На них были резиновые маски.

Одинаковые.

В полном недоумении я уставился на две обезличенные образины, ведь меня никак нельзя отнести к числу тех людей, кого гангстеры похищают за двадцать минут до полуночи. В свои тридцать четыре года я был вполне трезвомыслящим деловым человеком и в настоящее время приводил в порядок бухгалтерские книги отца, которому принадлежали тренерские конюшни в Ньюмаркете.

Свет настольной лампы падал вниз, оставляя комнату в полумраке. Резиновые лица белели на фоне почти черной стены и приближались ко мне, подобно хищным лунам, нацелившимся затмить солнце. Я заметил их, как только услышал щелчок замка: две размытые фигуры спокойно направлялись ко мне из холла. Они шли по натертому до блеска паркету совершенно бесшумно и, если не считать лунообразных лиц, были с ног до головы во всем черном.

Я поднял телефонную трубку и набрал первую девятку из трех.

Один из гостей ускорил шаг и, подойдя почти вплотную, резко взмахнул рукой. Я только набрал вторую девятку и едва успел отдернуть палец — третью по этому аппарату уже не суждено было набрать никому. Рука в черной перчатке медленно подняла тяжелую полицейскую дубинку, разворошив бренные останки собственности Министерства почт.

— Красть здесь нечего, — заметил я.

Второй человек тоже подошел к столу. Он остановился напротив кресла, в котором я все еще сидел, достал пистолет и, не колеблясь, прицелился мне в лоб.

— Пойдем, — сказал он ровным голосом, без выражения и ощутимого акцента, хотя сразу чувствовалось, что он — не англичанин.

— Зачем?

— Пойдем.

— Знаете, мне что-то не хочется, — вежливо ответил я и, наклонившись вперед, нажал на выключатель настольной лампы.

Внезапно наступившая темнота дала мне секунды две форы, которой я не преминул воспользоваться. Быстро поднявшись на ноги, я схватил тяжелую лампу и, размахнувшись, нанес удар ее основанием в направлении говорившей со мной маски.

Вслед за глухим звуком послышалось нечто похожее на ворчание. «Попадание, — подумал я, — но не нокаут».

Не забывая о полицейской дубинке, угрожающей мне слева, я осторожно выбрался из-за стола и кинулся к двери. Но маски не стали терять времени на прочесывание темноты. Яркий луч фонаря описал полукруг и ослепил меня. Я рванулся в сторону, пытаясь выскользнуть из луча, но замешкался и неожиданно увидел сбоку от себя резиновую маску, которую ударил лампой.

Луч фонаря заплясал по стенам и остановился на выключателе у дверей. Я не успел помешать — рука в черной перчатке скользнула вниз, раздался щелчок, и квадратный, отделанный дубовыми панелями кабинет осветился пятью настенными бра, по две лампочки в каждом.

В кабинете было два окна, занавешенных зелеными, до полу, шторами. Один ковер из Стамбула. Три кресла. Один дубовый сундук шестнадцатого века. И больше ничего. Строгая обстановка, отражающая спартанский образ жизни моего отца.

Я всегда считал, что, когда тебя похищают, сопротивление следует оказывать с первой минуты. Ведь похитителям нужен ты сам, а не твой труп, а раз риска для жизни нет, глупо сдаваться, как следует не подравшись.

Я поступил согласно своим убеждениям.

Хватило меня минуты на полторы, в течение которых мне не удалось выключить свет, пробиться к двери или выпрыгнуть из окна. Я ничего не мог противопоставить резиновой дубинке и пуле, которые в любую секунду могли меня искалечить. Бесстрастные, обтянутые резиной лица подступили ко мне, и когда я попытался, довольно неразумно, сорвать одну из масок, пальцы мои беспомощно скользнули по тугой поверхности.

Маски предпочитали ближний бой и явно были специалистами своего дела. За полторы минуты, показавшиеся мне целой вечностью, я был прижат к стенке и получил такую взбучку, что втайне пожалел о решении проверить свои теории на практике.

Напоследок мне здорово заехали кулаком в живот, и дуло пистолета уперлось в мой лоб. Я стукнулся затылком о стену; дубинка просвистела где-то над правым ухом. Затем я вообще перестал ощущать ход времени, а очнувшись, понял, что лежу на заднем сиденьи автомобиля лицом вниз, с туго связанными за спиной руками.

Довольно долго я надеялся, что просто сплю. Постепенно возвращающееся сознание дало мне понять, что это не так. Мне было ужасно неудобно и очень холодно: тонкий свитер отнюдь не защищал от ночных заморозков.

В голове моей стучал паровой молот. Бум, бум, бум.

Будь у меня побольше душевных сил, я бы ужасно разозлился на себя за то, что оказался таким растяпой. Но мысли текли вяло, как в тумане, — помню только смутное удивление, что именно я оказался объектом похищения: из всех возможных кандидатов я бы поставил себя на последнее место.

«Нездоровый дух в нездоровом теле…», — машинально подумал я и попытался улыбнуться, но губы мои, плотно прижатые к чехлу из кожезаменителя, от которого несло псиной, отказались повиноваться.

Говорят, что многие люди в момент мучительной агонии призывают на помощь мать, а затем бога, но я потерял мать, когда мне исполнилось два года, и лет до семи был глубоко убежден, что она сбежала из дому вместе с богом, и они живут себе припеваючи в каком-нибудь другом месте. («Бог забрал твою маму к себе, мой дорогой, потому что она нужна ему больше, чем тебе»). По этой вполне понятной причине я не испытывал к нему особой любви, да к тому же сейчас речь шла не о мучительной агонии, а скорее о небольшом сотрясении мозга, куче синяков и неизвестном будущем, которое ждало в конце пути. Тем временем машина продолжала нестись вперед. Лучше мне не стало. Прошло всего… несколько лет, мы резко затормозили, и я чуть было не свалился с сиденья. Оцепенение, сковывавшее мозг, пропало, но в результате я стал чувствовать себя еще хуже.

Резиновые лица наклонились ко мне, выволокли из машины и буквально втащили по ступенькам в какой-то дом. Один из гангстеров обхватил меня за плечи, другой — за ноги. Незаметно было, чтобы они испытывали затруднения, ворочая сто шестьдесят фунтов моего полуживого тела.

Яркий свет помещения заставил меня зажмуриться. Паровой молот никак не унимался.

Через некоторое время меня довольно бесцеремонно бросили на деревянный пол, и я упал на бок. Пахло ароматической мастикой. Ужасно неприятно. Я чуть-чуть приоткрыл глаза и удостоверился в своей правоте. Самый обычный современный паркет. Тонкая фанеровка березой. Ничего особенного. Голос, в котором слышалась едва сдерживаемая ярость, произнес откуда-то сверху:

— Это еще кто такой?

В наступившем гробовом молчании я рассмеялся бы, если б мог. Резиновые маски не сумели даже похитить, кого нужно. Мало того, что меня избили, так наверняка им и в голову не придет извиниться и любезно доставить меня обратно домой.

Я чуть приподнял голову, щурясь от яркого света и пытаясь рассмотреть человека, который сидел в кожаном кресле с прямой спинкой, сцепив пальцы на толстом животе. Хотя он, как и бандит в резиновой маске, говорил почти без акцента, в нем нетрудно было угадать иностранца. Лучше всего, конечно, я видел его ботинки, находившиеся со мной на одном уровне: ручной работы, из мягкой генуэзской кожи. Фирма итальянская, но это ничего не доказывает: итальянская обувь продается повсеместно, от Сингапура до Сан-Франциско.

Один из гангстеров откашлялся.

— Это — Гриффон.

Мне больше не хотелось смеяться. Он назвал мою фамилию. И если они ошиблись, значит, им необходим был мой отец. Тоже невероятно: как и я, он не принадлежал к числу тех, кого выгодно похищать.

Человек в кресле с той же едва сдерживаемой яростью процедил сквозь зубы:

— Это не Гриффон.

— Не может быть, — с определенной долей нерешительности продолжала настаивать резиновая маска.

Человек встал с кресла и носком элегантного ботинка перевернул меня на спину.

— Гриффон — старик, — сказал он. Его резкий голос подействовал на гангстеров, как удар хлыста: оба отступили на шаг.

— Вы нам этого не говорили.

Второй гангстер пришел на помощь первому и произнес с явным американским акцентом:

— Но мы наблюдали за ним весь вечер. Он обходил конюшни, осматривая каждую лошадь, давал указания. Это — Гриффон, тренер.

— Помощник Гриффона! — Человек вновь уселся в кресло, вцепившись в подлокотники с тем же усилием, с которым, по-видимому, сдерживал гнев. — Встать! — резко сказал он.

Я попытался подняться на четвереньки, но это было так утомительно — да и с какой стати? — что я вновь осторожно улегся на пол. Атмосфера в комнате при этом не стала менее напряженной.

— Встать! — в бешенстве повторил он.

Я почувствовал тупую боль в бедре, открыл глаза и увидел занесенную для второго удара ногу гангстера, говорившего с американским акцентом. Меня почему-то удивило, что он обут в ботинки, а не в сапоги.

— Хватит. — При звуке резкого голоса он так и застыл в нелепой позе. — Посадите его на стул.

Американец взял стул и поставил его напротив кресла, футах в шести. «Середина викторианской эпохи, — машинально отметил я. — Красное дерево. Сиденье, вероятно, было прежде тростниковым, а сейчас его обтянули ситцем в цветочек».

Резиновые маски подняли меня и опустили на стул, так что связанные руки оказались за спинкой. Затем, отступив на шаг, они замерли на месте.

С высоты моего положения мне стал лучше виден их хозяин, хотя ситуация оставалась столь же загадочной.

— Помощник Гриффона, — повторил он. Злобы в его голосе поуменьшилось, она как бы отошла на задний план: смирившись с ошибкой, он искал теперь приемлемый выход из положения.

Правда, недолго.

— Пистолет, — сказал он, и резиновая маска тут же повиновалась.

Хозяин был толст и лыс и вряд ли, глядя на свои старые фотокарточки, он остался бы доволен сопоставлением. Жирные щеки, тяжелый подбородок, набрякшие веки не могли до конца скрыть его когда-то изящных черт, которые еще можно было различить в линии носа и дугах бровей. В принципе, он имел все данные для того, чтобы быть очень красивым человеком, и выглядел — начал фантазировать я — как если бы Цезарь неожиданно предался обжорству. Как и всякого толстого человека, его можно было бы принять за добряка, если бы не глаза, в прищуре которых безошибочно угадывалась злая воля.

— Глушитель, — ледяным тоном произнес он. В его раздраженном, презрительном голосе слышалось явное наплевательство на двух дураков в резиновых масках.

Один из них вытащил глушитель из кармана брюк, и Цезарь начал привинчивать его на дуло. Это уже становилось серьезным. Кажется, он просто решил похоронить ту ошибку, которую допустили его громилы.

— Я не помощник Гриффона, — сказал я. — Я его сын.

Он закончил привинчивать глушитель и начал поднимать пистолет.

— Я — сын Гриффона, — повторил я. — И в чем, собственно, дело?

Глушитель завис в воздухе, где-то на уровне моего сердца.

— Если вы собираетесь меня убить, — продолжал я, — то по крайней мере скажите, за что?

Голос мой звучал более или менее нормально. Хорошо, что он не мог видеть, как по моей спине и груди ручьями течет пот.

Прошла вечность. Я уставился на него, он — на меня. Я ждал. Казалось, в голове у него завертелись колесики и защелкали пружинки, совсем как в игральных автоматах.

Через некоторое время, в течение которого пистолет не опустился ни на миллиметр, он произнес:

— Где твой отец?

— В больнице.

Еще одна пауза.

— Сколько он там пробудет?

— Не знаю. Месяца два-три.

— Он умирает?

— Нет.

— Что с ним?

— Автомобильная катастрофа. Неделю назад. Он сломал себе ногу.

Еще одна пауза. Рука, державшая пистолет, не шелохнулась. «Это будет ужасно несправедливо, — подумал я, — если придется вот так взять и умереть. Но ведь смерть вообще — несправедливость. Возможно, всего лишь один человек на миллион заслуживает ее, да и то, если речь идет не об убийстве — самой несправедливой из всех форм смерти».

В конце концов Цезарь заговорил более спокойным тоном.

— Кто будет тренировать лошадей летом, если твой отец не поправится?

Только большой опыт работы с хитрыми промышленниками, которые громко чертыхались направо и налево, а в самый разгар спора шли на уступки, чтобы добиться желаемого, помог мне удержаться на краю той пропасти, где я очутился. Испытав огромное облегчение от столь безобидного вопроса, я чуть было не сказал ему правду: это еще не решено. Как стало известно позже, ответь я подобным образом, он бы выстрелил не задумываясь. Ему нужно было, чтобы в Роули Лодж работал постоянный тренер, а не временно исполняющий тренерские обязанности человек, которого к тому же похитили и который мог натворить своей болтовней немало бед.

Поэтому, повинуясь инстинкту, я ответил: «Тренировать лошадей буду я сам», — хотя до этого не имел ни малейшего желания оставаться в конюшнях после того, как будет подыскан подходящий тренер.

Видимо, вопрос этот для него действительно являлся критическим. Страшный черный круг глушителя дрогнул, описал дугу и опустился вниз. Толстяк положил пистолет на колени.

Судорожный всхлип вырвался из моей груди, когда я понял, что самое страшное позади. Меня затошнило. Впрочем, мое будущее продолжало оставаться неясным: я все еще находился в неизвестном доме, связанный, и понятия не имел, по какой причине попал в заложники.

Толстяк продолжал меня рассматривать. Он думал. Я попытался расслабить ноющие мускулы, чтобы хоть как-то унять ломоту в теле и гул в голове, о которых, кстати, совсем позабыл перед лицом более серьезной опасности.

В комнате было холодно. Гангстеров, похоже, грели резиновые маски и перчатки, а толстяка защищал слой жира, но я чувствовал себя плохо. На мгновение мне пришла в голову мысль, что они не протопили помещение специально, с целью психологической обработки моего престарелого отца. Впрочем, кто знает? Комната вообще выглядела неуютно.

В сущности, она представляла собой небольшую гостиную типичного маленького домика постройки тридцатых годов двадцатого века. Мебель, расставленная вдоль стен с полосатыми кремовыми обоями (благодаря чему толстяк получал пространство для действий), составляла гарнитур из трех предметов — стола с раздвижной столешницей, стандартного торшера с бумажным трехцветным абажуром и застекленной горки для демонстрации предметов, которых в ней не было. На блестящем паркете не лежали ковры, нигде не было видно ни книг, ни журналов — словом, по комнате трудно было судить, чем занимается ее хозяин. Спартанская обстановка, которая так нравилась моему отцу, но только совсем не в его вкусе.

— Я отпущу тебя, — произнес толстяк, — при одном условии.

Я промолчал. Он продолжал смотреть на меня, все еще медля.

— Если ты в точности не выполнишь моих указаний, я разорю твоего отца.

Я почувствовал, как от изумления у меня отваливается нижняя челюсть, и, спохватившись, захлопнул ее со стуком.

— Я вижу, ты сомневаешься, что я на это способен. Напрасно. За свою жизнь мне доводилось уничтожать кое-что посерьезнее каких-то скаковых конюшен.

Я не стал бурно реагировать на его пренебрежительные слова. Давным-давно я усвоил, что возмущаться и спорить бессмысленно: сразу оказываешься в роли защищающегося, а это только на руку оппоненту. Восемьдесят пять владельцев из аристократических семей тренировали в Роули Лодж своих лошадей, общая стоимость которых превышала шесть миллионов фунтов стерлингов.

— Каким образом? — коротко спросил я.

Он пожал плечами.

— Тебя, скорее, должно интересовать, как предотвратить подобный исход. В сущности, это совсем несложно.

— «Придерживать» лошадей на скачках? — спокойно поинтересовался я. — Проигрывать, когда вы этого потребуете?

Его жирное лицо вновь исказилось гневом, и дуло пистолета начало поворачиваться в мою сторону. Но он быстро взял себя в руки.

— Я не мелкий жулик, — с выражением проговорил он.

«Но ты вспыхиваешь как порох в ответ на оскорбление, хотя и не намеренное, — подумал я, — и когда-нибудь я воспользуюсь твоей слабостью».

— Прошу прощения, — без тени иронии ответил я, — но мне всегда казалось, что резиновые маски — просто дешевка.

Он окинул раздраженным взглядом двух гангстеров, стоящих за моей спиной.

— Это не моя инициатива. Они чувствуют себя в большей безопасности, оставаясь неузнанными.

«Как разбойники с большой дороги, — подумал я, — которые рано или поздно попадают на виселицу».

— Можешь выставлять на скачки любых лошадей, каких пожелаешь. Тебе предоставляется полная свобода действий… за одним только исключением.

Я промолчал. Он пожал плечами и пояснил:

— Ты возьмешь к себе человека, которого я пришлю.

— Нет, — сказал я.

— Да. — Он уставился на меня не мигая. — Ты это сделаешь. Если нет — я уничтожу конюшни.

— Но это же глупость. И совершенная бессмыслица.

— Нет, — сказал он. — Более того, ты никому не скажешь, что тебя заставили принять этого человека. Ты сделаешь вид, что поступил так по собственному желанию. Главным образом это касается полиции. Если ты предпримешь малейший шаг, который вызовет недоверие к данному человеку, или попытаешься избавиться от него, я разорю конюшни. — На мгновение он умолк. — Ты меня понял? Если ты предпримешь какие-либо действия против моего человека, твоему отцу некуда будет возвращаться, когда он выйдет из больницы.

После короткого напряженного молчания я спросил:

— В качестве кого он будет работать?

— Ты предоставишь ему возможность участвовать в скачках, — осторожно ответил толстяк. — Он — жокей.

Я почувствовал, как у меня задергался глаз, и для него это не прошло незамеченным. Первый раз в течение всего разговора ему удалось выбить меня из колеи.

Об этом не могло быть и речи. Ему даже не придется говорить мне, какие скачки проиграть, достаточно предупредить своего человека.

— Нам не требуется жокей, — сказал я. — У нас есть Томми Хойлэйк.

— Ваш новый жокей постепенно займет его место.

Томми Хойлэйк был вторым жокеем страны и входил в число лучших двенадцати в мире. Никто не мог занять его места.

— Владельцы никогда не согласятся, — сказал я.

— Вам придется их уговорить.

— Это невозможно.

— Подумайте о будущем ваших конюшен.

Наступило долгое молчание. Одна из резиновых масок переступила с ноги на ногу и вздохнула, как бы от скуки, но толстяку, казалось, торопиться было некуда. Я попросил бы его развязать мне руки, но почему-то не сомневался, что он откажется и еще получит при этом огромное удовольствие.

— Если я возьму на работу вашего жокея, конюшни в любом случае лишаются будущего, — нарушил я затянувшуюся паузу.

Он пожал плечами.

— Возможно, у вас будут мелкие неприятности, но вы уцелеете.

— Я не могу принять вашего предложения, — сказал я.

Он моргнул. Рука, державшая пистолет, дрогнула.

— Я вижу, — произнес он, — ты просто меня не понял. Я ведь говорил, что отпущу тебя при одном условии. — Его ровный, спокойный тон не оставлял сомнений в серьезности этого безумного разговора. — Оно заключается в том, что ты возьмешь жокея, которого я укажу, и при этом не будешь обращаться за помощью ни к кому, включая полицию. Если ты нарушишь это условие, я уничтожу конюшни. Но… — тут он заговорил медленнее, делая ударение на каждом слове, — если ты не согласен, тебе придется остаться здесь. Навсегда.

На это нечего было возразить.

— Ты меня понял?

Я вздохнул.

— Да.

— Прекрасно.

— Помнится, кто-то сказал, что он — не мелкий жулик.

Ноздри его раздулись.

— Я — оператор.

— И убийца.

— Я убиваю только в том случае, когда жертва сама настаивает.

Я уставился на него. Он смеялся про себя над своей милой шуткой — это было хорошо заметно по чуть участившемуся дыханию и дрожи в уголках губ.

«Жертва, — решил я, — не будет настаивать. Пусть себе смеется, сколько влезет».

Я слегка передернул плечами, пытаясь унять боль. Он внимательно наблюдал за мной, но не произнес ни слова.

— Ну что же, — сказал я. — Кто он?

Толстяк замялся.

— Ему восемнадцать лет, — ответил он.

— Восемнадцать!..

Он кивнул.

— Ты дашь ему лучших лошадей, а на скачки в дерби — Архангела.

Невозможно. Абсолютно невозможно. Я посмотрел на пистолет, покоящийся на великолепно сшитых брюках. И промолчал. Мне нечего было сказать.

— Завтра он придет в ваши конюшни. — В голосе толстяка слышалось удовлетворение победой. — Ты наймешь его. Пока у него небольшой опыт верховой езды. Потрудись исправить это упущение.

Неопытный наездник на Архангеле… просто смешно. Настолько смешно, что он похитил меня и угрожает убить, чтобы доказать серьезность своих намерений.

— Его зовут Алессандро Ривера. — На мгновение задумавшись, он добавил самое существенное. — Это — мой сын.

Очнулся я на голом полу обшитого дубовыми панелями кабинета в Роули Лодж. Я лежал на животе. Одни неудобства. Ну и ночка!

Постепенно сознание прояснилось. Одеревеневшее тело, холод, путающиеся мысли — как после наркоза…

Наркоз…

Отправляясь в обратный путь, они любезно не стали бить меня по голове. Толстяк кивнул американцу, и тот, не доставая резиновой дубинки, быстро сделал мне укол в предплечье, после чего мы молча сидели примерно четверть часа, а затем я внезапно потерял сознание и абсолютно не помнил, как очутился дома.

Кряхтя и постанывая, я принялся себя ощупывать. Похоже, все было на месте и без видимых повреждений. Относительно, конечно, потому что, встав на ноги, я понял, что благоразумнее будет сесть в кресло. Я положил локти на стол, голову на руки и стал ждать.

Небо за окном посерело, предвещая приближение ненастного дня. Оконные стекла по низу покрылись корочкой льда. Я продрог до костей.

Мысли мои, казалось, тоже замерзли. Я помнил только, что именно сегодня меня должен осчастливить своим визитом Алессандро Ривера. «Может быть, — устало подумал я, — он унаследовал комплекцию отца, и тогда вопрос о его участии в скачках снимается сам собой. А если нет, с какой стати его папаша стрелял из пушек по воробьям? Почему не пошел обычным путем и не отдал сына в ученичество, как это принято у всех нормальных людей? Потому что он не нормален, потому что сын его не обычный ученик, и потому что ни один нормальный ученик не помыслит начать свою карьеру скачками на фаворите в дерби».

Я задумался, как на моем месте повел бы себя отец, не лежи он на вытяжении со сложным переломом большой берцовой кости. Во всяком случае, он последовал бы за бандитами не сопротивляясь, с гордо поднятой головой. И тем не менее ему тоже пришлось бы решать, действительно ли толстяк намеревается уничтожить конюшни, и каким образом он собирается выполнить эту угрозу.

Два вопроса, ответить на которые не представлялось возможным.

Я не мог рисковать чужими конюшнями. И лошадьми, стоящими шесть миллионов фунтов стерлингов. У меня были свои интересы в жизни, своя работа.

Я не мог переложить решение на плечи отца: он слишком плохо себя чувствовал, и я вообще не хотел ему рассказывать о происшедшем.

Я не мог теперь подыскать себе замену: нечестно предлагать человеку подержать гранату с выдернутой чекой.

Я задержался в конюшнях отца несмотря на то, что меня ждала очередная командировка. Оставить конюшни было не на кого — помощник отца сидел за рулем того самого «роллс-ройса», в который врезался грузовик, и сейчас лежал без сознания в одной больнице со своим хозяином.

Итак, проблема. «Но ведь решение сложных проблем — моя работа, — иронически подумал я. — Когда дело у предпринимателей не идет как надо, появляется дело у меня».

На данный момент ничего не могло выглядеть мрачнее, чем мое будущее в Роули Лодж. Дрожа всем телом, я осторожно распрямился, выполз из-за стола, добрался до кухни и сварил кофе. Нельзя сказать, что он сильно на меня подействовал. Доковыляв до ванной комнаты на втором этаже, я соскоблил бритвой отросшую за ночь щетину и бесстрастно посмотрел на запекшуюся на щеке кровь. Помылся. Небольшая царапина от дула пистолета подсохла и начала заживать.

Из окна сквозь голые ветки деревьев были видны сверкающие фары машин, снующие взад и вперед по Бэри Роуд. Водители, сидевшие в теплых коробках на колесах, жили в ином измерении, так как считали, что похищения и шантаж касаются каких-то других людей, а к ним не имеют никакого отношения. Невероятно, что я попал в число этих других.

Морщась от боли во всем теле, я посмотрел в зеркало на свои опухшие глаза и задумался о том, что теперь мне придется плясать под дудку толстяка. Оставалось утешаться тем, что из молодых побегов, гнущихся от штормовых ветров, вырастают дубы.

Да здравствуют дубы!

Проглотив несколько таблеток аспирина, я перестал дрожать и надел брюки для верховой езды, сапоги, еще два пуловера и толстую куртку. Несмотря ни на что, нельзя было забывать о конюшнях.

Здания конюшен располагались по обе стороны выводного манежа, на который не пожалели места в 1870 году и который спустя сто с лишним лет не устарел и не потерял своего значения. В те далекие времена комплекс состоял всего из двух зданий, расположенных друг против друга, в каждом из них помещалось по три конюшни на десять денников. В дальнем конце манежа, подобно стене, соединяющей эти два здания, находилась фуражная, двойные ворота и просторная инвентарная. Когда-то ворота открывались прямо в поле, но как только к отцу пришел первый успех, он выстроил две новые конюшни на двадцать пять денников, которые образовали еще один небольшой манеж. Очередные двойные ворота вели отсюда в маленький паддок, огражденный канатами.

Снаружи короткой западной стены в конце здания, расположенного к северу — лицевой стороной к Бэри Роуд — были пристроены последние четыре денника. Несчастный случай произошел в одном из них.

Когда я появился в дверях, толпа наездников встрепенулась и направилась в мою сторону. Судя по всему, они не собирались меня порадовать. Я раздраженно стоял и ждал, когда они подойдут. Мало мне было с утра неприятностей.

— Лунный Камень, сэр, — взволнованно сообщил один из них. — Бился в деннике и сломал ногу.

— Хорошо, — резко ответил я. — А теперь возвращайтесь к своим обязанностям. Скоро тренировка.

— Да, сэр, — раздался в ответ неровный хор голосов, и они неохотно разбрелись по манежу, то и дело оглядываясь.

— Черт, черт, черт! — громко выругался я, но легче мне не стало. Лунный Камень, теперь уже состарившийся, был когда-то звездой стипль-чеза и принадлежал моему отцу, обожавшему скачки с препятствиями. Невелика потеря, с точки зрения денег, но она расстроит отца больше, чем неприятность с любой другой лошадью. И никакая страховка не поможет смягчить боль утраты.

Я заковылял к деннику, у дверей которого стоял пожилой конюх. Свет изнутри падал на дубленую кожу его лица, превращая глубокие морщины в рытвины. При звуке моих шагов он обернулся. Рытвины задвигались по лицу, словно мозаика в калейдоскопе.

— Плохо, сэр. Подколенок сломан.

Кивнув головой и тут же пожалев об этом лишнем движении, я добрался до дверей и вошел внутрь. Лунный Камень стоял на своем обычном месте, привязанный за хомут. На первый взгляд все было в порядке: увидев меня, ветеран повернул голову, повел ушами, и во взгляде его черных влажных глаз засветилось обычное любопытство. Пять лет, в течение которых ему не было равных, не прошли бесследно, и он держался с достоинством, присущим только необычайно умным и одаренным скакунам. О жизни и скачках он знал неизмеримо больше, чем самый талантливый молодняк конюшен. Ему исполнилось пятнадцать лет, и в последние пять он стал другом моего отца.

Левая задняя нога его была идеально прямой, он на нее опирался, правая казалась слегка вывернутой. На шее и боках темнели большие пятна пота, но выглядел он довольно спокойным.

Этти Крэйг, главный конюх, стояла рядом, успокоительно поглаживая скакуна и что-то ласково ему внушая. Она посмотрела на меня с сожалением, ясно читавшемся на ее обветренном лице.

— Я послала за ветеринарным врачом, мистер Нейл.

— Только этого нам не хватало, — сказал я.

Она кивнула.

— Бедный старик. За столько лет он мог научиться вести себя осмотрительней.

Я сочувственно хмыкнул, вошел в денник, ласково потрепал влажную черную морду и, стараясь не двигать коня с места, тщательно осмотрел его заднюю ногу. Сомнений не оставалось: коленный сустав был сломан.

Лошади изредка катаются по соломе, переваливаясь с бока на бок. Очутившись у дощатой стенки и почувствовав, что не удается распрямить ноги, они начинают биться в попытке подняться. Как правило, это кончается царапинами или, на худой конец, растяжением, но вполне возможно, что сильный удар может привести к перелому. Подобные случаи, к счастью, настолько редки, что иначе как невезением их не назовешь.

— Он так и лежал, когда Джордж пришел вывести его на прогулку, — сказала Этти. — Пришлось позвать конюхов на подмогу и подтащить беднягу на середину. А потом увидели, что он еле встает на ноги и совсем не может ходить.

— Чертовски плохо, — подтвердил Джордж, кивая.

Я вздохнул.

— Ничего не поделаешь, Этти.

— Да, мистер Нейл.

На работе она всегда меня так называла, хотя в детстве я был для нее просто Нейлом. «Это укрепляет дисциплину», — сказала она однажды, и мне нечего было возразить. Когда отец назначил ее главным конюхом, в Ньюмаркете началось брожение умов, но он вызвал ее и при всех сказал прямо в глаза, что она предана делу, обладает огромными знаниями и никому не позволит сесть себе на шею, и что, будь она мужчиной, никто бы не_/ спорил. Отец всегда был логичен и справедлив и поэтому настоял на своем решении. Она стала единственным главным конюхом в Ньюмаркете, где девушки вообще редко работали, и в течение шести лет конюшни процветали под ее началом.

Я помню те времена, когда родители Этти приезжали к моему отцу и обвиняли его в том, что он испортил ей жизнь. Мне тогда было лет десять, а ей — девятнадцать, и образование она получила в очень дорогой частной школе. Ее родители приезжали все чаще и чаще, с горечью утверждая, что из-за лошадей она никогда не сможет удачно выйти замуж, но сама Этти явно замуж и не стремилась. О ее личной жизни никто ничего не знал, и мне казалось, что мужчины ее просто не интересуют. Она обращалась с ними, как с лошадьми, с той дружелюбной строгостью, в которой не было места сентиментальности.

После того, как отец попал в аварию, все заботы легли на ее плечи. Теоретически мое слово являлось решающим, но мы с Этти прекрасно понимали, что без нее я бы просто пропал.

Глядя на уверенные движения ее рук, оглаживающих бока Лунного Камня, я подумал, что, хоть толстяк и посчитал меня легкой добычей, его сын Алессандро, став учеником, нарвется на крупные неприятности от мисс Генриетты Крэйг.

— Вам лучше отправиться с ребятами, Этти, — сказал я. — А я останусь и дождусь врача.

— Хорошо, — ответила она, и мне показалось, что она хотела предложить то же самое. Вполне справедливое распределение труда: лошадей давно готовили к открытию сезона, и Этти куда лучше меня знала, как следует проезжать каждую из них.

Подозвав Джорджа, она велела ему придержать Лунного Камня за хомут, чтобы тот не волновался, и, уже выходя из денника, вновь обратилась ко мне:

— Думаю, будет оттепель, но как быть, если земля не оттает?

— Отправляйтесь на Заповедный Холм, а там решайте по обстоятельствам, стоит устраивать проездку или нет.

— Хорошо. — Она кивнула, оглянулась на Лунного Камня, и на какое-то мгновение уголки опущенных губ придали ее лицу нежное выражение. — Мистер Гриффон очень огорчится.

— Я ничего ему не скажу.

— Да. — Она слегка улыбнулась, чисто по-деловому, и направилась в манеж — невысокая, аккуратная женщина, вполне компетентная и с железной волей.

Лунного Камня можно было спокойно оставить под надзором Джорджа, поэтому я последовал за Этти и стал смотреть, как готовят к отправке первый табун из тридцати лошадей. Конюхи выводили их из денников и вели в поводу через первые двойные ворота в малый манеж, а оттуда — в паддок, который служил местом сбора. Небо светлело с каждой минутой, и я подумал, что Этти, видимо, права: будет оттепель.

Минут через десять Этти навела порядок, расставив всех по местам, и лошади тронулись с места, мелькая в просвете между деревьями. Они направились в сторону Пустоши, за капитальную изгородь, которой были ограждены конюшни.

Не успел последний наездник скрыться из виду, как позади меня раздался скрип тормозов, и пыльный «лендровер» остановился, разбрызгивая гравий из-под колес. Из машины выскочил ветеринарный врач с черной сумкой и, не переводя дыхания, выпалил:

— Сегодня что, все лошади на Пустоши больны? То у них колики, то с копытами не в порядке… А вы, должно быть, Нейл Гриффон… жаль вашего отца… Этти говорит, это случилось со стариком… Лунным Камнем… он на прежнем месте? — Не дожидаясь ответа, он быстро повернулся и решительно зашагал к наружным денникам. Он был молод, круглолиц, очень решителен и совсем не походил на ветеринара, которого я ожидал увидеть, — его отца, человека пожилого, довольно медлительного, веселого и такого же круглолицего, имевшего привычку потирать подбородок при обдумывании своих решений.

— Жалко, — сообщил молодой ветеринар, потратив на обследование Лунного Камня целых три секунды своего драгоценного времени. — Ничего не поделаешь, придется усыплять.

— Может, просто вывих? — с надеждой в голосе спросил я, цепляясь за соломинку.

Он окинул меня всепрощающим взглядом специалиста, говорящего с дилетантом.

— Сустав разбит вдребезги, — сказал он и принялся за дело. Старик Лунный Камень, великий скакун, распластался по соломенной подстилке. Складывая инструменты обратно в сумку, ветеринар добавил на прощанье:

— Не надо так сильно расстраиваться. Он прожил большую жизнь, удачнее, чем многие другие. И благодарите бога, что это не случилось с Архангелом!

Я смотрел на его округлую спину, стремительно от меня удалявшуюся. «Все же он очень похож на своего отца, — подумал я. — Разве что расторопнее».

Я нехотя вошел в дом и позвонил в агентство по перевозке лошадиных трупов. «Немедленно выезжаем», — ответили мне довольно веселым тоном. И действительно, фургон прибыл через полчаса.

Еще одна чашка кофе. Я сидел у кухонного стола и чувствовал себя отвратительно. Похищение явно не пошло мне на пользу.

Лошади первой проездки вернулись обратно без жеребца-двухлетки по имени Счастливчик Линдсей. Этти среди наездников не было, но зато они привезли с собой целый ворох скорбных новостей.

С нарастающим смятением я слушал, как три наездника наперебой пытались рассказать, что Счастливчик Линдсей, развернувшись на месте, скинул малыша Гинджа, а затем галопом умчался прочь, вроде бы в направлении конюшен, но потом свернул на Моултон Роуд, сбил велосипедиста и до смерти напугал женщину с ребенком, а очутившись напоследок у башни с часами, помешал автомобильному движению. «Полиция, — сообщил мне один из рассказчиков скорее с удовольствием, чем с сожалением, — допрашивает мисс Этти».

— Что с жеребцом? — спросил я. За Этти волноваться не приходилось: она сумеет за себя постоять, чего нельзя было сказать о Счастливчике Линдсее, который к тому же стоил тридцать тысяч гиней.

— Его поймали на шоссе за Вулвортсом.

Я отослал их обратно к лошадям и стал ждать Этти, которая не замедлила явиться верхом на Счастливчике Линдсее. Позади нее, на неноровистой кобыле-трехлетке, плелся временно смещенный и полностью подавленный Гиндж.

Этти спрыгнула, наклонилась и опытной рукой провела по ногам гнедого жеребца.

— Ничего страшного, — пробормотала она. Небольшой порез… Наверное, поранился о бампер стоящей машины.

— А может, о велосипед? — спросил я.

Она посмотрела на меня и выпрямилась.

— Не думаю.

— Велосипедист получил травму?

— Так, легкая встряска, — призналась она.

— А женщина с ребенком?

— Каждый, кто тащит по Моултон Роуд во время утренней проездки коляску с ребенком, должен быть готов к виду обычной лошади, пусть и без седока. Эта дура орала как резаная. Естественно, жеребец испугался. Кто-то схватил его за повод, но он попятился, вырвался и поскакал в город… — Этти умолкла и бросила на меня настороженный взгляд. — Мне очень жаль…

— Бывает. — Я едва удержался от улыбки, выслушивая ее пассаж о детях. Впрочем, не удивительно. Она посвятила свою жизнь лошадям, и следовательно, они были для нее важнее, чем люди.

— Проездка прошла успешно, — сообщила Этти. — Условия нормальные. Тренировались там, где наметили вчера вечером. Гиндж упал на обратном пути.

— А может, Гинджу с ним не справиться?

— Не думаю. Раньше все было в порядке.

— Я целиком полагаюсь на вас, Этти.

— Дам ему другую лошадь на пару деньков.

Она повела Счастливчика Линдсея в поводу и передала ухаживающему за ним конюху, тем самым в какой-то степени признавая, что совершила ошибку, посадив на жеребца Гинджа. Падения происходят каждый день, и нет такого жокея, которого ни при каких обстоятельствах нельзя скинуть с седла. Просто одни падают чаще, другие — реже.

Завтрак. Закончив ухаживать за лошадьми, конюхи заторопились в столовую за порцией овсяной каши, сандвичем и чашкой чая. Я вернулся в дом, страдая полным отсутствием аппетита.

Мне все еще было холодно. Столбики золы одиноко лежали в каминах десяти пыльных, заброшенных комнат, декоративный экран с пылающим огнем заслонял очаг в гостиной. Правда, в похожей на пещеру спальне отец подключил электрическую печку, а в обитом дубовыми панелями кабинете, где он работал по вечерам, стоял обогреватель, но это не спасало. Даже кухня не радовала теплом: газовые горелки уже месяц как находились в ремонте. Я родился и вырос в этом доме и привык не замечать холода, но, с другой стороны, я никогда еще не чувствовал себя так плохо.

В кухонную дверь просунулась женская головка. Аккуратно уложенные черные волосы обрамляли лицо крупными локонами, которые торжественно закручивались с боков и на затылке.

— Мистер Нейл?

— О… доброе утро, Маргарет.

Два черных блестящих глаза обследовали меня с головы до ног. Узкие ноздри задрожали, оценивая обстановку. Секретарша моего отца была экономна во всем, поэтому я видел лишь ее шею и часть щеки.

— Холодно, — сказала она.

— Да.

— В конторе теплее.

Голова исчезла и больше не появлялась. Я решил принять приглашение Маргарет (в том, что это — приглашение, я не сомневался) и направился к углу дома, где одно помещение было отведено под контору, второе — под раздевалку, а третье, самое удобное, служило для приема посетителей, изредка наведывавшихся в наши конюшни. Мы называли его «комнатой владельцев».

В конторе горел свет, казавшийся очень ярким после сумрачного дня. Горячий воздух с шумом вырывался из калорифера, имевшего форму гриба, а Маргарет уже успела скинуть дубленку и занять свое рабочее место.

— Инструкции? — коротко спросила она.

— Я еще не читал писем.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Неприятности?

Я рассказал ей о Лунном Камне и Счастливчике Линдсее. Она внимательно выслушала, ничего не ответила и спросила, где я так сильно порезался.

— Ударился о дверь.

Она посмотрела на меня скептически, но промолчала.

Своим поведением Маргарет чем-то напоминала Этти, несмотря на юбку, красивую прическу и модную косметику. Ей было под сорок, она три года как овдовела и сейчас деятельно занималась воспитанием своих детей — мальчика и девочки. К тому же она отличалась незаурядным умом и держала весь мир на расстоянии вытянутой руки от своего сердца.

Маргарет появилась в Роули Лодж совсем недавно, заняв место похожего на мышь старого Робинсона, который в семьдесят лет с большой неохотой отправился на пенсию. Старый Робинсон любил посплетничать в рабочее время и, когда я был маленьким, подолгу рассказывал мне о тех временах, когда Карл II лично принимал участие в скачках, сделав Ньюмаркет второй столицей Англии, так что послам приходилось приезжать туда на прием; и о том, как принц-регент навсегда покинул город из-за расследования, которое началось по делу его жеребца Побега, и отказался вернуться, когда Жокей-клуб извинялся и умолял его о возвращении; и о том, как в 1905 году король Эдуард VII имел крупные неприятности в полиции за превышение скорости по дороге в Лондон: на прямой — до сорока миль в час.

Маргарет работала куда аккуратнее и в два раза быстрее, чем старый Робинсон, и уже через шесть дней я понял, почему отец считает ее незаменимой. Она не требовала к себе особого подхода, а это качество он ценил превыше всего. Ничто не утомляло его больше, чем люди, постоянно навязывающие свои чувства; его ужасно раздражали даже разговоры о погоде, которыми принято начинать светские беседы. Так что они с Маргарет сразу нашли общий язык и прекрасно уживались.

Я плюхнулся в конторское вертящееся кресло отца и попросил ее вскрыть конверты. Мой отец никому этого не доверял, был у него такой пунктик. Она никак не прореагировала, ни словом, ни жестом, и сразу взялась за дело. Изумительно.

Зазвонил телефон. Маргарет подошла.

— Мистер Бредон? О, да. Он будет очень рад. Передаю трубку.

Она пододвинула ко мне аппарат.

— Джон Бредон.

— Спасибо.

Еще вчера я был бы на седьмом небе от счастья. Три дня провел я в мучительных поисках человека, который согласился бы освободиться от текущих дел и незамедлительно приехать в Роули Лодж тренером на время болезни моего отца и наконец, мои друзья порекомендовали мне обратиться к Джону Бредону, который совсем недавно ушел по возрасту с тренерской работы, обладал большим опытом и пользовался всеобщим уважением.

Он попросил время на обдумывание и обещал позвонить, как только примет окончательное решение.

Сейчас он сообщил, что будет счастлив воспользоваться моим предложением. Я поблагодарил и стал неловко извиняться.

— Я все обдумал и решил сам остаться…

Медленно кладя трубку, я поймал изумленный взгляд Маргарет. Я ничего не стал объяснять. Она ни о чем не спросила. После короткой паузы она принялась вскрывать оставшиеся письма.

Вновь зазвонил телефон. На сей раз, с непроницаемым лицом, Маргарет осведомилась, не угодно ли мне ответить мистеру Расселу Арлетти.

Я молча протянул руку.

— Нейл? — гаркнул знакомый голос. — Куда ты запропастился? Я еще вчера сообщил фирме «Грей и Кокс», что ты должен приехать. Они там с ума сходят. Сколько времени у тебя займет дорога?

«Грей и Кокс» в Хаддерсфилде с нетерпением ждали, что «Арлетти Инкорпорейтед» поможет им разобраться, почему их когда-то процветающая фирма оказалась на грани краха. А главный советник «Арлетти Инкорпорейтед» тем временем сидел в конторе Ньюмаркетских конюшен, проклиная все на свете.

— Передай им, что я не смогу приехать.

— Что?

— Рассел… послушай, тебе сейчас придется обойтись без меня. Мне необходимо остаться здесь.

— Ради всего святого, зачем?

— Больше некому.

— Ты говорил, что подыщешь замену от силы за неделю.

— Не вышло. Нет подходящей кандидатуры. Я не могу помогать «Грею и Коксу» за счет Роули Лодж. Сюда все-таки вложено шесть миллионов. Хочешь не хочешь, а я должен остаться.

— Но, черт возьми, Нейл…

— Извини, так получилось.

— «Грей и Кокс» будут в ярости.

— Поезжай туда сам. Ситуация самая обычная. Планируя выпуск товаров, занижают цены. Потом выясняется, что производство обходится дороже, и образуется дефицит. Плохое финансирование.

Он вздохнул.

— У меня нет твоего таланта выискивать первопричину. Других — сколько угодно. — Он задумался. — Придется просить Джеймса, когда он вернется из Шорхэма. Но ты точно не сможешь?

— Не рассчитывай на меня месяца три.

— Нейл?

— А еще лучше, пока не кончатся скачки в дерби…

— Не может перелом так долго срастаться, — возразил он.

— Этот — может. Раздробленные кости вышли наружу, и врачи долгое время предполагали, что ногу вообще придется ампутировать.

— А, черт!

— Я тебе позвоню, — сказал я, — дай только освободиться.

Когда нас разъединили, я долгое время сидел, уставившись в пространство, потом медленно положил трубку.

Маргарет слушала наш разговор с бесстрастным лицом, опустив глаза долу. Она никак не отреагировала на мое вранье.

«Не в последний раз», — подумал я.

День плохо начался и в дальнейшем не принес ничего хорошего. Я отправился на Пустошь понаблюдать за вечерней проездкой, и там мое тело стало болеть в самых неожиданных местах. Этти спросила, что у меня с зубами. Судя по моему лицу, пояснила она, я, должно быть, сильно мучаюсь.

Я ответил, что с зубами полный порядок, и вообще, не пора ли заняться делом. Мы стали обсуждать достоинства и недостатки каждой лошади, оценивая их потенциальные возможности. Этти сказала, что Архангел обретет необходимую форму к скачкам на приз в две тысячи гиней.

Когда я поставил ее в известность, что временно остаюсь за тренера, на лице ее отразился неподдельный ужас.

— Это невозможно!

— Не очень-то у вас лестное обо мне мнение, Этти.

— Да нет, просто… Вы же совсем не знаете лошадей… — Она запнулась и решила подойти к решению вопроса с другой стороны.

— Вас никогда не интересовали скачки. Вы и маленьким не любили ходить на ипподром и плохо себе представляете, что к чему.

— Справлюсь, — ответил я. — С вашей помощью, конечно.

По-моему, мне не удалось ее убедить. Этти вообще не страдала тщеславием и никогда не переоценивала своих возможностей. Она прекрасно понимала, что тренировать лошадей — дело сложное и что сама она еще недостаточно хорошо разбирается во всех его тонкостях. Редко у кого можно встретить такую самокритичность, особенно в спорте. На трибунах всегда толпятся тысячи знатоков, которые все знают лучше всех.

— Кто займется составлением заявочных списков? — сурово спросила она, явно давая понять, что я на это не способен.

— Отец, как только ему станет легче. У него будет куча свободного времени.

На сей раз она удовлетворенно кивнула головой.

Составить заявки на лошадей, способных выступить наиболее удачно, — большое искусство, которое под силу не каждому тренеру. От правильно поданных заявок зависит престиж и успех конюшен: нельзя включать сильную лошадь в слабый состав и наоборот. Мой отец сделал себе имя в основном на том, что почти всегда верно решал, какая лошадь должна участвовать в тех или иных скачках.

Жеребец-двухлетка встал на дыбы и передними копытами лягнул другого жеребца прямо в колено. Наездники просто не успели вовремя развести их, — второй жеребец захромал. Этти отругала наездников ледяным голосом и велела одному из них спешиться и отвести лошадь в конюшни.

Я смотрел, как тот понуро бредет, ведя жеребца в поводу. С каждым неуверенным шагом голова лошади кивком опускалась вниз. Теперь колено жеребца распухнет, воспалится и станет горячим на ощупь, но, если повезет, придет в норму дня через три. А если нет — придется сообщить владельцу. И сделать это надо будет тренеру, то есть — мне.

Итак, за сегодняшнее утро одна лошадь околела и две получили травмы. Если так пойдет дальше, толстяку некого будет разорять.

Когда мы вернулись в манеж, у подъезда дома стояла полицейская машина, а в конторе нас ждал полисмен. Он сидел в моем кресле, разглядывая свои ботинки, и очень решительно поднялся, когда я вошел.

— Мистер Гриффон?

— Да.

Он не стал тратить времени на формальности.

— К нам поступила жалоба, сэр, что сегодня утром одна из ваших лошадей. сбила велосипедиста на Моултон Роуд. Молодая женщина тоже предъявила претензии по поводу той же лошади, которая подвергла опасности жизнь ее ребенка.

Полисмен был в форме с сержантскими погонами — молодой парень лет тридцати, коренастый и уверенный в себе. Разговаривал он так вызывающе вежливо, что можно было расценить это как своего рода хамство, и, насколько я понял, он целиком и полностью был на стороне жалобщиков.

— Скажите, сержант, велосипедист получил увечья?

— Он весь в синяках, сэр.

— А что с велосипедом?

— Не могу знать, сэр.

— Как вы думаете… э-э-э… возможно джентльменское соглашение?

— Не могу знать, сэр, — упрямо повторил он.

Его суровое лицо выражало явное неодобрение, и я невольно вспомнил одну из аксиом, которую проповедовал Рассел Арлетти: когда имеешь дело с журналистами и полицией, никогда не пытайся навязывать им своего мнения. И не шути: они ненавидят чужие шутки.

Я посмотрел на сержанта отсутствующим взглядом и спросил, нет ли у него с собой адреса и фамилии велосипедиста. После совсем недолгих колебаний он перелистнул страницу-другую своего блокнота и прочитал данные. Маргарет записала.

— А молодой женщины?

Он вновь принялся листать блокнот, затем осведомился, позволено ли ему будет снять свидетельские показания с мисс Крэйг, и, когда я ответил: «Естественно, сержант», прошел в манеж.

Этти окинула его с ног до головы оценивающим взглядом, после чего с каменным лицом стала отвечать на вопросы.

Я оставил их разбираться и вернулся в контору, желая закончить текущие дела и просмотреть документы вместе с Маргарет, которая предпочитала работать без перерыва на обед и уходить ровно в три часа, чтобы успеть забрать детей из школы.

— Не хватает нескольких бухгалтерских книг, — заметила она.

— Я просматривал их вчера вечером… Сейчас принесу.

В кабинете, обшитом дубовыми панелями, было тихо и пусто. «Интересно, — подумал я, — что скажет сержант, если я приведу его сюда и сообщу, что прошлой ночью два человека в масках напали на меня, оглушили, принудили покинуть собственный дом, угрожали убить и усыпили перед тем, как привезти обратно?»

Я усмехнулся. Очень весело. Сержант всем своим видом покажет, какой я лжец, и его не в чем будет упрекнуть. Если бы не разбитый телефон и отвратительное самочувствие, я бы и сам решил, что события вчерашней ночи мне приснились.

Толстяк зря старался, пугая меня полицией. У сержанта это получилось куда более убедительно.

Когда я отдавал бухгалтерские книги Маргарет, Этти влетела в контору, вне себя от возмущения.

— Этот напыщенный индюк посмел…

— Часто происходят подобные инциденты? — спросил я.

— Конечно, нет, — с горячностью ответила Этти. — Лошади иногда вырываются на свободу, но все обходится без шума. Сказала же я этому старикашке на велосипеде, что мы с ним разберемся и внакладе он не останется. С чего ему вздумалось обращаться в полицию, ума не приложу.

— Зайду к нему сегодня вечером, — пообещал я.

— Прежний полисмен, сержант Чабб, — страстно заявила Этти, — сам бы все уладил. Он бы не стал шляться попусту для снятия свидетельских показаний. А этот — просто новичок. Его прислали к нам из Ипсвича, и вроде ему здесь не нравится. Не удивлюсь, если его только что повысили. Так и пыжится от сознания собственной важности.

— Нашивки совсем новые, — пробормотала Маргарет, соглашаясь.

— Мы всегда поддерживали хорошие отношения с полицией, — гневно сказала Этти. — Не понимаю, о чем они думали, взяв на службу человека, который абсолютно не разбирается в лошадях. — Выпустив в нас весь заряд энергии, она сделала несколько глубоких вдохов носом, пожала плечами и примирительно улыбнулась. — А, ладно… Бывает и хуже.

Глаза у нее были ярко-голубыми, а каштановые волосы завивались кудряшками. С возрастом лицо ее погрубело, но морщины его не тронули, оно только приобрело некоторые мужские черты, как лицо каждой одинокой женщины. Глядя на ее тонкие губы и мохнатые неухоженные брови, я всякий раз припоминал, что в молодости она была очень красива. Людям, мало ее знавшим, Этти казалась печальной, никому не нужной женщиной, но сама она считала, что нашла дело по душе и заполнила им всю свою жизнь.

Она вышла — на ней, как всегда, были сапоги и брюки для верховой езды, — и мы услышали, как, повысив голос, она принялась отчитывать подвернувшегося ей под руку бедолагу, совершившего какой-то проступок.

Роули Лодж не мог обойтись без Этти Крэйг. А вот Алессандро Ривера нужен был ему примерно как пуля в лоб.

Небольшая частная палата в северной лондонской больнице, куда моего отца положили после автомобильной катастрофы, казалось, полностью была забита какими-то каркасами, веревками, блоками и противовесами, окружающими его постель. Обвисшие шторы в цветах закрывали единственное окно с высоким подоконником, из которого был виден кусок стены стоящего напротив здания и полоска неба. Раковина располагалась на уровне груди, и вместо обычных ручек из нее торчали рычаги, которые надо было поворачивать локтями. Кроме того, перед кроватью стояло нечто напоминающее кресло для посетителей и тумбочка, на которой в стакане воды лежала вставная челюсть.

У бледно-желтых, цвета маргарина, стен не красовались корзины цветов, а тумбочка не была завалена визитными карточками с пожеланиями скорейшего выздоровления. Отец не любил цветов и сразу отправил бы их другим больным, что же касается пожеланий, не думаю, чтобы его знакомые могли допустить такой промах: отец считал подобные записки крайне вульгарными.

Палата, в которой он лежал, была просто отвратительной и совсем не в его вкусе, хотя он мог позволить себе вполне нормальное содержание. Мне же, особенно в первые дни, казалось, что эффективнее этой больницы на свете и быть не может. В конце концов, как небрежно сообщил мне один врач, здешние доктора только тем и занимаются, что складывают остатки тел после автомобильных катастроф, столь часто происходящих на лондонских шоссе. Они привыкли к этому. В этом госпитале куда больше пациентов после аварий, чем обычных больных.

Врач также сказал, что, по его мнению, я напрасно настаиваю на отдельной палате: в общей будет не так скучно. Я заверил его, что он плохо знает моего отца. Врач пожал плечами и признался, что отдельные палаты оставляют желать лучшего. И он оказался прав. Отсюда хотелось бежать при первой возможности.

Когда я зашел навестить отца днем, он спал. Непрекращающаяся боль, которую ему пришлось вынести на прошлой неделе, наложила отпечаток на его лицо: морщины углубились, под глазами легли черные тени, кожа стала серой, и во сне отец выглядел таким беззащитным, каким я никогда его не видел. Уголки рта, всегда крепко сжатого, были опущены. Прядь седых волос ниспадала на лоб, придавая лицу умиротворенное выражение, которое могло ввести в заблуждение людей, с ним незнакомых.

Он не был добрым отцом. В детстве я испытывал постоянный страх перед ним, в юности стал презирать и только за последние несколько лет научился понимать его. Он обращался со мной сурово вовсе не потому, что хотел от меня избавиться, и не потому, что я был ему неприятен: просто у него не хватало воображения, и он не умел любить. Отец ни разу в жизни меня не ударил, но безжалостно наказывал одиночеством, не понимая, что пустяк — с его точки зрения — может обернуться для ребенка настоящей трагедией. Когда тебя запирают в спальне по три-четыре дня кряду, это нельзя назвать слишком жестоким, но я мучался от унижения и стыда, и мне никак не удавалось — хотя я старался изо всех сил, пока не стал самым послушным и забитым мальчишкой в Ньюмаркете, — вести себя таким образом, чтобы он не квалифицировал буквально каждый мой шаг как тяжелый проступок.

