, как там. Их листья не опадают осенью, а становятся золотыми, а когда весной нарождается молодая листва, в зелени распускаются золотые цветы, и серебряные ровные, гладкие стволы несут сияющие кроны, словно драгоценные колонны, а земля под ногами покрывается золотом старых листьев. Так говорится в песнях, поющихся у нас в Сумеречье. Ах, как возрадовалось бы мое сердце, приди мы туда весной!

— Мое возрадуется и зимой, — заметил Арагорн, — да только мы еще не там. И впереди немало миль. Не будем медлить.

Некоторое время Фродо с Сэмом пытались не отставать, но Арагорн шагал таким размашистым шагом, что скоро хоббиты тащились далеко позади. С самого утра во рту у них не было ни маковой росинки, ссадина у Сэма на щеке горела огнем, а голова кружилась. После теплого подземного мрака свежий ветер казался холодным. У Фродо болели грудь и бок. Ему не хватало воздуха.

Леголас обернулся и сказал что-то Арагорну. Арагорн остановил отряд, позвал Боромира и подбежал к хоббитам.

— Извини меня, Фродо! — с искренним участием воскликнул он. — Столько всего случилось сегодня! Я совсем забыл про ваши раны. Но потерпи еще немного. Недалеко есть одно место, там можно передохнуть, там я помогу вам. Боромир, давай-ка понесем их.

Они неторопливо поднимались, минуя множество флетов, но лестница вела все выше, пока не исчезла в люке большого талана, размерами не уступавшего Каминному Залу Дольна. Фродо вошел вслед за Хэлдиром и действительно оказался в зале с одной центральной колонной, образованной все тем же стволом меллорна, все еще достаточно широким в обхвате. То ли настоящие, то ли лиственные, зеленые с серебром стены покрывал золотой потолок; в центре залы под пологом большой живой ветви в двух креслах чуть впереди ствола сидели Владыка Келеберн и Владычица Галадриэль. При появлении гостей хозяева встали по эльфийскому обычаю, и вслед за ними встали эльфы, находившиеся в зале. Высокие, все в белом, величественные и прекрасные предстали глазам пришедших легендарные правители Лотлориена. Волосы Владычицы Галадриэль отливали старым золотом, ярким серебром сияли длинные локоны Владыки Келеберна. Ничто не говорило об их возрасте, лишь в глубине глаз, пристальных, по-эльфийски лучистых, били родники мудрости и древней памяти.

Хэлдир подвел Фродо к креслам, и Владыка Келеберн приветствовал хоббита на родном языке. Ни слова не промолвила Владычица Галадриэль, но долгим взглядом задержалась на лице Фродо.

— Садись рядом, Фродо из Шира, — пригласил Владыка Келеберн, — Подождем остальных, а потом поговорим.

Каждого члена отряда, поднимавшегося на талан, он приветствовал учтиво на их языках, называя по именам.

— Добро пожаловать, Арагорн, сын Арахорна! — звучно разносился по залу голос Владыки. — Тридцать лет и еще восемь прошло в твоем мире с тех пор, как мы попрощались. Вижу, годы эти были нелегкими. Но теперь, плохой или добрый, конец близок. Расправь усталые плечи, забудь о бремени забот!

— Добро пожаловать, Леголас, сын Трандуила. Не забыли ли Северные Эльфы путь в наши края?

— Добро пожаловать и тебе, Гимли, сын Глоина! Давно, со времен Государя Дарина, не переступала порог Карас Галадона нога гнома. Для тебя мы отступили от правил. Темно нынче в мире, но, может быть, твой приход послужит знаком возвращения лучших дней и возрождения дружбы между нашими народами.

Гимли низко поклонился.

Когда все гости расселись, Владыка еще раз оглядел их.

— Вас восемь, — с легким удивлением заметил он. — Гонцы сообщили нам о выходе девяти. Неужели Совет изменил решение? Дольн далек, между нами — тьма, вести запаздывают.

— Совет не менял решений, — впервые заговорила Владычица Галадриэль. Ее голос был удивительно мягок и музыкален, но не по-женски глубок. — С отрядом из Дольна вышел Гэндальф Серый, но границы Лориена он не пересекал. Я хотела бы поговорить с ним и прошу гостей рассказать, почему его нет. Мне не увидеть его издалека, вокруг Гэндальфа серый туман, его пути и мысли скрыты от меня.

— Гэндальфа Серого поглотила Тьма, — ответил Арагорн. — Он вступил в поединок во мраке Мории, его нет больше.

Множество горестных и изумленных возгласов послышалось в зале.

— Дурные вести, — покачал головой Владыка Келеберн. — Самые дурные за многие годы, обильные печальными известиями.

Он повернулся к Хэлдиру и спросил по-эльфийски:

— Почему о том не известили меня раньше?

— Хэлдир не знал о наших делах, Владыка, — ответил Леголас, — Поначалу мы слишком устали, а опасность шла по пятам; потом, на прекрасных тропах Ло-риена, печаль наша почти забылась…

— Но скорбь велика, а утрата невосполнима, — добавил Фродо. — Гэндальф вел отряд. Если бы не он, нам не пройти бы через Морию, а в конце он спас нас ценой своей жизни.

— Я прошу рассказать об этом полнее, — произнес Владыка Келеберн.

И Арагорн рассказал обо всем, случившемся с отрядом после неудачной попытки у перевала Карадрас. Он говорил о Балине, упомянул о схватке в зале Мазарбул, о пламени и о поединке на мосту.

— Это было какое-то Зло из Древних Дней, я никогда не видел такого прежде, — закончил Арагорн. — Мрак и огонь, сильный и ужасный.

— Это Барлог Моргота, — сказал Леголас. — С древних времен — самый ужасный из всех наших врагов. Кроме хозяина Черной Крепости, конечно.

— Это Проклятье Дарина, — тихо сказал Гимли, и в его глазах плеснул недавний ужас.

— Мы опасались спящей под Карадрасом силы, — молвил Владыка Келеберн. — Но если бы я знал, что гномы снова разбудили морийское зло, я не открыл бы перед тобой, гном Гимли, и твоими спутниками границы Лориена. Похоже, мудрость изменила Гэндальфу. Он понапрасну сгинул в морийской ночи.

— Поспешные суждения редко бывают справедливы, — произнесла Владычица Галадриэль. — Гэндальф никогда не поступал опрометчиво, думаю, наши гости просто не знали обо всех его замыслах и планах. Впрочем, он сам выбирал пути, и на наших гостях нет вины. Нам не в чем упрекнуть и гнома. Если бы наш народ вынужден был надолго покинуть Лориен, неужели спустя годы кто-нибудь из Галадримов, будь то даже Келеберн Мудрый, не пожелал бы взглянуть на свой старый дом, стань он тем временем хоть обиталищем дракона?

Темны воды Келед Зарама, холодны ключи Кибил Налы и прекрасны многоколонные залы Казад Дума в памяти своего народа, — торжественно произнесла Владычица Галадриэль, взглянув на нахохлившегося от незаслуженной обиды Гимли.

Гном, услышав древние дорогие имена, поднял голову и встретился взглядом с Владычицей, ожидая увидеть суровый приговор, а вместо этого погрузился в океан любви и мудрого понимания. Растерянное изумление сменилось на его лице широкой улыбкой. Он встал, поклонился так, как это принято было во времена Дарина, и произнес:

— Но куда прекрасней живой край Лориена и его Владычица, превосходящая блеск всех самоцветов, хранимых землей!

Утром, едва они начали собирать пожитки, пришли эльфы, владевшие Всеобщим языком, и принесли дары Владык: припасы и одежду. Из съестного были в основном лепешки, светло-коричневые снаружи и цвета заварного крема внутри. Гимли взял одну из них и критически осмотрел.

— Крам, — он пренебрежительно фыркнул и откусил кусочек. Выражение лица у гнома мгновенно изменилось, и он моментально слопал остаток лепешки.

— Хватит, хватит! — смеясь, закричали эльфы. — Ты теперь и так наелся на целый день трудного пути.

— Да я ведь думал, это что-нибудь вроде крама, — сконфуженно оправдывался гном, — который в Дэйле выпекают в дорогу.

— Так и есть, — подтвердили эльфы. — Это — дорожный хлеб, лембас по-нашему, он легок и намного питательней любой другой еды. Ну и по вкусу, конечно, получше крама.

— Точно, — облизнулся Гимли. — Это даже вкуснее медовых лепешек Бьорнингов, а уж они-то пекари хоть куда! Только я не слыхал, чтобы Бьорнинги давали их кому-нибудь в дорогу. Вы — воистину добрые хозяева!

— Но вы все-таки берегите лембас, — посоветовали эльфы. — Это на крайний случай, когда остальные припасы кончатся. Лембас, если его не ломать, очень долго не черствеет, постарайтесь держать его в этих же листьях. Одной лепешки вполне хватит даже гондорскому воину на целый день.

Каждому путнику вручили по плащу из легкой, но теплой шелковистой ткани местной выделки. Странно было видеть, как материя плащей меняет цвет в зависимости от освещения. Плащи могли становиться серыми, как лесные сумерки, или зелеными, под цвет листвы на деревьях, или коричневыми, как осенние травы в лугах, или тускло-серебристыми, как озеро под звездами. Застежка в виде зеленого листа с серебряными прожилками скрепляла плащи у горла.

— Они волшебные? — спросил Пиппин, удивленно разглядывая диковинную одежду.

— Что ты имеешь в виду? — не понял эльф. — Это хорошая дорожная одежда, удобная и красивая. И ткань хорошая, здесь сделана. Одним словом, настоящие эльфийские плащи. Листья и ветви, воды и камни Лориена отдали им свои краски. У нас всегда так: о чем мы думаем, то и привносим в работу. Но это всего лишь плащи, а не доспехи, стрелу или копье они не отразят. В дороге это самая удобная одежда: в жару — прохладно, зимой — тепло, и маскировка хорошая. Это дар Владычицы Лориена, и дар, скажу вам, редкий. Во всяком случае, до вас ни один чужеземец такого не получал.

Ночь прошла, а никакого Горлума будто и не было. Теперь уж весь отряд смотрел в оба, но ничего не высмотрел. Если он и продолжал преследование, то очень осторожно. После этой ночи Арагорн не выпускал весла из рук, другие тоже гребли. Скорость заметно возросла. Шли опять по ночам, а днем выбирали стоянки понезаметнее. Так без особых событий шли дни, пока не настал восьмой из них.

Седьмой день выдался облачным, но к ночи стало проясняться, и рожок молодой луны замелькал в разрывах туч. Сэм долго смотрел на нее, морща лоб и шевеля губами.

На следующий день характер берегов стал быстро меняться. Появились скалы, поросшие терном и ежевикой. Кое-где за камень цеплялись кривые от постоянных ветров пихты. Впереди лежало нагорье Эмин Майл.

На прибрежных утесах гнездилась масса птиц. Теперь в воздухе по целым дням кружились стаи. Арагорн с беспокойством посматривал на них, прикидывая, далеко ли разнеслись вести об их путешествии и не приложил ли к этому лапу Горлум.

На закате он заметил, очень высоко и далеко, огромную птицу, описывавшую медленные круги.

— Посмотри-ка, Леголас, похоже на орла?

Эльф прищурился.

— Орел. Он на охоте. Странно. Слишком далеко от гор.

— Подождем, пока стемнеет, — решил Арагорн. — Тогда и двинемся.

Фродо бесцельно бродил по лесу, но скоро набрел на тропу — жалкие остатки давней дороги — и начал подниматься по ней. Там, где становилось слишком круто, попадались вырубленные в скале ступени, выветренные и расколотые корнями деревьев. Скоро тропинка вывела его на плоскую, поросшую травой и рябинником поляну. Посредине торчал камень. Здесь было тихо, светило солнышко. Фродо повернулся к Реке, к Тол Брандиру, над которым все так же кружились птичьи стаи, и долго вслушивался в гневный голос Рэроса. Потом сел на камень и, уперев подбородок в ладони, невидящим взглядом уставился на восток. Он перебирал в памяти все случившееся с тех пор, как Бильбо ушел из Шира, вспоминал слова Гэндальфа. Время шло, а выбор оставался все так же далек и труден.

Внезапно он очнулся от раздумий. Ощущение жесткого, неприятного взгляда в спину заставило его резко вскочить и обернуться. Но, к своему облегчению, он увидел только Боромира, с доброй улыбкой идущего к нему через поляну.

— Я беспокоился за тебя, Фродо, — подходя, проговорил гондорец. — Если прав Арагорн и орки близко, нельзя нам по одному ходить, а тебе в особенности. Слишком много от тебя зависит. У меня тоже тяжело на сердце. Можно я поговорю немножко, раз уж я нашел тебя? А то, когда народу много, любой разговор в спор превращается, и конца этому не видно. А вдвоем, глядишь, мы и отыщем мудрое решение.

— Ты добрый, — сказал Фродо, — но вряд ли мне помогут слова. Я ведь уже решил, Боромир, только боюсь решиться.

Боромир напряженно слушал. Неумолчно ревел Рэрос. Ветер забормотал в ветвях деревьев. Фродо вздрогнул.

Воин подошел и решительно сел рядом на камень.

— А может, ты напрасно страдаешь? — участливо спросил он. — Я в самом деле хочу помочь тебе. В трудный час плохо без совета. Почему бы тебе не выслушать мой?

— Я, наверное, знаю, каков он будет, — со слабой улыбкой проговорил Фродо. — Да, он кажется мудрым, но сердце остерегает меня.

— Остерегает? От чего же? — не сдержавшись, воскликнул Боромир.

— От задержки. От пути, который кажется легче. От того, чтобы сложить мой груз. От… — он запнулся, — ладно, раз уж это должно быть сказано — от веры в силу и чистоту намерений людей.

