Andrew Mayne.

THE NATURALIST.

Лес был какой-то не такой. Только так Келси и могла это описать. Неправильный лес, и все тут. Она смотрела в ту сторону, куда ушел Тревор, не зная, что лучше — пойти искать его или остаться рядом с маленькой красной палаткой и дождаться Тревора, отошедшего в туалет.

Если бы она призналась, что ей страшно, он бы ее засмеял. Келси порылась в рюкзаке в поисках рулона туалетной бумаги, который она стащила из кабинки на заправке в Коноко, в пятидесяти километрах отсюда. Рулон пришлось освобождать от проводов ее плейера, застрявшего среди кассет, которые Тревор записал для нее в Бостонском колледже.

Тревор был долговязым студентом факультета журналистики с копной черных волос и челкой, лезущей в глаза. Они познакомились на вечеринке и подружились на почве любви к прогрессив-року и настольным играм. В первый вечер вдвоем в его комнате в общежитии они слушали Tubular Bells[1], резались в «Стратего»[2] и пили вино. Она была уверена, что уже влюблена в него, но ждала два месяца, чтобы признаться.

Родители Келси его невзлюбили. Ее отец, банковский служащий, не мог смириться со словосочетанием «будущий журналист», мать же не переставала ругать себя за собственный первый брак, заключенный в колледже. Оба отнеслись к Тревору как к очередному незначительному увлечению дочери, не более серьезно, чем к мальчишке, сопровождавшему ее на школьном выпускном.

Родители Тревора были в разводе и жили за границей. Он с ними особо не общался, а вскоре и Келси почти перестала разговаривать со своими. На предложение Тревора отправиться в турпоход во время летних каникул она согласилась без колебания. Чтобы подчеркнуть свою независимость от родителей, она только и сказала им, что не приедет на каникулы домой, и игнорировала сообщения, которые они оставляли ей на автоответчике в общежитии. Пошли они к черту.

Прошло две недели, за плечами остались полторы тысячи километров. Теперь, вглядываясь в синюю тьму леса, Келси жалела, что не поехала домой и не попыталась уговорить родителей принять Тревора. Поход оказался по большей части приятным приключением. Но время от времени Тревор проявлял свой вспыльчивый характер, и Келси уже боялась сделать что-нибудь такое, от чего он опять закатит глаза и начнет указывать на ее невежество по части азов туризма и навыков разбивки лагеря.

— Трев? — позвала она, направляясь по тропинке в ту сторону, куда он ушел.

Ответа не было.

— Ты в порядке, дорогой? Я несу тебе бумагу…

Она прошла не больше десятка метров, оглянулась убедиться, что палатка не пропала из виду, и сделала еще несколько шагов.

В лесу день сменялся ночью. Стрекотали кузнечики, какая-то огромная темная птица — сова? — пролетела над головой, возвращаясь домой или отправившись по каким-то своим птичьим делам.

Келси не могла без содрогания вспомнить, как в Аппалачах заметила огромную стаю черных птиц; она указала на них Тревору. Их было так много! Глядя, как они летят по темному небу, Келси в ужасе застыла.

«Это летучие мыши, детка», — объяснил Тревор.

«Летучие мыши?»

«Да. Наверно, где-то поблизости большая пещера».

«Класс!» — ответила она, стараясь изобразить восхищение. Она не спала всю ночь и обмирала от страха от любой тени на стенке палатки.

Но это было ничто по сравнению со страхом, охватившим ее сейчас.

Она добралась до места, где должен был быть Тревор, — поваленные стволы образовали естественное укрытие, где даже она чувствовала себя почти комфортно.

Но его там не оказалось.

Может, пошел обратно другой дорогой?

Она уже почти собралась повернуть обратно, как вдруг заметила кожаный туристский ботинок. Присев, она потянула ботинок на себя.

Он зацепился за корень, как если бы Тревор споткнулся и потерял его. Только Тревора здесь не было. Его вообще нигде не было.

— Трев? — позвала она робко, боясь повысить голос.

Деревья становились все темнее, сумерки сгущались. Келси решила вернуться к палатке, представляя, что там ее ждет улыбающийся Тревор. Она взяла ботинок и заспешила обратно в лагерь.

Палатки не было видно, и она уже была готова запаниковать, но через несколько шагов разглядела в сумерках красную ткань. Палатка на месте, но где ее парень?

— Дорогой? — позвала она.

Однажды он разыграл ее похожим образом, тогда в наказание она оставила его без секса. Она не сомневалась, что он усвоил урок, но все же надеялась, что сейчас это снова его шуточки.

Кейт поставила ботинок перед палаткой и задумалась, как ей быть: подождать, сидя в палатке, или попробовать развести костер.

Разведу костер, решила она.

Она опустилась на колени перед небольшим кругом из камней, чтобы поджечь сухие листья, как вдруг увидела пень, которого раньше здесь определенно не было. Высотой примерно ей по пояс, черный, как ночь, он стоял между двумя елочками, там, где только что — она могла в этом поклясться — было пусто.

У нее перехватило дыхание, она быстро глянула вправо и влево, чтобы убедиться, что не ошиблась. Кода она опять перевела взгляд на пень, его уже не было.

Лес двигался!

Последовал рывок, к ней метнулась тень.

В следующее мгновение она уже лежала на спине и не дышала, придавленная огромной тяжестью.

Ее пальцы вцепились в густую грубую шерсть — из такой же были сделаны кисти, которыми рисовала ее мать. Пахнуло медью и тухлятиной.

Над ней блеснули когти, но понимание того, что произошло, пришло только через секунду-другую, когда она почувствовала, как по холодному животу течет теплая кровь.

Тревор предупреждал ее, что в этих лесах водятся медведи и пумы. Келси понятия не имела, что за зверь на нее напал. Все что она знала — лежа парализованная, истекая кровью, — что она никогда не слышала о животном, которое бы нападало, а потом просто сидело и смотрело, как жертва умирает.

Хромированная надпись со сколами Ice Machine[3] отражает красные и белые сполохи полицейской мигалки. Я стою перед торговыми автоматами мотеля с пластмассовым ведерком для льда в руке, погруженный в свои мысли. Откуда берется вода для этой машины? Из какого-нибудь местного ручья? Она фильтрованная? Попадает ли она в какой-нибудь внутренний резервуар, прежде чем превратиться в кубики льда?

Недавно я прочел статью про новую бактерию, найденную в глубине ледяных пещер. В процессе эволюции она перешла от фотосинтеза к хемосинтезу: буквально стала поедать камни, чтобы выжить. Она может проникать сквозь уголь, применяемый в большинстве фильтров, словно через мягкое мороженое.

Пока не было доказано, вредна ли она для людей, что заставляет меня задуматься, что, вероятно, ее можно применять для растворения камней в почках человека. Так много вопросов…

Вопросы, вопросы… Я едва замечаю визг шин тормозящего за моей спиной автомобиля. Оглянувшись, я вижу бронированный фургон, и стоянка заполняется полудюжиной патрульных автомобилей, за каждым сидят на корточках с револьверами наготове и с прижатыми к плечу карабинами местные полицейские.

— Ложись! — слышится чей-то хриплый шепот.

Мужчина в черных брюках, галстуке и бронежилете прячется за передней дверцей стоящего рядом со мной «Форда Бронко». Несмотря на свой полицейский значок, он не спешит доставать оружие.

Он машет мне, чтобы я убрался.

— Возвращайтесь в вашу комнату!

Все происходит, как в замедленной съемке, но я не могу пошевелиться. Максимум, на что я способен, — это присесть на корточки у машины и выглядывать из-за заднего бампера.

Четверо в черных военных комбинезонах, со скрытыми масками лицами выпрыгивают из задних дверей фургона и бегут к комнатам мотеля напротив нас. Один из них несет толстый металлический цилиндр. Он выбивает замок, дверь распахивается. Двое с револьверами наготове врываются в номер, остальные их прикрывают.

Напряженная тишина.

— Чисто! — раздается крик изнутри.

Один из вооруженных людей выходит на улицу и рукой подает какой-то сигнал, качая головой. За ним выходят остальные оперативники, уступая место троим помощникам шерифа, вслед за которыми в номер мотеля входит высокая женщина в куртке и ковбойской шляпе. У нее загорелое обветренное лицо с разбегающимися от глаз морщинками — это я вижу даже через всю стоянку.

Заглянув в комнату, она возвращается и осматривает машины на стоянке. Она указывает на одну из них, и помощник шерифа диктует ее номер по рации. Все молчат, поэтому его голос разносится на всю стоянку.

Мужчина, велевший мне убраться, расслабляется и выходит из-за дверцы машины. Заметив мое отражение в боковом зеркале, он оглядывается.

— Разве я не сказал вам идти к себе?

— Я… не могу. — Я показываю на помощников шерифа у двери. — Вряд ли они меня пустят.

Ему требуется некоторое время, чтобы осознать услышанное, я тоже продолжаю обдумывать происходящее.

— Твою мать! — Он щурится. — Вы, что ли, доктор Крей?

— Да, Тео Крей. Что здесь происходит?

Его рука касается бедра, там его револьвер. Он не вынимает его, просто кладет ладонь на рукоятку.

Его голос негромок, но отчетлив.

— Доктор Крей, могу ли я для вашей же безопасности попросить вас медленно поставить ведерко и поднять руки, чтобы я их видел?

Я без размышлений следую его указаниям.

— А теперь встаньте на колени.

На мне шорты, так что гравий больно впивается в кожу, но пока я не чувствую боли.

Он подходит ко мне, не убирая ладони с рукоятки револьвера.

— Я встану у вас за спиной, чтобы убедиться, что вы безоружны.

Я слежу за ним краем глаза. Он тянется свободной рукой к другому бедру.

— Могу я ради безопасности надеть на вас наручники?

— Хорошо.

У него оружие, так что я не уверен, что могу сказать «нет». Я слишком испуган, чтобы спросить, почему он считает наручники необходимыми.

Холодная сталь быстро, не причиняя боли, защелкивается на моих запястьях, после чего он спрашивает:

— Я приподниму вам рубашку, хорошо?

— Ладно, — бормочу я.

Мою спину обвевает прохладный воздух Монтаны.

— Теперь я ощупаю карманы.

— Окей.

Он кладет руку мне на плечо, прижимая меня к земле, проводит рукой по моим карманам.

— Что там у вас?

Я в панике, в голове пустота.

— Ключ от номера. Бумажник. Телефон.

— Что еще?

Я боюсь дать неверный ответ.

— Эм… Мультитул[4].

Я чувствую запах латекса, когда он натягивает перчатки.

— Можно вынуть все это из ваших карманов?

— Да, да… Конечно.

В кино в таких ситуациях обычно кричат, а этот человек обращается ко мне тоном врача. Он не повышает голоса, он не угрожает.

Он вынимает все из моих карманов и кладет в паре метров от меня. Близко, но мне не дотянуться.

— Вам придется немного подождать здесь, пока мы с этим разберемся.

— С чем разберетесь?

Вместо ответа он подносит пальцы ко рту и громко свистит. Женщина в ковбойской шляпе оглядывается на звук. Прищурившись, она смотрит на меня.

— Крей? — кричит она.

Мужчина кивает, я почему-то тоже киваю.

До сих пор все разворачивалось со сбивающим с толку спокойствием медосмотра. Теперь события разгоняются: все усилия и внимание, раньше сосредоточенные на моем номере в мотеле, теперь как пушечное дуло направлены на меня.

На меня смотрят десятки глаз.

Некоторые очень злые.

Меня внимательно разглядывают. Оценивают.

И я ни черта не понимаю почему.

— Что происходит? — снова спрашиваю я.

Женщина в ковбойской шляпе быстро направляется ко мне. Подойдя вплотную, она смотрит на меня сверху вниз, как на лабораторный образец. На ее поясе посверкивает лезвие кинжала.

— Он пытался сбежать? — спрашивает она, немного растягивая слова, не отрывая от меня взгляда.

— Нет, он был очень сговорчив.

— Хорошо. Доктор Крей, если вы продолжите с нами сотрудничать, то все это скоро закончится.

То, как она это произносит, ничуть не обнадеживает.

Я ученый. Я наблюдаю. Анализирую. Делаю предположения. Проверяю их. Может, я и умный, но в данный момент этого обо мне никак не скажешь.

В детстве, читая комиксы, я хотел быть Бэтменом — детективом Темным Рыцарем, но больше всего общего у меня было с Наблюдателем[5] — лысым типом в тоге, возникавшим в марвеловских комиксах только для того, чтобы… наблюдать.

Вот и сейчас я наблюдаю за собственной жизнью, как за растущей и спадающей цифровой последовательностью на экране моего компьютера при поиске корреляции.

Детектив Гленн, тот, что был у мотеля, сидит напротив. Мы просто разговариваем. Мы оба избегаем очевидных вопросов вроде того, зачем у меня на руках пластиковые пакеты.

По-моему, технически я не арестован. Насколько понимаю, я сам на все это согласился — не сразу, но постепенно. Кажется, это они и подразумевают, когда говорят, что кого-то задержали, чтобы задать вопросы. Наручники сняли, как только Гленн усадил меня за стол, но пакеты по-прежнему прилеплены скотчем к моим запястьям. Я чувствую себя испытуемым.

Гленн так спокоен, и это обезоруживает, так что я то и дело забываю, как я тут оказался: меня привезли в наручниках на заднем сиденье полицейского автомобиля, на мушке пистолета и под злыми взглядами, которым у меня не было никакого объяснения.

Я наблюдаю за Гленном, он за мной, при этом мы вежливо разговариваем о погоде в Монтане и зимах в Техасе. У него поредевшие светлые волосы и внимательные серые глаза на обветренном лице игрока в бейсбол, угадывающего следующий бросок соперника. Несмотря на шотландскую фамилию, внешне он больше похож на голландца.

Я еще раз пытаюсь узнать, в чем дело, и слышу в ответ всего лишь: «До этого мы еще дойдем. Сначала надо кое-что прояснить».

Я предлагаю прояснить все, что смогу, прямо сейчас, но он отказывается, не проявляя интереса к моим показаниям. Хотя если вспомнить о двух дюжинах стражей порядка, нагрянувших ко мне в мотель, и о том, в каком положении сейчас мои руки и ноги, то есть подозрение, что я им все-таки интересен.

В дверь стучится брюнетка в лабораторном халате. Гленн жестом приглашает ее войти.

Она ставит на стол ящик с инструментами, надевает маску, закрывающую нос и рот.

— Работает? — спрашивает она, указывая на видеокамеру в углу, на которую я не обратил внимания.

Гленн утвердительно кивает.

— Хорошо.

Она поворачивается ко мне и снимает с моих рук пакеты. По всему пакеты были нужны, чтобы сохранить какие-то улики у меня на ладонях. Но какие?

— Мистер Крей, сейчас я возьму образцы. — Она обращается ко мне громко, полагаю, чтоб было лучше слышно на записи.

Она разглядывает мои ногти, показывает их Гленну, тот наклоняется и присматривается.

— Вы очень коротко стрижете ногти. Зачем?

— Хитридиомикоз, — объясняю я.

— Хитро… — Он даже не пытается это правильно произнести. — Это что, болезнь?

— Да. Грибковое заболевание.

Лаборантка роняет мою руку:

— Это заразно?

— Да, — отвечаю я, удивленный ее реакцией. — Если вы земноводное. У меня этой заразы нет. Но я посвящаю много времени изучению лягушек в различной среде. Вот и приходится осторожничать, чтобы не стать переносчиком.

Гленн делает запись в блокноте.

— Вот, значит, для чего вы купили три дня назад новые ботинки?

Я не спрашиваю, откуда это ему известно.

— Да. Все, что не подлежит стерилизации, я уничтожаю и заменяю на новое. Может быть, я перебарщиваю с осторожностью, но некоторые считают, что сокращение численности амфибий связано с тем, что ученые ненамеренно распространяют поражающие их заболевания.