Он послал меня учиться в Итон, что на поверку оказалось не менее жестоким, и, когда мне исполнилось шестнадцать лет, я убежал из дома.

Я знал, что он так и не простил мне этого. Тетя передала мне его гневные слова о том, что он научил меня беспрекословно слушаться и ездить верхом на прекрасных лошадях, — какой отец сделал бы больше для своего сына?

Он не предпринял никаких попыток вернуть меня, и в течение дальнейших лет, за которые я добился успеха и стал независим от него в финансовом отношении, мы ни разу не поговорили. В конце концов, после четырнадцатилетнего перерыва я отправился на скачки в Аскот, зная, что он там будет, с твердым намерением помириться.

Когда я сказал: «Мистер Гриффон…», — отец отвернулся от группы окружавших его людей и вопросительно поднял брови. Он меня не узнал. Испытывая скорее удовлетворение, чем неловкость, я пояснил: «Я ваш сын… Нейл».

Кроме удивления, на лице его не отразилось никаких чувств, и после молчаливого соглашения, что мы обоюдно не будем друг другу высказывать претензий, он предложил в любое время заезжать в гости, если Ньюмаркет будет мне по пути.

С тех пор я навещал его три-четыре раза в год, к завтраку или обеду, но ни разу не останавливался в доме и в тридцать лет научился смотреть на него совсем другими глазами, чем в пятнадцать. Его поведение ничуть не изменилось, и он все так же старался что-то запрещать, критиковать или высказывать свое неодобрение, но так как я больше не нуждался в его мнении и он не мог запереть меня в спальне, когда я спорил, его общество даже доставляло мне какое-то болезненное удовольствие.

Когда после автомобильной катастрофы меня срочно вызвали в Роули Лодж, я решил, что не буду спать в старой постели, а выберу любую другую спальню. Но в конце концов я улегся в своей комнате, благо она была для меня приготовлена, в то время как в остальных все предметы покрывал слой пыли.

Множество воспоминаний затеснилось в моей голове, когда я увидел знакомую с детства мебель и сотню раз перечитанные книги на маленькой книжной полке; но, как бы цинично я ни пытался улыбаться, мне так и не удалось в эту первую ночь заснуть с закрытой дверью.

Когда я вернулся в Ньюмаркет, с неба накрапывал мелкий дождь. Утро было холодным и мокрым, и в довершение ко всему у подъезда стоял белый «мерседес».

За рулем сидел шофер в форме. Непреклонный молодой Алессандро расположился на заднем сиденьи. Когда я остановил машину неподалеку, он, не дожидаясь, пока я заглушу мотор, выскочил из своего «мерседеса».

— Где вы были? — требовательно спросил он, глядя на капот моего светло-серого «дженсена».

— А вы? — в тон ответил я и нарвался на один из тех уничтожающих взглядов, по которым он был большим специалистом.

— Я приехал тренироваться, — свирепо заявил он.

— Это заметно.

На нем были сверкающие глянцем коричневые сапоги и прекрасно сшитые брюки для верховой езды, а также теплая непромокаемая куртка на молнии с капюшоном, из дорогого спортивного магазина, и бледно-желтые перчатки на шнуровке.

Он был скорее похож на рекламную картинку в «Кантри Лайф», чем на ученика, пришедшего работать в конюшни.

— Мне надо переодеться, — сказал я. — Начнем, как только я освобожусь.

— Хорошо.

Он опять забрался в машину, но в нетерпении из нее выскочил, как только я снова появился в манеже. Кивком головы я пригласил его следовать за собой и направился к Этти, на ходу обдумывая план предстоящего сражения.

Этти была в третьем деннике одной из конюшен и помогала низкорослому конюху седлать кобылу. Когда мы приблизились, она вышла и окинула Алессандро полным изумления взглядом.

— Этти, — сказал я, как бы ставя ее перед свершившимся фактом, — это — Алессандро Ривера. Он подписал контракт и с сегодняшнего дня начинает у нас работать. Какую лошадь мы ему дадим?

Этти откашлялась.

— Он — ученик?

— Да.

— Но у нас нет свободных вакансий, — запротестовала она.

— Он не будет обслуживать двух лошадей. Ему просто необходим опыт верховой езды.

Она недоуменно на меня посмотрела.

— Каждый ученик обязан ухаживать за двумя лошадьми.

— Только не этот, — сухо ответил я. — Так кого мы ему дадим?

Этти перестала отвлекаться и углубилась в решение поставленной перед ней задачи.

— Разве что Индиго, — нерешительно сказала она.

— Я его уже подседлала.

— Очень хорошо. — Я кивнул. Индиго был неноровистым десятилетним жеребцом, и Этти часто скакала на нем, обучая двухлеток. К тому же она любила сажать на Индиго новичков для обучения классу верховой езды. Я подавил в себе желание проучить Алессандро, дав ему по-настоящему дурноезжую лошадь: не хотелось рисковать дорогой частной собственностью.

— Мисс Крэйг — наш главный конюх, — сказал я Алессандро. — Вы будете выполнять все ее распоряжения.

Он бросил на нее мрачный взгляд, и Этти неуверенно улыбнулась.

— Я сам отведу его к Индиго и покажу конюшни.

— Вы сегодня поедете на Кукушонке-Подкидыше, мистер Нейл, — все еще неуверенно сообщила мне Этти. — Джок его подседлает.

Я показал Алессандро конюшни, инвентарную, столовую и повел его обратно в манеж мимо конторы.

— Я отказываюсь подчиняться женщине, — сказал он.

— Придется.

— Нет.

— Тогда прощайте.

Но он не кинулся к своему «мерседесу». Он шел, не отставая от меня ни на шаг, и зловеще молчал. Когда я открыл дверь в денник, соседний с тем, который недавно принадлежал Лунному Камню! 52 1 подседланный Индиго терпеливо стоял и ждал, подогнув одну ногу и лениво оглядываясь вокруг.

Алессандро окинул его взглядом от морды до копыт и резко повернулся ко мне, не в силах сдержать свою ярость.

— Я не сяду на клячу. Я требую, чтобы мне дали Архангела.

— Не стоит затачивать карандаш резцом на станке, — ответил я.

— Я справлюсь с любым рысаком на свете. Я очень хорошо езжу верхом.

— Что ж, покажите себя на Индиго, и я дам вам лошадь получше.

Алессандро поджал губы. Я безразлично посмотрел на него, по опыту зная, как это успокаивает людей, горячащихся при торговых сделках, и через несколько мгновений мой взгляд на него подействовал. Он потупил глаза, пожал плечами, отвязал узду и вывел Индиго в манеж. С легкостью вскочив в седло, Алессандро сунул ноги в стремена и подобрал поводья. Движения его были точными и неторопливыми — похоже, он чувствовал себя в родной стихии. Не говоря ни слова, Алессандро пустил лошадь шагом, на ходу укорачивая стремена.

Взглянув на его удаляющуюся спину, я пошел за ним следом, попутно наблюдая за подготовкой к утренней проездке. Собравшись в паддоке, лошади гарцевали по наружной рабочей дорожке, посыпанной песком, в то время как Этти расположилась на траве в центре и занялась распределением наездников, на что у нее обычно уходило минут десять. Работнику конюшен вовсе не обязательно быть мастером верховой езды: каждый наездник должен в худшем случае суметь удержаться в седле, а в лучшем — повысить резвостные показатели своего подопечного. Самым неопытным наездникам Этти обычно поручала вываживать лошадей по дорожкам манежа и крайне редко брала их с собой на тренировку.

Я подошел к Этти и заглянул в составленный ею накануне список. Капли дождя стучали по ее длинной ярко-желтой зюйдвестке — вся целиком она чем-то напоминала американского пожарника в миниатюре. Написанные чернилами строчки медленно сливались в одно пятно.

— Гиндж, возьмешь Пуллитцера, — сказала она.

Надувшийся Гиндж молча повиновался. Пуллитцер был куда более слабым скакуном, чем Счастливчик Линдсей, и Гиндж посчитал, что «потерял лицо».

Некоторое время Этти наблюдала за Алессандро. Убедившись, что он, по крайней мере, справляется с Индиго, она бросила на меня вопросительный взгляд, но я быстро отвлек ее, спросив, кому она собирается дать Движение — скакуна, отличавшегося крайне капризным нравом.

Этти огорченно покачала головой.

— Энди, больше некому. Этот жеребец — просто дьявол какой-то. И вся их порода такая. — Она повернулась. — Энди… возьмешь Движение.

Энди, наездник крохотного роста, средних лет, но уже весь в морщинах, был мастером подготовки рысаков, однако когда много лет назад ему предоставили возможность участвовать в скачках, все его умение неожиданно испарилось. Энди подсадили на Движение, и гнедой двухлетка тут же принялся раздраженно плясать на месте, пытаясь сбросить седока.

Этти пересела на Счастливчика Линдсея, у которого из-за царапины было забинтовано колено и которого решили на всякий случай сегодня не тренировать, а меня посадила на Кукушонка-Подкидыша — пятилетку-гандикапера. Ворота распахнулись, и мы выехали на Пустошь… жеребцы, как всегда, впереди, кобылы — сзади.

Отправляясь на Южное Поле, находящееся рядом с ипподромом, мы свернули направо и проехали шагом мимо других конюшен, расположенных по обе стороны Бэри Роуд. На доске объявлений у Жокей-клуба был вывешен список мест, где сегодня разрешалась тренировка. Мы пересекли шоссе А-11, перекрыв движение тяжелы; грузовиков, «дворники» которых нетерпеливо смахивали капли дождя с лобовых стекол, выехали на площадь Святой Марии, обогнули несколько улиц и, следуя течению реки, добрались наконец до Южного Поля. Во всей Англии не было другого такого города, в котором лошадям отводилась бы специальная сеть дорог, закрытая для движения любого вида транспорта.

Кроме нас на Южном Поле сегодня никого не было, и Этти, не теряя времени, распорядилась тут же начать проездку. У обочины дороги, ведущей к ипподрому, стояли, как обычно, две машины. Рядом с машинами виднелись двое мужчин, наблюдавших за нами в бинокли.

— Ни дня не пропустят, — сердито заявила Этти. — Не видать им Архангела, как своих ушей.

«Жучки» не опускали биноклей, хотя оставалось неясным, что они надеялись увидеть с расстояния в полмили при такой погоде. Их наняли не букмекеры, а репортеры, которым необходимо было заполнить газетные колонки отчетами о предстоящих скачках. Я подумал, что чем позже они заметят Алессандро, тем лучше.

У молодого Риверы была неплохая посадка и твердая рука. Он прекрасно справлялся с Индиго, хотя это еще ни о чем не говорило — жеребец был стар и покладист.

— Эй, вы, — крикнула ему Этти, повелительно взмахнув хлыстом, — подойдите сюда. — Соскользнув с седла Счастливчика Линдсея, она спросила: — Как его зовут?

— Алессандро.

— Алесс… слишком длинно.

Индиго остановился рядом с нами.

— Послушайте, Алекс, — сказала она. — Прыгайте вниз и подержите мою лошадь.

Я подумал, что он не выдержит. По его побелевшему от гнева лицу было видно, что никто не имеет права называть его Алексом и никто, ну просто никто не может ему приказывать. И в особенности — женщина.

Он увидел, что я наблюдаю за ним, и мгновенно с его лица исчезло всякое выражение, как будто по нему провели губкой. Одним движением Алессандро освободил сапоги из стремян, перекинул ногу через холку и в следующую секунду очутился на земле. Взяв поводья Счастливчика Линдсея, которые протянула ему Этти, он передал ей Индиго. Она удлинила кожаные ремешки стремян, вскочила в седло и молча погнала на разминку шестерых двухлеток.

Алессандро произнес голосом, похожим на урчание вулкана:

— Я не намерен больше выполнять распоряжения этой женщины.

— Не будьте дураком, — сказал я.

Он поднял лицо и посмотрел мне в глаза. Дождь насквозь пропитал его черные волосы, и они мелкими кудряшками облепили его голову. Глядя на высокомерный нос, скошенный назад череп и неожиданную прическу, можно было подумать, что передо мной — ожившая римская статуя.

— Не смейте так со мной разговаривать. Со мной никто так не разговаривает.

Кукушонок-Подкидыш терпеливо стоял, прядая ушами и посматривая на чаек, пролетавших над Пустошью.

— Вы находитесь здесь только потому, что сами этого захотели, — сказал я. — Вас никто не приглашал, и если вы нас покинете, никто не будет плакать. Но пока вы здесь, вам придется выполнять все распоряжения мисс Крэйг и мои тоже, и вы будете это делать без возражений. Вам ясно?

— Мой отец не позволит так со мной обращаться.

— Он был вне себя от ярости.

— Ваш отец, — холодно ответил я, — должно быть₍счастлив иметь сына, который все время прячется за его спину.

— Вы пожалеете, — с бешенством в голоса пригрозил он.

Я пожал плечами.

— Ваш отец сказал, что я должен дать вам н| скачки хороших лошадей. Он почему-то забыл упомянуть, что мне придется к тому же молиться на капризного оловянного божка.

— Я скажу ему…

— Говорите все, что угодно. Но чем больше вы будете жаловаться, тем хуже я буду о вас думать.

— Мне все равно, что вы обо мне думаете.

— Лжец, — решительно заявил я. Алессандра уставился на меня, поджав губы, потом резко отвернулся, отвел Счастливчика Линдсея на десять шагов в сторону и остановился, наблюдая, как Этти тренирует молодняк, прогоняя его переменным аллюром. Каждая линия хрупкого тела Алессандро говорила об оскорбленном величии и пламенном негодовании, и мне пришло в голову, что отец его действительно может решить, что я слишком много себе позволяю. А если так, что он может сделать?

Решив не думать о неприятном, я стал наблюдать за двухлетками, мысленно прикидывая их резвостные показатели и скоростную выносливость. Как бы ни иронизировали знатоки по поводу того, что я занялся тренингом, я все больше убеждался, что детские навыки вернулись ко мне так же естественно, как при необходимости возвращаются к человеку навыки езды на велосипеде; да и вряд ли одинокий мальчишка, воспитанный и выросший в скаковых конюшнях, мог плохо усвоить уроки, которые преподавали ему все: от конюхов и мастеров-наездников до тренера. Лошади да старинная мебель в доме были единственными моими друзьями, и я считал, что уж если мне удалось пробиться в люди, имея дело с мертвым деревом, то и работая с горой живых мускулов, я тоже смогу добиться успеха. «Но лишь тогда, когда удастся избавиться от Алессандро», — напомнил я себе.

Этти вернулась после проездки и вновь поменяла лошадей.

— Подсадите меня, — сказала она Алессандро бодрым голосом, так как Счастливчик Линдсей, подобно многим молодым чистокровкам, начинал нервничать, когда наездник долго садился в седло.

На какое-то мгновение я решил, что сейчас все раскроется. Алессандро вытянулся во весь рост, возвысившись над Этти на два дюйма, и бросил на нее испепеляющий взгляд. Этти этого не заметила.

— В чем дело? — нетерпеливо сказала она и, приподняв ногу, согнула ее в колене.

Алессандро посмотрел на меня с полным отчаянием, потом глубоко вздохнул, перекинул поводья Индиго через холку и подставил обе руки под голень Этти. Он подсадил ее довольно пристойно, хотя я бы не удивился, узнав, что он делает это первый раз в жизни.

Я благоразумно не рассмеялся, даже виду не подал, что произошло нечто необычное. Алессандро молча смирился с поражением. Правда, у меня не было уверенности, что надолго.

Мы вернулись в конюшни. Я отдал Кукушонка-Подкидыша Джоку и зашел в контору повидать Маргарет. Калорифер работал на полную мощность, и я не сомневался, что мне удастся обсохнуть до вечерней проездки.

— Здравствуйте, — экономя время на каждом слове, сказала Маргарет.

— Доброе утро. — Я кивнул, чуть улыбнувшись, и развалился в вертящемся кресле.

— Я опять вскрыла письма… Вы не возражаете? — спросила она.

— Напротив. И если вам не трудно, можете на них ответить.

Она удивленно на меня посмотрела.

— Мистер Гриффон всегда диктовал ответы.

— Если вам что-то непонятно — спрашивайте. Если считаете, что меня необходимо поставить в известность — сообщайте. Все остальное я оставляю на ваше усмотрение.

— Очень хорошо, — сказала она. По-видимому, она осталась довольна.

Я сидел в кресле отца, смотрел на его сапоги для верховой езды, незаконно мною присвоенные, и серьезно раздумывал над бухгалтерскими отчетами. Алессандро не был единственной неприятностью, которая грозила конюшням.

Внезапно дверь в контору с треском распахнулась, и в помещение со скоростью взбесившейся баллистической ракеты ворвалась Этти.

— Этот ваш чертов ученик!.. Ему придется уйти. Я этого не потерплю!.. Ни за что!

Она выглядела крайне раздраженной, глаза ее свирепо сверкали, а губы были сжаты в тонкую линию.

— Что он такого натворил? — примирительно спросил я.

— Умчался в своем идиотском белом автомобиле, оставив Индиго подседланным и в узде. Джордж говорит, что он просто отвел лошадь в денник, закрыл дверь, сел в машину и уехал. Взял и уехал! — Она умолкла, переводя дыхание. — А кто, по его мнению, снимет с Индиго седло, насухо оботрет, вымоет ноги, укроет попоной, принесет сено и воду, устроит подстилку?

— Я поговорю с Джорджем, — сказал я, — и попрошу его все сделать.

— Я уже попросила! — в бешенстве заявила Этти. — Но дело не в этом. Нам не нужен этот маленький пакостник, Алекс! Ноги его больше здесь не будет!

Она посмотрела на меня, задрав вверх подбородок, явно показывая, что не собирается уступать. При приеме на работу или увольнении ее слово, как главного конюха, было решающим. Я не посоветовался с ней, взяв Алессандро, и она ясно давала понять, что теперь я просто обязан подчиниться.

— Боюсь, нам придется потерпеть, Этти, — сочувственно сказал я. — Будем надеяться, что со временем он исправится.

— Он должен уйти! — яростно заявила она.

— Отец Алессандро, — соврал я очень искренним тоном, — платит бешеные деньги за то, чтобы его сына приняли в конюшни учеником. С финансовой точки зрения это нам необходимо. Я поговорю с ним, когда он вернется к вечерней проездке, и постараюсь хоть немного вразумить.

— Мне не нравится, как он на меня смотрит, — сказала Этти, явно неудовлетворенная моим объяснением.

— Я попрошу его больше так не делать.

— Попрошу! — в отчаянии вскричала Этти. — Где это слыхано, чтобы ученика просили вести себя прилично по отношению к главному конюху?

— Я обязательно ему скажу, Этти, — ответил я.

— И не забудьте сказать, чтобы он перестал так вызывающе держаться с другими наездниками, они крайне недовольны. И скажите, чтобы ухаживал за своей лошадью после проездки, как все.

— Мне очень жаль, Этти. Но думаю, он не станет этого делать. Придется приставить к нему Джорджа. Естественно, за прибавку к жалованью.

— Конюх не обязан… обслуживать ученика, — сердито сказала Этти. — Это неправильно.

— Знаю, Этти, — согласился я. — Знаю, что неправильно. Но Алессандро — не обычный ученик, и мне бы хотелось, чтобы вы рассказали всем нашим наездникам и конюхам, что отец его платит кучу денег за обучение, потому что в голове у парня засела романтическая мысль стать жокеем. Наверняка он скоро одумается, уйдет от нас, и тогда все встанет на свои места.

Она неуверенно на меня посмотрела.

— Если он не будет ухаживать за лошадьми, это не настоящее ученичество.

— Детали контракта оставляются на усмотрение подписывающих его сторон, — с сожалением в голосе сказал я. — Если я не возражаю против того, чтобы ученик занимался только верховой ездой, значит, ему необязательно ухаживать за двумя лошадьми. Поверьте, я сам отношусь к таким вещам неодобрительно, но что делать, если конюшням это выгодно?

Этти успокоилась, но все еще оставалась недовольной.

— Вы могли бы посоветоваться со мной, прежде чем соглашаться на такие условия.

— Вы правы, Этти. Мне очень жаль, что так получилось.

— А ваш отец знает?

— Конечно, — сказал я.

— А, ладно. — Она пожала плечами. — В таком случае попробуем что-нибудь придумать. Но, боюсь, дисциплина сильно пострадает.

— Ребята привыкнут к нему за неделю.

— Они обозлятся, если узнают, что он будет участвовать в скачках.

— Сезон открывается через месяц, — мягко сказал я. — Давайте посмотрим, как у него пойдет дело, ладно?

Вопрос был отложен до того дня, «когда мне придется разрешить Алессандро участвовать в скачках, как бы плох он ни был, и как бы этого счастливого шанса не заслуживали другие.

Долгое время я сидел, вертя деревянную лошадку в пальцах, и размышлял, действительно ли Энсо Ривера сумел подстроить эту историю с Лунным Камнем или просто воспользовался несчастным случаем и сделал вид, что это — дело его рук.

Мне как-то не верилось, что он погубил Лунного Камня. Беспокоило другое: мог ли он в принципе таким путем воплотить свою угрозу уничтожить конюшни.

Почти каждую лошадь с переломом ноги необходимо усыпить и лишь в очень редких случаях имеет смысл ждать, пока кость срастется. Скакуна не уложишь в постель. Лошади вообще не любят ложиться. Ногу приходится держать на перевязи, чтобы на нее не давил вес тела. За несколько недель болезни у рысака, как правило, начинаются всякого рода неприятности с желудком и может развиться дебильность. Скаковые лошади — создания очень нежные, как правило, они погибают от отсутствия движения, но даже выживая, становятся абсолютно непригодными для скачек: именно поэтому переломы ног лечат только у очень ценных племенных жеребцов и кобыл.

Если Энсо Ривера начнет ломать лошадям ноги и его не удастся остановить, среди владельцев начнется паника, и тогда конюшни действительно будут уничтожены.

Алессандро сказал, что его отец посылает жестянку, чтобы на примере показать, на что он способен.

Если он способен ломать ноги, значит, уничтожение конюшен ему тоже по плечу.

Но ведь это не так просто — сломать лошади ногу.

Значит — блеф.

Я вертел в руках маленькую искалеченную статуэтку. Я не знал, не мог решить, где правда. Зато собственный блеф я решил превратить в свершившийся факт — взял лист бумаги и принялся описывать свое похищение, стараясь припомнить мельчайшие подробности. Завернув деревянную лошадку в >ату, я положил ее обратно в жестянку и дописал на листе короткое объяснение возможной важности этой улики. Затем я сложил жестянку и письмо в большой плотный конверт из оберточной бумаги, заклеил его, начертав сакраментальные слова «Вскрыть в случае моей смерти», вложил в другой большой конверт, который адресовал лондонскому поверенному, и отправил заказным с главпочтамта в Ньюмаркете.

— Движение просто сбросил его с седла, сэр, — сказал один из наездников. — Просто сбросил его с седла. И он ударился головой об ограждение паддока, сэр.

— Это случилось минуту назад, сэр, — добавил второй.

Обоим наездникам было лет по шестнадцать, оба они были учениками, имели одинаково невысокий рост и оба не отличались особой смелостью. Я подумал, что вряд ли они специально напугали лошадь, хотя — кто знает? Твердо я знал только одно: от хорошего здоровья Алессандро зависело мое собственное здоровье.

— Джордж, — сказал я, — поставьте Движение в денник, и, Этти… — Она стояла чуть сзади, прищелкивая языком, но не выглядела слишком опечаленной. — У нас найдется что-нибудь вроде носилок?

— В инвентарной, — кивнув, ответила она и отправила туда Гинджа.

То, что принес Гиндж, носилками можно было назвать с большой натяжкой: грязно-зеленый брезент провисал между двух корявых обломков, которые некогда, скорее всего, были веслами. К тому времени, как появились носилки, сердце мое уже не стучало точно у альпиниста, взобравшегося на Эверест: Алессандро был жив и даже потихоньку начал приходить в себя, так что мрачная тень Энсо перестала маячить перед моими глазами.

Насколько я мог судить, все кости были целы, но тем не менее я действовал с предельной осторожностью. Этти меня не одобряла: она с удовольствием приказала бы Джорджу и Гинджу взять его за руки и за ноги и просто оттащить в сторону. Как человек более выдержанный, я велел осторожно отнести Алессандро в дом и положить на диван в комнате владельцев. Следуя за носилками, я задержался в конторе и попросил Маргарет вызвать врача.

Когда я вошел в комнату владельцев, Алессандро зашевелился. Джордж и Гиндж стояли рядом с диваном: один — старый и повидавший виды, другой — молодой и сварливый, но оба они глядели на своего пациента безо всякого сочувствия.

— Спасибо, — сказал я. — Это все. Сейчас придет врач.

Глядя на них, кому угодно стало бы ясно, что это далеко не все, и им есть что сказать, но они поджали губы и. отправились высказывать свое мнение в манеж.

Алессандро открыл глаза, и впервые на лице его появилось беспомощное выражение. Он не понимал, что произошло, где он находится и как сюда попал. От удивления он даже стал выглядеть моложе и добрее. Но как только Алессандро заметил меня, и нему мгновенно вернулась память. Голубь превратился в ястреба.

— Что случилось? — спросил он.

— Движение сбросил вас с седла.

— Ох, — сказал он более слабым голосом, чем ему хотелось. Закрыв глаза, молодой Ривера от всей души выругался: — Гад.

Из конторы послышался шум, и в комнату ворвался шофер. Маргарет попыталась схватить его за руку, но он отшвырнул ее в сторону, как пушинку. Шофер направился в мою сторону, видимо, решив, что со мной тоже можно не церемониться.

— Что произошло? — угрожающе произнес он. — Что ты сделал с его сыном? — При звуках этого голоса по моему телу пробежали мурашки, и отчетливо вспомнилась резиновая маска.

Не вставая с дивана, Алессандро заговорил на итальянском языке, который я немного знал благодаря одной своей старой знакомой.

— Прекрати, Карло. Иди в машину. Я упал с лошади. Нейл Гриффон не причинит мне вреда. Возвращайся в машину и жди меня.

Карло вертел головой, как разъяренный бык, но все же успокоился и молча подчинился. Гип-гип ура дисциплине в доме Ривера.

— Сейчас вас осмотрит врач, — сказал я.

— Мне не нужен врач.

— Вы не встанете с дивана, пока я не буду твердо уверен, что с вами все в порядке.

Он презрительно усмехнулся.

— Боитесь отца?

— Думайте, что хотите, — сказал я, хотя и так было ясно, что он обо мне думает.

— Ничего страшного, — заключил врач после осмотра. — Пусть сегодня отлежится в постели, а завтра хорошенько отдохнет. Будете, как новенький, молодой человек.

Молодой человек уставился на него неблагодарным взглядом и не удостоил ответом. Пожилой доктор повернулся ко мне, понимающе улыбнулся и попросил дать ему знать, если обнаружатся какие-либо осложнения: тошнота или головная боль.

— Старый дурень, — довольно громко сказал Алессандро, когда я провожал врача. Как только за доктором закрылась дверь, Алессандро сразу вскочил с дивана.

— Теперь я могу уйти? — саркастически осведомился он.

— Когда и куда угодно, — тут же согласился я.

Глаза его сузились.

— Вам не удастся от меня избавиться.

— А жаль.

Он чуть было не задохнулся от негодования, но ничего не ответил и после короткого молчания довольно неуверенно вышел из комнаты. Я прошел в контору и вместе с Маргарет принялся смотреть, как шофер хлопочет вокруг Алессандро, стараясь как можно удобней устроить его на заднем сиденьи «мерседеса». Машина тронулась, и «его сын» отбыл, даже не обернувшись.

— Все в порядке? — спросила Маргарет.

— Получил хорошую встряску, как плохой коктейль, — пошутил я, и она рассмеялась. Но я заметил, что Маргарет провожала автомобиль глазами до тех пор, пока он не скрылся за поворотом Бэри Роуд.

— Вы знаете, — небрежно сказала Маргарет, поднимая взгляд от пишущей машинки, — что Алессандро живет в придорожной гостинице «Фор-бэри Инн»?

— Нет, не знаю, — ответил я. — Но это неудивительно, если учесть, что он приезжает к нам на «мерседесе» с личным шофером.

— Он живет один в двух комнатах, не считая ванной, и кушает меньше птички.

— Откуда вам это известно?

— Вчера к Сузи в гости пришла школьная подруга, а она дочь регистраторши в «Форбэри Инн».

— Известны еще какие-нибудь интимные подробности?

Она улыбнулась.

— Алессандро каждое утро надевает костюм для верховой езды, куда-то уезжает на своей машине. А когда возвращается, то сразу же принимает ванну с очень приятным запахом.

— Сколько лет дочери регистраторши?

— Семь.

— Маленький сыщик.

— Все дети очень наблюдательны… А еще она сказала, что Алессандро не желает ни с кем разговаривать, кроме своего шофера, и говорят они на каком-то смешном языке…

— Итальянском, — пробормотал я.

— …и что его никто не любит, потому что он очень груб, но шофера любят еще меньше, потому что он еще грубее.

Я задумался.

— Как вам кажется, — спросил я, — можно ли узнать через вашу дочь… вернее, через ее подругу… вернее, через маму ее подруги, какой домашний адрес дал Алессандро, когда регистрировался?

— Почему бы вам просто не спросить его самого?

— Увы, — сказал я. — Наш Алессандро иногда бывает крайне тяжел в общении. Разве вы не задавали ему этого вопроса, когда заполняли контракт?

— Он сказал, что у них нет постоянного места жительства, так как они все время переезжают с места на место.

— Мм-м… — Я кивнул.

— Удивительно… Не понимаю, что здесь скрывать? Да, конечно, я спрошу у подруги Сузи, сможет она узнать или нет.

— Прекрасно, — ответил я без особой надежды в голосе.

В течение примерно трех недель в Роули Лодж сохранялся относительный порядок.

Я здорово подправил заявочные списки отца, отослал их и продал шесть половинных совладельческих долей отцовских лошадей различным своим знакомым, придержал долю за Ланкета.

Маргарет перешла на зеленую тушь для ресниц, а подруга Сузи доложила, что Алессандро не носит пижамы, и что он заказал телефонный разговор со Швейцарией. И еще: за все услуги платит шофер, потому что у Алессандро нет своих денег.

С приближением сезона скачек Этти начала заметно нервничать; на лбу ее часто появлялись глубокие морщины. Слишком многие решения я оставил на ее личное усмотрение, и от этого она чувствовала себя крайне неуверенно. Этти уже не скрывала, что с нетерпением ждет того дня, когда вернется мой отец.

Лошади постепенно набирали форму. Никаких неприятностей в конюшнях больше не произошло, если не считать небольшого шума в сердце, обнаруженного у кобылы-трехлетки; и насколько я мог судить, наблюдая за тренировками в остальных сорока пяти конюшнях, Роули Лодж был подготовлен не хуже других.

Алессандро появлялся каждый день и молчаливо выполнял распоряжения Этти, хотя всем своим видом выражал протест по поводу такого положения вещей. Он больше не сказал ни слова о своем нежелании подчиняться женщине и, видимо, понял, что Этти действительно готовит будущих победителей на скачках. Она тоже перестала жаловаться на его поведение и начала судить об Алессандро куда более объективно: не вызывало сомнений, что за месяц упорных тренировок он превзошел остальных наших учеников.

К тому же Алессандро заметно похудел и выглядел теперь просто плохо. Несмотря на то, что у него была узкая кость, его намерение весить шесть стонов семь фунтов было просто безумием при росте пять футов четыре дюйма[5].

Фанатизм Алессандро был фактором непредвиденным. Если прежде я втайне надеялся, что создание крайне тяжелых условий (на какие я мог осмелиться) заставит его отказаться от глупого каприза и оставить нас в покое, то я глубоко ошибался. Это не было глупым капризом. Желание стать жокеем слишком ясно проявлялось в поглощающем его честолюбии, настолько сильном, что он голодал, подчинялся женщине и проявлял чудеса самоконтроля, — видимо, первый раз в своей жизни.

Наперекор мнению Этти, однажды утром я посадил Алессандро на Архангела.

— Рано, — запротестовала она, узнав о моем намерении.

— В конюшнях нет другого ученика, который отнесся бы к лошади с большей ответственностью, — сказал я.

— Но у него совсем нет опыта.

— Вы неправы. Архангел просто дороже стоит, но ездить на нем верхом ничуть не труднее, чем на остальных.

Когда Алессандро услышал эту новость, на лице его не появилось радостного выражения. Весь его вид говорил: «Наконец-то!» — но на губах промелькнула презрительная улыбка.

Мы отправились на поле Уотерхолла, подальше от посторонних глаз, и там Архангел проскакал кентером шесть фарлонгов и выглядел после этого так, как будто только что вышел из своего денника.

— Алессандро прекрасно держит равновесие, — сказал я. — Ни разу не ошибся.

— Да, — ворчливо согласилась Этти. — Жаль, что он такой несносный.

На сей раз на лице Алессандро отразилось: «Я же вам говорил!» — но это выражение быстро исчезло, когда я велел ему пересесть завтра на Ланкета.

— Почему? — в бешенстве выкрикнул он. — Я очень хорошо скакал на Архангеле.

— Неплохо, — согласился я. — И через день-другой я снова разрешу вам его проездить. Но в среду мы решили провести испытания, и я хочу, чтобы вы привыкли к Ланкету. После испытаний скажете мне свое мнение о лошади и ее возможностях. И именно продуманное мнение, а не дурацкие ернические комментарии. Для жокея почти так же важно уметь анализировать, на что способна лошадь, как и вести скачки. Успех тренера во многом зависит от того, что скажет ему жокей. Поэтому вы расскажете мне о Ланкете, а я вас выслушаю.

Алессандро посмотрел на меня долгим пытливым взглядом, в котором не было обычного высокомерия.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю.

Мы провели испытания в среду на специально отведенном поле за Известковыми Холмами, недалеко от Ньюмаркета. Я приурочил время испытаний к началу чемпионата по скачкам с препятствиями в Челтенхэме, и Этти была ужасно раздосадована, что ей не придется посмотреть их по телевизору. Но моя стратегия была верна. Мы добились практически невозможного: провели испытания, точное подобие скачек, которых не видел ни один журналист или «жучок».

Мы взяли с собой четырех лошадей: Горохового Пудинга, Ланкета, Архангела и одного из многократных победителей прошлого года, жеребца-четырехлетку Быстрого, излюбленной дистанцией которого была одна миля. Томми Хойлэйк приехал из своего дома в Беркшире, чтобы испытать Горохового Пудинга, Энди мы посадили на Архангела, а одного из наших лучших учеников — на Быстрого.

— Не переусердствуйте, — сказал я перед стартом. — Если почувствуете, что лошадь устала, не гоните.

Четыре кивка. Четыре нетерпеливо переступающих с ноги на ногу жеребца, лощеных, рвущихся в бой.

Мы с Этти отъехали на сотню ярдов, заняли удобную позицию для наблюдения, и Этти взмахнула над головой белым платком. Стартовав, лошади, набирая скорость, помчались в нашем направлении; всадники пригнулись к холкам, опустили головы, держа поводья накоротке, прижав ноги к плечам.

Лошади проскакали мимо нас, не замедляя бега, и остановились немного в отдалении. Архангел и Гороховый Пудинг бежали голова к голове, Ланкет пропустил старт, отстав на десять корпусов, нагнал восемь и вновь потерял два, но продолжал двигаться очень легко. Быстрый в самом начале опередил Ланкета, потом отстал и поравнялся с ним на финише.

Глубоко обеспокоенная Этти повернулась ко мне.

— Горохового Пудинга нельзя выставлять на приз Линкольна, раз Ланкет финишировал почти одновременно с ним. По правде говоря, бег Ланкета доказывает, что Архангел и Быстрый подготовлены значительно хуже, чем я думала.

— Успокойтесь, Этти, — сказал я. — Не волнуйтесь. Расслабьтесь. Попробуйте посмотреть на испытания с другой стороны.

Она нахмурилась.

— Я вас не понимаю. Мистер Гриффон будет очень расстроен, когда узнает…

— Этти, — перебил я, — видели вы своими собственными глазами или нет, что Гороховый Пудинг скачет быстро и легко?

— Да, наверное, — ответила она с сомнением в голосе.

— Тогда вполне возможно, что это Ланкет оказался лучше, чем вы думали, а не наоборот.

Она посмотрела на меня с тревогой и нерешительностью.

— Но Алекс только ученик, а Ланкет был полностью непригоден в прошлом году.

— Что значит непригоден?

— Э-э-э… неуклюж. Никакой резвости.

— Я бы не назвал его сегодня неуклюжим, — заметил я.

— Да, — медленно призналась она. — Вы правы.

Наездники подошли к нам, держа лошадей в поводу, и мы с Этти тоже спешились, чтобы внимательно их выслушать. Томми Хойлэйк, с фигурой двенадцатилетнего мальчика и лицом мужчины сорока трех лет, сказал со своим приятным беркширским произношением, что он был доволен Гороховым Пудингом, пока не увидел рядом Ланкета. Томми довольно много выступал на Ланкете в прошлом году и был о нем невысокого мнения.

Энди сказал, что Архангел в изумительной форме, в особенности если учесть, что до скачек на приз в две тысячи гиней осталось еще шесть недель, а Фадди высоким интеллигентным голосом сообщил, что, по его мнению, Быстрый в прошлом году не уступал Гороховому Пудингу и сейчас, если бы захотел, тоже мог обогнать его. Томми и Энди покачали головами. Если бы они захотели, то проскакали бы дистанцию значительно быстрее.

— Алессандро? — спросил я.

Он заколебался.

— Я… замешкался на старте, потому что не думал… не предполагал, что они начнут так резво. Но я… уговорил Ланкета сделать бросок и мог финишировать вплотную к Архангелу… только мне показалось, что он устал, а вы сказали… — Он умолк в полной растерянности, не находя нужных слов.

— Хорошо, — сказал я. — Вы поступили правильно.

— Я не ожидал от Алессандро такой откровенности. Впервые за время своего пребывания в конюшнях он высказал объективное суждение о своей езде, но моя похвала, произнесенная слегка покровительственным тоном, мгновенно вызвала на его лице презрительную усмешку. Этти посмотрела на него, не скрывая неприязни, но Алессандро всем своим видом показал, что ему на это наплевать.

— Вряд ли мне стоит напоминать вам, — сказал я, стараясь не обращать внимания на эту бурю страстей, — что о результате сегодняшних испытаний никто не должен знать. Томми, можете рассчитывать на Горохового Пудинга и Архангела на призы Линкольна и в две тысячи гиней соответственно, и если вы вернетесь со мной в контору, мы обсудим ваше возможное участие в других скачках.

Презрительная улыбка Алессандро превратилась в раздраженную, и он бросил на Томми взгляд, достойный Ривера: таким взглядом можно было убить. На мое мнение о том, что за последние дни Алессандро стал хоть немного более покладистым, сейчас можно было положиться так же, как на надежность зыбучих песков. Я сразу вспомнил недвусмысленный намек Энсо и пистолет, нацеленный в мою грудь: если человек нежелателен, то нет ничего проще, чем убить его. Я подверг жизнь Томми Хойлэйка опасности, а значит, обязан был защитить его.

Я отослал всех и велел Алессандро задержаться на минуту. Когда Этти с наездниками отъехали достаточно далеко и не могли нас услышать, я обратился к нему.

— Вам придется смириться, что Томми Хойлэйк будет выступать на скачках первым номером.

Он одарил меня целым набором своих взглядов, не предвещавших ничего хорошего. Я почти физически ощущал ненависть, которая выплескивалась из Алессандро горячими волнами в холодный мартовский воздух.

— Если только Томми Хойлэйк сломает ногу, — сказал я, — я сломаю вашу.

Это его потрясло, хотя он изо всех сил старался казаться бесстрастным.

— К тому же выводить Томми Хойлэйка из строя совершенно бессмысленно, потому что тогда я возьму другого жокея. Не вас. Ясно?

Алессандро не ответил.

— Если вы хотите стать ведущим жокеем, добивайтесь результатов самостоятельно. Для этого нельзя прибегать к посторонней помощи. Для этого нельзя ждать, пока ваш отец уничтожит тех, кто стоит на вашем пути. Если вы талантливей других, вам не страшны соперники, а если нет, уничтожение соперников не поможет вам стать лучше, чем вы есть на самом деле.

В ответ я не услышал ни звука. От него исходила только ярость.

— Если с Томми Хойлэйком случится хоть какая-нибудь беда, — серьезно сказал я, — вам никогда не удастся принять участия в скачках. Я об этом позабочусь, невзирая ни на какие последствия.

Алессандро перестал на меня смотреть и обвел взглядом открытое ветрам поле.

— Я привык… — надменно начал он и осекся.

— Я знаю, к чему вы привыкли, — ответил я. — Что все ваши желания исполняются, чего бы это ни стоило. Ваши желания приносят людям страдания, боль и страх. Что ж… лучше вам пожелать того, за что можно заплатить наличными. Ничья смерть и ничье банкротство не купят вам способностей.

— Я хотел лишь участвовать в дерби на Архангеле.

— Только и всего? Обычный каприз?

— Началось с этого, — еле слышно проговорил он и, не оборачиваясь, зашагал по направлению к Ньюмаркету.

На этот раз я не стал терять драгоценного преимущества. Я прыгнул прямо на гангстера и изо всех сил ударил ребром ладони по запястью руки, в которой он держал шприц.

Прямое попадание. Рука отлетела назад, пальцы разжались, и шприц полетел в сторону.

Я лягнул костолома в голень, ударил кулаком под ложечку и, когда он согнулся, ухватил за голову с двух сторон и швырнул грузное тело к стенке денника.

Холст, на которого гангстер даже не потрудился надеть хомут, лязгнул зубами, взбрыкнул и, по-видимому, не промахнулся. Из-под резины послышался какой-то приглушенный звук, который я отказался расценить, как мольбу о пощаде. Отскочив от лошади, гангстер, пригнувшись и опустив голову, пошел на меня. Я шагнул навстречу, выдержал удар по ребрам и, обхватив нападавшего рукой за шею, изо всех сил протаранил его головой ближайшую стенку. Ноги у моей стенобитной машины неожиданно стали резиновыми, — видимо, чтобы лицу было не обидно, — и бледные веки, торчавшие из прорезей маски, закрылись. На всякий случай я еще раз использовал голову гангстера в качестве тарана и только после этого отпустил ее. Тело медленно улеглось на подстилку у дверей, вывернутая рука несколько раз загребла солому, и гангстер затих.

Я привязал Холста, который каким-то чудом не выбежал в открытую дверь, и, сделав шаг в сторону от привязанного кольца, чуть было не наступил на шприц. Шприц лежал под яслями в соломе и, как ни странно, остался цел.

Я поднял его, слегка подкинул на ладони и решил, что дарами богов пренебрегать не следует. Завернув гангстеру рукав черной куртки, я уверенно воткнул иглу в мышцу, выдавив ровно половину содержимого. Руководило мной отнюдь не сострадание, а благоразумие: доза снотворного, рассчитанная на лошадь, могла оказаться смертельной для человека, а убийство никак не входило в мои планы.

Я снял с «резиновой маски» резиновую маску. Под ней оказался Карло. Ах, какой сюрприз.

Мои военные трофеи сейчас состояли из одной резиновой маски, одного неполного шприца с лекарством и одной резиновой дубинки для дробления костей. После секундного раздумья я тщательно вытер шприц, снял с Карло перчатки и наставил его отпечатки пальцев куда только мог. Ту же самую процедуру я проделал с резиновой дубинкой; затем, осторожно подняв вещественные доказательства с помощью перчаток, я отнес их в дом и временно спрятал в одной из пустующих комнат.

Спускаясь со второго этажа, я выглянул в окно лестничной площадки и во мраке увидел у подъезда какой-то размытый белый силуэт. Я подошел ближе, чтобы не ошибиться. Ошибки не было: «мерседес».

В деннике Холста мирно спал Карло. Я пощупал его пульс, медленный, но ровный, и посмотрел на часы. Не прошло и получаса. Удивительно.

Тащить Карло в автомобиль показалось мне слишком неудобным, и поэтому я решил подогнать автомобиль к деннику. Мотор завелся с пол-оборота и работал так тихо, что даже не потревожил лошадей. Не выключая зажигания, я открыл обе задние дверцы и с трудом запихнул Карло внутрь. Я хотел оказать ему ту же любезность, которую он в свое время оказал мне, и положить его на заднее сиденье, но он безжизненно свалился на пол. Я подогнул ему колени, так как он лежал на спине, и бесшумно закрыл дверцы.

По-моему, никто не заметил нашего прибытия в «форбэри Инн». Я остановил «мерседес» на стоянке у входа, выключил мотор и габаритные огни и тихонько ушел домой.

Вернувшись в конюшни, подобрав резиновую маску в деннике Холста, свернув систему оповещения и сложив ее в шкаф, я решил, что уже поздно раздеваться и ложиться в постель. Я поспал чуть более часа на диване и проснулся смертельно усталым, а не бодрым и веселым, как полагалось в первый день открытия сезона скачек.

В течение всей недели перед скачками на приз Линкольна я проводил вечера у телефонного аппарата, отвечая на звонки. Владельцы скаковых лошадей разговаривали со мной отчаянными голосами. Когда я в четвертый раз услышал, что «нельзя ожидать успеха, пока ваш отец прикован к постели», я понял, что инвалид основательно уселся за телефон.

Отец обзвонил всех владельцев, принес извинения, предупредил, чтобы они не ждали ничего хорошего, и пообещал, что все будет в порядке, как только он вернется. Он также сказал совладельцу Горохового Пудинга, майору Барнетту, что, по его мнению, лошадь недостаточно подготовлена, и мне пришлось в течение получаса убеждать майора самым проникновенным голосом, что мой отец не видел лошадь в последние шесть недель и поэтому не может судить объективно.

Решив докопаться до истины, я выяснил также, что отец тайком пишет Этти каждую неделю письма с требованием отчетов. Я заставил ее признаться в этом утром в день открытия скачек на приз Линкольна, почуяв неладное только потому, что отец всех владельцев до единого убедил в полной неподготовленности их лошадей. Этти выдало виноватое выражение лица, но она тут же принялась оправдываться, утверждая, что никогда не говорила о «неподготовленности», и что отец сам сделал такой вывод.

Я вернулся в контору и поинтересовался у Маргарет, не получает ли она от моего отца письма с требованием еженедельных отчетов. Она смутилась, но утвердительно кивнула.

Когда я спросил в пятницу Томми Хойлэйка, как он собирается провести скачки, он ответил, чтобы я не беспокоился, так как мой отец позвонил ему и полностью проинструктировал.

— Каким образом? — спросил я, едва сдерживаясь.

— О… никаких резвых бросков, скакать ровно, постараться не прийти последним, если лошадь устанет.

— Гм-м… Если бы он вам не позвонил, что бы вы сделали?

— Послал бы лошадь резвым броском прямо со старта, — тут же ответил он. — Когда Гороховый Пудинг в хорошей форме, то любит скакать первым. За два фарлонга до финиша я бы ушел вперед, захватил лидерство и молился, чтобы меня никто не догнал.

— Так и сделайте, — сказал я. — Я поставил на него сотню фунтов, хотя почти никогда не играю на скачках.

Томми даже рот открыл от изумления.

— Но ваш отец…

— Обещайте мне, что постараетесь победить, — очень любезно сказал я, — или мне придется заменить вас кем-нибудь другим.

Это было оскорблением. Никто и никогда не грозил заменить Томми Хойлэйка. Он неуверенно посмотрел на мое открытое лицо и пришел к выводу, что такое чудовищное заявление я сделал только по своей неопытности.

Он пожал плечами.

— Хорошо. Я попробую. Хотя, что скажет ваш отец…

Если верить репортерам, мой отец и не думал помалкивать. Три газеты, вышедшие утром в день открытия скачек на приз Линкольна, цитировали его высказывание о том, что у Горохового Пудинга нет ни одного шанса на победу. «Как бы мне в результате не пришлось держать ответ перед распорядителями Жокей-клуба, — мрачно подумал я, — если лошадь хоть как-то себя покажет».

За время своей активной деятельности отец позвонил мне всего один раз. В голосе его отсутствовала былая снисходительная самоуверенность, он говорил раздраженно и сухо, и я понял, что наше «шампанское» перемирие закончилось, как только я вышел за дверь его палаты.

Отец позвонил мне в четверг вечером, когда я вернулся из Донкастера, и я тут же рассказал, как все его знакомые помогли мне советами.

— Гм-м… — буркнул он. — Я позвоню завтра администратору ипподрома и попрошу его присмотреть, чтобы все было в порядке.

— Ты навечно захватил тележку с телефоном? — спросил я.

— Тележку с телефоном? Мне никогда не удавалось пользоваться ей по-настоящему. Слишком много больных поминутно ее требуют. Нет, нет. Я сказал, что мне необходим личный аппарат прямо в палате, и после долгих разговоров мне его поставили, правда с задержкой. Естественно, я объяснил, что мне необходимо вести деловые переговоры. Пришлось настаивать.

— Теперь ты доволен?

— Конечно, — невозмутимо ответил он, и по собственному опыту я знал, что у яйца, попавшего под паровой каток, было больше шансов уцелеть, чем у больницы отказать отцу в его требовании.

— Наши лошади не так плохи, как ты думаешь, — сказал я. — Напрасно ты настроен так пессимистично.

— Ты ничего не понимаешь в лошадях, — категорически заявил отец и на следующий день высказал свое мнение о Гороховом Пудинге репортерам.

— Я хотел бы отвезти вас на скачки в своей машине, — сказал я Алессандро в среду утром, когда он явился на первую проездку. — Дайте Карло выходной день.

Он с сомнением посмотрел на «мерседес», в котором Карло, как обычно, сидел на месте водителя и внимательно наблюдал за манежем.

— Он говорит, что я слишком много с вами болтаю. Он будет возражать.

Я пожал плечами.

— Как хотите, — сказал я и пошел к оседланному Кукушонку-Подкидышу. Мы отправились в Уотерхолл, где Алессандро поочередно проездил Холста и Ланкета, причем Этти ворчливо призналась, что у него получилось весьма неплохо. Тренировка остальных тридцати лошадей тоже прошла успешно, а победитель на приз Линкольна до сих пор удостаивался улыбок и веселых шуток. В общем, наши наездники просто ожили на глазах.

Пуллитцера отправили в Кэттерик рано утром, в меньшем из двух принадлежащих Роули Лодж фургонов, в сопровождении конюха Вика Янга, который отвечал за лошадей, выступающих на ипподромах других городов. Первый помощник Этти, Вик Янг был находчив и исполнителен: коренной лондонец, который с возрастом сильно потолстел и не мог выезжать молодняк, зато прекрасно «объезжал» многих людей. Вик Янг любил всегда настаивать на своем, но, к счастью, его упрямство, как правило, шло только на пользу конюшням. Как и большинство наших старых работников, он был очень свободолюбив.

Когда я переоделся и вышел из дома, Алессандро стоял рядом с «дженсеном», а Карло пыхтел от ярости в «мерседесе» в шести футах от моей машины.

— Я поеду с вами, — твердым голосом объявил Алессандро. — Но Карло поедет следом.

— Хорошо. — Я кивнул.

Скользнув на сиденье водителя, я подождал, пока Алессандро устроится рядом, завел мотор и тронулся с места. Карло не отставал.

— Мой отец приказал ему повсюду меня сопровождать, — объяснил Алессандро.

— А он не смеет ослушаться вашего отца, — подсказал я.

— Да. Еще мой отец приказал ему заботиться о моей безопасности.

Я искоса посмотрел на Алессандро.

— Разве вы не чувствуете себя в безопасности?

— Никто не осмелится причинить мне вред, — просто ответил он.

— Смотря какая от этого будет польза, — заметил я, увеличивая скорость.

— Но мой отец…

— Знаю, — сказал я. — Знаю. И у меня нет ни малейшего желания причинить вам вред.

Алессандро умолк, удовлетворенный ответом, а я подумал, что у рычага имеется два конца, и что Энсо можно заставить действовать против его воли. «Допустим, — лениво размышлял я, — мне удастся похитить Алессандро и запереть его в таком удобном подвале квартиры в Хэмпстеде. Тогда Энсо будет в моих руках, и я смогу отплатить ему его же монетой».

Я коротко вздохнул. Слишком проблематично. К тому же мне надо было избавиться от Энсо до того, как мой отец выйдет из больницы. Похищение Алессандро может затянуть дело и способствовать уничтожению конюшен. А жаль…

Алессандро нетерпеливо ждал, когда мы, наконец, прибудем на место, но вел себя спокойнее, чем я ожидал. Г олова его была гордо поднята, а тонкие пальцы сжимались и разжимались, так что не оставалось сомнений, что настроен он весьма решительно.

Я увернулся от идущего навстречу грузовика с цистерной бензина, водитель которого, видимо, решил, что он во Франции, и мимоходом заметил Алессандро:

— Если у вас что-то не получится, не вздумайте грозить другим ученикам местью. Надеюсь, это вы понимаете?

По-моему, он даже обиделся.

— Я никогда так не сделаю.

— От дурных привычек трудно отказаться. — Я постарался, чтобы голос мой не звучал осуждающе. — Особенно когда сильно волнуешься.

— Я сделаю все, чтобы победить, — заявил Алессандро.

— Да… Только не забывайте, что если вы придете первым, оттеснив кого-нибудь, распорядители присудят приз другому, и вы ничего не выиграете.

— Я буду осторожен, — ответил он, задрав подбородок.

— Правильно, — согласился я. — Но благотворительность тоже не обязательна.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Я не всегда понимаю, когда вы шутите.

— Я почти всегда шучу, — сказал я.

Некоторое время мы ехали молча.

— Неужели вашему отцу никогда не приходило в голову, что куда проще купить одну из лошадей, которые с наибольшей вероятностью могут победить на скачках в дерби, чем насильно устраивать вас в Роули Лодж? — спросил я, когда мы проехали Уэверби..

По лицу Алессандро было видно, что он об этом не задумывался.

— Нет, — ответил он. — Я всегда хотел скакать на Архангеле. На фаворите. Я хочу выиграть скачки в дерби, а лучше Архангела никого нет. Всех денег Швейцарии не хватит, чтобы купить Архангела.

Это было верно, потому что жеребец принадлежал великому спортсмену, восьмидесятилетнему банкиру, у которого осталась одна цель в жизни: выиграть дерби. В течение многих лет его лошади приходили в дерби вторыми и третьими, он выиграл все остальные скачки, какие только есть в календаре, но самый главный приз все время ускользал от него. Архангел был лучшим жеребцом, которого он когда-либо имел, а времени оставалось все меньше и меньше.

— Кроме того, — добавил Алессандро, — мой отец никогда не будет тратиться, если желаемого можно добиться с помощью угроз.

Рассуждая о методах отца, он, как обычно, не видел в них ничего странного или нелогичного.

— Скажите, вы когда-нибудь пытались взглянуть на своего отца со стороны? — спросил я. — Задумывались о том, хороши ли средства, которыми он добивается поставленных целей, и нужно ли вообще их добиваться?

Алессандро удивленно на меня посмотрел.

— Нет… — неуверенно протянул он.