— Но ты же слышал, именно эта сила долго охраняла твою далекую страну, хоть вы и не знали об этом.

— Да нет. Я не сомневаюсь в доблести твоего народа. Но в мире все так изменчиво. Да, в Минас Тирите крепкие стены, но если они падут, что тогда?

— Тогда и мы с честью падем в битве. Но пока есть надежда, что они выстоят.

— Нет такой надежды, — вздохнул Фродо, — пока есть в мире Кольцо.

— А! Кольцо! — Глаза Боромира сверкнули. — Вот оно что! Кольцо! Что за странная судьба! Столько страхов, столько сомнений из-за такой маленькой штучки. Я даже не рассмотрел его как следует там, на Совете. Может, дашь мне хоть взглянуть на это чудище еще разок?

Фродо поднял глаза и похолодел. На лице воина замерла дружелюбная улыбка, но взгляд…

— Мне кажется, не стоит этого делать, — как можно мягче произнес Фродо.

— Ну и ладно. Нет и не надо! — как-то суетливо воскликнул Боромир. — Но хоть говорить-то о нем можно? Мне кажется, ты все думаешь, сколько зла оно может натворить, попади оно к Врагу. Но ты же сам сказал: мир меняется. Конечно, Минас Тирит падет, если Кольцо останется. Но он падет, если Кольцо останется у Врага! А пока оно у нас!

— Ты что, не был на Совете? — удивился Фродо. — Мы не можем воспользоваться Кольцом. Все, сделанное его силой, обернется во Зло.

Боромир вскочил и нетерпеливо принялся расхаживать по поляне.

— Ну что ты заладил? — в раздражении заговорил он. — Это Гэндальф с Элрондом научили тебя. Может, они и правы… для себя. Все эти эльфы, эльфиниты, маги — для них, может, оно и будет злом. Но что-то мне сомнительна их мудрость. Не трусость ли скрывается за их осторожностью? Ладно, каждому свое. Людей с честными сердцами не испортишь. Мы в Минас Тирите доказали это в долгих испытаниях. Нам не нужна сила магов, защищающих только себя. Но мы в большой нужде. А тут — надо же! — случай приносит Кольцо Всевластья. Вот так подарок для Мордора! Это же сущее безумие — не воспользоваться против Врага его же оружием. Только бесстрашные, только безжалостные добьются победы! Многое в этот грозный час судьбы может сделать отважный воин, великий вождь. Например, Арагорн. Ах, он не хочет, он отказывается? Ладно. Тогда почему не Боромир? Кольцо дало бы мне силу власти! О, как бы я гнал орды Мордора! Под мои знамена сошлись бы все свободные народы Запада.

Боромир метался по поляне, срываясь на крик. Теперь он говорил о крепостях и стенах, об оружии и военном союзе людей и совсем, кажется, забыл о Фродо. Он рисовал планы великих побед, он уже расправился с Мордором, раздавил его и сам стал могучим королем, мудрым и великодушным. Внезапно он остановился и потряс сжатыми кулаками.

— А нам говорят: выбросить его! — завопил он. — Не уничтожить — любому ясно, что это невыполнимо, — нет, просто выбросить. Дескать, полурослик отправится в Мордор — и что? А ничего. Просто Враг отберет у него Кольцо — и все. Ведь это же глупость!

Воин повернулся к Фродо.

— Ты ведь и сам понимаешь это. Ты сказал, что боишься, и правильно. Это понятно. Конечно, твой здравый смысл протестует против вопиющей глупости.

— Да нет, — остановил его Фродо. — Я просто боюсь. Но я рад был выслушать тебя. У меня в голове прояснело.

— И ты идешь в Минас Тирит? — Лицо Боромира выражало крайнее нетерпение.

— Ты неправильно понял меня, — слегка смутясь, ответил Фродо.

— Но ты зайдешь? Хоть ненадолго? — настаивал Боромир. — Мой Город уже недалеко, а оттуда до Мордора почти столько же, сколько и отсюда. Узнаешь, что поделывает Враг. Мало ли что изменилось за это время. Раз уж ты непременно решил идти в Черную Страну, хоть отдохнешь перед походом. Ну, идем со мной, Фродо! — Он дружески положил руку на плечо хоббиту. Это выдало его: рука дрожала от едва сдерживаемого возбуждения.

Фродо отступил и с тревогой взглянул на высокого, сильного воина.

— Ну почему ты мне не доверяешь? — Боромир терял терпение. — Я честный человек и честно скажу тебе: да, мне нужно твое Кольцо, но только на время. Я испытаю свой план и верну тебе. Одолжи мне его, а?

— Нет, ни за что! — Фродо отшатнулся. — Совет доверил его мне!

— Вот из-за этих глупостей Враг и разобьет нас в конце концов! — выкрикнул Боромир. — Ну что ты за упрямый дурак! Сам лезешь Врагу в зубы, ведь сгинешь ни за грош и нас лишишь единственного шанса. Уж если кто из смертных и может владеть им по праву, так это мы, наследники Нуменора, а вовсе не какие-то там полурослики! Да это же несчастный случай, что оно к тебе попало! Оно должно быть моим, оно моим и будет! Отдай его мне!

Фродо, не отвечая, все отступал, пока между ними не оказался камень.

— Ну, что же ты? — сбавив тон, проговорил Боромир. — Неужели ты не хочешь разом избавиться от всех сомнений и страхов? Ведь твоей вины тут нет. Скажешь, что ты не справился со мной, и я отнял его. Тебе ведь и в самом деле не справиться со мной. — Воин внезапно прыгнул через камень к Фродо. Открытое мужественное лицо гондорца разительно изменилось, в глазах бушевало алчное яростное пламя.

Фродо увернулся, и камень снова разделил их. Теперь оставалось только одно. Трясущимися руками Фродо вытянул цепочку и надел Кольцо. Он едва успел это сделать, как воин снова прыгнул на него. На миг Боромир остолбенел, а потом принялся метаться по поляне, растопырив руки.

— Жалкий пройдоха, — орал он, — фокусник! Ну, погоди, дай мне до тебя добраться! Ага, я понял твою затею: ты хочешь отнести его Саурону и продать нас всех! Ты только случая искал подходящего. У-у, будь ты проклят, ты и все эти полурослики, сколько их есть на свете!

Потом он споткнулся о камень, упал ничком и затих, будто пораженный собственным проклятьем, а спустя минуту тихо заплакал. Еще через некоторое время он поднялся, с силой провел рукой по лицу и дико огляделся.

— Что я наговорил! — воскликнул Боромир. — Что я натворил! Фродо! Фродо! Я сошел с ума, но теперь все кончилось. Вернись, Фродо!

Втроем они собрали мечи орков, разбитые шлемы и щиты. Получилась большая груда.

— Смотрите! — вскрикнул вдруг Арагорн и поднял с земли два коротких меча с красной и золотой насечкой, а потом еще черные, в мелких яхонтах, ножны. — Это оружие наших хоббитов. Орки не посмели тронуть нуменорские клинки — на них гибельные для Мордора чары. Значит, если хоббиты живы, то безоружны. Я возьму все это с собой и постараюсь вернуть владельцам.

— Мне нужны стрелы, — сказал Леголас, — у меня нет ни единой, а здесь их предостаточно.

Но первая же стрела, которую он поднял, заставила его задуматься, потому что обычно стрелы орков были короче и сделаны иначе.

Арагорн, приглядевшись к убитым, заметил:

— А ведь здесь не только воины Мордора. Насколько я знаю орков, эти пришли с севера, от Мглистых Гор, а вот эти до сих пор мне не попадались. И оружие у них совсем иное.

Среди убитых было четверо воинов, обличьем совсем не схожих с орками: высокие, с крупными чертами лица и раскосыми глазами. Мечи их были широкими и прямыми, тогда как орки признавали только кривые ятаганы. Самшитовые луки были такими же, как у людей. На щитах странный герб — белая рука на черном поле, а на шлемах — руническое «С» из белого металла.

— Что бы это могло значить? — пробормотал Арагорн. — Я никогда не видел таких знаков…

— Все понятно, «С» — это Саурон, — объяснил Гимли.

— Но Саурон не пользуется эльфийскими рунами, — возразил Леголас.

— Как и своим именем, — добавил Арагорн. — И он не терпит белого цвета. Орки Барад Дура носят знак Багрового Ока. — Он задумался, — «С» — это Саруман! Значит, Изенгард охвачен тьмой, и Западу грозит опасность. Этого и боялся Гэндальф. Значит, Саруман знает о нашем походе, а может, и о гибели Гэндальфа. Саруману служат даже птицы, ему многое ведомо. А морийские орки, видно, обогнули Лориен и все время шли за нами, пока не повстречались с изенгардскими.

— Нам некогда разгадывать загадки, — прервал его Гимли. — Давайте отнесем Боромира.

— Если мы хотим сделать правильный выбор, то подумать над загадками все-таки придется.

— Может быть, правильного выбора и вовсе нет, — с горечью произнес гном.

Арагорн тщательно осмотрел все вокруг, но ничего интересного не обнаружил. Они снова двинулись в путь.

Гасли ночные звезды, небо начинало светлеть. Глубокий узкий ручей прорезал долину. Берег порос травой и редким кустарником. Вверх по ручью вел четкий орочий след. Забыв про усталость, друзья, перепрыгивая с камня на камень, карабкались по уступам и наконец оказались на гребне горы. Холодный ветер обдал им лица.

Позади, за Рекой, над дальними холмами появилась красная полоска рассвета. Начинался день. Перед ними, на Западе, земли лежали еще сонные, серые, неясные; там постепенно таяли ночные тени, возвращая краски пробуждающейся равнине. Малахитовой зеленью наливались просторы Рохана; мерцали туманами речные поймы; а слева, лигах в тридцати, темно-синие и пурпурные, вставали Белые Горы. Пики заснеженных вершин горели теплым розовым светом.

— Гондор! — взволнованно заговорил Арагорн. — Я так надеялся на встречу! А пока — не судьба мне повидать твои сверкающие реки…

Он с трудом отвел взор, пора было возвращаться к насущным делам и заботам.

— Возьмите-ка пленников! — крикнул Углук. — И без шуток! Если они не дотянут до конца, кое-кто отправится вслед за ними.

Один из орков взвалил Пиппина на спину и попрыгал, пристраивая груз поудобнее. Другой проделал то же самое с Мерри. Когтистые лапы сжали Пиппина как клещи, в глазах у хоббита помутилось, сознание покинуло его…

Очнулся он от удара о землю. Ночь только начиналась, но месяц уже клонился к западу. Они стояли на каменистом гребне, как на острове в море тумана. Неподалеку шумела вода.

— Разведчики вернулись, — донесся орочий голос, — все спокойно. Был один Всадник, и тот ускакал на запад.

— Пока спокойно, — буркнул Углук, — да надолго ли? Дурачье! Не могли пристрелить? Теперь коневоды узнают о нас к утру. Прибавим ходу.

Тень наклонилась над Пиппином. Это был Углук.

— Сядь! — сказал он. — Мои парни устали тащить тебя. Впереди спуск, и ты пойдешь сам. Не поднимай шума и не пытайся удрать. Будет больно.

Он разрезал веревки и, взяв Пиппина за волосы, поставил. Хоббит упал, и Углук поднял его снова. Орки загоготали. Углук сунул хоббиту фляжку в зубы и влил в рот какую-то гадость. Пиппина обожгло, как огнем, но дрожь в ногах пропала. Он мог стоять.

— Теперь другой! — Углук подошел к Мерри и пнул его. Мерри застонал. Углук придал хоббиту сидячее положение, размотал тряпку на голове и намазал рану темной мазью из деревянной коробочки. Мерри кричал и отчаянно отбивался. Орки ржали от восторга.

— Не нравится лекарство! Не понимает своей же пользы. Эй! Давай дальше!

Углук не обращал на них внимания. Нужно спешить, вот он и лечил хоббита по-своему, и лечение пошло впрок. Углук дал хлебнуть из фляжки и ему, разрезал веревки и вздернул на ноги. Мерри, немного бледный, но вполне живой, оглядывался сердито и вызывающе. Рана затянулась, остался лишь коричневый рубец, который ему предстояло носить до конца дней.

— Привет, Пиппин! — сказал он. — Так ты тоже путешествуешь с нами? А где же постель и завтрак?

— Заткнитесь! — гаркнул Углук. — Не разговаривать! Обо всем будет доложено Хозяину, он сам с вами разберется. Получите и постель, и завтрак — больше, чем в вас влезет.

— Почти полюбил лес! Вот это славно! Очень любезно с вашей стороны, — произнес странный голос. — Повернитесь-ка, дайте взглянуть на ваши лица. Похоже, вы мне не очень-то нравитесь, однако не будем спешить. Повернитесь!

Большие узловатые ладони легли на их плечи, и их повернули, мягко, но настойчиво; затем две огромные руки подняли их.

Перед хоббитами было совершенно необычное существо. Оно походило не то на человека, не то на тролля, футов четырнадцати ростом, с длинной головой и почти без шеи. Гладкая коричневая кожа рук мало походила на грубую серо-зеленую кору, покрывавшую остальное тело. На огромных ногах было по семь пальцев. Нижняя часть длинного лица заросла широкой седой бородой, кустистой, у основания напоминавшей тонкие прутья, а на концах похожей на мох. Но в первый момент хоббиты не заметили ничего, кроме глаз. Эти глубокие глаза теперь разглядывали их, сосредоточенно, очень проницательно. Они были коричневыми, в их глубине то и дело вспыхивал зеленый огонек. Потом Пиппин часто пытался рассказать о своем первом впечатлении от этих удивительных глаз. Казалось, их наполняет вековая память и долгие, медленные, размеренные размышления, а поверхность искрится настоящим: так бывает, когда солнце играет в кроне гигантского дерева или на волнах очень глубокого озера. «Не знаю, но мне почудилось, — говорил он, — будто что-то, что росло в земле — сонное вроде как — вдруг пробудилось и изучает нас так же медленно, как жило на протяжении бесконечных лет».