— Вы много путешествуете? — спрашивает Гленн.

— Постоянно. — Не слишком ли много я говорю…

— Изучаете лягушек?

— Иногда… — Я не уверен, стоит ли вдаваться в подробности. Пока что он не проявляет явного интереса, но вдруг это способ развязать мне язык.

Гленн достает из портфеля папку и листает бумаги. Как я ни стараюсь изображать безразличие, содержание некоторых бумаг мне понятно. Это сведения обо мне, найденные в Интернете: данные об образовании и научной работе, статьи, интервью.

Лаборантка при помощи ватной палочки, забирается мне под ногти, она работает очень аккуратно. Я удивлен, что она не знает, что такое хитридиомикоз, хотя, если подумать, она и не должна — она технический сотрудник, пусть и в одежде ученого, ее задача — сбор образцов для судебно-медицинской экспертизы, а не их изучение.

Просмотрев несколько страниц, Гленн озадаченно поднимает на меня глаза.

— Биоинформатика? Вы биолог?

— Не совсем. Это дисциплина на границе между информатикой и биологией.

Как ни старается Гленн прикинуться невеждой, я вижу, что он умен и внимательно слушает, и то, что я говорю, и то, о чем умалчиваю. Так как я не знаю, к чему весь этот разговор, то отвечаю максимально честно.

— Мы применяем вычислительные методы в биологии. Главным образом в генетике. Например, ДНК — до того сложная штука, что ее не понять без компьютеров.

Он кивает.

— Значит, вы, скорее, генетик?

— Нет. Время от времени я занимаюсь ДНК, но это не моя специальность. В настоящее время я работаю в области фенотипической пластичности.

Он косится на лаборантку, та качает головой, тогда он приподнимает бровь.

— Рискну предположить, что к пластику это не имеет отношения.

— Не совсем. — Я вспоминаю свой способ объяснить, чем я занимаюсь, который использую на вечеринках, и лишний раз вспоминаю, что ненавижу разговаривать о работе не с учеными. — Вы занимались спортом в школе?

— Футболом.

— Это привело к набору веса?

— Думаю, килограм десять мышц все еще со мной. — Он смущенно улыбается лаборантке.

Подозреваю, что когда они не допрашивают подозреваемых и не ищут у тех под ногтями улики, то превращаются в обыкновенных коллег со своим профессиональным юмором.

— Такое наращивание мускулов под силу млекопитающим, но не рептилиям, — продолжаю я. — Мы способны резко изменять свою мышечную массу. Когда доминантный самец гориллы получает больше корма, у него повышается тестостерон и растут мышцы и статус в группе… — Я спохватываюсь: — Не хочется вас утомлять.

Гленн мотает голой.

— Что вы, профессор, прошу, продолжайте. Это очень увлекательно.

— Так вот, фенотип — это, в сущности, определяющий нас код ДНК. Пластичность — это его изменчивость. Например, китайские дети вырастают гораздо выше своих родителей, но при этом их ДНК не меняется — в ней уже есть встроенный код, позволяющий адаптироваться к увеличению содержания белка в пище, размера матки и так далее. Или другой пример — ожирение. Мы эволюционировали в среде с ограниченным количеством калорий, поэтому теперь, если не быть настороже, масса нашего тела может утроиться. Вот вам оборотная сторона фенотипической пластичности.

— Выходит, вы ищете здесь животных, способных изменять свое телосложение?

— Да. В основном меня занимают «экс-фибии».

Я ухмыльнулся, сотню раз повторял студентам эту шутку про «бывших», всегда вызывая у них нужную реакцию — недоумение и интерес. Но эти двое смотрят на меня непонимающе.

— Это еще кто? — спрашивает Гленн.

— «Экс-фибии», или, если быть точным, головастики, — спешу я с разъяснением. — Особенно любопытны головастики древесной лягушки. Если в пруду их разводится слишком много, с некоторыми начинают происходить перемены: увеличиваются челюсти и хвост, и из травоядных существ они превращаются в плотоядных каннибалов — маленьких пираний, пожирающих других головастиков. При последующем снижении численности их челюсти и хвосты опять уменьшаются, и они снова становятся прежними счастливыми головастиками, ждущими превращения в лягушек.

Гленну требуется время, чтобы осознать услышанное.

— Интересно. Я понял, экс-лягушки. Их вы и ищете?

— Не совсем. Я изучаю создающую их среду. Не думаю, что это поведение свойственно только головастикам. Оно возможно и на уровне микроорганизмов, и в масштабе человека.

Гленн приподнимает бровь.

— Человека?

— Да. Пример этого, когда в утробе матери один плод забирает питательные вещества у другого, что ведет к разному весу при рождении. Или в случае с «исчезнувшим близнецом»: чуть ли не каждая десятая беременность — это близнецы, но один плод часто поглощает другой. Кто в этом повинен — мать? Или злой близнец? Который, получается, всегда побеждает.

В замкнутой среде, вроде пруда, один организм начинает спонтанно контролировать популяцию, после чего возвращается к нормальному размеру. При достижении популяцией определенного размера появляются сверхищники — доминантные звери на вершине пищевой цепочки: хоть крысы-каннибалы, хоть пауки или даже компьютерные программы.

— Овца, оборачивающаяся волком? — спрашивает Гленн.

Я недолго размышляю.

— Возможно. Хотя у одомашненных животных такое поведение заметить сложнее. Уж слишком они одинаковые в результате целенаправленного отбора. Но у одичавших домашних животных, например у свиней, наблюдается рост разнообразия. То же бывает и в стаях бродячих собак.

— Да, все это крайне любопытно, доктор Крей. — Он оборачивается к лаборантке. — Кэролайн, вы получили все, что нужно?

— Секунду. — Она проводит по моему большому пальцу ватной палочкой и прячет ее в пластиковый пакетик с надписью «правый большой». — Готово.

Она складывает все собранные образцы в пакет, заклеивает его, показывает в объектив камеры и уходит.

Я смотрю на камеру, следящую за мной, какой «Наблюдатель» сидит сейчас с той стороны?

Гленн встает.

— Доктор Крей, если у вас есть немного времени, то мне хотелось бы услышать ваше профессиональное мнение про одному вопросу. Сейчас мы постараемся раздобыть для вас обувь.

Я, конечно, рад, что с рук у меня сняли наручники и пластиковые пакеты, но озабочен тем, как детектив Гленн навострил уши, услышав от меня одно словечко.

ХИЩНИКИ.

Детектив Гленн по-прежнему любезен и ведет меня по коридору, как гостя.

— Я ценю вашу готовность к сотрудничеству, доктор Крей.

Мы проходим через офисы, и я чувствую на себе взгляды сидящих за столами: они рассматривают меня с острым любопытством.

Понятно, я подозреваемый, или «персона, представляющая интерес», как говорят в новостях. Но никто не объясняет, что происходит.

Наверно, стоило бы волноваться, но, как ни странно, от такой неясности мне почему-то легче. Это совсем не похоже на ожидание результатов скрининга на агрессивную форму рака. Не знать ставки — в этом есть что-то нереальное, словно сон.

Гленн отпирает дверь в комнату, заставленную шкафами с папками. Посередине большой стол.

— Присаживайтесь, доктор Крей.

— Зовите меня Тео, — говорю я, садясь. Обычно я прошу об этом раньше, но тут я был немного занят другим. — «Докторами» пусть остаются врачи.

Я сдерживаю свою привычную обличительную речь в адрес чертовых любителей прибавить «доктор» к своей фамилии, с которыми мне доводится сталкиваться: они завалили бы экзамен по биологии за пятый класс, настаивая при этом, чтобы к ним обращались с тем же почтением, что и к главе отделения онкологии в исследовательской больнице.

— Просто Тео? — Детектив Гленн у меня за спиной роется на полках, перебирая папки. — Разве вы не гений или типа того?

— Вы про премию? «Грант гениев» — это «МакАртур», а я выиграл Brilliance[6]. Это разные вещи. Ужасное название, я старюсь не упоминать его лишний раз.

Гленн кладет папки на стол и садится напротив меня.

— Да бросьте. Очевидно же, что вы все-таки гений. Признайтесь, вы по-настоящему умный парень.

Он пытается играть на моем самолюбии. Но к чему все это?

— Не достаточно умный, чтобы понять, почему я здесь.

Он машет рукой.

— Процедурная чепуха. Скоро закончим.

Что может означать, что на меня снова наденут наручники.

— Вот вы биолог, простите, биоинформатик… Как, кстати, вы сами себя называете?

— На разных конференциях по-разному. Чаще всего — «специалист в области вычислительной биологии».

— Хорошо. Хочу показать вам кое-какие фотографии — они из нескольких дел. Мне интересно, что вы почувствуете.

— Почувствую? Я же не экстрасенс.

— Простите, я неверно выразился. Просто любопытно взглянуть на вещи вашими глазами. Сделайте одолжение.

Меня подмывает напомнить ему, что я уже пару часов только и делаю, что одолжения. Но я молчу. Конфронтация — не мой путь.

Он протягивает мне папку с мятыми краями и выцветшей наклейкой. Открыв ее, я упираюсь взглядом в фотографию размозженной человеческой головы. Один глаз бедняги смотрит в камеру, часть лица отсутствует. Брызги крови на кафеле вокруг. Я захлопываю папку и отодвигаю от себя.

— Предупреждать же надо…

— В смысле?.. — Гленн берет папку и заглядывает в нее. — Господи! Не то, прошу прощения. Я хотел показать вам вот это. — Он отправляет мне через стол другую папку. — Что вы об этом думаете?

Фотография коровы с кровавыми царапинами на шее и со вспоротым брюхом.

— Вам нужно мое профессиональное мнение?

— Да.

— Это мертвая корова.

— Да. Но в чем причина смерти?

— Это проверка?

— Нет. Это здешняя загадка, которая уже превратилась в байку. Владелец ранчо считает, что виновата чупакабра, есть и сторонники версии об инопланетянах. Брюхо, похоже, разодрали койоты. А вот отметины на шее — загадка.

— Серьезно? — Я внимательно разглядываю раны.

— Серьезнее не бывает.

Я рассматриваю повреждения и пытаюсь припомнить все, что знаю о коровах, — немногое, но достаточно, чтобы сообразить, что произошло. Я отодвигаю от себя фотографию. Может, это все-таки проверка?

— Что вы предпочитаете — сразу ответ или путь к ответу?

— Путь?..

— Да. Ход моих размышлений.

Гленн ухмыляется.

— Ладно, профессор, укажите мне путь.

— Я уже говорил, что занимаюсь системами. ДНК — система. Клетка, тело, пруд, планета — все это системы. Все мы функционируем в различных системах. Ну и что за система у нас здесь? — Я подвигаю к нему фотографию.

— Укусы койотов указывают на то, что корова стала элементом пищевой цепочки.

— Конечно. А еще? Какая еще система? — Я указываю на царапины на шее. — Откуда они взялись? То же самое было у других животных?

— Да, и…

— Могу предположить, что у овец, — перебиваю я его. — У свиней и у лошадей — нет. Правильно?

— Правильно.

— Раз так, ответ напрашивается сам собой.

— Сам собой?.. Какой же?

— Койоты.

— Но царапины?

— Все названные мной животные принадлежат к одной системе. Как она называется?

— Ферма, — отвечает Гленн.

— А точнее?

— Ранчо?

— Да. А что превращает ранчо в ранчо?

До него наконец доходит.

— Как правило, забор.

— Ограждение из колючей проволоки, которое служит границей системы. И это как раз для коров и овец. Для лошадей — низковато, а свиньи могут сделать подкоп. Так что жертвами становятся только те животные, которых останавливает колючая проволока: овцы и коровы.

— Значит, они застревают из-за проволоки, а потом до них добираются койоты?

— Возможно. Не исключено, что койоты научились загонять их в сторону забора. Корова ранится о колючую проволоку, но не застревает, а бежит, пока не истечет кровью. И может оказаться на приличном расстоянии от того места, где она зацепилась за изгородь.

— Впечатляет. Так что для меня вы все-таки гений. — Эта его похвала явно неспроста. Он похлопывает по стопке папок. — Здесь случайные дела. Мне бы хотелось, чтобы вы их просмотрели, и, может, у вас возникнут какие-то «научные» соображения.

Он пододвигает мне папки, но я к ним не прикасаюсь.

— Я здесь для этого?

— Сделайте мне одолжение, профессор. Поверьте, с остальными здесь не так приятно иметь дело, как со мной.

Я решил, что мне совершенно не хочется выяснять, что он имеет в виду. Насколько я понимаю, обвинить меня не в чем, а потому можно ему уступить — несколько сделанных мной выводов не должны стать проблемой. Я на все готов, лишь бы скорее отсюда убраться.

Передо мной две дюжины фотографий трупов, кровавых отпечатков ладоней и каких-то случайных предметов. На них как минимум три разных человека: пожилая женщина, выглядящая так, словно ее избили до смерти; мужчина с порезами и колотыми ранами, окровавленная молодая женщина, чье лицо нельзя различить ни на одном снимке.

Стопка фотографий окровавленной одежды, сотовых телефонов, денег, каких-то пней; некоторые вещи чистые.

Глядя на все это, я погружаюсь в свои мысли. Детектив Гленн теперь за миллион километров от меня, как и камера в углу комнаты, которая конечно же следит за мной. Как и Наблюдатель, наверное.

Я раскладываю снимки на четыре стопки и перебираю один за другим. Я вижу укусы насекомых, сыпь от ядовитого плюща, ладонь, лежащую на нераскрывшейся сосновой шишке. Я понятия не имею, что со всем этим делать. С коровой было просто — всего-то одно фото.

Через некоторое время я поднимаю глаза на Гленна в ожидании подсказки и замечаю, что с его лица сошла вежливая улыбка.

Его взгляд прикован к одной из стопок. На секунду он смотрит в камеру, потом поворачивается ко мне — снова невозмутим, как прежде.

— Доктор… Тео, почему вы переложили эти фотографии сюда?

У меня сводит живот. Что-то произошло, так что теперь я выгляжу подозрительно.

Я раскладываю фотографии и спешу с объяснениями:

— Это похоже на снимки одной жертвы с разных ракурсов.

Гленн вытаскивает из стопки фотографию с шишкой в крови и с кошельком на пне.

— Здесь нет людей, тем не менее эти снимки попали у вас в эту же подборку. Почему?

— А! — Я еще раз перебираю фотографии. — Я не обратил на них особого внимания. Скорее всего, случайный выбор.

— Здесь двадцать с лишним фотографий. Вы отобрали шесть, относящихся к одному и тому же делу. Какова вероятность, что это случайность?

— Высока. Согласен, выбор был не такой уж произвольный… — Я пытаюсь разобраться в собственной логике.

— Да, похоже, что не такой уж…

Я указываю на цифры на оборотной стороне фотографий.

— Насколько я понимаю, это нумерация дела, она везде совпадает. Похоже, какая-то кодировка для записи даты.

Гленн берет фотографии и разглядывает цифры.

— Их здесь быть не должно. — Он раздраженно смотрит в камеру. — Значит, вы ориентировались на эти цифры? Потому и сложили эти фотографии в одну стопку?.. — Он пожимает плечами и поднимает руки в знак беспомощности. — Вроде бы логично.

Лучше бы мне держать язык за зубами. Но я не могу. Мое стремление к логическим объяснениям иррациональное и навязчивое — и опасное.

— Нет. Я выбрал их не поэтому.

Гленн напрягается, это чувствуется физически, но самообладание по-прежнему при нем. Я слышу заданный все тем же спокойным голосом вопрос:

— Тогда откуда вы знаете, что все они с одного места преступления?