— Какую школу вы заканчивали? — спросил я, пытаясь подобраться к нему с другой стороны.

— Я не ходил в школу, — ответил он. — У меня были два учителя на дому. Я не хотел ходить в школу. Я не хотел, чтобы мне приказывали и заставляли учиться каждый день…

— Значит, оба ваши учителя целыми днями ковыряли в носу?

— Ковыряли… О, я понял. Наверное. Англичанин очень любил уходить в горы, а итальянец — ухаживать за местными девушками. — В голосе его не было иронии, Алессандро говорил серьезно.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, они уехали. Я целыми днями ездил верхом, и мой отец сказал, что нет смысла оплачивать двух гувернеров вместо одного учителя верховой езды… Он нанял старого француза, бывшего инструктора-кавалериста, который многому меня научил. Я часто уезжал к знакомому отца и охотился на его лошади… Тогда же понемногу увлекся скачками. Любительских скачек было очень мало, и мне удалось участвовать только в пяти или шести. Мне очень понравилось, но я чувствовал себя по-другому, чем здесь… А затем однажды мне стало скучно, и я сказал об этом отцу, а он ответил: «Хорошо, Алессандро, скажи, чего ты хочешь, и я все сделаю», а я как раз вспомнил Архангела и сказал просто так, не думая: «Я хочу выиграть английские скачки в дерби на Архангеле…», а он засмеялся, как часто смеется, и сказал, что так и будет. — Он умолк. — Потом я спросил его, правду ли он говорит, потому что, чем больше я думал, тем больше понимал, что ничего в жизни не хочу так, как этого. Ничего. Отец сказал мне, чтобы я не торопился, что всему свое время, но мне хотелось как можно скорее поехать в Англию, поэтому, как только он покончил со своими делами, мы сразу приехали.

Примерно в десятый раз Алессандро обернулся и посмотрел сквозь заднее стекло. Карло был на месте, преданно следуя за нами.

— Завтра, — сказал я, — можете поехать со мной в Ливерпуль. Кроме Холста мы заявили еще пять лошадей, и я остаюсь там на три дня. Так что в Тийсайд отправитесь без меня.

Он открыл рот, чтобы запротестовать, но я оборвал его.

— За Ланкетом присмотрит Вик Янг. Всю подготовку он возьмет на себя. Как вы знаете, скачки эти очень популярны, и вам предстоит соперничество с опытными жокеями. Так что просто садитесь на жеребца, направьте его в нужном направлении и вовремя сделайте резвый бросок. И если он придет первым, ради всего святого, не кричите на каждом углу, какой вы гениальный. Ничто не губит жокея так, как бахвальство, и если вы хотите, чтобы пресса была на вашей стороне, весь успех следует приписать лошади. Хотя бы сделайте вид, что вы скромны. Это себя окупит.

Алессандро слушал меня, упрямо поджав губы, но постепенно лицо его приняло задумчивое выражение. Я решил воспользоваться его настроением и продолжил изрекать перлы мудрости.

— Не отчаивайтесь, если скачки вам не удадутся. С каждым бывает. Но честно признайтесь в этом самому себе. Никогда себя не обманывайте. Не раздражайтесь, если вас критикуют… и не витайте в облаках от похвал… а на ипподроме удерживайтесь от проявления своих чувств. Все, что вы думаете, можно с тем же успехом высказать по дороге домой.

Некоторое время мы ехали молча.

— Вы преподали мне больше уроков хорошего тона, чем верховой езды, — сказал он.

— Ваши манеры нравятся мне меньше, чем верховая езда.

Алессандро задумался, но так и не понял, похвалил я его или нет.

После ослепительного Донкастера ипподром в Кэттерике его разочаровал. Алессандро обвел взглядом непримечательные трибуны, скромную весовую, небольшое количество зрителей и с горечью произнес:

— Это… все?

— Какая разница, — ответил я, хотя сам не ожидал увидеть такое запустение. — Вам предстоит проскакать семь фарлонгов, а остальное не имеет значения.

Парадный круг был достаточно красив хотя бы тем, что его со всех сторон окружали деревья. Алессандро появился в желто-голубом камзоле: один из многих учеников, самодовольных, задумчивых или нервничающих перед стартом. Он был абсолютно спокоен. Лицо его ничего не выражало. Мне казалось, что Алессандро будет волноваться, но я ошибся. Он посмотрел на Пуллитцера отсутствующим взглядом, небрежно сел в седло и, не торопясь, подобрал поводья. Вик Янг стоял, держа в руках попону, и с сомнением глядел на Алессандро.

— Посылайте его резвым броском с места, — наставительно сказал он, — и старайтесь как можно дольше оставаться лидером.

Алессандро посмотрел через его голову, и наши глаза встретились.

— Действуйте, — сказал я, и Алессандро кивнул.

Без лишних слов он отправился на старт, и Вик Янг, наблюдая за ним, воскликнул:

— Мне никогда не нравился этот выскочка, да и сейчас, похоже, он относится к скачкам без Души.

— Поживем — увидим, — успокаивающе произнес я. И мы увидели.

Алессандро провел скачки в точности, как задумал. Вытащив по жеребьевке пятый номер из шестнадцати, он пробился к канатам за первые два фарлонга, оставался на пятом или шестом месте на протяжении следующих трех, потом чуть продвинулся вперед и за шестьдесят ярдов до финиша нашел просвет и резвым броском послал Пуллитцера между двумя лошадьми, выйдя на первое место за десять футов до финишного столба. Жеребец выиграл полтора корпуса и стал победителем.

На Алессандро никто не ставил, его почти не приветствовали, но казалось, ему это и не нужно. Он соскользнул с седла в загоне для расседлывания жеребцов-победителей и спокойно посмотрел на меня, не выражая взглядом высокомерного удовлетворения, которое я ожидал увидеть. Затем внезапно лицо его расплылось в улыбке, совсем как тогда, когда он разговаривал с Маргарет: теплой, уверенной и наивной улыбке счастливого человека.

— Я победил, — сказал он.

Я тут же ответил:

— Красиво победили. — И по моему выражению он не мог не видеть, что я так же доволен, как и он.

Энсо остановился в «форбэри Инн», и уже на следующий день после его приезда в поведении Алессандро произошла явная перемена. Он отказался поехать в Эпсом на моей машине: его отвезет Карло.

— Ну, конечно, — спокойно ответил я, и мне показалось, что Алессандро хочет как-то объяснить свое поведение… извиниться, в конце концов, но преданность отцу сильно ему мешает. Я печально улыбнулся и добавил: — Если когда-нибудь надумаете, можете опять поехать со мной.

Что-то мелькнуло в его черных глазах, но он быстро отвернулся и, не отвечая, направился к «мерседесу», а когда мы прибыли в Эпсом, я увидел, что вместе с ним из машины вылезает Энсо.

Энсо поджидал меня у весовой: безобидный толстяк невысокого роста, наслаждающийся апрельским солнышком. Без пистолета с глушителем. Без гангстеров в резиновых масках. Без веревок, стягивавших мне руки, и шприца с промазином. И тем не менее у меня по спине пробежали мурашки.

Энсо держал в руке мое письмо, и враждебный взгляд, который он бросил на меня из-под набрякших век, превзошел бы любой взгляд из богатой коллекции Алессандро.

— Ты нарушил мои инструкции, — сказал он голосом, от которого и не такие смельчаки, как я, бежали куда глаза глядят. — Я сказал тебе, что Алессандро должен заменить Томми Хойлэйка. Я вижу, что этого не произошло. Ты даешь моему сыну какие-то крохи. Ты это исправишь.

— Алессандро, — ответил я, стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение, — предоставлялось значительно больше возможностей, чем обычным ученикам за первые шесть месяцев.

Глаза Энсо сверкнули подобно прожектору в тысячу киловатт.

— Ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне. Ты сделаешь то, что я тебе говорю. Ты понял? Я не потерплю постоянного нарушения моих инструкций.

Я задумался. В ту ночь, когда меня похитили, он разговаривал очень расчетливо и хладнокровно, но сейчас, казалось, его пожирал какой-то внутренний огонь. От этого Энсо не становился менее опасным. Скорее наоборот.

— Сегодня днем Алессандро участвует в скачках с препятствиями на очень хорошей лошади.

— Он говорит, эти скачки не важны. Он говорит, что важно выиграть большой приз Метрополии. Он должен участвовать в этих скачках.

— Он вам сам сказал? — с любопытством спросил я, потому что на эти скачки мы заявили Движение, и даже ТоМми Хойлэйк не слишком радовался предстоящему событию.

— Конечно, — очень уверенно заявил Энсо, но я ему не поверил. Видимо, он просто вынудил Алессандро сделать подобное заявление.

— Боюсь, не удастся уговорить владельца, — ответил я, стараясь, чтобы сожаление в моем голосе прозвучало как можно искреннее. — Он настаивает на Томми Хойлэйке. Он непреклонен.

Энсо запыхтел, но отказался бороться за проигранное дело.

— В будущем ты приложишь больше стараний, — произнес он. — Сегодня я тебя прощаю. Но не может быть никаких сомнений, даже тени сомнения, что Алессандро будет участвовать в скачках на приз в две тысячи гиней. На этой твоей лошади. Архангеле. На следующей неделе он сядет на Архангела. Ты меня понял? На Архангела.

Я ничего не ответил. Посадить Алессандро на Архангела было сейчас гак же невозможно, как и раньше, даже если бы я этого захотел. А я не хотел. Банкир никогда не согласится заменить Томми Хойлэйка учеником с пятинедельным стажем, тем более на единственном фаворите в дерби, которого он приобрел первый раз в жизни. И ради благополучия моего отца я просто обязан был найти для Архангела самого хорошего жокея. Энсо принял мое продолжительное молчание за знак согласия, выразил на лице удовлетворение и повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен.

Алессандро провел скачки просто отвратительно. Он знал, что перед ним та же дистанция, что в дерби, и понимал, что я даю ему возможность попрактиковаться перед большими скачками учеников, которые должны были состояться через два дня. Но он безнадежно все перепутал, плохо вошел в поворот, не сумел сохранить равновесия до и после прыжка через препятствие и, соответственно, не смог до конца использовать скоростные данные лошади.

Спешившись, Алессандро быстро отвернулся, чтобы не встретиться со мной взглядом.

А когда Томми Хойлэйк выиграл большой приз Метрополии (причем Движение выглядел после этого таким же изумленным, как я сам), Алессандро куда-то исчез на весь день.

На этой неделе он участвовал еще в четырех скачках, и ни в одной из них себя не проявил. Алессандро отдал победу на скачках учеников в Эпсоме по собственной глупости, неправильно рассчитав время и оказавшись последним за полмили до финиша. Сделав резвый бросок слишком поздно, он проиграл расстояние в полголовы скакуну, занявшему третье место, хотя преодолел последний этап быстрее всех.

В Сандауне в субботу днем два владельца заявили мне, что лошади их слишком дорого стоят, и они не согласны с моим мнением об Алессандро как хорошем наезднике. Они упомянули моего отца, который сразу разобрался бы что к чему, и потребовали другого жокея.

Я передал их слова Алессандро, послав за ним в раздевалку и проведя весь разговор в весовой. Мне просто не представлялось возможности поговорить с ним в ином месте. По утрам к нему было не подступиться, вечером он уходил сразу же после проездки, а на скачках его с двух сторон, подобно конвойным, сопровождали Энсо и Карло.

Алессандро слушал меня с выражением отчаяния на лице и даже не сделал попытки оправдаться, прекрасно понимая, что скакал из рук вон плохо. Но когда я высказал ему все, что думал, он задал один-единственный вопрос:

— Можно мне участвовать в скачках на приз в две тысячи гиней на Архангеле?

— Нет, — ответил я.

— Пожалуйста, — настойчиво сказал он. — Пожалуйста, скажите, что можно. Я прошу вас.

Я покачал головой.

— Вы не понимаете. — В голосе его звучала мольба, но я не мог и не хотел пойти ему навстречу.

— Если ваш отец действительно выполнит любую вашу просьбу, — медленно произнес я, — попросите его вернуться в Швейцарию и оставить вас в покое.

Теперь уже Алессандро покачал головой.

— Пожалуйста, — вновь повторил он, понимая, что я не соглашусь. — Я должен… участвовать в скачках на Архангеле. Мой отец уверен, что вы мне разрешите, хотя я говорил ему, что нет… Я так боюсь, что он уничтожит конюшни… и тогда я никогда больше не смогу стать жокеем… а мне не вынести… — Он умолк, захлебнувшись словами.

— Скажите ему, — очень спокойно предложил я, — что если он причинит вред Роули Лодж, вы возненавидите его на всю жизнь.

Он онемело посмотрел на меня.

— Мне кажется, я так и сделаю, — сказал он.

— В таком случае поторопитесь, пока он не выполнил своей угрозы.

— Я… — Алессандро сглотнул. — Я попытаюсь.

— Мне всегда казалось, что подобными методами пользовались только в средневековье, — сказал я.

Энсо был не в настроении выслушивать мои легкомысленные замечания. Он заводил себя, чтобы войти в раж.

— Сегодня на ипподроме я отовсюду слышал, что Томми Хойлэйк на Архангеле выиграет приз в две тысячи гиней. Отовсюду: Томми Хойлэйк, Томми Хойлэйк…

Я промолчал.

— Ты это исправишь. Ты скажешь газетчикам, что жокеем будет Алессандро. В субботу ты допустишь Алессандро к скачкам на Архангеле.

— При всем моем желании, — ответил я, — не могу. Владелец никогда не согласится заменить Томми Хойлэйка.

— Ты должен найти выход, — сказал Энсо. — Я больше не потерплю нарушения моих инструкций и твоих бесчисленных объяснений, почему ты не можешь делать так, как я говорю. На сей раз тебе придется придумать, как это можно сделать, а не искать причин по которым этого сделать нельзя.

Я молчал.

Энсо распалился еще больше.

— И ты не будешь переманивать на свою сторону моего сына.

— Я этого не делаю.

— Лжец! — Ненависть вспыхнула в его глазах, а голос поднялся на пол-октавы. — Алессандро только и говорит: «Нейл Гриффон то, Нейл Гриффон это, Нейл Гриффон сказал». Я слышу твое имя так часто, что готов перегрызть… тебе… глотку! — Голос его сорвался на крик. Руки тряслись, и дуло пистолета плясало в воздухе. Я почувствовал, как невольно напряглись мускулы моего живота, а кисти рук безуспешно рванулись из кожаных петель.

Энсо шагнул ко мне и заговорил высоким громким голосом.

— То, что хочет мой сын, я ему дам. Я!.. Я!.. ему дам! Я дам ему все, что он хочет.

— Понятно, — ответил я, подумав, что понимание никак не поможет мне освободиться.

— Все делают то, что я говорю! — прокричал он. — Все до единого! Когда Энсо Ривера говорит людям, что надо делать, они это делают!

Я не знал, какой ответ успокоит его, а какой взбесит еще больше, и поэтому промолчал. Он вновь сделал шаг вперед, и я увидел блеск золотых зубов и почувствовал тяжелый сладкий запах одеколона.

— Ты тоже, — заявил он. — Ты сделаешь то, что я скажу. Никто не может похвастаться, что ослушался Энсо Ривера! Нету в живых никого, кто ослушался Энсо Ривера! — Пистолет дернулся в его руке; Кэл поднял с земли Ли Энсфилд, всем своим видом показывая, как они поступают с ослушниками. — Ты бы давно был трупом, — сказал Энсо. — И я хочу тебя убить. — Он угрожающе выдвинул вперед голову на короткой шее, в его черных глазах сверкнул огонь, пугающий не хуже напалма, а нос превратился в огромный клюв. — Но мой сын… мой сын говорит, что возненавидит меня навсегда, если я убью тебя… И за это я хочу убить тебя больше, чем кого-нибудь в своей жизни!..

Энсо сделал еще один шаг вперед и прижал глушитель к моему тонкому шерстяному свитеру, — в том месте, где в нескольких дюймах от дула билось мое сердце. Я боялся, как бы Энсо не подумал, что Алессандро рано или поздно перестанет переживать, что не стал жокеем, и все снова уляжется на свои места, как в тот день, когда он небрежно сказал: «Я хочу победить в дерби на Архангеле». Я боялся, что Энсо рискнет.

Я боялся.

Но он не нажал на курок.

— Поэтому я не убью тебя, — сказал он, как будто одно вытекало из другого, — но я заставлю тебя сделать то, что мне нужно… Я заставлю тебя…

Я не спросил его: как? Подобные вопросы настолько глупы, что лучше их не задавать. Я чувствовал, что тело мое взмокло от пота, и не сомневался, что он видит страх на моем лице: а ведь пока что он ничего не сделал, только грозил.

— Ты посадишь Алессандро на Архангела, — сказал Энсо. — Послезавтра. В скачках на приз в две тысячи гиней.

Он придвинулся ко мне почти вплотную, и я увидел черные точки угрей на его жирной, нездоровой, обрюзгшей коже.

Я все еще молчал. Энсо не требовал от меня обещаний. Он приказывал.

Сделав шаг назад, Энсо кивнул Карло. Карло поднял рюкзак и достал оттуда резиновую дубинку, точную копию той, что я у него отнял.

— Сначала промазин?

— Без промазина.

Они решили со мной не церемониться и не облегчать моей участи. Карло просто подошел ко мне, поднял дубинку и что было сил опустил ее вниз. Мне даже показалось, что он гордится своей профессиональной работой. На мгновение Карло задумался, прикидывая направление удара, и, к моему счастью, выбрал не локоть, а ключицу.

«Не так уж страшно, — подумал я, чувствуя, как немеет плечо. — К тому же жокеи стипль-чеза ломают ключицы чуть ли не каждую неделю, и не считают это трагедией…» Но когда онемение прошло, я почувствовал жгучую боль, и мои шейные мышцы вздулись, как канаты. Я едва удержался от крика.

Лицо Энсо приняло страдальческое выражение: глаза стали как щелки, рот крепко сжался, мускулы напряглись, лоб покрылся морщинами. К своему ужасу я понял, что на его лице зеркально отражается то, что происходит на моем.

Он, конечно, не сострадал мне. Скорее просто обладал богатым воображением. Поставив себя на мое место, он, как гурман, наслаждался моими ощущениями. Жаль, что умозрительно. Я бы с удовольствием переломал ему все кости до единой.

Энсо несколько раз резко кивнул головой, явно удовлетворенный, но в глазах его горела прежняя ненависть, и у меня не было никакой уверенности, что сегодняшнее представление окончено. Он с сожалением посмотрел на пистолет, отвернул глушитель и отдал оба предмета Кэлу, который сунул их под макинтош. Энсо подошел ко мне, провел рукой по моей щеке и растер пот между большим и указательным пальцами.

— Алессандро будет жокеем на Архангеле в скачках на приз в две тысячи гиней, — сказал он. — Если этого не произойдет, я точно так же сломаю вторую твою руку.

Я ничего не ответил. Не мог ничего ответить.

Карло расстегнул пряжку, освободив мою правую руку, и положил ремень вместе с дубинкой в рюкзак; затем Энсо и два его костолома повернулись ко мне спиной и пошли через поле к «мерседесу», ожидавшему их в лесу.

Дюйм за дюймом передвигал я правую руку к левой, — прошла вечность, прежде чем мне удалось отстегнуть второй ремень. Освободившись, я уселся на землю, привалился к столбу и стал ждать, когда мне хоть чуть-чуть полегчает. Не полегчало.

Я посмотрел на часы — восемь вечера. В «Форбэри Инн» — послеобеденное время. Энсо, вероятно, сидит за столом и с завидным аппетитом уплетает одно кушанье за другим.

В теории, чтобы выиграть начавшуюся между нами схватку, проще всего было переманить его сына на мою сторону. На практике, — тут я осторожно дотронулся до разламывающегося от боли плеча, — я сильно сомневался, стоит ли заблудшая душа Алессандро таких усилий. Наглый, испорченный, маленький предатель… но упорный, не трус и, безусловно, талантливый. Этакая пешка на доске, разрывающаяся на части между преданностью отцу и желанием самой устроить свою жизнь. Пешка, которую передвигают в борьбе за власть. Но пешка проходная… и тот, кто снимет ее с поля, выиграет битву.

Я вздохнул и, морщась от боли, медленно поднялся на ноги.

Идти до дому было меньше мили. И все же очень далеко. Добравшись до конторы, я позвонил по телефону, — престарелый врач, к счастью, оказался на месте.

— Как это вас сбросила лошадь и вы сломали ключицу? — не поверил он. — Сейчас? Я думал, все проездки заканчиваются к четырем часам дня.

— Послушайте, — устало ответил я. — Я сломал ключицу. Можете вы прийти и помочь мне?

— Ммм… — протянул он. — Ну хорошо.

Он приехал через полчаса и вытащил из сумки нечто похожее на кольца для метания. «Специально для ключицы», — пояснил он, надевая мне на каждое плечо по кольцу и стягивая их за моей спиной.

— Чертовски неудобно, — сказал я.

— Ну, если вас сбросила лошадь… — Он окинул дело рук своих профессиональным взглядом. Перевязывать сломанные ключицы в Ньюмаркете ему доводилось так же часто, как выписывать капли от кашля. — Принимайте кодеин, — посоветовал он. — У вас есть?

— Не знаю.

Он прищелкнул языком, вытащил из сумки пачку таблеток и протянул мне.

— По две каждые четыре часа.

— Спасибо. Большое спасибо.

— Пожалуйста. — Он кивнул, закрыл сумку и щелкнул языком.

— Может, рюмку виски? — предложил я, когда он помог мне надеть рубашку.

— Разве что глоточек. Думал, вы не догадаетесь, — ответил он, улыбаясь. Я составил ему компанию, потом принял две таблетки кодеина, после чего мне резко полегчало.

— Кстати, — спросил я, когда он отставил рюмку в сторону, — вы не можете мне сказать, какая болезнь вызывает стерильность?

— Что? — На лице его отразилось изумление, но он ответил, не колеблясь. — Свинка. И еще венерические заболевания. Но свинка крайне редко дает полную стерильность. Как правило, поражается только один семенник. Сифилис — единственное заболевание, которое гарантирует стерильность, но при современных методах лечения, если вовремя обратиться к врачу, этого удается избежать.

— Вы не можете рассказать поподробнее?

— Гипотетически? — спросил он. — Я имею в виду, вы сами не думаете, что заразились? Потому что в таком случае…

— Ну что вы, конечно нет, — перебил я. — Чисто гипотетически.

— Хорошо… — Он промолчал. — Сифилис — болезнь прогрессирующая, но она может не проявляться долгие годы, медленно разрушая организм человека, который даже об этом не подозревает. Стерильность может наступить через несколько лет после заражения, но пока этого не произошло, вполне возможно зачатие детей, пораженных заболеванием прямо в утробе матери. Как правило, они являются на свет мертворожденными. Некоторые выживают, но каждый из них обязательно чем-то болен.

Алессандро сказал, что Энсо заболел уже после его рождения, значит, с ним все было в порядке. Но венерическое заболевание объясняло скандалы, которые устраивала его мать, и их бурный развод.

— Генрих VIII, — терпеливо повторил он, — был болен сифилисом. Екатерина Арагонская принесла ему дюжину мертворожденных младенцев, а ее единственная выжившая дочь, Мария, была бесплодной. Его болезненный сын, Эдуард, умер молодым. Ничего не могу сказать о Елизавете, слишком мало данных. Он все время упрекал своих бедных жен в том, что они не приносят ему наследников, хотя виноват был сам. Изувер, фанатик — в своем стремлении иметь сына… он рубил головы направо и налево… навязчивые идеи, типичные при подобном заболевании.

— То есть как?

— Перечный король, — ответил врач, как будто мне все сразу должно было стать ясно.

— О боже, при чем здесь перец?

— Да нет, не Генрих VIII, — раздраженно сказал он. — Перечный король — совсем другая личность. Как бы вам объяснить… в медицинских учебниках, при описании прогрессирующих осложнений, которые могут возникать в результате сифилитической болезни, упоминается перечный король. Он был обычным человеком с манией величия, и у него появилась навязчивая идея насчет перца. Он поставил перед собой цель скупить все запасы перца в мире и стать его единственным обладателем, а так как он был фанатиком, ему это удалось.

Я попытался хоть немного разобраться в том, что он говорил.

— Вы хотите сказать, что в следующей после стерильности стадии заболевания нашему гипотетическому больному ничего не стоит убедить себя, что он может горы свернуть?

— И не только убедить, — ответил он, кивая, — но и на самом деле сворачивать горы. До поры до времени, конечно. Рано или поздно и эта стадия кончается.

— А потом?

— Паралич нервной системы. Полная потеря разума.

— Неизбежно?

— Да. Но не у всех больных наступает паралич, и не у всех параличных наблюдалась мания величия. Я привел вам в пример частные случаи… крайне редкие осложнения.

— Только это меня и радует, — произнес я с воодушевлением.

— Вы правы. Если когда-нибудь вам повстречается больной с манией величия, бегите он него как можно дальше. И как можно скорее: эти люди крайне опасны. Существует гипотеза, что Гитлер был именно таким человеком… — Доктор внимательно посмотрел на меня, и его слезящиеся глаза широко открылись. Взгляд его скользнул по повязке, на которой висела моя рука, и когда он вновь обратился ко мне, видно было, что он сам не верит тому, что говорит.

— Вы убежали недостаточно быстро…

— Меня сбросила лошадь, — сказал я.

Он покачал головой.

— Это был прямой удар. Я видел… но не поверил собственным глазам. Честно говоря, сначала не мог понять, в чем дело.

— Меня сбросила лошадь, — повторил я.

Доктор посмотрел на меня с прежним любопытством.

— Как хотите. Вас сбросила лошадь… Так и запишем в книге вызовов. — Он встал с кресла. — Только не становитесь больше на его пути. Я говорю совершенно серьезно, молодой Нейл. Не забывайте, что Генрих VIII отрубил очень много голов.

— Не забуду, — ответил я.

Как будто я мог забыть.

Суббота, полдень, 2 мая. День скачек на приз в две тысячи гиней.

Солнце совершало над Пустошью свое очередное блистательное путешествие. Однако я с трудом выбрался из постели, и мое настроение оставляло желать лучшего. Мысль о том, что Энсо себя еще обязательно покажет, я гнал прочь. Сейчас слишком поздно было жалеть о том, что уже произошло.

Я вздохнул. Стоили восемьдесят пять чистокровных лошадей, дело жизни моего отца, будущее конюшен и, возможно, свобода Алессандро одной сломанной ключицы?

Да, конечно.

Но двух сломанных ключиц?

Боже упаси.

Под жужжание электрической бритвы я обдумывал все «за» и «против» своего быстрого отъезда в далекие края. Например, в Хэмпстед. Это очень легко устроить. Беда в том, что рано или поздно придется вернуться, а во время моего отсутствия конюшни будут в опасности.

Возможно, стоило пригласить в дом гостей и постараться все время быть на людях… но гости разъедутся через день-другой, и долгожданная месть покажется Энсо только слаще.

После короткой борьбы со свитером я одержал верх и вышел в манеж. Может, Энсо не станет мстить, когда поймет, что лишается самого дорогого на свете. Ведь если он еще что-нибудь со мной сделает, то потеряет сына.

Мы уже давно договорились с Томми Хойлэйком, который остался ночевать в Ньюмаркете, что он воспользуется этим обстоятельством и утром следующего дня проездит галопом Счастливчика Линдсея. Ровно в семь часов утра его «ягуар» подкатил к конторе и остановился у окна.

— Привет, — сказал он, выходя из машины.

— Привет. — Я внимательно посмотрел на Томми.

— Вы плохо выглядите.

Он скорчил гримасу.

— Всю ночь болел живот. Вырвало после обеда. Со мной так бывает, когда нервничаю. Но все будет в порядке, можете не сомневаться.

— Вы в этом уверены? — взволнованно спросил я.

— Конечно. — Томми ухмыльнулся. — Я же говорю: со мной так бывает. Ничего страшного. Только вы не обидитесь, если я откажусь проезжать лошадь галопом?

— Нет, — сказал я. — Что вы, совсем наоборот. Нам вовсе не хочется, чтобы вы заболели перед самыми скачками.

— Знаете что? Я могу немного потренировать Архангела. Устроить ему разминку. Хотите?

— А вы уверены, что это вам не повредит? — с сомнением спросил я.

— Все будет нормально. Со мной все в порядке. Я правду вам говорю.

— Ну, хорошо, — согласился я, и Томми сел на Архангела, после чего они вместе с Резвым Копытом, сопровождаемые взглядами множества болельщиков, которые сегодня днем будут громко выкрикивать его имя на трибунах ипподрома, проскакали кентером четыре фарлонга.

— Кого же нам посадить на Счастливчика Линдсея? — спросила Этти, которая собиралась отправиться в Уотерхолл, чтобы, следуя программе тренировок, проездить лошадей галопом на дистанцию в три четверти мили.

Еще одна проблема: у нас действительно было мало хороших наездников.

— Поменяйте наездников местами, — предложил я.

— Энди — на Счастливчика Линдсея, Фэдди — на…

— Не надо, — перебила меня Этти, глядя куда-то поверх моей головы. — Ведь Алекс нам подойдет, верно?

Я оглянулся. Одетый в рабочую одежду, по манежу шел Алессандро. Давным-давно исчезли его модная куртка, брюки и лайковые белые перчатки, теперь он являлся в конюшни в простом коричневом свитере, из-под которого торчал воротничок голубой рубашки: точная копия одежды Томми Хойлэйка. Объяснил он это тем, что раз один из лучших жокеев страны одевается подобным образом, то он, Алессандро Ривера, не может ни в чем ему уступать.

У подъезда не было его «мерседеса». Наблюдательный Карло не пялился в манеж. Алессандро увидел, что я ищу взглядом его машину и телохранителя, и произнес, запинаясь:

— Я удрал. Они сказали, чтобы я не приходил, но Карло куда-то исчез, и я решился. Можно… Я хочу сказать, вы позволите мне участвовать в тренировке?

— А почему мы вдруг должны вам не позволить? — спросила Этти, не посвященная во все тонкости наших отношений.

— Конечно, — согласно кивнул я. — Можете проездить галопом Счастливчика Линдсея.

Алессандро ужасно удивился.

— Но все газеты писали, что сегодня утром его будет проезжать Томми Хойлэйк.

— У него болит живот, — ответил я и, увидев безумную надежду, засветившуюся в его глазах, добавил: — Не надо так волноваться. Ему уже лучше, и к скачкам он будет в полной форме.

— Ясно.

Алессандро постарался скрыть свое разочарование и отправился за Счастливчиком Линдсеем. Этти села на Кукушонка-Подкидыша, а я договорился с Джоржем, что он отвезет меня в «лэндровере» понаблюдать за проездкой лошадей галопом. Лошади покружили по дорожке в паддоке, выехали через ворота и поскакали в Уотерхолл.

Вместе с ними отправился Ланкет, но так как два дня назад он участвовал в скачках, я просил прогулять его до перекрестка дорог и обратно.

Я смотрел во след лошадям: грациозные, изящные творения природы, так гармонирующие с прекрасным майским утром. Удивительно… несмотря на знакомство с Энсо и его сыном, я был счастлив, что поработал тренером. Жаль будет уходить. Очень жаль. «Как странно», — подумал я.

Вернувшись в манеж, я задержался на минутку поболтать с охранником, который воспользовался отсутствием Архангела и собрался пойти в столовую пообедать. Потом я вернулся в дом, сварил себе кофе и отправился в контору. У Маргарет по субботам был выходной. Я сел за ее стол, выпил кофе и стал разбирать утреннюю почту, неловко зажимая конверты между колен и держа в здоровой руке нож для разрезания бумаг.

Через некоторое время я услышал шум подъехавшей машины и хлопок закрывшейся дверцы, но не успел разглядеть гостя из окна, совсем позабыл, что не могу быстро ворочать головой. В день скачек на приз в две тысячи гиней конюшни мог посетить кто угодно. Например, один из владельцев, оставшихся ночевать в Ньюмаркете. Да мало ли кто еще?

Но в дверь вошел Энсо. В руке у него был все тот же пистолет с глушителем. «В такую рань… — легкомысленно подумал я. — Пистолет вместо завтрака. Как глупо».

И еще я подумал: «Это конец. Глупый, дурацкий, бессмысленный конец».

Если Энсо раньше хоть как-то сдерживал свою ярость, то сейчас она хлестала из него фонтаном. Приземистое жирное тело надвигалось на меня, как танк, и я поневоле вспомнил слова Алессандро, который утверждал, что я не знаю его отца. Поле с забором, сломанная ключица — все это было цветочками, а до ягодок оставалось рукой подать.

Он нанес мне сильнейший удар, угодив точно в повязку, так тщательно наложенную престарелым врачом, и у меня сразу перехватило дыхание и исчезло всякое желание сопротивляться. Я, правда, попытался угрожать ему ножом для разрезания бумаг, но он отмахнулся от него, как от назойливой мухи, при этом чуть не размозжив мою кисть о бюро, где хранилась наша картотека. Энсо был страшен и не столько ввел меня в шок ударами, сколько подавил своим присутствием. Рукоятка пистолета опустилась на мою голову, затем на больное плечо, и моя дальнейшая судьба перестала меня интересовать.

— Где Алессандро?! — проорал он в двух сантиметрах от моего уха.

Мое обмякшее тело повалилось на стол. Глаза закрылись. Еще немного, и мне не удалось бы справиться с нахлынувшей на меня болью.

— Проезжает лошадь, — еле ворочая языком ответил я. — Где же еще? Проезжает лошадь.

— Ты его похитил! — закричал он. — Ты скажешь мне, где он! Ты мне скажешь… или я переломаю тебе все кости! По одной!

— Он ускакал верхом на лошади, — сказал я.

— Нет! — выкрикнул Энсо. — Я ему запретил!

— Он… верхом…

— На какой лошади?

— Какое это имеет значение?

— На какой лошади?! — проревел он прямо в мое ухо.

— На Счастливчике Линдсее, — сказал я. Как будто это имело значение. Я оттолкнулся от стола, сел прямо и открыл глаза. Лицо Энсо маячило всего в нескольких дюймах от моего лица, и в глазах его я прочел свой смертный приговор.

Пистолет медленно поднялся и остановился на уровне моей груди. Я молча ждал.

— Останови его, — сказал Энсо. — Верни обратно.

— Не могу.

— Ты должен. Верни его или я убью тебя!

— Он ускакал двадцать минут назад.

— Верни его! — произнес он хриплым, высоким и почему-то испуганным голосом. Только теперь я заметил, что ярость его неожиданно улеглась, а лицо приняло страдальческое выражение. Вместо ненависти — страх. В черных глазах неподвижно застыла тоска.

— Что вы наделали? — спросил я, с трудом выговаривая слова.

— Верни его! — повторил Энсо, видимо считая, что одним криком добьется желаемого. — Верни его! — Он поднял пистолет, но в его движениях не было прежней уверенности.

— Не могу, — просто ответил я. — Что бы вы ни сделали. Это не в моих силах.

— Его убьют! — Голос Энсо сорвался на дикий крик.

— Мой сын… моего сына убьют! — Он замахал руками, и тело его непроизвольно задергалось в конвульсиях.

— Томми Хойлэйк… Газеты писали, что сегодня утром на этой лошади поскачет Томми Хойлэйк…

Я пододвинулся на краешек стула, потверже уперся в пол и неуклюже поднялся на ноги. Энсо не сделал попытки отпихнуть меня. Он был слишком поглощен ужасной картиной, открывшейся перед его взором.

— Томми Хойлэйк!.. На Счастливчике Линдсее скачет Томми Хойлэйк!

— Нет, — грубо ответил я. — Алессандро.

— Томми Хойлэйк!.. Хойлэйк!.. Должен быть Томми! должен!.. — Глаза Энсо стали закатываться, голос срывался.

Я поднял руку и отвесил Энсо звонкую пощечину. Рот его остался открытым, но он мгновенно умолк, как будто его выключили.

На скулах Энсо заходили желваки. Кадык, не останавливаясь, совершал глотательные движения. Я не дал ему времени опомниться.

— Вы решили убить Томми Хойлэйка?

Он молчал.

— Как?

Он молчал. Я ударил его еще раз, вложив в пощечину все оставшиеся силы. Их было не так уж много.

— Как?

— Карло… и Кэл. — Энсо почти не было слышно.

«Лошади на Пустоши, — подумал я. — Томми скачет на Счастливчике Линдсее. Карло знает всех лошадей в манеже, потому что он наблюдал за ними изо дня в день и может отличить Счастливчика Линдсея от другой лошади с первого взгляда. И Кэл…» Только сейчас я понял, чо должен чувствовать Энсо. С Кэлом был его Ли Энсфилд 303.

— Где они? — спросил я.

— Я… не… знаю…

— Вам придется найти их.

— Они… прячутся…

— Найдите их, — сказал я. — Немедленно. Это ваш единственный шанс. Это — единственный шанс Алессандро. Найдите их, прежде чем они убьют его… вы, поганый, мерзкий убийца!

Как слепой, Энсо обошел, спотыкаясь, вокруг стола и направился к двери. Все еще не выпуская из рук пистолета, он наткнулся на простенок, и, ударившись, отпрянул в сторону. Энсо выпрямился, выбежал через дверь и на трясущихся ногах затрусил к темно-красному «мерседесу». Ему удалось завести мотор только с третьей попытки. Машина, вихляя, описала дугу и с ревом помчалась по дороге на Бэри Роуд.

Поганый убийца… Я вышел из конторы и свернул в манеж.

Бежать я не мог. После того, что он сделал с моим плечом, даже идти было трудно. Тупой, ублюдочный, поганый, мерзкий убийца…

Прошло двадцать минут, как Алессандро ускакал на Счастливчике Линдсее вместе с остальными наездниками. Двадцать минут… Они уже давно в Уотерхолле. В самом конце скаковой дорожки. Начинают проездку…

«К черту, — подумал я. — Почему бы мне просто не лечь в постель и не подождать, пока все закончится так или иначе. Если Энсо убьет своего драгоценного сына, так этому маньяку и надо».

Я пошел быстрее. Через первые двойные ворота — в малый манеж. Через вторые двойные ворота — в паддок. Вышел на Пустошь. Свернул налево.

«Только бы вернулся Ланкет, — подумал я. — Только бы вернулся. Он должен быть подседлан и в узде, должен быть подготовлен к скачкам». И он вернулся. Ланкет шел вдоль капитальной изгороди, его вел в поводу один из наших самых неопытных учеников, которого Этти послала обратно, из-за полной невозможности использовать его в проездке.

— Помогите мне снять камзол, — сказал я, не давая ученику опомниться.

Он только удивленно посмотрел на меня — обслуживающий персонал тренерских конюшен моего отца никогда не обсуждал приказаний. Ученик помог мне снять камзол. Сестрой милосердия ему работать явно не следовало. Я велел ему заодно скинуть перевязь, на которой висела моя рука: иначе управлять лошадью было бы практически невозможно.

— А теперь — подсадите меня.

Он молча повиновался.

— Спасибо, — сказал я. — Возвращайтесь в конюшни. Ланкета я приведу позже.

— Да, сэр, — ответил он.

Я пустил Ланкета тротом по рабочей дорожке. Медленно. Слишком медленно. Нарушив правила, перешел на кентер. Я чувствовал себя ужасно. Свернул к полю у Заповедного Холма, где проездка категорически воспрещалась в течение ближайших двух недель, и поскакал к перекрестку дорог.

С тем же успехом можно было перейти на галоп. Пять фарлонгов… еще три… тут лошадей разрешалось только прогуливать… Пересекая шоссе, я до смерти напугал нескольких автомобилистов.

В Уотерхолле было слишком много лошадей. С расстояния в полмили мне никак не удавалось различить, где проводит проездку Этти. Но теперь я знал, что еще не поздно. Мирный, спокойный утренний пейзаж не омрачала группа людей, столпившихся вокруг окровавленного трупа.

Я гнал Ланкета галопом. Всего два дня назад он провел тяжелые скачки, и мне не следовало заставлять его растрачивать силы… но Ланкет скакал с удовольствием, а я… я загонял его.

Технически очень трудно управлять лошадью, когда твои плечи стягивают два тугих резиновых кольца, не говоря уже о том плачевном состоянии, в котором я находился. Я хорошо помнил те жуткие истории о жокеях стипль-чеза, которые со сломанной ключицей принимали участие в скачках. Ненормальные. Кому это было нужно?

Я увидел Этти и несколько наших лошадей.

Я увидел Алессандро на Счастливчике Линдсее.

Однако было слишком далеко, чтобы попытаться до них докричаться, даже если бы я был в состоянии кричать. Они скакали впереди меня, и ни один не обернулся.

Алессандро послал Счастливчика Линдсея кентером, и жеребец вместе с двумя другими лошадьми помчался вперед, переходя на галоп.

Примерно в миле от них зеленел кустарник, за ним начинался невысокий лес.

Карло и Кэл…

Я поскакал галопом прямо через поле, где разрешается только кентер. Бешеные крики и ругань наездников со всех сторон меня не смущали. Я надеялся, у Ланкета хватит ума не налететь на другую лошадь, — моей единственной, поглотившей все мои чувства, все мое существо мыслью было догнать Алессандро прежде, чем это успеет сделать пуля.

Только одна миля… бесконечная миля. Ланкет начал уставать… затрачивал на бег все больше усилий… стал спотыкаться… потеряет форму на несколько месяцев… Я требовал от Ланкета невозможного, последних сил… и он благородно отдавал их.

Я выбрал неправильный угол… Ланкет скакал все медленнее… он не успеет… Алессандро промчится мимо… Я взял чуть правее, покачнулся в седле… чуть не выпустил поводьев из левой руки… хорошо бы взяться правой за гриву… и только бы не упасть, ведь осталось совсем немного.

Кусты и деревья впереди — где-то там спрятались Кэл и Карло… если Энсо не знает точного места, он ни за что не найдет их. Не будут же они ждать на виду у всех. Кэлу придется лечь на землю в любом случае, иначе можно промахнуться. У «Ли Энсфилда» очень точный прицел, если стрелять лежа и с упора, и слишком велика отдача, когда стоишь.

Энсо не найдет. Разве что увидит «мерседес» Алессандро. Но и тогда он не обнаружит Карло и Кэла до тех пор, пока не услышит выстрела… и никто, кроме Энсо, не сможет их найти — все столпятся вокруг Алессандро… Алессандро — в коричневом свитере и голубой рубашке, совсем как у Томми Хойлэйка, с огромной дырой в груди.

Карло и Кэл знают Алессандро… они хорошо его знают… но они уверены, что он послушался отца и остался в гостинице… а жокеи очень похожи друг на друга, в особенности издалека, в особенности на скачущей лошади…

«Алессандро, — подумал я, — мчащийся галопом сквозь золотой майский день навстречу своей гибели».

Я не мог заставить Ланкета скакать быстрее. Не знаю, что сказать о его дыхании, но сам я жадно хватал ртом воздух. Это походило на рыдания. Мне действительно лучше было остаться дома.

Я взял еще чуть правее и пришпорил Ланкета. Очень слабо пришпорил. В скорости он не прибавил.

Счастливчик Линдсей вошел в поворот перед той самой прямой, в конце которой ждали Карло и Кэл… Кэл не сможет промахнуться в скачущего прямо на него всадника… проще мишени и быть не может.

«Они наверняка меня видят, — подумал я. — Но если Кэл взял Алессандро на мушку и видит в прицел его коричневый свитер и низко склоненную черную голову, он может не обратить на меня внимания… мало ли кто еще скачет галопом по полю».

Ланкет по своей собственной воле повернул к Счастливчику Линдсею и стал его нагонять… прирожденный рысак — даже на исходе сил, он упрямо рвался вперед, чтобы стать первым.

Десять ярдов, десять футов… почти вплотную…

Алессандро скакал на два корпуса впереди лошадей, с которыми начал проевдку. На два корпуса впереди, и совершенно один.

Ланкет догнал Счастливчика Линдсея сбоку, под углом, и резко вскинул голову, чтобы избежать столкновения… Алессандро повернулся, глядя на меня с изумлением… я хотел крикнуть, чтобы он прыгал с лошади и лежал смирно, пока его отец не найдет Карло с Кзлом… Но произошло непредвиденное.

Ланкет поднялся на дыбы и сбросил меня прямо на Счастливчика Линдсея, а я, обхватив Алессандро одной рукой за плечи, вместе с ним упал на траву. Ланкет тоже упал, и улегся у наших ног, потому что храбрый, быстрый, упорный Ланкет больше никуда не мог скакать. Шея скакуна была разорвана пополам, и его кровь, вместе с жизнью, вытекала на ярко-зеленое поле.

Алессандро попытался освободиться из моих объятий и встать на ноги.

— Лежите спокойно! — свирепо прикрикнул я. — Делайте, что вам говорят!

— Мне больно, — ответил он.

— Не смешите меня.

— Но у меня действительно болит нога!

— Если вы встанете, у вас будет дырка в сердце!

— Вы сошли с ума!

— Посмотрите на Ланкета… Как вы думаете, что с ним? Может, он улегся ради забавы? — Я не мог да и не пытался сдержать своей горечи. — Это — дело рук Кзла и его проклятого ружья. Они собирались убить Томми Хойлзйка, а вместо него на Счастливчике Линдсее оказались вы, и они не смогли вас отличить, так что радуйтесь… но если вы встанете, второй раз они не промахнутся.

Алессандро лежал спокойно. Не в состоянии вымолвить ни слова, даже не шевелясь.

Я перекатился по полю в сторону и засунул в рот кулак: никогда не думал, что может быть так больно. Сломанная ключица раздирала мое плечо.

Вокруг нас начали раздаваться голоса. Когда кольцо потрясенных зрителей сомкнулось, я позволил Алессандро подняться, но он лишь встал на колени перед Ланкетом, пачкая брюки и свитер в крови.

— Ланкет, — произнес он безнадежным голосом, в котором слышалось дыхание смерти. Алессандро смотрел, как мне помогают встать, и отчаяние на его лице нельзя было передать словами.

— Зачем? — спросил он. — Зачем он это сделал?

Я не ответил ему. К чему? Он сам прекрасно все знал.

— Я ненавижу его! — сказал Алессандро.

Нам начали задавать вопросы, но ни я, ни Алессандро не стали отвечать.

Неподалеку раздался еще один громкий хлопок, который ни с чем нельзя было спутать. Половина присутствующих, и я вместе с ними, невольно бросились на землю, но пуля давно бы нашла мишень, будь она направлена в нашу сторону.

Один выстрел, следом за ним — тишина. Эхо быстро замерло, прокатившись над Уотерхоллом, но навсегда осталось в памяти Алессандро.

Энсо нашел Карло и Кэла в кустах, неподалеку от могилы мальчика.

Мы тоже их там нашли, но прежде вышли на дорогу, остановили легковую машину и попросили шофера отвезти Этти в Ньюмаркет. Этти, тут же примчавшаяся на место происшествия, сначала была твердо убеждена, впрочем, как и все остальные, что в результате случайного выстрела произошел несчастный случай. Преступная халатность в обращении с огнестрельным оружием.

Однако я увидел сомнение на ее лице, когда она поняла, что я прискакал на Ланкете, а не приехал в «лендровере». Но я спокойно попросил ее отправиться в Ньюмаркет и позвонить в агентство по перевозке лошадиных трупов, а затем вернуться обратно. Она отослала Энди заканчивать тренировку и укатила на первом же остановившемся автомобиле.

Ошеломленный Алессандро вышел на дорогу и застыл в трех шагах от меня. Он держал под уздцы Счастливчика Линдсея.

— Что мне делать? — спросил Алессандро тихим, безнадежным голосом. Вид у него был безжизненный, лицо — каменное. Я не успел ответить, потому что мы неожиданно услышали чей-то голос.

Кто-то звал нас, но слова были неразборчивы.

Вздрогнув от неожиданности, я пошел по дороге, свернул к кустам и там обнаружил всех троих: Энсо, Карло и Кэла.

Позвал нас Кэл. Больше было некому. Карло лежал на спине, раскинув руки и удивленно раскрыв глаза, почти запекшаяся кровь темнела вокруг пулевого отверстия в центре его лба.

У Кэла пятно крови расплывалось на груди, постепенно становясь все больше и больше. Он дышал быстро и часто и, кажется, израсходовал последние силы, позвав нас на помощь. «Ли Энсфилд» лежал поперек его коленей. Рука Кэла конвульсивно дернулась, пытаясь стиснуть приклад, но пальцы тут же разжались.

А Энсо… Кэл выстрелил в Энсо с шести футов. С такого расстояния даже не пуля, а ударная волна проделала в Энсо отверстие величиной с тарелку. Ударная сила отшвырнула Энсо к дереву. Там он и сидел, склонив голову на грудь и все еще держа пистолет с глушителем в руке. Его спина была прижата к высокому стволу, а на зияющую дыру в животе нельзя было смотреть без содрогания.

Я не услышал, как подошел Алессандро, иначе я постарался бы не допустить его до подобного зрелища. Рядом со мной раздался стон, и, резко повернувшись, я увидел перекошенное лицо Алессандро, покрытое каплями пота.

При появлении Алессандро Кэла, должно быть, охватил суеверный ужас.

— Ты… — сказал он. — Ты… мертв…

Алессандро уставился на него непонимающим взглядом. Он был в шоке и не мог произнести ни единого слова.

Глаза у Кэла широко открылись, и голос стал явственней от теперь уже бессильной злобы.

— Он сказал… я тебя убил. Убил его сына. Он… сошел с ума. Он сказал… я должен был знать, что это — ты. — Кэл закашлялся, и нижняя губа его окрасилась кровью.

— Вы стреляли в Алессандро, — ответил я, — но попали в лошадь.

— Он застрелил Карло, — сказал Кэл слабеющим голосом, — и выстрелил а меня… но я не остался а долгу… сукин сын… он… сошел с ума…

Кэл умолк. Помочь ему было невозможно, и вскоре он скончался.

Кэл умер на том самом месте, где поджидал Томми Хойлэйка. Когда я встал на колени, чтобы пощупать его пульс, и посмотрел сквозь ветви кустарника, я ясно увидел картину, открывавшуюся его взору: залитое солнцем поле и дорожка, по которой прямо на него скакали галопом лошади. Ланкет темным пятном выделялся на траве в трехстах ярдах от кустов, а несколько жеребцов на дальнем конце поля плавно поворачивали в мою сторону.

Для снайпера — очень легкий выстрел. Кэл даже не воспользовался телескопическим прицелом. При стрельбе с такого расстояния из «Ли Эисфилда» это было необязательно. В какое бы место Кэл ни попал — в туловище или в голову — результат был бы один и тот же. Я вздохнул. Воспользуйся он телескопическим прицелом, сразу бы понял, что стреляет в Алессандро.

Я поднялся на ноги. Неуклюже, с трудом, и уже жалея, что становился на колени.

Алессандро не упал в обморок. Его не вытошнило. Лицо его уже обсохло от пота, и он, не отрываясь, все смотрел на своего отца. Когда я подошел к Алессандро, он повернулся и попытался что-то сказать. После двух-трех попыток ему это удалось.

Голос его стал другим: нервным, хриплым. Лучшую эпитафию, чем произнесенная им фраза, трудно было придумать:

— Он дал мне все.

Письмо из «Тэлли» пришло в тот день, когда погиб Берт Чехов. Самое обычное письмо: предложение написать статью о скачках на Золотой кубок для иллюстрированного журнала. Я перебросил конверт через стол редактору спортивного отдела и продолжал разбор почты, которая всегда накапливалась к моему приходу по пятницам. Люк-Джон пробурчал нечто нечленораздельное и вяло протянул руку, рассеянно мигая при этом в ответ на какой-то бесконечный монолог по телефону.

— Да, да… Сорви с них покровы, — сказал он.

Срывание покровов было генеральной политикой газеты «Санди блейз», да будет благословенно ее черствое сердце. Почему я не пишу для «Санди тайме», вместо того, чтобы строчить репортажи для такой драной подстилки, как «Санди блейз», часто спрашивала моя теща. Да больно я им нужен, вот почему. Понять этого она не могла и, когда на нее находило, принималась оправдываться перед каждым встречным и поперечным за мою службу. О том, что в «Блейз» платят на двадцать восемь процентов больше, чем «Таймс» и что содержание ее дочери влетает мне в копеечку, она почему-то забывала.

Я вскрыл дешевый коричневый конверт: какой-то придурок сообщал, что только безнравственные и беспринципные халтурщики, вроде меня, могут хорошо отзываться о человеке, за которого я вступился в воскресном репортаже. Письмо было написано на туалетной бумаге, и злоба сочилась из каждой строчки, словно болотный газ. Дерри прочитал его, стоя у меня за спиной, и рассмеялся.

— Говорил же тебе — расшевелишь осиное гнездо.

— Мне только повод дай влезть в неприятности, — согласился я.

Дерри строчил прилизанные нейтральные статейки в еженедельный выпуск, благополучно сплавляя мне материалы, возмущавшие спокойствие граждан.

— Спина у тебя, — постоянно твердил он, — широкая.

Еще восемь корреспондентов выражали примерно, такое же мнение. И все, разумеется, анонимно. Проблем у них, решил я, сбрасывая письма в корзину для бумаг, куда больше, чем у меня.

— Как жена? — спросил Дерри.

— Спасибо, прекрасно.

Не глядя в мою сторону, он кивнул. Ему никогда не удавалось преодолеть некоторое смущение в разговорах об Элизабет. И не ему одному.

Разговор Люка-Джона близился к финишу:

— Непременно, обязательно… Позвоню. Самое позднее в шесть.

Он положил трубку и с профессиональной скоростью пробежал глазами письмо из «Тэлли».

— Глубокое изучение… До чего обожают эту фразу шикарные журналы. Хочешь заняться?

— Если заплатят прилично.

— Я думал, ты все бьешься над биографией Бастера Фигга.

— Застрял на шестой главе. Он ускользнул на Багамские острова и не оставил материалов.

— И сколь глубоко ты успел погрузиться в его ужасную и ничтожную жизнь?

— Дошел до конца ученичества и первой победы в классических скачках.

— Это купят?

— Не знаю, — вздохнул я. — Его интересуют только деньги. Все, что он помнит о скачках, это стартовые ставки. Они доходили до тысяч. Просил написать о самых крупных его выигрышах. Считает, что теперь, когда он отошел от дел, лицензию отобрать не имеют права.

Люк-Джон сопел, потирая веснушчатой ладонью сильно выступающий на шее кадык, и, опустив тяжелые веки, изучал письмо из «Тэлли». В моем контракте с «Блейз» были свои ограничения: сочинять книги — пожалуйста, сколько угодно, но для того, чтобы написать статью для другого журнала или газеты, нужна санкция Люка-Джона, добиться которой было нелегко.

Дерри столкнул меня со стула и уселся на него сам. Бывая в конторе только по пятницам, я не имел постоянного места и при каждом удобном случае пользовался столом моего более молодого коллеги. В верхних трех ящиках у него хранились целая библиотека из программок скачек и полбутылки виски, а в нижнем — сотни две пурпурных сердечек и каталог порнографических фильмов — свидетельство того, каким лихим парнем хотел казаться Дерри, а вовсе не тем законопослушным, умеренным и несколько отрешенным молодым человеком, каковым он являлся на самом деле.

