Тишину утра разорвал колокольный звон. Этот один долгий, громкий и протяжный удар разбудил, казалось, все живое вокруг. Бродячие коты навострили уши, птицы замолчали, даже мухи – и те, казалось, перестали жужжать. А звук все катился и катился – над озером, над домами, полями и дальше, дальше, дальше… Это было начало.

Царю небесный!

Спаси меня от куртки тесной,

Как от огня.

От маршировки меня избавь,

В парадировки меня не ставь.

Пускай в манеже Алёхин глас

Как можно реже тревожит нас.

Еще моленье прошу принять –

в то воскресенье дай разрешенье

Мне опоздать.

Я, царь всевышний, хорош уж тем,

Что просьбой лишней не надоем.

Помилуй, Господи, того, кто не пропел тебе хвалу

Помилуй, Господи, того, кто выпил чай и съел халву

Помилуй, Господи, того, кто изменил своей жене

Помилуй, Господи, того, кто пишет слово на стене

Помилуй, Господи, того, кто дремлет на своем посту

Помилуй, Господи, того, кто расплескал здесь кислоту

Помилуй, Господи, того, кто дал моей траве огня

Помилуй, Господи, меня, помилуй, Господи, меня.

– Маша, началось! – только и смог выдохнуть Степан Лаврентьевич.

Маша, жена его, прошедшая с ним огонь, воду, медные трубы, распад СССР и раздел бизнеса между братками, а теперь помогающая ему вести этот самый бизнес, выдавила из себя:

– Не может быть….

– Еще как может, – с этими словами Степан Лаврентьевич стал переключать каналы в поисках очередного новостного выпуска. Через три щелчка он нашел то, что искал – корреспондент вел прямой репортаж от ресторана «Ковчег». Сквозь огромные панорамные окна хорошо просматривался большой зал, в котором четвертью часа ранее произошла очень странная катастрофа. Глаза корреспондента возбужденно блестели, микрофон дрожал в руке. Видно было, что говорит он взахлеб, почти тараторит. Ни Степану Лаврентьевичу, ни жене его не нужно было прибавлять звук на телевизоре – они и так все поняли.

– Что же делать, Маша? – жалобно простонал мужчина. Галстук его сбился на бок, волосы растрепались, а подмышками расплывались пятна пота, пачкая дорогую рубашку. – Что же делать-то, а?

– Для начала возьми себя в руки. Мы все успеем.

– Да как же мне успокоиться, Маш. Ведь столько денег…

– Не нуди, – оборвала его жена. – Деньги… Деньги… Помнишь ту девчонку, которая от рака умирала. Мать ее еще просила помочь?

– Помню, – в голосе Степана Лаврентьевича послышалась надежда. – Сейчас позвоню.

Он схватил телефон, долго искал в нем какой-то номер, потом нажал кнопку вызова.

– Алло, здравствуйте. Это фонд помощи Наде Лебедевой? То есть как это? Когда? Спасибо, – Степан Лаврентьевич положил телефон на стол. – Говорят, умерла, еще полгода назад.

– Не вовремя девка-то померла! – цыкнула Маша зубами и смачно выругалась. – Ладно…

– Маш, а может, ну их? Просто сожжем или раздадим?

– Степа, прекрати нести херню! Ну какое «раздадим»! Ты же сам знаешь, что это так не работает.

– Знаю, – вздохнул мужчина. – Я просто в панике. Вдруг не успеем?

– Так… А помнишь детский дом, через который мы партию мета отмывали?

– Да, припоминаю.

– Вот и переведи им все. Можешь анонимно – это даже лучше. «Ибо гордость предшествует гибели, надменность духа – падению», Притчи 16, стих 18, – процитировала по памяти женщина.

– Умничка моя! – воскликнул Степан Лаврентьевич. – Чтобы я без тебя делал!

– Да где-нибудь с простреленной башкой давным-давно валялся, – усмехнулась она.

– А яхта, Маша? – радость снова сменилась озабоченностью. – Может, тоже подарить кому-нибудь?

– Степа, ну кому ты ее подаришь, учитывая, что она в Индии на побережье стоит.

– Можно позвонить управляющему, пусть продаст ее хоть за копейки, а деньги раздаст оборванцам. Пусть хоть на части разберет, лишь бы избавиться от нее! – плаксивым голосом закончил Степан Лаврентьевич.

– Ладно, звони управляющему, – махнула рукой жена. – И секретаршу свою вызови – пусть дарственные оформит на всю недвижимость нашу.

– Алечка, зайдите! – крикнул мужчина по громкой связи.

Через пару секунд в дверях показался внушительный Алечкин бюст, а после – и она сама. Степан Лаврентьевич вкратце объяснил ей, что нужно делать, и уже через пару минут в кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь клацаньем длинных наманикюренных ногтей секретарши по клавиатуре.