Уверен, детектив Гленн потратил не один час, тренируясь оставаться спокойным и собранным в экстремальных ситуациях. Подозреваю, что в происходившем до сих пор не было ничего случайного. «Случайно» попавшая мне на глаза фотография с размозженной головой предназначалась для проверки моей реакции.

Но его самообладание дало слабину, когда я у него на глазах выбирал фотографии. Это застало его врасплох. Думаю, до этого момента он всего лишь проверял свои подозрения. Отсутствие агрессии было его преимуществом — насторожись я, то раньше бы понял, что происходит.

То, что я несколько часов не видел шерифа — женщину со стоянки, — тоже не случайно. На ее лице читается все, что она думает. Гленн работает намного тоньше. Подозреваю, это она приказала спецназу высадить мою дверь, тогда как подход Гленна полон нюансов. Это его заслуга, что я охотно забрался в его машину, будто испуганная заблудшая овечка.

— Почему вы выбрали эти фотографии? — опять спрашивает он.

Я снова смотрю на них.

— Как-то подсознательно.

Его тон снова смягчился.

— Вы ничего не хотите мне рассказать, Тео?

— Пожалуй, хочу. С ботаникой я не дружу и вечно забываю названия растений. — Я показываю на маленький колючий сорняк. — Это не чертополох, но что-то родственное. — Я указываю на сорняки на других снимках. — Это растение встречается только на фотографиях, которые я отложил. Получается, их сделали в одно и то же время года.

Он берет одну фотографию и удивленно смотрит на нее.

— Сорняки?..

— Они самые. — Я указываю на остальные снимки. — Другие я тоже рассортировал по определенным соображениям. — Я беру в руки снимки со старухой и те, которые считаю родственными им. — Здесь искажает линза фотоаппарата — это видно в углу, где прямые линии. — Я перехожу к следующей стопке. — А это отсканированная фотопленка. Наверное, их сделали в девяностых.

— Наверное, — повторяет за мной Гленн, слегка покачивая головой.

В дверь стучат, и кто-то просит Гленна выйти в коридор.

— Прошу прощения, — говорит он и скрывается за дверью.

Я слышу разговор, но слов не разобрать. Меня гложет любопытство, но я стараюсь не показывать интереса, ведь на меня по-прежнему нацелена камера.

Детектив Гленн возвращается, он, кажется, расслабился.

— Можно дать вам совет, доктор Крей?

— Уверен, что он мне пригодится.

— Если снова окажетесь когда-нибудь в ситуации, вроде этой — не дай бог, конечно, — то держите язык за зубами, пока не поговорите с адвокатом. — Он постукивает пальцем по стопке фотографий. — Это жутковато. И можно даже сказать — подозрительно.

— Я просто был честен.

— Я заметил. Честность себе же в ущерб. Кстати, мне любопытно, почему вы замешкались с фотографией с разбитой головой.

— Значит, все-таки не случайность?

— Ну да. — Он кивает. — Я хотел посмотреть, будет ли у вас нормальная реакция — отвращение или же что-то еще.

— А я, значит, «замешкался»?

— Ага, так же реагируют полицейские и врачи.

— Я работал на скорой.

Гленн приподнял бровь.

— Неужели?

— Да. Но дело даже не в этом. Я рассматривал подтек крови на белом шве между плитками кафеля. Это заставило меня подумать о кости.

Гленн прищуривается.

— О кости? До чего вы странный! Не знаю, понимаете ли вы сами, до какой степени это все странно. — Он машет в сторону фотографий. — Хотите знать, что меня больше всего заинтересовало?

— Очень хочу.

— Вы ни слова не упомянули о самих телах. Вы заметили все, кроме них.

Даже я сам должен признать, что это немного необычно.

— Наверное, это потому, что люди не моя область интереса и профессионализма…

Гленн усмехается.

— Я это заметил.

— Так… я могу идти?

— Вы могли уйти в любой момент. Технически мы вас и не арестовывали.

Я с подозрением кошусь на дверь.

— Когда вы говорите, что я свободен, — говорю я, — значит ли это совсем свободен? Или вы все равно будете следить за мной из-за… даже не знаю пока из-за чего.

— Вы свободны. Вы не тот, кто нам нужен.

— Не тот, кто вам нужен? Может, хоть теперь объясните, что происходит?

— Конечно, профессор. В какой-то момент вы были нашим основным подозреваемым в деле об убийстве. Окружной прокурор уже прикидывал, какой галстук ему надеть на вашу смертную казнь. — Он смотрит в камеру и начинает. — Они здесь все немного становятся нервными, когда дело доходит до таких вещей. Хотели поскорее до вас добраться, чтобы получить свидетельства вашей виновности.

Я чуть не онемел.

— Меня? Моей? Почему я? — Ответом должны были послужить фотографии, но иногда я настолько отключаюсь, что не могу сложить дважды два.

— Вы шутите? О таком подозреваемом, как вы, можно только мечтать. Равнодушный ко всему гениальный ученый, который к тому же разглагольствует об альфа-хищниках. Это даже слишком хорошо.

Когда до меня доходит смысл услышанного, меня кидает в жар. Гленн как будто полностью расслаблен, но, боюсь, это все еще игра.

Он замечает мое состояние.

— Я серьезно. — Он указывает на дверь. — Вы можете идти прямо сейчас.

Я смотрю на дверь, почти ожидая увидеть там вооруженную охрану, готовую меня схватить.

— Если это игра, то я не знаю, как мне поступить. Не понимаю, каких слов вы от меня ждете.

— Простите, доктор Крей. Это, конечно, оказалось то еще приключение.

Я пытаюсь посмотреть на самого себя со стороны. Работая на скорой я постоянно наблюдал людей в состоянии шока. Вот что я сейчас чувствую.

Мой взгляд падает на верхний снимок. На нем нежная, изящная женская ладонь, с кончиков пальцев стекают капли крови. Грязь на ладони перемешалась с кровью несчастной жертвы.

Я раскладываю по столу остальные фотографии и снова разглядываю их одну за другой.

Детектив Гленн сказал, что я заметил на них все, кроме людей.

Теперь я вижу.

Фотографии ее лица нет.

Теперь все приобретает смысл. Я знаю, почему я здесь.

Мне на плечи наваливается невыносимая тяжесть. После длительной паузы я снова встречаюсь взглядом с Гленном. Он напряженно за мной наблюдает.

Я собираюсь с силами и говорю то, чего совсем не хочу говорить:

— Я ее знаю…

Детектив Гленн называет имя, наблюдая за мной:

— Джунипер Парсонс.

Я никак не реагирую — и это тоже, как я подозреваю, вполне себе реакция. Я очень боялся, что он назовет кого-то из моих близких — а их не так уж много. Рука на фотографии могла принадлежать одной из немногих женщин, с кем мне довелось работать, или дочери кого-то из знакомых.

Единственная женщина, с которой я недавно имел дело — хотя это громко сказано, — Эллисон. Ее руку я, наверное, узнал бы сразу. Долгими ночами я ласкал ее запястья и переплетал ее пальцы со своими; мы болтали обо всем на свете — от дорожных комедий старины Боба Хоупа до запаха пустыни Гоби.

Если бы на фотографиях была она, мой организм наверняка выдал бы какую-нибудь примитивную физиологическую реакцию: расширение кровеносных сосудов, кожный зуд, спазм в животе.

Я чувствую мимолетное облегчение от того, что не узнаю произнесенного имени. Мимолетное, потому что более высокая эмоция — за которую отвечает социальная часть нашего мозга, основываясь на внутреннем, а не внешнем опыте, — говорит мне, что я должен чувствовать себя виноватым. Как наказанный пес, прячущийся в углу не потому, что знает, что нельзя воровать еду со стола, а потому что сделал что-то неуместное, чего сам не понимает.

Отсутствие у меня реакции не проходит мимо внимания детектива Гленна. Это, конечно, свидетельствует в пользу моей невиновности, но при этом он наверняка лишний раз убедился, что я более отдален от окружающих меня людей, чем это обычно бывает. Теперь я — карикатура на равнодушного ко всему ученого.

С именами у меня беда. Я снова и снова прокручиваю в голове имя «Джунипер». Может, он имел в виду Джун?

Джун не назвать ярким воспоминанием. Она была моей студенткой, в то время когда я шесть лет назад начал преподавать полную рабочую неделю. По возрасту я был не намного старше большинства своих студентов, и мне было нелегко совмещать желание выглядеть профессионалом с потребностью быть принятым своими сверстниками.

Она специализировалась на зоологии и подумывала переключиться на этологию, чтобы изучать животных в среде их обитания. Я учил студентов своему комплексному подходу к пониманию систем. Забудьте привычные имена и условности: придумайте свои собственные. Не всякое животное, обозначенное неким названием, ведет себя привычным образом, если попадает в изменившуюся экосистему. Инуит, живущий охотой на китов, превосходящих массой всех, кого он встречал за всю жизнь, ведет совершенно иной образ жизни, нежели веган из Сан-Франциско, не берущий в рот ничего с жизненным циклом, протекающим вне глубин почвы.

Несколько раз мы разговаривали после занятий. Кажется, я пару раз ходил с ней и другими студентами поесть пиццы. Она не работала у меня в лаборатории, и, насколько я помню, мы никогда не переписывались и не разговаривали по телефону.

— Что с ней случилось?

— Вы ее помните?

— Кажется, да. Она называла себя Джун. Наверное, считала, что Джунипер — это слишком.

— Три дня назад нам позвонила ее мать. Джунипер приехала сюда для каких-то исследований и не выходила на связь. Мы послали патрульного к ней в мотель. Она давно там не показывалась. Все вещи на месте. Не было только машины, но мы нашли ее в автомастерской, ей меняли коробку передач.

Сегодня утром двое туристов наткнулись на тело. Из категории «поиск пропавшего» дело переквалифицировано в «расследование вероятного убийства». Первое, что мы делаем в подобных ситуациях, — определяем круг людей, знавших жертву. Так всплыло ваше имя.

Подробностей Гленн не рассказывает, оставляя свои полицейские секреты при себе и ожидая, чтобы я что-то ответил.

И как мне себя вести: возмущаться или лучше молчать?

Немного подождав, он продолжает:

— Двое ученых, знакомые друг с другом, проводившие исследования в одной области…

Думаю, теперь надо ответить.

— Я понятия не имел, что она здесь. Мы с Джунипер не общались много лет.

Гленн уклончиво пожимает плечами.

— В ее айпад была загружена ваша книга. И некоторые из ваших статей. И это снова привело нас к вам. Знаю, это слишком похоже на телесериал «Закон и порядок», но реальная жизнь иногда складывается именно так.

— Но теперь вы знаете, что я этого не делал? — Я хочу, чтобы это звучало как утверждение, но получается вопрос, причем отчаянный.

— Думаю, у нас есть основания исключить вас из числа подозреваемых. Если это вас успокоит, скажу, что мы допросили также механика из автосервиса, а местная полиция занималась ее бывшим дружком. Вы были не единственным подозреваемым, просто самым интересным.

— Что же изменилось за последний час? — Я боюсь задавать слишком много вопросов. Пока что обвиняющий перст от меня отведен, но очень быстро может вернуться.

— Наш судмедэксперт смог произвести более тщательное обследование. Я бы сказал, что мы можем уверенно снять с вас подозрение.

Фотография с повисшей в отчаянии изящной рукой притягивает мой взгляд.

— Хорошо. Но кто же сделал с ней это?

— Не кто, мистер Крей. Что.

— Как вы, без сомнения, заметили, повреждения весьма тяжкие, — начинает детектив Гленн. — Сначала мы решили, что это было нападение с применением холодного оружия. Одна рука почти отделена от тела, голова тоже. Кровавые отпечатки ладоней и ног тянулись почти на сто метров. На нее нападали и отпускали, возможно, неоднократно. Потом затащили под упавшее дерево. Это произошло примерно в полутора километрах от федеральной трассы. Не сказать, что там уже чаща леса. Но такое может произойти где угодно. Как видите, мы стараемся раздобыть как можно больше доказательств и улик по свежим следам.

— Такое что? — Я стараюсь не смотреть на фотографии.

— Нападение медведя. Сначала мы сомневались. — Он умолкает, но ненадолго. — Таких случаев происходит несколько за год, и в среднем один смертельный. — Он тычет в меня пальцем. — Половина пострадавших — ученые. На втором месте, с совсем небольшим отставанием, — непризнанные эксперты по медведям гризли. Судя по всему, Джунипер оказалась в неудачном месте в неудачное время. Мы нашли частичный отпечаток лапы, в некоторых ранах нечто похожее не медвежью шерсть. Специалист из Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных подтвердил, что раны соответствуют следам нападения медведя.

— Медведь… — Я обдумываю услышанное. Когда работаешь в Монтане и в Вайоминге, всегда есть опасность такой встречи. Я никогда не суюсь на медвежью территорию без специального отпугивающего баллончика в рюкзаке. Таких встреч у меня были сотни, гризли тоже попадались. Я обходил их стороной, и они всегда отвечали мне тем же.

Я никогда не работал с Джунипер в поле и не имею представления о степени ее подготовленности. Но глупой она мне никогда не казалась. К тому же медведи нападают на людей крайне редко. Это удивительно, если учитывать, как близко мы к ним подходим, когда забираемся в лес. Поставьте на ночь камеру рядом со своей стоянкой в лесу — и вы удивитесь, а может, и испугаетесь тому, как много зверей бродит вокруг, пока вы спите. Голодный медведь может рыскать совсем рядом с шоссе, по которому бесшумно проносятся «Теслы», управляемые автопилотом, а дети в кемперах смотрят на больших экранах «Звездные войны», пока в микроволновках готовится попкорн. Природа никуда не девается, даже если вы ее не замечаете.

— Два дня назад позвонил один турист и сообщил, что слышал женский крик неподалеку от места, где мы в итоге нашли Джунипер. По его словам, они с друзьями осмотрели лес вокруг, но никого не нашли. — Гленн вздыхает: — И это неудивительно. Я сам однажды стоял на бампере «Кадиллака», заваленном ветками и землей, и искал именно эту машину. Помню, мне тогда здорово влетело.

Я сосредоточенно слушаю, но все-таки решаю уточнить:

— У вас есть догадки, почему она могла здесь оказаться? Надеюсь, не в поисках медведей?

Гленн листает свой блокнот.

— «Ограниченные биогеографические аналоги» что-то объясняют?

— Острова, — отвечаю я. — Она искала острова.

— Острова? Здесь?

— Это я их так называю. Речь об изолированных экосистемах, разделенных внешним фактором: острова разделяются океаном, в пустыне разбросаны оазисы, даже в густых джунглях можно найти пещеры, где есть изолированная жизнь.

Помните, я говорил о животных, свойственных для разных секторов экосистемы? О головастиках, превращающихся в альфа-хищников? Может быть, Джунипер искала замкнутые экосистемы, более самодостаточные, чем это кажется снаружи. Их можно найти в самых неожиданных местах. В пещерах, как я уже говорил, или на склонах скал. Это так же может быть антропогенная среда — вроде круизного лайнера или крыши дома. Степень изолированности, конечно, разная. Но чем дальше они находятся, тем больше вероятность того, что несколько видов возьмут на себя все роли, которые вы видите в более крупной системе, — я осознаю, что снова скатываюсь в занудную лекцию.

— Продолжайте.

— Ну, с точки зрения биоинформатики важно не ограничиваться традиционной классификацией и систематикой, тогда становится по-настоящему интересно. Социологи, например, усматривают эмерджентные[7] структуры всюду, от тюрем до компьютеров, играющих в покер.

Я вижу связь между исследованием Джунипер и тем, чему я учил ее, поэтому чувствую вину.