Облокотившись о край стола, я прислушивался к стрекоту пишущих машинок и телефонным звонкам: неделя катилась к субботе. По вторникам учреждение замирало, в субботу, казалось, здесь гудит рой растревоженных ДДТ мух. По пятницам я сидел в «Блейз», по субботам ходил на скачки. Воскресенье и понедельник — официальные выходные. Со вторника по четверг я измышлял какую-нибудь возбуждающую умы тему и писал. По пятницам относил материал Люку-Джону, а потом редактору — читать и править.

Результат — тысяча слов в неделю, груда бранных писем и чек, не покрывающий и части моих расходов.

Во внешности девушки, распахнувшей передо мной резную дверь особняка в стиле «Тюдор» в Вирджиния Уотерс, меня поразили две вещи. Во-первых, ее осанка, во-вторых, элегантность, с которой она была одета. И потом — цвет кожи. Кожа кофейно-медового оттенка, большие темные глаза и копна блестящих черных волос до плеч. Несколько широковатый в переносице нос и довольно крупный рот дополняли эту картину, над которой на славу потрудились негритянские и европейские гены.

— Добрый день, — сказал я. — Джеймс Тайрон. Я звонил…

— Входите, — кивнула она, — Гарри и Сара скоро будут.

— Что, до сих пор еще играют в гольф?

— М-м, — она повернулась, улыбнулась и сделала рукой приглашающий жест. — До сих пор еще завтракают, я полагаю. Без десяти четыре. А почему бы, собственно, и нет?

Она провела меня через холл — прекрасно отполированный паркет, тщательно подобранные цветы, обтянутая кожей стойка для зонтиков — в гостиную, уставленную хризантемами, и с мебелью, обитой ситцем. Потолок украшали балки из темного дуба с машинной резьбой. На гладких кремовых стенах резким пятном выделялась одна-единственная картина: модерновое импрессионистское изображение какого-то космического взрыва. Масляные краски были налеплены щедрыми кусками.

— Располагайтесь. — Она грациозно повела рукой в сторону пышного дивана. — Хотите выпить?

— Нет, благодарю.

— А я думала, журналисты только и знают, что пьянствуют день и ночь.

— Нельзя одновременно пить и писать, иначе перо потеряет свою остроту.

— Пожалуй, — кивнула она. — Дилан Томас говорил: для того, чтобы писать страстно, голова должна оставаться холодной, как лед.

— Ну, это не тот класс, немного повыше, — улыбнулся я.

— Но тот же принцип.

— Абсолютно.

Слегка склонив голову набок, она пристально рассматривала меня. Зеленое платье неподвижными складками стекало со стройного тела. Совершенно потрясающие ноги в новомодных чулках были обуты в блестящие зеленые туфельки с золотыми пряжками. Единственным кроме них украшением служили золотые часы на широком браслете, обхватившем правое запястье.

— Вы любите лошадей?

— Да, — ответил я.

— Еще полгода назад я и представить не могла, что буду ходить на скачки.

— Сейчас ходите?

— Жизнь резко изменилась в нашем захолустье с тех пор, как Гарри выиграл Эгоцентрика в лотерею.

— Вот именно об этом я и хотел бы написать.

Я приехал сюда за материалами для «Тэлли». И выбрал нетипичных владельцев скаковой лошади: Гарри и Сару Хантерсонов. В эту самую минуту они как раз появились в гостиной, внеся с собой смешанный аромат свежего воздуха, спортивной площадки, дорогих сигар и недавно выпитого джина.

Гарри оказался крупным мужчиной лет шестидесяти, с властными манерами и непоколебимой приверженностью к партии тори. Я понял, что читает он исключительно «Телеграф» и водит «ягуар» с автоматической коробкой передач, конечно же. Он крепко пожал мне руку и осведомился, оказала ли мне его племянница должное гостеприимство. Я поблагодарил его.

Сара спросила:

— Гейл, милочка, почему же ты не предложила мистеру Тайрону выпить?

— Он отказался.

Две женщины обращались друг к другу подчеркнуто любезными ледяными голосами. Сара была лет на тридцать старше, но усердно трудилась, чтобы удержать природу в рамках. А как тщательно продуман был ее туалет от красновато-коричневого платья с золотистой каймой до плотных коричневых туфель для гольфа. Лишь глубокая складка под подбородком выдавала все ухищрения. Злоупотребление гольфом и джином почти не оставило морщин, разве только вокруг глаз. Рот сохранил свежесть и красивую форму. Подобная оболочка предполагала и богатое внутреннее содержание, но надежды эти были беспочвенны. Нельзя сказать, что Сара не являлась цельной натурой. Ее суждения и поступки были столь же размеренны, организованны и подражательны, как и вся обстановка в доме.

Гарри был возбужден только что выигранной партией, и разговорить его не составляло труда.

— Я, знаете ли, купил этот лотерейный билет на танцах в гольф-клубе. Какой-то парень их продавал, приятель одного приятеля, что ли. Ну, я и дал ему фунт. Ну, знаете, как это всегда бывает на танцах. В целях благотворительности. Я еще подумал, целый фунт, пожалуй, слишком жирно за лотерейный билет, даже если играть на лошадь. Да и не нужна мне была никакая лошадь, заметьте себе. А потом, черт меня подери, взял и выиграл ее! Целая проблема… Потом вдруг оказалось, что эта лошадь меня оседлала! — Он захохотал, ожидая награды за шутку.

Я оказал ему должную поддержку. Выражение на лицах Сары и Гейл говорило, что фраза о том, как Гарри оседлала лошадь, произносилась в их присутствии неоднократно, и они были готовы зубами скрежетать при каждом ее повторении.

— Расскажите о себе, — попросил я, — о своей семье и вообще о жизни.

— Всю биографию? — Он громко рассмеялся, оглядываясь на Сару и Гейл, словно ожидая поддержки с их стороны. Лицо его было отмечено несколько тяжеловатой красотой, разве что шея чересчур мясиста. Загорелая лысина и усы ему очень шли.

— Биографию, — повторил он. — Откуда же начать?

— Начните сначала, с рождения и так далее, по порядку.

Лишь знаменитости, которым часто приходится давать интервью, да еще крайне застенчивые люди способны устоять перед подобным соблазном. Глаза Гарри загорелись, речь полилась с энтузиазмом.

Родился он на окраине Суррея, в небольшом домике, раза в два меньше нынешнего. Ходил в дневную школу. В армию его не взяли, так как вскоре после окончания школы он заболел плевритом. Работал в Сити, в головном отделении одной финансовой компании, и с младшего клерка дорос до директора, активно подбирая на этом пути обрывки сведений, которые помогли ему сколотить кругленький капиталец на фондовой бирже. Никаких темных дел, никакого риска, но вполне достаточно, чтобы поддерживать приличный уровень жизни после выхода на пенсию.

В двадцать четыре года он женился, а через пять лет в его автомобиль врезался грузовик и убил жену, трех летнюю дочку и вдовую мать. В течение лет пятнадцати Гарри, активно приглашаемый на вечеринки и обеды, «присматривался». Наконец на каком-то собрании сторонников консервативной партии встретил Сару, и три месяца спустя они поженились.

Жизнь Гарри шла, но событий в ней было мало. Ничего интересного для «Блейз» и очень немного для «Тэлли». Смирившись с этим, я спросил, намерен ли Гарри держать Эгоцентрика и дальше.

— Да, думаю, что да. Очень оживляет нашу жизнь.

— Каким образом?

— Поднимает еще на несколько ступенек вверх, — холодно заметила Гейл. — Есть чем похвалиться на вечеринках.

Все посмотрели на нее. По ее виду трудно было понять, нарочно ли она старается раздразнить или разозлить их. На лице Гарри застыло неуверенное выражение. Она явно задела их за живое, и Сара не замедлила наказать ее за это.

— Гейл, детка, почему бы тебе не приготовить нам всем чаю?

Казалось, всем своим существом Гейл противится приказу. Наконец, нарочито медленно она поднялась и вышла из комнаты.

— Славная девушка, — кисло заметила Сара. — Правда, иногда с ней бывает нелегко. — Неискренность свела на нет ее улыбку, однако она сочла нужным продолжить и ударилась в откровения, прибегнуть к которым не упускала случая при любой возможности и с любым первым встречным и поперечным.

Сестра Гарри замужем за адвокатом… Очень неглупый человек… но, знаете ли… африканец.

— Понимаю, — сказал я.

— Конечно же, мы очень любим Гейл и вот, поскольку ее мать уехала на родину мужа, как только та обрела независимость, а она родилась в Англии и хотела остаться, мы решили… В общем, вот… Она и живет здесь с нами.

— Понимаю, — сказал я опять. — Здесь ей должно быть хорошо.

Как это грустно, подумал я, что они считают нужным в чем-то оправдываться. Гейл в этом не нуждалась.

Она преподает в школе изобразительных искусств в Виктории, — добавил Гарри. — Рисунки для мод.

— Моделирование, — поправила Сара. — Она ужасно способная. Ее ученики получают призы и все такое. — В голосе ее звучало облегчение. Я воспринял все, как надо, и теперь ей явно хотелось поразить меня своим великодушием. Надо отдать ей должное, она приложила немало усилий для преодоления давних, въевшихся в плоть и кровь предрассудков. Жаль только, что она не в состоянии замаскировать свое чрезмерное старание.

— Ну, а вы? — спросил я. — Расскажите мне о своей жизни. И что вы думаете об Эгоцентрике?

Ее судьба, начала она извиняющимся тоном, не столь интересна. Первый муж, оптик, умер за год до того, как она встретила Гарри, и вся жизнь, за исключением благотворительности, сводится к ведению дома. Она довольна, что Гарри выиграл лошадь, ей нравится бывать на скачках в роли владелицы, она считает игру на скачках захватывающей, но ставка в десять шиллингов — ее предел. Они с Гейл страшно забавлялись, придумывая костюм для жокея Гарри.

— А какие цвета?

— Пурпурные и бирюзовые вопросительные знаки по белому полю, бирюзовые рукава, красное кепи.

— Очень красиво, — улыбнулся я. — Теперь буду следить за ним на скачках.

Гарри сказал, что тренер планирует провести Эгоцентрика еще через один тур соревнований до начала скачек на Золотой кубок. Может быть, тогда я увижу лошадь. Может быть, согласился я, и тут Гейл внесла чай.

Гарри и Сара торопливо осушили по три чашки, одновременно взглянули на часы и сообщили, что им пора собираться на коктейль.

— Я, пожалуй, не пойду, — сказала Гейл. — Вы извинитесь перед ним, но мне надо поработать. Могу заехать за вами, если хотите. Позвоните, когда соберетесь домой.

— Прежде, чем мы попрощаемся, — сказал я, — мне хотелось бы взглянуть на все газетные вырезки, какие у вас есть. И фотографии.

— Ради Бога, ради Бога, — забормотал Гарри. — Гейл вам все покажет. Ладно, милочка? А сейчас надо бежать, старина Марроу, заметьте себе, не кто-нибудь, а президент гольф-клуба… Рад был познакомиться. Надеюсь, вы узнали все, что необходимо… Звоните, если возникнут вопросы.

— Спасибо, — сказал я, но он уже исчез. Они поднялись наверх, потом спустились в прихожую, входная дверь хлопнула, от дома отъехал автомобиль. Дом погрузился в тишину.

— Они не то чтобы пьяницы, — произнесла Гейл, — просто живут от одной выпивки до другой.

Очередь Гейл объяснять. Однако в ее тоне я не уловил ни малейшего желания оправдываться, не то что у Сары.

— Наслаждаются жизнью, — ответил я.

Гейл приподняла брови.

— Правда? Да, пожалуй. Мне и в голову не приходило.

Эгоистична, подумал я. Холодна. Бесчувственна. Все, что я ненавижу в женщинах. Все, что мне необходимо в женщине. Слишком соблазнительна…

— Посмотрите фотографии? — спросила она.

— Да, пожалуйста.

Она принесла альбом в дорогой коже, и мы перелистали его. Все газетные вырезки я знал. Ни одна из фотографий не оказалась достаточно изысканной для «Тэлли». Я сказал, что заеду еще раз с фотографом. Гейл убрала альбом и встала.

— Они позвонят от Марроу часа через два, не раньше. Может, посидите и выпьете чего-нибудь?

Я взглянул на часы. Поезда ходили через каждые полчаса. Ну, допустим, на следующий я не успею… Там была Элизабет. А здесь — Гейл. И времени всего час.

— Хорошо, — сказал я. — Остаюсь.

Она налила мне пива. И сама взяла стакан. Я снова сел на диван, а она грациозно опустилась на огромный бархатный пуф.

— Вы, конечно, женаты?

— Да.

— Все интересные мужчины обычно женаты.

— А вы почему не выходите замуж?

В улыбке блеснули белые влажные зубы.

— A-а… С этим можно подождать.

— И долго ждать?

— Ну, думаю, пока не встречу человека, расставания с которым не смогу перенести.

— А вы уже расстались с несколькими?

— Да, с несколькими. — Она кивнула, глотнула пива и вызывающе посмотрела на меня. — А вы? Вы изменяете жене?

Я заморгал и сказал осторожно:

— Почти нет.

— А иногда?

— Не часто.

Выдержав долгую паузу, она коротко произнесла:

— Хорошо.

— Прикажете рассматривать это как философское замечание или конкретное предложение?

Она рассмеялась.

— Просто хочу знать, на чем мы стоим.

— С ясными глазами и начеку?

— Ненавижу всяческую неразбериху, — кивнула она.

— Особенно, наверное, эмоциональную неразбериху?

— Вы правы.

Она никогда не любила, подумал я. В ее жизни был секс. Но любви не было. Как раз то, что мне нужно. Я поборол коварный внутренний голос и задал типично журналистский вопрос о работе.

— Работа как работа, — она пожала плечами. — Из ста студентов, может быть, один по-настоящему талантлив. По большей части их амбиции в пять раз значительнее идей.

— А сами вы занимаетесь моделированием?

— Почти нет. Придумываю иногда что-нибудь для себя или для Сары. Мне нравится преподавать. Доводить художественное невежество до уровня подлинного мастерства.

— И замечать потом отголоски своих идей по всей Оксфорд-стрит?

Она кивнула, глаза ее блестели и улыбались.

— Сейчас на пяти крупнейших фабриках готового платья работают мои ученики. Стиль одного из них настолько индивидуален, что, глядя на витрину, можно безошибочно отличить его работы от других.

— Я вижу, вам нравится сознавать свою власть?

— А кому не нравится?

— Как сказать…

— Власть всегда разлагает? — Голос ее звучал саркастически.

— Каждого в своей мере. Интересно знать, в чем ваша слабость.

Она засмеялась.

— Деньги, я думаю. Преподавателям их вечно не хватает.

— Но зато у вас есть власть.

— Надо же иметь хоть что-нибудь, раз не можешь получить все.

Я опустил голову, чувствуя, как исказилось мое лицо. Трудно более точно обрисовать положение, в котором я пребывал вот уже одиннадцать лет.

— О чем задумались? — спросила Гейл.

— О том, как бы залучить вас в постель.

Она, казалось, онемела от возмущения. Я поднял глаза, готовый к любым проявлениям оскорбленного женского самолюбия. Ведь я мог и ошибаться в ней.

Но я не ошибся. Она смеялась. Польщенная.

— Весьма откровенно.

— Ага.

Я поставил стакан на стол и поднялся, улыбаясь.

— Опоздаю на поезд.

— После таких-то заявлений? Нет, теперь вам нельзя уходить.

— Именно после таких.

Вместо ответа она приблизилась, взяла меня за руку и вложила пальцы в золотое кольцо, венчавшее застежку молнии у нее на платье.

— Иди сюда.

— Но мы знакомы всего часа три, — запротестовал я.

— Однако раскусил ты меня через три минуты.

Я отрицательно помотал головой:

— Три секунды.

Зубы ее блеснули.

— Мне нравятся незнакомцы.

Я потянул кольцо вниз и понял, что именно этого она и ждала.

Мы жили над рядом запертых гаражей на месте бывших конюшен за Грейз Инн Роуд. Компания по застройке нового района недавно снесла все старые здания напротив, и закатное солнце беспрепятственно проникало в наши окна. На площадке были возведены опоры для строительства новых домов. Если по окончании постройки они заслонят нам свет, придется подыскивать другое жилье. Не слишком приятная перспектива. Мы уже переезжали два раза, и это было сопряжено с огромными трудностями.

Поезда к ипподромам отправлялись из Лондона, поэтому, чтобы сэкономить на дороге, мы поселились в десяти минутах ходьбы от «Блейз». В Лондоне лучше жить на окраине, а не в центре. Все наши соседи знали об Элизабет и, проходя мимо, заглядывали в окно, чтобы поздороваться с ней, а некоторые заходили поболтать или занести покупки.

По утрам приходила районная медсестра и делала Элизабет паровые растирания для предотвращения пролежней. Мисс Вудворд, сестра с незаконченным медицинским образованием, работала у нас с понедельника по субботу, с полдесятого до шести, но ее всегда можно было попросить и задержаться. Главная проблема заключалась в том, что Элизабет нельзя было оставить одну ни на минуту. При перебоях в электроснабжении дыхательный насос нужно подключать к батарее или приводить в действие вручную. На этот случай в квартире постоянно должен кто-то находиться, и делать все следовало быстро и четко. Миссис Вудворд, добродушная пожилая женщина, была вполне надежна, и Элизабет любила ее. Она, помимо всего прочего, была весьма дорогостоящей сиделкой, так как государство «всеобщего благоденствия» становилось немо, как рыба, если речь заходила о недееспособных женах. Я не мог добиться даже налоговой скидки для оплаты услуг миссис Вудворд. Но мы никак не могли обойтись без нее и потому были бедны. Вот такая штука.

В одном из гаражей рядом с домом стоял потрепанный фургон «Бедфорд», единственно приемлемый для нас вид транспорта. Я оборудовал его кроватью типа носилок, насосом, батареями и прочими приспособлениями, и, хотя каждую неделю выбираться на прогулку было делом хлопотным, фургон вносил в жизнь Элизабет некоторое разнообразие и позволял подышать свежим воздухом. Пару раз мы попробовали провести уик-энд в кемпинге у моря, но ей там было неудобно и беспокойно, оба раза шел дождь, и мы решили больше не ездить. Вполне довольно и дневных прогулок, говорила она.

Респираторный аппарат «Спирашелл» был современного «панцирного» типа. Он слегка напоминал панцирь от рыцарских доспехов. Целиком охватывая грудь спереди, он заканчивался по бокам толстым валиком из латекса и закреплялся на спине ремнями. Насос, подсоединенный к «Спирашеллу» с помощью широкого гибкого шланга, попеременно создавал внутри панциря частичный вакуум и подавал воздух. Под действием вакуума грудная клетка поднималась, и воздух проникал в легкие. При подаче воздуха грудная клетка сжималась, и происходил выдох.

«Спирашелл», гораздо более легкий и удобный в обращении, чем респиратор старого типа, обладал одним существенным недостатком. Как мы ни старались, сколько свитеров и шарфов ни подсовывали между латексным валиком и ночной рубашкой, побороть создаваемый им сквозняк не удавалось. Летом, когда в квартире было тепло, никаких проблем не возникало. Но холодный воздух, постоянно дующий на грудь, раздражал Элизабет. Кроме того холод сводил к минимуму даже те небольшие двигательные рефлексы, которые сохранили левая рука и запястье и от которых она целиком зависела. Наши ежемесячные счета за отопление были поистине астрономическими.

За те девять лет, что она провела вне больницы, мы успели приобрести почти все мыслимые и немыслимые приспособления. Квартира была буквально опутана проводами и блоками. Элизабет могла читать книги, задергивать шторы, включать и выключать свет, радио и телевизор, говорить по телефону и даже печатать письма на пишущей машинке. Все эти чудеса осуществлялись с помощью электроаппарата под названием «Опоссум». Последним нашим достижением был электроблок, поднимающий и поворачивающий ее левый локоть и предплечье, благодаря чему она могла есть некоторые блюда без посторонней помощи. А закрепленной в нем зубной щеткой она даже могла самостоятельно почистить зубы.

Я спал на диване в этой же комнате, над ухом у меня висел колокольчик на случай, если ночью ей понадобится моя помощь. Колокольчики были развешаны также в ванной, кухне и той комнатушке, где я писал. Все это вместе с просторной гостиной и составляло нашу квартиру.

Мы были женаты три года, и нам обоим было по двадцать четыре, когда Элизабет заболела полиомиелитом. Мы жили тогда в Сингапуре, где я работал в агентстве «Рейтер», и как раз собирались домой, на родину, чтобы провести там месячный отпуск.

В самолете Элизабет стало плохо. Свет резал глаза, голова раскалывалась от боли, словно в затылок ей вогнали железный стержень, саднило в груди. Выйдя из самолета в Хитроу, она прошла несколько шагов и упала на асфальт. Это был последний раз, когда она стояла на ногах.

Наша любовь друг к другу помогла пережить все, что последовало дальше. Бедность, отчаяние, слезы, крушение надежд. И через несколько лет настал период относительно благополучного существования с удобным жильем, приличной работой и упорядоченным, налаженным бытом. Мы были по-настоящему близкими друзьями.

Но не любовниками. Когда после двух-трех бесплодных попыток я сказал, что придется, пожалуй, с этим повременить, она улыбнулась, как мне показалось, с огромным облегчением, и больше этот вопрос никогда не обсуждался.

Дознание по делу о смерти Берта Чехова проводилось в понедельник днем. Официальное заключение: несчастный случай. Ведь он был мертвецки пьян, как сказала одна из свидетельниц — машинистка. Мертвецки пьян… А ударившись об асфальт, превратился просто в мертвеца.

Когда во вторник утром я появился в редакции, Люк-Джон и Дерри обсуждали, идти или не идти на похороны, которые должны были состояться в среду.

— Кроксли… — сказал Дерри. — Где это?

— У Уотфорда, — объяснил я. — По столичной линии. Прямиком без пересадки до Феррингтон-стрит.

— Флит-стрит необходима своя станция метро, — мрачно заметил Дерри. — Чтоб не тащиться до этого дурацкого Феррингтона. Это же добрые три четверти мили отсюда.

— Если так, мы быстро управимся, — начальственно резюмировал Люк-Джон. — Считаю, мы все должны присутствовать.

Дерри украдкой взглянул на миниатюрную схему метро, вклеенную в записную книжку.

— Кроксли… Следующая после Уотфорда. Что же это за место?

В Уотфорде у меня когда-то была девушка. Вторая. Я мотался по столичной линии, а Элизабет жила под впечатлением моей сверхзанятости в «Блейз». Грех и предательство, столь хорошо знакомые мне попутчики. От Уотфорда до Вирджиния Уотерс, оттуда — еще куда-нибудь…

— Тай, — окликнул меня Люк-Джон.

— Да?

— Похороны в два тридцать. За час, я думаю, доберемся?

— Я пас, — ответил я. — Должен заняться статьей для «Тэлли». Дня два еще уйдет на интервью.

Он пожал плечами.

— Я полагал…

— Ну, и до какой отметки глубины ты успел добраться? — спросил Дерри. Он сидел, закинув ноги на стол. По вторникам в воскресной газете работы не было.

— До семейства Ронси. До Тиддли Пома.

Дерри фыркнул:

— A-а, предполагаемый фаворит…

— Собираешься на него ставить? — с интересом спросил я.

— Не думаю. Он выиграл несколько скачек, но до настоящего класса ему далеко.

— А Берт здорово его разрекламировал. Прямо-таки драматический призыв к публике не упускать своего шанса, пока есть возможность. Писал он в прошлый четверг, видно, сразу после того, как в календаре напечатали список, а в газете заметка появилась в пятницу. Ронси показывал мне вырезку. Сказал, что Берт звонил ему, сильно пьяный.

Люк-Джон вздохнул.

— То-то и оно, — решительным тоном заметил Дерри. — Нет смысла ставить на лошадь, раз ее Берт так превозносил.

— Почему?

— Все эти перспективные фавориты и победители Берта никогда не выходили на старт.

Люк-Джон так напряг шею, что на ней выступили толстые, словно веревки, сухожилия, и крепко растер кадык.

— Э-э, безусловно, риск есть всегда…

— Ты что, серьезно? — спросил я Дерри.

— Конечно. Очень жаль твою статью в «Тэлли» и все такое прочее, — усмехнулся он, — но гарантирую, когда ее напечатают, ты узнаешь, что Тиддли Пом не допущен к скачкам.

С рассеянным видом он вертел в руках резинку, а Люк-Джон молча перебирал какие-то бумаги на столе. По спине у меня поползли холодные мурашки.

— Дерри, — наконец вымолвил я, — ты в этом уверен?

— О чем ты?

— Что Берт Чехов всегда рекламировал не выходящих на старт фаворитов?

Дерри пару раз щелкнул резинкой.

— Если уж быть совсем точным, а именно этого ты, видимо, от меня и добиваешься, могу сообщить, что Берт рекламировал гораздо больший процент нестартеров, чем все остальные журналисты, вместе взятые. И придерживался этой тактики, иначе говоря, занимался этим крайне последовательно весь прошлый год. Он до небес превозносил какую-нибудь лошадь, всем советовал ставить на нее, а потом — бац! — за день-другой до скачек ее вычеркивали из списков.

— Никогда не замечал, — отрубил Люк-Джон.

Дерри пожал плечами.

— Таковы факты. Если хочешь знать, подобную ерунду устраивал еще Коннесли из «Санди хемисфер». У него была гадкая привычка хвалить лошадей, чья кличка начиналась на «К», как и его фамилия. Мания величия, не иначе.

— Что ты нам голову морочишь? — сказал Люк-Джон.

Дерри покачал головой.

— Не воображай, что я сижу здесь с закрытыми глазами. Я газеты читаю!

— Схожу-ка я, пожалуй, за своей машинкой, — неожиданно произнес я.

— А где она?

— В ремонте.

На сей раз машинка была готова. Я забрал ее и двинулся вниз по улице, к редакции Берта. В лифт и наверх, в его отдел. Через людный коридор к двери. Остановка у стола помощника спортивного редактора, завсегдатая скачек и знакомого по бару парня.

— Тай! Что привело тебя в стан врага?

— Берт Чехов.

Мы поболтали немного о том о сем. Помощник явно что-то скрывал. Это было заметно по его уклончивому взгляду и скованной жестикуляции. Смерть Берта, сказал он, потрясла, сокрушила, глубоко огорчила его. Он сказал, что всем сотрудникам будет страшно не хватать Берта, газете тоже будет не хватать его, все они воспринимают эту смерть как огромную потерю. Он лгал. Я не стал его разоблачать. А можно взглянуть на газетные вырезки с его статьями? Я хотел бы перечитать некоторые из них.

Помощник редактора любезно заметил, что мне, пожалуй, нечему учиться у Берта, но разрешил. Он занялся своими делами, а я пошел к полке с архивами, покопался там и нашел три коричневые картонные папки с материалами Берта.

Затем я извлек машинку из футляра и сунул ее в дальний неприметный уголок. Три папки отправились в футляр, хотя мне пришлось здорово прижать крышку, чтобы она закрылась, и я тихо и незаметно покинул здание вместе с краденым добром.

Люк-Джон и Дерри вытаращили глаза.

— Где ты раздобыл это, скажи на милость? И на кой шут оно тебе сдалось?

— Дерри, — сказал я, — давай теперь попробуем доказать, что Берт всегда указывал на нестартующих в крупных скачках лошадей.

— Он рехнулся, — недоверчиво пробормотал Люк-Джон.

— К сожалению, нет. И если я прав, то «Блейз» получит самую скандальную информацию из той, которой привыкла пробавляться. Газета на пороге тиражного бума. И все благодаря спортивному разделу.

Заинтересованность Люка-Джона сразу подскочила с нуля до десятки.

— Тогда не теряй времени, Дерри. Раз Тай говорит «скандал» — значит, скандал!

Дерри пристально взглянул на меня:

— Трюфелей ищут по запаху, а, Тай? — Он спустил ноги со стола и безропотно принялся за дело, сверяя прогнозы Берта с реальным положением вещей. На столе росла куча каталогов, и список постепенно удлинялся.

— Ну, хватит, — сказал он наконец. — Вот оно. Так и есть. В папках. материалы за последние три года. В течение первых полутора лет разрекламированных участников и неучастников скачек было приблизительно поровну, как и у всех нас, бедолаг. Потом вдруг он целиком переключился на лошадей, которые обязательно снимались перед самым стартом. И все, заметьте себе, были записаны на большие скачки, когда ставки поступают по почте. — Дерри был явно в недоумении. — Вряд ли это просто совпадение. Я чувствую это. Но не вижу, в чем смысл.

— Тай? — спросил Люк-Джон.

Я пожал плечами:

— Явное жульничество.

— Только не Берт! — Сама интонация в его голосе, казалось, отвергала такую возможность.

— Пойду отнесу все эти папки на место, пока не хватились, — сказал я и принялся запихивать их в футляр.

— Тай! — Голос Люка-Джона звучал раздраженно.

— Вернусь — поговорим.

В конторе Берта все было спокойно. Я возвратил папки на полку, забрал машинку и поблагодарил помощника редактора.

— Как, вы еще здесь? Я думал, вы уже ушли. — Он по-приятельски махнул рукой. — К вашим услугам в любое время.

— Ну, ладно, — проворчал Люк-Джон, когда я вернулся. — Все равно никогда не поверю, что Берт Чехов играл на руку мошенникам.

— Он продал свою душу, — прямо ответил я, — и меня предупреждал.

— Ерунда!

— Он продал свою колонку. Писал, что ему приказывали.

— Только не Берт! Он настоящий газетчик, старая школа.

Я внимательно посмотрел на Люка-Джона. Острые глазки на худом хмуром лице глядели упрямо и вызывающе. Верность старому другу была непоколебима.

— Ну, хорошо, — медленно произнес я, — допустим, его вынудили силой…

Фраза помогла ослабить напряжение. Мортон никогда не станет заниматься скандальной историей, но доведет дело до конца, если приятель попал в жертвы.

— Умный, черт, — еле слышно пробормотал Дерри.

— Кто же его вынудил? — спросил Люк-Джон.

— Не знаю. Пока не знаю. Может, удастся выяснить.

— И с какой целью?

— Ну, это уже проще. В системе предварительных ставок кто-то хотел играть наверняка. А задача Берта… Берта заставляли убеждать публику расстаться со своими денежками.

Оба они задумались. Я продолжал, пытаясь объяснить подробнее.

— Допустим, некий жулик прибирает к рукам букмекерские конторы. Сами знаете, как это бывает. — Дерри усмехнулся. — Допустим, некий жулик разработал ловкий способ получения нелегальных доходов, причем без всякого риска и особых усилий. Используется этот способ только на крупных скачках, где действует система предварительных ставок. Ему нужно минимум недели три, чтобы набрать сумму, оправдывающую его затраты. Он выбирает подходящую лошадку и заставляет Берта расхваливать ее на полную катушку. Так или нет? Люди ставят на нее, а наш ловкач прибирает к рукам все до последнего цента! Он практически застрахован от потерь. Он знает, что их просто не может быть! Сам-то он не играет на эту лошадь. Он-то знает, дня за четыре до соревнований, а то и меньше, лошадь будет вычеркнута из списков. Славный способ.

Помолчав немного, Дерри спросил:

— Но как он узнает об этом?

— Это другой вопрос. Тоже придется выяснить.

— Все равно не верю, — скептически заметил Люк-Джон. — Только на том основании, что Берт написал о нескольких нестартовавших…

Дерри указал на списки:

— Их было слишком много, этих лошадей. Слишком много…

— Верно, — поддержал я его.

— Но нельзя же выстраивать целую теорию только на основе какой-то одной случайной обмолвки…

— Нет, конечно, нет, — согласился я. — Должны быть доказательства. Безусловно, должны быть. Кстати, в ту пятницу, когда мы возвращались с ленча, Берт сам сказал мне. Он все хотел дать мне совет.

— Да, верно, — вспомнил Дерри. — Но так и не раскачался.

— Нет, сказал. Честное слово. И абсолютно серьезно. Он посоветовал мне не продавать душу, не продавать свою колонку.

— Быть не может! — воскликнул Люк-Джон.

— Он сказал: сперва они покупают тебя, а потом шантажируют.

— Не может быть, — автоматически повторил Люк-Джон.

— Он был ужасно пьян. Пьянее, чем всегда. Говорил, что это его последние слова. Потом вошел в лифт с бутылкой виски, прошел через комнату, отхлебывая из горлышка, прямо к окну и выпал на улицу.

Люк-Джон прижал веснушчатые пальцы к тонким губам и проговорил низким сдавленным голосом:

— Нет… О, Боже!

Выйдя из «Блейз», я влез в фургон и отправился к скаковым конюшням в Беркшире брать интервью у девушки, которая ухаживала за самым знаменитым фаворитом предстоящих скачек.

Чемпион в скачках с препятствиями по кличке Зигзаг завоевал огромную популярность, однако в любой день на ослепительном небосводе его славы могли появиться тучки, так как первого января ему исполнялось одиннадцать лет. Я полагал, что именно в скачках на Золотой кубок великому старцу предстояло отвесить публике прощальный поклон, а потом его вытеснит плеяда новых, более молодых звезд.

Конюхом Зигзага была Сэнди Виллис, девушка необыкновенно заботливая и преданная своему делу. Каждая фраза этого юного и простодушного существа была густо оснащена лихим жаргоном конюшен, которым она пользовалась безотчетно и который составлял трогательный контраст с присущим ей от природы невинным видом.

С гордостью собственника демонстрировала Сэнди мне Зигзага. Она помнила и рассказала обо всех скачках, в которых он участвовал. Ходить за ним она начала с того самого дня, когда он голенастым и безвестным еще трехлетком впервые переступил порог конюшни. Она представить себе не могла, что станет делать, когда его отстранят от соревнований. Скачки без Зигзага — это уже совсем не то.

Я предложил прокатиться до Ньюбери и выпить по чашке чаю в кафе или отеле.

— Спасибо, нет времени, — сказала она, — вечерняя смена приступает только в четыре. — Прислонившись к двери у стойла своего любимца, она рассказывала мне о своей жизни, сначала застенчиво, потом взахлеб.

Родители ее не ладили. Вечные скандалы дома, поэтому она смылась, как только окончила школу. И рада была смыться, ведь папаша — жуть до чего скупой, а мать только и знала, что орать и гавкать на него. Да и ей, и двум младшим сестренкам тоже доставалось на орехи, в общем — дохлое там было дело, не светило ничего. А еще она надеялась, что Зигзаг будет выступать в Кемптоне на второй день Рождества, удачный предлог, чтобы не ехать домой на каникулы. Она любит свою работу, любит Зигзага, скачки вообще — потрясающая штука, и нет, нет, она не торопится замуж, парней кругом полно, стоит только захотеть, но честно сказать, она не такая дура, чтобы променять Зигзага на прорву занудных домашних хлопот. Особенно, если жизнь пойдет, как у ма и па…

Хихикая, она согласилась сфотографироваться, но только вместе с Зигзагом. Сказала, что надеется получить номер «Тэлли» на память.

— Непременно, — обещал я, твердо решив включить стоимость всех дарственных экземпляров в статью дополнительных расходов.

Наконец, я распрощался с ней и, проходя по двору, лицом к лицу столкнулся с тренером,'которого всякий раз непременно встречал на скачках. Это был делового вида мужчина лет за пятьдесят, взирающий на мир трезво и без иллюзий.

— Зайдите, Тай, — сказал он. — Виделись с Сэнди Виллис?

— Да-да, спасибо. Она мне очень помогла.

— Один из лучших моих парней! — Жестом он пригласил меня присесть и из серебряного чайника налил чаю цвета дубовой коры. — Сахар?

Я отрицательно помотал головой.

— Не Бог весть что по части верхнего этажа, но на ипподроме ее лошади буквально готовы выпрыгнуть из шкуры.

— Она нашла удачный выход материнским чувствам, — согласился я и отпил глоток. От горечи танина язык съежился, точно обожженный листик. Нортон Фокс налил себе еще чашку и осушил ее в три приема.

— Надеюсь, если я распишу ее в «Тэлли», вы не подложите мне свинью и не снимете Зигзага со скачек в последнюю минуту?

— Не собираюсь.

— Двенадцать стонов десять фунтов — предельный вес.

— Он выигрывал, когда весил на три фунта больше.

— Любопытно, кстати, что же случилось тогда с Кратким перед чемпионатом на скачки с препятствиями?

Нортон раздраженно прищелкнул языком.

— Можете на меня положиться. Зигзаг не сойдет со старта в последнюю минуту. По крайней мере не беспричинно, как это вышло с Кратким.

— Он ведь был фаворитом, если мне не изменяет память? — Я-то точно знал, что был. И тщательно проверил все детали по списку Дерри. — Что же все-таки произошло?

— Ну и разозлился же я тогда, прямо себя не помнил!

— В его голосе живо звучала обида. — Тренировал эту лошадь до последней минуты. Сам выверял каждый шаг, каждый сантиметр. Все было рассчитано на победу, и Краткий — в отличной форме. Был готов бежать не за страх, а за совесть. И что же? Мы заявили его за четыре дня, а потом вдруг его владелец, заметьте, собственный его владелец, взял да и позвонил Уэзербису дня через два и отменил заявку! Снял лошадь со скачек! Вот так… И главное, у него не хватило ума, а может, просто решимости, сообщить об этом мне, тренеру. Я узнал, что Краткий вычеркнут из списков ночью, накануне скачек. Я, конечно, ушам своим не поверил и позвонил Уэзербису, а тот и говорит, что старик Дембли сам снял свою лошадь со скачек. До сих пор не пойму, почему. Я тогда страшно с ним поскандалил, а он все твердил одно — решил не пускать ее на скачки, и все тут. Так и не сказал, по какой такой причине. И все наши планы и работа полетели к чертям. Я до того разозлился, что велел ему забрать всех своих лошадей. Ну, судите сами, можно ли работать с человеком, который откалывает такие номера? Нельзя!

— А кто работает с ним сейчас? — сочувственно спросил я.

— Только имейте ввиду, Тай, все это не должно появляться в вашей паршивой газетенке.

— Никогда, — заверил я его. — Может, мне придется писать статью о владельцах, распродавших своих лошадей.

— Ну, ладно. Вот, у меня тут записано. — Он выписал адрес из журнала и протянул мне листок. — Только без эксцессов.

— Можете не беспокоиться. — Эксцессы были в основном по части Люка-Джона и лишь изредка — по моей. Разница заключалась только в том, что я старался не вмешивать в скандальные истории своих знакомых. Для Люка-Джона этой дилеммы не возникало.

В среду утром я позвонил Чарлзу Дембли, бывшему владельцу Краткого. Мне ответил свежий девичий голосок, звонкий и беззаботный.

— Господи, вы говорите — Тайрон? Джеймс Тайрон? Да, мы читали вашу ужасную газету! По крайней мере, мы ее получаем. По крайней мере, наш садовник получает, поэтому я часто читаю ее. Конечно, пожалуйста, приезжайте и поговорите с папой, он будет ужасно рад.

Папа рад не был.

Он встретил меня на крыльце, небольшого роста мужчина лет под шестьдесят, седоусый, с тяжелыми мешками под глазами. Его отличала каменно-любезная манера обращения с собеседником.

— Очень сожалею, мистер Тайрон, но ваше путешествие оказалось напрасным. Моей дочери Аманде всего пятнадцать, и она склонна к необдуманным высказываниям…

— Она, наверное, передала вам, что я звонил. Вас не было дома и…

— Надеюсь, вы извините ее. Мне совершенно нечего сказать вам. Абсолютно нечего. Всего доброго, мистер Тайрон.

Веко у него подергивалось, а на лбу выступили капельки пота. Я медленно окинул взором фасад дома (подлинный георгианский стиль, не слишком громоздкий, тщательная, не бросающаяся в глаза отделка) и снова посмотрел ему прямо в глаза.

— Кому они угрожали, — спросил я, — Аманде?

Он моргнул и приоткрыл рот.

— Человек, имеющий пятнадцатилетнюю дочь, легко уязвим.

Он хотел что-то сказать, но из горла вырвалось лишь нечленораздельное кряканье. С трудом откашлявшись, он, наконец, выдавил:

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Каким образом они это организовали? По телефону? Или письмом? Может, вы беседовали в ними лично?

По лицу его было видно, что я попал в точку, однако он молчал.

— Мистер Дембли, — сказал я, — ведь можно написать статью о том, как в последнюю минуту без всяких на то оснований вы сняли фаворита, и упомянуть ваше имя и имя Аманды. Но можно также не называть никаких имен.

— Не называйте, — умоляюще проговорил он. — Не называйте.

— Хорошо, — согласился я. — Но только если вы расскажете, чем они угрожали и в какой форме.

Его рот искривился от ужаса и отвращения. Да, этот человек испытал, что такое шантаж, испытал в полной мере.

— Но как можно довериться вам?

— Мне можно.

— А если я не скажу, вы назовете в статье мое имя, и они все равно подумают, что я проговорился… — Он запнулся.

— Совершенно верно, — мягко сказал я.

— Я презираю вас.

— Не стоит. Просто я хочу помешать им вытворять и впредь такие штучки.

Пауза. Наконец он сказал.

— Это Аманда. Они пригрозили изнасиловать ее. Сказали, что я не смогу караулить ее все двадцать четыре часа в сутки до конца ее жизни. Единственное, что от меня требовалось, — позвонить Уэзербису и снять Краткого со скачек, тогда она будет в безопасности. Что такое один телефонный звонок по сравнению… по сравнению с благополучием моей дочери… И я позвонил. Конечно же, позвонил. Иначе было нельзя. Какое значение имело участие лошади в скачках с препятствиями по сравнению с моей Амандой?

Действительно, какое…

— Вы сообщили в полицию?

Он отрицательно покачал головой.

— Они сказали…

Я кивнул. Они знают, что говорить в таких случаях.

— После этого я распродал лошадей. Не было больше смысла держать их. Ведь в любой момент это могло повториться.

— Да.

Он вздохнул.

— Это все?

— Вы говорили с ними по телефону или лично?

— Не с ними, а с одним. Он приезжал сюда на автомобиле с шофером. В «роллс-ройсе». Показался мне образованным человеком. Говорил с акцентом. Скандинавским или голландским, точно не знаю. Может быть, даже с греческим. Вполне воспитанный человек, но то, что он говорил…

— Как выглядел?

— Высокий… Примерно вашего роста. Только значительно плотнее. Массивнее, больше мускулов. И лицо не как у какого-нибудь там жулика. Я не мог поверить своим ушам. Подобные речи не соответствовали его внешности.

— Однако, он убедил вас, — заметил я.

— Да, — он пожал плечами. — Он стоял и слушал, как я звоню Уэзербису. А потом сказал: «Уверен, вы приняли мудрое решение, мистер Дембли». Потом вышел из дома, и шофер его увез.

— И с тех пор вы ничего о нем не слышали?

— Ничего. А вы сдержите свое слово? Он сдержал…

Мой рот искривился в гримасе.

— Сдержу.

Он долго смотрел на меня.

— Если из-за вас Аманде причинят хоть какую-нибудь неприятность, будьте уверены, вы дорого заплатите за это… Дорого заплатите. — Он замолчал.

— Если случится, заплачу. — Пустые слова. Нанесенный ущерб исправить нельзя, и никакая плата тут не поможет. Надо быть предельно осторожным.

— Вот так, — сказал он, — вот таким образом.

Он повернулся на каблуках, вошел в дом, и дверь захлопнулась решительно и бесповоротно.

Время, назначенное «Тэлли», истекало. В субботу, когда до крайнего срока оставалось два дня, я поехал на скачки в Хитбери Парк на встречу с Дермотом Финнеганом, малозамечательным наездником еще менее замечательной лошадки — участницы Золотого кубка.

Его ирландский акцент был столь чудовищен, что сперва я не понимал ни единого слова. Однако, осушив в буфете чашечку кофе, он несколько расслабился и сознался, что всегда говорит несколько хуже, когда нервничает. Мы продолжили нашу беседу, и ему пришлось повторять каждую фразу не четыре-пять раз, как вначале, а только дважды.

Преодолев языковой барьер, Дермот неожиданно обнаружил недюжинное остроумие и снисходительно-философское отношение к проблемам бытия. Хотя по объективным показателям его спортивные достижения были более чем скромными, он считал их выдающимися. Его доходы, еще более мизерные, чем у мусорщика, казались ему царской роскошью по сравнению с условиями жизни в детстве. Отец его вырастил четырнадцать детей, торгуя картофелем, который собирал с двух с половиной акров истощенной земли. Дермот, не будучи ни самым сильным старшим сыном, ни самым избалованным младшим, тяжким трудом зарабатывал свою долю и то не всегда получал ее. В девятнадцать лет он окончательно изнемог с голодухи и переправился через море в Ньюмаркет, где ирландский акцент, полное незнание жизни и более чем хрупкое телосложение обеспечили ему место в скаковой индустрии, всегда ощущавшей нехватку дешевой рабочей силы.

Он работал все в той же конюшне, в которой начинал свою спортивную биографию. Хозяин держал его на вторых ролях. В скольких скачках он принимал участие? Он широко ухмыльнулся, обнажив зияющие дыры вместо зубов. До тридцати в удачный сезон. Правда, два года назад всего четыре раза. Сломал ногу. А все из-за этого безмозглого дьявола, этой колченогой твари…

Дермоту Финнегану было двадцать пять, а выглядел он на тридцать. Сломанный нос, обветренное лицо и ярко-синие живые глаза. Его мечта, сказал он, прорваться к участию в «Эйнтри»[7], где ежегодно проводят скачки на приз «Гранд Нэшнл». А так он всем доволен и вовсе не стремится стать жокеем первого класса, слишком уж большая ответственность. «Когда на заштатных соревнованиях ты все время скачешь на какой-нибудь старой драной щетке, никто ничего хорошего от тебя не ждет. Зато какая радость и удивление, если вдруг вырвешься вперед!»

На его счету пятнадцать побед, и каждую он помнил до мельчайших подробностей.

Нет, он не ждет выдающихся результатов на Золотом кубке. Честно сказать, он и записан-то только потому, что от его конюшни выдвинуто три участника.

— Я буду на иноходце, сразу увидите. Может, еще и продержимся первые минуты, а потом мой перестарок выдохнется и ускользнет черным ходом, как внезапно застигнутый взломщик. И это будет чудо из чудес, если вообще не придется поднимать его с земли!

Позднее я видел, как он выехал на какой-то десятилетней кляче, перспективной разве что для изготовления собачьих консервов. Лошадь и всадник, мелькая конечностями, рухнули во второй открытый ров. Когда после второго заезда я пошел узнать о состоянии их здоровья, то встретил Дермота, выходящего из дверей медпункта. На руке его была повязка, на лице — обычная ухмылка.

— Царапина что ни на есть пустяковая, — радостно успокоил он меня. — К Золотому кубку все будет в норме, увидите!

В ходе дальнейшего расследования всплыла незначительная подробность — ноготь висел буквально на ниточке. Этот «черный дьявол» отдавил ему копытом пальцы.

Последние полчаса, завершая обход для «Тэлли», я провел в здании конторы, наблюдая за работой администратора. Хитбери Парк, где через две недели должны были состояться скачки на Золотой кубок, считался самым организованным местом для проведения таких соревнований. Это объяснялось тем, что у руля правления ипподрома стоял бывший военный, в данном случае летчик, явление довольно необычное, так как спортивное руководство традиционно тяготело к приглашению на административные роли пехотинцев и моряков.

Подполковник авиации Вилли Ондрой, уравновешенный, деятельный, невысокий мужчина лет сорока — сорока двух, заработал инвалидность в результате черепной травмы при аварии бомбардировщика «Вулкан». До сих пор, по его словам, он страдал приступами временной слепоты, причем чаще всего в наиболее неподходящие, неудобные и даже неприличные моменты.

До конца скачек ему не удалось выкроить ни минуты для беседы со мной, и даже потом нас беспрестанно отвлекали люди, звонившие в правление по самым разным вопросам. Именно Вилли Ондрою принадлежала идея проведения скачек на Золотой кубок, и он гордился этим. В них участвовали самые знаменитые скакуны. Это привлечет отборную публику. Цены на входные билеты возрастут. Вилли Ондрой, несомненно, был энтузиастом своего дела, однако вполне умеренным и легко переносимым. Его голосу, как и выражению янтарных глаз, была присуща особая мягкость, и лишь манера несколько иронично улыбаться, сощурившись, выдавала стальной характер. Ему не нужно было самоутверждаться и отстаивать свой авторитет напором и силой. Я понял это, вытянув из него кое-какие детали его биографии. Он начал летать на бомбардировщиках, когда ему исполнилось двадцать шесть. Он провел на них восемь лет. из которых в течение пятнадцати секунд думал, что разобьется насмерть, три недели лежал в клинике в коматозном состоянии, а потом двадцать месяцев искал себе работу. Сейчас живет с женой и двадцатилетними близнецами в собственном доме неподалеку от ипподрома и ни о каких переменах не мечтает.

Я уехал до начала последнего забега, и потому мне удалось занять местечко в купе у окна в почти пустом вагоне для некурящих. Повернув рукоятку обогревателя на полную мощность, я развернул газету посмотреть, что там пишет обозреватель спортивных новостей под псевдонимом Подзорная Труба.

«Тиддли Пом будет участвовать, утверждает тренер. Но уцелеют ли ваши денежки?»

Заинтригованный началом, я дочитал до конца. Он сдул у меня практически все, лишь слегка переиначив детали. Что ж, это комплимент. Плагиат — наиболее чистосердечная разновидность лести.

Дверь в коридор открылась, и в купе, притоптывая ногами от холода, ввалилась компания из четырех букмекеров. Они бурно обсуждали какого-то незадачливого игрока, который полез к ним оспаривать проигравший билет.

— Я и говорю ему, да прекрати ты, кого хочешь обмануть? Может, мы и не ангелы, но и не какие-нибудь там дурни набитые…

На всех были одинаковые пальто цвета морской волны, которые они побросали на верхние полки. Двое поочередно запускали руки в огромный пакет с очень сытными на вид сандвичами, а двое других курили. Каждому было лет тридцать, и говорили они с характерным лондонско-еврейским акцентом, обсуждая теперь в отнюдь не подобающих субботнему дню выражениях поездку до станции на такси.

— Добрый вечер, — поздоровались они, заметив наконец мое присутствие, а один, ткнув сигаретой в сторону таблички «не курить», спросил: «Ты не против, приятель?».

Я кивнул и дальше почти не обращал на них внимания.

Поезд, раскачиваясь, катил на юго-восток, пасмурный день сменился туманной ночью, и пятеро пассажиров постепенно смежили веки.

Дверь в купе с грохотом отворилась. Я нехотя приоткрыл один глаз, думая, что вошел контролер.

В проеме стояли двое мужчин отнюдь не чиновничьего вида. Один, здоровенный парень, протянул руку и опустил шторы с внутренней стороны выходящего в коридор окна. Затем, окинув клерков оценивающе-презрительным взглядом, он мотнул головой в сторону коридора и коротко произнес: «Вон!».

Я все еще не связывал их появление с моей персоной, даже когда букмекеры послушно подхватили свои пальто и один за другим выскользнули в коридор.

Только когда громила извлек из кармана скомканный экземпляр «Блейз» и ткнул пальцем в мою статью, я ощутил, как по спине у меня забегали мурашки.

— В одном месте это не понравилось, — саркастически заметил громила. Сильный бирмингемский акцент. Он сморщил губы, явно упиваясь своей иронией. — Очень не понравилось.

От ботинок до подбородка его облегал грязный комбинезон, над которым виднелась толстая шея, пухлые щеки, маленький мокрый рот и прилизанные волосы.

— Не стоило вам так поступать, право, не стоило, — продолжал громила, — вмешиваться и все прочее.

Он опустил правую руку в карман, и она вновь появилась на свет Божий, обтянутая медным кастетом. Я взглянул на второго. Тот сделал то же самое.

Я рванулся вперед к стоп-крану. Штраф за остановку поезда — двадцать пять фунтов. Здоровяк резким профессиональным ударом пресек мою попытку.

Оба они обучались своему ремеслу на ринге, это было ясно. Все остальное я воспринимал как в тумане. Они не притронулись к моей голове, но четко знали, как и куда бить по корпусу, и когда я пытался отбиваться от одного, в дело вступал второй. Единственное, что мне удалось, это наградить маленького резким пинком по лодыжке, на который он ответил словом из четырех букв и страшным ударом по почкам. Я рухнул на сиденье. Они наклонились надо мной и начали действовать, нарушая все правила «Куинзбери».

Мне вдруг показалось, что сейчас они убьют меня, может, сами того не желая. Я даже попытался объяснить им это, но если и издал какой-то звук, они не услышали. Громила потянул меня вверх и поставил на ноги, а маленький принялся ломать мне ребра.

Когда, наконец, меня отпустили, я медленно повалился на пол и уткнулся лицом в сигаретные окурки и измятые обертки от сандвичей. Я лежал совершенно неподвижно, моля Бога, в которого не верил, чтобы все не началось сначала. Верзила склонился надо мной.

— А он не загнется? — спросил маленький.

— Да ты что! Мы ж ничего не повредили, верно? Сработано в самый аккурат, так или нет? Выглянь-ка за дверь, в самый раз теперь отваливать.

Дверь открылась и снова закрылась, но я долго еще не верил, что они ушли совсем. Я лежал на полу, задыхаясь в кашле и короткими глотками хватая воздух. Меня тошнило. Какое-то время даже казалось, что я заработал эту взбучку не из-за газетной статьи, а из-за Гейл, и мысль о заслуженном наказании на миг облегчила страдания. Боль пронзала, словно раскаленный докрасна железный прут, и только чувство вины делало ее терпимой.

Но сознание вернулось. Оно всегда возвращается в самый неподходящий момент. Я начал медленно приподниматься, стараясь оценить причиненный мне ущерб. Может, они в самом деле ничего не повредили, по крайней мере, так сказал тот, здоровенный. Но судя по ощущениям, на теле не осталось ни одного неповрежденного места.

Перебравшись на сиденье, я тупо наблюдал за мелькавшими в окне желтыми расплывшимися от тумана огнями. Глаза полузакрыты, горло перехватывало от тошноты, руки лежали на коленях, бесчувственные и ватные. Боль разливалась по всему телу. Потерпи, сказал я себе, это пройдет.

Ждать пришлось долго. Огней за окном стало больше, и поезд замедлил ход. Лондон. Пересадка.

Пора наконец сдвинуться с места. Печальная перспектива. Любое движение может причинить боль.

Поезд подкатил к платформе вокзала Сент-Панкрас и, дернувшись, остановился. Я продолжал сидеть, пытался заставить себя приподняться, но не смог, хотя знал, что, если не выйду из вагона, его переведут на боковой путь, и мне предстоит коротать в купе холодную, неуютную ночь.

Дверь снова с грохотом отворилась. Замирая от ужаса, я поднял глаза, но человека в грубом комбинезоне и с кастетом на кулаке там не оказалось. Кондуктор.

Волна облегчения захлестнула меня, и только теперь я осознал степень своего испуга и разозлился на себя за малодушие.

— Конечная остановка, — буркнул кондуктор.

— Угу.

Он вошел в купе и пристально взглянул на меня:

— Отмечали праздник, сэр?

— Ага, — согласился я. — Отмечал.

Взяв наконец себя в руки, я встал. Я был прав. Страшно больно.

— Послушай-ка, приятель, ты уж будь любезен, не напачкай тут, — проговорил кондуктор убедительным тоном.