— Грумм, хумм, — пробормотал голос, низкий, как у какого-нибудь деревянного духового инструмента. — Очень странно! Не спешить — вот мое правило! Если бы я увидел вас прежде, чем услышал голоса, — а мне они понравились, приятные голоски, они напомнили мне что-то, но что, я не могу вспомнить, — если бы я увидел вас прежде, чем услышал, я бы попросту раздавил вас, приняв за маленьких орков, и лишь потом обнаружил бы ошибку. Очень вы странные, в самбм деле. Корни и ветви! Очень странные!

Пиппин хотя и не оправился от удивления, но больше не боялся. Под взглядом этих глаз он чувствовал скорее любопытство, чем страх.

— Простите, — осведомился он, — вы кто? Или… что?

Подозрительность и настороженность промелькнула в старых глазах; глубина их как-то изменилась.

— Грумм… — ответил голос. — Ну, я — энт. Во всяком случае, так меня называют. Да, энт, вот это самое слово. Некоторые называют меня Фангорн, другие — Древобород. Пусть будет Фангорн.

— Энт! — переспросил Мерри. — Я такого и не слыхал. А вы-то сами как себя зовете? Как ваше настоящее имя?

— Ух! — вздохнул Фангорн. — Ух! Не надо спешить. Я и сам собираюсь задавать вопросы. Вы в моей стране. Кто вы такие, вот что интересно знать. Я не могу найти вам места. Похоже, вас нет в старых списках, которые я учил в молодости. Правда, это было так давно… Могли появиться новые списки. Посмотрим, посмотрим! Как это там…

Хм, хм, хм…

Хм, хм…

Хум, хм, хум, хм, как там дальше? Трам-пам-пам, там-там, тарам-пам-пам, там-там… Длинный этот список. Но как бы там ни было, вы, похоже, в него все равно не вмещаетесь!

— Ох! Мы всегда не вмещаемся в старые списки и в старые истории, — вздохнул Мерри, — хотя и существуем уже довольно давно. Мы — хоббиты.

— Почему бы не придумать новую строку? — предложил Пиппин.

Помести нас среди тех четырех, следом за людьми — мы зовем их Верзилами, — и все будет в порядке.

— Хм! Неплохо, неплохо, — задумчиво произнес Фангорн, — сойдет. Так вы живете в норках, а? Звучит вполне правдоподобно. Кто же это вас так называет: «хоббиты»? На эльфийский непохоже. Все старые слова ведь эльфы придумали; с них все началось.

— Никто больше нас так не называет. Мы сами так себя зовем, — сказал Пиппин.

— Хум, хмм… Не торопиться! Никакой спешки! Вы, стало быть, называете себя хоббитами? Но об этом не стоит говорить каждому встречному. Так, чего доброго, свое настоящее имя выболтаешь, если вовремя не спохватишься.

— А чего спохватываться? — удивился Мерри. — Вот я, например, Брендискок, Мериадок Брендискок, хотя многие зовут меня просто Мерри.

— А я — Тук, Перегрин Тук, хотя вообще-то меня называют Пиппин.

— Хм. Ну, вы все-таки торопливый народ, как я погляжу, — сказал Фангорн. — Я польщен вашим доверием, но, пожалуй, не стоит предоставлять вам слишком много свободы сразу. Знаете ли, есть энты и есть энты; иными словами, есть энты, а есть кое-что похожее на энтов, как вы могли бы сказать. Я буду звать вас Мерри и Пиппин, если вы не возражаете, — славные имена. А я пока подожду говорить вам свое имя, да, пока подожду. — Странный, сочувственный и насмешливый огонек засветился в его глазах. — Да, ни в коем случае! Во-первых, это заняло бы слишком много времени: мое имя ведь росло вместе со мной, а я жил долго, очень долго; так что мое имя — это, считай, история. Настоящие имена рассказывают историю вещей, которым принадлежат, — так это в моем языке, старом энтском, как вы бы сказали. Это замечательный язык, но нужно очень много времени, чтобы сказать на нем что-нибудь. Поэтому мы не говорим на нем ничего, кроме достойных долгих речей для долгого слушания. А теперь, — и глаза стали яркими, «сегодняшними», казалось, они даже уменьшились и заострились, — расскажите-ка мне, что происходит? Что вы здесь делаете? Я многое вижу и чую с этого… с этого… с этого а-лалла-лалла-румба-ка-манда-линд-ор-араме. Да, вы уж извините меня, я не знаю нужного слова на внешних языках: знаете, та вещь, на которой мы находимся, где я стою, любуясь прекрасным утром, думаю о солнце, о лесной траве, о лошадях, облаках, о цветении мира… Да, что происходит? Что там замышляет Гэндальф? И эти — барарум, — он издал рокочущий звук, как большой расстроенный орган, — эти орки; и молодой Саруман в своем Изенгар-де? Я люблю новости. Только помедленнее.

— Многое происходит, — сказал Мерри, — даже если быстро рассказывать — это надолго. Но вы велите не спешить. Может, тогда лучше ничего не рассказывать? Вам не покажется невежливым с нашей стороны, если мы спросим, что вы собираетесь с нами делать? На чьей вы стороне? И откуда знаете Гэндальфа?

— Да вот уж знаю. Он единственный мудрец, который заботится о деревьях, — ответил старый энт. — А вы его тоже знаете?

— Да, — печально произнес Пиппин. — Он был нашим самым большим другом и предводителем.

— О, тогда я могу ответить на ваши вопросы. Я ничего не собираюсь делать с вами. Но мы могли бы кое-что сделать вместе. Я ничего не знаю и знать не хочу ни о каких сторонах. Я иду своей дорогой и думаю, что ваш путь на некоторое время может совпасть с ней. Но вы говорите о Гэндальфе так, будто его история подошла к концу?

— Да, — вздохнул Пиппин, — История-то продолжается, а вот Гэндальфа в ней уже не будет.

Фангорн долго молчал, внимательно глядя на хоббитов.

— Хумм, о, не знаю, что и сказать, — молвил он наконец. — Продолжайте.

— Если вы хотите знать больше, — проникновенно сказал Мерри, — мы расскажем. Но это займет некоторое время. Вы не опустите нас? Мы бы посидели тут вместе на солнышке, пока оно еще есть… Вы, должно быть, устали держать нас на весу?..

— Хм, устал? Нет, я не устал. Я так быстро не устаю. И не сажусь. Я не очень, хм, гибкий. Но солнце уходит. Давайте уйдем с этого… как, вы сказали, оно называется?

— Холм? — предположил Мерри. — Уступ, ступенька?

Энт тщательно повторил слова, словно попробовал их на вкус.

— Холм. Да, это так. Но это слишком поспешное слово для вещи, которая стоит здесь с тех пор, как эта часть мира обрела свой вид. Ну, ничего. Пойдемте отсюда.

— А куда? — спросил Мерри.

— В мой дом, или в один из моих домов, — степенно ответил Фангорн.

— Это далеко?

— Не знаю. Может — далеко, может — нет. Какая разница?

— Да в общем-то никакой. Но, понимаете, у нас почти ничего не осталось, мы все потеряли, — сказал Мерри. — И у нас очень мало еды.

— О! Хм! Об этом не надо беспокоиться. Я дам вам питья, от которого вы долго-долго будете зелеными и растущими. Но если вы решите отпочковаться, я могу высадить вас где угодно. Вперед!

Новые следы обнаружились на берегу Энтовой Купели — слабые на твердой земле, но, несомненно, хоббичьи. Чуть дальше, на самой кромке леса, под огромным деревом, нашлось еще несколько отпечатков легких ног.

— По крайней мере один хоббит стоял здесь и осматривался, а потом направился в лес, — объяснил Арагорн.

— Придется и нам… — вздохнул Гимли, — Ох, как не нравится мне этот Фангорн!

— Мне Лес вовсе не кажется злым, что бы там ни болтали. — Леголас был уже на опушке. Он весь подался вперед, вслушиваясь и всматриваясь в зеленоватый сумрак. — Я слышу только эхо растревоженных чащ. Что-то случилось в глубине Леса или вот-вот случится. Чувствуете, как трудно дышать?

— Воздух густой, — согласился гном. — Как будто слежавшийся.

— Этот Лес так древен, что я чувствую себя молодым в нем. Он полон воспоминаний. Да… — мечтательно проговорил эльф, — здесь я мог бы быть счастлив. Эх, разве вы, дети, можете это понять!

— Вот чудной народ, — фыркнул Гимли. — Ну ладно, идем. С тобой никакой лес не страшен. Только лук держи наготове. Топор у меня всегда под рукой. Не для деревьев, — торопливо прибавил он, поглядев на сплетение сучьев над головой. — Вдруг опять тот старик встретится, будет с чего начать разговор.

Дальнейшие поиски еще больше их ободрили. Арагорн старался не забираться в лес, полагая, что хоббиты будут держаться поближе к воде, и оказался прав. Они вышли как раз к тому месту, где останавливались Мерри и Пиппин. На влажной земле возле самого ручья явственно отпечатались две пары маленьких ног.

— Наконец-то! — воскликнул Арагорн. Он внимательно изучил следы. — Это было около двух дней назад. И, похоже, от ручья они углубились в лес.

— Как мы будем искать их? — спросил Гимли, — Еще немного, и самое большее, что мы сможем для них сделать, — это умереть от голода.

— Если ничего другого не останется, — ответил Арагорн, — сделаем это. Пошли дальше.

Друзья долго блуждали по лесу, пока не наткнулись на грубо высеченное подножье лестницы, поднимавшейся на холм. Леголас предложил осмотреться с вершины.

— Я почти убежден, что хоббиты здесь были. — Арагорн шел медленно, тщательно исследуя ступени, — А вот чьи еще здесь следы — не пойму, хоть убей.

Они поднялись наверх и огляделись. Поверх древесных вершин открывался вид на ту же степь, по которой они недавно бежали.

— Мы сделали круг, — спокойно проговорил Леголас. — Нам бы выйти на берег на второй или третий день плавания, а не плыть до самого Порт Галена, тогда бы мы давно были здесь.

— Но мы сюда и не собирались, — возразил Гимли.

— Не собирались, но попали, и теперь понятно — почему. Это ловушка, — ответил Леголас и показал на что-то рукой. — Посмотрите вон туда…

Сначала они ничего не увидели, но вдруг Гимли приглушенно вскрикнул:

— Вижу! Я же говорил, Арагорн! Это тот же старик. Он в сером, поэтому я сразу не заметил.

Теперь и Арагорн видел старика в сером плаще и широкополой шляпе, неторопливо пробиравшегося цо лесу, опираясь на посох. На вершину холма путник не смотрел. Появление человека обрадовало бы их в любое другое время, но сейчас все трое застыли в напряженном ожидании, каждый чувствовал приближение могучей силы, может быть опасной…

Широко раскрытые глаза гнома неотрывно следили за приближавшейся фигурой. Вдруг он крикнул:

— Это Саруман! Стреляй, Леголас, не давай ему заговорить, он зачарует нас! Стреляй же!

Леголас неохотно поднял лук, медленно достал стрелу, но так и не вложил ее. Что-то мешало. Арагорн не двигался.

— Что же ты медлишь? — прошептал Гимли.

— Леголас прав, — сказал Арагорн, — кто бы это ни был, нельзя стрелять без повода, просто от страха. Подождем!

Мелкий речной брод обернулся широкой наезженной дорогой, по обеим сторонам которой высились курганы. Арагорн насчитал семь с одной стороны и девять — с другой. Склоны казались заснеженными — настолько густо покрывали их маленькие звездочки цветущего симбелина.

— Этот цветок называют Вечной Памятью, — объяснил Гэндальф. — Он цветет круглый год и растет лишь там, где покоится прах погибших.

— Немало правителей сменилось в Золотых Палатах с тех пор, как юный Йорл привел сюда с севера свой народ, — заметил Арагорн.

— С тех пор багряные листья у моего дома осыпались только пятьсот раз, — пожал плечами эльф.

— Но для людей это немало. Они забыли, откуда пришли сюда, да и о самом походе Йорла память осталась только в песнях. Подожди-ка, дай вспомнить… — И Арагорн тихонько запел:

— Много веков назад роханский поэт сложил эти строки, чтобы потомки помнили о Юном Йорле и о крылатом коне Феларофе. — Арагорн вздохнул. — И вот имя певца уже забылось, а песня жива.

К вечеру тяжесть в воздухе увеличилась. В сером клубящемся мареве солнце казалось кровавым. Всадники повернули к северу, огибая последний из отрогов Белых Гор, и блестящие наконечники копий вспыхнули пламенем в закатном свете. Наперерез им черной точкой в быстро темнеющей степи мчался всадник. Теоден дал знак остановиться. Наконец изможденный воин в измятом шлеме, с изрубленным щитом подскакал к голове колонны, спешился, с трудом перевел дух и заговорил:

— Йомер с вами? Вы все-таки пришли, но пришли поздно. После гибели Теодреда нас оттеснили за Изен. Многие не смогли переправиться. А ночью нас атаковали снова. Саруман вооружил и бросил против нас диких дунгарских пастухов и, должно быть, всех своих орков. Они просто смели наш оборонительный вал. Эркенбранд из Вестфолда отступает к Хельмовой Пади, и с ним все, кто остался в живых. Надеяться больше не на что. Где Йомер? Пусть скорее возвращается в Эдорас, надо опередить Сарумановых псов…

Теоден, молча слушавший за спинами рослых Всадников, выступил вперед.

— Я веду последнюю дружину Йорлингов, веду сражаться, — сказал он просто. — Возвращаться незачем.

Вестник, смущенный и одновременно обрадованный, преклонил колено.