— Я внушал своим студентам, что компьютерные модели при всей их информативности могут рассказать нам только о внешних признаках. А ученые должны сравнивать и противопоставлять, выходить за пределы, исследовать неизведанное…

Внимание детектива Гленна привлекают мои руки. Волнуясь, я начинаю сжимать и разжимать кулаки, переплетать пальцы. Сейчас костяшки побелели от напряжения.

— Вы в порядке, доктор Крей?

Я мотаю головой.

— Нет… Я только что вспомнил один разговор с Джун… с Джунипер. Она просила у меня совета.

Сейчас я вспомнил: мы с группой студентов сидели в пиццерии рядом с кампусом, Джун присела рядом со мной. У нее были яркие карие глаза. Она откинула назад волосы и слегка улыбнулась мне: «Итак, профессор Тео, что бы вы посоветовали начинающему ученому?» Джун поставила руку на скамейку, а я немного отодвинулся, чтобы дать ей место, она снова улыбнулась. Помнится, я очень боялся прослыть развратным профессором, набрасывающимся на молоденьких студенток, как голодный волк, а потом изображающим удивление, когда ему говорят, что его поведение зашло гораздо дальше обычной вежливости.

Так что ее попытки произвести на меня впечатление были напрасными. Возможно, она пыталась со мной флиртовать по примеру однокурсниц, умеющих обратить на себя внимание мужчин, сначала бывших к ним безразличными. Точно сказать не могу. Но ее вопрос я услышал и решил ответить со всей искренностью. Она немного отодвинулась от меня, уперлась локтями в стол, положила подбородок на руки и стала слушать. Я думал, что она посмеивается над моим серьезным и подробным ответом, но сейчас понимаю, что она спрашивала не ради флирта и каждое мое слово воспринимала серьезно.

Те слова — мои слова — убили ее.

Ученые, от Плиния Старшего, погибшего в Помпеях при извержении Везувия, до наших современников, доказывают, что занимаются опасным делом: те, кто пытался побороть эпидемии, гибли при поисках возбудителей, астронавты погибали при возвращении в плотные слои атмосферы, исследователи океанов не поднимались с глубин.

Даже лаборатория может оказаться опасной. Мадам Кюри была убита частицами, которые пыталась понять и объяснить. Охотники за вирусами в сверхопасных лабораторных корпусах, где очищается каждая молекула воздуха, гибли из-за крохотного прокола в перчатке.

Порой причина кроется в небрежности. Бывает и так, что мы не понимаем природу того, что пытаемся изучить. Или это может быть просто невезение — когда оказываешься в неправильном месте в неправильное время.

Советуя своим студентам выходить из лабораторий, заглядывать под лежащие камни, совать нос в незамеченные другими места, я, возможно, считаю само собой разумеющимся, что они будут проявлять осторожность. Но, может быть, я просто недооценил, какие опасности могут им встретиться.

Я провел большую часть своей юности в лесу, но теперь, в очках и с растрепанными волосами, в глазах студентов я наверняка не сильно отличаюсь от страдающего агорафобией профессора английского языка или двуногих лабораторных крыс, видящих дневной свет только по пути в столовую.

Я сам не мастер выживания в дикой природе, и мой лимит времени на открытом воздухе четко ограничивается запасом воды и энергетических батончиков в рюкзаке. Во многих ситуациях мое понимание дикого леса, скорее, абстрактное и теоретическое, нежели практическое.

Тем не менее кое-чему меня научил отчим, а здравомыслие вколотили инструкторы по подготовке офицеров резерва, резонно сочтя мое интеллектуальное любопытство свойством, не совместимым с выживанием на поле боя.

И недооценивая, как мало я знаю, я, возможно, стал причиной того, что произошло с Джунипер.

Детектив Гленн отвечает на телефонный звонок, а я сижу и смотрю на вытянутую руку бедной девушки.

Ее пальцы навсегда сжались в агонии, когда организм перестал вырабатывать коферменты, препятствующие затвердению мышц, которое мы называем трупным окоченением.

На то, чтобы донести до студентов самое главное, выделяется ограниченное количество учебных часов. Я только и делал, что составлял учебные планы, стараясь понять, что мне самому кажется первостепенно важным. Иногда я выкраивал время, чтобы играть в видеоигры на экране в кабинете, мне хотелось быть для них своим и в то же время показать, что даже цифровая экосистема может следовать правилам эмерджентной.

Теперь мне жаль, что я тратил столько времени на всякую ерунду вроде просмотра фильма «Аватар» и совместных гаданий на тему жизненного цикла инопланетян. Я должен был учить их выживанию. Видеоигры и кино — потворство собственному эгоизму. Я ведь никогда не был популярным преподавателем, умеющим шутить и болтать со студентами по душам. Я часто погружен в свои мысли и в целом склонен проводить время в одиночестве. Все эти развлекательные учебные методики были попытками показать им связь между крутыми вещами в их жизни и тем миром, в котором живу я.

Глядя на фотографии бедняжки Джунипер, я чувствую себя идиотом — совсем как учитель истории, врывающийся в класс в костюме Капитана Америки. Я должен был научить ее и ее сокурсников правилам безопасности, а не пытаться заставить их полюбить меня. Джунипер не должна была быть там одна. Кто-то должен был знать, где она. Она должна была взять с собой оружие. Она должна была сделать все то, чего не делаю я сам…

Импульсивная, любопытная и рассеянная, она могла научиться у меня большему, чем следовало.

— Доктор Крей! Вы в порядке? — окликает меня Гленн.

Оказывается, я собрал шесть фотографий Джунипер и прижимаю их к себе. В смущении я снова кладу их на стол.

— Простите. — Я отодвигаюсь от стола. — Пожалуй, я пойду. Вы не возражаете?

— Конечно идите! — Гленн встает и подходит к двери, чтобы меня выпустить. Но, взявшись за дверную ручку, он останавливается. — Я сейчас разговаривал со Службой рыболовства и охраны диких животных, они отправят сюда своего лучшего охотника. Мы поймаем эту зверюгу. Если это, конечно, вас утешит.

Я вымученно улыбаюсь.

— Мы оба знаем, что нет. Медведь просто поступил по-медвежьи. — Я тяжело вздыхаю, легкие сжались. — Она должна была подготовиться.

— Не вините ее, — отвечает Гленн.

Я поднимаю глаза. Мои слова лаконичны и полны ненависти к себе.

— Я виню не ее.

Помощник шерифа высаживает меня на стоянке мотеля, у меня в руках картонная коробка с обувью, ноутбуком и остальными вещами, которые они изъяли из моего номера и из машины.

Дверная коробка треснула — напоминание о штурме. Наверно, можно было бы попросить администратора переселить меня в другой номер, но мне все равно.

Я закрываю за собой дверь и накидываю цепочку. Постель осталась не разобранной, но видно, что кто-то передвигал подушки. Полагаю, по ним прошлись липким роликом, собирая волосы. Наверняка искали не только кровь Джунипер, но и другие следы ее присутствия.

Пока мы с детективом Гленном разговаривали, его сотрудник изучал находки. Если бы на моих простынях или в сливе душа нашли длинный коричневый волос, то, могу ручаться, Гленн с невинным видом спросил бы меня, был я в номере один или же у меня была компания. Это стало бы первым шагом к установлению того, был ли я лжецом и потенциальным убийцей. Пока я находился в обществе Гленна, он меня оценивал. Он встречал сотни или даже тысячи виновных, и, думаю, у него есть свои методы. Каждый человек уникален, но реакции у всех примерно одинаковые.

Меня можно назвать безэмоциональным. Может, я такой и есть, если понимать этот термин буквально. Когда умер мой отец, из общительного экстраверта я превратился в крайне замкнутого мальчика. Мать стала водить меня по психологам. Ее тревожило, что я не справляюсь со своим горем. Отвечая на их вопросы, я мог проявлять свои чувства только в виде коротких «да» и «нет». Потом нашелся психотерапевт, доктор Блейкли, додумавшийся письменно, в виде теста, задать мне конкретные вопросы о моем состоянии, тогда и стало понятно, что творится у меня в голове, — во всяком случае понятно Блейкли и мне самому.

Он усадил мою мать на стул рядом со мной и объяснил ей, что я справляюсь с происходящим наилучшим для себя образом, что я не социопат и не бесчувственный. Я просто не выражал свои чувства и даже сам не мог определить их так, как это делали большинство людей, или за такой же срок. Беда в том, что мы ждем эмоциональной части всех чувств. Люди — общественные приматы, и наш внутренний опыт должен быть проявлен вовне, иначе другие его не заметят. Мама никогда не видела меня плачущим. Я думал, что ее беспокоило именно это, из-за этого она и водила меня по врачам. Когда я стал немного старше и смог оглянуться назад, помогли и подсказки Дэвиса, ее второго мужа, — я наконец понял, почему ей было так необходимо второе мнение.

Она сама никогда не плакала. Мать не могла признать свою вину в том, что не выразила эмоции, которые люди должны выражать, когда умирает любимый человек. Я не сомневаюсь, что она глубоко переживала потерю моего отца. Я знаю, что она очень любила его. И все это знали. Он был самоотверженным человеком, который умер, пытаясь помочь другим людям.

Сам я никогда не оценивал глубину ее утраты по тому, как она себя вела. Отец умер, и в доме перестал раздаваться его веселый смех, погас свет, который он излучал. Даже чужой, заглянувший к нам, не мог не почувствовать, что в доме чего-то недостает. Я вспоминаю рассказы отчима о том, как он, служа в Берлине, ездил на поезде из Западной Германии в Восточную. Это было как переезд из цветного кино в черно-белое, говорил он. При жизни отца мир был полон красок. После — краски стали номерами в перечне цветов. Все казалось тусклым.

Моя реакция на гибель Джунипер была сродни тлению. Теперь Гленн, может, и верит, что я не трогал ее, но, лежа в постели и глядя в потолок, я размышляю, считает ли он меня человеком, способным на убийство. Что я должен был сказать, когда он назвал ее имя? Какой должна была быть моя мимика? Не знаю. Я уверен, что правильный ответ это не «сидеть сложа руки и тупо смотреть прямо перед собой, как греческая статуя». В конце беседы Гленн дал мне второй шанс отреагировать как нормальный, чувствующий человек, когда сказал, что они поймают медведя. Но мой ответ был ответом ученого, а не человека из плоти и крови, горящего жаждой мести за случившуюся несправедливость.

Чтобы было ясно: я ненавижу этого гребаного медведя.

Возможно, это просто естественный ход событий, но тогда он не отличается от лихорадки Эбола или от холеры. Эту заразу я бы стер с лица планеты, если бы мог.

Медведи — потрясающие животные, имеющие с нами гораздо больше общего, чем мы полагаем. Они приспособились почти к тем же вариантам среды, что и мы. Это чрезвычайно успешные и умные млекопитающие. Они заслуживают, чтобы мы их охраняли. Но только не этот. Раз он слишком глуп, чтобы знать, что безобидная молодая женщина не представляет угрозы, то он должен умереть. Сейчас мне больше всего на свете хочется красться вместе с охотниками по его следам.

Вот что я должен был сказать Гленну. Правильный ответ — гнев и желание что-то сделать. А теперь он, наверное, думает, что я не просто бесчувственный, а кое-что похуже. Трус. Настоящие мужчины, которые даже не были знакомы с Джунипер, которые никак не могли на нее повлиять, сейчас рыщут в чаще, выслеживая ее убийцу.

А я тем временем валяюсь под кондиционером, за запертой (будем так считать) дверью, переживая из-за своей неспособности показать людям, как я зол. Как бы плохо ни думал обо мне Гленн, я еще хуже. Я жалок. Неспособность выразить свое разочарование делает меня не просто жалким — бессильным.

Я лежу неподвижно, пока не звонит телефон.

Это детектив Гленн.

— Мы поймали его! — слышу я в трубке воодушевленный голос.

— Где он? Хочу его увидеть.

Я заезжаю на стоянку Дорожного управления на краю леса, где под навесом хранится оборудование для расчистки дорог. Под тусклым фонарем собралась толпа мужчин. Их человек двадцать, они окружили что-то, лежащее на земле. Пикапы с подставками для винтовок в кузове загораживают мне обзор. Судя по номерным знакам, съехались не только местные власти, но и полицейские из столицы штата.

Я паркую свой «Форд Эксплорер» и выхожу из машины. Расстояние до фонаря кажется мне футбольным полем, каждый шаг дается с трудом, кажется, я никогда не дойду. Фотовспышки в центре круга как молнии озаряют высокие сосны. В холодном воздухе плывет аромат кофе, раздается смех. Если убрать машины, айфоны, коробку с пончиками и винтовки, то это может быть сцена из пещер Ласко, где двадцать тысяч лет назад люди собирались, чтобы отпраздновать свои победы на охоте. Я незваный гость, в то время как они — герои, не убоявшиеся чудища, убивающего прекрасных дев. Я наблюдатель, пришедший посмотреть на монстра, я не имею права участвовать в дружеских похлопываниях по спине и поздравлениях.

— Доктор Крей! — окликает меня детектив Гленн. Он отходит от человека в форме Лесной службы и направляется ко мне.

Мне кажется, что он спросит меня, что я здесь делаю, хотя он сам пригласил меня. Он пожимает мне руку. На его лице улыбка. Он знал Джунипер только в виде трупа. Для Гленна ее история началась с обнаружения мертвого тела в лесу и благополучно завершилось победой над чудовищем. Как и для всех остальных. Главное действующее лицо в их драме — медведь. Все они — положительные персонажи, противостоящие отрицательному — лютому зверю. Бедняжка Джунипер — статистка, завязка действия. Имя, повод совершить благое дело. Я не сержусь на них за это. По крайней мере, они что-то делали, пока я смотрел на свой пупок.

Гленн знакомит меня с человеком с седой бородой, в куртке Службы охраны рыболовства и диких животных. На поясе его шорт висит револьвер.

— Это Кевин Ричардс. Он выследил животное и убил его.

Я пожимаю Кевину руку.

— Сочувствую вашей утрате, — обращается ко мне Ричардс с серьезным и мрачным лицом. Я чувствую, что он из тех охотников, которым не нравится смерть любого существа. Я не могу придумать, что сказать. Я просто киваю, слишком смущенный, чтобы признать, что самая большая потеря, которую я чувствую, — это утрата чувства собственной гордости. Сквозь толпу мне удается разглядеть клок бурой шерсти. Ричардс сжимает мое плечо.

— Пойдемте, покажу.

Его намерение понятно — желание меня поддержать. Но меня, наоборот, покидают последние силы, и я борюсь с желанием сбросить его руку. Он — торжествующий рыцарь, показывающий испуганному крестьянину мертвого дракона. Не хватало только услышать от него: «Не бойся, малыш, у меня все под контролем».

Толпа, заметив приближение Ричардса и Гленна, расступается. На щебенке расстелен синий брезент, в середине — гора меха, засыпанная листьями и ветками. Я вижу побуревшую кровь на туше, но это не пулевые ранения. На животном видна только одна рана: отметина на правом виске, сразу за глазом. Это был мастерский выстрел и быстрая смерть. Глаза медведя остались открытыми, из разинутой пасти торчат острые клыки. Выпущенные когти напоминают наточенные ножи.

Это чудовище убило Джунипер. Это кошмар, забравший ее жизнь. Он очень большой, даже для гризли. Я должен чувствовать ненависть, глядя на него. Какой-то инстинкт должен заставить меня схватить топор и начать рубить зверя на куски, демонстрируя свою ярость. Но я не могу заставить себя сплюнуть или хотя бы покачать головой. Я смотрю на него и вижу медведя. Просто медведя.

Оскал — скорее всего, просто спазм после выстрела. Когда Ричардс нажал на курок, животное, должно быть, опустило голову, вынюхивая съестное под поваленным стволом. Смерть настигла его в мирный момент, а не в разгар эпической битвы. Он умер тихо, не успев осознать случившегося, как и должно было быть. Как полагалось и Джунипер в старости.