Я отрицательно мотнул головой. Добрался до двери. Выкатился в коридор. Кондуктор заботливо подхватил меня под руку и помог сойти на платформу. Медленно продвигаясь вперед, я слышал, как он, посмеиваясь, говорит у меня за спиной группе носильщиков:

— Видали этого? Весь сине-зеленый и потный, как свинья.

— Пьянь несчастная!

Домой я доехал на такси и долго поднимался по лестнице. Миссис Вудворд, против обыкновения, с нетерпением поджидала меня, так как боялась возвращаться домой в такой туман. Я извинился.

— Ничего, мистер Тайрон, вы же знаете, я всегда с удовольствием.

Дверь за ней затворилась, и я с трудом преодолел искушение немедленно рухнуть на диван и застонать.

Подошел поцеловать Элизабет. Она внимательно взглянула на меня.

— Тай, ты ужасно бледный. — Полностью скрыть от нее происшедшее не удавалось.

— Упал, — ответил я. — Споткнулся. Прямо дух вышел вон.

Она сразу забеспокоилась, причем в глазах ее явственно отражался страх не только за себя.

— Не волнуйся, — пробормотал я. — Ничего страшного.

Я вошел в кухню и оперся о стол руками. Постояв так минуты две, я вспомнил, что у Элизабет где-то были обезболивающие таблетки. Достал пузырек из шкафа. Там оставалось только две. Я проглотил одну, отметив про себя, что надо позвонить врачу и попросить выписать новый рецепт. Одной явно не достаточно, но все же лучше, чем ничего. Вернулся в комнату и, превозмогая боль, начал, как обычно, готовить вечерние коктейли.

Когда наконец, разделавшись с ужином, посудой и вечерними процедурами, я разделся и лег в постель, стало ясно, что слева у меня сломаны три ребра. Никаких серьезных повреждений, как утверждал тот верзила.

Я лежал в темноте, стараясь дышать неглубоко и не кашлять, и размышлял, кто и по чьему приказу так круто обошелся со мной, и стоит ли сообщать об этом Люку-Джону. Подобный материал он несомненно поместит на первую полосу, стараясь выжать из истории максимум возможного, и, уж конечно, сам сочинит заголовок. Мои страдания в счет не идут. Что стоят они в сравнении с распродажей газеты! Люк-Джон не отличался сентиментальностью. Если же я скрою от него происшедшее и он разнюхает обо всем сам, мне предстоит работать в атмосфере ледяной ненависти и постоянного недоверия. Этого я допустить не мог. Моего предшественника постепенно выжили из газеты только за то, что он утаил от Люка-Джона очередную пикантную историю, в которую был замешан. На нее наткнулась конкурирующая газета и обставила наш «Блейз». Люк-Джон никогда ничего не прощал и никогда ничего не забывал.

Я глубоко вздохнул. Ошибка. Поврежденные ребра отозвались с чрезмерной резвостью. Нельзя сказать, что я провел спокойную, уютную ночь в домашней постели. Утром я ползал по квартире, как сонная муха. Элизабет видела, как я встаю и передвигаюсь, и лицо ее исказилось от болезненного беспокойства.

— Тай!

— Всего лишь пара синяков, детка. Я же говорил тебе, я упал…

— Ты выглядишь… совсем больным.

Я покачал головой:

— Сейчас сварю кофе.

Сварил кофе. С вожделением посмотрел на последнюю таблетку Элизабет. Я не имел права ее трогать. До сих пор у нее еще иногда случались сильнейшие приступы судорог, в этих случаях необходимо срочно принимать обезболивающее. Пришла миссис Вудворд, и я отправился за новым рецептом.

Доктор Антонио Перелли выписал рецепт без лишних слов и протянул мне бумажку.

— Как она?

— Отлично. Как всегда.

— Пора бы ее навестить.

— Она будет счастлива, — искренне ответил я. Визиты Перелли действовали на Элизабет, словно глоток шампанского. Года три назад на вечеринке я случайно познакомился с молодым итальянским врачом с частной практикой на Уэлбек-стрит. Слишком красив, подумал я тогда. Женственное лицо с темными, сияющими из-под длинных ресниц глазами. Особое умение подойти к каждому больному и бешеные гонорары, толпы нервозных дамочек, расстающиеся со своими деньгами, стиснув зубы…

В конце вечеринки кто-то сказал мне, что он специализируется по легочным болезням и что его молодость и красота не должны вызывать у меня недоверия, специалист он блестящий. По случайному совпадению мы вместе вышли на улицу и вместе стояли на тротуаре в ожидании такси. Оказалось, и ехать нам в одну сторону.

В те дни меня сильно беспокоило состояние Элизабет. Она регулярно ложилась в больницу для интенсивного лечения, когда чувствовала себя хуже, но с постепенным исчезновением полиомиелита таких больниц становилось все меньше и меньше. И недавно нам сообщили, что ее уже не смогут принять в тот госпиталь, где она обычно проходила укрепляющий курс.

Мы ехали с Перелли в такси, и я попросил порекомендовать какое-нибудь заведение, куда в случае необходимости можно без проволочек поместить Элизабет. Вместо ответа он пригласил меня к себе выпить, и в результате у него появился еще один пациент. Благодаря его заботам общее состояние Элизабет быстро улучшилось, и я оплачивал довольно умеренные счета не моргнув глазом.

Я поблагодарил за рецепт и сунул его в карман.

— Тай, эти таблетки для Элизабет или для вас?

Я взглянул на него с наигранным удивлением.

— А в чем дело?

— Друг мой, я же пока еще не ослеп. То, что я вижу на вашем лице… это следы тяжелых…

Я криво улыбнулся.

— Ладно. Все равно я собирался просить вас. Нельзя ли наложить повязку на пару ребер?

Он плотно перевязал меня и протянул стаканчик с раствором дисприна в непенте, смесь, по его словам, чудодейственную, так как она снимала любые боли.

— Надеюсь, Элизабет ни о чем не подозревает? — озабоченно спросил он.

— Ей я сказал, что упал и поранился.

Он одобрительно кивнул.

— Правильно. А полиция? Вы сообщили в полицию?

Я отрицательно помотал головой и рассказал ему про Люка-Джона.

— Да, все непросто. Но почему бы не сказать Люку-Джону, что эти люди вам угрожали? Не заставят же вас снимать рубашку в редакции.

Он улыбнулся той особенной улыбкой, которая всегда заставляла Элизабет улыбаться в ответ.

— Думаю, те двое вряд ли станут распространяться на эту тему.

— Неизвестно, — задумчиво нахмурился я. — Неплохо было бы появиться сегодня на скачках как ни в чем не бывало, в добром здравии и уличить их во лжи.

Он согласился и приготовил небольшой пузырек с дисприном и непентом.

— Много не ешьте, — сказал он, протянув его мне.

— Из крепких напитков только кофе.

— О'кей!

— Впредь постарайтесь не ввязываться в истории, которые заканчиваются так печально.

Я молчал. Он посмотрел на меня с сочувствием и грустью.

— Не слишком ли высокая цена, если речь идет о здоровье Элизабет?

— Идти на попятную теперь поздно. Даже ради Элизабет.

Он покачал головой.

— Так было бы лучше для нее. Но… — Он пожал плечами и протянул мне руку. — Старайтесь, по крайней мере, не ездить поездом.

К вокзалам я не приближался часа, эдак, полтора. А потом все-таки сел в поезд и отправился в Пламптон на скачки в компании вполне смирных незнакомцев и журналиста, которого немного знал по Би-Би-Си.

Благодаря смеси Тонио я проболтался там, как обычно, весь день, — беседуя и обмениваясь шутками с разными людьми. Один раз закашлялся. Но даже кашель вызвал лишь отголосок боли. Большую часть времени я специально ошивался у прилавков букмекеров, присматриваясь к их ставкам и лицам. Они поворачивали головы мне вслед и перешептывались, подталкивая друг друга локтями. Когда я решил поставить десять шиллингов на какого-то полуаутсайдера, один из клерков спросил:

— Как самочувствие, приятель?

— А что? — удивленно спросил я. — Денек сегодня выдался славный.

Секунду он смотрел на меня, явно недоумевая, потом пожал плечами.

Я пошел дальше, всматриваясь в лица, стараясь опознать хоть одного из тех. Жаль, тогда в купе я не приглядывался к моим четырем попутчикам и сейчас вовсе не был уверен, что я узнаю хоть одного из них. И не узнал бы, если бы тот сам себя не выдал.

Он весь задергался, когда заметил, что я смотрю на него, соскочил со стенда и бросился наутек.

В тот день бег не был запланирован в моем репертуаре.

Я тихо подкрался к нему сзади через час, когда он успокоился и вернулся на место.

— Пару слов на ушко, дружище, — прошептал я.

Он подскочил дюймов на шесть:

— Я тут ни при чем!

— Знаю, знаю. Ты только скажи, кто были эти двое. Двое в комбинезонах.

— Я вас умоляю. Кому охота кончить свои дни в больнице?

— А как насчет заработать? Двадцать фунтов! — предложил я.

— Да ничего я не знаю… Как вы сегодня здесь очутились?

— А что?

— Если уж эти двое кем-то займутся… Так просто они не отстанут.

— Правда? А на вид такие смирные.

— Нет, честно, — с любопытством спросил он, — они вас не тронули?

— Нет.

Он был явно озадачен.

— Ладно, так уж и быть, двадцать пять фунтов, — сказал я. — Как их зовут и на кого работают.

Он заколебался.

— Только не здесь, приятель. В поезде.

— Нет, не в поезде. В ложе прессы и немедленно.

— Я был настроен решительно.

Он отпросился на пять минут у ворчащего хозяина и пошел впереди меня вверх по ступенькам к «Орлиному гнезду», которое занимали представители прессы. Я мигнул единственному газетчику, который там оказался, и тот покорно исчез.

— Ну вот, — сказал я. — Итак, кто они?

— Бирмингемцы, — осторожно ответил он.

— Это понятно. От их акцента воздух спекся.

— Боксеры-профессионалы, — отважно продолжал он.

Я вовремя удержался, чтобы не сказать ему, что это и я понял.

— Ребята Чарли Бостона, — нервно выпалил он наконец.

— Вот это уже нечто. А кто такой Чарли Бостон?

— Да кто же не знает Чарли Бостона! У него игровые лавки в Бирмингеме, Уолвергемптоне и в разных других местах.

— И мальчики в поездах?

Любопытство все больше разбирало его.

— Может, вы должны Чарли деньги? Чего ж тогда им от вас надо было? Обычно так они гоняются за неаккуратными должниками.

— Впервые в жизни слышу о Чарли Бостоне, не говоря уже о том, что ни пенса ему не должен. — Я вынул из бумажника пять пятифунтовых купюр. Натренированным жестом он сцапал бумажки и ловко упрятал в потайной карман под мышкой.

— Ворье проклятое, совсем одолело, — объяснил он. — Только и знай — держи ухо востро.

Он вмиг скатился по ступенькам, а я остался в ложе прессы и отпил еще глоток из волшебного флакончика, размышляя о том, что Чарли Бостон поступил очень и очень глупо, когда натравил на меня своих ребят.

Как и следовало ожидать, реакцией Люка-Джона было возмущенное:

— Да как смеют они так обращаться с сотрудниками «Блейз»!

Среда. Утро. В редакции почти никого.

Дерри по горло увяз в своих бумажках, телефон молчал, на каждом столе следы лихорадочной бездеятельности.

И в этот омут я забросил камешек — сообщение о том, что двое мужчин в угрожающей форме потребовали, чтобы я прекратил вмешиваться в бизнес с нестартующими лошадьми. Люк-Джон сидел прямо как воинственно раздувшаяся жаба и, казалось, трясся от радости, что статья принесла такие осязаемые результаты. Потом положил на телефонный аппарат свою когтистую лапу.

— Манчестерское отделение? Дайте спортивный отдел… Энди, это ты? Люк Мортон. Что ты знаешь о букмекере по имени Чарли Бостон? У него сеть игорных лавок в окрестностях Бирмингема.

Он долго и с нарастающим интересом слушал ответ.

— Что ж, все сходится… Да, да. Прекрасно. Разузнай и позвони мне.

Наконец он опустил трубку и потер кадык.

— Примерно год тому назад Чарли Бостона будто подменили. До этого он был самым обыкновенным бирмингемским букмекером с шестью игорными лавками и относительно приличной репутацией. Сейчас, по словам Энди, дела его пошли в гору, и он больно возомнил о себе. И вообще, в последнее время о нем слишком много говорят. Похоже, действительно он нанял двух боксеров из бывших отбирать деньги у должников. И в результате разбогател так, будто сам их штампует.

Я пытался обмозговать услышанное. Чарли Бостон с шестью своими лавками и мальчиками-боксерами совсем не подходил под описание, какое дал Дембли тому уравновешенному джентльмену в «роллсе» с шофером и с греческим, скандинавским или датским акцентом. Их даже трудно представить партнерами по какому-то общему делу. Конечно, возможно, существуют два совершенно отдельных жульнических предприятия, но если так, что же произойдет в случае столкновения их интересов? И кто из них совратил Берта Чехова? Но если все-таки это одна компания, тогда я отвел бы господину в «роллсе» роль мозгового центра, а Чарли Бостону — грубой исполнительной силы. Их решение натравить на меня своих псов — классический пример взаимодействия.

На столе Люка-Джона зазвонил телефон, и он снял трубку. Он слушал и все больше хмурился, потом повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Как это понимать, что он был избит до неузнаваемости? Ничего подобного! В данный момент он здесь в редакции, а вчера ездил на скачки в Пламптон. У ваших газетчиков чересчур богатое воображение… Не верите мне, поговорите с ним самим. — Он протянул мне трубку и прошептал с гримасой:

— Коннесли, чертова кукла…

— Мне сообщили, — заговорил отчетливый и злобный голос в трубке, — что какие-то бирмингемские тяжеловесы буквально разнесли вас в куски позавчера, когда…

— Сплетни, — произнес я скучающим тоном. — Я сам слышал это вчера в Пламптоне.

— Согласно полученной мной информации, вы никак не могли оказаться вчера в Пламптоне.

— Ваш источник не надежен. Гоните его в шею.

Пауза. Потом он заговорил снова.

— Вы, конечно, понимаете, мне не трудно проверить, были вы там или нет.

— Валяйте, проверяйте! — Я с грохотом швырнул трубку на рычаг и возблагодарил судьбу, что моя версия дошла до Люка-Джона первой.

— Надеюсь, в следующее воскресенье последует продолжение? — спросил он. Коннесли не заронил в его душу подозрений. — Заставь спортивную администрацию принять меры. Встряхни их хорошенько! Не мне тебя учить, как это делается.

Я кивнул. Как это делается, я знал хорошо. Все мои болячки протестующе заныли. Они настойчиво советовали воздержаться от дальнейших действий. Ну, что тебе стоит написать славную, спокойную статейку на какую-нибудь другую, абсолютно невинную тему.

— Подбери пару приличных цитат, — говорил Люк-Джон.

— О'кей.

— И вообще, нужна конкретная идея, — нетерпеливо продолжал он. — Почему, черт возьми, я должен делать за вас всю работу?

Я вздохнул неглубоко и осторожно.

— А как насчет того, чтобы обеспечить непременное участие Тиддли Пома в скачках? Давайте я съезжу и обговорю это с Ронси…

Люк-Джон перебил меня, глаза его возбужденно засверкали:

— «Блейз» позаботится о том, чтобы Тиддли Пом бежал на Золотой кубок. Тай, это гениально! Так и начни статью. «Блейз» берет это на себя… Отлично. Просто отлично!

О, Боже, подумал я про себя. Какой же я все-таки идиот!

Тонио Перелли посоветовал мне держаться подальше от поездов. Он не догадался отнести меня к категории людей, которые готовы добровольно положить свою голову на рельсы.

У Ронси все было по-прежнему. Опавшая листва и паутина оставались на своих местах. Правда, с кухонного стола исчезло оттаявшее мясо. Вместо него, свесив безжизненные шейки, лежали два неощипанных фазана. В раковине громоздилась гора немытой посуды, а запах веллингтоновских сапог стал еще ощутимее.

Я приехал в половине третьего без предупреждения и застал Ронси во дворе, где он наблюдал, как Пэт со стариком распиливают огромный горбыль высохшего дерева. Он глядел на меня довольно косо, но в дом все-таки пригласил, кинув через плечо приказание сыну прибраться в кладовой после того, как тот разделается с дровами.

На диване спала Мэдж. По-прежнему без чулок, все в тех же голубых шлепанцах и том же желтом платье, только теперь очень запачканном спереди. Ронси отнесся к ее присутствию с полным равнодушием и жестом пригласил присесть в кресло.

— Я не нуждаюсь в помощи «Блейз», — упрямо повторил Ронси. — Зачем это мне?

— Все зависит от того, насколько вы заинтересованы в участии Тиддли Пома в скачках.

— Бежать он будет, это ясно. — Ронси был настроен решительно и агрессивно. — Я вам обещаю. Всякий, кто утверждает обратное…

— В таком случае, — мягко перебил я его, — может произойти одно из двух. Поскольку дело получило широкую огласку, мошенник, возможно, передумает и не станет мешать Тиддли Пому. Однако не исключено, что эти люди пойдут на все, чтобы убрать его со старта. Конечно, им следует отказаться от этой идеи, если они обладают хоть каплей здравого смысла. Но я не уверен, что нам стоит рассчитывать на их здравый смысл.

— Им это не удастся! — Решительно очерченный подбородок, упрямое выражение глаз.

— Можете не сомневаться, тем или иным путем они этого добьются, если захотят.

— Я вам не верю!

— Но почему не принять мер предосторожности просто на всякий случай? «Блейз» берет на себя все расходы.

Он долго и пристально смотрел на меня.

— И вы пойдете на это не только ради рекламы, которая покроет вашу скандальную газетенку неувядаемой славой?

— Двойная цель, — объяснил я. — Отчасти мы делаем это ради вас и болельщиков, которые ставят на лошадь деньги. Но и про себя не забываем. Цель у нас общая: довести Тиддли Пома до скачек целым и невредимым.

Он задумался.

— Что за меры предосторожности? — вымолвил он наконец.

— Возможны три варианта, — сказал я. — Самый простой — написать письмо Уэзербису, где вы подтвердите свое намерение участвовать в Золотом кубке и просите его непременно связаться с вами, если он получит любого рода указания вычеркнуть лошадь из списков до или после срока действия четырех дневной декларации. Надеюсь, вы понимаете, я, например, да и вообще кто угодно может послать телеграмму или передать по телефону от вашего имени, что лошадь снимается со скачек, и не так-то просто будет снова включить ее в списки.

Он разинул рот.

— Кто угодно?

— Да, и под вашим именем. Это несложно. Каждую неделю Уэзербис получает сотни такого рода посланий. Их никто не проверяет, даже через тренера.

— Господи Боже, — прошептал он, совершенно потрясенный. — Я напишу сию же минуту. Нет, лучше позвоню. — Он приподнялся.

— Это не так срочно, — сказал я. — Гораздо вероятнее, что такое распоряжение придет в последний момент, чтобы как можно больше народу успело поставить на фаворита.

— Да, верно… — Он снова сел, и тут его осенило. — Но если «Блейз» заявит, что берет на себя заботу о безопасности Тиддли Пома, а потом он по той или иной причине не будет участвовать, вы попадете в совершенно дурацкое положение.

Я кивнул.

— Да, риск есть. Но все же… постараемся. При этом мы должны рассчитывать на самое искреннее и стопроцентное сотрудничество с вашей стороны, а не на пустые обещания.

Он решился.

— Считайте, я с вами. Что дальше?

— Тиддли Пома надо перевести в другую конюшню. Это его потрясло.

— Нет, нет, никогда!

— Здесь слишком ненадежное место.

Он кашлянул.

— Куда же в таком случае?

— В конюшни главного тренера. Там он, кстати, пройдет отличную подготовку. И кормят прекрасно. Вам ежедневно будут сообщать о его самочувствии.

Ронси несколько раз безмолвно открыл и закрыл рот.

— И, в-третьих, — продолжал я, — ваша жена должна уехать вместе с тремя младшими сыновьями.

— Это невозможно, — по инерции запротестовал он.

— Это необходимо. А если кого-нибудь из ребят похитят? Неужели вы согласитесь поставить жизнь сына на карту из-за участия лошади в скачках?

— Это невозможно, — слабо повторил он. — Им достаточно просто пригрозить.

Мэдж приподнялась и открыла глаза, совсем не сонные.

— Куда и когда мы едем? — спросила она.

— Узнаете завтра, когда прибудете на место.

Она улыбнулась радостно и оживленно. Мечты превратились в реальность. Однако сам Ронси был далек от восторгов.

— Ох, не нравится мне все это, — нахмурившись, пробурчал он.

— Вам тоже лучше уехать. Уехать всей семьей.

Ронси покачал головой.

— Но кроме Тиддли Пома есть и другие лошади. И ферма. Я не могу все бросить. А Пэт и Питер нужны мне здесь.

На это я согласился, поскольку он уступил в главном.

— Только не говорите детям об отъезде, — предупредил я Мэдж. — Просто завтра утром не отправляйте их в школу. А часов в девять вам позвонят. Одежду берите самую простую. Пробудете там до конца субботних скачек. Только прошу вас, ни в коем случае не посылайте писем по этому адресу и детей предупредите. Если захотите, отправляйте письма нам, в «Блейз», а уж мы доставим их мистеру Ронси.

— А Вик может нам писать? — спросила Мэдж.

— Конечно, но тоже через «Блейз». Ему не следует знать, где вы — находитесь.

Тут они заспорили, но в конце концов я настоял на своем. Ведь ни при каких обстоятельствах нельзя проговориться о том, чего не знаешь.

— Кроме всего прочего, вами могут заинтересоваться не только мошенники. Журналисты из конкурирующих газет обычно не упускают случая напакостить «Блейз» и тоже начнут охотиться за вами. А они отличные специалисты по розыску тех, кто имеет причины скрываться.

Супруги Ронси сидели, взирая друг на друга с глуповато-бессмысленным видом, а я вышел из дома и погнал свой фургон в Лондон. Дорога показалась бесконечной, многочисленные болячки вновь дали о себе знать. Микстуру Тонио я прикончил еще утром, по дороге в редакцию, и держался теперь на таблетках Элизабет, но это было совсем не то. Я вернулся домой, умирая от жажды, усталый, разбитый и полный дурных предчувствий.

Кресло и виски помогут отделаться от первых трех ощущений. Что же до последнего, я никак не мог выбрать: еще одно столкновение с ребятами Бостона или провал операции с Тиддли Помом. Я не застрахован ни от того, ни от другого. Причем одна неприятность не исключает другую.

— Что с тобой, Тай? — Голос Элизабет звучал встревоженно.

— Ничего, — улыбнулся я. — Со мной полный порядок, детка.

Морщинки на ее лице разгладились, и она улыбнулась в ответ. Насос глухо гудел и постукивал, нагоняя воздух в ее легкие. Бедная, бедная моя Элизабет… В порыве нежности я протянул руку и погладил ее по щеке, а она повернула голову и поцеловала мои пальцы.

— Ты потрясающий человек, Тай! — сказала она. Нечто в этом роде она говорила минимум дважды в неделю. Я сморщил нос и ответил обычным:

— Ты и сама не так уж плоха, старушка!

Несчастье, которое принесла в наш дом ее болезнь, было непреходящим. И будет всегда. Для нее это вечное, неизбывное состояние. Для меня существовали выходы, например, Гейл. И когда я пользовался ими, то испытывал не только обычное для неверного мужа чувство вины. Я знал, что совершаю предательство. Элизабет не могла покинуть поле битвы, а я, когда становилось совсем невмоготу, ускользал и оставлял ее сражаться в одиночестве.

На следующий день в девять утра Дерри Кларк посадил Мэдж и троих ребятишек Ронси в свой «Остин» и повез их в Портмут, а оттуда паромом на остров Уайт.

В полдень я прибыл на ферму в машине с прицепом, которую одолжил в городе у одного приятеля. Ронси скрепя сердце расстался с Тиддли Помом и загрузил второе стойло прицепа мешками с овсом и тюками сена. Кроме того, он умудрился сунуть туда седло и уздечку, а также дюжины три яиц и бутыль пива в плетенке. Описание режима питания и тренировок заняло у него полных четыре страницы, причем сплошь и рядом строчки были жирно подчеркнуты красным карандашом. Раз шесть я пообещал ему, что обязательно заставлю тренера следовать инструкциям до последней запятой.

Пэт с кривой ухмылкой помогал при погрузке и, видно, ничуть не огорчался из-за расставания с лошадью. Заметив, что я смотрю на него, он метнул в мою сторону преисполненный иронии взгляд и, проходя мимо с тюком сена, шепнул:

— Пусть теперь на своей шкуре почувствует, как это бывает.

Безутешный Виктор Ронси стоял посреди захламленного двора, провожая последним взглядом свое сокровище, а я выехал за ограду и медленно повел фургон по узким дорогам Эссекса на запад, к Беркширу. Миль через пять я притормозил у телефонной будки и набрал номер Западной школы искусств.

— Вот уж сюрприз так сюрприз, — сказала Гейл.

— Да, — согласился я. — Как насчет воскресенья?

— М-м, — она задумалась. — А как насчет завтра?

— А что, разве завтра нет занятий?

— Да нет, я хочу сказать, завтра ночью.

— Завтра… на всю ночь?

— Так как, сможешь?

Я так глубоко вздохнул, что заныли ребра. Все зависело от того, сможет ли остаться миссис Вудворд. Иногда она соглашалась.

— Тай, ты меня слышишь?

— Я думаю…

— О чем?

— Что сказать жене.

— Ты меня убиваешь! Так да или нет?

— Да, — вздохнув, ответил я. — Где?

— В гостинице, надо полагать.

— Хорошо, — согласился я. Я узнал, когда она заканчивает занятия, и мы договорились встретиться на вокзале Кингс-Кросс.

Набрав домашний номер, я услышал голос Элизабет.

— Тай? Ты где?

— На шоссе. Все в порядке. Просто я забыл спросить миссис Вудворд, сможет ли она побыть с тобой завтра ночью… Мне надо поехать в Ньюкасл на подготовку к воскресным скачкам. — Дрянь, подумал я, подлая, вонючая дрянь. Лживая, низкая гадина. Я с тоской прислушивался к обрывкам разговора в трубке, и настроение ничуть не улучшилось, когда она ответила.

— Она говорит, что согласна, Тай. Все в порядке. Вернешься домой в субботу?

— Да, милая. До вечера.

— Хорошо.

— До вечера. — По ее голосу я почувствовал, что она улыбается.

— Пока, Тай. До вечера.

На всем остальном пути к конюшням Нортона Фокса я мучился угрызениями совести, сожалея о содеянном. И зная, что встречу с Гейл отменять не буду. У самого Беркшира у меня чудовищно разболелась голова.

Нортон Фокс с любопытством заглянул в прицеп, припаркованный на частной стоянке возле его дома.

— Так это и есть знаменитый Тиддли Пом… Да, нельзя сказать, что в этом ракурсе он производит сильное впечатление.

— И не только в этом, — кивнул я. — Спасибо, что согласились принять его.

— Всегда рад помочь. Поставлю его в стойло рядом с Зигзагом. Тогда Сэнди Виллис сможет присматривать сразу за обоими.

— Надеюсь, вы не сказали ей, кто он? — озабоченно спросил я.

— Конечно, нет. — Он снисходительно улыбнулся. — Купил недавно в Кенте иноходца… Пока еще не забрал. Сэнди и другие ребята будут думать, что это он и есть.

— Прекрасно.

— Пойду скажу старшему конюху, чтобы он отвел машину во двор и занялся разгрузкой. Вы говорили по телефону, что хотите остаться незамеченным… Зайдите в дом на чашку чаю.

Я опрометчиво согласился, с запозданием вспомнив почти черного цвета чай, которым меня угощали в первый раз.

— Ну вот, опять то же самое, — пожаловался Нортон. — Моя домоправительница чудовищно экономна, ее невозможно заставить приготовить по-настоящему крепкий чай.

— Фотографы из «Тэлли» были у вас? — спросил я, когда он налил себе чашку и уселся напротив.

Он кивнул.

— Сделали кучу снимков Сэнди Виллис, чем привели ее в полное смятение.

Он предложил мне половину довольно черствого на вид фруктового торта и, когда я отказался, сам откусил огромный кусок.

— Эта ваша статья в воскресном номере, — выдавил он, набив рот смородиной, — должна произвести кое-где впечатление разорвавшейся бомбы.

— Хм… Надеюсь.

— Краткий… мой чемпион по скачкам с препятствиями… Он ведь был одним из тех нестартеров. Это ясно. Хоть вы и не назвали его прямо.

— Да, это он.

— Тай, а вы узнали, почему Дембли снял свою лошадь и потом вообще бросил заниматься этим делом?

— Я не имею права говорить об этом, Нортон.

Склонив голову, он выслушал ответ и кивнул, удовлетворенный.

— Что ж, когда-нибудь потом скажете.

Я улыбнулся.

— Только в том случае, если с рэкетом будет покончено.

— А вы не сворачивайте с дороги, так оно и будет. Если и дальше разоблачать их перед публикой, в предварительные ставки перестанут верить, и мы перейдем на американскую систему, где все деньги поступают только в день скачек, ни минутой раньше. У них ведь это делается именно так?

— Легально — да.

Большими глотками он осушил чашку.

— Тогда и посещаемость сразу подскочит.

— И размер денежного вознаграждения тоже. Помните, как один их жокей, чемпион прошлого года, отхватил разом больше трех миллионов долларов? Гордон Ричард, небось, рыдал от зависти.

Я поставил недопитую чашку на стол и поднялся.

— Пора, Нортон. Надо ехать. Еще раз спасибо за помощь.

— Готов на все, лишь бы не повторился случай с Кратким.

— Счета на все расходы посылайте в «Блейз».

Он кивнул.

— И каждый день звонить в спортивный отдел и докладывать вам или Дерри Кларку, или тому человеку по имени Люк-Джон?

— Совершенно верно. Да, вот тут еще инструкция Виктора Ронси. В вечернюю кормежку давать Тиддли Пому яйца и пиво.

— Я знал одного владельца, так он посылал своему жеребцу шампанское.

Я отвел трейлер к дому редактора, сел там в свой фургон и поехал домой. Десять минут седьмого. У миссис Вудворд набралась сверхурочная неделя за счет переработки. Наверное, поэтому она приготовила на ужин цыплят «по-королевски» и оставила их теплыми в духовке. Я поблагодарил ее.

— Не за что, мистер Тайрон. Всегда рада служить. Пока, милая. До завтра. Приеду с вещами, чтобы заночевать.

Я поцеловал Элизабет, разлил напитки, съел цыплят, посмотрел телевизор и понемногу снял напряжение дня. После ужина надо приниматься за воскресную статью. Желание заниматься ею равнялось нулю. Я направился в кабинет с намерением сочинить спокойное, умеренное продолжение воскресного опуса с подтекстом «не стоит подпиливать сук, на котором сидишь».

Но уже после первых строчек намерение это испарилось. Чарли Бостон и тот иностранный джентльмен в «роллсе» вряд ли придут в восторг от написанного.

Утром, перед тем, как ехать в редакцию, я собрал в сумку вещи для ночлега, а Элизабет напомнила, чтобы я захватил будильник и чистую рубашку.

— Терпеть не могу эти твои отъезды, — сказала она.

— Знаю, ты ездишь не часто, во всяком случае, гораздо реже, чем должен. Я знаю, что в дальние поездки почти всегда посылают Дерри, и чувствую себя виноватой, ведь его жена остается совсем одна с крошечными детьми…

— Не печалься, — улыбнулся я. — Дерри обожает ездить.

Я уже почти верил, что сегодня дневным поездом отправлюсь в Ньюкасл. До встречи с Гейл оставались долгие часы, она казалась мне нереальной. Я три раза чмокнул в щеку Элизабет, ужасно не хотелось оставлять ее. Но все-таки я оставил.

В теплой тьме она шевельнулась возле меня, я еще крепче прижал ее к груди и зарылся носом в нежно пахнущие духами волосы.

— Всегда что-нибудь новое, — сонно сказала она.

— Сломанные ребра — это…

— Я их не чувствую.

— Врешь, чувствуешь. Как это случилось?

— Что?

— Где ты так разукрасился?

— Один спор проспорил.

— Ничего себе спор. Должно быть, целая дискуссия.

Я улыбнулся в темноту.

— Тай!

— А?

— А нельзя нам остаться здесь на уик-энд?

— Мне придется передать по телефону сообщение из Ньюкасла. Это нельзя отменить.

— Черт бы побрал «Блейз»!

— Но есть еще воскресенье…

— Да здравствует гольф-клуб!

Довольно долго мы лежали молча. Сон надвигался на меня тяжелой волной, я пытался побороть его. Так мало в моей жизни часов, подобных этим. Разве можно их тратить на сон?

Для Гейл время не было столь драгоценным. Ее голова скользнула мне на руку, легкое дыхание согревало грудь. Я вспомнил, как Элизабет, точно так же, свернувшись клубочком, лежала подле меня в те давние дни, и впервые подумал о ней без чувства вины, но с печалью и сожалением.

Гейл проснулась сама и схватила меня за запястье взглянуть на светящийся циферблат.

— Не спишь? Уже без десяти шесть.

Я успел на восьмичасовой за десять секунд до отхода. Холодное и сырое утро, из-под колес паровоза со свистом вырывался пар. В уши врывался глухой лязг и шум, невнятные обрывки объявлений, и озябшие, с сонными глазами пассажиры сплошной массой торопились куда-то этим типично английским утром.

Такой же озябший и с сонными глазами я поплелся в вагон-ресторан привести себя в норму чашкой крепкого черного кофе, однако и он не помог избавиться от тягостного чувства уныния и подавленности, охватывавшего меня всякий раз после свидания с Гейл. Я вспомнил, что оставил ее спящей в тепле и уюте на мягкой постели, вспомнил, как она говорила, что воскресенье уже завтра. Воскресенье завтра, несомненно, но предстояло прожить еще субботу. Сейчас, в этом состоянии, она казалась мне бесконечной.

Четыре с половиной часа езды до Ньюкасла. Я проспал большую часть пути, а когда не спал, вспоминал вечер и ночь, которые мы провели вместе. Мы сняли комнату в маленькой гостинице вокзала и записались в регистрационной книге как мистер и миссис Тайрон. Никто не проявлял к нам особого интереса, портье показал нам неуютную, но чистую комнату, дал ключ, спросил, не желаем ли мы, чтобы утром подали чай, извинился, что у них не готовят обеда, и сообщил о нескольких приличных ресторанах, расположенных неподалеку. Я заплатил вперед, сказав, что боюсь опоздать на утренний поезд. Мне улыбнулись в ответ и поблагодарили, не задавая лишних вопросов. Невозможно понять, догадались они о чем-нибудь или нет.

Мы немного поболтали, потом пошли выпить в бар, а оттуда в индийский ресторан, где очень долго сидели, но мало ели и еще дольше пили кофе. Гейл сохраняла обычно присущий ей независимый и непринужденный вид и в окружении людей того же цвета кожи резко выделялась своей поразительной красотой. Я, бледнолицый, оказался в меньшинстве. Заметив это, она сказала:

— Думаю, для таких, как я, Лондон — лучшее место в мире.

— Наверное, не только для таких.

Она покачала головой.

— Именно для людей смешанной расы. Во многих странах я была бы аутсайдером. И никогда не смогла бы получить такую работу.

— Не замечал, чтобы тебя хоть как-нибудь угнетало твое происхождение, — сказал я.

— Я принимаю его как данность. Честно говоря, даже не знаю, хотела бы я родиться чисто-белой или черной. С тобой мне легко, потому что тебе это безразлично.

— Ну, нельзя сказать, чтобы ты была мне совсем уже безразлична, — улыбнулся я.

— Черт возьми, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Тебе все равно, цветная я или нет.

— Ты цветная и красивая. Потрясающее сочетание!

— Я серьезно, — жалобно произнесла она.

— И такая гладкая и блестящая до самой последней жилочки!

— Если ты хочешь сказать, что и сердце у меня твердое, как камень, тогда, пожалуй, ты прав.

— И в один прекрасный день ты бросишь меня не моргнув глазом?

— А мы расстанемся? — В голосе ни волнения, ни печали.

— А как ты думаешь?

— Я думаю, ты вряд ли бросишь свою жену ради меня. — Вот так, просто, откровенно, без лишних слов и разных экивоков… — Ведь не бросишь?

Я ответил не сразу.

— Я никогда не оставлю ее.

— Так я и думала. В таких делах предпочитаю откровенность. Тогда, по крайней мере, довольствуешься тем, что имеешь, и не ждешь большего. Ставка сразу на двух лошадей.

— Не понимаю…

— Страхуешь себя от возможных потерь. Люди, жаждущие невозможного, всегда страдают. Они глубоко, по-настоящему несчастны. Это не для меня.

— Что ж, если тебе удастся обойтись без страданий, считай, ты счастливее многих.

— Буду стараться изо всех сил.

Однажды все это благоразумие разлетится в пух и прах под напором сильного чувства. Мне не хотелось, чтобы это случилось, пока она со мной. Меня вполне устраивал характер наших нынешних отношений. И я мечтал о том, чтобы все оставалось по-прежнему. Мы будем встречаться до тех пор, пока она не станет требовать чего-нибудь большего. И, поскольку Гейл прекрасно понимала это, у нас имелся реальный шанс не сорваться с туго натянутой проволоки.

За кофе мы вновь, как и раньше, заговорили о деньгах. Гейл пожаловалась, что ей их никогда не хватает.

— А. кому хватает? — спросил я, вполне разделяя ее чувства.

— Ну, твоей жене, например… — В ее голосе я уловил слабый оттенок язвительности, немедленно подавивший во мне естественное желание отрицать.

— Прости, — сказала она почти тотчас же. — Мне не следовало этого говорить. Неважно, что она там имеет. Я рассуждаю о том, чего не хватает мне. Ну, скажем, своей машины спортивного типа, чтобы не приходилось каждую минуту одалживаться у Гарри. И собственной квартиры, светлой и солнечной, с окнами в парк. И чтоб не считать каждое пенни. И чтобы я могла покупать своим друзьям шикарные подарки. И иногда слетать в Париж на несколько дней, а отпуск провести в Японии…

— Тогда тебе не худо было бы выйти замуж за миллионера, — посоветовал я.

— Я и собираюсь!

Мы рассмеялись, но в глубине души я понимал, что она говорит серьезно. Мужчину, с которым она в конце концов не захочет расстаться, наверняка ожидают проблемы с добавочным подоходным налогом. Интересно, что бы она подумала, если б узнала, что денег у меня ровно на оплату обеда и номера в гостинице, поскольку с помощью гонорара из «Тэлли» я рассчитывал заткнуть самые вопиющие дыры в семейном бюджете. Что бы она подумала, если б узнала, что на руках у меня беспомощная парализованная жена без гроша в кармане, а вовсе не богачка. Возможно, узнав об этом, она постарается отдалиться от меня как можно скорее. Однако мне хотелось оттянуть этот момент по мере сил и возможности…

Мы повернули на север к Аулдвичу, затем по Друри Лейн доехали до Сент-Джайлз Серкус. Я не пытался удрать, хотя машина несколько раз останавливалась у светофоров. Сосед настороженно косил в мою сторону глазом, а я все пытался вспомнить, где же я видел его раньше, и не мог. Мы ехали по Тоттенхет Корт Роуд, свернули налево, направо, снова налево. Прямо к Риджентс Парк, где «роллс» описал полукруг и плавно подкатил к турникету у входа в зоопарк.

— Выходите, — мотнул головой мой попутчик. Мы вышли из машины, и она тихо отъехала.

— Придется платить за вход, — заметил я.

Он бегло взглянул на меня, попытался одной рукой выудить из кармана мелочь, но не сумел, а расстаться с ножом не решался.

— Нет уж, — сказал он. — Вам платить за обоих.

Я заплатил, подавив усмешку. Он не выглядел страшным, как ни старался.

Мы прошли через турникет.

— Куда дальше? — спросил я.

— Прямо. Я скажу.

Зоопарк был почти пуст. В этот темный ноябрьский день сюда не подъезжали даже набитые школьниками автобусы. Над сетчатым вольером мрачно и пронзительно звенели птичьи голоса, а доска объявлений гласила, что кормежка грифов состоится в три часа.

Мужчина в темном пальто и черной фетровой шляпе сидел на скамейке возле открытого вольера для львов. Вольер был пуст. Теплолюбивые звери грелись где-то внутри, под лампами.

— Сюда, — кивнул мой попутчик.

Мы направились к скамейке. Мужчина в черной шляпе смотрел на нас. Каждая складка одежды, вся его поза, казалось, говорили о деньгах, власти и высоком общественном положении, а манере держаться с раздражающим превосходством мог позавидовать любой чиновник из «Форин офис».

— Были осложнения? — спросил он.

— Нет, никаких. — Человек с ножом был немногословен.

Бледно-серые, холодные, как стратосфера, глаза помрачнели.

— Я недоволен вами, Тайрон. — Акцент довольно резкий, но трудно определимый. — Теперь оставьте нас, — сказал он человеку с ножом, — и ждите.

Мой неопределенного вида похититель в неопределенного цвета плаще коротко кивнул и зашагал прочь, и тут я почти вспомнил, где видел его. Воспоминание молнией пронеслось в голове, так и не успев оформиться.

— Вы сами решили приехать? — ровным голосом проговорил мужчина в шляпе.

— И да, и нет.

Он встал. Моего роста, но гораздо плотнее. Гладкая, желтоватого оттенка кожа, сеть морщинок в уголках глаз. Я отметил почти нетронутые сединой волосы и подумал, что он примерно лет на пять-шесть старше меня.

— На улице холодно. Зайдем внутрь.

Я последовал за ним, и мы вошли в жилище больших кошек, где едкий, тревожный запах диких животных как нельзя более соответствовал происходящему. Я понял, чего он хотел. Не убить меня, нет, это можно было сделать на Флит-стрит или по дороге… Выведать тайну. Весь вопрос в том, какими средствами.

— Вас, кажется, не удивляет эта встреча? — спросил он.

— Мы ожидали… какой-то реакции. Были готовы к ней.

— Понимаю. — Он помолчал, обдумывая мои слова. Скучающий тигр, лениво щурясь, следил за нами.

Когти втянуты в округлые подушечки лап, кончик хвоста слегка подергивался из стороны в сторону. Я оскалил зубы. Он отвернулся, сделал три шага вперед, три назад и заходил по кругу, в никуда.

— Реакции на той неделе вам было недостаточно?

Урок пошел на пользу, — заметил я.

Прямехонько вывел нас на Чарли Бостона. Хорошо, что вы заговорили об этом. Теперь вас можно приписать к числу его подручных.

Глаза его блеснули ледяной злобой.

— Бостон работает на меня!

Я опустил голову, не отвечая. Если гордость его так легко уязвима, мне, пожалуй, удастся узнать от него гораздо больше, чем ему от меня.

— Когда мне рассказали об этой истории в поезде, я отнесся к ней неодобрительно. Впрочем, не уверен, что сейчас я думаю так же. — Снова ровный, спокойный голос воспитанного, интеллигентного человека.

— Так это не ваш приказ?

— Нет.

Я провел рукой по толстой металлической решетке, удерживающей посетителей на расстоянии четырех футов от клеток. Тигр выглядел совсем ручным, добродушным, не способным убить. Разве может такой растерзать, искалечить, разодрать плоть до костей?

— Надеюсь, вы понимаете, что мы хотим узнать? — спросил вежливый «тигр», стоящий рядом. — Мы хотим знать, где спрятана лошадь.

— Зачем?

Он смотрел на меня прищурясь. Я вздохнул.

— Какой вам от этого толк? Неужели вы все еще всерьез намереваетесь помешать ему участвовать в скачках? Куда разумнее бросить все, свернуть шатры и тихо убраться восвояси.

— Предоставьте решать это мне! — снова гордыня выперла из него на целую милю.

Мне это не нравилось. К числу наиболее беспощадных врагов принадлежат прежде всего те, которые боятся ударить в грязь лицом.

— Где он?

— Тиддли Пом? — спросил я.

— Тиддли Пом. — Он произнес эти слова с особым отвращением. — Именно.

— В надежном месте.

— Мистер Тайрон, кончайте валять дурака. Не сможете же вы вечно прятать его от Чарли Бостона.

Я молчал. Тигр зевнул, обнажив полный набор желтоватых клыков. Ужасное зрелище…

— Ущерб вашему здоровью в следующий раз будет куда ощутимее, — сказал он.

Я смотрел на него с любопытством. Неужели он всерьез думает, что меня можно сломить такой банальной угрозой? Он тоже смотрел на меня. Мое молчание, видимо, нисколько не впечатляло его. Сердце у меня замерло. За этим должно последовать что-то еще, нечто более существенное.

— Еще тогда, — заговорил он будничным ровным тоном, — когда мне сообщили, что на следующий день после неверно истолкованного вами нападения вас видели на скачках в Пламптоне, я понял, физическое давление в данном случае бессмысленно. И лишь создает дополнительные трудности. Теперь я вижу, что не ошибся. Я дал указания подобрать другие ключи. И, конечно же, их подобрали. И вы скажете нам, где находится лошадь.

Он достал бумажник крокодиловой кожи, вынул из него небольшой листок, сложенный пополам, и протянул мне. Я посмотрел. Он заметил, как исказилось мое лицо, и удовлетворенно кивнул.

Это была фотокопия счета из гостиницы, где мы с Гейл провели ночь. Мистер и миссис Тайрон, один двойной номер.

— Теперь вам ясно, мистер Тайрон, что, если вы хотите сохранить эту пикантную подробность жизни в тайне от жены, вы должны дать нам адрес.

Мысли вихрем завертелись у меня в голове, словно барахло в барабане химчистки, но ничего толкового я не придумал.

— Вы так спокойны, мистер Тайрон. Но вам же это крайне неприятно, не так ли? Так скажите нам. Уверен, вам вовсе не хочется развода. А какие меры предосторожности принимались, чтобы обмануть жену!.. Это дает основания полагать, что она тут же вышвырнет вас за дверь, если узнает… — Он показал на счет. — Особенно, наверное, будет приятно узнать, что ваша любовница — цветная. Нам известно и о других свиданиях. Например, в прошлое воскресенье. И еще за неделю до этого. И вашей жене все расскажут, все. Богатая женщина этого не потерпит.

Интересно знать, в странном оцепенении подумал я, за какую именно сумму Гейл продала меня?

— Ну, довольно, Тайрон. Адрес!

— Мне надо подумать, — вяло ответил я.

— Понимаю. Необходимо время, чтобы смириться окончательно. И оно у вас будет. Шесть часов. Ровно в семь вечера вы нам звоните. — Он протянул мне маленькую белую карточку с номером телефона. — Но шесть часов — крайний срок. По истечении этого времени информация будет находиться на пути к миссис Тайрон, и никому не удастся приостановить ее. Вам ясно?

— Да, — ответил я. Тигр сел и закрыл глаза. Он мне сочувствовал.

— Так я и думал. — Он направился к двери. — Ровно в семь. Всего доброго, мистер Тайрон.

Легким, уверенным шагом он вышел из кошкиного дома, завернул за угол и исчез. У меня отнялись ноги. Я стоял не двигаясь, весь во власти неясного, зыбкого предвкушения непоправимого несчастья. Часть сознания, которая отказывалась верить в него, твердила, что если я останусь вот так, неподвижно на месте, беда минует меня. Нет, конечно, этого не произойдет. Но постепенно первое потрясение прошло, и я судорожно принялся искать лазейку.

Я медленно отошел от тигра, вышел на воздух и, углубленный в свои мысли, поплелся к воротам. Уголком глаза я заприметил моего похитителя в плаще на боковой дорожке. Тот заглядывал в явно пустой загон из плетеной проволоки и вдруг, когда я выходил через турникет на улицу, меня словно громом ударило. Я вспомнил, где видел его. Я даже остановился. Теперь надо быстро разобраться, что к чему. Я видел этого типа на вокзале Кингс-Кросс, когда ждал Гейл. Он стоял рядом, смотрел, как она выходит из метро и идет ко мне. Искал ключ. И нашел.

Если он был на вокзале, значит, они следили за мной от самой «Блейз». И сегодня они сцапали меня у самых дверей.

Медленно шагая по улице, я пытался осмыслить все это. Утром с вокзала Кингс-Кросс я поездом отправился в Ньюкасл. Но обратный билет не использовал. Отдал Колли Гиббонсу. Ни о чем не подозревая, кружным путем вернулся домой где-то на этом пути, может, еще на скачках, избавился от хвоста.

Видимо, еще один человек следил за Гейл или просто пришел в гостиницу, когда я уехал. Пытаясь отбросить мысли о ее предательстве, я все же допускал, что такое возможно. Все зависит от суммы, которую ей предложили. Пожалуй, фунтов пятьсот — достаточное искушение для ее торгашеской душонки.

Никто, кроме Гейл, не мог взять счет из отеля. Никто, кроме Гейл, не знал о тех двух воскресеньях. Никто, кроме Гейл, не думал, что моя жена богата. Отсюда я хладнокровно сделал вывод, что значил для нее совсем немного. Точнее, почти ничего.

Я добрел до угла и инстинктивно повернул к дому. Лишь шагов через двадцать я осознал, какую ужасную ошибку делаю. Гейл не знала, где я живу! И не могла сказать им. Им неизвестно истинное положение дел с Элизабет, они считают ее богачкой, которая может выгнать меня на улицу. Сегодня утром они ’ поджидали меня у дверей «Блейз»… Все тем же неспешным шагом я повернул направо.

Если мужчина в черной шляпе не знает, где я живу, это должен выяснить тот, в плаще. На углу я остановился и посмотрел назад, через густые ветви боярышника. Он поспешал следом. Так же медленно я двинулся дальше, потихоньку приближаясь к Флит-стрит.

«Черная шляпа» лгал. Он не мог сообщить Элизабет о Гейл, потому что не знал, где мы живем. Ни телефона, ни адреса в справочнике нет. Уже дважды я мог довести их до дверей своего дома, и лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств этого не произошло.

Но все равно везение не может продолжаться вечно. Даже если я буду водить их за нос до конца скачек на кубок. В один прекрасный день они узнают и сообщат ей все.

Сперва тебя подкупают, потом шантажируют — так сказал Берт Чехов. Купили Гейл, шантажируют меня. Все сходится. На всем долгом пути к «Блейз» я размышлял о природе шантажа.

Люк-Джон и Дерри удивились моему возвращению.

— У кого-нибудь из наших репортеров в уголовной хронике есть свой человек в полиции? — спросил я.

— Кажется, у Джимми Сиенна, — ответил Дерри. — А в чем дело?

— Надо узнать владельца машины по номеру.

— Что, покушение на твой древний фургон? — равнодушно спросил Люк-Джон.

— Ага, стукнул и смылся, — кивнул я.

— Можно попробовать, — сказал Дерри с характерной для него услужливостью. — Давай номер, я разузнаю.

Я продиктовал ему номер «роллса» «Черной шляпы».

— Номер лондонский, — заметил Дерри. — Это упрощает дело. — Он подошел к столу, над которым возвышался громадный, как гора, молодой человек с рыжей шевелюрой, и стал с ним совещаться.

Я дотянулся до телефона и с самым беззаботным видом, но с замиранием сердца набрал номер, который оставил «Черная шляпа». Было три восемнадцать. Из отпущенных мне часов прошло два.

Ответил удивленный женский голос.

— Вы уверены, что набрали правильно? — спросила она.

Я продиктовал ей номер.

— Да, верно. Как странно…

— Что странно?

— Видите ли, это будка телефона-автомата. Я только вошла и хотела позвонить, как вдруг эти гудки… Вы уверены, что у вас правильный номер?

— Не знаю, — сказал я. — А где находится эта будка?

— Это телефон-автомат в подземке, на станции Пикадилли.

Я поблагодарил ее и повесил трубку. Толку мало.

Подошел Дерри и сказал: Джимми Сиенна сделает все, что в его силах. Удачно, что сегодня вторник и заняться ему особенно нечем.

Тут я вспомнил, что номер «Тэлли» и яблочный пудинг остались на полу в «роллсе». Стал думать, стоит или не стоит пойти возместить потерю. Решил, что ничего страшного не случится, вышел на улицу и все купил. «Плаща» я не заметил, но может, он скрывается где-нибудь поблизости. А может, его подменил кто-то другой, кого я не знал в лицо.

Дерри сообщил, что приятель Джимми из полиции проверяет регистрационный номер. Я присел рядом на край стола и принялся грызть ногти.

Туман, весь день угрожавший пасть на город, медленно отступил. Только этого не хватало. Я начал обдумывать, как бы незаметно выбраться из редакции на ярко освещенную Флит-стрит.

Ровно в пять Люк-Джон объявил, что уходит домой. За ним с виноватым видом последовал Дерри. Я перебрался к столу Джимми Сиенны и принялся за свои ногти уже на новом месте.

Наконец, когда Джимми тоже поднялся, чтобы идти домой, зазвонил телефон. Он, выслушал поблагодарил и записал что-то на клочке бумажки.

— Вот, держи, — сказал он мне. — Желаю удачи со страховкой. Она тебе пригодится. — Я прочитал написанное на листке. Машина под этим номером была приписана к конторе под названием «Машины Лукулла напрокат».

Из «Блейз» я выбрался через крышу. «Тэлли», коробка с пудингом и больные ребра несколько осложняли задачу, но зато после кругосветного путешествия через вентиляционные шахты и перекрытия я спокойно попал через пожарный выход в редакционное помещение соседней с нами газеты.

Никто не поинтересовался, что я здесь делаю. Я спустился на лифте в подвальный этаж и оказался в просторном гараже, где рядами стояли желтые фургоны, готовые доставить сырые, только что отпечатанные кипы газет к поездам и самолетам. Одного из шоферов я немного знал и попросил подвезти меня.

— Ладно, если вам в сторону Пэддингтона.

— Как раз туда. — Мне любое направление годилось.

— Тогда полезайте.

Я влез, он загрузился и быстро выехал из гаража. У Пэддингтона мы распрощались, и я поехал домой на метро, уверенный, что теперь уже никто не идет за мной следом.

У миссис Вудворд я отыграл две минуты, не чувствуя, впрочем, особого вкуса к игре. С половины седьмого до семи я, глядя на Элизабет, просидел в кресле со стаканом виски, стараясь унять беспокойство.

— Что-то случилось, Тай? — сказала она со свойственной ей обостренной чувствительностью к беде.

— Нет, милая.

Стрелки мчались по циферблату галопом. Ровно в семь я сидел абсолютно неподвижно, не делая ровным счетом ничего. В пять минут восьмого я поймал себя на том, что зубы мои стиснуты так крепко, того и гляди сотрутся в порошок. Я представил будку телефона-автомата на Пикадилли, в которой стоит «Черная шляпа», человек в плаще или их шофер, ожидая моего звонка. Что значит Тиддли Пом по сравнению с душевным покоем Элизабет! Но трубку я так и не поднял. После семи стрелки едва ползли по циферблату.

В половине восьмого Элизабет с явно различимыми нотками страха в голосе сказала:

— Тай, я знаю, что-то случилось. Ты никогда не был таким… таким мрачным.

Мне стоило невероятных усилий улыбнуться в ответ, но это ее не убедило.

Я опустил глаза и проговорил с отчаянием и болью в голосе:

— Милая, ты очень огорчилась бы, узнав, что я… Ну, в общем, взял и… переспал с одной девушкой?