– Готово, – лениво протянула Алечка через пятнадцать минут.

– Спасибо, деточка, – Степан Лаврентьевич похлопал ее по щеке, а потом обратился к жене, – Ну, Маш, вроде все?

– Все, да не все. Преподобному еще своему позвони, чтоб грехи отпустил.

– Да, давай скорее! – засуетился мужчина.

Жена протянула ему телефон, из которого уже слышались гудки.

– Отец Николай слушает, – глубокий сочный бас выводил слова неспешно, степенно окая.

– Отец Николай, это Степан Лаврентьевич.

– Здравствуй, здравствуй, сын мой. Слушаю тебя.

– Отец Николай, я хотел….

Но отцу Николаю не суждено было узнать, чего хотел его собеседник, потому что тот лопнул. Да-да, просто взял и лопнул – с громким сухим треском, с каким обычно пересчитывают деньги в счетной машинке. Маша, не успев произнести «Отче наш», исчезла не менее эффектно.

Алечку окатило горячей красной волной и ошметками того, что еще секунду назад было ее начальником и его женой. Секретарша завизжала и, дико вращая глазами, кинулась к окну. Толстое бронированное стекло, коим Степан Лаврентьевич снабдил свой кабинет в попытках защититься от конкурентов и врагов, не хотело поддаваться. И даже внушительный Алечкин бюст не мог с этим справиться. Девушка билась о стекло, оставляя на нем красные потеки – из рассеченного лба и свернутого набок носа тонкими струйками сочилась кровь.

Из телефона еще слышался голос отца Николая, когда над городом прокатился третий удар колокола.

Каждый сам себе судья.

Не суди – судим не будешь,

Не говори, какой я,

Глядя на других, себя забудешь.

Кто безгрешен из нас?

Ведь любой не подарок, ты знаешь

– Кто? Сын? Сын родился? – кричал в трубку молодой мужчина. – Любимая моя, ты не представляешь, как я счастлив! Я… Я просто не могу говорить от счастья, – казалось, он сейчас заплачет. – Да, хорошо. Обязательно привезу. Целую, до связи.

– Ну что, отелилась твоя корова? – томно протянула блондинка, обнаженная до такой степени, что даже сережек на ней было, и провела острым ноготком по внутренней стороне бедра мужчины.

– Да, наконец-то, – в голосе его не осталось ни следа нежности и слез – только презрение. – Этот выродок и так мне успел надоесть, а уж теперь спасу от него не будет. Смотри, какая шапочка! Смотри, какая кроватка! Смотри, какие носочки! – исказив голос, пропищал мужчина. – Тьфу, аж противно!

– А уж как она разжирела, – вторила ему блондинка.

– Да мне самому на нее смотреть противно! Я уж на работе до ночи сижу. Думаю, приду позже, она уже уснет. Так нет, ждет! То ей обниматься надо, то руку на живот положит. А теперь вообще хоть из дома сбегай!

– Не пойму одного, – округлила глаза женщина. – Как тебя угораздило с ней связаться? Она же уродина!

– Да я и сам не понял. Сначала с пацанами поспорили, что я ее распечатаю первый. А потом как-то пошло-поехало. Она меня сразу с родителями побежала знакомить.

– И что, тебя ее отец под дулом пистолета заставил на ней жениться?

– Дура – ты и есть дура! Ее отец такими деньжищами ворочает! Он сразу сказал: вот, мол, зятек, распишетесь, я тебя в партнеры возьму. А я что, дурак что ли? В конце концов, если крепко зажмуриться, то она вполне себе ничего.

– Ночью, с выключенным светом и под одеялом, – гортанно рассмеялась блондинка.

Но смех ее тут же оборвался, когда оба они – и мужчина, и женщина – лопнули. Да-да, просто взяли и лопнули – с придушенным чмоканием и еле слышным вздохом. А вдалеке громовым раскатом взвился в небо четвертый удар колокола.

Два ангела всю ночь у изголовья

Кроваток детских стражами парят,

Взирая молча на детей с любовью,

Хранят их сон и благодать дарят 1 .

… и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки.

Колокольный звон катился над землей. А люди лгали, убивали, похотливо переглядывались, перемигивались и совокуплялись, жрали, хрюкали и плямкали жирными губами. Этот многоголосый хор греха возносился к небесам. И небеса, устав скорбеть и ужасаться, заплакали.

А потом было утро. Тихое, свежее и невинное – таким, каким и было оно в шестой день сотворения земли в благословенную божью субботу. Но не было места в этом утре ни Адаму, ни его Еве. Ни следа не осталось от них самих и грешных их отпрысков.

… Ибо не имею я иной помощи, кроме Тебя,

ни иной Защитницы, ни благой Утешительницы –

только Тебя, о Богоматерь:

да сохранишь меня и защитишь во веки веков. Аминь.

Светлана Малова – «Материнская молитва»