Мне жаль медведя. Их с Джунипер пути не должны были пересечься. Окажись она на каких-то десять метров дальше по ветру, медведь бы сейчас уютно спал, а Джунипер запивала вином пиццу в соседнем городке. Оба были бы живы, здоровы и счастливы. Но все пошло не так, и мы имеем мертвую девушку в морге и мертвого медведя, распростертого на земле, ставшего объектом насмешек и ненависти.

Я кошусь на Ричардса и выдавливаю похвалу:

— Хорошо сработано.

Он понимающе кивает, не догадываясь, что у меня на уме, и уходит вместе с Гленном. Я стою над медведем, смотрю на него, но в действительности не вижу.

— Извините, — раздается у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу молодую женщину в форме помощника шерифа, у нее в руках толстый конверт.

— Вы биолог?

— Да.

— Мне сказали передать вам это. — Она протягивает конверт мне. — Мой муж торопится на работу, так что мне надо скорее возвращаться. — Она смотрит на медведя: — Твою же мать! Ну и чудище!

И она быстро уходит в сторону своей машины. Я не сразу понимаю, что конверт теперь у меня в руках. Медведь будто смотрит на меня. Я запускаю в конверт руку и нащупываю несколько пробирок. Сначала я предполагаю, что это образцы из моего полевого набора. Я вынимаю одну и читаю этикетку:

Содержимое пробирки ни с чем не спутаешь. Это кровь. Темная, свернувшаяся. Взята из раны. Я рассматриваю другие пробирки. На всех одинаковая маркировка. Я держу ее кровь. Внутри ее ДНК. Рецепт изготовления Джунипер Парсонс у меня в руках. Конечно, если поместить генетический материал в яйцеклетку и заставить ее делиться, никакой Джунипер не получится. С момента оплодотворения и до того момента, как она села рядом со мной в ресторане несколько лет назад, окружающий мир влиял на нее, превращая в Джунипер, которую я помню. Той девушки больше нет, и я никогда по-настоящему не знал ее. Ее ДНК — не в большей степени Джунипер, чем ее фотография.

Я читаю надпись на конверте:

Вот и объяснение, почему пробирки оказались у меня. Я жестом подзываю Ричардса, беседующего с Гленном и с еще несколькими людьми.

— Простите, сейчас помощница шерифа вручила мне это. — Я отдаю конверт Ричардсу. Он заглядывает внутрь, кивает и передает конверт пожилому мужчине с козлиной бородкой и в толстых коричневых очках.

— Гудсон, думаю, это для вас.

Доктор Гудсон берет конверт, проверяет содержимое и вежливо улыбается мне.

— Вы доктор Крей? Мы используем это, чтобы подтвердить, что это правильный медведь, — объясняет он из профессиональной вежливости.

Насколько я понимаю, они будут искать ее кровь на шерсти и в желудке зверя.

Я киваю и иду прочь, но потом останавливаюсь и поворачиваюсь, чтобы задать вопрос доктору Гудсону:

— Почему вы решили, что это тот самый медведь?

— Мы нашли кровь на его когтях и шерсти, — отвечает он и указывает на ящик с инструментами, не слишком отличающийся от того, что использую я. — Мы произвели анализ. Вы знакомы с полевым набором для проверки на гемоглобин?

— Ну да, понятно.

Он имеет в виду пробирки с реактивами, меняющими окраску в присутствии человеческой крови. Это быстрый способ определить, принадлежит ли образец крови человеку или какому-то другому животному. У него наверняка есть наборы и для других типов крови. Это один из способов ловли браконьеров.

Я возвращаюсь к своей машине и несколько минут сижу внутри, глядя на толпу, все еще стоящую на медведем. Пытаюсь осмыслить все, что произошло. Когда я проснулся сегодня утром и направился к автомату со льдом, мне в голову не могло прийти, что я окажусь вовлечен в драму с участием мертвой девушки и с охотой на медведя-убийцу. Теперь все позади, но я все еще взволнован и в замешательстве. Я с усилием разжимаю правый кулак и смотрю на то, что держу. Это не приносит никаких ответов, а только добавляет вопросов. Самый главный из них: зачем мне понадобилось похищать образец крови Джунипер?

Когда я просыпаюсь, пузырек с кровью стоит на тумбочке рядом с тремя пустыми банками пива. Знаю, пробирку надо вернуть. Они не были пронумерованы, к конверту не прилагалось описи, но кто-то все равно может заметить пропажу. Не сомневаюсь, что это посчитают попыткой фальсификации улик, даже если больше нет дела об убийстве. Зачем я ее взял? Хочется думать, что причина проста: сбор образцов и препаратов — моя вторая натура. У меня даже есть отдельный курс о том, как сделать импровизированные полевые наборы из клейкой ленты, пеналов и всего, что можно найти вокруг.

Моя лаборатория хуже гнезда сороки, столько там случайных предметов. Некоторые пригождаются сразу, другие могут долго ждать своего часа. Любопытные отверстия в найденном коконе гусеницы, например, помогли объяснить, почему цветок рос в одной среде, но не прижился всего в нескольких сотнях метров. Коллега-энтомолог узнал в этих отверстиях следы термитов. Термиты не являются естественными врагами той гусеницы, но, когда она попыталась свить кокон на ветке дерева, термиты продырявили ее домик, впустив внутрь паразитов. Гусеница погибла, не дожив до следующей стадии, когда она запорхала бы, разнося пыльцу.

Самое невинное объяснение моих поступков — рассеянность. Биоклептоманию можно по крайней мере понять. Прочие объяснения вызвали бы, скорее, омерзение. В науке сплошь и рядом совершают стандартную ошибку: воображают, будто назвать явление — все равно что его понять. Но скелет в музее или капелька крови приоткрывают только часть всей картины. Так и с кровью Джунипер: это всего лишь один пиксель большого изображения. Другое дело, скажем, ее зубная нить. Так я узнал бы, что она ела на ужин, в каком состоянии у нее зубы и, возможно, ДНК последнего человека, с которым она целовалась.

Я отмахиваюсь от мыслей о собственной мотивации, встаю и бреду в туалет. В середине процесса звонит телефон. Я споласкиваю руки — так, для порядка — и проверяю, кто звонит. Это Джулиан Стейн, филантроп, которому принадлежит фонд, предоставивший мне грант. Моя заявка была состряпана кое-как, тем не менее он протолкнул — кстати, уже не в первый раз.

Джулиан чертовски гениален. Он был вундеркиндом, который продал свою первую ИТ-компанию, когда ему было семнадцать. Он стал венчурным капиталистом и теперь невероятно богат. Казалось бы, человек добился предела мечтаний — дом с видом на мост «Золотые Ворота», пентхаусы в Нью-Йороке, лавры создателя независимых фильмов, которые он продюсирует, и тем не менее он не устает твердить, что завидует мне.

Забавная штука. Когда я беспокоюсь о том, продлит ли университет мой контракт и чем платить за квартиру, человек, летающий на собственном самолете в компании президентов, смотрит на меня с завистью. Но когда, работая в поле или даже за компьютером, я делаю захватывающее открытие только потому, что располагаю свободным временем, я его понимаю.

Я привлек его внимание, когда журнал WIRED опубликовал материал об одном моем странноватом открытии. Мне пришло в голову, как при помощи местного телефонного справочника или списка почтовой рассылки предсказать, какие города станут первыми жертвами эпидемии гриппа. Я составил список прогнозов, основанных на нескольких факторах. Главным оказалось количество однофамильцев в городе.

Люди, которые имеют одинаковые фамилии, как правило, состоят в родстве, едят вместе и без колебаний пробуют еду друг у друга с тарелок, обмениваясь микробами. Так за выходные дни возникают очаги инфекции, распространяющиеся потом на школы и места работы. Также распространению болезни способствует наличие в городе конгресс-центров. Это, конечно, не жесткое правило, но его сила и польза в том, что оно предлагает простое объяснение. Остается выяснить, соответствует ли эта теория имеющимся данным. Джулиан прочел статью, позвонил мне и посоветовал провести дополнительные исследования в этом направлении.

Я бы не стал называть нас друзьями. Его жизнь разбита на пятиминутные отрезки, и ты с сожалением понимаешь, что сразу после разговора с тобой он перейдет к следующему номеру в очень длинном списке своих контактов.

— Привет, Джулиан.

Его голос мрачен.

— Тео. Я слышал. Как ты держишься?

Я не решаюсь спросить, о чем он слышал. О моем аресте — собственно, арестом это не было — или о Джунипер. Когда имеешь дело с Джулианом, не стоит удивляться, что он узнал о чем-то слишком быстро.

Я решаю сказать то, что сказал бы менее эгоистичный человек:

— Бедная девушка.

— Ты хорошо ее знал?

— Не очень. Не разговаривал с ней несколько лет. Даже не знал, что она работала поблизости. — Кажется я слишком настойчиво подчеркиваю свою непричастность.

— Некоторое время назад я выделил ей грант.

— Неужели?

По правде говоря, узнать, кого еще финансирует Джулиан, я могу только на изредка устраиваемых им конференциях.

— Так, мелочь. Просто услышал, что она была твоей студенткой, и автоматически одобрил. Она цитировала тебя несколько раз.

Проклятье, лучше бы она забыла о моем существовании.

— Понятия не имел. Я знал ее только как студентку.

— У меня сейчас открыта ее страничка в Фейсбуке. Там столько сообщений! Наверное, она этого заслужила.

Я не в курсе, а жаль. Я переключил телефон на громкую связь и открыл ноутбук. Первым делом мне попался ее профиль в твиттере. Я кликаю по нему и вижу фотографию.

Это она. Улыбается.

Я не видел этого лица и этой улыбки много лет. В памяти всплывают воспоминания. Джунипер была красивой девушкой. С необычной внешностью. Кажется, теперь я вспомнил: ее отец был ирландцем, а мать — с Гаити. Она сошла бы за бразильянку или любую другую красавицу смешанных кровей. Она была единственной в своем роде. Я бросаю виноватый взгляд на пробирку с ее кровью. По крайней мере, у нас есть ее ДНК…

Постыдная мысль даже для биолога.

— Я слышал, что медведь пойман.

— Да, я видел его вчера вечером. Думаю, это хорошо.

— Не понял…

— Меня задержали и допросили, — сознаюсь я.

— Ничего удивительного.

— Наверное. Но сначала они думали, что это я ее убил.

— Чертовски страшно, ага!

— Я не шучу.

— Слава богу, что они быстро разобрались.

— Ну да… — тяну я.

— Ты звучишь как-то неубедительно.

— Что? Я ее не убивал.

— Нисколько не сомневаюсь, — резко отвечает он.

— Просто… Слыхал про первое впечатление? Часто оно становится определяющим.

— Тео, ты меня уже запутал. Ты это о чем?

— Сам не знаю. Тот детектив, который со мной говорил… Он умный. С развитой интуицией. Такой не будет пускаться в безумные поиски.

— Но они же поняли, что это был медведь, и выследили его.

— Так и есть. — Я беру пробирку и вращаю ее в луче солнца, проникающем в щель в двери. Что-то отражает свет.

— Ты уже говорил с ее родителями? — спрашивает Джулиан.

Я прищуриваюсь и вижу волосок. Он короткий, толстый и прямой, у человека такой не вырастет — во всяком случае у здорового.

— Тео?

— Послушай, Джулиан, ты знаешь специалистов по медведям?

— Мы финансировали один проект по разновидностям медведей. Хочешь поговорить с его участниками?

Не знаю, о чем бы я их спрашивал.

— Нет. Тут такое дело… У меня есть образец ее крови и, наверное, шерстинка медведя.

— Ты собрал материал?

— Не совсем. Не важно.

Я возвращаю пробирку на столик.

— Хочешь, чтобы кто-нибудь посмотрел?

— Нет, этим занимается Рыболовство и охрана животных. Прости, наверно, я просто не в себе.

— Ты ведешь себя как ученый. Если хочешь, можем подождать и посмотреть, что они скажут. Хотя, скорее всего, они просто подтвердят, что это медведь. Мне было бы любопытно узнать, было ли с ним что-то не так или Джунипер каким-то образом сама спровоцировала нападение. То, что предменструальный синдром привлекает медведей — наверное, миф?

— Сказать по правде, не знаю, собрано ли достаточно данных. Но я не стал бы это серьезно обсуждать.

— Наверное, — соглашается Джулиан. — Позволь спросить, если бы к Джунипер попала пробирка с твоей кровью и медвежья шерсть, то ты захотел, чтобы она кому-то все это показала?

— Да, но я недостаточно ее знаю, чтобы утверждать, что она стала бы…

— Поверь, стала бы. Присылай.

— Хорошо. — Что угодно, лишь бы от этого избавиться.

— Ты уже говорил с ее матерью? — опять спрашивает он.

Это его «уже» звучит странно. Можно подумать, что это мой долг. Дерьмо. Конечно, я должен позвонить. Какой же я засранец. Это так по-человечески — позвонить и выразить соболезнования. Но я сомневаюсь.

— Еще нет. Ищу ее номер.

— Полиция тебе его не дала?

Я даже не подумал спросить.

— Я… Прямо сейчас этим займусь.

— Я его тебе скину. Я сам позвоню немного позже. А тебе бы хорошо с этим не медлить. Все-таки ты ее любимый преподаватель и так далее.

Любимый?

— Конечно. Прямо сейчас и позвоню.

— Договорились. Я пришлю курьера за образцом. У меня есть лаборатория, делающая все быстро, потом расскажу подробнее.

Джулиан, как всегда, чертовски предусмотрителен.

Мы прощаемся, и я смотрю на номер телефона матери Джунипер. Как выразить свои чувства словами? Как объяснить, почему это случилось именно по моей вине? Я знаю, что сидение здесь в темноте не приблизит меня к ответу. Я набираю номер, надеясь, что хотя бы раз в жизни отыщу правильные слова в правильный момент.

— Алло. — Голос матери Джунипер звучит немного напряженно, но все еще уверенно. Для нее кошмар начался несколько дней назад, когда Джунипер пропала. Наверное, истекшее время позволило ей хоть как-то свыкнуться с неизбежностью.

— Здравствуйте, это Тео Крей. Несколько лет назад я был преподавателем вашей дочери. Хотел принести вам соболезнования. — Совершенно бессмысленное слово, но я не представляю, чем его заменить.

— Профессор Тео? — Ее голос становится громче. — Спасибо, что позвонили. Это много для меня значит.

— Не знаю, говорили ли вам об этом, но я сейчас нахожусь в том же районе. — То, что сначала в жестоком убийстве вашей дочери заподозрили меня, мы опустим.

— Да, я знаю. Джунипер об этом упоминала.

— Вот как?

— Да. Она следила за вашими исследованиями. Излишне говорить, как сильно вы ее вдохновляли.

Я?

— Она была замечательной студенткой.

— Она вам когда-нибудь говорила, что это благодаря вам она не бросила учебу?

— Гм… Нет. — Она вообще ничего мне не говорила, потому была для меня не более чем фамилией из списка для переклички.

— У нее был сложный период. Проблемы с женихом, годом раньше умер ее отец. Это был напряженный период. Она говорила, что вы вселили в нее надежду. Она хотела быть похожей на вас.

Походить на меня? Социально невежественного наблюдателя?

— Спасибо, приятно слышать. Мне нечасто это говорят. — Правильнее было бы сказать «никогда».

— Уверена, вы скромничаете. То, что вы позвонили, много значит…

На самом деле ей следовало бы на меня наорать.

— Я просто хотел… Мне очень жаль. — Мой голос срывается. — Мне бы хотелось быть лучшим учителем. Жаль, что я не сказал ей о необходимости быть осторожнее. Простите, миссис Парсонс. Зря я вам это говорю.