Ответа не было. После невыносимо долгой паузы я заставил себя поднять глаза. По ее щекам текли слезы. Она делала судорожные глотательные движения, стараясь заговорить, и не могла.

По давным-давно сложившейся привычке я достал из коробки бумажную салфетку и вытер ей глаза, сама она не могла этого сделать.

— Прости меня, — бессмысленно повторил я, — прости меня.

— Тай… — Ей никогда не хватало дыхания для плача. Рот широко раскрыт, глотает воздух.

— Милая, не плачь. Не плачь. Забудь, что я сказал. Ты же знаешь, как я люблю тебя, я никогда тебя не брошу, Элизабет. Милая, дорогая Элизабет, не плачь!

Я снова вытер ей глаза, проклиная случай, который привел меня к Хантерсонам. Можно было обойтись и без Гейл. И вообще без кого бы то ни было. И по большей части прекрасно обходился все одиннадцать лет.

— Тай… — Слез больше не было. Лицо не такое искаженное. Она вздохнула, набрала побольше воздуха. — Я не могу даже думать об этом.

Я стоял рядом, сжимая салфетку в руке.

— Мы никогда не говорили с тобой о сексе. — «Спирашелл» ритмично вздымал и опускал ее грудь. — Мне ничего этого не надо, ты ведь знаешь… Но я иногда вспоминаю… — Из глаз вновь выкатились еще две слезинки, я смахнул их салфеткой. — Я никогда не расспрашивала тебя о женщинах… Почему-то не могла.

— Да, — медленно произнес я.

— Иногда мне казалось, у тебя есть кто-то… Но на самом деле я никогда не хотела этого знать… Я решила, что никогда не спрошу тебя об этом. Я знаю, я эгоистична… Мне всегда говорили, что мужчины устроены по-другому, им обязательно нужна женщина… Это правда?

— Элизабет… — беспомощно проговорил я.

— Я не ожидала, что после всех этих лет… услышу такое… Да, я бы очень огорчилась, если б узнала… Что я могу поделать? А почему ты спросил? Лучше б не спрашивал…

— Я никогда не заговорил бы об этом, — с горечью в голосе произнес я. — Меня пытаются шантажировать.

— Так это было?

— Да, к сожалению…

Она закрыла глаза.

— Понимаю.

Я ждал, ненавидя себя изо всех сил. Слез больше не было. Она никогда не плакала долго. Физически не могла. Другие жены могли кричать и швырять вещи. Ярость Элизабет была страшна своей беспомощностью. Очевидно, этот приступ прошел незаметно, потому что, когда она наконец заговорила, голос у нее был низкий, хриплый и мертвенно спокойный.

— Ты, конечно, не мог позволить, чтобы тебя шантажировали.

Я кивнул.

— Я теперь понимаю, что была неправа. Очевидно, любому мужчине, живущему с парализованной женой, нужно иметь хоть кого-то… Многие в таких случаях собирают вещи и сбегают… Я знаю, ты скажешь, с нами этого никогда не произойдет и, действительно, почти верю тебе, но я понимаю, насколько я тебе в тягость…

— Это не так! — искренне возразил я.

— Нет, так. Но не рассказывай мне об этой девушке.

— Если не я, то они расскажут.

— Хорошо, тогда быстро.

Я быстро рассказал ей все. Вкратце. Не вдаваясь в подробности. Презирая себя, но зная: «Черная шляпа» не остановится ни перед чем, чтобы узнать о местонахождении Тиддли Пома. Шантажисты никогда ни перед чем не останавливаются.

Не продавай свою душу, сказал мне Берт Чехов. Не продавай свою колонку. Вместо этого пожертвуй спокойствием своей жены!

— Ты собираешься встречаться с ней и дальше? — спросила она.

— Нет.

— А с кем-нибудь еще?

— Нет…

— Мне кажется, что будешь. Только тогда… не рассказывай мне ничего. Конечно, если кто-нибудь не начнет тебя шантажировать снова.

Горечь в ее голосе заставила мое сердце сжаться. Рассудком она, возможно, и понимала, что требовать от меня пожизненного и полного воздержания было бы чересчур, но эмоции почти не зависят от рассудка. И чувства, которые испытывает каждая жена, узнав о неверности мужа, не атрофируются вместе с мышцами. Что мог требовать я от нее? Надо родиться святой или стать абсолютным циником, чтобы отмахнуться от измены, а она не была ни тем, ни другим, она была обычным человеком, зажатым в тиски необычной ситуации. Интересно, подумал я, насколько подозрительными ей будут казаться теперь самые невинные мои отлучки, насколько мучительной станет отныне каждая минута моего отсутствия.

Весь вечер она была тиха и подавлена. Не стала ужинать, отказалась есть яблочный торт. Я умыл ее, растирал ребра, проделывал прочие интимные процедуры и почти физически ощущал, что она думает в это время о другом теле, которого касались мои руки. Она была бледна, напряжена и, наверное, впервые за все время болезни стеснялась. Еще раз, вкладывая в слова всю душу, я сказал:

— Прости меня, милая!

— Да, конечно. — Она закрыла глаза. — Жизнь довольно подлая штука, правда?

Ощущение неловкости и отчуждения сохранялось и утром. Я был не в силах больше вымаливать прощение. В девять я сказал, что еду по делам, и увидел впервые в жизни, какие душераздирающие усилия ей понадобились, чтобы не спросить, куда.

Вывеска «Машины Лукулла напрокат» помещалась над входом в небольшую, обитую плюшем контору на Страттон-стрит, недалеко от Пикадилли. Темно-синий уилтоновский ковер, официозного вида полированный стол площадью с добрый акр, элегантные гравюры с изображением старинных автомобилей.

У стены стояла широкая, обитая золотой драпировкой скамья для столь же широкозадых, подбитых золотом клиентов.

За столом сидел учтивый молодой джентльмен с глазками Юрайя Хипа.

Ради него я на время позаимствовал томный голос и манеры «Черной шляпы». Дело в том, объяснил я, что в одной из машин этой фирмы я случайно оставил кое-какие вещи и теперь, надеюсь, мне помогут их вернуть. Постепенно мы установили, что нет, я не нанимал их машину и, нет, не знал имя человека, который ее нанял. Просто он был чрезвычайно любезен и согласился меня подвезти. Вчера.

— Ах, вот как… Так что это была за машина?

— «Роллс-ройс»… Кажется, модель «силвер рейт».

Таких у них четыре. Он быстро сверился с журналом, в чем, как я подозреваю, особой нужды не было. Вчера все четыре были взяты напрокат. Могу ли я описать того человека?

— Ну разумеется. Высокий, белокурый, в черной фетровой шляпе. Не англичанин. Возможно, южноафриканец.

— Ах, вот как. Да… — На этот раз он не полез в свой журнал. Аккуратно опустил руку с растопыренными пальцами на стол.

— Сожалею, сэр. Я никак не могу сообщить вам его имени.

— Но у вас же ведется регистрация?

— Этот джентльмен предпочитает сохранять инкогнито. У нас есть указания никому не сообщать ни его имени, ни адреса.

— А вам не кажется это странным? — недоуменно приподняв брови, спросил я. — Мне лично кажется.

Сохраняя ту же рассудительность, он ответил:

— Это наш постоянный клиент, и мы, безусловно, готовы оказать ему любую услугу, не задавая лишних вопросов.

— Полагаю, мне пойдут навстречу, ну… скажем, в приобретении такой информации?

Он попытался сменить маску учтивости на маску возмущения. Удалось это плохо.

— А пропавшие вещи были действительно ценными? — спросил он.

Журнал и яблочный торт.

— Да, очень, — ответил я.

— Тогда я абсолютно уверен, наш клиент возвратит их вам. Оставьте адрес и номер телефона, мы вам сообщим.

Я брякнул первое, что пришло в голову: Кемптон Джоун, 31, Сорнуол-стрит. Он долго и аккуратно записывал все это в отрывной блокнот. Наконец закончил. Я ждал. Мы оба выжидали.

После приличной паузы он наконец сказал:

— Конечно, если это так уж важно, вы можете спросить в гараже… Они позвонят вам, как только машина приедет. Возможно, вещи еще там.

— А где этот гараж? — В справочнике был только один телефон и адрес «Машин Лукулла», конторы на Страттон-стрит.

Он сидел, пристально изучая ногти. Я достал бумажник, безропотно отделил две банкноты по пять фунтов каждая. Двадцать пять за информацию букмекера о ребятах Бостона я отнес к служебным расходам, и «Блейз» уплатила. На этот раз пришлось расплачиваться из своего кармана. Десять фунтов для меня означали шестинедельный запас виски, месячную плату за электричество, три с половиной дня миссис Вудворд или полуторанедельную оплату квартиры.

Он жадно схватил деньги, кивнул, притворно и подобострастно улыбнулся и сказал:

— Рэндор Мьюз, Ланкастер Гитт.

— Благодарю.

— Надеюсь, вы понимаете, сэр, что я не называю имени клиента не только из-за риска потерять работу…

— Понимаю, — ответил я. — Принципы — великая вещь.

К счастью, принципов на Рэндор Мьюз придерживались не столь строго. Старший механик окинул меня оценивающим взглядом, и еще одна десятка перекочевала из кармана в карман. На этот раз расходы оправдали себя полностью.

— Значит, так: шофер за машиной приезжает сюда. Сами мы не доставляем. Своих водителей у нас нет. Вот таким образом. Но я говорю, что клиент, пока он платит денежку, всегда прав. Этот иностранец, он любит ездить с шиком, когда приезжает сюда, в Лондон. Мы, ясно, имеем дело в основном с такими людьми. Все больше с американцами. Они нанимают шоферов и машину на неделю, на две, иногда на три. Их возят всюду, ну, чаще всего в Стратфорд, Бродвей, Костуолд, иногда в Шотландию. В гараже никогда не бывает всех машин сразу, да и места тут маловато, сами видите, перво-наперво четыре «силвер рейт», потом два «остин принссес», три «бентли» и парочка бывших «вулзли»…

Я мягко напомнил ему о моем «силвер рейт».

— Так вот, я ж и говорю вам, разве нет? Этот иностранец, когда приезжает, нанимает машину, и всегда «силвер рейт», заметьте себе. А начал он бывать здесь, сейчас скажу… Примерно год назад. И был несколько раз, брал машину дня на три-четыре. Только в этот раз дольше задержался. Так… Дайте сообразить. Кажется, шофер пришел за машиной на прошлой неделе. Могу посмотреть… В среду. Да, верно, в среду. И вот как они делают. Сначала шофер прилетает сюда, берет машину, а потом едет встречать хозяина в Хитроу. Все чин чинарем. Сразу видно, денежки у того водятся.

— А вы знаете, откуда он прилетает?

— Откуда? Из какой страны? Точно не скажу. Думаю, из разных. Один раз, это я точно знаю, из Германии. Но обычно из каких-то дальних мест, где климат жаркий. Шофер сам не из болтливых, но вечно жалуется, какой у нас холод.

— Как же зовут этого клиента?

— Сейчас посмотрим, подождите минуточку. Мы всегда записываем эту машину на имя шофера, так оно проще, потому что зовут его Росс. А имя хозяина — чистый кошмар. Сейчас пойду посмотрю.

Он вошел в крошечную, отгороженную в углу помещения клетушку и исчез. Не было его минут двадцать. Я терпеливо ждал, всем видом давая понять, что, если понадобится, готов ждать и дольше, весь день. За десять фунтов он может поработать и подольше. Наконец, он возник снова.

— Вот, смотрите. — Черным от грязи ногтем он ткнул в какие-то буквы на странице гроссбуха. — Вот оно!

Он говорил правду, проблема произношения существовала.

Вьерстерод…

— Росс куда как легче, — снова повторил механик.

— Мы и пишем всегда Росс.

— Да, гораздо легче, — согласился я. — А вы не знаете, где их можно найти или где они держат машину, когда живут в Англии?

Он фыркнул и захлопнул журнал, заложив страницу пальцем.

— Нет, вот уж чего не знаю, того не знаю. Хотя на счетчике у них всегда набегает прилично. За три-четыре дня они проделывают немалый путь. Но с нашими машинами это обычная история. Правда, скажу я вам, Росс и этот… джентльмен в Шотландию не ездят, во всяком случае не забираются слишком далеко.

— А в Бирмингем?

— А что, может быть. Очень даже может быть. И всегда возвращают машину чистой, тут к Россу не придраться. Всегда в полном порядке, как с иголочки. А почему вы не спросили в главной конторе, как их найти?

— Они сказали, что ничем не могут помочь.

— Вот слизняк паршивый, — с презрением проворчал он. — Готов побиться об заклад, прекрасно он все знает. И дело свое знает, этого у него не отнимешь. Такой и мать родную продаст с потрохами, если цена окажется хорошей…

Погруженный в размышления, я медленно шел по направлению к Флит-стрит. Должно быть, Вьерстерод действительно настоящее имя «Черной шляпы», слишком уж замысловато для вымышленного. И потом, нанимая «силвер рейт» в первый раз, он должен был предъявить надежные документы, хотя бы паспорт. «Паршивый слизняк» был далеко не глуп. Он не позволил бы увести автомобиль стоимостью в пять тысяч фунтов без гарантии получить его обратно.

Вьерстерод. Южноафриканец европейского происхождения… На Флит-стрит и нигде больше можно раздобыть нужную мне информацию. Если бы только человек, который слышал о Вьерстероде, не работал в конкурирующей газете. Я зашел в первый попавшийся на пути телефон-автомат и позвонил в контору. Ладно, осторожно вымолвил он, давай встретимся в «Девере» и выпьем по кружке пива. В разговоре он крайне ловко обошелся без открытых обсуждений на интересующую меня тему. Я улыбнулся, повесил трубку и перешел через дорогу к автобусной остановке. Тут кто кого переиграет. Он, безусловно, попытается выведать у меня всю подноготную. Люк-Джон в порошок меня сотрет, если они что-нибудь узнают и обставят «Блейз».

Среди посетителей бара я заметил и Люка-Джона, и Дерри. Майка де Джонга не было. Я взял полпинты, а Люк-Джон спросил, что я собираюсь писать в воскресный номер.

— Думаю, отчет о подготовке к кубку.

— Пусть Дерри этим займется.

— Как хотите. — Я опустил кружку и пожал плечами.

— А ты, — сказал Люк-Джон, — давай-ка займись дальше этой историей с Тиддли Помом. Ну, всякие там рассуждения на тему, выиграет он или нет. И нас расхвали как следует за то, что мы довели его до стартовой площадки.

— Но мы еще не довели, — заметил я.

Люк-Джон нетерпеливо фыркнул.

— Однако ничего не произошло. Вообще никакой реакции. Мы их спугнули, вот в чем дело.

Я покачал головой. Если бы он был прав! Спросил, что слышно о Тиддли Поме и ребятишках Ронси.

— Полный порядок! — весело ответил Дерри. — Все идет как по-писаному!

Наконец он появился в дверях, подвижный, темноволосый, напористый мужчина в очках с сильными стеклами и с полоской черной бороды, окаймляющей подбородок. Присутствие Люка-Джона и Дерри охладило его пыл, и походка сразу потеряла свою целеустремленность. Путем сложных маневров мне удалось уговорить Люка-Джона и Дерри пойти перекусить в соседний бар без меня. Уходя, Люк-Джон подозрительно оборачивался, явно сгорая от нетерпения узнать, в чем дело.

Майк де Джонг подошел ко мне, резко очерченное живое лицо светилось любопытством.

— Что, бывают секреты и от босса?

— Иногда.

Майк рассмеялся.

— Значит, эта информация нужна тебе лично? Не для «Блейз»?

Я увильнул от прямого ответа.

— Необходимо выяснить простую вещь. Любые сведения об одном человеке, твоем соотечественнике.

— О ком же? — Точно такой же акцент, растянутые гласные, стертые согласные…

— Его имя Вьерстерод.

Небольшая пауза. Он отпил глоток пива и закашлялся. Пришел в себя и сделал вид, будто кто-то толкнул его под локоть. Устроил целое представление, стряхивая шесть капель пива, попавших на брюки. Наконец он иссяк и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Вьерстерод? — произношение несколько отличалось от моего. Настоящее.

— Да, именно, — кивнул я.

— Так, ясно, Тай… Но зачем тебе знать о нем?

— Просто из любопытства.

С полминуты он молчал. Затем спросил снова:

— И все же, зачем тебе знать о нем? — Кто кого переиграет…

— Ладно, не тяни резину, — раздраженно проговорил я. — Что за таинственность, в конце-то концов? Просто нужно навести справки об одном вполне безобидном малом, который иногда ходит на скачки.

— Безобидном! Да ты рехнулся!

— Почему это? — спросил я с недоуменно-невинным видом.

— Да потому, что этот… — Он заколебался, потом решил, что мне ничего не известно, и очертя голову бросился на помощь.

— Послушай, Тай, я дам тебе хороший совет от чистого сердца и совершенно бесплатно. Держись подальше от этого типа и от всего, что с ним связано. Он опасен.

— В каком смысле?

— Там, у нас на родине, он букмекер. Хозяин огромного бизнеса. С отделениями во всех крупных городах, целой системой контор в районе Иоганнесбурга. С виду вполне респектабельный господин. Тысячи порядочных людей делают через него ставки. Но ходят ужасные слухи…

— О чем?

— О… всякое. Шантаж, вымогательства, шайки наемных головорезов. Поверь мне, Тай, тут дело нечисто.

— Тогда почему же полиция?.. — на всякий случай спросил я.

— Ну, не будь наивным, Тай. Полиция не найдет ни одного человека, который бы согласился давать против него показания.

Я вздохнул:

— А он показался мне таким обаятельным.

Майк разинул рот:

— Ты с ним встречался?

— Ага…

— Здесь, в Англии?

— Ну да, конечно.

— Тай, ради Бога, держись от него подальше.

— Ладно, — с чувством ответил я. — Огромное спасибо тебе, Майк. Я, правда, очень тебе благодарен.

— Сама мысль о том, что парень, который мне симпатичен, путается с Вьерстеродом, кажется мне невыносимой! — сказал он, и в глазах его я неожиданно заметил трогательное участие и тревогу. Затем инстинкт прирожденного газетчика взял верх, и в них засветилось жгучее любопытство.

— А о чем он хотел поговорить с тобой? — спросил Майк.

_ Честно сказать, не знаю.

— Ну, если так, позвони мне, я расскажу кое-что еще…

— Расскажи сейчас, — как можно более небрежным тоном попросил я.

Он помолчал, пожал плечами, и снова товарищ одержал в нем верх над журналистом.

— Так и быть. Правда, рассказывать особенно нечего. Дело в том, что я тоже встретил его здесь, в Англии, месяцев девять-десять назад.

— В таком случае, почему ты так ужаснулся?

— Потому, что я увидел его в вагоне-ресторане поезда, идущего на скачки, он беседовал там с одним журналистом. С Бертом Чеховым.

Лишь огромным усилием воли я сохранил на лице слегка удивленное выражение.

А Майк не моргнув глазом продолжал:

— Вскоре после этого я предостерег Берта, как тебя сейчас. Причем в этом же баре. Берт был сильно пьян. Он вообще много пил последнее время.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что я опоздал месяца на три.

Больше Майк ничего не знал. После своего неосторожного заявления Берт замолчал и наотрез отказался от дальнейших объяснений. Узнав, что он выпал из окна, Майк призадумался. Среди людей, связанных с Вьерстеродом, случаи насильственной и внезапной смерти были явлением не редким. Когда я признался, что виделся с Вьерстеродом, он ужасно забеспокоился. Он испугался за меня. Он боялся, что я могу последовать за Бертом на мостовую. Я попытался его успокоить. Сказал, что после его предупреждения буду держать ухо востро.

— Одного не пойму, зачем он подцепил на крючок этого Берта? — спросил Майк. Вид у него был задумчиво-отсутствующий, винтики и шарики бешено вертелись в голове.

— Понятия не имею, — вздохнув, ответил я и переключил внимание на пиво и огромный сандвич с ветчиной. Худое веснушчатое лицо Люка-Джона появилось у Майка за спиной, и тот так резко повернулся, будто все его тело состояло из пружинок.

— Как поживаете, Проповедник?’ Какие истории стряпаются нынче у вас в «Блейз»?

На лице Люка-Джона мелькнуло подобие улыбки. Плевать он хотел на прозвище, которое ему дали на Флит-стрит, и на все каламбуры вообще. И на шуточки Майка де Джонга в частности. Майк все понял, приветственно махнул мне рукой и присоединился к другой компании.

— Что ему надо? — резко спросил Люк-Джон.

— Ничего особенного, — скромно ответил я. — Просто захотелось поболтать.

Люк-Джон недоверчиво посмотрел на меня. Однако я знал, что, если сейчас расскажу о Вьерстероде, он начнет копать, пока не докопается до шантажа, совершенно неумолимо станет копать дальше и обнаружит, как именно меня шантажировали. Причем на всем пути дальнейших изысканий из чистого упрямства нисколько не озаботится соблюдением элементарных мер предосторожности. Его поступь, подобную грохоту парового катка, Вьерстерод заслышит и на другом конце острова. Люк-Джон был прекрасным спортивным редактором. Будь он полководцем, список военных потерь был бы поистине устрашающим.

Они с Дерри глотали пиво часов до трех. К этому времени толпа в баре значительно поредела. К себе в контору я не пошел и, поразмыслив, позвонил наиболее отвечающему моим целям представителю спортивной администрации, с которым к тому же был хорошо знаком.

В свои тридцать семь Эрик Юлл был самым молодым из распорядителей Национального Охотничьего Комитета, в ведении которого находилась и организация скачек с препятствиями. Года через два он станет старшим распорядителем, после чего ему придется ждать переизбрания на следующий трехлетний срок. Он был неплохим распорядителем, так как вплоть до последнего времени сам выступал в качестве жокея-любителя и хорошо знал всю механику и все проблемы этого дела. Несколько раз я писал о нем в «Блейз», и уже в течение многих лет мы были в приятельских отношениях. Но захочет ли он помочь мне теперь, вот вопрос.

Мне стоило немалого труда пробиться к нему на прием. Секретарша утомленным голосом твердила, что надо предварительно назначить время.

— Вот прямо сейчас, — сказал я, — меня вполне устроило бы.

Оправившись от некоторого шока, голос признал наконец, что именно сейчас мистер Юлл сможет меня принять. Я вошел в кабинет. Мистер Юлл был действительно очень занят: чаепитием и чтением «Спортинг лайф». Он неторопливо положил газету на стол, встал и пожал мне руку.

— Вот не ожидал! — воскликнул он. — Пришел занять у меня миллион?

— Это в следующий раз.

Он улыбнулся, сказал по селектору секретарше, чтобы она принесла еще чаю, предложил мне сигарету и откинулся в кресле. Во всех его манерах сквозила настороженность. Он явно подозрительно отнесся к моему визиту. Почти ежедневно я сталкивался с такой защитной реакцией, когда люди не знали, зачем именно я к ним обращаюсь, с барьером, за которым они пытались скрыть от меня свои секреты. Эта скрытность меня не раздражала. Я понимал их страхи, сочувствовал им. И по мере возможностей старался не обнародовать подробности их частной жизни.

— Ты меня не интересуешь. Твои дела оглашению не подлежат, — успокоил я его. — Сделай три глубоких вдоха и расслабься.

Он усмехнулся и, действительно, заметно расслабился.

— Чем, в таком случае, могу служить?

Я решил не торопиться. Мы пили чай и перебрали самые свежие спортивные новости и сплетни. Потом как бы невзначай я спросил, не слышал ли он что-нибудь о букмекере по имени Вьерстерод. Он вздрогнул и насторожился.

— Ты за этим и пришел? — Он побарабанил пальцами по столу. — Я видел твои статьи в номере за прошлую неделю… И за неделю до этого… Советую держаться в стороне, Тай.

— Но если ваши спортивные боссы в курсе того, что он вытворяет и какими средствами пользуется, почему же его не остановят?

— Как?

Одно простое слово повисло в воздухе, охлаждая мой пыл. Оно говорило о том, что им известно многое. Но в конце концов кто, если не они, должен знать, как.

— Честно говоря, — вымолвил я наконец, — дело это ваше, а не мое. Вы можете, конечно, прикрыть систему предварительных ставок, и тогда всей песенке конец.

— Народ будет недоволен. Во всяком случае, твои статьи так крепко подорвали наш бизнес. Буквально два часа назад мне позвонил человек из одной крупной букмекерской фирмы и слезно на тебя жаловался. Сумма предварительных ставок на Золотой кубок уже снизилась процентов на двадцать.

— Почему бы тогда не прижать Чарли Бостона?

— Кого-кого? — прищурился он.

— Расскажи-ка лучше, что вам, распорядителям, известно о Вьерстероде.

— А кто такой Чарли Бостон?

— Нет, ты первый.

— Ты мне не доверяешь? — Вид у него был обиженный.

— Нет! — резко ответил я. — Ты первый.

Он покорно вздохнул и сообщил мне, что их сведения о Вьерстероде крайне скудны и расплывчаты. Никто из распорядителей никогда его не видел, а если и видел, то не узнал бы. Член западногерманского спортивного комитета послал им частное уведомление о том, что Вьерстерода подозревают в организации махинаций, связанных с нестартовавшими фаворитами, включенными в предварительные списки на крупных скачках в Германии. Ходят также слухи, что теперь он начал действовать и в Англии. Там, в ФРГ, его уже почти удалось припереть к стенке. Вот он и снялся с насиженного места. Британские коллеги с тревогой отметили, как резко возросло за последние несколько месяцев число снятых со старта фаворитов, и не сомневались, что немцы правы. Но всякий раз, пытаясь узнать что-либо конкретное у владельцев лошадей и тренеров, они наталкивались на непроницаемую стену молчания.

— Впервые Вьерстерод появился здесь год тому назад, — заметил я. — Год назад он перекупил у Чарли Бостона сеть букмекерских лавок в окрестностях Бирмингема и стал загребать огромные деньги. Кроме того, он нашел способ заставить Берта Чехова писать статьи, убеждающие понтеров играть наверняка. Вьерстерод выбирал лошадь, Берт расхваливал ее, тогда Вьерстерод с помощью разных уловок не допускал фаворита к скачкам и — бац! Дело сделано!

С его лица не сходило недоверчивое выражение.

— Тай, а твои сведения надежны?

— Разумеется. По-моему, и букмекеры, и власти слишком затянули расследование.

— А сам ты давно этим занимаешься?

Усмехнувшись, я сказал:

— Вчера я виделся с Вьерстеродом. И назвал Чарли Бостона его партнером. На это он сказал, что Бостон работает на него. Вьерстерод хочет знать, где спрятали Тиддли Пома.

Юлл внимательно посмотрел на меня.

— А ты готов… ну, скажем, если возникнет такая ситуация, засвидетельствовать все это официально?

— Конечно. Но это будут только мои показания. Кто же еще подтвердит…

— И все-таки лучше, чем ничего.

— Есть другой способ, более действенный.

— Какой? — быстро спросил он.

— Найдите предлог прикрыть лавки Бостона. Тем самым мы отрежем Вьерстероду путь к его пастбищу. Без лавок вся эта возня с фаворитами потеряет смысл. Если уж нельзя привлечь его к судебной ответственности, можно хотя бы попытаться выжить его отсюда в Южную Африку.

Последовала долгая пауза. Он погрузился в размышления. Я терпеливо ждал, пытаясь угадать, что у него на уме. Наконец он спросил:

— Что ты хочешь получить за сотрудничество с нами?

— Эксклюзивное право для «Блейз».

— Ну, само собой.

— Желательно, — продолжал я, — чтобы за «Блейз» была официально признана ее роль в деле освобождения рынка ставок от мошенничества. Одна маленькая заметка, никаких подробностей. Пара намеков о том, что, если бы не положение о диффамации, все факты могли бы выплыть наружу.

— Убей меня Бог, не пойму, какая охота тебе тратить время и силы на этот паршивый листок!

— Там хорошо платят, — ответил я. — И вообще, это стоящая газета. Меня вполне устраивает.

— Обещаю одно, — с улыбкой произнес он, — если с твоей помощью мы избавимся от Вьерстерода, стану регулярным подписчиком «Блейз».

Я узнал об этом только утром. Ронси позвонил в половине одиннадцатого, когда я сидел в кабинетике, тупо уставясь в стенку и пытаясь составить хотя бы предварительный план для следующей воскресной статьи. Миссис Вудворд ушла в прачечную, и Элизабет позвала меня к телефону двумя звонками: два — срочный, но не экстренный вызов. Три звонка — 999[8]. Четыре — паника, тревога.

Стадия четырех звонков для Ронси, по-видимому, уже миновала. Он сказал, что находится у Нортона Фокса, к которому отправился тотчас, как только узнал о несчастье. Приехал он туда в два часа ночи. К этому времени благодаря стараниям ветеринара худшее уже миновало и все функции кишечника Тиддли Пома почти в норме. Он остался ночевать у Нортона, только сейчас вернулся со двора, где наблюдал, как Тиддли Пом совершает утреннюю разминку. Вообще пошатнувшееся было здоровье лошади восстанавливается удивительно быстро, похоже, к субботним скачкам он вполне обретет спортивную форму.

С чувством гнетущей тревоги я слушал его бесконечную, расцвеченную множеством подробностей сагу. До скачек на кубок оставалось еще два дня. Теперь, когда Ронси знал, где находится лошадь, ее положение уже не казалось таким безопасным. Когда наконец он закончил свое повествование, я спросил, приезжал ли к нему на ферму кто-нибудь узнать о Тиддли Поме.

— Ну конечно, приезжали, — ответил он. — Все было в точности, как вы говорили. Им интересовались несколько газетчиков. Многие звонили по телефону.

А человека три-четыре заявились прямо на ферму. И расспрашивали не только меня, но и Питера, и Пэта. И задавали такие хитрые вопросы. Правильно вы говорили, мы вполне могли проболтаться, знай, где он находится.

— А когда эти люди приезжали на ферму? И как они выглядели?

— Выглядели? Обыкновенно. Не знаю, как и описать. Помнится, один сказал, что он из «Ивнинг пил». Они приезжали в воскресенье и в понедельник, как раз после того, как вышла ваша статья.

— А в «роллсе» никто не приезжал?

Он усмехнулся:

— Нет.

— Не было ли среди ваших гостей такого высокого плотного блондинистого мужчины с желтоватой кожей и иностранным акцентом?

— Из тех, кого видел, такого не было. Но двое говорили только с ребятами, потому что я в это время был в Челмсфорде. Спросите у них сами, если хотите.

— Может, спрошу, — согласился я. — Вам никто не угрожал?

— Нет, чего не было, того не было. Вообще не заметил никакого давления с их стороны. Все ваши сложности и предосторожности, как мне кажется, пустая трата времени. А теперь, раз я знаю, где находится Тиддли Пом, вы должны сказать мне, где моя семья.

— Там видно будет. А сейчас позовите-ка Нортона Фокса.

Он позвал Фокса. Тот извинился за то, что пришлось раскрыть секрет, и объяснил, что просто побоялся взять на себя ответственность, раз лошадь была так плоха.

— Ну, конечно, — успокоил я его. — Вас вынудили обстоятельства. Пока об этом знает только Ронси, игра еще не проиграна, хотя лично я предпочел бы…

— Его сыновья тоже знают, — прервал меня Нортон.

— Правда, думаю, что это не имеет значения.

— Как это не имеет значения?! — заорал я.

— Кому-то из ребят Ронси сказал, где находится. Позвонил по телефону. Он не помнил вашего номера, а там, дома, у него где-то записано. Вот он и позвонил сыну… Кажется, Пэту, да, именно так он его назвал, а тот отыскал ваш телефон. Кажется, Пэт спросил у отца, откуда тот звонит, потому что Ронси сказал, раз сейчас лошадью интересоваться перестали, нет ничего страшного, если сын будет знать. Вот он и сказал ему.

— Черт! — пробормотал я. — Какой же дурак!

— Но, может, он прав…

— А может не прав, — с горечью ответил я. — Послушайте, Нортон, а не могли колики Тиддли Пома оказаться на самом деле отравлением?

— О Господи, Тай, конечно, нет! Самые настоящие колики. Да и как, скажите на милость, могли его отравить? Начать с того, что никто не знал, что это за лошадь…

— А теперь? — спросил я. — Сколько ваших ребят знает о Тиддли Поме?

Наступило гнетущее молчание.

— Все знают, — резко сказал я.

— Ну, некоторые просто узнали Ронси, — объяснил он. — И все читали «Блейз». Нетрудно сообразить, что к чему.

Скоро один из них сообразит, как можно легко заработать пятерку, сообщив эти сведения конкурирующей газете. Тогда отыскать Тиддли Пома станет так же просто, как памятник Альберту[9]. Его шансы стартовать в скачках на Золотой кубок были на данный момент равны нулю.

Виктор Ронси считал, что враги отказались от своей затеи, но я был убежден в обратном. У человека, подобного Вьерстероду, гордыня всегда берет верх над осторожностью. Он потерял бы уважение в глазах преступного мира, если бы несколько напечатанных в газете слов вынудили его повернуться и бежать без оглядки. Следовательно, он этого не сделает.

Во вторник, за четыре дня до соревнования, Ронси официально уведомил Уэзербиса об участии его лошади. Если теперь он снимет ее по вполне уважительной причине, из-за болезни например, то потеряет свой вступительный взнос в пятьдесят фунтов. Но если не откажется от участия и оставит Тиддли Пома у Нортона, может потерять гораздо больше!

Сомнений нет — останься Тиддли Пом у Нортона, к субботе он будет хром, слеп, одурманен наркотиками или просто мертв.

Нортон молча выслушал все это.

— А вам не кажется, Тай, что вы несколько преувеличиваете?

— Вы, вероятно, забыли, сколько раз вам приходилось снимать лошадей, и Краткого в том числе, со скачек в самый последний момент без всяких на то причин, пока наконец не догадались, что пора предпринять какие-то конструктивные меры?

После недолгого молчания он ответил:

— Да, пожалуй, вы правы…

— Одолжите мне свой фургон, и я перевезу Тиддли Пома в другое место.

— Куда?

— Туда, где он будет в безопасности, — небрежным тоном произнес я. — Ну, договорились?

— Ладно, — вздохнул он. — И мне будет спокойнее.

— Приеду, как только освобожусь.

— А я пойду пока отбивать атаки моих подопечных. — Легкий оттенок иронии в его голосе говорил о том, как слабо он верит в реальность угрозы.

Мне вдруг ужасно захотелось бросить все к черту, оставить Ронси пожинать плоды своей беспечности, позволить Вьерстероду отыскать лошадь и не дать ей бежать, и все ради того, чтобы доказать им свою правоту. Какой-то совершенно ребяческий порыв. Надолго меня не хватило, потому что по-своему я был тоже упрям, как и Вьерстерод. И не собирался уступать ему ни на йоту.

Опустив трубку на рычаг, я заметил, что Элизабет снова встревожена, правда, теперь по другой, более прозаической причине.

— Ох, уж этот Тиддли Пом! — самым беспечным тоном сказал я. — Управиться с ним не легче, чем с целой оравой одиннадцати летних ребятишек. Надеюсь, ты поняла, сейчас я должен перевезти его на новое место?

— А кто-нибудь другой не сможет?

Я мотнул головой:

— Уж лучше я сам.

Миссис Вудворд еще не пришла. Я позвонил Люку-Джону и сообщил, что наш тщательно подготовленный план провалился.

— Куда же теперь ты повезешь его?

— Дам знать, как только прибуду на место.

— Ты уверен в необходимости… — начал он.

— А вы, — перебил я, — уверены, что «Блейз» может рисковать после торжественных заявлений в безопасности фаворита благодаря ей одной?

— Гм, — буркнул он, — ну, ладно, действуй!

Миссис Вудворд наконец появилась. Я сел в машину и помчался в Беркшир. По пути я размышлял о том, правильно ли поступил, не поддавшись шантажу, не слишком ли большой роскошью является противодействие мошенникам по сравнению с уроном, который я нанес и без того подорванной психике Элизабет. После всех забот, заметно улучшивших ее физическое состояние, я смял ее, словно бульдозером. Эгоистично. И все ради того, чтобы защититься от самой одиозной формы тирании. Если она похудеет и доведет себя до полного упадка сил, что вполне возможно, это будет целиком моя вина.

Сто пятьдесят гиней, плюс расходы, минус налоги… Глубокое исследование! Благодаря «Тэлли» разверзлись передо мной эти глубины. И я бросился в них, очертя голову.

Из телефона-автомата на окраине Лондона я сделал долгий и сложный звонок, организуя прием и уход за Тиддли Помом в одном надежном месте. Когда я подъехал к конюшням, Нортон Фокс и Ронси сидели за ленчем, и я, сколько ни старался, не смог объяснить ни тому ни другому, что безотлагательность дела требует пожертвовать мясной запеканкой.

— Да вы садитесь и тоже съешьте кусочек, — весело сказал Нортон.

— Мне надо ехать.

Они не одобряли моего нетерпения и перешли от запеканки к протертому крыжовнику, бисквитам и сыру. Было уже два, когда они наконец выползли во двор и занялись погрузкой Тиддли Пома.

Хорошо хоть Нортон заранее подготовил фургон. Он с опущенными бортами стоял посреди двора. Трудно придумать более демонстративное свидетельство отъезда! Я тяжело вздохнул. Водитель фургона был тоже далеко не в восторге, передавая машину незнакомому человеку, и с озабоченным видом долго и занудно инструктировал меня относительно капризного характера коробки передач.

Сэнди Виллис провела Тиддли Пома через двор к борту машины и заставила подняться в среднее стойло из трех. Лошадь выглядела еще хуже, чем всегда. Из-за коликов, конечно. Да, Золотого кубка ему не видать. Вся возня с участием его в скачках показалась бессмысленной тратой времени. Но все равно, решил я, не ради Тиддли Пома ввязался я в эту историю, а ради принципа. Раз Ронси хочет, чтобы его лошадь бежала, она будет бежать! Мой девиз: «Не думаю, что ваша лошадь имеет хоть малейший шанс, но до гробовой доски готов отстаивать ваше право доказать это».

Сэнди Виллис привязала лошадь к перекладине, сошла вниз и начала там, где кончил водитель фургона. Она надавала мне массу подробных и затейливых советов относительно ухода за ее питомцем. За каких-нибудь несколько дней она привыкла считать себя полностью ответственной за его благополучие. Верно сказал Нортон, Сэнди была лучшим из его парней. Я с радостью взял бы ее с собой, но вряд ли Нортон согласится, ведь она ухаживала еще и за Зигзагом.

— Надеюсь, условия там хорошие? — спросила она.

— Наилучшие, — заверил я ее.

— Скажите, чтоб не забывали давать ему яйца и пиво.

— Обязательно.

— И еще. Он терпеть не может, когда трогают его уши.

— Ясно.

На прощание она одарила меня внимательным хмурым взглядом и слабой улыбкой. Тут ко мне торопливо подошел Виктор Ронси и снова завел свою шарманку.

— Я настоятельно требую сказать, куда вы его везете.

— Он будет в безопасности.

— Но где?

— Мистер Ронси, если вы узнаете, где, шансы на то, что он будет в порядке, уменьшатся вдвое. У нас уже был такой разговор…

Он призадумался, его беспокойно блуждающий взор не встречался с моим.

— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо произнес он наконец. — В таком случае в субботу вся ответственность за своевременную доставку в Хитбери Парк лежит целиком на вас.

— «Блейз» все устроит, — согласился я. — Скачки начнутся в три. К полудню Тиддли Пом прибудет на место. Можете не сомневаться.

— Я буду там, — сказал он. — Буду вас ждать.

К нам подошел Нортон, и они пустились обсуждать это мероприятие в деталях, а я с помощью шофера поднял и закрепил борта.

— Когда вы привезете Зигзага в Хитбери? — перед тем как залезть в кабину, спросил я у Нортона.

— В полдень, — ответил он. — Тридцать две мили отсюда. Думаю выехать часов в одиннадцать.

Я сел за руль и выглянул в окошко. Двое смотрели на меня: взволнованный Ронси и спокойный Нортон. Нортону я сказал:

— Увидимся вечером, когда привезу фургон обратно, — а Ронси: — Не тревожьтесь, все будет в порядке. Для успокоения можете звонить, как и раньше, в «Блейз».

Подняв стекло в кабине, я разобрался с капризной коробкой передач и осторожно выехал со двора на дорогу на целый час позже, чем рассчитывал. Что ж, подарим еще один час миссис Вудворд.

Я постарался выбросить из головы образ Элизабет, ожидающей моего возвращения. Ничто не изменится к лучшему. Ничто не изменится еще долгие-долгие годы. Я ощутил растущее раздражение против Элизабет, но у меня хватило ума понять, какую заурядную психологическую шутку играет сейчас со мной сознание. Виновным трудно перенести потерю самоуважения, признать свою неправоту, и они стараются избавиться от этих неприятных переживаний, трансформируя их в отрицательные эмоции по отношению к тем, перед кем провинились. Элизабет раздражала меня, потому что я обманул ее. Самая нелепая несправедливость из всех. И самая распространенная.

Ловко и осторожно я провел громоздкий фургон через маленькую деревню и повернул на северо-восток, к дороге на Даунз. Большие округлые холмы, ни одного деревца на них, только низкий кустарник, сбитый набок ветрами. Ни одного дома. Вереница телеграфных столбов. Черные борозды распаханной земли. Бесцветное небо раннего декабря, а там, в высоте, — одинокий парус серо-стального облака. Холодный, унылый пейзаж, под стать настроению.

Движение на неогороженном шоссе, отделявшем деревню Нортона от двух других, было небольшое. На гребне дальнего холма возникла серо-голубая «кортина». Она быстро приближалась. Я посторонился, чтобы дать ей дорогу, и она пронеслась мимо с ревом, на безумной скорости, совершенно неуместной на такой узкой дороге.

Мои мысли были настолько поглощены Элизабет, что лишь через несколько секунд я почуял беду. Мельком увиденное лицо шофера «кортины» вдруг вывело меня из оцепенения. Это был один из мальчиков Чарли Бостона, тех, что напали на меня в поезде. Тот, здоровенный. С медным кастетом.

Несмотря на декабрьский холод, меня прошиб пот. Я нажал на акселератор и почувствовал, как от резкого рывка накренился сзади тяжелый прицеп с Тиддли Помом. Единственная надежда, что здоровяк, целиком поглощенный задачей проскочить в узкое пространство между обочиной и фургоном, не заметил меня.

И, конечно, рядом с ним сидел пассажир…

Я посмотрел в зеркальце. «Кортина» скрылась за холмом.

Мальчики торопились в деревню Нортона Фокса не по случайному стечению обстоятельств. И, видимо, о местонахождении Тиддли Пома им сообщили лишь с небольшой задержкой, иначе бы они не успели оказаться здесь, особенно если ехали из Бирмингема.

Все же интересно, мрачно размышлял я, кто сказал им, где следует искать лошадь. Правда, в данный момент особого значения это не имело. Важно избавиться от них теперь.

Я еще раз посмотрел в зеркало, «кортины» не было видно. Мы катили со скоростью 65 миль по дороге, на которой благоразумнее было бы придерживаться сорока. В стойле постукивал копытами Тиддли Пом. Ему не нравилась тряска. Придется потерпеть, пока мы не съехали с дороги на Даунз, слишком безлюдной и хорошо обозримой на многие мили.

Еще раз посмотрев в зеркало, я заметил на горизонте за двумя холмами бледную движущуюся точку. Может, это и не они. Я взглянул опять. Они! Я чертыхнулся. Стрелка спидометра подползла к шестидесяти восьми. Больше не выжать. Нога на педали почти касалась пола, но они все равно догоняли. И быстро.

Как назло, ни одного городка поблизости, где можно было бы затеряться. А висеть у меня на хвосте они способны весь день, пока не узнают, куда я везу Тиддли Пома. От них трудно оторваться даже в легковом автомобиле, а в таком громоздком фургоне и подавно. В этой безнадежной ситуации единственный расчет на то, что мальчики Бостона, как и прежде, будут руководствоваться не разумом, а агрессивными эмоциями.

Так и оказалось. Они обогнали меня, оглашая окрестности бешеными гудками. Может, они считали, что я не успею их заметить, когда они пронесутся мимо.

Но если им надо просто проехать, значит, они не собираются преследовать меня. Я стиснул зубы. Если они хотят проскочить, значит, именно сейчас и здесь они намерены раз и навсегда отстранить Тиддли Пома от скачек. При мысли о том, что они сделают со мной, снова болезненно заныли ребра. Я судорожно глотнул. Меньше всего хотелось получить сейчас такую же взбучку, как тогда, в поезде. Причем на этот раз они вряд ли станут церемониться.

Я вел фургон ровно посередине дороги, не давая им места проскочить. В стойле брыкался Тиддли Пом. Немного сдвинув ногу с акселератора, я сбавил скорость до сорока пяти миль. Пусть знают, что я догадался, кто они такие. Преимуществ от этого у них не прибавится.

Впереди на холме возник грузовик с сеном, груженный с верхом прицеп мотался посередине дороги. Инстинктивно я снова сбросил скорость и начал сворачивать к краю. Тут же в боковом зеркале показался хищный нос «кортины», она шла уже вровень с задним мостом моей машины. Я снова вырулил на середину. В ответ водитель встречного грузовика отчаянно замигал фарами. Мы шли лоб в лоб, и он тоже засигналил, как сумасшедший. Буквально в последнюю минуту он выжал тормоза на полную катушку и уже почти остановился. Я свернул в сторону, мельком заметив в кабине перекошенное от ярости лицо и угрожающе поднятый кулак. Нас разделяли считанные дюймы. Их оказалось достаточно.

«Кортина» попыталась прорваться вперед в тот момент, когда я еще не воцарился посередине. Послышался глухой удар, это я пересек ей путь. Они отскочили назад футов на десять и остались на этой дистанции. Так и будут плестись сзади, с отчаянием подумал я, пока не добьются своего.

Впереди на расстоянии мили лежало мое «Ватерлоо» в образе дорожного перекрестка. Знак остановки…

Это я должен был остановиться. Либо остановиться, либо пойти на риск столкнуться с машиной, которая спокойно, не нарушая правил, катила по главной магистрали. И убить ни в чем не повинного автомобилиста, или его жену, или ребенка… Но тогда быстрая «кортина» обгонит меня, неважно, сверну ли я потом направо, как намеревался, или налево, к Лондону, или поеду прямо, Бог ведает куда.

На перекрестке не было ни души. Ни полицейской машины, поджидающей клиентуру. Ни автоинспектора, присевшего на обочину покурить. Ни отважного очевидца, способного броситься на выручку. Ни отряда американской кавалерии, который всегда поспевает в критический момент.

Перед въездом на довольно крутой склон я, начисто позабыв инструкции нортонского шофера, включил вторую скорость. В какой-то момент сцепление отказало, и тяжелый фургон почти замер на месте. Но вот зубчики и винтики заработали снова, и резким рывком мы двинулись дальше. Позади мальчики Бостона не жалели энергии и, непрерывно сигналя, вовсю расходовали батарею. Фургон въехал на холм, и там, внизу, всего в четырехстах ярдах, нас ждал перекресток.

Я нажал на педаль. Фургон рванулся вперед. Ребята Чарли Бостона успели это заметить и подумали, что я решил не останавливаться на знак. В зеркале я увидел, как они тоже прибавили скорость и приблизились почти вплотную.

За двести ярдов до перекрестка я буквально встал на тормоза, будто передо мной дорога обрывалась в пропасть. Результат превзошел все ожидания. Фургон содрогнулся, затрясся и завертелся на месте. Кузов замотался, стукнулся о заграждение, снова закачался. Я испугался, что все это высокое и нескладное сооружение сейчас перевернется. Но тут послышался страшный, глухой и хрустящий звук — «кортина» налетела на кузов. Фургон заскрипел и остановился как вкопанный. Но не перевернулся. И не сошел с Дороги.

Стекла от «кортины» еще со звоном разлетались по асфальту, а я уже поставил машину на ручной тормоз и выскочил из кабины.

Серо-голубой автомобиль лежал на боку, выставив на всеобщее обозрение свои внутренности. Он находился в добрых двадцати ярдах от фургона и, судя по продавленной крыше, успел разок перевернуться. Я подошел к нему, сожалея, что под рукой нет никакого оружия, и преодолевая побуждение немедленно повернуться и уехать, не поинтересовавшись пассажирами.

В машине был только один. Здоровенный, водитель. Вполне живой, обезумевший от злобы и, видимо, еще от боли в правой лодыжке, сломанной и зажатой между педалями. Игнорируя более чем внятные призывы о помощи, я повернулся к нему спиной. Эта месть, подумал я, с лихвой окупает все, что пришлось бы вынести мне, попади я снова в его лапы.

Второй парень от столкновения вылетел из машины. Я обнаружил его на обочине, поросшей травой. Он лежал вниз лицом, без сознания. Обеспокоенный, я нащупал пульс, он тоже был жив. С чувством невероятного облегчения я направился обратно к фургону, открыл боковую дверь и полез взглянуть на Тиддли Пома. Тот неодобрительно покосился в мою сторону и, задрав хвост, принялся опорожнять кишечник.

— Твои дела не так плохи, приятель, — громко сказал я ему. Голос был хриплым от напряжения. Я вытер мокрые ладони о его гриву, пытаясь улыбнуться и чувствуя непреодолимое желание заняться тем же делом, что и Тиддли Пом, и одновременно тошноту.

Несмотря на столь не ортодоксальное путешествие, с ним, по-видимому, и правда все было в порядке. Я сделал несколько глубоких вдохов, похлопал его по заду и спрыгнул на дорогу. Ущерб, нанесенный фургону, сводился к разбитой фаре и вмятине на заднем крыле размером не больше суповой тарелки. Будем надеяться, что Люк-Джон организует оплату ремонта за счет «Блейз». На Чарли Бостона я не рассчитывал.

Парень, лежавший на траве, зашевелился. Я увидел, как он сел и обхватил голову руками, пытаясь понять, что случилось. Из машины все еще яростно вопил его напарник. Нарочито медленно я забрался в кабину, завел мотор, и мы спокойно поехали дальше.

Я не собирался заезжать слишком далеко. Я вез Тиддли Пома в самое надежное, как мне известно, место, в конюшни на ипподроме Хитбери Парк. Они окружены высокой стеной, и всю ночь там патрулирует охрана. Вход строго по пропускам, даже владельцы лошадей проходят только в сопровождении тренера. Вилли Ондрой, администратор, с которым я так долго совещался по телефону, согласился принять Тиддли Пома и сохранить его пребывание в тайне.

В любом случае конюшни открываются только в двенадцать, в это время там тоже будет дежурить охрана. Лошади, которых привозили из отдаленных мест — за сотню миль и больше, находились в пути целый день и ночь перед скачками проводили в конюшнях. Иногда одна должна была выступать в пятницу, а другая — в субботу, тогда их обеих привозили в четверг и оставляли там на два, даже на три дня. Двухдневное пребывание Тиддли Пома не покажется подозрительным. Единственная проблема заключалась в том, что у него не было конюха, но Вилли Ондрой обещал все устроить.

Он уже поджидал нас и поспешил к фургону прямо от стойл через лужайку, пока я еще выбирался из кабины.

— Слишком много наших ребят знают тебя в лицо, — он махнул рукой в сторону, где разгружались еще два фургона. — Если заметят, сразу смекнут, что привезли Тиддли Пома. А насколько я понял, тебе вовсе не хочется обременять нас излишними заботами по охране от шайки жуликов, которые хотят причинить ему зло, верно?

— Верно, — с готовностью согласился я.

— Тогда поезжай по этой дороге. Первый поворот налево. Проедете через белые ворота, после раздевалки еще раз налево. Там мой дом. Поставишь фургон у черного входа, ладно?

— Ладно, — сказал я и в точности выполнил все распоряжения, от души радуясь тому, как быстро он разобрался в ситуации и какую четкость, воспитанную, видно, летной практикой, он проявил во всех своих решениях.

— Я переговорил с управляющим, — сказал он. — Стойла и охрана в его ведении. Пришлось взять его человека. Это вполне надежный парень. Сейчас он подыскивает конюшню для Тиддли Пома. И, разумеется, ни слова не скажет, что это за лошадь.

— Что же, прекрасно, — произнес я с облегчением.

Я остановил фургон, и мы разгрузились.

— Лошадь, — сказал Вилли Ондрой, — побудет здесь, пока за ней не придет управляющий.

Не желаю ли я тем временем выпить чашечку чаю? Он взглянул на часы. Нерешительная пауза.

— Или, может быть, виски?

— Почему именно виски? — спросил я.

— Да так, не знаю. Мне показалось, тебе сейчас не повредит.

— Наверное, ты прав, — ответил я, выдавливая из себя улыбку.

Он взглянул на меня с любопытством, но не мог же я рассказать ему, как только что чуть не убил двоих парней, чтобы благополучно довезти Тиддли Пома до этой двери. Что лишь по счастливой случайности мне удалось их просто остановить. Что только с помощью насилия я избежал вторичного нападения, о последствиях которого было страшно подумать. Неудивительно, что я выглядел как человек, которому необходим глоток виски. И я выпил. Его вкус показался мне восхитительным.

Нортон Фокс встретил меня далеко не восторженно. Заслышав шум подъехавшего фургона, он вышел из дому. Было почти совсем темно, лишь во дворе горело несколько фонарей и из распахнутых дверей конюшен, у которых толпилась кучка парней, тоже лился свет. Я остановил фургон, неуклюже выбрался из кабины и взглянул на часы. Без десяти шесть. Поехав кружным путем, чтобы обмануть водителя фургона относительно пройденного мной расстояния, я потратил на дорогу без малого два часа. Путь в Хитбери Парк и обратно был для него накатанной дорожкой, он знал его как свои пять пальцев, до последнего ярда, и, взглянув на счетчик, сразу бы определил, куда отвезли лошадь.

— У вас неприятности, Тай, — хмуро произнес Нортон. — О чем, скажите на милость, вы только думаете? Сперва фермер, который возит мне сено, приезжает сюда, весь дрожа от злости, и говорит, что наш фургон с каким-то маньяком за рулем чуть не врезался в его машину, и дело могло кончиться весьма плачевно. Потом мы слышим, что у перекрестка Лонг Барроу произошла авария с каким-то фургоном, и сюда для расследования приезжала полиция…

— Да, — сознался я. — Очень сожалею, Нортон. У вашей машины вмятина и разбита задняя фара. Мне следует извиниться перед тем человеком с сеном. Наверное, придется еще объясняться с полицией. Неосторожная езда… Мягко говоря. Довольно трудно доказать, но это был один из способов самозащиты.

Нортон чуть не взорвался от возмущения.

— Чем это, интересно, вы занимались?

— Играл в ковбоев и индейцев, — устало ответил я. — Индейцы были повергнуты в прах.

Шутка его не развеселила. Вышла секретарша и позвала его к телефону. Я остался ждать возле фургона.

Нортон вернулся уже не таким сердитым.

— Это из полиции, — отрывисто сказал он. — Они все же настаивают на встрече с вами. Правда, выяснилось, что два человека, попавшие в аварию, сбежали из больницы. Кроме того, в полиции обнаружили, что «кортина» числится в списке угнанных машин. Теперь, несмотря на заявление водителя грузовика, они меньше склонны винить вас в этом происшествии.

— Парни в «кортине» преследовали Тиддли Пома, — устало ответил я. — И были, как никогда, близки к цели. Может, вы все-таки скажете Ронси, что наши предосторожности были не напрасны.

— Он уехал домой.