— Веди нас, повелитель! — вскричал он, вскинув свой зазубренный меч. — И прости меня, я думал…

— Ты думал, что я остался во дворце, согбенный, как старое дерево под тяжестью снега, — молвил Теоден. — Так оно и было, когда вы уходили на битву. Но ветер с запада отряхнул мои ветви. — Он обернулся к своим воинам. — Дайте ему свежего коня, и пусть он ведет нас на помощь Эркенбранду!

К полудню отряд готов был тронуться в путь. Сам король бросил на могилу Хамы горсть земли.

— Велико горе, причиненное Саруманом нашим землям, — сказал он. — Когда мы встретимся, я об этом не забуду.

Отряд провожало множество воинов. К ним присоединились женщины и дети, скрывавшиеся во время битвы в пещерах Агларонда. Они выходили из-под земли с песней победы, но смолкали в испуге и удивлении при виде дивно поднявшегося на склоне леса.

Возле первых деревьев всадники невольно остановились. И людьми и конями овладело одинаковое чувство робости. Лес стоял темной угрожающей стеной. Меж деревьями клубился плотный туман. Длинные кривые ветви шарили по земле, корни выступали узловатыми жилами, под ними приоткрывались черные провалы. Но Гэндальф во главе отряда спокойно ехал вперед и, присмотревшись, все увидели под сводами леса словно коридор, в который уходила дорога из Хорне. Сполох, не дрогнув, вступил в этот проход. Всадники последовали за ним. К своему удивлению, они обнаружили, что дорога свободно идет по лесу, а вдоль нее струится говорливый ручей. Они ожидали мрака, а над головами раскинулось чистое небо. Но в глубине леса, по обеим сторонам дороги, деревья стояли словно окутанные плотным сумраком, оттуда доносились стоны и скрипы ветвей, шум неясных голосов, зловещий ропот, приглушенные далекие крики. Ни одного живого существа видно не было.

Гимли снова ехал вместе с Леголасом. Рядом был Гэндальф, но гном недоверчиво косился по сторонам. Лес ему не нравился.

— Здесь жарко, — сказал Леголас магу, — все вокруг пропитано гневом. Чувствуешь, как вибрирует воздух?

Гэндальф молча кивнул.

— Что стало с орками? — размышлял вслух эльф.

— Думаю, этого никто никогда не узнает, — промолвил маг.

Они помолчали. Леголас, не мигая, смотрел на солнце и принялся было тихонько напевать что-то, но оборвал себя и воскликнул:

— Да рассказывайте же! Время уходит, туман рассеивается — во всей долине только дым от ваших корешков и остался!

— Рассказ начнется с того, как я проснулся ночью в орочьем лагере, связанный по рукам и ногам, — начал Пиппин. — Подскажите-ка, какое сегодня число?

— Пятое марта по счету Шира[3],— подсказал Арагорн, и Пиппин начал по пальцам высчитывать, когда они расстались.

— Всего-то девять дней?! А мне казалось — не меньше года. Это было как в кошмаре! Дня три я могу припомнить, а если забуду что-нибудь важное, Мерри поправит. А прочую мерзость и помнить незачем.

И Пиппин стал рассказывать о гибели Боромира, о бегстве с орками и от них, а «охотники» кивали, когда их прежние догадки подтверждались.

— Вот, кстати, ваши сокровища, — Арагорн снял с пояса мечи и протянул хоббитам.

— О! А я уж и не ждал его увидеть, — обрадовался мечу Мерри. — Им-таки пришлось побывать в деле. Углук отнял. Ух, и рассвирепел же он! Я думал — убьет на месте, а он только отшвырнул их прочь, как будто обжегся.

— А вот твоя застежка, Перегрин, — продолжал Арагорн. — Это ценная вещь, не стоит ею бросаться.

— Знаю, — ответил Пиппин, — Но что оставалось делать?

— Ты молодец, — одобрил Арагорн. — Несвободен тот, кто не может расстаться с сокровищем в час нужды.

— Тебе повезло, что удалось перерезать веревки, а уж свою удачу ты из рук не выпустил, — одобрил Гимли.

— Чем немало меня озадачил, — сказал эльф. — Я думал, у тебя крылья выросли.

— Увы, — вздохнул Пиппин. — Я еще про Гришнака не рассказал…

Он вздрогнул и решительно умолк, предоставив эту часть рассказа Мерри.

— Меня здорово беспокоит то, что вы сказали об орках из Барад Дура, Лагбура, как они его называют, — Колоброд потер лоб. — Темный Владыка и так знает слишком много, а этот Гришнак наверняка сообщил ему о сваре с сарумановыми орками. Значит, теперь Око следит за Изенгардом… А Саруман сидит в клетке, которую сам же себе и выстроил.

— Да, ему не позавидуешь, — сказал Мерри. — С Роханом и энтами ему крупно не повезло.

— Пять дней назад мы встретились с Саруманом на краю леса, — вспомнил Гимли.

— Дайте-ка сообразить, — наморщил лоб Мерри. — Наутро после битвы мы встретили Древоборода и в тот же день ночевали у него. На следующее утро было собрание у энтов — в жизни не видел ничего чуднее! Энты совещались два дня, а мы были со Скородумом. На третий день к вечеру энты выступили. Больше всего это было похоже на грозу.

— Они шли и пели, и если бы Саруман услышал их — удрал бы за сотню миль, даже пешком, — вставил Пиппин.

На Изенгард! Трубят рога! На замок подлого врага!

Там было еще много, а вместо слов — словно трубы и барабаны. Очень возбуждает. Но я-то думал, пока не попал сюда, что это только песня…

— А потом ночь настала. Мы как раз спустились в Нан Каранир, — продолжал Мерри, — и тут я почувствовал, что за нами Лес идет. Я уж подумал было, что вижу энтийский сон, но тогда и Пиппину снилось то же самое. Мы оба испугались — ведь непонятно же! А это были хуорны. Так энты зовут их на «кратком наречии». Древобород о них не очень-то распространялся, но, как я понял, это энты, которые уже почти одеревенели. Знаете, бывают такие могучие деревья на опушке, как часовые… А в чащобах их, должно быть, целые сотни.

В них скрыта великая сила, и они умеют облекаться в сумрак, поэтому трудно увидеть, как они ходят. А если их разозлить, то ходят они быстро. Вы стоите себе, глядите в небо или там слушаете птичек и вдруг оказываетесь в середине дремучего леса! Они еще могут говорить с энтами, но уже здорово одичали и поэтому очень опасны. Не будь рядом настоящих энтов, я не рискнул бы встретиться с ними.

Так вот, мы спустились в Колдовскую Долину — все энты и хуорны. Луна из-за облаков не показывалась, в темноте только и слышен был шум да скрип, как при сильном ветре в чаще. Вскоре после полуночи вековой лес вырос у северных стен Изенгарда. Удивительно, но орков было не видать. Только высоко в башне светилось окно.

Древобород и еще несколько энтов двинулись на разведку к воротам. Мы сидели у Древоборода на плечах и чувствовали, как он дрожит от возбуждения. Но даже взволнованные энты терпеливы и осторожны. Они могут замирать, как статуи.

И вдруг — переполох! Затрубили трубы, со стен начали трубить в ответ. Мы уж решили, что нас обнаружили и начинается битва. Ничуть не бывало! Просто армия Сарумана двинулась на Рохан. Я не знаю, что там стряслось, он, верно, решил покончить с королем одним махом. Изенгард опустел. Мимо шли и шли просто орки, орки верхом на волках, люди с факелами, все больше высокие, темноволосые, и косоглазые смуглые люди с орочьими мордами. Они напомнили мне того южанина из Брыля, только он все-таки больше походил на человека.

— Я тоже его вспоминал, — задумчиво произнес Арагорн. — Мы насмотрелись на этих полуорков в Хельмовой Пади. Тот-то, из Брыля, пожалуй, и вправду служил Саруману, но вот ему ли одному — не знаю. Они ведь по натуре предатели…

— Их было тысяч десять, — продолжал Мерри. — Целый час они шли через ворота. Одни направились к Бродам, другие — на восток, через мост. Шумели они ужасно. Я уж решил, что дела Рохана совсем плохи. Но Древобород не шелохнулся, лишь сказал: «Нынче ночью я занимаюсь только камнями и скалами».

Точно не знаю, но, по-моему, хуорны все же пошли вслед за орками. Поутру я видел непроницаемый сумрак внизу, в долине.

Войска ушли, и вот тогда настал наш черед. Фангорн опустил нас на землю, начал стучать в ворота и звать Сарумана. Ему ответили залпом стрел. Но стрелы для энта — это комары для нас. Они не вредят, а только раздражают. Фангорн рассердился и начал «поторапливаться», как он говорит. Он протрубил — знаете, так: «Ху-ум-хум», и подозвал нескольких энтов. Друзья мои! Разгневанный энт — это, я вам скажу, что-то ужасное! Я никогда не видел ничего подобного. Руками и ногами он впивается в скалу и раздирает ее, как краюху хлеба. В несколько минут он проделывает то, для чего корням дерева нужны сотни лет. Они мигом превратили ворота в груду мусора и принялись за стены. Я не знаю, ведал ли Саруман, что происходит, но сделать-то все равно ничего бы не смог. Магия его могла, конечно, и поуменьшиться. Только, я думаю, у него просто не хватит мужества остаться вот так, одному, без рабов, без всяких там устройств, приспособлений и других штуковин. Не то что старина Гэндальф. Может, и вся-то слава Сарумана лишь оттого, что он ухитрился поселиться в Изенгарде.

— Ну, это ты зря, — задумчиво сказал Арагорн. — Когда-то он был велик. Глубочайшие знания, проницательный ум, искуснейшие руки. Он и сейчас еще могуч. Много знает и умеет. У него есть власть над душами. Мудрого он убедит, слабого запугает. Даже теперь, когда он потерпел поражение, едва ли в этом мире кто-нибудь может говорить с ним без опаски. Разве что Гэндальф, Элронд и Галадриэль, других я не знаю.

— С энтами ему не справиться, — пренебрежительно ответил Пиппин. — Однажды ему удалось их обмануть, но больше они не попадутся. Он никогда не понимал их, да и в расчет не принимал, а теперь поздно. Как только энты напали, сарумановы крысы начали удирать из всех щелей. Людей энты допрашивали и отпускали, только с этой стороны их десятка три набралось. Из орков не ушел никто. Хуорны окружили Изенгард.

Когда энты пообломали южные стены, а слуги предали и удрали, Саруман струхнул.

Он как раз стоял у ворот, должно быть, смотрел, как марширует его изумительная армия. А когда энты быстренько развалили ворота, ему пришлось удирать. Тут проглянули звезды, Скородум углядел его и закричал: «Древоубийца! Древоубийца!» Скородум вообще-то очень чувствительный, но Сарумана ненавидит люто. Его народ жестоко пострадал от орочьих топоров. И, надо сказать, Саруман едва успел захлопнуть за собой двери Ортханка.

Он привел в действие свои подземные машины, у него их тут много, обжег и поранил многих энтов. Это их окончательно разъярило, и они устроили целое землетрясение. Мы с Мерри спрятались, но что толку? Энты обстреливали башню каменными глыбами и обломками столбов, даже сами кидались на нее, только напрасно. Один Древобород не потерял хладнокровия. Он опасался, что энты в ярости поранят себя, и боялся, что Саруман выскользнет через какую-нибудь щель.

Так что Древобород вышел в круг и заговорил, и его голос легко перекрыл весь шум и грохот. Вдруг стало тихо, только из верхнего окна башни доносился пронзительный смех. Настроение у энтов сразу изменилось. До этого они прямо кипели от гнева, а тут разом смолкли и посуровели. Фангорн о чем-то поговорил с ними — посвятил в свой план, который наверняка придумал заранее — и все исчезли, просто растаяли в предутреннем сумраке.

У башни остались стражи, хоть их и не было видно. Остальные ушли на север, и там весь день шла работа. Мы остались одни, и так страшно было — казалось, окна Ортханка смотрят прямо на нас. А энты и хуорны копали ямы и канавы, строили запруды, ворочали скалы и в конце концов собрали в один поток не только Изен, но и все родники и притоки.

В сумерках вернулся довольный Древобород. «Ух, запыхался, — сказал он. — Сейчас бы глоток воды из Энтовой Купели. Давненько мы так славно не трудились! Ночью придет вода, поберегитесь. Поначалу она будет довольно грязной, пока не смоет всю здешнюю мерзость. Тогда Изен опять станет чистым». И он еще немножко поломал стены, так просто, для удовольствия.

Мы уже присматривали спокойное местечко, где бы поспать, когда случилось самое удивительное. Примчался всадник, весь в белом и на огромном коне, отливающем серебром. Я смотрел и не верил своим глазам, крикнуть не мог, только стоял и шептал. А он? Может, думаете, он сказал: «Привет, Пиппин, вот так приятная встреча»? Ничего подобного! Он крикнул: «Эй, Пиппин, где Фангорн? Он мне срочно нужен!» Фангорн был рядом. Они вовсе и не удивились друг ДРУГУ — как будто знали, что должны здесь встретиться. Я-то все гадал, почему Фангорн так странно на меня посмотрел, когда мы рассказывали ему про Морию. Энты никогда «не спешат», он и не сказал нам ни словечка. Зато Гэндальф всегда спешит так, что за ним и эльфу не уследить!

«Ху-ум! Гэндальф! — сказал Древобород. — Я рад, что ты пришел. Камни, вода, колеса, леса — это по моей части. Но здесь нужен маг, чтобы заправлять всем». «Древобород, — сказал тот, — я за помощью к тебе. Вы сделали много, но надо еще больше. Надо управиться с десятком тысяч орков».