— Ничего. Я стараюсь привыкнуть к тому, что… — Мне слышно, как она пытается сдержать слезы. — Она была моей маленькой девочкой. Теперь ее нет.

— Мне очень жаль… — Я глубоко вздыхаю, шмыгаю носом.

— Доктор Тео, почему она оказалась там одна? — Сначала ее тон был сердечным, потом сдержанным, теперь он отстраненный.

— Не знаю. Не знаю даже, чем она здесь занималась. Жаль, что я не потратил еще немного времени, рассказывая, как важна осторожность. — Мне стыдно, что я ее осуждаю, и я сразу иду на попятный. — То есть… Я хочу сказать, что…

— Она всегда помнила об осторожности. В летние месяцы она работа в Йеллоустоне, в лесничестве. Часто встречала медведей и всегда знала, что нужно держаться подальше. Наверное, единственный раз, когда не посмотрела, и вот…

Я впервые слышу, что Джунипер работала в лесничестве. Выходит, она была подготовлена лучше, чем я думал. Теперь мне вдвойне стыдно, что я объяснял ее гибель беспечностью. Приписывать несчастье других их собственным оплошностям — предосудительное самоутешение. Наверное, она имела больше навыков выживания в поле, чем я сам. Тем бессмысленнее и необъяснимее ее гибель. Сейчас не время спрашивать, но я должен знать.

— Чем занималась здесь Джунипер?

— Кажется, чем-то связанным с генетикой рыб.

Судя по карте, там, где ее нашли, не было ни пруда, ни реки. Но она могла просто отправиться на прогулку. Вообще-то как ее коллега-ученый, тем более бывший ее преподаватель, я бы мог постараться побольше узнать о сфере ее научных интересов. Стыдно, что мне потребовалась ее смерть, чтобы понять, что кто-то из моих учеников самостоятельно занялся чем-то интересным.

— Вы его видели?

Я не сразу догадываюсь, что она имеет в виду. Медведя. Чудовище, убившее ее ребенка.

— Да, вчера вечером. Вчера мы его поймали.

Что за подлая ложь — это «мы»…

— Спасибо, что помогли его выследить. Мне легче от мысли, что он больше никому не причинит вреда. Конечно, Джунипер не пожелала бы ему мучений. Она была очень добрая. Конечно, была…

— Это была быстрая смерть. Охотник убил его одним выстрелом.

— Вот и славно. Джунипер осудила бы меня, но я рада, что с ним разделались. — Она сделала паузу. — Простите.

— Вам не за что просить прощения.

— Вы уверены, что поймали его?

У меня мелькает мысль, что у нее вызвала недоверие та часть моей версии событий, где «мы» ловим медведя. Я собираюсь признаться, но потом понимаю, что она спрашивает, тот ли это медведь.

— Кажется, они уверены, что медведь тот самый. Для большей уверенности они проведут тесты.

Пробирка с кровью Джунипер и медвежьей шерстинкой лежит у меня на тумбочке. Меня подбадривает мысль, что я согласился на предложение Джулиана провести анализы.

— Я тоже собираюсь это перепроверить, — говорю я, изображая значимость. — У меня есть друзья, которые могут провести исследования.

— Спасибо вам. Спасибо, доктор Тео. Для меня это очень важно. Я рада, что вы сейчас там.

Я чувствую облегчение, что она отпустила мои прегрешения.

— Разумеется, — говорю я великодушно, чувствуя себя полным дерьмом. — Прошу вас, называйте меня Тео. Если я могу что-то для вас сделать, просто скажите.

— Она отдала в мастерскую свою машину. Неприятно вас обременять. Полиция может прислать мне ее вещи, но…

— Я позабочусь об этом. Просто скажите название мастерской и место, где она остановилась. Я разберусь с остальным. Мы прощаемся. Я мысленно обещаю себе снова с ней созвониться через пару дней.

Эта женщина лишилась всего, что было для нее важно. С ее точки зрения, я был важен для ее дочери. Самое меньшее, что я могу сделать, это уважать ее горе и заглядывать к ней время от времени. Уверен, Джунипер хотела бы именно этого. Чем больше я узнаю о тебе, Джунипер, тем интереснее ты становишься. Чем же ты там занималась?

Автомастерская Брайсона стоит на обочине шоссе, между длинными участками пастбища, там, где начинаются высокие деревья леса. Человек пятидесяти с чем-то лет в заляпанном машинным маслом комбинезоне — видимо, сам Брайсон — встречает меня, выглядывая из-под капота «Субару».

Джип Джунипер — наверное, это он и есть — стоит на полуденном солнце на краю стоянки, рядом с пикапом и «Тойотой Камри», оставшейся без крышки капота и одного крыла.

Брайсон идет ко мне поздороваться.

— Значит, вы и есть тот другой?

— Другой?..

— Второй парень, которого они схватили.

Теперь понятно. Конечно. Гленн говорил, что у них был еще один потенциальный подозреваемый, прежде чем они поняли, что ее убил медведь.

Он на несколько сантиметров ниже меня, но плотного телосложения. Домкрат и лебедка — вот и все механизмы, которые я здесь вижу. Вероятно, он так и поддерживает себя в форме, таская целый день тяжелые детали.

— Вот-вот, — говорю я. — Оказалось, что им было нужно четвероногое.

— Похоже на то.

Я указываю на машину Джунипер.

— Ее мать попросила меня с этим разобраться. Она живет в Северной Каролине. Как бы туда переправить машину?

— Фирма буксировки, доставившая ее сюда, работает только в пределах штата. Я знаю одну службу, но она возьмет с вас баксов восемьсот. Если вы располагаете неделькой-другой, можете сами попробовать разыскать кого-нибудь, приехавшего сюда на сезон и согласного отогнать ее обратно.

— Думаете, найду?

Брайсон пожимает плечами.

— Почем мне знать? Попытайтесь, если вам не к спеху.

— Вообще-то мне через неделю надо назад в Остин. Начинается осенний семестр. Но неделю я могу попытать счастья с объявлениями.

Не хватало брать деньги за перегон с матери Джунипер. В худшем случае расплачусь своей кредитной карточкой, а потом придумаю, как разбираться с расходами.

Брайсон смотрит на мой кроссовер.

— Вы уже задумываетесь о новых покрышках?

Я готов отмахнуться от навязываемой услуги, но одного взгляда на колеса достаточно, чтобы я сам увидел, что на передних почти нет протектора.

Он замечает мое колебание.

— Я не собираюсь на вас наживаться. Заменю передние со скидкой. Задние еще немного послужат. Это обойдется вам всего в полторы сотни.

— За колесо?

Он ухмыляется.

— Дружище, если бы я вздумал вас обобрать, то вы и глазом не успели бы моргнуть, как остались бы без штанов. Полторы сотни за обе плюс бесплатная замена масла.

— А что, неплохая идея!

— Если хотите подождать тут, то есть комната отдыха с беспроводным Интернетом. Больше-то тут делать и нечего. — Он указывает кивком на лес. — Даже если того зверюгу выследили, лично я гулять бы все равно не пошел.

— Наверное, вы правы.

Он указывает на заросшее травой поле рядом с железным ангаром.

— Здесь было, как голливудском боевике. Вон там сел поисковый вертолет.

— Здесь? — Я удивленно смотрю на лес. — Погодите, это здесь, что ли, нашли Джунипер?

— В пяти километрах дальше по дороге. На полпути между мной и мотелем «Маунтин Клауд».

Так назывался мотель, где остановилась Джунипер.

Я отдаю Брайсону ключи.

— Я все-таки прогуляюсь.

Я достаю с заднего сиденья рюкзак и закидываю его на плечи. Забираться глубоко в лес я не собираюсь. Так, пройдусь вдоль дороги.

По крайней мере, я так думаю. Честно говоря, у меня нет какого-то плана.

Шоссе прорезает лес, как узкий каньон. Я держусь гравийной обочины — на случай если кто-то из невнимательных водителей мчится по дороге.

Переход от пастбища к вечнозеленому лесу производит странное впечатление. Между ними проходит полоса высокой дикой травы — экотон[8]. Деревья и луг воюют здесь за жизненное пространство, но победу одерживает третья сторона — сорняки, прорастающие на стыке каменистой равнины и более мягкой лесной почвы.

На краю шоссе из трещин в асфальте лезут ромашки и прочая трава, образуя островки жизни. Это тоже миниатюрные экотоны. Если бы я искал бактерии, пожирающие нефтепродукты, то собирал бы образцы земли с середины оживленных шоссе. Не знаю, обнаружил бы я искомое, но что-нибудь интересное попалось бы наверняка.

Я поднимаю взгляд от дороги к окружающему лесу, пытаюсь понять, что понадобилось здесь Джунипер. Мне стоило бы найти ее последние научные заявки или по крайней мере ее блог в Интернете. Но я все еще потрясен случившимся, так что не могу заставить себя даже открыть ее страничку в Фейсбуке. Ее лицо и так преследует меня.

Первые километра полтора дорога идет под уклон, потом, наоборот, начинает взбираться в гору. Второй подъем немного круче. Я разглядываю деревья, ища признаки места, где была найдена Джунипер. Подчиненные шерифа наверняка оставили там какой-то знак. Но мне попадаются только выцветшие оранжевые отметки лесников. Насколько мне известно, публично не сообщали никаких деталей, кроме общего описания местности.

Связь между этим лесом и картой в кабинете Гленна для меня неочевидна, хотя я только и делаю, что изучаю карты природных и искусственных ландшафтов. Мимо с грохотом проезжает тягач с прицепом, обдав меня порывом ветра. Надо было спросить, когда Джунипер поставила машину в гараж. Много ли она ходила после этого пешком?

Я решаю идти вперед еще минут десять, а потом поворачивать обратно. Понятия не имею, чего ищу и что делала здесь Джунипер, кроме как шла от автомастерской до мотеля и обратно. Склоны по обеим сторонам дороги слишком круты, чтобы там мог появиться пруд или водоем. Рыба там могла оказаться, только если выпала из клюва птицы. Я уже готов повернуть назад, как вдруг замечаю синюю ленту, привязанную к дереву. Она кажется совершенно новой. Углубившись в лес метров на десять, я оказываюсь в непроходимой чаще и вижу широкую желтую ленту вроде той, какой в кино огораживают место преступления. Это то самое место. Или, скорее, место на дороге, от которого можно выйти к тропе, которая приведет вас туда, где все произошло.

Мне действительно нужно вернуться в автомастерскую. Мне здесь делать нечего. И все же я продираюсь сквозь лес, чтобы найти место, где она была убита.

Древние греки верили, что мир начался с хаоса, с бесформенной пустоты, из которой вышли титаны и боги, породившие человека. Достигнув высшей формы развития — таковой философы считали самих себя, — человек попытался упорядочить хаос, отыскать во вселенной симметрию и закономерности. Именно этот поиск создал идею философии и, много позже, науки. Ученый — это тот, кто силится разглядеть в хаосе порядок. Порой это неосуществимо, что понятно из квантовой механики и теории хаоса. Я карабкаюсь на холм, потому что хочу упорядочить хаос. У нас есть событие: смерть Джунипер. У нас есть причина: медведь. Ответ на вопрос «почему» отсутствует, и полиция не объяснила, что привело к их встрече.

Первая желтая лента, как я и подозревал, служит отметкой. Через десять метров желтеет еще одна. Так я нахожу пять желтых лент, и они приводят меня на небольшой участок ровной земли.

Там я вижу первую красную ленту. Она привязана к стволу дерева. На коре под ней темное пятно — кровь. Точнее, частичный след окровавленной ладони. Умирая, Джунипер дотронулась до этого дерева. На маленькой поляне я насчитываю еще четыре красные ленточки и три воткнутых в землю красных флажка. Некоторые из ленточек отмечают места, откуда вырезали для анализа куски упавшего дерева или откуда собрали почву и кровь. Эти участки маленькие, что странно, учитывая, что здесь истек кровью взрослый человек.

Я опускаюсь на колени и разглядываю одно из пятен. Почва здесь вязкая, как глина, и не пропускает воду. На поверхности собираются капельки влаги. Некоторые типы почв не впитывают воду, некоторые, вроде иссушенной почвы пустыни, наоборот, жадно ее втягивают. Чтобы разобраться, сколько крови здесь пролилось, криминалистам пришлось копнуть глубже. На первый взгляд немного. Возможно, девушка уже потеряла много крови, прежде чем упасть здесь. Я вытираю ладони о шорты и вижу второй ряд желтых ленточек. Они ведут дальше, вверх по склону.

Вырисовывается подобие системы. Вокруг меня по-прежнему хаос, но уже видно направление. Я взбираюсь на холм, маленькие камушки выскальзывают из-под ног. Трудно вообразить, как продиралась сквозь эти кусты теряющая кровь Джунипер.

Двумя красными флажками помечены места, где ее кровь попала на растения. Желтая линия кончается у другого дерева, в которое упиралась ладонью Джунипер. Как ни странно, эта сторона дерева обращена в сторону дороги, а не вглубь леса, где, видимо, она впервые столкнулась с медведем. Полоса желтых лент ведет дальше вверх. Я продолжаю взбираться, глядя себе под ноги, чтобы не наступить на красный флажок, спрятавшийся за пнем или в кустах.

Я замираю. Меня заставил остановиться не звук — во всяком случае не такой, который я успел бы осознать. Сработала древняя часть мозга, соединенная с атрофированными или отмершими органами чувств. Так со мной уже бывало. В первый раз — когда мне было четырнадцать, отчим взял меня в поход по Западному Техасу. Я то и дело останавливался, тревожась по непонятной мне самому причине. Дэвис как будто ничего не замечал. Когда мы вернулись в лагерь, он спросил, не было ли у меня днем странного чувства. Я ответил, что было, но не смог объяснить почему. Он понимающе кивнул и взял из машины ружье.

— Иди за мной.

Мы вернулись примерно на полтора километра и остановились в том самом месте, где меня впервые посетило то странное чувство. Я наблюдал, как он, прищурившись, изучает окрестности. Его внимание привлек крупный валун. Дэвис обошел камень, я вслед за ним. Присев на корточки, он жестом велел сделать то же самое мне. Его палец указывал на грязь на месте засохшей лужицы. Там красовался отпечаток лапы больше моего кулака. Я видел такой в руководстве для охотников и сразу опознал. След принадлежал пуме. Это ее мы оба почуяли.

— Как мы догадались? — спросил я.

— Наверное, учуяли другое плотоядное. Может, услышали. Но заруби себе на носу: пума узнала, что мы рядом, гораздо раньше.

Много раз потом жизнь иллюстрировала мне правоту его отрезвляющего предупреждения. Вот и сейчас у меня ощущение, что я не один. Побежать — значит показать себя испуганной жертвой. Слишком наглый поступок станет свидетельством покушения на чужую территорию. Правильнее всего проявить осторожность. Я медленно достаю из рюкзака перцовый баллончик.

Мне остается пройти еще один отрезок пути, отмеченный желтыми лентами. Так я доберусь до места, где медведь впервые напал на Джунипер.

Да, я видел мертвого медведя, но это не значит, что именно он ее убил. Медведи и молнии делают все, что им заблагорассудится, и могут бить в одно и то же место сколько угодно, что бы ни говорили нам эксперты. Наверное, стоит осторожно вернуться на дорогу. Но я по-прежнему наблюдаю хаос. А мне нужен порядок. Сжимая в руке баллончик, я лезу дальше.

И любой звук, и затянувшая тишина заставляют меня замирать и озираться. Я не вижу никаких хищников, прячущихся за деревьями. Но это не значит, что их нет. Я добираюсь до последнего желтого флажка и вижу воткнутый в землю красный. Хотя земля в лесу засыпана сосновыми иголками, я легко определяю, что в этом месте почва другая. Она пропиталась кровью.