Через темный двор я направился к машине. Нортон шел следом, объясняя, как добраться до полицейского участка. Я перебил его:

— Я туда не собираюсь. Могут приехать ко мне сами. Лучше всего в понедельник. Так и передайте.

— Почему в понедельник? — Он посмотрел на меня с недоумением. — Почему не сейчас?

— Да потому, что я могу приблизительно объяснить, где искать этих ребят из «кортины» и что они собирались сотворить. Надо, чтобы полиция предъявила иск не раньше понедельника, иначе дело перейдет в руки следствия, и мне не удастся протолкнуть эту информацию в «Блейз». Неужели вся эта нервотрепка не окупит статьи в воскресном номере?

— У меня просто голова кругом идет, — ответил он. — И полиции это не понравится.

— Ради Бога, только не говорите им ничего, — раздраженно сказал я. — Об этом будем знать только вы и я. Если начнут меня искать, просто скажите, что я сам свяжусь с ними, а вы не знаете, где я живу, и найти меня в случае острой необходимости можно через «Блейз».

— Хорошо. — В голосе его звучало сомнение. — Раз вы настаиваете, ладно. Но мне кажется, вы навлекаете на себя серьезные неприятности. Не думаю, что Тиддли Пом того стоит.

— Тиддли Пом, Краткий, Поликсен и прочие… каждый в отдельности ничего не стоит. На этом и держится рэкет.

Хмурое лицо Нортона просветлело, на нем возникло подобие улыбки.

— Еще немного, и я услышу, что «Блейз» целиком посвятила себя службе правосудия, а не охоте за сенсациями.

— Именно это мы и утверждаем.

— Гм, — сказал Нортон, — но нельзя верить всему, что пишут в газетах.

Подавленный и усталый, я медленно ехал домой. Порой волнения и неприятности служат дрожжами, придающими особый вкус черствому хлебу повседневности. Положительный фактор. Он был необходим мне. Но никогда еще он не угрожал столь жестоко моему семейному благополучию и не требовал такой затраты физических и душевных сил.

На этот раз я был твердо уверен: Тиддли Пом будет участвовать в скачках, заговор будет раскрыт. Но эта мысль не приносила удовлетворения. Все пепел и прах. Печальное настоящее, унылое и безрадостное будущее.

С дороги я позвонил в «Блейз». Люк-Джон уже ушел. Я застал его дома.

— Тиддли Пом в конюшнях на ипподроме в Хитбери, — сообщил я. — Под охраной бывшего полицейского и немецкой овчарки. Лишь этот служитель и управляющий знают, кто он такой. И больше ни одна душа. Что вы на это скажете?

— Прекрасно, — без особого энтузиазма произнес Люк-Джон. — Теперь можно не сомневаться, что Тиддли Пом стартует в Золотом кубке. Получится хороший материал, Тай. Однако, боюсь, мы несколько преувеличивали опасность.

Я поспешил уверить его в обратном.

— Сегодня около половины третьего мальчики Бостона были всего в трех милях от конюшен Нортона Фокса.

— Боже, — прошептал он, — значит, это действительно правда.

— А вы принимали все за шутку, состряпанную специально для нашего развлечения?

— Но…

— Не но, а именно так. Ладно, как бы там ни было, но у них произошла небольшая неприятность с машиной… Они отброшены к исходной позиции, так как опять не знают, где Тиддли Пом.

— Что за неприятность?

— Врезались в кузов фургона для перевозки лошадей. Весьма неосторожно с их стороны. Я слишком резко нажал на тормоз, а они шли почти вплотную…

Растерянное молчание. Потом он спросил:

— Они погибли?

— Нет. Немного помяты. — Я коротко пересказал ему события дня.

Типичная для Люка-Джона реакция, голос снова зазвучал оживленно и энергично.

— До воскресенья воздержись от контактов с полицией.

— Ясное дело.

— Тай, это просто великолепно…

— Да, — ответил я.

— Сегодня же вечером набросай предварительный вариант и завтра днем с ним в редакцию, — распорядился он. — Завтра мы все обмозгуем, а завершение сообщить мне по телефону в воскресенье, прямо со скачек.

— Ладно.

— Да, и вот еще что, позвони-ка Ронси и скажи, что исключительно благодаря «Блейз» его лошадь теперь в целости и сохранности.

— Ладно, посмотрим, может позвоню.

Я повесил трубку и только тут почувствовал, как одиноко, должно быть, чувствует себя Ронси. Я устал, и мне хотелось домой. Но и дома, тоскливо подумал я, расслабиться не удастся, начнется новый приступ раскаяния и угрызений совести.

Ронси немедленно ответил на звонок. Он уже был в курсе. Ему звонил Нортон.

— Тиддли Пом в безопасности и под хорошим присмотром, — заверил я его.

— Мне следует извиниться перед вами, — буркнул он.

— Не за что.

— Послушайте… Меня все же беспокоит одна вещь. Очень беспокоит. — Он замолчал, видимо подавляя приступ гордыни. — Как вы считаете… я хочу сказать, есть ли у вас догадка насчет того, как эти люди смогли так быстро появиться у Фокса?

— Думаю, мы с вами подозреваем одного и того же человека. Это ваш сын. Пэт.

— Шею ему сверну! — В голосе звучала искренняя, далеко не отцовская злоба.

— Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы давно разрешили ему выступать на всех скачках, не только на второстепенных.

— Да о чем вы только толкуете!

— О непомерном чувстве обиды, которое постоянно испытывает ваш сын. Вы доверяете своих лошадей кому угодно, только не ему. Вот он и обижается.

Он недостаточно опытен, — запротестовал Ронси.

— Да где ж ему набраться этого опыта, если вы не даете такой возможности? Нет лучшей школы для жокея, чем участие в серьезных скачках на хороших лошадях!

— Но он может проиграть, — проворчал Ронси.

— Может и выиграть! Разве у него был шанс доказать это?

— Однако выдать Тиддли Пома… Какой ему толк от этого?

— Просто месть… Вот и все.

— Все!

— Сейчас все в порядке.

— Ненавижу его!

— Тогда пошлите его работать в другие конюшни. Обеспечьте прожиточный минимум, дайте возможность испытать себя, понять, сможет ли он стать профессионалом. Неудивительно, что человек огрызается, если постоянно попирают его достоинство.

— Но долг сына помогать отцу. Особенно, когда он сын фермера.

Я вздохнул. Он отставал от современной жизни лет на пятьдесят. И никакие разговоры не могли его переубедить.

Нельзя сказать, что меня радовало мстительное предательство Пэта Ронси. Конечно, можно понять причины, толкнувшие его на этот поступок. Но восхищаться особенно нечем.

Видимо, кто-то из приезжавших на ферму уловил нескрываемое раздражение Пэта и оставил свой телефон на случай, если тот узнает о местонахождении Тиддли Пома и захочет отомстить отцу. Уверенность Пэта в том, что он сообщает эти сведения журналисту, была слабым оправданием. Даже в этом случае ему следовало догадаться, что газетчик может распространить эту информацию по всей стране. Донести до ушей, жаждущих услышать. Результат одинаков. Быстрота, с какой мальчики Бостона примчались в деревню, наводила на мысль, что на ферме с Пэтом беседовал «Плащ», шофер, а может и сам Вьерстерод.

Кроме Пэта некому.

Я приехал в Лондон. Поставил машину в гараж. Запер. Медленно, словно нехотя, поднялся по ступеням.

— Привет! — вымученным веселым тоном произнесла Элизабет.

— Привет тебе! — Я поцеловал ее в щеку. На взгляд миссис Вудворд, наше поведение выглядело обычным. Только боль, которую мы читали друг у друга в глазах, говорила, что это не так.

Миссис Вудворд надела синее пальто и еще раз сверилась с часами. Три часа сверхурочных, но ей все было мало. Интересно, мельком подумал я, можно ли отнести эти расходы на счет «Блейз»?

— Мы уже поели, — сообщила миссис Вудворд. — Ваш ужин готов, только разогреть. Просто суньте его в духовку, мистер Тайрон.

— Спасибо.

— Ну, доброй ночи, милая! — крикнула она Элизабет.

— Доброй ночи.

Я распахнул в прихожей дверь, она коротко кивнула, улыбнулась и сказала, что будет утром, в обычное время. В том, что она явится вовремя, можно не сомневаться. Добрая, пунктуальная, столь необходимая нам миссис Вудворд! Будем надеяться, чек из «Тэлли» не заставит себя долго ждать.

После обмена приветствиями мы с Элизабет, казалось, исчерпали темы для беседы. Самые невинные вопросы и ответы походили на хождение над бездной, затянутой тонким льдом. Должно быть, поэтому мы оба почувствовали облегчение, когда в прихожей прозвенел звонок.

— Наверное, миссис Вудворд что-то забыла, — сказал я.

— Да, наверное, — согласилась Элизабет.

Ничего не подозревая, я отворил дверь. Она с грохотом распахнулась под тяжелым пинком. На пороге стоял человек в черном. Массивным, затянутым в кожаную перчатку кулаком он нанес мне резкий удар в диафрагму и, когда я скрючился, рубанул чем-то твердым по шее, у основания черепа.

Стоя на коленях, кашляя и задыхаясь, я увидел, как в дверях появился Вьерстерод, окинул взором всю эту сцену и прошел в комнату. Нога в черном ботинке захлопнула за ним дверь. Послышался мягкий свистящий звук, и еще один удар обрушился мне на спину, между лопатками. Элизабет вскрикнула. Я с трудом поднялся и сделал попытку пройти к ней в комнату. Плотный человек в черном, — это был Росс, шофер, — схватил меня за руку и с силой вывернул ее назад.

— Садитесь, мистер Тайрон, — спокойно произнес Вьерстерод. — Садитесь вот сюда. — Он указал на покрытую ковриком табуретку, на которой так любила сидеть с вязанием миссис Вудворд. Здесь не было ни спинки, ни подлокотников, мешавших двигать спицами.

— Тай! — неестественно высоким от страха голосом окликнула меня Элизабет. — Тай, что происходит?

Я не ответил. Я пребывал в каком-то странном оцепенении. Сел на табуретку, и Росс отпустил мою руку. У постели Элизабет стоял Вьерстерод и с возрастающим любопытством наблюдал за мной.

— Ну вот, наконец все стало на свои места, мистер Тайрон. Неужели и вправду вы были настолько самонадеянны, думая, что можете оказать мне открытое сопротивление и вам это сойдет с рук? Никому еще не сошло, мистер Тайрон. Никому и никогда.

Я снова не ответил. Росс стоял у меня за спиной на расстоянии шага. В правой руке он вертел штуку, которой ударил меня, — небольшую дубинку грушеобразной формы. По сравнению с ней кастеты мальчиков Бостона выглядели детской игрушкой. Я с трудом подавил желание потереть зудящее от боли место.

— Мистер Тайрон, — тем же спокойным, ровным тоном продолжал Вьерстерод, — где Тиддли Пом?

Не дождавшись ответа, он повернулся, посмотрел вниз и не спеша подсунул носок ботинка под то место, где штепсель входил в розетку. Туда, где электрический кабель подключался к дыхательному насосу. Элизабет проследила за направлением моего взгляда и увидела, что он делает.

— Нет! — вскрикнула она. Высокий, напряженный от страха голос. Вьерстерод улыбнулся.

— Тиддли Пом? — Он повернулся и посмотрел на меня.

— В конюшнях на ипподроме в Хитбери Парк.

— Ага. — Он убрал ногу. — Вот видите, как все просто, верно? Самое главное — найти правильный подход. Правильно подобрать ключ. Насколько я понимаю, ни одна лошадь в мире не стоит того, чтобы подвергать из-за нее опасности жизнь тех, кого любишь.

Я промолчал. Он был прав.

— Проверьте, — сказал Росс, по-прежнему стоя у меня за спиной.

Вьерстерод сузил глаза.

— Так рисковать он не станет.

— Но он сопротивлялся. Посмел пойти против вас! Чего тут мудрить, надо проверить, и все. — Росс не приказывал, скорее советовал.

Вьерстерод пожал плечами и снял телефонную трубку. Сначала в справочную:

— Ипподром в Хитбери Парк. Кого-нибудь из управляющих… Хорошо, как раз то, что надо…

Подошел сам Вилли Ондрой. Вьерстерод сказал:

— Мистер Тайрон поручил мне позвонить и узнать, все ли в порядке с Тиддли Помом…

Он спокойно выслушал ответ, бледное с желтоватым оттенком лицо оставалось бесстрастным и неподвижным. Он почти никогда не улыбался, редко хмурился. Морщинки вокруг глаз появились, видно, из-за того, что яркое солнце родины часто заставляло его щуриться.

— Огромное вам спасибо, — сказал он наконец.

Снова манеры и голос из «форин офис», сама любезность, само очарование.

— Узнайте, в каком он стойле, — подсказал Росс, — номер!

Вьерстерод спросил. Вилли Ондрой ответил.

— Шестьдесят восьмое? Благодарю. Доброй ночи.

Вьерстерод аккуратно опустил трубку на рычаг, наступила пауза. Теперь, когда он получил, что хотел, я надеялся, у него достанет порядочности просто тихо удалиться. Надежда слабая и, как выяснилось, беспочвенная.

Пристально изучая свои ногти, он тихо сказал:

— Приятно видеть, мистер Тайрон, что вы наконец осознали неизбежность нашего с вами сотрудничества. — Снова пауза. — Однако в данном случае было бы ошибкой с моей стороны полагать, что подобная ситуация сохранится надолго, если я не приму мер, убеждающих вас, что иного пути просто нет.

Я посмотрел на Элизабет. Закрученные фразы Вьерстерода, видимо, доходили до нее с трудом. Она лежала, откинув голову на подушку, глаза были закрыты. Я сообщил, где находится лошадь, и это ее успокоило. Теперь, считала она, ничего страшного произойти не может.

Вьерстерод уловил мой взгляд и мысль. Кивнул.

— У нас в стране много жертв полиомиелита, живущих на искусственном дыхании. Я знаю, что это такое. Понимаю, что значит для них электричество. И постоянный уход. В каком опасном положении они находятся, постоянно на грани между жизнью и смертью. Все это я очень хорошо понимаю.

Я молчал. Он продолжал.

— В подобной ситуации многие мужчины бросают своих жен. Вы этого не сделали. Значит, вы заботитесь о ней, стараетесь не причинить зла. Я прав или нет? Ведь вы сейчас на деле доказали это, не так ли? И вам не понадобилось много времени, чтобы сообщить, что требовалось.

Я не ответил. Он подождал секунду, потом продолжал тем же размеренным тоном. То, что он говорил, как уже однажды заметил Дембли, находилось в чудовищном противоречии со стилем изложения.

— Я вынужден заботиться о поддержании своей репутации на должном уровне. И абсолютно не могу допустить, чтобы какие-то жалкие журналистишки вмешивались в мои дела и пытались выставить на посмешище. Хотелось бы, чтобы вы запомнили это раз и навсегда. И чтобы этот случай послужил для вас незабываемым примером, и вы усвоили бы, что я не тот человек, которому можно стать поперек дороги.

Росс шагнул вперед. По телу у меня забегали мурашки. Я изо всех сил пытался скопировать Вьерстерода, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Но Вьерстерод еще не закончил проповедь. Казалось, он мог продолжать в том же духе всю ночь.

— Как доложил мне Чарли Бостон, вам удалось вывести из строя двух его помощников. Он тоже не может оставить безнаказанным урон, нанесенный его репутации. Поскольку меры предупреждения, принятые к вам в поезде, ничему вас не научили, посмотрим, может быть, мой шофер достигнет лучших результатов.

Я просунул ногу под табуретку, подцепил ее и, привстав, ударил Росса одновременно в живот и в пах. Тот скорчился, а я, пользуясь замешательством, выхватил у него дубинку и замахнулся, чтобы треснуть его по голове.

— Тай! — Это был голос не Элизабет, а страшный, мучительный вопль. Не выпуская из рук дубинку, я повернулся и встретил исполненный ледяной злобы и неумолимости взгляд Вьерстерода.

— Бросьте дубинку!

Носок начищенного до блеска ботинка был снова под розеткой. Нас разделяло три ярда. Весь трясясь от ярости, я остановился. Больше всего на свете мне хотелось бы налететь на него, сбить с ног, смять, вышвырнуть из моей жизни раз и навсегда. Но я не мог рисковать… Одно легкое движение, и аппарат выключен из сети. Идти на такой риск, попытаться успеть вовремя вставить штепсель в розетку при том, что между ней и мною стоял Вьерстерод, а сзади Росс, было практически невозможно. «Спирашелл» будет давить на грудь, под его весом она немедленно задохнется. Дальнейшее мое сопротивление может убить ее. Этот пойдет на все. Уничтожит Элизабет, предоставив мне самому объяснять обстоятельства ее смерти. Еще бы, ярмо на шее, никому не нужная жена-калека… Ведь он не знал, что мне известно его имя и еще кое-какие факты биографии. Устранение Элизабет наверняка кажется ему делом практически безнаказанным. Нет, рисковать нельзя.

Я медленно опустил руку и бросил дубинку на пол. Росс, тяжело дыша, наклонился и поднял ее.

— Сядьте, мистер Тайрон, — приказал Вьерстерод, — и не двигайтесь с места! Не вздумайте снова встать. Надеюсь, вы хорошо меня поняли?

Носок ботинка все еще находился под розеткой. Кипя от душившей меня злобы, я опустился на табуретку. Вьерстерод кивнул Россу, и тот изо всей силы ударил меня дубинкой по спине. Звук был ужасный. Ощущение и того хуже.

Элизабет вскрикнула. Вьерстерод холодно посмотрел на нее и велел Россу включить телевизор. Они подождали, пока он разогреется. Росс повернул регулятор звука на полную громкость, и программа новостей сменилась каким-то музыкально-танцевальным шоу. К несчастью, у нас не было соседей, которые могли бы прийти с жалобой на шум. Единственная живущая поблизости пара вечерами работала в ночном клубе.

Росс поднял дубинку и снова направился ко мне. Инстинктивно я попытался привстать, чтобы защититься, бежать, исчезнуть Бог знает куда и как.

— Сидеть! — сказал Вьерстерод. Я перевел взгляд на его туфлю и сел. Росс взмахнул рукой, и на этот раз я упал с табурета вперед на колени.

— Перестаньте, — произнесла Элизабет дрожащим голосом, — умоляю, перестаньте.

Я встретился с ней взглядом. Она смотрела на меня с ужасом. С мучительным страхом. С мольбой. Она умоляла меня о чем-то. Внезапно меня словно откровение осенило — она боится, что я не выдержу, решу, что не стоит так мучаться ради нее, и попрошу прекратить избиение, пусть даже ценой ее жизни. Вьерстерод понимал, что я никогда не пойду на это. Смешно, подумал я с горечью, но факт. Вьерстерод знает меня куда лучше, чем моя собственная жена.

Впрочем, тянулось все не слишком долго. В какой-то момент я перестал ощущать каждый удар в отдельности, болело и ныло все тело. Казалось, земной шар давит мне на плечи всей своей тяжестью. Атланту такое не снилось…

Я не слышал, как Вьерстерод приказал Россу остановиться. Я сидел, прикусив губу и обхватив руками голову. В телевизоре какая-то гнида нараспев советовала всем и каждому веселее смотреть на жизнь. Росс заткнул ему глотку на середине ноты.

— О Господи, — твердила Элизабет, — Господи…

Ровный невыразительный голос Вьерстероде сухо утешил ее:

— Дорогая миссис Тайрон, уверяю вас, моему шоферу известны куда более неприятные приемы. Надеюсь, вы понимаете, человеческое достоинство вашего мужа нисколько не пострадало.

— Достоинство… — слабым голосом повторила Элизабет.

— Да, именно. Одно время мой шофер работал в тюрьме в той стране, откуда я приехал. Он хорошо знает, как можно унизить человека. Однако такой подход к вашему мужу кажется мне неприемлемым.

Затем он обратился ко мне:

— Мистер Тайрон, стоит вам еще раз проявить непокорность, и я позволю своему шоферу делать с вами все, что ему заблагорассудится. Буквально все. Вам это ясно?

Я молчал. Он повторил:

— Вам ясно?

Я кивнул.

— Прекрасно. Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Но это только начало. Вам следует проявить свое послушание более определенно. Вы будете работать на меня. Писать для меня в своей газете. Писать, что вам прикажут.

Я медленно отнял руки от лица и опустил их на колени.

— Это невозможно, — вяло проговорил я.

— Мне кажется, вы сочтете это вполне возможным. И даже необходимым. Иного выхода у вас нет. А о том, чтобы уйти из газеты, нечего и думать. — Дотронулся до провода носком ботинка. — Вы же не можете день и ночь караулить свою жену до самой ее смерти.

— Хорошо, — медленно проговорил я, — буду писать, что вы скажете.

— Вот это другое дело.

Бедный, бедный старина Берт Чехов, с тоской подумал я. Вниз, на тротуар, с седьмого этажа… А мне даже не удастся застраховать жизнь на сумму, достаточную для оплаты пребывания Элизабет в клинике до конца ее дней.

— Приступим прямо на этой неделе, — сказал Вьерстерод. — К воскресенью вы подготовите статью, где опровергнете за неимением фактических доказательств все написанное вами раньше. Это отчасти восстановит положение дел, создавшееся до вашего вмешательства.

— Хорошо. — Я осторожно дотронулся до правого плеча. Вьерстерод взглянул на меня и кивнул.

— Вам это надолго запомнится, — рассудительно вымолвил он. — В утешение могу сказать, что многие из тех, кто перебегал мне дорогу, ныне покойники. Вы принесете больше пользы живым. Если будете писать, что прикажут. Тогда и жена ваша будет цела и невредима, и моему шоферу не придется возиться с вами.

Его шофер, не знаю только, понимал ли он это или нет, был лишь бледной тенью мальчиков Бостона. Теперь, вопреки всем страхам, мне казалось, что те, с кастетами, были куда опаснее. Для Росса его работенка была ремеслом, давно надоевшим и утомительным. Ни сломанных ребер, ни ощущения разбитости в теле. На этот раз я даже мог передвигаться.

Вьерстерод сохранял невозмутимость.

— Странно, что вас так печалит участь мужа после того, как он позволил себе переспать с цветной девкой.

Она закусила губу и отвернулась. Он уставился на меня немигающим взглядом.

— Так вы ей рассказали?

Отвечать было бессмысленно. Если бы тогда, во вторник, я сказал ему, где Тиддли Пом, то избавил бы себя от стольких страданий и треволнений. Мне не пришлось бы рассказывать Элизабет о Гейл. Я уберег бы ее от всего этого кошмара. В памяти всплыли последние слова Берта Чехова: — «Именно те, кто не понимает, где надо вовремя остановиться, получают самую страшную взбучку… Я имею ввиду на ринге».

Боль в спине разливалась по всему телу. Я смертельно устал сидеть на этой проклятой табуретке. Пусть миссис Вудворд ее заберет. Не желаю больше видеть ее у себя дома.

— Дайте ему выпить, — сказал Вьерстерод Россу.

Тот подошел к столику, где стоял поднос с бутылкой виски, двумя стаканами и малверской водой. Он отвинтил крышку, взял стакан и вылил в него все содержимое, почти половину бутылки. Вьерстерод кивнул:

— Пейте.

Росс подал мне стакан. Я сидел неподвижно, уставясь на него расширенными глазами.

— Ну! — сказал Вьерстерод. — Пейте.

Я мотнул головой. Он придвинул ногу к розетке. Я поднес стакан ко рту и отпил глоток. Прыгай через горящий обруч, коли тебе велят!

— До дна, — произнес он, — и быстро.

Почти целые сутки во рту у меня не было ни крошки. Несмотря на всю свою выносливость, мысль о целом стакане спиртного на пустой желудок вовсе не казалась забавной. Но выбора не было. Ненавидя Вьерстерода всеми фибрами души, я осушил стакан до дна.

— Похоже, урок пошел ему на пользу, — заметил Росс.

Минут пятнадцать они простояли молча, наблюдая за мной.

Наконец Вьерстерод сказал:

— Встать!

Я встал.

— Повернитесь кругом.

Я повернулся. Пошатнулся. Едва устоял на ногах. Вьерстерод удовлетворенно кивнул.

— Ну вот, пожалуй, и все, мистер Тайрон. На сегодня все. Постарайтесь, чтобы мне понравилась воскресная статья. Для вас будет лучше, если понравится. В ваших же интересах.

Я кивнул. И напрасно. Страшно закружилась голова. Я едва не потерял сознание. Виски проникал в кровь с ужасающей быстротой. Не произнеся больше ни слова, Росс и Вьерстерод вышли из комнаты. Как только за ними захлопнулась входная дверь, я, пошатываясь, побрел на кухню. Элизабет окликнула меня, но я не мог тратить время на объяснения. Схватив с полки банку с солью, насыпал в стаканчик на добрых два дюйма и добавил столько же воды.

Размешал пальцем. Искать ложку некогда, дорога каждая секунда. Отпил глоток. Семь морей и океанов слились в одно, вот на что это было похоже по вкусу. Жгло горло. С трудом удалось осилить еще глоток. Я давился этой смесью, пока она наконец не сделала свое дело и не начала выходить обратно, унося с собой остатки виски.

Стоя над раковиной, я содрогался от рвоты. Действие алкоголя, как и следовало ожидать, начало сказываться быстро. Помутненное сознание, нарушенная координация движений. И никакого противоядия, за исключением времени.

Время… Прошло, наверное, минут двадцать, как я выпил эту гадость. Иначе через десять минут я был бы мертвецки пьян.

Не знаю, зачем Вьерстерод заставил меня пить, с каким-то дальним прицелом или просто из подлости. Но все это ужасно спутало мои планы.

Прополоскал рот чистой водой и выпрямился. Застонал — боль в спине напомнила, что мне достался не только виски. Пошел в комнату к Элизабет, сосредоточенно стараясь не врезаться в стенку или дверной косяк. Снял телефонную трубку. В памяти провал. Не мог вспомнить номер.

Думай.

Вспомнил. Подошел Вилли Ондрой.

— Вилли, — сказал я, — срочно уберите лошадь из шестьдесят восьмого стойла. Опять возникла опасность. Поднимите всех сторожей и переселите в другое стойло. У шестьдесят восьмого надо поставить охрану, посмотрим, может удастся застукать кого-нибудь на месте преступления.

— Тай, я все понял.

— Не сумел остановить их, Вилли. Простите меня.

— Не беспокойся. Их никто не подпустит на пушечный выстрел, беру это на себя. Теперь я тоже считаю, крайне важно сохранить Тиддли Пома целым и невредимым до скачек.

— Они настроены очень решительно.

— Я тоже.

Я опустил трубку на рычаг. Уверенный тон Вилли успокоил меня. Но тут я заметил испуганные глаза Элизабет.

— Тай, — слабо прошептала она, — что ты делаешь?

Я присел на ручку кресла. Я чувствовал себя отвратительно. Избитый, больной, пьяный.

— Слушай, детка, — сказал я, — слушай меня внимательно. Я не в силах повторять дважды. Нельзя повернуть события вспять — к тому времени, как я начал писать эти статьи.

— Но ты же обещал работать на него, — растерянно перебила она.

— Да, знаю. Так вышло, но писать я не буду. Я уже сообщил о нем властям. И этого не исправить. Да я и не хочу. Этот человек отъявленный мерзавец, его надо остановить.

— Пусть кто-нибудь другой займется этим.

— Вот прямой путь к поощрению тирании.

— Но почему именно ты? — Вопрос по существу.

— Не знаю, должен же кто-то…

— Но ведь ты поддался… Позволил ему… — Она смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, осознав внезапно, чем все это грозит. — Они вернутся…

— Да, когда узнают, что Тиддли Пома перевели в другое стойло и конюшня кишит охранниками. Догадаются, что я предупредил их, и вернутся. Поэтому я забираю тебя отсюда. Сейчас. Сию же минуту.

— Сейчас? Ты это серьезно?

— Вполне.

— Но, Тай… А виски… Может, лучше подождать до утра?

Я покачал головой. Комната плыла перед глазами. Я ухватился за стул, постоял минуту. Утром будет еще хуже, кроме того откладывать на утро рискованно. Расстояние до Хитбери Парк и обратно на «роллсе» можно проехать часа за три, а то и меньше.

— Позвони Сью Дэвис, узнай, может ли Рон прийти помочь. Я иду вниз, приготовлю машину, хорошо?

— Я не хочу ехать.

Я понимал, почему. Она была связана с жизнью такой хрупкой нитью, что даже запланированная дневная поездка за город вызывала у нее страх и неуверенность. И это спешное бегство в ночь казалось ей крайне опасным предприятием. Куда как спокойнее оставаться дома, в привычном теплом мирке.

— Мы должны ехать, — сказал я. — Непременно должны.

Встал и направился к двери, изо всех сил стараясь идти по прямой. Довольно успешно справился с этой задачей. Теперь вниз по лестнице. Открыл гараж, завел мотор и вывел фургон на площадку перед домом. В гараже стояли запасные батареи для насоса. Я втащил их в фургон и разместил на полу. Стоило наклониться, как страшно кружилась голова. Я начал опасаться, удастся ли сохранить ясность рассудка. Слишком много виски. Слишком много всего…

Вернулся в дом. Элизабет прижимала трубку к уху, глаза испуганные.

— Никто не отвечает. Наверное, пошли куда-нибудь.

Я шепотом чертыхнулся. И в обычных-то обстоятельствах непросто одному справиться с этим делом. Сейчас и подавно.

Я взял трубку, нажал на рычаг и набрал номер Антонио Перелли. О, радость и облегчение — он ответил.

— Тонио, вы могли бы позвонить в частную лечебницу и предупредить, что я привезу Элизабет?

— Когда? Сейчас, сегодня?

— Да, сейчас, чем скорее, тем лучше.

— Бронхиальная инфекция? — Голос в трубке звучал деловито и живо, готовый успокаивать, убеждать, немедленно прийти на помощь.

— Нет, с ней все в порядке. Опасность другого рода. Объясню потом. Послушайте… не могли бы вы на время оставить больных и приехать немного помочь мне?

— Нет, Тай, сейчас не могу. Она ведь здорова.

— Но это тоже в своем роде вопрос жизни и смерти, — с дерзостью проговорил я.

— Действительно не могу, Тай. Жду очередного пациента.

— A-а, вот как… Что ж, тогда просто позвоните в лечебницу, ладно?

— Непременно. И потом… э-э, может, по пути вы заедете ко мне? Обещаете? Крюк не такой уж большой. Просто я хочу убедиться, что с ней все в порядке. Оставлю своего пациента на несколько минут и выйду к машине. Взгляну на нее. Хорошо?

— О'кей, — сказал я. — Спасибо, Тонио.

— Я сожалею…

— Ничего, Тонио, не морочьте себе голову.

— До встречи.

Я опустил трубку, и комната снова завертелась у меня перед глазами. Уцепился за спинку кровати, чтобы удержать равновесие. Посмотрел на часы. Никак не мог сосредоточиться. Цифры и стрелки на циферблате сливались в неясное пятно. Заставил себя всмотреться. Цифры и стрелки проступили четко и ясно. Десять тридцать семь. Впрочем, какое это имеет значение.

Еще три путешествия вниз и вверх по лестнице. Поправка: пять. Снял со своей постели подушки и одеяла, свернул в узел и отнес вниз, в фургон. Готовя раскладную кровать для Элизабет, ощутил непреодолимое желание улечься на нее и спать, спать… Вместо этого снова потащился наверх по ступенькам.

Смешно, подумал я. Просто смешно, я еще пытаюсь делать что-то в таком состоянии.

Надо поспать… Подождать до утра. Лечь спать. Спать…

Если я усну, то буду спать много часов. Просплю все на свете и грозящую нам опасность. Слишком дорого обойдется.

Надо выходить из этого состояния. Если двигаться медленно и осторожно, то мир перестанет вращаться колесом. Если думать, не торопясь, то соображать я вполне могу. Правда, теперь нарушалась связь между мыслями и речью. Но, хотя слова выходили невнятными и исковерканными, я вполне понимал, что именно хочу сказать.

— Детка, — обратился я к Элизабет, — сперва я снесу вниз насос. Потом тебя и «Шира»… «Спира»…

— Ты же совсем пьяный, — испуганно произнесла она.

— Не удивительно, — согласился я. — А теперь слушай, милая. Ты немножко должна подышать самостоятельно. Ты знаешь, это не так уж тра… трудно… — Она делала это каждый день, когда миссис Вудворд обмывала ее в постели.

— Тай, а вдруг ты уронишь насос?

— Не уроню. Я ни… не уроню… насос.

Насос у нас был один. Заменить нечем. Мы вечно жили в страхе: вдруг в один прекрасный день этот сам по себе несложный механизм откажет. Отыскать запчасти было практически невозможно, поскольку респираторные аппараты не относятся к числу доходных предметов производства.

Во время ремонта насоса миссис Вудворд и я вручную приводили в движение мехи, и все это делалось на дому. Минимум час изнурительной работы. Если я уроню насос или сломаю мехи, будущее Элизабет можно отмерить с точностью до секунды.

Четыре минуты.

— Давай-ка лучше, — сказал я, — соберем сперва твои вещи. Чистую ночную рубашку… нал…пример…

— А надолго… на сколько мы уезжаем? — она изо всех сил старалась скрыть звучащий в ее голосе страх, показать, как разумно и спокойно относится она к нашему внезапному бегству. Я восхищался ею, ее старанием, одобрял и любил ее, хотел приободрить и сделать все возможное, только бы она была жива и здорова.

Надолго ли? Я не знаю. Пока Вьерстерода не арестуют или не вышлют из страны. Даже и тогда лучше подыскать другую квартиру.

— На несколько дней.

Я открыл чемодан, пытаясь сообразить, что надо взять с собой. Она стала перечислять предмет за предметом, понимая, что думать сейчас я неспособен.

— Туалетные принадлежности. Щетка для волос. Косметика. Носки. Грелка. Кофта. Таблетки… — Она с тоской взглянула на «Поссум» и прочие принадлежности.

— Я скоро приеду… Скоро вернусь и заберу все это, — обещал я. — И не один, прихвачу кого-нибудь на всякий случай.

— Тебе тоже нужно захватить свои вещи, — сказала она.

— Разве? — я покосился на нее. — Да…

Схватил зубную щетку, расческу, электробритву.

Спать буду в фургоне, прямо в одежде, на раскладушке. Пожалуй, стоит захватить еще чистую рубашку. И свитер. Без остального обойдусь. Запихнул в чемодан. Со сборами покончено.

— Как ты думаешь, может, оставить записку для миссис Вудворд? — спросила Элизабет. — Она с ума сойдет от беспокойства, если не застанет нас утром.

Записка для миссис Вудворд… Сперва найти клочок бумаги. Шариковая ручка? У меня в кармане. Записка. «Уехали на несколько дней. Скоро вам напишем». Прочтя это, она станет беспокоиться не меньше. Но ничего другое на ум не шло. Буквы тоже шатались как пьяные.

— Вот, готово, — сказал я.

Сборы позволили оттянуть момент, которого мы оба так страшились. Я взглянул на насос. Он был заключен в металлический корпус размером с постельную тумбочку с ручками по бокам. Вдвоем справиться с ним легко, как и с любым большим и тяжелым ящиком, но одному непросто. Правда, и раньше мне приходилось управляться с ним в одиночку. Однако не в нынешнем состоянии. Решил приподнять его, попробовать, что выйдет.

Попробовал.

Еле слышным голосом Элизабет сказала:

— Ты не сможешь, Тай…

— Нет, ничего… полный порядок.

— Но не после же… Тебе ведь больно.

— Прелесть пьянства, — медленно произнес я, — заключается в том, что не чувствуешь боли, а если даже и чувствуешь, то тебе наплевать.

— Что ты сказал?

— Действовать надо, болеть будем потом.

Откинув одеяла, я начал неуклюже расстегивать пряжку, на которой крепился «Спирашелл». Так дело не пойдет, это очевидно. Мне никогда не перенести ее за четыре минуты. Сделал паузу, стараясь побороть головокружение. Когда-то в молодости я забавлялся разными дурацкими играми, пытаясь преодолеть воздействие алкоголя. Я знал, что если даже крепко выпить, а потом как следует сосредоточиться, можно вполне справиться с любой задачей не хуже, чем в трезвом виде. Только на сей раз это не игра. Сейчас это всерьез. Снова принялся за пряжку, стараясь свести работу к набору простых последовательных действий. Она легко расстегнулась. Я снял «Спирашелл» с груди Элизабет и сдвинул ей на колени, где он лежал теперь, посвистывая и обдавая простыни сквозняком. Выключил его из сети. Вытащил кабель из штепселя. Свернул клубком и поместил в специальный зажим. Отсоединил гибкий шланг, ведущий к «Спирашеллу».

Так, с этим все. Потащил насос по полу. Открыл дверь. Пересек небольшую прихожую. Вниз шли ступени. Сохраняя равновесие, оперся рукой о стену, потом развернулся спиной к лестнице.

Ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Одна нога вниз. Сдвинуть насос на одну ступеньку. Уравновесить. Другая нога вниз. Снова сдвинуть насос. Уравновесить…

Обычно в отсутствие Рона, Сью или миссис Вудворд я просто тащил его на себе. На этот раз не выйдет. Я могу свалиться. На секунду прислонился к стене. Одна нога вниз, сдвинуть, уравновесить… Он стоит на самом краю ступеньки. Только два задних колесика касались ее, передние повисли в воздухе. Стоит ему упасть, он собьет меня с ног, и мы вместе покатимся вниз…

Быстрее… Четыре минуты. Где-то на полдороге меня охватила паника. Показалось, что четыре минуты уже прошли, что, пока я вожусь здесь на лестнице, Элизабет умирает, что я никогда не спущусь с этой проклятой лестницы.

Шаг за шагом, сосредоточиваясь на каждом движении, я наконец очутился внизу. Протащил насос через холл, приподнял, чтобы перенести через порог на улицу. Подкатил насос к фургону.

Теперь самое сложное. Нижний край кузова находится в футе от земли. Я влез в фургон, лег на пол, ухватился за ручки и стал тянуть насос на себя. Казалось, еще мгновение, и меня разорвет на части, как привязанного между двумя деревьями. Старинная китайская пытка… Насос поднялся, пролез в двери, оказался в фургоне. Перед глазами бешено вращались разноцветные круги. Я задел за край носилок, споткнулся и грохнулся лицом вниз, держа насос за одну ручку. Он перевернулся, упал на бок, со звоном вылетело стекло датчика, отмеряющего давление и число выдохов в минуту.

Хватая ртом воздух, чувствуя, что погружусь во мрак отчаяния, я склонился над ящиком и поставил его на колесики. Задвинул в угол. Закрепил на ремнях. Затолкал под колесики клинья, удерживающие его на месте. Подсоединил кабель к батареям. Сам себе не веря, что смог проделать эту работу, потратил еще несколько секунд, проверяя, все ли на месте.

А если он не включится? Что, если осколки стекла попали внутрь и повредили мехи?.. Нет, об этом даже подумать страшно. Будем надеяться, что все в порядке.

Теперь наверх. Как легко подниматься по лестнице без насоса! Споткнулся где-то на полпути, упал на колени. Темными, расширенными от ужаса глазами Элизабет, казалось, смотрела в лицо самой смерти. Когда ей приходилось дышать без аппарата, ни сил, ни дыхания на разговоры уже не хватало. Но на этот раз она хрипло вымолвила отчаянное:

— Скорее…

Я приподнял ее, подсунул одну руку под колени, другой обхватил плечи и прижал к себе, чтобы она могла положить голову мне на плечо. Так носят детей.

Она была легка, как перышко, и все-таки не невесома. Заметив, как исказилось мое лицо, она застонала.

— Тише, — прошептал я ей в ухо. — Ты только дыши.

Начал спускаться вниз, прислоняясь спиной к стене, осторожно, шаг за шагом. Только бы не упасть. Похоже, старина, алкоголь проиграет эту партию.

Подъем в фургон оказался настоящим кошмаром. Не обошлось и без китайских деревьев. Наконец я осторожно опустил ее на носилки. Остался еще «Спирашелл». Снова полез вверх по лестнице. Все это напоминало восхождение по эскалатору, идущему вниз, бессмысленное и бесконечное, по уходящим из-под ног ступенькам. Поднял «Спирашелл». Самая легкая из нош. Едва не впал в отчаяние, когда на лестнице вдруг наступил на шестигранную соединительную трубку. Взобрался в фургон и резко, всей тяжестью свалил аппарат ей на колени. Элизабет задыхалась, жилы на ее шее вздулись, словно веревки, рот исказился в бесплодном усилии поймать хотя бы глоток воздуха.

Никак не удавалось подсоединить трубку к насосу. Я ругался, потел, почти плакал. Сделал медленный глубокий вздох, поборол панику, попробовал снова. Мудреная двусторонняя гайка скользнула наконец на резьбу, укрепилась, и я плотно привинтил ее. Нажал кнопку, подсоединяющую насос к батарее. Момент истины!

Мехи медленно раздулись и опали. Элизабет испустила еле слышный вздох облегчения. Я осторожно сдвинул «Спирашелл» ей на грудь, просунул ремешки под спину. Никак не удавалось застегнуть проклятую пряжку, так сильно дрожали пальцы. Встав на колени рядом с носилками, я плотно прижал «Спирашелл» к ее телу. Он слегка приподнял ее грудную клетку и опустил, снова приподнял, наполняя легкие воздухом. Искаженные страхом черты лица разгладились, на щеках появился слабый румянец.

Шестнадцать животворных вдохов, и я снова принялся за застежку. Она поддалась только на третий раз. Я сидел на полу, упершись локтями в согнутые колени, обхватив руками голову и закрыв глаза. Перед ними вновь завертелся бешеный вихрь.

Ее слабый голос произнес с деланным спокойствием:

— Ты не в состоянии вести машину, Тай…

— Надо попробовать. Там видно будет.

— Повремени немного. Подожди, пока тебе не станет лучше.

Лучше не станет еще долго. Тяжелый неповоротливый язык с трудом выталкивал слова. Какая-то ужасная каша… Я открыл глаза и сосредоточенно уставился в пол. Тошнотворное головокружение постепенно прошло. Почти прошло, до приемлемой степени. Я начал соображать, что делать дальше.

— Надо принести чано… чемоданы.

— Подожди, Тай. Передохни немного.

Она никак не могла понять, что передышка здесь не поможет. Станет только хуже. Я вообще засну, если не буду двигаться. Стоило просто подумать об этом, и меня охватила незаметно подкравшаяся вялость. Я почувствовал непреодолимое искушение лечь и закрыть глаза. Уснуть… Спать мертвым сном…

Я вылез из фургона, постоял немного, опершись о дверцу, пытаясь обрести равновесие.

— Я не надолго. Скоро вернусь, — сказал я. Надолго нельзя. Нельзя оставлять ее одну. Мало ли что.

Координация движений полностью нарушена. Лестница оказалась еще неприступнее, чем прежде. Без всякой необходимости я слишком высоко задирал ноги и, опуская их на ступеньки, то и дело промахивался. Спотыкаясь и натыкаясь на стены, поднялся наконец наверх.

Приколол записку для миссис Вудворд на видное место. Сунул грелку Элизабет под мышку, подхватил чемоданы и потащил их к двери, выключил свет и вышел. Начал спускаться, и вдруг все уронил. Что же, по крайней мере отпала необходимость тащить самому. Чтобы не последовать за чемоданами, я сел и завершил путешествие, съезжая по ступенькам как с горки. Подобрал внизу грелку и отнес Элизабет.

— Я думала… Ты что, упал? — В голосе ее снова звучала тревога.

— Уронил чемоданы. — Я глупо хихикнул. — Ничего, п-п-порядок! — уронил чемоданы, но не насос, не Элизабет. Что, съел, старый черт, алкоголь?

Я принес чемоданы и поставил в фургон. Закрыл двери. Пошатываясь, обошел машину и забрался на водительское место Посиди немного, сосредоточься, постарайся протрезветь. Игра еще не проиграна.

Повернулся и посмотрел на Элизабет. Она лежала с закрытыми глазами, откинувшись на подушки. Наверное, она дошла до того состояния, когда страх и нервное напряжение становятся слишком непосильной ношей, и человек, полностью предавшись отчаянию и потеряв всякую надежду, испытывает даже своего рода облегчение. Рано еще сдаваться, сейчас все зависит от меня.

Смотри вперед. Вот уж, действительно, изобрел себе метод. Делай все по порядку, не спеша.

Выключил свет внутри фургона. Сразу стало страшно темно Включил опять. Не слишком удачное начало. Попробуем еще раз.

Включил боковые фары. Вот так, уже лучше. Проверим, сколько осталось бензина. Совсем мало после поездки в Беркшир, но на пять миль хватит. Включил зажигание. Погасил свет внутри фургона.

Автоматически нашел коробку передач и снял с ручного тормоза. Фургон тронулся. Как просто!

У выезда на улицу остановился, тут надо поаккуратнее. На тротуаре ни души, никто не намеревался броситься мне под колеса. Повернул голову влево, потом вправо, проверяя, нет ли машин. Фонари, освещавшие улицу, закружились и поплыли перед глазами. К счастью, кроме них ни одного движущегося предмета. Выехал на улицу. Прибавил скорость.

В каком-то уголке пропитанного алкоголем сознания мне чудом удалось сохранять трезвость и ледяное хладнокровие. Я понимал, что ехать слишком медленно опасно и равносильно бесцельному хождению по проезжей части. При слишком быстрой езде я не успеваю затормозить. Реакция почти нулевая.

Держи голову неподвижно и не своди глаз с дороги, тогда обойдется. Впиваясь глазами в дорогу, я старался вовремя замечать пешеходные дорожки, стоявшие у обочины автомобили, огни светофора. Поле обзора сузилось, как у человека, глядящего через свернутый в трубочку лист бумаги; боковое изображение сливалось в сплошное темно-синее мерцающее пятно.

Плавно затормозил на красный свет. Здорово! Молодец… Загорелся зеленый. Внезапно в животе у меня похолодело. Я забыл, куда ехать дальше. А ведь знал дорогу как свои пять пальцев. Водитель автомобиля сзади замигал фарами. Вспомнилась старая шутка. Что такое доля секунды? Это отрезок времени между тем, как загорится зеленый свет, и тем, как водитель задней машины начнет сигналить. Однако нельзя же торчать здесь вечно. Поехал прямо, понимая, что, если сбился с пути и заблудился, все пропало, мы погибли. И спросить никого не спросишь — еще отправят в полицию, а там… Стоит дыхнуть в алкометр, и все кристаллы почернеют.

Ярдов через десять после перекрестка вспомнил дорогу на Уэлбек-стрит. Ехал я правильно. Да здравствует память! Гип-гип-ура! Что за черт, откуда вывернулось это такси?

Следует запретить делать такие повороты под носом у пьяного водителя.

Вообще, слишком большое движение… Откуда-то из боковых улиц выплывают машины, словно блестящие, наполовину невидимые рыбы с желтыми глазами. Машины с оранжевыми фарами, слепящими, как солнце. Автобусы, резко сворачивающие к обочине и тормозящие за шесть футов до остановки. Люди, перебегающие улицу в неположенном месте, экономящие секунды и рискующие потерять жизнь.

Как совладать со всем этим… Не врезаться, не разбиться. Побороть дурман, застилающий мозг… Остановить кружение и мелькание перед глазами, твердо придерживаться положенных двадцати миль в час. Никого не убить по дороге. Самому доехать живым. Пристегните ремни! Лондон приветствует осторожных водителей!

Ни за что не согласился бы пережить все это снова. Помимо страшного физического напряжения, которого стоил мне неустанный контроль над каждым движением тела, я постоянно подавлял безрассудный порыв плюнуть на все меры предосторожности. Настойчивый внутренний голос словно подталкивал: «А ну, крути как следует баранку, давай жми, здесь прекрасно можно срезать поворот!*', а второй, еле слышный, твердил: «Осторожно, осторожно, осторожно…».

Верх одержала осторожность. Правда, когда я был у Тонио последний раз, мне казалось, что Уэлбек-стрит находится гораздо ближе к нашему дому.

Тонио, должно быть, давно поджидал нас, так как не успел я вылезти из кабины, дверь дома распахнулась, и он появился на улице. Правда, выбраться из машины удалось не сразу. Волны необоримой дурноты захлестнули меня, как только я затормозил. Преодолеть это состояние не удавалось. В конце концов я оказался на земле, скрестил ноги и облокотился о крыло фургона.

Он смотрел на меня и глазам своим не верил.

— Вы пьяны…

— Что правда, то правда.

— Где Элизабет? — с тревогой спросил он.

Я кивнул в сторону фургона. Лучше бы этого не делал. Повис, уцепившись за боковое зеркало. Еще арестуют за вождение в нетрезвом виде, пусть даже сейчас я стою на тротуаре…

— Тай, — сказал Тонио, — ради Бога, дружище! Возьмите себя в руки.

— Попробуй тут возьми, — возразил я. — Ни черта не получается. Он окинул меня испепеляющим взором и поспешно распахнул двери фургона. Я слышал, как там, внутри, он переговаривался с Элизабет. Я стоял, вцепившись в крыло из последних сил, стараясь не соскользнуть в сточную канаву. Издали заметил, как на углу из такси вышел человек в плаще, пересек улицу и вошел в телефонную будку. Такси осталось ждать. Я знал, что вести машину дальше не смогу, надо попросить Тонио или кого-нибудь еще. Теперь я понял, сохранять трезвость одним усилием воли мне больше не под силу. Невозможно… Проклятый вражина алкоголь умеет подкрасться как раз в тот момент, когда ты думаешь, что одолел его.

Рядом снова появился Тонио.

— Сядьте в кабину рядом со мной, — сказал он. — Отдайте мне ключи. В случае, если нас остановят, вы не при чем. Я сам отвезу вас в больницу. Правда, придется подождать минут десять, там в доме ждет пациент, ему надо выписать рецепт… Вы хоть слово поняли из того, что я сказал?

— Большую часть.

— Тогда полезайте. — Он распахнул двери и подхватил меня под руку. — Если понадоблюсь Элизабет, посигнальте.

— Хорошо.

Я влез на сиденье, устроился пониже и поудобнее и откинул голову на спинку. Подкравшаяся дремота постепенно сковывала все тело.

— Ты как там, в порядке? — спросил я Элизабет. Ее голова находилась у меня за спиной. Я слышал, как она пробормотала: «Да».

Насос ритмично гудел, усугубляя сонливость. Чувство напряжения и страха исчезло. Тони нас отвезет… Элизабет в безопасности. Веки перестали сопротивляться. Я словно провалился в колодец, в круговорот тьмы без конца и края. Не такое уж противное ощущение, если не пытаешься преодолеть его.

Тонио отворил дверцу и потряс меня за плечо.

— Вот, выпейте. — Кофейник, полный кофе, черного и сладкого. — Вернусь через минуту.

Он вошел в дом, подперев калитку тяжелым брусом из сварного железа в виде Пизанской башни. Кофе был слишком горячий. С преувеличенной осторожностью я опустил кофейник на пол. Выпрямился, мечтая, чтобы боль, давящая на спину и плечи, исчезла. Правда, чувствовалась она не столь остро благодаря самому испытанному из обезболивающих средств.

Только раз в жизни я так же страшно напился. Но не тогда, когда в больнице мне сообщили, что Элизабет умрет, а через четыре дня, когда я узнал, что она будет жить. Я пропустил несчетное число стаканчиков с двойным виски. При этом надо еще учесть, что целую неделю я почти ничего не ел. Как странно даже вспоминать сейчас то исступленное ощущение счастья, в котором я пребывал в ту ночь, не подозревая еще, что это не конец мучений, а лишь начало. Начало долгих лет страданий, борьбы и потерь…

Я сидел, тупо уставясь в боковое зеркало. Если проста… черт!., постараться как следует, вполне можно рассмотреть отражение… Бессмысленная игра. Меня просто бесило, что я не в состоянии четко и ясно различать предметы. Упрямо вглядываясь в зеркало, я ждал, пока взгляд не сфокусируется и изображение не обретет четкость. Наконец с нелепой торжествующей улыбкой я отметил, что превосходно вижу все происходящее на улице. Ничего особенного. Ничего достойного внимания. Дурацкое старое такси стоит у обочины. Дурацкий человек в плаще влезает в это такси.

В плаще…

«Плащ!»

В сонном мозгу прозвучал смутный сигнал тревоги. Я открыл дверцу и неловко выбрался из кабины на тротуар, опрокинул по дороге кофейник. Привалившись к стенке фургона, глянул в сторону такси. Оно стояло на том же месте. У телефонной будки. Откуда звонил кому-то человек в плаще.

Говорят, что внезапное потрясение или несчастье отрезвляет.

Я этого не заметил. Пошатываясь, пересек тротуар и поднялся на крыльцо дома Тонио. Совершенно забыв об автомобильном клаксоне, заколотил в дверь кулаками, громко взывая к Тонио. Он тотчас же появился на лестнице, ведущей в кабинет и квартиру на втором этаже.

— Перестаньте, Тай, — сказал он. — Я уже скоро.

— Нам… нас преследуют… это опасно. — Он ничего нё понимает, в замешательстве подумал я. Не знает, о чем идет речь. Но как объяснить?

Элизабет, должно быть, успела рассказать ему главное.

— Вот как… Понятно. Спущусь к вам через минуту. — Он исчез, а я, неуклюже развернувшись, снова посмотрел в ту сторону.

Такси на том же месте. Огонек погашен: машина занята. Ждет. Ждет, чтобы последовать за нами, как только мы двинемся с места. Ждет, чтобы сообщить Вьерстероду, куда мы поехали.

Я весь затрясся от бессильной злобы. Так, значит, Вьерстерод не поверил, что дубинка Росса и угрозы в адрес Элизабет помогут хоть на время добиться от меня послушания. «Плащ» был оставлен для наблюдения. На всякий случай. И я не заметил его. Был пьян и ничего не заметил. А он тут как тут. Повис на хвосте. Ну, погоди, в бешенстве подумал я, уж я тебя проучу, проучу как следует!

По лестнице в сопровождении Тонио спускался худенький сгорбленный старичок, я отчетливо слышал, как натруженно, со свистом ловит он воздух открытым ртом. Они медленно сошли вниз. Поддерживая под руку, Тонио провел его мимо меня, помог переступить через порог и вывел на тротуар.

Из «ровера», стоящего за нашим фургоном, вышла пожилая женщина. Тонио передал ей старика, помог усесться в машину и подошел ко мне.

— Предпочитают ездить ночью, — объяснил он, — когда на улицах меньше выхлопных газов и легче найти место, где поставить машину.

— Лорд Фор… Фор… как там его, — пробормотал я.

— Фолингэм, — кивнул Тонио. — Вы его знаете?

— Видел на скачках. Несчастный старикан! — Я повернул голову. — Видите такси?

— Да.

— Они преследуют нас.

— Так…

— Вот что, вы сами отвезете Элизабет в лечебницу. А я задержу их. Знаете, как трудно ловить такси, когда дождь как из ведра… — Я хихикнул.

— Подождите, пойду надену пальто. — На нем был обычный медицинский халат, но даже в этом одеянии он выглядел юным и ослепительно красивым, как какая-нибудь звезда поп-эстрады. — Подождите еще немного.

Я сделал размашистый жест рукой.

— Такси! — произнес я тоном гуляки-полуночника.

— Такси нас ждет!