Они посовещались в сторонке. Должно быть, Фан-горну разговор показался слишком поспешным, и то правда, Гэндальф очень спешил. Они вернулись, и вот тут-то Гэндальф наконец сказал, что рад нас видеть. «Где же ты был? — сунулся было я. — И где остальные?» «Где был, там меня уже нет, — отвечал он в своей неподражаемой манере. — Кое-кого видел, об остальном — потом, я спешу. Ночь темна, может, к утру просветлеет. Тогда и свидимся. Держитесь подальше от Ортханка. Привет!»

Он умчался, а Древобород долго перебирал в уме то, что услышал. «Не такой уж вы торопливый народец, как я погляжу, — сказал он нам. — Вы выложили куда меньше того, что знали, и не больше того, что следовало. Что ж, вязанка вестей и новая забота!»

Он рассказал немножко о битве, которая вот-вот начнется или уже идет, позвал хуорнов и исчез до утра. А мы все думали про вас, и про Фродо с Сэмом, и про Боромира — и опять про вас, и так боялись, что вы не вернетесь из этой битвы.

Они подошли к подножию Ортханка. Башня была сложена из черного блестящего камня. Все углы и грани были такими четкими, словно только что из-под резца. Ярость энтов не оставила на башне никаких следов, кроме нескольких крошечных сколов у основания.

С восточной стороны между двумя массивными контрфорсами виднелась большая дверь, а над нею — закрытое ставнями окно с решетчатым балконом. Дверь была высоко над землей, и к ней вела лестница из двадцати семи широких ступеней. Это был единственный вход. Множество окон-глаз, упрятанных в глубоких амбразурах, щурились с отвесных стен на пришельцев.

У подножия лестницы Гэндальф и Теоден спешились.

— Я поднимусь, — сказал маг. — Я бывал в Ортханке и знаю, чего нужно опасаться.

— Я пойду с тобой, — ответил Теоден. — Я стар и больше не ведаю страха. Мне хочется поговорить с врагом, причинившим Рохану столько бед. Со мною будет Йомер; он поддержит меня, если я ослабею.

— Как хотите, — сказал Гэндальф. — Арагорн, мне хотелось, чтобы ты был с нами. Остальные пусть подождут внизу.

— Нет уж, — живо отозвался Гимли, — мы с Леголасом тоже пойдем. Мы здесь единственные представители наших племен и не хотим пропустить самое интересное.

— Ну что ж, идемте, — Гэндальф улыбнулся и вместе с Теоденом начал подниматься по ступеням.

Всадники оставались в седлах и ждали по обеим сторонам лестницы, с тревогой озирая мрачную башню. Мерри и Пиппин сели на нижней ступеньке, чувствуя себя бесполезными и беззащитными.

— До ворот полмили, да еще грязь, — пробормотал Пиппин. — Лучше бы нам туда потихоньку вернуться. И зачем только мы пришли? Кто нас сюда звал?

Гэндальф остановился перед дверью Ортханка и ударил в нее жезлом. Она глухо зазвенела.

— Саруман! Саруман! — громко и повелительно крикнул он. — Выходи, Саруман!

Окно над дверью отворилось, но не сразу. В темном проеме никого не было видно.

— Кто там? — послышался оттуда голос. — Что вам нужно?

Теоден вздрогнул.

— Я знаю этот голос, — сказал он, — и проклинаю день, когда впервые внял ему.

— А ну-ка, Грима, позови своего хозяина! — крикнул Гэндальф. — И не заставляй нас ждать.

Окно захлопнулось. Прошла минута. Вдруг зазвучал другой голос, негромкий и мелодичный. В нем было непередаваемое очарование. Слышавшие этот голос редко потом вспоминали сами слова, а если все же вспоминали, то удивлялись, ибо в словах этих не было никакой силы. Но голос доставлял наслаждение. Все произносимое им казалось мудрым, со всем хотелось согласиться. Любой другой голос по сравнению с этим казался хриплым, всякие другие речи неразумными; а если кто-то осмеливался возражать, в сердцах у зачарованных слушателей вспыхивал гнев. Одного звучания этого голоса было достаточно, чтобы стать его рабом, и это колдовство жило в слушателях, даже когда они были уже далеко. Голос все шептал, приказывал, и они повиновались. Никто не мог слушать его без волнения, никто не мог противостоять его чарам. Устоять могла только твердейшая воля и устремленная мысль.

— В чем дело? — кротко спросил голос. — Почему вы нарушаете мой покой? Неужели вы не оставите меня ни днем, ни ночью? — В этом тоне был ласковый упрек мягкого сердца, огорченного незаслуженной обидой.

Все в изумлении смотрели наверх. Не слышно было, чтобы кто-нибудь выходил. Но обитатель башни уже стоял на балконе, глядя на них сверху вниз: старик в свободном плаще, цвет которого изменялся при каждом его движении. Лицо продолговатое, лоб высокий, глаза глубокие и темные, совершенно непроницаемые, но взгляд благосклонный и несколько усталый. Волосы и борода седые, с темными прядями на висках.

— Похож-то он похож, — прошептал Гимли, — да все-таки другой.

— Ну подойдите же, — продолжал медоточивый голос. — Гэндальфа я знаю слишком хорошо и не надеюсь, что он пришел за помощью и советом. Но ты, Теоден Могучий, Король Рохана, достойный сын Тенгеля Прославленного! Почему ты не пришел ко мне раньше, почему не пришел как друг? Я хотел видеть тебя, самого могучего из правителей Запада, чтобы предостеречь от чужих советов, злобных и неразумных. Но и сейчас не поздно. Я готов забыть обиды, нанесенные мне воинами Рохана, потому что хочу спасти тебя от гибели на неверном пути, выбранном тобой. Ибо только я могу спасти тебя.

Теоден хотел что-то сказать, но не решался. Он посмотрел на Сарумана, потом на Гэндальфа, было видно, что он колеблется. Но Гэндальф не шевелился, словно ожидая ему одному ведомого знака. Всадники перешептывались, одобряя слова Сарумана, но потом притихли и слушали как зачарованные. Им казалось, что Гэндальф никогда не говорил так хорошо с их правителем, наоборот, он всегда был груб и надменен. В их сердца тенью прокрался великий страх: они словно воочию видели гибель Рохана, к которой Гэндальф толкал их, тогда как Саруман открывал путь к спасению.

Неожиданно Гимли нарушил молчание.

— Этот колдун ставит все вверх тормашками, — проворчал он, положив руку на рукоять топора. — На языке Ортханка помощь — это гибель, а спасение — убийство. Но мы пришли сюда не как просители.

— Тихо! — оборвал его Саруман, в глазах у него мелькнул красный огонь. — Я не с тобой говорю, Гимли, сын Глоина. Ты нездешний, нечего тебе соваться в дела этой страны! — Голос его опять потеплел. — Но я не стану корить тебя за твои, разумеется, весьма доблестные деянья. Только прошу, дай мне договорить с Королем, моим старым соседом и другом… когда-то.

Он снова обратился к Теодену со сладкой речью, предлагая совет и помощь, обещая простить взаимные обиды и рука об руку идти в светлое будущее.

— Скажи, Теоден, разве ты не хочешь мира между нами? — вопрошал он.

Старый правитель молчал. Видно было, как в нем боролись гнев и сомнение. Вместо него заговорил Йомер.

— Послушайте меня, повелитель! — воскликнул он. — Вот опасность, против которой нас предостерегали. Неужели мы одержали победу лишь для того, чтобы нас опутал своими чарами старый лжец, источающий мед змеиным языком? Если бы собаки загнали волка, он именно так говорил бы с ними. О какой помощи идет речь? Злодей стремится уйти от расплаты, вот и все! Но неужели вы вступите в переговоры с этим предателем и убийцей? Неужели забудете Теодреда, свежий курган у Бродов, могилу Хамы в Хельмовой Пади?

— Если у кого и ядовитый язык, так это у тебя! — произнес Саруман с гневом, который услышали теперь все. — Каждому свое, Йомер, сын Йомунда! Твое дело — отвага в бою. Вот и убивай тех, кого велит твой господин, но не вмешивайся в дела, которые выше твоего разумения. Если когда-нибудь тебе суждено будет стать правителем, ты поймешь, что дружбой Сарумана и силой Ортханка не пренебрегают из-за детских обид. Вы выиграли битву, но не войну, и выиграли ее с помощью, на которую нельзя рассчитывать дважды. В следующий раз Тень Леса может появиться у твоей собственной двери: она капризна, лишена разума и не любит людей.

Я снова обращаюсь к тебе, повелитель Рохана! Подумай, можно ли называть меня убийцей, если отважные воины гибнут в бою? Не я хотел войны. Это вы начали ее. И если я — убийца, то и правители из рода Йорла таковы, ибо много войн они вели и многих врагов побеждали. А потом заключали мир. Подумай, Теоден Могучий, будет ли между нами мир и дружба? Только ты можешь решать это.

— Мы хотим мира, — медленно и хрипло заговорил Теоден после долгого молчания. Всадники при этих словах радостно вскрикнули. — Да, у нас будет мир, — твердо повторил король, — когда не станет ни тебя, ни твоих дел, ни дел твоего Темного Владыки, которому ты хотел предать нас. Ты — лжец, Саруман, лжец и совратитель! Ты протягиваешь мне руку, а я вижу на ней холодный и острый коготь Мордора. Будь ты хоть в десять раз мудрее, у тебя нет права вмешиваться в дела Рохана и зариться на его богатства. Ты ведь о них думаешь сейчас! Говоришь, ты не хотел войны? А кто сжигал деревни? Кто убивал детей? Кто глумился над трупами? Когда тебя вздернут на твоем балконе на радость воронам, вот тогда я помирюсь с Ортханком! Не раньше. Я не так велик, как мои предки, но лизать руки никому не стану. Вот тебе мой ответ. Боюсь, твой голос утратил чары.

Всадники смотрели на Теодена, как люди, которых неожиданно разбудили. Грубым и резким карканьем старого ворона казался голос правителя после речей Сарумана. Но Саруман был вне себя от ярости; перегнувшись через перила балкона, он пожирал Теодена глазами, горящими гневом. Он стал похож на змею, готовую ужалить.

— Виселица и вороны! — зашипел он. И все вздрогнули, услыхав, как внезапно изменился его голос. — Старый глупец! Твой дворец — притон разбойников и пьяниц! Слишком долго они избегали виселицы. Но петля уже близко, неотвратимая и безжалостная. Тебе придется в ней болтаться! — Тут он овладел собой, и голос его вновь переменился. — Не знаю, зачем я говорю с тобой, лошадиный пастух! Мне не нужен ни ты, ни твои всадники, они только удирают проворно. Я предлагал тебе власть, которой ты не заслужил ни доблестью, ни разумом, а ты ответил мне бранью. Пусть будет так! Возвращайся в свою конюшню!

Но ты, Гэндальф! — Голос опять полился сладкой музыкой. — Ты меня огорчаешь. Мне стыдно видеть тебя в таком обществе. Ты так же горд, как и мудр, ты почти всевидящий. Так неужели даже сейчас ты не последуешь моему совету?

Гэндальф шевельнулся и взглянул вверх.

— Тебе есть что добавить к сказанному при нашем последнем свидании? — спросил он. — А может, ты хочешь взять какие-нибудь слова обратно?

Саруман озадаченно помолчал.

— Взять обратно? — повторил он. — Я желал тебе блага, но ты не послушал меня. Да и что тебе чужие советы при твоей мудрости. Может, ты неправильно понял меня в прошлый раз? Может, я немного погорячился? Прости меня, как я прощаю твоих дерзких и неразумных спутников. Мы оба с тобой принадлежим к древнему Ордену, самому высокому в этом мире. Наша дружба нам обоим пойдет только на пользу. Постараемся же понять друг друга и забудем на время об остальных, низкородных. Пусть они подождут наших решений. Давай подумаем вместе о вещах важных для всех, в том числе и для них. Поднимись ко мне, обсудим все сообща, мы обязательно придем к разумному решению.

Такую силу вложил Саруман в этот последний призыв, что никто из слушателей не мог оставаться безучастным. Теперь впечатление было совершенно иное. Они слышали ласковый упрек кроткого короля, обращенный к заблуждающемуся, но любимому вассалу. Однако самих их при этом как бы выставили за дверь, и теперь они лишь подслушивали слова, для них не предназначенные. Словно дурно воспитанные дети или нерадивые слуги, слушали они непонятные речи старших и не знали, как эти слова скажутся на их собственной судьбе. Эти двое были совсем из другой породы — возвышенной и мудрой. Они непременно заключат союз между собой. Сейчас Гэндальф поднимется на башню, дабы обсуждать там дела, недоступные их пониманию. Дверь закроется, и они останутся за порогом, ожидая решения великих. Даже у Теодена мелькнула мысль: «Он изменит нам, он пойдет туда, и тогда мы погибли!»

Но Гэндальф рассмеялся, и морок развеялся без следа.

— Саруман! — воскликнул он. Голос мага не был таким мелодичным, но казалось, заполнил собой всю долину. — Ты выбрал не то поприще! Тебе бы стать придворным шутом и передразнивать сановников. Глядишь, и кинут корку… могут, правда, и плеткой угостить, — обидно засмеялся маг, а потом продолжал уже обычным голосом. — Ты говоришь, нам нужно понять друг друга? Я тебя вполне понимаю, а вот тебе меня уже не понять. Я ничего не забыл. Когда мы виделись в последний раз, я был твоим пленником, а ты — тюремщиком на службе Мордора и как раз собирался послать меня туда. Нет, я и не подумаю подниматься к тебе: кто убежал через крышу, тот не будет входить в дверь. А теперь послушай меня, Саруман! Послушай в последний раз! Не спустишься ли ты ко мне? Твои надежды на мощь Изенгарда не оправдались. Как бы тебя не постигли и другие разочарования. Так не разумнее ли отказаться от сомнительных упований ради более достойных? Подумай, Саруман!