При виде темного пятна на земле мне на ум приходит мрачное сравнение. Как в тесте Роршаха, мозг стремится к связям, и я вижу «снежного ангела». Здесь, лежа на земле, Джунипер боролась за жизнь, размахивая руками и разбрызгивая кровь. Сопротивлялась ли она медведю? Пыталась ли из-под него выбраться? Тот факт, что у нее хватило сил встать и спуститься вниз по склону, поражает меня.

Как бы реагировал я сам? Паника, шок?

Джунипер была бойцом. Смелая девушка, она не сдавалась, пока в ней теплились хоть какие-то силы.

Работая на скорой, я слышал о людях, умирающих от самых пустяковых ран. Как и о случаях спасения в жутких авариях, несчастных случаях, в каких обычно никто не выживает. Никто не отрицает значение жизненно важных органов и артерий, но не стоит забывать и о воле к жизни.

Среди деревьев кто-то движется. Я встаю и медленно поворачиваюсь, вглядываясь в чащу. Часть моего зрения, привыкшая искать признаки и совпадения, ничего не различает. На расстоянии меньше двадцати метров от меня может притаиться дюжина зверей размером хоть с медведя, хоть с мышь, и я бы их не увидел. Помня об этом, но все же парализованный видом крови, я опускаюсь на колени и пытаюсь разобраться в происходящем.

Я сижу, вперив взгляд в круглое пятно от крови, и пытаюсь сообразить, что к чему. Что привело сюда Джунипер и медведя? Он преследовал ее? Или она его спугнула? Неужели она сама по глупости подкралась к медведю? Каким бы это ни было идиотизмом, найдется немало придурков, именно так расставшихся с жизнью.

Я снова выпрямляюсь и смотрю вниз с холма. От желтых и красных флажков рябит в глазах, но как насчет других цветов? Где был ее рюкзак, где была обувь? Разве полиция не применяет особую ленту для обозначения личных вещей пострадавших?

Трудно представить, чтобы Джунипер зашла так далеко в лес хотя бы без бутылки с водой, даже если она просто шла от автомастерской до мотеля. И я до сих пор не могу понять, что привело ее сюда. Никаких прудов и озер здесь нет и быть не может. Самая большая лужа жидкости — это пятно ее собственной крови.

Нет даже гниющих бревен, где медведь мог искать бы что-нибудь съедобное. Выходит, то, что Джунипер и медведь оказались здесь, — чистая случайность. Медведь может считать очень большую территорию своей, и возможно он обходил владения. По правде говоря, я не такой уж знаток медведей. Сейчас, стоя в лесу, я размышляю о поведении двух совершенно чужих мне существ.

Где-то хрустит ветка, и я оборачиваюсь, прислушиваясь. Передо мной пустой лес. Я перестаю дышать и не шевелюсь, дожидаясь нового сигнала. Я знаю, что смотрю в правильном направлении, просто еще не разглядел источник звука. Все мое внимание сосредоточено на небольшой поляне с двумя деревьями в полуметре одно от другого.

Там что-то есть. Я решаю, что лучшее действие сейчас — это осторожное отступление. Перцовый баллончик у меня наготове, прицеплен к ремню. Не отводя взгляда, я делаю один шаг назад, потом второй.

Что-то колет меня в лодыжку. Я рефлекторно дергаюсь и падаю. От внезапного падения на спину из меня вышибает дух. Я ударяюсь затылком о камень, и часть моего поля зрения меркнет, как картинка на старом телевизоре. Я пытаюсь не потерять сознание. Слышится треск веток — кто-то ломится через лес. Ломится в мою сторону. Я пытаюсь поднять баллончик, но вижу, что в руке ничего нет. Слишком большое напряжение и обморок уже стискивают меня черными пальцами. Последнее, что я успеваю почувствовать, — запах крови. Теплая струйка стекает с затылка. Но запах — это не моя кровь. Я упал на «снежного ангела» Джунипер. Теряя сознание, я успеваю увидеть накрывающую меня тень.

Очнувшись, я обнаруживаю, что опираюсь на ствол дерева. Мои шорты и толстовка пропитаны сзади кровью. Сначала я думаю, что моей, но потом понимаю, что лежал в луже крови Джунипер. В памяти возникает тень, накрывшая меня перед обмороком. Я вздрагиваю от страха и пытаюсь встать на ноги, но все еще слишком слаб. Кто-то продирается через кусты. Я вскидываю руки, как перепуганный ребенок.

— Успокойтесь, — раздается мужской голос слева от меня.

Детектив Гленн подходит и наклоняется надо мной. В одной руке у него телефон, в другой окровавленный платок. Он дотрагивается до моего затылка. Я стараюсь не вздрагивать.

— Хорошая новость в том, что это не ваша кровь. Плохая: вы проникли на место преступления.

— Мне очень жаль. — Я разглядываю свои ладони, выпачканные кровью Джунипер.

— Вчера вечером прошел дождь, и лужа крови стала больше. — Он подносит палец к моим глазам. — Картинка размыта?

— Нет.

— Тогда еще одна хорошая новость: не придется вызывать для вас вертолет.

— Я в порядке. Дайте мне секунду.

Затылок саднит, но это пройдет. Странных запахов не ощущаю, головокружения нет — значит, скорее всего обошлось без сотрясения мозга.

— Вы здорово приложились головой о камень. Нашли же место!

— Я… Это от испуга.

— Могу себе представить. — Гленн выбирает сухое место и садится. — Какого черта вы тут делаете?

— Да вот решил, что лучше места, чтобы свалиться, и не придумаешь. — Я оглядываюсь на лужу крови Джунипер и качаю головой. — Господи.

— Да, не самая приятная ситуация. Но вы не ответили на мой вопрос. Почему вы здесь?

— Миссис Парсонс, мать Джунипер, попросила заняться ее машиной.

Гленн смотрит на меня с иронией.

— Прямо здесь? Тут неважно с парковкой. Вы уверены, что не ударились головой?

— В автомастерской… как его? Брайсона. Заодно он предложил поменять мне покрышки, а я тем временем решил прогуляться.

— И догуляли именно досюда? — скептически спрашивает Гленн.

— Я увидел ленты. Меня разобрало любопытство. Вы-то как сюда попали?

— А мне не нужна причина, но вам я отвечу: чтобы связать концы с концами.

Я вспоминаю ощущение, что был здесь не один.

— Вы за мной наблюдали.

— Да. С той минуты, как вы тут оказались.

— И ничего не сказали.

Гленн озирается, как будто пытается что-то вспомнить.

— Как это называется? Парадокс наблюдателя? — Он пожимает плечами. — Я решил, что интереснее будет узнать, что вы сделаете, считая, что вы тут один.

— Я знал, что я не один.

— Не исключено. Но держу пари, вы думали, что за вами крадется медведь или пума.

Тут он прав.

— Да, это вполне мог быть зверь. Вы двигались совсем бесшумно. Военная подготовка? Кем вы были в армии?

— Вторым номером снайпера.

Так называют солдата, сопровождающего снайпера и помогающего определить цель.

— Как я сам не догадался? Будь вы снайпером, то я бы уже был мертв.

— Ладно, на этот раз вы успешно унесли ноги с поля боя.

Я ощупываю дерево у себя за спиной и, опираясь на него, медленно встаю.

— Вы в порядке?

— Думаю, да. — Я отряхиваю прилипшие к одежде листья. — Как Джунипер сумела спуститься с холма, потеряв столько крови?

Гленн тоже встает.

— Почему вы решили, что мы нашли ее там?

— Это ближе к дороге. Я бы предположил, что она встретила медведя в чаще леса и попыталась бежать в сторону шоссе.

Он отрицательно качает головой.

— Нет, она умерла здесь, именно там, где вы упали.

— Так она бежала вверх?

— На вас когда-нибудь нападал медведь?

— Пять минут назад я думал, что ответ будет «да».

— А на меня ни разу. Но мне кажется, что единственным инстинктом будет бежать куда глаза глядят.

— Тут вы правы. Легко анализировать события, когда тебе не грозит смерть. Но все равно картина кажется нелогичной.

Гленн складывает руки на груди и смотрит по сторонам.

— Давайте так. Как ученый, вы можете сказать мне, что она здесь искала?

— Понятия не имею. Ее мать говорила, что Джунипер исследовала рыб. Но очевидно их здесь нет.

— Ближайшее озеро находится через перевал Брукмана, где месяц назад сошел оползень. Так что теперь единственный путь — двухдневный переход, половина которого идет через пастбища. — Он указывает в сторону дороги. — На другой стороне есть несколько прудов. Но отсюда туда, говорят, не добраться.

— Любопытно. Надо будет разобраться, что именно она изучала.

— Сообщите мне, когда выясните. Может, она искала короткий путь?

— По-моему, она слишком умна для этого.

Гленн ведет себя так, словно пытается не съязвить. Качая головой, он говорит:

— Если она брала пример со своего учителя, то…

— Не судите ее, — отвечаю я холодно. — Может, я и недотепа, но, судя по всему, она оказалась в бою куда храбрее меня.

— Снова соглашаюсь, — произносит он серьезным тоном. — Крутая девчонка.

— Жаль, что я плохо ее знал.

Гленн понижает голос.

— Бросьте, вам больше не грозит электрический стул, так что можете перестать морочить мне голову. Вы были очень хорошо знакомы, так ведь? Может быть, у вас даже бывали свидания?

Я бы двинул ему промеж глаз, если бы он не был вооружен, а я бы не был трусом.

В общем, меня хватает только на обиженный взгляд. Обидно, что он так обо мне думает. Обидно, что он так думает о Джунипер.

— Не будьте идиотом.

Он поднимает руки, мол, сдаюсь.

— Простите, это во мне инстинкт детектива. Хочется, знаете ли, поворошить и посмотреть на вашу реакцию.

— Какая теперь разница? Она мертва, медведя поймали…

— Все так, но все равно любопытно. Когда мне попадается человек вроде вас, очень хочется разобраться, что происходит у него в голове.

Не уверен, что мне нравится, что он до сих пор пытается выяснить мои мотивы.

— А вам уже встречались такие, как я?

— Когда я впервые встретил вас, то подумал, что да.

— Такие же неуклюжие болваны?

Гленн молча изучает меня.

— Нет. Мне вспоминается один человек, и он был убийцей. Самым хладнокровным, какого только можно вообразить.

— Убийцей? — У меня подступает тошнота к горлу.

— Если быть точным, на нем было четырнадцать жертв, и это только доказанные.

Я холодею от такого сравнения.

— Серийный убийца?

— Я бы его так не назвал.

— А как бы вы его называли?

— Снайпером. Это при нем я был вторым номером.

От такого сравнения я теряюсь и бормочу:

— Ну, я опасен только для себя самого.

— Может, и так. Но у меня все равно такое чувство, что вас лучше не злить.

Вернушись в мотель, я замечаю голосовое сообщение от Джулиана: «Позвони мне».

— В чем дело? — спрашиваю я его уже через минуту.

— Я отправляю тебе здоровенный файл. Готов анализ ДНК.

— Так быстро? — Я смотрю на часы. Его курьер забрал материал меньше двенадцати часов назад.

— Я пользуюсь услугами стартапа по быстрому ДНК-тестированию под названием Xellular.

— Никогда о них не слышал. — Он, конечно, намекает, что это его собственная лаборатория.

— И не должен был. Они работают не на науку, наш главный клиент — ЦРУ. Мы опознаем для них убитых террористов после ударов с беспилотников. Деньги не вопрос, главное — скорость получения результата. Скоро компания выйдет на коммерческий уровень.

— Звучит неплохо. Хотя я не знаю, что даст тест ДНК Джунипер. Какие-то гормональные или феромонные изменения видны в плазме крови.

Но он меня поправляет:

— Нет, Тео, я говорю про ДНК медведя.

— Медведя? Я не знал, что там остался волосяной фолликул, думал, что только стержень шерстинки.

— Никакого фолликула. Мы воспользовались стержнем.

— Не думал, что так возможно.

Считается, что волос содержит только митохондриальную ДНК, или мтДНК, передаваемую от матерей детям почти без изменений. От мужчин она не передается. Изменения в мтДНК, вызываемые случайными мутациями, происходят так медленно, что волос может служить своего рода генетическими часами, указывающими на разделение в популяции. Для идентификации личности волос практически бесполезен. У вас и у всей вашей родни по материнской линии одинаковая мтДНК. Другое дело — ядерная ДНК, или яДНК: в ней содержится комбинация ДНК обоих ваших родителей, то есть описание лично вас. По ней отличают одного человека от другого. Ядерная ДНК используется, чтобы клонировать кого-то или определить его причастность к преступлению. Клетки крови и кожи содержат и митохондриальную, и ядерную ДНК, но сам волос состоит из мертвых клеток и, как считается, не имеет яДНК.

— Надо же, Тео Крей чего-то не знает! — смеется Джулиан. — Да, раньше думали, что яДНК там нет из-за процесса кератинизации: считалось, что при отмирании и затвердении клеток волоса она разрушается. Но раз мы находим генетический материал в ископаемых останках через длительное время после того, как он должен был погибнуть из-за полураспада ДНК, то логично предположить присутствие жизнеспособной ДНК и в волосе.

Настоящей головоломкой было сообразить, как отчистить материал. Пару лет назад китайские ученые додумались применять для этого стиральный порошок. В итоге, разрабатывая ферменты для очистки пластин микрочипов, мы заодно нашли более эффективную формулу обнаружения ДНК.

— Ничего себе! И как продвигается создание твоего парка динозавров?

— Никак, разоримся на страховках. В общем, мне показалось интересным сравнить медведя, убившего Джунипер, с другим, нападавшим на людей. Кто знает, может, они подвержены какой-то болезни — медвежьему бешенству? — Джулиану, как и мне, нужно рациональное объяснение. — Не знаю, сможем ли мы предсказывать преступное поведение медведей лучше, чем людей. — Он смущенно покашливает. — Как-нибудь, когда я буду точно знать, что нас не прослушивают, мы обсудим это, плюнув на политкорректность. Фрэнсис Гальтон[9], кажется, был на верном пути.

— Фрэнсис Гальтон был расистом, — напоминаю я Джулиану.

— Я о другом. Ты пока что посмотри результаты теста. Я не успел загрузить их в GenBank[10] и выяснить, к какому подвиду принадлежал этот медведь. Уверен, Служба рыболовства и охраны диких животных уже знает о нем все, включая меню его завтрака. Все, что я знаю о медведях, я почерпнул из «Маппет-шоу»[11].

Джулиан знает, что это идеальная работа для меня и способ справиться с ситуацией в комфортных условиях. Я благодарю его и вешаю трубку. Вскоре приходит письмо с заархивированным файлом. Для компьютерной программы ДНК — это просто текстовой файл со списком координат, за которым следуют последовательности, такие как acaagatgcc attgtccccc ggcctcctgc tgctgctgct ctccggggcc acggccaccg.

Что удивительно, эту информацию — а она описывает порядок связей нуклеиновых оснований (гуанина, аденина, тимина и цитозина) с сахарной и фосфатной группой — можно задать программе, и та воссоздаст ДНК, по одной добавляя нуклеиновые основания в раствор. Исследователь может отправить текстовый файл по электронной почте, загрузить данные в репликатор ДНК и поместить копию ДНК в «пустые» клетки, которые теперь станут идентичными копиями первоначального организма.

У меня никак не укладывается в голове, что жизнь можно пересылать по электронной почте, как картинки с котиками. Так что скоро мы уже услышим про ученых, отправивших по электронной почте целого кота. Сам по себе текстовый файл бесполезен, если не знать определенных цепочек и их расположения. Тут нужна специальная программа, помогающая понять, что вы ищете.