Он пошел переодеваться. Я слышал равномерное глухое постукивание насоса. Элизабет… Может, надо пойти и успокоить ее. Нет, решил я, в моем нынешнем состоянии от этого вряд ли будет толк.

Фолингэмы уехали. Такси осталось ждать.

Сперва я подумал, что мне мерещится, что я увидел нечто вроде розового слона на улице. Нет, только не здесь. Здесь их не может быть. И все-таки это не галлюцинация. Из-за угла, плавно срезав поворот и мягко притормозив у обочины, выехал «силвер рейт», собственность фирмы «Машины Лукулла». «Плащ» вылез из такси, подошел к «рол л су» доложить. Минуты через две он вернулся к машине, сел и уехал.

Тонио быстро сбежал по лестнице, вместо пальто на нем был черный свитер.

— Ну, поехали!

Я неуклюже опустил руку ему на плечо.

— Визи… я говорю, видите «роллс» там, где стояло такси?

— Да.

— В нем, — стараясь отчетливо выговаривать слова, продолжал я, — сидит человек, который грозил убить Элизабет… если я не сделаю, что он требует… Вот. Может, правда… а может, и нет… но нельзя рисковать… нельзя. Увезите ее… Увезите отсюда… Я не дам… Я задержу их!

— Как? — спокойно спросил Тонио.

Я посмотрел на подпорку в виде Пизанской башни.

— Вот этим.

— Очень тяжелая штука, — возразил он.

— Ради Бога, только не спорьте со мной, — слабым голосом проговорил я. — Надо увезти ее туда, где вас не найдут. Прошу… Ну, прошу вас… Давайте двигайтесь, Тонио. Только ведите машину осторожно…

Он помедлил, но в конце концов начал проявлять признаки активности.

— Только помните, — серьезным тоном произнес он. — Элизабет больше пользы от вас живого.

— Д-д-допустим…

— Дайте мне ваш пиджак, — внезапно попросил он. — Пусть думают, что это вы сидите в фургоне.

Я покорно стащил пиджак, и Тонио надел его. Он бы меньше ростом и стройнее, пиджак болтался на нем как на вешалке. Но волосы, такие же темные, как и у меня, могли ввести их в заблуждение. Копируя мою пьяную походку, Тонио, пошатываясь, обошел фургон сзади и забрался в кабину.

Я расхохотался. Мне было море по колено.

Он завел мотор и медленно отъехал. Я видел, какой артистичный зигзаг выписал он на середине улицы. Все-таки жутко сообразительный парень, этот Тонио Перелли!

«Роллс» тоже тронулся с места. Их надо остановить, тупо твердил я про себя. Остановить, не дать разрушить нашу жизнь и жизнь других людей. Должен же кто-то остановить их, в конце концов! Здесь, на Уэлбек-стрит, с помощью дверной подпорки. Как помешанный, я не мог думать ни о чем другом. Я должен их остановить…

Наклонился и поднял падающую башню за два верхних этажа. Как и предупреждал Тонио, она оказалась страшно тяжелой. Такой тяжелой, прямо руки обрывались. Завтра все это скажется на мне в полной мере. Что да, то да. Но если я поставлю ее обратно… или промахнусь, то завтра будет еще ужаснее.

Медленно следуя за фургоном, «роллс» приближался ко мне. Будь я хоть чуточку трезвее, я успел бы подготовиться как следует. Не рассчитал. Он проезжает мимо!

Сошел со ступеньки. Только бы не упасть… Пересек тротуар. Скорее. Держась за железную башню обеими руками, раскрутил ее, словно метатель молота, и забыл выпустить из рук. Под действием веса и инерции меня протащило следом за ней несколько метров, и хотя в последний момент Росс почуял неладное и попытался свернуть, тяжелая металлическая болванка врезалась именно туда, куда я метил. Пьяным везет! Прямо в центр ветрового стекла!

Стекло треснуло, по нему с хрустом разбежалась лучистая звезда.

Серебристые трещины мешали обзору. Огромная машина резко вильнула к середине дороги. Росс нажал на тормоза, и ее отшвырнуло к обочине. Визг шин, скрежет, толчок, «роллс» резко остановился под острым углом к тротуару, его длинный капот занял половину улицы, привлекая внимание полиции. Однако полиции на месте не оказалось. Очень жаль! Я был ничуть не против, если бы меня замели за появление в нетрезвом виде и нарушение спокойствия граждан и общественного порядка…

Я отпрянул от гладкого бока машины и, как подкошенный, рухнул на асфальт. «Роллс» остановлен, и это самое главное. Дело сделано… Сквозь туман, застилавший мозги, не пробивалась ни одна сколько-нибудь здравая мысль о самосохранении. Я совсем забыл о распахнутой массивной двери в квартиру Тонио в нескольких ярдах от меня. Ноги были как ватные. Уэлбек-стрит крутилась колесом и, похоже, вовсе не собиралась распрямляться.

Меня поднял Росс. Росс со своей дубинкой. Мне было почти безразлично, как он орудовал ею недавно и что собирался делать теперь. Я так и остался в неведении, так как в этот момент на улицу из соседнего дома высыпала компания разодетых в вечерние туалеты мужчин и дам. Громкими радостными голосами, разогретыми удавшейся вечеринкой, они немедленно принялись выражать сочувствие по поводу происшествия с «роллсом».

— Послушайте, вам помочь чем-нибудь?

— Вызвать полицию… или «скорую»?

— Хотите, мы подвезем?

— Или позвоним в гараж?

— Нет, нет, благодарю вас, — ответил Вьерстерод, выжимая из голоса максимум очарования. — Вы очень любезны… но мы справимся сами.

Росс поставил меня на ноги и встал рядом с мрачным видом, придерживая меня за рукав. Вьерстерод все говорил;

— Мой племянник — мастер попадать в разные истории. Вот, сегодня напился, сами, надеюсь, видите, как он пьян… Отвезем его домой, и все будет в порядке…

Они пробормотали что-то сочувственное. И стали уходить.

— Н-н-неправда! — закричал я. — Они меня убьют! — Голос звучал невнятно и слишком мелодраматично. Они приостановились, с понимающими и немного смущенными улыбками взглянули на Вьерстероде и двинулись дальше по улице.

— Эй, — закричал я. — Возьмите меня с собой!

Бесполезно. Они даже не оглянулись.

— Что дальше? — спросил Росс Вьерстерода.

— Его нельзя оставлять здесь. Эти люди нас видели.

— В машину?

Вьерстерод кивнул. Росс подтолкнул меня к «роллсу», по-прежнему крепко придерживая за правую руку. Я попытался стукнуть его левой, но промахнулся. Он двоился у меня в глазах, и это осложняло дело. Вдвоем они с трудом впихнули меня на заднее сиденье, и я растянулся там лицом вниз, наполовину свесившись, вне себя от ярости, что мне никак не удается выйти из этого дурацкого алкогольного ступора. В голове звенело, как под действием газового наркоза у дантиста. Но мне не суждено пробудиться навстречу солнечному дню. Привкуса крови во рту тоже не было. Лишь странное ощущение бесконечного пребывания в сознательном и бессознательном состоянии одновременно.

Росс вынул несколько отбитых кусков ветрового стекла и включил мотор. Сидящий рядом с ним Вьерстерод откинулся на спинку и спросил самым будничным тоном:

— Куда теперь, мистер Тайрон? Может, навестим вашу жену? Как туда проехать?

— Вокруг, вокруг, вокруг куста тутовника, — неразборчиво промямлил я. — И спокойной ночи.

Он выдавил слово из четырех букв, которое куда больше соответствовало его натуре, нежели обычная высокопарная болтовня.

— Без толку, — презрительно заметил Росс. — Он все равно не скажет, хоть на куски его режь… А если и скажет, какая нам польза? Работать на вас он все равно никогда не станет. Никогда.

— Почему? — с тупым упрямством спросил Вьерстерод.

— Ну, посудите сами. Мы угрожали убить его жену, так? И что же, он сдался? Да, пока мы были там, в квартире. А стоило только отвернуться, как он первым делом вывозит ее оттуда. Мы едем за ним, находим. Он снова увозит ее… И так может продолжаться до бесконечности. Допустим даже, мы убьем ее, тогда он окончательно выйдет из-под контроля. Вот почему он никогда не будет работать на вас.

Да, разложил все по полочкам, в дурацком восхищении подумал я. Вот что называется глубокий анализ ситуации. Высший класс!

— Мало вы его били, — укоризненно произнес Вьерстерод, не желая оспаривать эту тираду.

— Достаточно.

— Не похоже.

— Если помните, — терпеливо продолжал Росс, — ребята Бостона тоже не произвели на него впечатления. Есть два типа. Одни реагируют на обработку, другие — нет. Этот не реагирует. И угрозы не помогают. И виски тоже. Обычно довольно одного метода. А здесь мы применили все три, чтоб уж наверняка. И какой результат? Никакого. Как тогда, в прошлом году, с Гюнтером Брауталем.

Вьерстерод пробормотал нечто нечленораздельное.

Интересно, вяло подумал я, что случилось с этим Гюнтером Брауталем? Уж лучше, пожалуй, не знать…

— Я не могу допустить, чтобы все эти штучки сошли ему с рук, — сказал Вьерстерод.

— Вот это правильно, — согласился Росс.

— Я не сторонник устранения на территории Великобритании, — раздраженно продолжал Вьерстерод. — Слишком рискованно. Слишком много людей кругом.

— Предоставьте это мне, — спокойно заметил Росс.

Опираясь на руки, я с трудом сел. Посмотрел в окно. Сверкающие огоньки проносились мимо, сливаясь в сплошную блестящую ленту. Из-за разбитого стекла мы ехали не слишком быстро, но ночной декабрьский воздух врывался в машину и пробирал меня, в одной хлопковой рубашке, до костей. Через минуту, когда в голове немного прояснится, я распахну дверцу и выскочу. Мы едем не слишком быстро… Хорошо бы дождаться большой улицы, полной народу, но долго ждать нельзя. Мне совсем не хотелось, чтобы Росс приступил к моему устранению.

Вьерстерод обернулся.

— Сами виноваты, мистер Тайрон. Не надо было сердить меня. Надо было слушаться. И делать, что вам говорят. Я дал вам шанс… Вы очень глупо поступили, мистер Тайрон, право же, очень глупо. И вот теперь расплачиваетесь за это.

— Чего? — грубо спросил я.

— Он все еще пьян, — заметил Росс. — Ничего не понимает.

— Я в этом не уверен. Подумайте только, сколько он успел натворить за истекший час. Голова у него крепкая, как орех.

Взгляд мой упал за окно, и я насторожился. Что-то знакомое, ужасно знакомое. Птичник на Риджентс-стрит, многоугольное проволочное сооружение у входа в зоопарк. Я встречался здесь с Вьерстеродом. Должно быть, он живет где-то поблизости. Наверное, туда меня и везут. Но неважно, что это рядом с зоопарком. Важно, что это совсем не далеко от лечебницы, куда Тонио повез Элизабет. Меньше мили…

На секунду меня обуял отчаянный страх. Я подумал, что, должно быть, рассказал Вьерстероду, куда надо ехать. Потом вспомнил, что ничего не говорил. Но мы находились слишком близко… А если по пути придется проехать мимо больницы, и он заметит фургон?.. А вдруг еще увидит, как выгружают носилки… Он может передумать и убьет ее, а меня оставит в живых, и это будет невыносимо, совершенно невыносимо…

Надо отвлечь их внимание.

Я заговорил, стараясь выговаривать слова как можно отчетливее:

— Вьерстерод и Росс, Вьерстерод и Росс…

— Что такое? — воскликнул Вьерстерод.

Реакция Росса свелась к тому, что машина вильнула в сторону и притормозила.

— Убирайтесь к себе, в Южную Африку, пока… вас не поймали!

Развернувшись всем корпусом, Вьерстерод уставился на меня. Росс тоже больше посматривал в зеркало, чем на дорогу. Однако не забыл включить мигалку на правый поворот, от которого начиналась дорога к мосту через канал Риджентс. Прямая дорога к лечебнице, до нее осталось полмили.

— Властям все известно, — отчаянно проговорил я. — Я все рассказал им… Все рассказал о вас. В прошлую среду. В газете тоже знают… Они напечатают статью в воскресном номере. Так что вы меня тоже запомните, надолго запомните…

Росс резко крутанул баранку. Я приподнялся, нелепо взмахнул руками и закрыл ему глаза. Он выпустил из рук руль, пытаясь освободиться, и машина, пролетев поворот, напрямик пересекла дорогу и понеслась к каналу.

Вьерстерод бешено завопил и изо всей силы вцепился мне в плечо. Но я, подхлестываемый отчаянием, нисколько не уступал ему. Я все крепче прижимал к себе голову Росса. Это по их вине я был пьян и плевать хотел, где и как разобьется наша машина.

— Тормози! — заорал Вьерстерод. — Тормози, ты, идиот!

Росс опустил ногу, не видя, куда. Вместо тормоза он с силой надавил на акселератор.

«Роллс» перескочил через тротуар и помчался по траве. Набережная, обсаженная молодыми деревцами, сначала полого, а потом все круче спускалась к каналу. «Роллс» с хрустом переломил один ствол, затем налетел на саженец, который скосил, точно стебелек пшеницы.

Вьерстерод сам схватился за руль, но тяжелая машина слишком быстро неслась под уклон, и справиться с ней он был не в силах. Переднее колесо ударилось еще об один ствол, от толчка руль завертелся и вырвался у него из рук. Вокруг трещали ветки, царапая и корежа полированный корпус автомобиля. В отделении для перчаток Вьерстерод нашел дубинку, повернулся и в припадке ярости стал колотить меня по руке.

Я отпустил Росса. Но было слишком поздно. Не успел он дотянуться до ручного тормоза, как «роллс», смяв последнее на своем пути деревце, рухнул в канал.

От удара о воду машина конвульсивно завертелась, меня, словно тряпичную куклу, отбросило назад, а Росс и Вьерстерод кувырком полетели вперед. Через разбитое ветровое стекло сразу же ворвалась вода, с катастрофической скоростью заливая машину.

Как выбраться?.. Во внезапно наступившей непроглядной тьме я пытался нащупать ручку дверцы, но не нашел и застыл, не понимая, где теперь мои ноги, где верх, а где низ… Вообще ничего не соображал, кроме того, что мы тонем.

Вьерстерод пронзительно вопил, вода поднималась все выше. Он все еще размахивал рукой, стараясь нанести мне новый удар. Я понял, что дубинка у него в руке. Вырвал ее и с силой ударил туда, где, по моим предположениям, находилось боковое стекло. Попал во что-то мягкое. Стал, как безумный, шарить вокруг, обнаружил стекло у себя над головой и ударил.

Оно треснуло. Треснуло, но не разбилось. Черт бы побрал эти первоклассные «роллс-ройсы»! Ударил еще раз. Никак не удавалось размахнуться как следует. Пробуем еще. Пробил дырку. В нее хлынула вода. Не то чтобы потоком, но очень сильно. Стекло находилось под водой. Но не слишком глубоко. Еще раз. Удар, удар! Дыра стала больше, но все еще недостаточной… А ледяная вода все прибывала и доходила почти до груди.

Как легко и не страшно умирать, когда ты мертвецки пьян, подумал я. А когда я умру, хоронить меня не надо, просто заспиртуйте мои косточки в виски… Снова стукнул дубинкой по стеклу, снова промахнулся. Рука проскочила через дыру. И высунулась на поверхность, на воздух! Глупо, как глупо утонуть на глубине в один дюйм в центре Лондона, в Риджентс-канале!

Втянул руку обратно и ударил снова. Совершенно бесполезно. Слишком много воды, слишком много виски. Та снаружи, а виски внутри. Избитые мышцы слабели, сознание помутилось. Плыть по реке смерти… Прости меня, Элизабет.

Внезапно перед глазами мелькнул свет. Галлюцинация, подумал я. Аллилуйя, галлюцинация! Так вот что такое смерть — слепящий белый свет, адский шум в голове, потоки воды и стекла, зовущие голоса, руки, подхватившие меня, они тянут куда-то и поднимают… Поднимают навстречу ветру, вольному холодному ветру…

— Был кто-нибудь еще в машине? — услышал я голос. Громкий, настойчивый, он обращался ко мне. Он говорил мне, что я жив. Требовал, чтобы я встал и что-то сделал. Я не соображал, что. Только смотрел на него, глупо моргая.

— Скажите, — спросил он снова, — есть кто-нибудь еще в машине? — Он потряс меня за плечо. Больно. Я немного пришел в себя. Он опять спросил:

— Был кто-нибудь еще?

Я кивнул.

— Двое.

— Боже, — пробормотал он, — какое несчастье!

Я сидел на траве на берегу канала и дрожал. Кто-то накинул мне на плечи пальто. Было очень много народа, и люди все прибывали, черные фигурки на фоне темной, испещренной бликами света воды, фигуры, освещенные с одной стороны фарами автомобиля, который съехал вниз по колее, пробитой в траве «роллсом». Машина стояла у самой воды, освещая место, где затонул «роллс». Под водой у самого берега проступал серебристый ободок заднего стекла. Было видно, как плещется вода в зияющей дыре, через которую мои спасители извлекли меня на свет Божий. Больше ничего не было видно, лишь чернота и вода.

Какой-то молодой человек, раздевшись до подштанников, вызвался пролезть через заднее стекло и попытаться спасти остальных. Люди пробовали отговорить его, но он все-таки полез в воду.

Я наблюдал за этой сценой, как в тумане, без эмоций. В дыре появилась его голова, и несколько рук протянулось на помощь. Они вытащили Вьерстерода и опустили на землю.

— Искусственное дыхание, — сказал кто-то. — Поцелуй жизни.

Целовать Вьерстероде! Что ж, если кому хочется, пусть целует.

Молодой человек отправился за Россом. Он нырял за ним дважды. Настоящий храбрец! Ведь «роллс» в любой момент мог перевернуться, и он очутился бы в ловушке. Все же люди, с пьяной восторженностью подумал я, удивительные существа.

Холод проникал в каждую клеточку тела. Он шел от земли, на которой я сидел, он был в пронизывающем ветре и в мокрой одежде, намертво прилипшей к телу. У меня вдруг сразу все заболело, и чем дальше, тем хуже. Шум в ушах был поистине оглушающим. Самое время выветриться алкоголю. Самое время выпить и согреться.

Я лежал на траве, под голову мне подсунули что-то мягкое. Голоса звенели надо мной, вопрошающие и озабоченные.

— Как это случилось?

— Уже вызвали «скорую»…

— Все, что ему нужно, это чашка горячего крепкого чаю.

— Как ужасно, что ваши друзья…

— Вы слышите? Как вас зовут?

Я не отвечал. Не было сил. Обойдутся и без меня. Не надо двигаться и сопротивляться… Пусть старый враг, алкоголь, получит все, что от меня осталось.

Закрыл глаза. Мир быстро отступил куда-то.

— Он потерял сознание, — произнес чей-то отдаленный голос.

В ту секунду это было неправдой. Но еще через мгновение именно это и произошло.

Я находился в длинной, плохо освещенной комнате, тесно уставленной рядами кроватей, на которых лежали неподвижные тела в белом. Я, тоже в белом, был втиснут в узкую и жесткую, как цемент, койку. В голове, торчащей из-под одеяла, стучало и звенело, словно к уху приставили паровой молот. Детали ночного кошмара постепенно превращались в удручающую реальность. И вот результат: больничная палата, все тело в синяках и тяжелейшее похмелье.

Приподняв руку, я взглянул на часы. Без десяти пять. Даже это слабое движение отдалось болью во всем теле. Я тихо опустил руку на простыню и попытался снова погрузиться в сон.

Не получилось. Слишком много проблем. Слишком много потребуется объяснений. Надо решить, когда можно говорить правду, а когда несколько исказить факты. Для этого необходимо иметь ясную голову. А не вязкую трясину вместо мозгов.

Попробуем по порядку восстановить события вчерашнего вечера. Интересно, чем бы закончилась поездка в «роллсе», если бы я не был так пьян. В странном оцепенении вспомнил, как Росса и Вьерстерода вытаскивали из воды. Если они погибли, в чем я почти не сомневался, то я и никто другой виноват в их смерти. Самое ужасное, это мне безразлично.

Стоило закрыть глаза, и в них снова начинала вертеться проклятая карусель, и шум в голове становился невыносимым. В шесть утра больных разбудили, и палата огласилась кашлем, скрипом кроватей и воркотней. На завтрак принесли паровую треску и стакан слабого чаю. Я попросил воды и чего-нибудь от головной боли. И с сочувствием вспомнил о знакомом, который говорил, что не выносит таблетки «Алка-Зельцер», потому что они какие-то очень шумные.

Палата была оборудована телефоном на контактных роликах, но, несмотря на самые настоятельные просьбы, мне не удалось добраться до него раньше половины десятого. Я сунул в аппарат монетки, извлеченные из мокрых брюк, и позвонил Тонио. К счастью, он оказался у себя в приемной, и секретарша немедленно позвала его, когда я. объяснил, кто звонит.

— Тай! Deo gratia…[10] Где вас черти носят?

— Купался, — ответил я. — Расскажу потом. Как Элизабет?

— В полном порядке. Но ужасно беспокоилась, когда вы не объявились вчера… Где вы сейчас? Почему не позвонили ей?

— Я в больнице при «Юниверсити колледж». Лежу здесь вот уже несколько часов. Меня привезли ночью. Ничего страшного как будто нет.

— Как голова?

— Паршиво.

Он рассмеялся. Прекрасный парень.

Я позвонил в лечебницу и поговорил с Элизабет. Она, конечно же, обрадовалась, что я нашелся, но по несвойственной ее голосу апатии я догадался: ее держат на транквилизаторах. Слишком уж спокойно она говорила. Даже не спросила, что произошло со мной, когда Тонио увез ее в больницу, и не поинтересовалась, где я сейчас.

— Ты не против побыть в лечебнице еще пару дней? — спросил я. — Мне надо утрясти кое-какие дела.

— Конечно, — ответила она. — Пару дней? Хорошо…

— Скоро увидимся, детка.

— Конечно, — рассеянно повторила она, — увидимся.

Потом я позвонил Люку-Джону. Его энергичный голос раскатисто звенел в трубке и вонзался в мозг. Я сказал, что не успеваю написать воскресную статью, так как накануне ночью попал в автомобильную аварию и дюймов на шесть отодвинул трубку от уха, слушая его крики.

— Авария была вчера днем!

— Да нет, это другая.

— Господи, у тебя теперь хобби такое?

— Постараюсь написать сегодня вечером, а завтра перед поездкой в Хитбери Парк доставлю в редакцию. Идет?

— Ладно, что делать, — проворчал он. — А ты не пострадал в этой последней аварии?

По тону, каким это было сказано, я понял, утвердительный ответ крайне нежелателен.

— Отделался синяками, — ответил я и услыхал в ответ какое-то нечленораздельное хмыканье.

— Постарайся написать получше, — сказал он. — Сорви с них покровы!

Я поспешно положил трубку, пока он не сорвал покровы с моего несчастного котелка. Тот по-прежнему гудел от беспощадной боли. Место, на котором Росс демонстрировал свое мастерство, тоже горело и ныло от боли. Лежать в постели было неудобно. Мрачное утро не кончалось.

Пришли какие-то люди и спросили, кто я такой. И кто те двое, что были со мной в машине и утонули. Знаю ли я их адрес?

— Нет, не знаю.

— А как произошел несчастный случай?

— Шофер потерял сознание, — ответил я.

Пришел сержант полиции с блокнотом и записал то немногое, что я мог сообщить ему.

— Я не слишком хорошо знал Вьерстерода, так, просто случайный знакомый. Предложил довезти меня до больницы, где в настоящее время находится моя жена. Шофер потерял сознание, и машина съехала с дороги. Все случилось как-то невероятно быстро. Я помню все довольно смутно, потому что перед тем выпил лишку. Когда машина стала тонуть, Вьерстерод протянул мне какой-то предмет, чтобы я пробил стекло и выбрался. Как ужасно: и он, и шофер погибли! Парень, который вытащил их, заслужил медаль.

Сержант сказал, что меня еще вызовут для расследования, и удалился.

В полдень появился врач, осмотрел меня, сочувственно покачал головой при виде моих болячек, заметив, что просто поразительно, сколько синяков можно заработать, перекувырнувшись в автомобиле пару раз. Я мрачно согласился с ним и попросил отпустить меня домой.

— Почему нет? — сказал он. — Идите, раз так не терпится.

Как во сне, я натянул плохо отглаженные рубашку и брюки и с небритым лицом, нечесанными волосами и развязанным галстуком спустился в вестибюль. Там я попросил привратника вызвать такси и быстро доехал до Уэлбек-стрит. Кто-то подобрал «падающую башню» и водрузил ее на место, целую и невредимую, без единой царапины. Чего нельзя сказать о «роллсе». И обо мне.

Тонио внимательно посмотрел на меня, придвинув кресло, и подал смесь дисприна и непента в стеклянном стаканчике.

— Из чего делается эта штука? — проглотив лекарство, осведомился я.

— Непент? Смесь опиума и шерри-бренди.

— Нет, правда?

Он кивнул.

— Опиум и шерри-бренди. Весьма действенное средство. Интересно, как часто вы намереваетесь забегать ко мне, чтобы его отведать?

— Сегодня в последний раз.

Ему не терпелось узнать, что произошло вчера вечером, и я подробно рассказал все, опустив одну лишь деталь: тот факт, что я сам вывел шофера из строя. Однако он был далеко не дурак. Понимающе улыбнулся, принес из спальни мой пиджак и заявил, что твердо намерен доставить меня и фургон домой, поскольку Элизабет я нужен в добром здравии, а не в виде лепешки, распластанной на фонарном столбе, чего просто чудом удалось избежать нынче ночью. Я не стал спорить. Не было сил. Он поставил фургон в гараж и пошел на улицу ловить такси, а я медленно поднялся в квартиру.

В квартире стояла удушающая жара. Вчера я забыл выключить обогреватели. Миссис Вудворд, видимо, тоже не догадалась этого сделать. На столе лежала записка: «Что случилось? Молоко поставила в холодильник. Ужасно волнуюсь. Миссис В.».

Я взглянул на кровать: ничего, кроме простыней. Вспомнил, что отнес все одеяла и подушки в фургон. Спускаться за ними не хотелось. Снял розовые одеяла с постели Элизабет. Одно расстелил на диване, лег на него, не раздеваясь, второе натянул сверху, осторожно опустил голову на мягкую, прохладную подушку. Какое блаженство!

Голова еще кружится… И вообще радоваться особенно нечему. В ушах звенит. Несмотря на непент, эту чудодейственную смесь, тело, казалось, распадается на куски. Но какое счастье, что наконец-то не надо двигаться. Лишь медленно-медленно погружаться в черный, глубокий, божественный сон.

Резко зазвенел телефон, оборвав дремоту. Звонила миссис Вудворд. От волнения ее ланкаширский акцент стал еще заметнее, и как трогательно обрадовалась она, узнав, что с Элизабет не произошло никакого непоправимого несчастья.

— Я и сам приболел. А жена пару дней побудет в лечебнице. Позвоните завтра, тогда я буду точно знать, когда ее привезут.

Положив трубку, я поплелся к кровати. На полпути остановился, зевнул и задумался. Стоит ли сообщать Виктору Ронси, что теперь он может забрать домой Мэдж с детишками. Стоит ли разрешить Вилли Ондрою несколько ослабить бдительность и снять лишнюю охрану…

Пока оставим все как есть. До скачек только одни сутки. Может, и обойдется. С другой стороны, хоть Вьерстерод и выбыл из игры, существует еще Чарли Бостон…

Тиддли Пом вряд ли выиграет Золотой кубок. После всех этих передряг шансов у него немного, да и приступ колик сильно изнурил его. Выходит, Чарли Бостон все равно получит свою прибыль, как и планировали мошенники.

Я вернулся к телефону и после недолгих переговоров со справочной заказал Бирмингем.

— Мистер Бостон?

— Угу.

— Говорит Джеймс Тайрон.

На другом конце линии воцарилось гробовое молчание, прерываемое лишь хриплым дыханием.

— Сколько вы лично поставили на Тиддли Пома? — спросил я.

Какое-то невнятное хрюканье или ворчанье вместо ответа.

— Лошадь будет бежать, — заметил я.

— Это все, что вы хотели сказать? — вымолвил он наконец.

Какой грубый и злобный голос! Грубый и злобный человек!

— На Росса и Вьерстерода можете больше не рассчитывать, — спокойно продолжал я. — Вы их больше никогда не увидите и не услышите. Оба они, бедняги, теперь покойники!

Я положил трубку, не дожидаясь ответа. У меня даже хватило сил стащить с себя пиджак. Я вернулся к дивану и обнаружил, что столь милая моему сердцу бездонная пропасть сна еще поджидает меня. Неловко заставлять ее ждать слишком долго.

Проснулся я не скоро. Во рту пересохло, язык казался шершавым и неповоротливым. Действие непента прекратилось. Отяжелевшие плечи болели и ныли. Какая тоска! Какая тоска и занудство эта боль! В комнате темно. Я взглянул на светящийся циферблат. Четыре, хочешь верь, хочешь нет. Я проспал без малого двенадцать часов.

Зевнул. Голова почти не болела, и вдруг я с ужасом вспомнил, что так и не написал статью для «Блейз». Включил свет и отпил глоток из бутылочки Тонио. Достал блокнот и карандаш. Сварил кофе. Высоко подоткнул подушки, забрался в кровать и принялся «срывать покровы» к вящему удовольствию Люка-Джона.

— Юристы попадают в обморок, — сказал он.

— Я уже говорил, что человек, стоящий во главе рэкета, скончался на этой неделе, а закон о диффамации распространяется только на живых. Покойник не может возбудить дело. И сам не подлежит судебной ответственности, по крайней мере на этом свете, среди живых. Поэтому ни за один из проступков они не могут оказаться Sub judis[11]. Так или нет?

— Незачем цитировать мне юридические уловки «Блейз», приятель. Я жил ими, когда ты еще из пеленок не вышел. — Двумя пальцами он приподнял напечатанные мною листки, как будто они обжигали ему руку.

— Скованные страхом владельцы могут выползать из укрытий, — прочитал он вслух. — С господством страха покончено, скандал с нестартующими фаворитами разоблачен полностью!

Подняв голову от бумаг, Дерри выслушал эту тираду, усмехнулся и сказал:

— Снова наш любитель острых ощущений навлекает огонь на себя.

— Иначе жизнь становится пресной, — отпарировал я.

— Для кого как.

Люк-Джон подозрительно посмотрел на меня.

— Похоже, что мишенью был в основном он. Надо думать, эти синяки под глазами есть результат дня, столь урожайного на дорожные происшествия? — Он ткнул пальцем в статью. — А что, ты лично изобрел этого безымянного злодея или же он существует на самом деле? Если да, то кто он такой?

Если я не скажу, Майк де Джонг из конкурирующей газеты быстро сообразит что к чему и выступит с разоблачительной статейкой, чего Люк-Джон мне никогда не простит. Да и смысла особого больше не было дальше хранить это в тайне.

— Это южноафриканец по имени Вьерстерод, и погиб он позапрошлой ночью во второй автомобильной катастрофе.

Они буквально разинули рты.

— Вот это бомба, — вымолвил наконец Дерри.

Я рассказал им почти все. Умолчав лишь о Гейл и о дубинке Росса, но рассказал, как они угрожали Элизабет. Умолчал и о том, что пьяный вел машину и закрыл Россу глаза. Изложил сухие факты, опустив детали, ужас и пот.

Люк-Джон призадумался и перечитал статью.

— Когда известны такие подробности, описание выглядит довольно пресным. Но, думаю, этого достаточно. Статья сыграет свою роль, поможет снять напряжение, люди будут знать, что теперь исключительно благодаря «Блейз» они могут снова со спокойной душой делать по почте ставки.

Именно этого мы и добивались.

— Покупайте карающую преступников «Блейз»! — дурашливо закричал Дерри. — Она специализируется по борьбе с рэкетом.

Люк-Джон кисло взглянул на него, всем видом давая понять, что шутка дурного толка. Он, как всегда, с чрезмерной серьезностью относился к репутации любимой газеты. Я попросил его позвонить своему влиятельному знакомому букмекеру и узнать о положении дел на рынке ставок. Он, приподняв брови, выслушал просьбу и, не сказав ни слова, взялся за телефон.

Он слушал ответ с возрастающим интересом и записал несколько цифр. Окончив разговор, тихо присвистнул и крепко потер кадык.

— Говорят, со вчерашнего дня Чарли Бостон пытается снять поставленные на Тиддли Пома пятьдесят тысяч. Все понимают, дело его тухлое после твоей статьи и вмешательства «Блейз». Но люди в растерянности, не знают, ставить на лошадь или нет. Пока на это решилась одна крупная фирма.

— Если Бостон, — сказал я, — не снимет свои тысячи, а Тиддли Пом придет первым, можно считать, прохвосту крышка. Но если лошадь проиграет, он прикарманит не только свои денежки, но и долю Вьерстерода, и окажется еще в более крупном выигрыше, чем всегда.

— Да, проблема… — задумчиво произнес Дерри.

— Или, если хотите, целый букет проблем.

— Интересно, знает ли он о коликах? — спросил Люк-Джон.

Поразмыслив, мы пришли к выводу, что, пожалуй, не знает, раз так суетится. Люк-Джон еще раз позвонил своему букмекеру и посоветовал перекупить у Бостона как можно больше билетов.

— После этого, — мрачно заметил он, положив трубку, — все эти чертовы лошади поломают ноги, а Тиддли Пом победит!

Виктора Ронси я поймал у выхода из закусочной и предупредил, что опасность, грозящая Тиддли Пому, еще не миновала.

— Но ведь он здесь, разве нет? — рявкнул Ронси.

— Да, благодаря нам он здесь, — не преминул подчеркнуть я. — А до начала скачек еще целых два часа.

— Ну и что вам от меня надо? Чтоб я водил его за ручку?

— Кстати, не помешало бы, — коротко отрезал я.

Началась столь типичная для него борьба между агрессивной заносчивостью и желанием внять разумному совету.

— Пусть тогда Питер подежурит у стойла, — пробурчал он наконец.

— А где он?

Он махнул рукой:

— Там, кончает завтракать.

— Придется вам проводить его, у него нет пропуска конюха.

Поворчав, он согласился и отправился за сыном. Вместе с ними я дошел до конюшен и поговорил там со сторожами. Те сообщили, что, как обычно, несколько человек пытались прорваться, но коротышка, который шастал утром, не появлялся. Если этот тип будет опять здесь вертеться, полковник Вилли Ондрой приказал посадить его в кладовую под замок. Я одобрительно улыбнулся и пошел посмотреть на лошадь. Тиддли Пом терпеливо стоял в своем загончике, слегка отставив заднюю ногу. Когда открылась дверь, он лениво повернул голову и равнодушно повел глазом в нашу сторону.

Да, он мало походил на скаковую лошадь, нетерпеливо перебирающую копытами и готовую лететь, как стрела, чтобы завоевать Золотой кубок.

— Он всегда такой квелый перед скачками? — спросил я. — Как будто его опоили.

Ронси с ужасом взглянул на меня и подскочил к Тиддли Пому. Он заглянул ему в пасть и в глаза, ощупал шею и ноги и, раскидав носком ботинка, тщательно исследовал небольшую кучку помета.

Потом покачал головой:

— Ничем его не опоили. Во всяком случае, не похоже.

— А к чему ему нервничать? — заметил Питер. — Не для этого предназначен.

Похоже, предназначен он развозить бидоны с молоком. Однако я сдержался. Вышел на улицу и решил, что если позволят распорядители, лучше седлать Тиддли Пома прямо в конюшне, а не в специальных маленьких стойлах.

Распорядители, в том числе Эрик Юлл, не возражали. Единственное, чем нельзя было пожертвовать, это традиционным парадом, где все лошади, ведомые под уздцы жокеями, проходят три круга. Нам с Питером разрешили вести Тиддли Пома на расстоянии шести футов от ограды.

— Напрасная трата времени, — пробормотал Ронси.

— Уж здесь-то никто на него не нападет.

— Как знать, — сказал я. — Человек способен пойти на все, если ему грозит потеря полумиллиона фунтов, которых к тому же пока нет в наличии.

Первые два забега я смотрел из ложи прессы. В перерыве между ними бесцельно болтался в толпе, изо всех сил стараясь доказать себе, что вовсе не стремлюсь снова увидеть Гейл.

И я ее не видел. Зато вдруг в толпе я заметил Дермота Финнегана. Крошечный ирландец подбежал ко мне, широко ухмыляясь беззубым ртом. Только тут я заметил, что он одет в яркий жокейский костюм, значит, будет участвовать в скачках. Верхняя часть камзола была небрежно расстегнута. Я рассмотрел также пурпурную звезду на розовом с белыми полосками фоне. Заметив мое удивление, он расхохотался.

— Сам до сих пор не верю. Господь свидетель, — сказал он, — но, как бы там ни было, я наконец получил свой шанс. Если оплошаю, может, Бог и простит меня, но сам себе не прощу.

— Не оплошаете.

— Поживем — увидим. — Он весело улыбнулся. — А вы здорово расписали про меня в этом «Тэлли». Спасибо. Я купил журнал и принес показать хозяину. Но тот сказал, что уже видел. И знаете, может, отчасти из-за журнала ему пришло в голову выпустить меня на Роквилле после того, как во вторник он сбросил двух наших ребят. — Так что спасибо вам и за это.

Когда во время второго забега я рассказал Дерри о Финнегане, он только пожал плечами.

— Конечно, знаю, он скачет на Роквилле. Ты что, газет не читаешь?

— Вчера не читал.

— Ах, да. Только вряд ли этот кусок ему по зубам. Роквилл — капризная штучка даже в руках самых опытных жокеев, а твой Финнеган не из них. — Он неторопливо протирал стекла бинокля. Букмекер нашего Люка-Джона, должно быть, забрал большую часть бостоновских тысяч, потому что ставки на Тиддли Пома упали с катастрофической быстротой. Вначале пи шел по 100 к 8, а теперь едва по 4 к 1.

Я быстро прикинул: если Бостон принимал ставки из расчета 10–12 к 1, а сейчас он идет как 4 к 1, то образуется бешеный зазор, примерно 6–8 к 1. В случае выигрыша Тиддли Пома он должен выплачивать деньги именно по этим расценкам, что составит на круг примерно четверть миллиона фунтов. Это означает, что ему придется распродать всю свою сеть игорных лавок, чтобы покрыть долги. Глупышка Бостон! Ввязался в игру с нехорошими мальчиками, вот его и выдавили, словно тюбик пасты!

На трибунах его не было видно. Ронси оседлал Тиддли Пома в стойле и вывел на круг за минуту до начала парада. Питер вел лошадь под уздцы, а я находился поблизости, однако никто и не подумал перегнуться через загородку и плеснуть в нашего фаворита серной кислотой.

— Ну, что я вам говорил, — проворчал Ронси. — Паника на пустом месте. — Он помог жокею сесть на лошадь, хлопнул Тиддли Пома по заду и побежал занимать удобное для обзора место в ложе тренеров. Питер вывел лошадь на скаковой круг и отпустил: Тиддли Пом легким размашистым галопом, столь не вяжущимся с его внешним видом, поскакал к стартовой отметке. Я с облегчением вздохнул и отправился к Дерри в ложу прессы.

— Тиддли Пом — фаворит, — сказал он. — За ним идет Зигзаг, потом Роквилл. Можно считать, кубок Зигзагу обеспечен. — Он приставил бинокль к глазам, рассматривая лошадей, гарцующих на старте.

Я не взял с собой бинокля, потому что ремешок слишком больно давил на шею. Без него я был словно улитка без антенны. Стартовая площадка находилась в четверти мили от ложи, и я изо всех сил напрягал глаза, пытаясь различить лошадей по цветам жокеев.

— Что за черт! — с ужасом прошептал я. — Только не сейчас, не в самый последний момент. Следовало предвидеть это… Поставить там кого-нибудь из своих. И место такое людное. Там вечно собирается толпа желающих наблюдать за стартом. Сотни свидетелей…

— Какой-то человек повис у него на поводьях. Нет, его оттолкнули. Бог мой! — Дерри рассмеялся. — Просто глазам своим не верю.

— Да что там происходит в конце концов? — нетерпеливо закричал я. Я тоже видел выстроившихся в аккуратную линию лошадей, среди которых каким-то чудом оказался и Тиддли Пом; в толпе у дальнего конца ограды происходила странная возня.

— Это Мэдж, Мэдж Ронси. Да, ее ни с кем не спутаешь… Катается по траве, сцепившись с каким-то толстым коротышкой… Дерутся! Она оттолкнула его от Тиддли Пома. Сплошной клубок, только руки и ноги торчат… — Он замолк, задыхаясь от смеха. — А вон и ребятишки… Тоже навалились на этого беднягу! Настоящая куча мала, как в регби!

— Ставлю фунт против пенни, что этот толстяк и есть Чарли Бостон. И если Мэдж, а не «Блейз» окажется героем дня, мы никогда не услышим от Виктора Ронси конца этой истории.

— Да черт с ним, с Виктором Ронси, — сказал Дерри. — Смотри, они пошли.

Линия лошадей двинулась вперед, набирая скорость перед первым препятствием. Семнадцать участников, дистанция три с половиной мили. Золотой кубок победителю и кругленькая сумма тому, кто его угадал.

Одна из лошадей выбыла из строя уже после первого барьера. Но не Тиддли Пом: цвета его жокея отчетливо выделялись на зеленом фоне поля. Не Зигзаг, который шел сейчас четвертым, — место, с которого он обычно выигрывал. Не Эгоцентрик, летящий впереди всех вдоль трибун на радость Хантерсонам. И не Роквилл с Дермотом Финнеганом в седле, который отчаянно сражался сейчас за свою судьбу.

Они перелетели через ров с водой. Толпа ахнула — одна из лошадей с всплеском попала в него задними ногами. Жокей в оранжево-зеленом вылетел из седла и покатился по траве.

— Эта лошадь не преминет вляпаться в любую лужу, — бесстрастно заметил Дерри. — Может прыгать только через барьер. — Ни руки, ни голос у него не дрожали. Какую цену заплатил он за то, чтобы Тиддли Пом бежал сейчас по кругу? Мне это обошлось слишком дорого…

Они миновали поворот и вышли на прямую. Еще два с половиной круга. Я не спускал глаз с Тиддли Пома, все время опасаясь, что он упадет или отстанет, что он слишком ослабел от колик и не закончит скачку. Еще один поворот, они подходили к трем барьерам перед трибунами. Эгоцентрик впереди. Зигзаг по-прежнему четвертый. Дермот Финнеган удерживал свою лошадь в середине, и где-то там, рядом, не самым последним шел Тиддли Пом. Зигзаг споткнулся, удержал равновесие, помчался дальше. Теперь уже не четвертый. Шестой или седьмой. Тиддли Пом перескочил через препятствие совсем не так грациозно, как Эгоцентрик, но со скоростью вдвое большей. Обогнал двух лошадей.

Они снова миновали трибуны.

— Тиддли Пом опять отстал, — спокойно заметил Дерри.

— Черт! — выругался я. — Жокей!

Жокей бешено работал локтями, посылая его вперед. Бесполезно. Оставалось больше полутора миль.

Я закрыл глаза. На меня вдруг навалилась усталость и дурнота. Хотелось прилечь на что-нибудь мягкое и спать, спать неделю, уйти от всех проблем и разочарований долгой и утомительной жизни. Побыть неделю одному и залечить все раны. Неделю, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя. Минимум неделю. Если повезет, удастся выкроить один день.

— Кто-то упал у барьера. — Голос комментатора, усиленный громкоговорителем, заставил меня открыть глаза. — Кто-то из лидеров. Кажется, Эгоцентрик… Да, Эгоцентрик упал.

Не повезло Хантерсонам. Бедный Гарри, бедняжка Сара… Гейл…

Не хочу думать о ней. Но не могу не думать.

— А наш-то все скачет, — сказал Дерри. — Я имею в виду Тиддли Пома.

Красно-белые шевроны были едва различимы вдали.

— Выровнялся, — продолжал Дерри. — Немного прибавил скорость.

Они перескочили последний барьер на дальнем конце поля и, растянувшись в длинную цепочку, вышли на прямую, к трибунам. Расстояние между участниками заметно увеличивалось. Одна или две лошадки плелись в самом конце, отстав от основной группы ярдов на пять-десять. Нарастающий рев толпы и перекрывающий его голос комментатора:

— И вот, Зигзаг идет впереди… возглавляя лидирующую группу.

— Да, Зигзаг обошел всех, — сказал Дерри. — Элементарно, как младенцев!

— А Тиддли Пом? — спросил я.

— Сильно отстает. Но все еще тащится с грехом пополам. На что еще тут можно рассчитывать?

Зигзаг преодолел первый барьер секунд на пять раньше остальных.

— Теперь он недосягаем, — сказал Дерри. Я простил ему звучавшее в его голосе торжество. Ведь именно он в своей колонке предсказал Зигзагу победу. Приятно сознавать свою правоту — Тиддли Пом во второй группе, видишь? Даже если не выиграет, все равно можно считать, он не опозорился.

Зигзаг первым перескочил второй барьер, за ним через приличный интервал, но более или менее вровень, проследовали еще четыре лошади. За ними Тиддли Пом, а потом с полдюжины других участников.

Однако судьба подстерегала Зигзага ярдов за двадцать до последнего препятствия. Фатальная ошибка жокея. Он никак не мог решить, пришпорить ли лошадь теперь, чтобы набрать больше скорости для разбега, или, наоборот, слегка осадить ее и наддать ходу прямо перед прыжком. В результате он не сделал ни того, ни другого, предоставив выбор скакуну. Одним лошадям можно доверить такое, другие же предпочитают подсказку. Зигзаг пошел на изгородь, словно корабль, потерявший управление, слишком поздно и слишком близко оторвался от земли и со всего маху врезался в барьер передними ногами. Он перевернулся в воздухе, мелькая копытами, рухнул на землю и отбросил своего незадачливого седока на боковую дорожку.

— Идиот несчастный! — яростно прошипел Дерри, опуская бинокль. — Новичок и тот так не облажался бы!

Я не отрываясь следил за Тиддли Помом. Лошади впереди него взяли последний барьер. Одна из них метнулась в сторону, чтобы не наскочить на Зигзага и распростертого на траве жокея, и столкнулась с другой, скачущей рядом. Обе потеряли равновесие, и еще один жокей вылетел из седла. Вышедший на прямую после препятствия Тиддли Пом был теперь третьим.

Толпа заревела.

— А у него есть шанс! — воскликнул Дерри. — Даже сейчас!

Несмотря на все старания жокея, скорости Тиддли Пом не прибавил. Он шел все тем же ровным и тряским аллюром. Но одна из скачущих впереди лошадей явно выбилась из сил, и Тиддли Пом настигал ее ярд за ярдом. Правда, и финишный столб был все ближе и ближе, и был еще лидер.

Впервые за все время скачек я как следует рассмотрел его. Жокей в полосатом розово-белом камзоле мчался словно одержимый, словно демон, оседлавший клубок коричневых, напряженных, тренированных мышц. Дермот Финнеган на Роквилле в мгновения, когда на карту поставлена вся его судьба!

Я не спускал с него глаз, и вот он пролетел мимо финишного столба, и даже с трибун была видна щербатая ирландская ухмылка, словно солнышко, озарившая его лицо.

Отставший от него на три корпуса Тиддли Пом, чье бойцовское сердце помогло ему победить недуг, пришел вторым. Да, у этой лошади сердце истинного скакуна, растроганно подумал я. Она стоит всех треволнений и хлопот, по крайней мере, почти всех.

— Единственное, что мы можем сейчас, это заявить протест, — сказал Дерри и, торопливо сунув бинокль в футляр, помчался к выходу. Я не спеша последовал за ним, протискиваясь сквозь толпу, пока не наткнулся на группу журналистов, ожидавших объявления окончательных результатов. Послышались приветственные возгласы — это Роквилла повели к месту победителя. Снова возгласы, на этот раз в честь Тиддли Пома.

Я не присоединился к ним. Все кончено. Тиддли Пом проиграл. Да и глупо было надеяться на иное. На смену возбуждению сразу пришла усталость и чувство опустошенности.

Внезапно толпа расступилась, словно Красное море между двумя континентами, и в образовавшийся пролив огромная и неопрятная, как сама мать-Земля, окруженная планетами, вплыла Мэдж Ронси с сыновьями.

Она целеустремленно пересекла небольшое огороженное пространство, где расседлывали лошадей, и приветствовала своего мужа нежным хлопком по плечу. Он, видимо, не ожидал встретить ее здесь и застыл, в изумлении разинув рот, так и не расстегнув до конца пряжку подпруги.

Я подошел к ним.

— Привет! — сказал Мэдж. — Здорово было, а?

Выражение ее глаз уже не было отсутствующим: еще бы, мир фантазий сблизился наконец с реальностью. На ней было немного тесноватое пальто алого цвета. Волосы нависали надо лбом все той же бесформенной массой. Зато на ногах чулки. Со спустившимися петлями.

— Здорово, — согласился я.

Ронси подозрительно покосился в мою сторону:

— Все шутите?

— Что же все-таки случилось на старте? — спросил я ее.

Она рассмеялась.

— Да там какой-то толстый коротышка, видать, совсем рехнулся, начал вопить, что остановит Тиддли Пома даже ценой собственной жизни… — Ронси резко обернулся и уставился на жену. — Повис на поводьях, — продолжала она, — и не отпускал даже тогда, когда распорядитель закричал, чтобы он убирался. Все норовил ударить Тиддли Пома по ногам. Ну, тогда я перелезла через ограду, подошла и говорю, это наша лошадь, и лучше ее не трогать. А он оказался таким хамом… — Глаза ее вновь приняли задумчивое выражение. — Говорил такие слова, каких я сроду не слыхивала.

— Ради Бога, — нервно воскликнул Ронси, — нельзя ли без подробностей?

Ничуть не смутившись, она продолжала:

— Ну вот, а он все не отпускал лошадь. Я обхватила его руками, приподняла и оттащила в сторону, а он так удивился, что бросил поводья и все старался вырваться. И тогда я повалила его на землю, протащила под перекладину, а тут и ребятишки. И мы все вместе уселись на него.

Я спросил, стараясь сохранить серьезное выражение лица:

— А что он говорил потом?

— По правде сказать, он к тому времени сильно выдохся, — рассудительно заметила Мэдж. — Хотя говорил… Что-то в том роде, что собирается вас убить. Видно, вы всему виной, и жизнь его разбили, и помешали добраться до Тиддли Пома. В такую истерику впал, ей-Богу, чуть не плакал!

— Где он сейчас? — спросил я.

— Чего не знаю, того не знаю. Я отпустила его, он и убежал.

— Выходит, вовсе не «Блейз», а моя жена спасла Тиддли Пома? — Ронси с презрением посмотрел на меня.

— Да ну, что ты, милый! — примирительно проворковала она. — Не будь мистера Тайрона, коротышка уж давно бы добрался до нашей лошадки. А если б я не приехала с острова? А вернулись мы потому, что думали, все утряслось. И потом, уж очень хотелось посмотреть скачки. Но и кто-нибудь другой остановил бы этого дурака. Народу там было пропасть, и многие хотели броситься на помощь. Просто я подоспела первой, вот и все. — Она одарила меня нежнейшей улыбкой. — Давненько я так не веселилась!

Все воскресенье я провел дома один и проспал большую часть дня. Прибрал квартиру, пытался навести порядок в мыслях. Не слишком преуспел и в том, и в этом.

Утром в понедельник поехал за Элизабет. Она прибыла домой в карете «скорой помощи», носилки и насос несли на этот раз два дюжих молодца в белых халатах. Они опустили ее на застланную свежим бельем постель, проверили, как работает насос, должным образом закрепили «Спирашелл», выпили по чашечке кофе, дружно посетовали, что погода стоит холодная и сырая, но от декабря нечего ждать, и в конце концов удалились.

Я распаковал чемоданы с вещами, поджарил яичницу и покормил Элизабет. Потом принес ей кофе и закрепил кружку в держателе.

Она улыбнулась и поблагодарила меня. Выглядела она усталой, но одновременно спокойной. Вообще в ней произошла какая-то перемена, и я долго не мог определить, в чем дело. Потом наконец понял и удивился. Исчезло глубоко укоренившиеся в ней неуверенность и беспокойство, которые я так часто видел в ее глазах.

— Оставь посуду, Тай, — сказала она. — Нам надо поговорить.

Я сел в кресло. Она внимательно посмотрела на меня.

— Что, все еще болит? Я имею ввиду побои…

— Немножко, — сознался я.

— Тонио рассказал, в ту ночь они пытались напасть на мой след и оба погибли.

— Он все рассказал?

Она кивнула.

— Да. Вчера он приходил в больницу. И у нас был долгий разговор. Очень серьезный и долгий. Очень важный. Он рассказал мне массу разных важных вещей…

— Детка, — начал я, — послушай…

— Помолчи минутку, Тай. Я хочу пересказать тебе нашу беседу.

— Ты устала.

— Нет. Вернее, устала, но не так, как всегда. Я чувствую себя просто уставшей. Но не изнуренной беспокойством. И это благодаря Тонио. И тебе… Просто он помог мне разобраться во всем. И в том, что произошло в четверг. Он рассказал, что ты чуть не погиб, когда вел машину пьяный, и рисковал угодить в тюрьму и… И все это ради того, чтобы защитить меня. Он сказал, что если б я видела это собственными глазами, то перестала сомневаться… бояться, что ты бросишь меня… И я почувствовала такое облегчение, казалось, весь мир стал светлее и лучше… Я помню, ты все время старался убедить меня в этом. Но только теперь я действительно и до конца поверила.

— Я рад. Я очень, очень рад.

Помолчав немного, она продолжала:

— Я говорила с Тонио… об этой девушке.

— Милая…

— Подожди, — сказала она. — И о шантаже. О, мы говорили, и говорили целую ночь. Он такой чуткий и понимающий. Конечно, сказал он, вполне понятно, что я так переживаю все это, каждый переживал бы на моем месте, но особых причин для беспокойства нет. Он считает, ты здоровый, нормальный мужчина, и будь у меня хоть капля здравого смысла, я волновалась бы только в том случае, если б тебя совсем перестали интересовать женщины. — Она улыбнулась. — И еще, если б я спокойно смотрела на эти вещи, мы оба могли быть куда счастливее… Он сказал, что ты всегда будешь возвращаться домой.

— Да, много чего наговорил тебе этот Тонио!

Она кивнула.

— И все правильно. Я вела себя, как эгоистка.

— Элизабет, — протестующе начал я.

— Да, да, не спорь, как эгоистка. Я слишком боялась потерять тебя и не понимала, что требую слишком многого. Но теперь я знаю, чем чаще я буду отпускать тебя из дому, тем легче мы будем ладить. И тем прочнее мы будем привязаны друг к другу.

— Что, прямо так и сказал?

— Да, прямо так.

— Он очень тебя любит.

Она усмехнулась.

— Да, он говорил. А еще, если хочешь знать, он наговорил массу прекрасных и лестных слов в твой адрес. — И она повторила их мне, причем уголки ее губ все время растягивались в улыбку, а глаза сияли покоем.

— Все это сильно преувеличено, — скромно сказал я.

Она рассмеялась. Счастливым, захлебывающимся смехом.

Я встал и поцеловал ее в лоб и в щеку. В конце концов она была моей женой, той девушкой, на которой я женился. И я действительно очень, очень любил ее…