Тень пробежала по лицу Сарумана. Он побледнел, как мертвец. На мгновение он не совладал с собой, и все увидели, как терзают его сомнения, как он не может решиться: то ли покинуть свое убежище, то ли оставаться в нем и дальше. Саруман колебался, и все затаили дыхание. Потом он заговорил, голос у него был теперь ледяным и резким. Гордость и ненависть взяли в нем верх.

— Сойти? Мне? — насмешливо переспросил он. — Разве сойдет безоружный человек, чтобы говорить с разбойниками у своего порога? Мне и отсюда все хорошо слышно. Я не так глуп, Гэндальф Серый, чтобы доверять тебе. Лесных демонов, правда, не видно, но я знаю, где они притаились по твоему приказу.

— Предатели всегда недоверчивы, — устало махнул рукой Гэндальф. — Но ты напрасно опасаешься за свою жизнь, тебе ничто не грозит. Пойми, я хочу спасти тебя, и это твоя последняя возможность. Ты можешь свободно покинуть Ортханк, если захочешь.

— Приятно слышать! — насмешливо фыркнул Саруман. — Очень похоже на Гэндальфа Серого: так снисходительно, так великодушно. Не сомневаюсь, что Ортханк нравится тебе и мой уход был бы для тебя желательным. Но зачем мне уходить? Что ты понимаешь под словом «свободно»? У тебя ведь, конечно, есть условия?

— Ну, причин для ухода у тебя немало, — ответил Гэндальф. — Оглядись вокруг. Своих слуг ты не найдешь, они истреблены или рассеяны, своих соседей ты сделал своими врагами, своего нового господина обманул или пытался обмануть. Если его Око обратится сюда, оно будет гневным. Так вот, когда я говорю «свободно», это и означает свободу: свободу идти, куда захочешь, да, Саруман, даже в Мордор, если это тебе по душе. Только сперва придется отдать ключ от Ортханка и жезл. Я обещаю сохранить их и вернуть тебе, когда ты заслужишь их вновь.

Лицо Сарумана исказилось от бешенства, в глазах загорелся красный огонь. Он злобно рассмеялся.

— Да, конечно, ты вернешь их мне! Только ведь сначала тебе понадобятся еще ключи от Барад Дура, короны Семи Королей и жезлы Пяти магов. Ну что ж, ты не так уж много и хочешь и, наверное, управишься без моей помощи. Мне недосуг. Если хочешь договориться со мной, уходи и возвращайся трезвым. И пожалуйста, без этих головорезов и без недомерков, что цепляются за твой подол. Прощай! — Он повернулся и собрался уйти с балкона.

— Вернись, Саруман, — негромко, но повелительно окликнул его Гэндальф.

Ко всеобщему изумлению, Саруман медленно, словно против своей воли, повернулся, прислонившись к ограде балкона. Лицо его осунулось и постарело, а пальцы вцепились в черный жезл, как когти.

— Я еще не отпустил тебя, — сурово продолжал Гэндальф. — Ты поглупел, Саруман, и достоин жалости. Ты еще мог бы отвернуться от зла и безумия, мог бы принести пользу. Но ты упорствуешь. Что ж, твое право. Но предупреждаю тебя: выйти тебе будет нелегко. Ты не выйдешь до тех пор, пока рука с Востока не протянется и не схватит тебя! — Голос мага, теперь мощный и грозный, гремел. — Саруман! Открой глаза! Я больше не Гэндальф Серый, которого ты предавал. Я — Гэндальф Белый, вернувшийся из Мрака. А ты — ты стал бесцветным, и я своей властью исключаю тебя из Совета и из Ордена!

Он поднял руку и произнес медленно, холодным и отчетливым голосом:

— Саруман, я ломаю твой жезл!

Жезл в руке Сарумана с треском сломался, и обломки упали к ногам Гэндальфа.

— Ступай! — приказал Гэндальф. Саруман со стоном пал на колени и уполз внутрь.

В этот момент что-то тяжелое и блестящее, брошенное с силой, вылетело сверху. Оно отскочило от железной ограды балкона, на которую только что опирался Саруман, и, едва не задев Гэндальфа, упало на ступеньки у его ног. Ограда зазвенела и сломалась, ступенька треснула, и от нее во все стороны брызнули осколки. Но брошенный предмет остался целым и покатился вниз по лестнице. Это был хрустальный шар, темный, но с огнем внутри. Он катился к большой глубокой луже, Пиппин догнал и схватил его.

— Подлый убийца! — вскричал Йомер, но Гэндальф остановил его.

— Нет, это не Саруман, — сказал он. — Это из верхнего окна — прощальный подарок Гримы Червослова, только бросок неважный.

— Это оттого, что он не мог решить, кого ненавидит больше, тебя или Сарумана, — заметил Арагорн.

— Может, и так, — согласился Гэндальф. — Мало им будет радости друг от друга: оба полны яда и злобы. Но это только справедливо. Если Грима выйдет из Ортхан-ка живым, это будет больше, чем он заслуживает. Эй, подожди-ка, милый! — воскликнул он вдруг, обернувшись и увидев Пиппина, который медленно поднимался по лестнице, словно неся тяжелый груз. — Никто не просил тебя его трогать!

С этими словами маг поспешно спустился навстречу хоббиту и, отобрав у него темный шар, завернул в полу своего плаща.

— Я сам позабочусь о нем. Саруман ни за что бы не выбросил такую вещь.

— Но он может бросить что-нибудь другое, — заметил Гимли. — Раз мы уже побеседовали, то, может, нам отойти подальше?

— Да, — ответил Гэндальф, — больше здесь говорить не о чем.

Дорога шла вдоль Изена. Поднявшийся было ночной туман разогнало холодным ветром. Почти полная луна заливала долину золотистым сиянием. Наконец холмы кончились, перед всадниками открылась обширная серая равнина.

Здесь они остановились, найдя защищенную от ветра лощину, заросшую вереском, густыми кустами терновника и боярышника. Под ними и развели костер.

Выставили двоих дозорных. Остальные, поев, завернулись в плащи и одеяла и уснули. Хоббиты расположились на куче папоротника. Мерри уже засыпал, а у Пиппина сон вдруг как рукой сняло. Он вертелся и ворочался, папоротник под ним шуршал и хрустел.

— Что случилось? — недовольно спросил Мерри. — Ты что, в муравейник угодил?

— Да нет. Неуютно как-то. Интересно, когда мы в последний раз спали в постели?

Мерри зевнул.

— Ну, посчитай по пальцам, когда ушли из Лориена.

— Да нет, — сказал Пиппин, — я про настоящую кровать, в спальне.

— Тогда у Элронда, — отозвался Мерри, — но сегодня я готов уснуть где угодно.

Пиппин помолчал, потом тихо-тихо заговорил:

— Везет тебе, Мерри. Ты ведь с Гэндальфом едешь.

— Ну и что?

— А он рассказывает тебе что-нибудь?

— Чуть больше, чем раньше, — усмехнулся в темноте Мерри. — Да ты ведь и сам все это слышишь, едешь же рядом, а у нас секретов никаких нет. Хочешь, поезжай с ним завтра сам, если он согласится…

— Правда? Вот здорово! Но он ведь все такой же скрытный? Ни чуточки не изменился?

— Еще как изменился! — Мерри наконец стряхнул сон, удивляясь, какая муха укусила его дружка. — Он вырос… или как там говорят… Он стал и мягче, и резче, и веселее, и значительнее. Конечно, изменился! Только мы еще не видели, насколько. Вспомни, что произошло с Саруманом. Ведь раньше он был поважнее Гэндальфа: глава Совета и все такое… Он был Саруман Белый, а Гэндальф сейчас Белый. Он велел — и Саруман вернулся, а ушел, когда ему позволили! А жезл? Помнишь: раз — и на куски!

— А по-моему, — упорствовал Пиппин, — из него теперь вовсе ничего не вытянешь. Взять хоть этот стеклянный шар. Ведь он рад ему. Он знает, что это, или догадывается. А нам ни словечка. А ведь я же поймал его, спас, можно сказать. А он? «Эй, дружок, дай-ка сюда». И все. Что бы это могло быть? Он такой тяжелый… — хоббит говорил уже совсем тихо, точно сам с собой.

— Вот оно что, — протянул Мерри, — вот что тебе покоя не дает! Ты бы вспомнил присловье Гилдора, то, что Сэм любил повторять: «Не лезь в дела Мудрых, понять — не поймешь, а хлопот не оберешься».

— Но мы в последнее время только этим и занимаемся, — возразил Пиппин. — Я первым увидел этот шарик. Знаешь, как хочется еще раз на него посмотреть!

— Спи лучше, — посоветовал Мерри. — Надо будет — все узнаешь, ну не ко времени ты со своим любопытством.

— А что такое? Я всего лишь сказал, что хочу посмотреть на шарик. Я и сам знаю, что не получится. Гэндальф уселся на нем, как наседка на яйцах!.. А ты мне: «Спи спокойно — все узнаешь»!

— А чего ты ждешь? — сонно спросил Мерри. — Сочувствую, но придется потерпеть до утра. После завтрака я, может, тоже стану любопытным, тут-то мы все и выпытаем. А сейчас спать хочу, если я еще раз зевну, у меня рот лопнет. Доброй ночи! — и он мгновенно заснул.

Быстро темнело. Они устроились во впадине между камнями. Спать было холодно, но камни все же защищали от пронизывающего восточного ветра.

Рано утром они уже сидели, дрожа, и утоляли голод эльфийскими лепешками. Сэм спросил:

— Ну что, появлялись ночью глаза?

— Нет, — ответил Фродо, — уже две ночи как их нет.

— Вот не жалко! От этих глаз у меня мороз по коже. Может, он, наконец, потерял нас, проклятый лиходей-щик! Попался бы мне этот Горлум, я бы поговорил с ним по-своему.

— Надеюсь, случая у тебя не будет, — произнес Фродо. — Не знаю, как ему удалось нас выследить, но здесь, на камнях, нет ни следов, ни запаха, так что, может, он и потерял нас. Но я сейчас не о нем думаю, а о том, как бы нам выбраться из этого лабиринта. Хочется закрыться хоть чем-нибудь с востока. Плохо, когда только мертвые равнины отделяют нас от Тени. Она словно смотрит на нас! Идем. Надо искать спуск.

Они ковыляли по извилистой расщелине очень долго, а может, так казалось усталым ногам хоббитов. Горлум, наоборот, не выказывал признаков усталости, но, как только небо посветлело, остановился и сел.

— День близко, — прошептал он так, словно день сидел за соседним камнем и мог подслушать его. — Смеагорл подождет… я подожду здесь, здесь можно укрыться от страшного Желтого Лика.

— Я бы не прочь увидеть солнце, — признался Фродо, — но мы будем ждать вместе с тобой. Я так устал, что все равно не могу идти.

— Нет, нет, не надо Желтого Лика, — всполошился Горлум. — Он покажет нас оркам. Их много кругом, они далеко видят. Славные хоббиты спрячутся вместе с нами, а потом, когда не будет Желтого Лика, мы пойдем дальше.

Они долго сидели на камнях, разбросанных по берегу ручья. Горлум бродил по воде, плескался и фыркал.

— Надо поесть, — сказал Фродо, — а то так мы недалеко уйдем. Эй, Смеагорл! — позвал он. — Иди сюда, поешь с нами.

При упоминании о еде в глазах Горлума зажегся яркий зеленый огонь. Он мгновенно вернулся к прежней горлумовой манере.

— Да, мы совсем отощали, наша прелесть, — завел он. — А что они будут кушать? Рыбешку? — Он облизнулся. Бесцветные губы приоткрылись, обнажив острые желтые зубы.

— У нас есть только вот это, — Фродо вынул эльфийскую лепешку, — да вода, если здешнюю можно пить.

— С-с-славная водичка, — ответил Горлум, — пейте, пейте, пока можно. А что там такое, хрустящее, сладкое?

Фродо отломил кусок и протянул ему вместе с листьями. Горлум обнюхал обертку.

— Смеагорл чует! — прошипел он с отвращением и злобой. — Вонючие эльфийские листья, да! Он лазил по этим деревьям, а потом славные мои ладошки нельзя было отмыть от проклятого запаха!

Он отшвырнул листья, откусил кусок лембас, закашлялся и стал плеваться.

— Нет, — хрипел он с натугой, — пыль, пепел! Они нас задушат! Бедный Смеагорл может умереть.

Понемногу он затих и только жалобно причитал:

— Не надо такую еду. Хоббиты хорошие, но еда у них плохая, злая. Смеагорл не сердится. Он обещал и лучше умрет от голода. Бедный голодный Смеагорл!

— Жаль, — сказал Фродо, — ничего другого у нас нет. Если бы ты попробовал, может, эта еда и помогла бы тебе, но, видно, ты даже попытаться не способен. Может быть, потом…

— Ну вот, — сказал Сэм, налюбовавшись этой картиной. — Вот Ворота, вот мы, но, по-моему, все так и останется, помяните мое слово. Ох, видел бы меня сейчас мой старик! Сколько раз он мне выговаривал: «Смотри, Сэм, куда идешь, не то плохо кончишь». Эх, увидать бы его еще хоть разок! Я уж готов до самой смерти выслушивать его «эх, Сэм, сколько тебе твердить»… Только сперва умыться надо, а то он меня и не признает. А насчет «куда дальше?» можно не спрашивать — дальше, по-моему, некуда. Разве что орки пригласят нас войти.

— Нет, нет, нет, — всполошился Горлум. — Не надо. Мы не можем идти дальше. Смеагорл знал это, он так и говорил хоббитам: «Дойдем до Ворот — там поглядим». Он знал, что им не войти, да, да!

— Так что ж ты, на погибель нас притащил сюда? — закричал Сэм, совершенно упустив из виду, что именно этого они и требовали от своего проводника.

— Хозяин велел, — оправдывался Горлум. — Хозяин сказал: привести к Воротам. Добрый Смеагорл привел. Хозяин велел так, умный хозяин!

— Да, я велел, — произнес Фродо. Он был весь в грязи, осунулся от усталости, но взгляд был решителен и ясен. Он не прятался больше. — Я велел так, ибо я намерен войти в Мордор. Другого пути я не знаю, так что войду вот этим. Я не зову с собой никого из вас.

— Нет, нет, хозяин! — застонал Горлум, цепляясь за него в отчаянии. — Не надо так! Не надо. Не бери Сокровище к Нему! Он съест нас, если получит его, съест весь мир! Сохрани Сокровище, добрый хозяин, не обижай Смеагорла. Не отдавай Ему! Или уходи обратно, вернись в хорошие места, а Сокровище отдай Смеагорлу. Да, да, хозяин, отдай! Смеагорл сбережет его, он сделает много добра всем, особенно славным хоббитам. Пусть они идут себе домой! Только не надо в Ворота!

— Я должен войти в Мордор, и я войду, — ответил Фродо. — Если это единственный путь, я пойду здесь, и будь что будет!

Светало, и они все яснее видели, что местность вокруг уже не такая пустынная и голая. Слева все так же мрачно вздымались горы, но дорога на юг шла среди зеленых холмов. Выше по склонам росли высокие темные деревья, а ниже расстилались холмистые просторы, заросшие ракитником, вереском, кизилом и каким-то еще незнакомым кустарником. Кое-где островками высились стройные сосны. Несмотря на усталость, на душе у хоббитов полегчало. Воздух здесь был свежий, душистый и напоминал о родном далеком Шире. Так отрадно было получить передышку, идя по стране, лишь несколько лет назад подпавшей под власть Врага и не успевшей погибнуть окончательно. Но они не забывали об опасности. Мораннон миновали совсем недавно. Надо было искать укрытие до вечера.

— Увы! — произнес Фродо. — Да, это был Боромир, такой, каким я знал его при жизни. Золотой пояс он получил в Лориене из рук Владычицы, прекрасной Галадриэль. От нее же мы получили вот эти эльфийские плащи и вот эту пряжку, — он прикоснулся к зеленому с серебром листу, скреплявшему его плащ у горла.

Фарамир присмотрелся к пряжке.

— Да, это та же работа, — сказал он, — Так, значит, вы прошли через Лориен? Лаурелиндоренан звался он прежде, но люди давно забыли о нем, — голос воина смягчился, теперь он смотрел на Фродо с изумлением. — Пожалуй, я начинаю кое-что понимать. Не расскажете ли вы о себе побольше? И о других. Мне горько сознавать, что Боромир погиб так далеко от дома.

— Мне почти нечего прибавить, — ответил Фродо, — ваш рассказ внушает мне серьезные опасения. Мне кажется, ваше видение показало то, что случилось или может случиться, если только это не происки Врага. На Гиблых Болотах я тоже видел лица под водой. Это были лица давно погибших древних воинов…

— Нет, — вздохнул Фарамир, — дела Врага наполняют душу ненавистью, а у меня в душе была только скорбь.

— Ни одну лодку не удалось бы перетащить по скалам Тол Брандира, — задумался Фродо. — И Боромир хотел возвращаться домой через степи Рохана. А уж о том, чтобы нагруженная лодка сама по себе прошла водопады, и думать нечего.

— Так лодка знакома вам? Откуда она?

— Из Лориена, — ответил Фродо. — На трех таких лодках мы шли по Реке. Это эльфийские лодки.

Фарамир покачал головой.

— Вы были в Скрытой Стране, — тихо сказал он, — но, кажется, плохо знаете ее силы. Те, кто встречался с Великой Волшебницей, живущей в Золотых Лесах, должны быть готовы к странному и удивительному. Опасно смертным переходить грань между мирами. Никто не выходит оттуда таким же, каким вошел. — Он стиснул руки и воскликнул: — О, Боромир, что Бессмертная Владычица сказала тебе? Что прочла в твоем взгляде? Что пробудилось тогда у тебя в сердце? Почему ты пошел через Лаурелиндоренан, а не вернулся дорогами людей? Роханский конь примчал бы тебя поутру к родному порогу! — взяв себя в руки, он снова обратился к Фродо. — Мне кажется, вы многое могли бы рассказать, Фродо, сын Дрого. Но, может быть, не здесь и не сейчас. А если вы думаете, что лодка только привиделась мне, то вот что я скажу еще. Рог Боромира явился наяву. Он вернулся разрубленным надвое ударом топора или меча. Одну его половину нашли в камышах близ устья реки энтов, другую выловил в Андуине человек, переправлявшийся по своим делам. Это странно, но говорят, убийство всегда о себе скажет.

Сейчас этот рог лежит на коленях Денетора. Правитель ждет вестей. А вы ничего не хотите сказать о том, как он был разрублен.

— Я ничего не знаю об этом, — терпеливо отвечал Фродо. — Но если мои расчеты верны, то вы слышали его в тот самый день, когда мы покинули отряд. Ваши слова внушают мне тревогу. Если Боромир был убит в тот день, то боюсь, что с ним погибли и все мои спутники. А это были мои родичи и друзья. Отпустите меня, Фарамир. Ваши сомнения рассеются. Я устал, меня томят скорбь и страх. Но у меня есть задача, я должен ее выполнить или хотя бы попытаться выполнить. Если из всего отряда уцелели только мы двое, мне тем более нужно спешить. Возвращайтесь в Минас Тирит, доблестный Фарамир, и защищайте его, пока можете, а мне предоставьте идти туда, куда велит мой долг.

— Нельзя сказать, что я удовлетворен нашей беседой, — произнес Фарамир, — но кажется, ваши страхи чрезмерны. Кто-то ведь обрядил Боромира для погребения? Не орки и никто из рабов Врага, значит, кто-то из вашего отряда остался в живых. Но, как бы то ни было, в вас, Фродо, я не сомневаюсь больше. Тяжелое время научило меня разбираться в людях, думаю, что разберусь и в полуросликах. Хотя, — он улыбнулся, — хотя в вас, Фродо, есть что-то странное, эльфийское, я бы сказал. В ваших словах я услышал намного больше, чем рассчитывал. По долгу мне нужно доставить вас в Минас Тирит, чтобы сам Денетор мог расспросить вас. Но от моего решения, как я вижу, зависит слишком многое и для моего города тоже. Поэтому я не буду торопиться с решением. Но уходить отсюда нужно немедленно.

Он встал и отдал приказания. Тотчас же воины, окружавшие его, разбились на небольшие группы и разошлись в разные стороны, исчезая среди скал и деревьев. Остались только Маблунг и Дамрот.

— Вам придется пойти с нами, — обратился Фарамир к хоббитам. — Дорога на юг для вас теперь закрыта. Она слишком опасна после сегодняшней битвы. Всем нужен отдых, нам тоже. Милях в десяти отсюда у нас есть тайное укрытие. Орки и лазутчики Врага еще не обнаружили его, а если и обнаружат, мы сможем долго держаться там, даже против многих. Там мы и отдохнем с вами вместе. А решение отложим до завтра.

Они снова заглянули вниз. В дальнем конце озера, у самого края скал, из воды появилась черная голова. Мелькнуло что-то серебристое, побежали мелкие волны. Голова заскользила в сторону, и маленькая, похожая на лягушку фигурка с поразительной ловкостью выкарабкалась из воды на берег. Она присела на корточки и принялась пожирать трепещущую серебристую добычу.

Фарамир тихонько засмеялся.

— Рыба! — сказал он. — Так он голоден. Однако рыба из Хеннет Аннун может обойтись ему куда дороже, чем он думает.

— Он у меня на прицеле, — сказал Анборн. — Застрелить его? Смерть тому, кто придет сюда непрошеным, таков наш закон.

— Погоди, Анборн, — остановил его Фарамир. — Это дело сложнее, чем кажется. Что вы можете сказать теперь, Фродо? Почему мы должны щадить его?

— Это жалкое голодное существо, — ответил Фродо, — оно не сознает опасности. И Гэндальф, которого вы называете Митрандиром, уже по одной этой причине попросил бы вас не убивать его, да и по другим тоже. Он и эльфам не позволил убить его. Я не знаю в точности почему, а о чем догадываюсь, не хотел бы говорить вслух. Но это существо каким-то образом связано с моей задачей. До того, как вы захватили нас, он был нашим проводником.

— Вашим проводником? — повторил Фарамир. — Еще того непонятнее. Я хотел бы сделать для вас многое, но не могу только одного: не могу позволить этому проныре уйти отсюда свободно. Если он попадется оркам, то под пыткой расскажет все, что знает. Его нужно убить или поймать. Если нельзя поймать быстро, то все-таки убить. А чем его поймаешь, если не стрелой?

— Позвольте мне спуститься к нему, — сказал Фродо. — Вы можете держать луки наготове и застрелить хотя бы меня, если мне не удастся. Я не убегу.

— Так идите, и поскорее. Если ему суждено выйти отсюда, то только вашим верным слугой до конца своей жалкой жизни. Сведи Фродо на берег, Анборн. Только тише, эта тварь очень чуткая. Дай-ка мне свой лук.

Анборн проворчал что-то, но повел Фродо вниз по винтовой лестнице, пока они не достигли узкой расселины, скрытой густыми кустами. Пройдя ее, Фродо очутился на южном берегу озера. Оно уже потемнело, и только водопад слабо светился, отражая последние лучи луны, скрывающейся на западе. Горлума не было видно. Фродо сделал еще несколько шагов вперед, за ним бесшумно двигался Анборн. Они остановились.

— Идите! — шепнул ему на ухо Анборн, — Осторожнее справа. Если свалитесь в озеро, кроме вашего приятеля-рыбоеда помочь будет некому. И не забудьте, лучники стоят наготове, хоть их и не видно.

Фродо пополз вперед на четвереньках, как Горлум, чтобы лучше нащупывать дорогу. Камни были ровные и гладкие, но скользкие. Он остановился, прислушиваясь. Сначала слышался только неумолчный плеск и рокот водопада, но потом, неподалеку, он различил знакомое шипение.

— Рыба, с-сладкая рыба. Наконец-то Белый Лик скрылся, да. Теперь мы можем поесть рыбы спокойно. Нет, не спокойно, нет, нет! Сокровище пропало, да, пропало. Злые хоббиты, гадкие! Ушли и бросили нас, горлум! И Сокровище ушло. Бедный Смеагорл совсем один. Сокровища нет. Гадкие люди, они знали, они украли наше Сокровище. Воры. Мы их ненавидим. Рыба, с-сладкая рыба, она дает нам ссилу. Задушить их, задушить их всех-х-х. С-с-свежая рыба, вкус-сная!

Он продолжал бормотать, почти так же неумолчно, как водопад, прерывая себя только чавканьем и пыхтеньем. Фродо задрожал: в нем боролись жалость и отвращение. Ему хотелось, чтобы этот голос умолк, хотелось никогда больше не слышать его. Анборн недалеко. Можно отползти обратно и попросить, чтобы он приказал лучникам стрелять. Наверное, они близко. Один меткий выстрел — и Фродо навсегда избавится от этого мерзкого спутника… Но нет, у Горлума теперь есть права на него. У слуги всегда есть права на хозяина, даже если он служит только из страха. Без Горлума они погибли бы на Болотах, к тому же Фродо был твердо убежден: Гэндальф не одобрил бы его колебаний.

— Смеагорл! — негромко окликнул он.

— Рыба, вкус-сная рыба! — неуверенно повторил голос и смолк.

— Смеагорл! — окликнул он громче, — Смеагорл, хозяин пришел за тобой. Хозяин здесь. Иди сюда, Смеагорл! — ответа не было, только свистящий вздох сквозь зубы. — Иди сюда, Смеагорл, — повторил Фродо. — Ты в опасности. Люди убьют тебя, если найдут здесь. Иди скорее, если хочешь избежать смерти. Иди к хозяину!

— Нет! — наконец ответил голос. — Хозяин нехороший. Бросил бедного Смеагорла и ушел с новыми друзьями. Хозяин подождет. Смеагорл еще не кончил.

— Некогда ждать! Иди вместе с рыбой. Иди сейчас же!

— Нет. Сначала доесть рыбу, — Горлум капризничал, не чувствуя нависшей над ним опасности.

— Смеагорл! — в отчаянии Фродо решил прибегнуть к последнему аргументу. — Сокровище рассердится. Я возьму Сокровище и скажу: «Пусть он проглотит кость и подавится». Тогда ты никогда больше не попробуешь рыбы. Иди сюда! Сокровище ждет.

Раздалось громкое шипенье, и Горлум на четвереньках выполз из темноты, как пес, которого хозяин подозвал к ноге. Одна рыба была у него во рту, другая зажата в кулаке. Он подполз к Фродо вплотную и обнюхал его; большие бледные глаза заблестели. Потом он вынул изо рта рыбу и встал.

— С-славный хозяин! — прошипел он. — Славный хозяин вернулся к бедному Смеагорлу. Добрый Смеагорл пришел. А теперь пойдем, пойдем быстро, да! Под деревьями, пока ликов нет. Да, да, пойдем!

— Да, пойдем, — отвечал Фродо, — но не сейчас. Я пойду с тобой, как обещал. Я обещаю снова. Но не сейчас. Ты еще в опасности, я спасу тебя, но ты должен мне довериться.

— Довериться хозяину? — с сомнением переспросил Горлум. — Почему? Почему не уйти сейчас? А где другой, злой, нехороший? Где он?

— Вон там, наверху, — сказал Фродо, указывая на водопад. — Я не пойду без него. Мы должны вернуться к нему, — сердце у него сжалось. То, что он делал сейчас, было очень похоже на обман. Он не боялся, что Фарамир прикажет убить Горлума, но он велит схватить и связать его; и конечно, действия Фродо должны показаться верхом коварства этому жалкому, но тоже очень коварному существу. Бесполезно было доказывать, что Фродо спасает его от неизбежной смерти и что есть только один способ спасения. Что еще оставалось ему делать? Только сохранять по возможности верность обеим сторонам.

— Идем! — повторил он. — Иначе Сокровище рассердится. Мы должны вернуться наверх. Иди первым.

Горлум пополз, держась ближе к краю, подозрительно принюхиваясь. Потом он остановился и поднял голову.

— Кто-то здесь есть! — сказал он, — Не хоббиты! — Потом вдруг обернулся с зеленым блеском в глазах. — Хозяин, х-х-хоз-з-зяин! — прошипел он. — Злой! Он лжет! — и зафырчав, потянулся к Фродо длинными руками с белыми шевелящимися пальцами.

Но позади него уже вырос огромной тенью Анборн и схватил за шиворот. Горлум вывернулся, извиваясь, словно угорь, кусаясь и царапаясь, как кошка. Из тени вынырнули еще двое зеленых воинов.

— А ну, тихо! — приказал один из них, — А то мы враз утыкаем тебя стрелами, как ежа. Тихо!

Горлум обмяк и начал скулить и плакать. Они связали его и не очень-то церемонились при этом.

— Осторожнее, — попросил Фродо. — Не ему бороться с вами. Не делайте ему больно, если можете, тогда он будет спокойнее. Смеагорл! Они не обидят тебя. Я пойду с тобой, и тебя никто не обидит, никто, пока я жив. Доверься хозяину.

Горлум повернулся и плюнул в него. Воины подняли пленника, накинули ему на голову мешок и понесли.

Фродо тащился за ними, и на душе у него было тяжело. Они прошли сквозь расселину, вниз по лестнице, по переходам в пещеру. Там горело несколько факелов, спящие уже начали просыпаться. Сэм внимательно посмотрел на тюк, принесенный воинами.

— Поймали? — только и спросил он.

— Да, — смущенно ответил Фродо, — хотя нет, я не ловил. Он сам пришел, потому что доверял мне. Я не хотел, чтобы его связывали. Надеюсь, все кончится хорошо, но, как бы ни кончилось, мне это дело не нравится.

— Мне тоже, — подтвердил Сэм, — Там, где появляется эта Вонючка, ничего хорошего не жди.

Подошел один из воинов, жестом позвал хоббитов за собой и привел их в знакомый угол пещеры. Там сидел в кресле Фарамир, в нише у него над головой горел светильник. Он кивнул на стулья рядом с собой и распорядился:

— Принесите вина для гостей. И приведите пленника. Принесли вино. А потом Анборн принес Горлума. Он снял с головы пленника мешок и поставил его на ноги, а сам встал чуть позади. Горлум щурился, прикрывая злобные глаза тяжелыми веками. Он выглядел очень жалким и мокрым, рыбу все еще сжимал в руке, и от него сильно пахло чешуей и сыростью. Жидкие пряди волос прилипли ко лбу, словно мокрые водоросли, а нос настороженно шевелился.

— С-с-снять веревку! — сразу захныкал он. — С-снять! Нам больно, да, очень больно, а мы ничего не сделали.

— Ничего? — повторил Фарамир, пристально разглядывая злополучное существо. В его лице не было ни гнева, ни жалости, ни удивления, — Ничего? Ты никогда не делал ничего такого, за что тебя стоило бы связать? Об этом, к счастью, не мне судить. Но сегодня ты пришел туда, куда приходить нельзя под страхом смерти. Рыба из этого озера стоит дорого.

Горлум выронил свою рыбу.

— Не хочу ее, — быстро сказал он.

— Дело не в рыбе, — значительно произнес Фара-мир. — Смерти заслуживает всякий, кто только подойдет к озеру и поглядит в него. Я пощадил тебя по просьбе Фродо, его ты поблагодаришь потом, а сейчас отвечай: кто ты? Откуда? Куда идешь? По какому делу?

— Мы пропали, пропали! — жалобно захныкал Горлум. — Ни имени, ни дела, ни Сокровища, ничего! Только пустота! Только голод. Мы голодны, да. Несколько рыбок, гадких, костлявых рыбок, а они говорят — смерть. Такие они мудрые, такие справедливые, да!

— Не тебе судить о нашей мудрости, — оборвал его Фарамир, — а насчет справедливости — посмотрим. Освободите его, Фродо, — он снял с пояса маленький кинжал и подал хоббиту. Но Горлум, не поняв этого жеста, с визгом повалился на землю.

— Ну, ну, Смеагорл, — успокоил его Фродо, — ты должен мне верить. Я тебя не покину. Отвечай правдиво, если можешь. Тебе это не повредит.

Он перерезал веревки и поднял Горлума на ноги.

— Подойди сюда! — приказал Фарамир, — Смотри мне в глаза! Знаешь ли ты, как называется это место? Был ли ты здесь когда-нибудь?

Горлум медленно поднял голову и нехотя встретился взглядом с Фарамиром. Погасшие, холодные и тусклые глаза несчастного встретились с ясными, твердыми глазами гондорского воина. Наступило короткое молчание. Потом Горлум поник и начал дрожать крупной дрожью.

— Мы не знаем и не хотим знать, — жалобно прошептал он, — Никогда здесь не были, никогда не будем.

— В душе у тебя есть закрытые окна и запертые двери, а за ними — темные комнаты, — задумчиво проговорил Фарамир. — Но сейчас, я думаю, ты сказал правду. Это хорошо. Чем ты можешь поклясться, что никогда не вернешься сюда, что никогда ни словом, ни знаком не укажешь сюда путь никому живому?

— Хозяин знает, — сказал Горлум, быстро искоса взглянув на Фродо. — Да, он знает. Мы поклянемся ему, пусть он спасет нас. Мы поклянемся. Им. Да! — он подполз к ногам Фродо. — Спаси нас, добрый хозяин! — проскулил он. — Смеагорл клянется Сокровищем, клянется по-настоящему! Никогда не придет, никогда не скажет, нет, никогда! Нет, нет!

— Этого довольно? — спросил у Фродо Фарамир.

— Да, — ответил Фродо, — Вам придется либо поверить его клятве, либо соблюсти закон. Больше ничего не остается. Но я обещал, что ему не будет вреда, если он пойдет со мной. Я не хотел бы нарушать свое обещание.

Фродо вздохнул и повернул на юг. Пока они прощались с Фарамиром, Горлум демонстративно рылся в земле у подножия дерева. «Опять он голоден, — подумал Сэм, — и опять все начинается сначала».

— Ушли они? — спросил Горлум, поднимая голову. — 3-злые, нехорошие люди! Шея у Смеагорла еще болит от них, да! Пойдемте.

— Идем, — согласился Фродо. — Но если у тебя не нашлось доброго слова для тех, кто подарил тебе жизнь, уж лучше помалкивай.

— Славный хозяин! — поспешно отозвался Горлум. — Смеагорл шутит. Смеагорл все прощает, да, все, даже славные шуточки доброго хозяина. Славный хозяин, славный Смеагорл!

Хоббиты промолчали, взвалили котомки на плечи, взяли посохи и двинулись в путь по лесам Итилиена.

Дважды они останавливались подкрепиться сушеными фруктами, солониной, хлебом — дарами Фарамира. Горлум есть не стал.

Вокруг царил зеленоватый сумрак. Солнце успело пройти свой дневной путь и склониться к закату — лишь тогда, по золотистым переливам в зеленой листве, они поняли, где оно. Было прохладно и тихо. Птицы не то разлетелись, не то враз онемели. Рано стемнело и, не помня себя от усталости, хоббиты остановились. Заповедное Озеро осталось в семи лигах позади. Фродо пристроился в выемке меж корней древнего дерева и крепко уснул. Сэм спал тревожно, то и дело просыпаясь, и высматривал Горлума. Тот улизнул еще вечером, да так и не показывался — может, залез в какую-нибудь нору, может, рыскал вокруг, но с первыми проблесками утра объявился.

— Вс-с-ставать пора, давно пора, — разбудил их знакомый голос. — Идти еще долго. На восток, а потом — южнее… Надо поспешить!

Фродо шевельнулся. Ему вспомнился Фарамир. «Буря пришла наконец, — подумал он. — Все эти мечи и копья направляются к Осгилиату. Успеет ли Фарамир переправиться? Он догадывался, что будет так, но разве он знал, что так скоро? Кто может удержать мосты, если придет вождь назгулов? Да ведь ему на подмогу придут и другие. Я опоздал. Все погибло. Слишком долго мы шли. Даже если я выполню свою задачу, не останется никого, кому я смог бы сказать об этом. Все будет напрасно…» Отчаяние овладело им, и он заплакал. А войска Моргула все шли и шли по мосту.

Потом, откуда-то издали, словно из прежней жизни, он услышал голос Сэма, звавший его: «Фродо, Фродо, проснитесь!» Если бы этот голос добавил: «Завтрак готов» — это не удивило бы его. Но Сэм все звал: «Проснитесь, Фродо, они ушли».

С глухим лязгом ворота Минас Моргула захлопнулись. Прошли последние ряды копейщиков. Башня еще скалилась через долину, но свет в ней угасал. Крепость возвращалась к мраку и молчанию, оставаясь зоркой и выжидающей.

— Очнитесь, Фродо, они ушли, и нам тоже лучше бы уйти. Здесь что-то есть, живое… Оно высматривает… Как бы беды не было, если вы понимаете, про что я толкую. Нельзя оставаться на этом месте, а то оно нас увидит. Идемте!

Фродо поднял голову, потом встал. Отчаяние не ослабело в нем, но немощь отпустила. Он даже мрачно улыбнулся при мысли о том, что все равно должен выполнить свою задачу и ему безразлично, узнают ли об этом Арагорн, Элронд, Галадриэль, Гэндальф или кто-нибудь еще. Он взял посох и тут заметил, что сквозь пальцы другой руки пробивается сияние. Тогда он бережно спрятал фиал на груди, прижав к сердцу. Отвернувшись от чуть светящегося во тьме Минас Моргула, он приготовился идти дальше.

Когда ворота крепости открылись, Горлум, видно, уполз куда-то в темноту. Теперь он вернулся, стуча зубами и щелкая пальцами.

— Глупые, глупые, — повторял он как заведенный. — Скорее! Опасность не прошла, нет. Скорее!

Они молча двинулись вслед за ним по узкому карнизу. Обоим был не по душе этот путь, но он был недолог. Тропа обогнула еще один скальный выступ и неожиданно нырнула в какую-то щель. Это была первая лестница, о которой говорил Горлум. В полной темноте несколькими футами выше светились только его глаза.

— Осторожно! — прошептал он. — Ступеньки. Много ступенек. Осторожно!

Фродо с Сэмом сначала обрадовались, чувствуя стены справа и слева, но лестница была крутая, почти отвесная, и, карабкаясь по ней все выше и выше, они ощущали позади гибельную глубину. Ступеньки были узкие, разной высоты, стершиеся и скользкие по краям, а то и вовсе полуразрушенные. Хоббитам приходилось хвататься руками за верхние из них и через силу переставлять болевшие ноги. А лестница уходила все глубже в толщу отвесной скалы.

Наконец сверху сверкнули глаза Горлума.

— Готово! — прошептал он, — Первая лестница вся. Славные хоббиты, поднялись так высоко, очень славные. Еще несколько ступенек — и конец, да!

Медленнее, чем ему хотелось бы, его рука поднялась к труди и достала фиал Галадриэли. В первый момент он едва мерцал, как звезда сквозь густой туман, а потом свет усилился и засиял, как серебряное пламя, словно сам Эарендил с последним Сильмариллом во лбу спустился с небесных троп. Мрак отпрянул, воздух вокруг превратился в светящийся хрусталь, и рука, держащая фиал, засветилась белым огнем.

Пораженный Фродо смотрел на этот чудесный светоч. Он и не подозревал, какая сила скрыта в нем. После отплытия из Лориена он ни разу не доставал подарок Галадриэли, боясь обнаружить себя.

— Айа Эарендил Эленион Анкалима! — прозвучало в тишине, и Фродо сам удивился непонятным, но, несомненно, им произнесенным словам. Казалось, кто-то другой говорил через него, говорил ясным голосом, совершенно не ощущая зловония этой ямы.

Но здесь, в этом душном мраке, были и другие силы, могучие и древние. Эльфийский призыв не испугал то, что надвигалось из темноты. В глубинах времен ей уже приходилось слышать этот клич. Она и тогда не обратила на него внимания, не смутил он ее и сейчас. Отзвуки голоса Фродо еще раздавались под сводами, а он уже ощутил сгущающуюся вокруг себя злобу и почувствовал гибельный взгляд. Из тьмы позади медленно проступили два огромных фасетчатых глаза. Сияние звездного фиала преломлялось и отражалось в тысячах их граней, но они и сами наливались каким-то мертвенным светом. В них не было ни тени мысли, одно только тупое упрямство и кровожадное вожделение. Они видели добычу и были уверены, что она никуда не денется.

Потом его охватил гнев, и он заметался вокруг, размахивая мечом и выкрикивая бессвязные угрозы. Но силы быстро иссякли, и он очнулся. Наклонившись, он снова вгляделся в лицо Фродо, и вдруг понял: он видел эту картину в зеркале Галадриэли, в Лориене — бледного Фродо, лежащего среди скал.

— Умер! — прошептал он. — Не спит, а умер!

Эти слова словно усилили действие яда. Ему показалось, что на бледном лице друга проступил зеленоватый оттенок.

Волна отчаяния захлестнула его. Обхватив голову руками, он вскрикнул и потерял сознание.