Поиск генетических истоков заболеваний представляет собой изучение определенных областей кода и попытки обнаружения различий. Мы думали, что справимся с раком и с другими болезнями, как только расшифруем весь геном. Проблема в том, то даже при условии, что некое состояние вызывается горсткой генов, сама последовательность не содержит подсказки о том, включена ли она в организме. Но мы движемся вперед семимильными шагами.

«Банк генов» представляет собой крупнейшее общественное хранилище генетической информации. Его содержимое — это образцы ДНК практически всех видов живых существ на планете. Первоначально база не превышала размерами нескольких томов энциклопедии. В ней были записаны не геномы целиком, а только известные базовые пары. Самая же свежая версия — это 165 миллиардов базовых пар, которые заняли бы семь миллионов книг. На счастье, все они доступны онлайн.

Я загружаю полученный от Джулиана файл, и результат готов уже через мгновение: Ursus arctos. Бурый медведь. В Северной Америке мы называем их «гризли». Как раз такой и лежал на земле. Увы, все, что я могу узнать о нем из «Банка генов», — это его принадлежность к популяции Вайоминга и Йеллоустонского парка.

Удивляться тут нечему. Я ищу информацию об ученых, которые могут обладать более конкретной информацией о ДНК местных популяций медведей и нахожу исследовательскую группу из штата Монтана под названием Ursa Major. На удачу я набираю указанный телефонный номер с сайта и слышу в ответ женский голос.

— Доктор Кенделл слушает.

— Здравствуйте, это доктор Тео Крей.

— Чем могу помочь, доктор Крей? — Она говорит вежливо и очень по-деловому.

Я уверен, что они в курсе нападения медведя на Джунипер, и стесняюсь сказать о причине своего звонка. Честно говоря, причина не вполне ясна даже мне самому.

— Доктор Кенделл, я изучаю местную фауну. Нет ли у вас базы данных о чипованных и отслеженных медведях? — Не знаю, этично ли вот так просить у нее доступ.

— Есть. Пришлите мне ваш мейл, я отправлю вам логин. Из какого вы университета?

— Из техасского. Но сейчас работаю по гранту «Бриллиант».

— О, человек-бриллиант! — смеется она.

— А ведь я умолял их сменить название!

— Напишите мне. Адрес есть там же на сайте, где телефон, и я отправлю вам данные доступа. Если я тоже подам документы на грант «Бриллиант», замолвите за меня словечко?

— Непременно.

Вот она, наука. Главное — подавать правильные сигналы.

Уже через пять минут я вхожу в базу данных и начинаю копаться в сотнях записей, описывающих учтенных ими бурых и черных медведей.

Каждому присвоен код вроде такого: UA20.22.06. У некоторых есть клички, придуманные специалистами, изучающими их поведение: Горшочек-с-медом, Паддингтон, Паддингтон-2, Винни, Бубу, Шалунишка.

К кличкам есть пояснения. Шалунишка, например, черный медведь, умудрившийся оплодотворить сразу трех медведиц.

Найти базу данных ДНК нелегко, но я ее нахожу. Загрузив полученный от Джулиана файл, я быстро нахожу хозяина волоса из раны Джунипер.

От клички, которую я читаю в файле мишки, меня бросает в дрожь.

Потрошитель.

Файл Потрошителя содержит информацию, собранную из уловителей шерсти — кусков колючей проволоки, удерживающей волосяные фолликулы (в них, как мы помним, присутствует яДНК), навоза, отпечатков лап, а также с GPS-ошейника, в котором он проходил год.

Это как база данных Агентства национальной безопасности, только по животному. Я могу даже узнать, что он иногда ел на завтрак. Лосятина, много лосятины.

Потрошителем его прозвали за привычку вспарывать жертвам животы. Он предпочитал длинные разрезы.

Есть также родословная: сведения о родстве и потомстве. Известно, что у него есть один выживший детеныш, имеющий только номер — UA.354.222. Наверное, из этого следует, что никто еще не установил связи между наблюдаемым медведем и ДНК его потомства.

Точки GPS-трекинга на карте отмечают его ареал. Получается, его охотничьи угодья были километрах в пятнадцати отсюда. Хотя это не редкость, что медведи выходят за пределы своей территории. К сожалению, информация GPS-трекера перестала поступать в конце прошлого года, поэтому остается невыясненным, как далеко он забредал, пока не очутился в этой части леса.

Улавливатели шерсти указывают на немного более обширную территорию. Немалая часть информации собрана еще до того, как на зверя надели ошейник-передатчик. Странное дело — хотя, может, дело в моей неосведомленности, — но до сих пор он не переходил через перевал. Что, если он убил Джунипер потому, что оказался на незнакомой территории? Детектив Гленн упоминал, что путь был отрезан после схода грязевого оползня. Вдруг Потрошитель отправился на прогулку и не смог вернуться?

Это все, конечно, домыслы с моей стороны. Люди склонны думать, что ученые являются экспертами во всем, когда на самом деле у нас может быть настолько узкая специализация, что в итоге мы знаем меньше, чем неспециалист о многих научных темах, например о повадках медведя.

Кроме прочего, файл содержит фотографию Потрошителя, усыпленного для надевания GPS-ошейника. На ней он выглядит примерно таким же, как потом на синем брезенте: свирепым и одновременно спокойным. На левой передней лапе недостает одного когтя. Когти отрастают, ломаются и снова отрастают. Кажется, я видел его с полным комплектом. Как быстро отрастают когти? Хотелось бы сравнить. Пресс-конференции еще не было, но в Сети наверняка уже хватает снимков. Так и есть: немного поискав, я натыкаюсь на статью в местной газете. Там же угрожающий снимок Потрошителя, его морда обращена к камере с обнаженными клыками.

Представляю, какой шум подымет пресса, когда узнает кличку медведя. Я снова заглядываю в файл Потрошителя, чтобы узнать, обновили ли его после гибели медведя. Нет, последнее обновление датировано прошлым годом. Наверное, у отвечавшего за это аспиранта и так хватает дел.

Я уже закрываю окно браузера вместе с профилем Потрошителя, но тут мое внимание привлекает кое-что еще. Приходится снова загрузить страницу. Вот это странно. UA.221.999/Ripper. Не тот номер, что в статье. Может, на одного медведя разные записи? Я вбиваю в базу данных UA.223.334. Открывается совершенно другой профиль: UA.223.334/Bart. Это описание совсем другого медведя. Образцы его шерсти нашли на ловушках совсем рядом отсюда. Я нахожу фотографию: снятый издали медведь идет по лугу. При всем сходстве Барта и Потрошителя, даже на мой неопытный взгляд видно, что это совершенно разные медведи. При этом я знаю, что до наступления зимы медведь может набрать лишние сто килограмм веса, и, честно говоря, понятия не имею, как их различать.

Я загружаю и просматриваю файл с ДНК Барта. Последовательности различаются. Так и должно быть при дальнем родстве, но никак не может получиться при описании одной и той же особи. Для пущей верности я еще раз проверяю статью и базу данных. Образцы ДНК разные, сомнений быть не может. Кто-то где-то допустил ошибку. Я захожу на сайт Wildlife Genetics International, нахожу номер телефона и звоню в еще большей растерянности, чем когда соединялся с Ursa Major.

— Здравствуйте, с кем вас соединить? — спрашивает женский голос.

— С заведующим лабораторией секвенирования, пожалуйста.

— С доктором Уиткомбом? Секунду.

— Трэвис слушает. — Голос кажется молодым.

— Доктор Уиткомб, извините за беспокойство. Я сейчас веду полевую работу и не могу соединиться с судебно-медицинской лабораторией. Не могли бы вы еще раз переслать файл убитого вчера медведя?

— Еще раз? — В голосе недоумение. — Я его даже не отправлял.

Проклятье! Нужна какая-то отговорка.

— Простите, меня неправильно информировали.

— Ничего страшного. Он у меня под рукой. Куда его отправить?

В спешке я называю свой университетский адрес. Потом придумаю, как отговориться, если кто-нибудь станет спрашивать.

Поблагодарив его, я говорю:

— Можно маленький вопрос? Как они узнали, что это UA.223.334, не имея ДНК?

— С чего они взяли, что это тот самый медведь? Сам не пойму. По мне, они все на одно лицо. Расспросите охотника.

Я вешаю трубку и перевожу дух. Я ужасный лжец и не могу справиться со стрессом. Что еще хуже, я переступил этическую границу. Не знаю, нарушил ли я закон, это станет ясно потом — не исключено, что с последствиями для моей задницы.

Файл от Трэвиса уже пришел, и я загружаю его в программу просмотра ДНК. ДНК, взятая, как мне сказали, у убитого медведя, принадлежит Барту.

Самое вероятное объяснение — ошибка лаборатории Джулиана. Я лихорадочно набираю его номер.

— Что стряслось? — спрашивает он.

— Твоя лаборатория… Они не могли напутать с волосом?

— Сомневаюсь.

— Ты уверен?

— Могу обещать тебе две вещи. Во-первых, лаборатория никогда раньше не касалась медвежьей ДНК. Во-вторых, если бы мы допускали такие ляпы, это было бы чревато войнами. В чем дело-то?

— Ни в чем. Ни в чем, уверен, ты прав. — Кто-то здорово напортачил. — Мне надо бежать. — Я поспешно сбрасываю звонок.

Как сказано в статье, пресс-конференция начнется через пару часов. На ней скажут, что убийца Джунипер обезврежен. Но это неправда. ДНК из волоса, обнаруженного в ране Джунипер, принадлежит не тому медведю, которого они застрелили. А значит, убийца все еще на свободе.

Дежурному в полицейском участке я представляюсь как доктор Тео Крей, и меня отправляют в конференц-зал. Я делаю вид, что должен там присутствовать, поэтому помощник шерифа любезно провожает меня туда, где уже собрались детектив Гленн, шериф Тайсон — широкоплечая женщина со стоянки мотеля — и еще несколько человек.

Ричардс — тот самый охотник из Службы рыболовства и охраны диких животных — и Гленн прекращают разговор и смотрят на меня.

— Доктор Крей? — удивляется Гленн. — Простите, вас кто-то пригласил сюда?

В такой ситуации правильнее всего рискнуть, а не оправдываться, так что я обращаюсь к Ричардсу с прямым вопросом:

— Как вы узнали, что Джунипер убил именно медведь Барт?

Охотник молча ждет от Гленна и Тайсон объяснения моего вторжения, но те лишь недоуменно пожимают плечами, и он вынужден мне отвечать:

— Мы нашли на его мехе кровь жертвы, и ДНК совпало с ДНК медведя, которого мы искали.

— Это понятно, но как вы узнали, что надо застрелить именно Барта? Как вы могли знать, что это именно он, прежде чем всадили в него пулю?

— Вы уж меня извините, доктор Крей, — вмешивается Гленн, — но что вас сюда привело?

— Меня привело то, что ДНК шерстинки из раны Джунипер не совпадает с ДНК Барта.

В комнате повисла неловкая пауза, молчание нарушает шериф Тайсон. Она говорит тихо, подбирая слова.

— Откуда у вас кровь Джунипер Парсонс?

Я даю четкий и исчерпывающий ответ:

— Мне дал ее по ошибке один из ваших помощников, и я решил провести анализ.

— Решили провести анализ? — переспрашивает она. — Это называется кражей вещественных доказательств.

Мне не нравится угроза в ее голосе.

— С этим разберемся позже. Сейчас важно другое: вы убили не того медведя, который убил Джунипер. — Я поворачиваюсь к Ричардсу. — Не обижайтесь.

Раскрасневшись от обвинения, он хлопает ладонью по столу.

— Медведь был покрыт ее кровью!

Мне не хочется его оскорблять, но факт есть факт.

— ДНК шерсти, найденной в крови Джунипер, указывает на другого медведя. Может быть, Барт наткнулся на ее тело? — Я смотрю на Гленна. — Черт, да я сам измазался в ее крови, вы же видели.

Тайсон косится на Гленна. Тот со вздохом объясняет присутствующим:

— Доктор Крей проявил любопытство и решил побывать на месте преступления.

— А кто ему рассказал, где оно? — спрашивает Тайсон, повышая голос.

— Я сам нашел его, — вмешиваюсь я. — Флажки на шоссе привлекают внимание, тем более когда ищешь именно их.

— С какой стати вы их искали?

Я сразу же изложил ей все свои причины.

— Потому что погибла одна из моих студенток. Наверное, я никудышный преподаватель. Я чувствовал себя дерьмово. Я хотел ответить на вопросы ее матери. Сам не знаю. Я просто пошел туда.

Вдруг вмешивается рыжеволосая женщина, сидящая на другом краю стола.

— Как вы получили медвежью ДНК из крови Джунипер? — Ей лет тридцать с небольшим. Миленькая, минимум косметики.

— Переданный мне образец крови был взят из раны Джунипер. В него попала шерстинка.

— С фолликулом? — Она поворачивается к мужчине слева от себя, в котором я узнаю коронера.

Тот качает головой.

— В образце не было никаких фолликулов, мы проверяли, только сам волос.

Женщина поворачивается ко мне со снисходительным выражением на лице.

— Ваша лаборатория исследовала, похоже, митохондриальную ДНК. Они там что, недоучки?

Я багровею от оскорбления, но стараюсь отвечать спокойно:

— Знаю, новости приходят сюда с опозданием. Чтоб вы знали, при некотором умении из стержня волоса можно получить и ядерную ДНК.

Это, конечно, довольно самоуверенно с моей стороны: еще утром я сам ничего такого не знал.

— Это правда? — спрашивает ее судмедэксперт.

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Надо будет поспрашивать.

Я стараюсь успокоиться.

— У меня есть свои возможности. — говорю я, сразу же сожалея о напыщенном тоне.

— Надеюсь, они включают хорошего адвоката, — мрачно произносит шериф Тайсон.

— Минуточку, — снова вступает в беседу Гленн. — Прежде чем защелкнуть на нем наручники, давайте его выслушаем. Доктор Крей знал жертву, и его волнение в связи с происшедшим можно понять.

Тайсон картинно смотрит на часы.

— Только не тяните.

Никто не предлагает мне сесть, поэтому я подхожу к белой доске на стене и беру маркер. Я быстро рисую карту местности и отмечаю крестиком место, где нашли Джунипер.

— Вот здесь был взят образец крови, попавший ко мне. — Я ставлю еще один крестик там, где застрелили Барта. — А вот здесь Ричардс встретил Барта. Близко, поэтому логично. — Я рисую большой круг. — Видите, это территория Барта, согласно базе данных Ursa Major. Сами знаете, это был известный гризли, он так и просился в подозреваемые.

Но образец с места, где нашли Джунипер, содержал шерстинку медведя, жившего гораздо дальше. Он мог вторгнуться на территорию Барта. Джунипер могла оказаться между ними. Вы нашли ДНК Барта на месте ее гибели?

— Мы нашли шерсть, — отвечает судмедэксперт.

— Ну да, шерсть гризли. А как насчет ДНК?

Он отрицательно качает головой.

Я размашисто обвожу крестик, обозначающий Джунипер.

— Значит, у нас нет доказательств, что Барт вообще был там. Но у нас есть улики против другого медведя.

— Это вы так считаете, — фыркает женщина. — Но вы один такой фокусник, умелец добывать ДНК из волосяных стержней. Хотелось бы мне тоже так уметь.

Я вдруг догадываюсь, кто передо мной.

— Вы — доктор Кенделл?

— Да.

— Я помогу вам проверить это иным, независимым способом. — Не сомневаюсь, что Джулиан предоставит им доступ к своей лаборатории. — Сейчас важно другое: заявить на пресс-конференции, что медведь-убийца обезврежен, было бы безответственно и неверно. По лесу по-прежнему бродит гризли-убийца. Что еще хуже, мы даже не знаем, почему он убил Джунипер.

Шериф Тайсон пристально смотрит на Ричардса.

— Это возможно?

Тот тяжело вздыхает.

— Мы нашли на этом медведе ее кровь.

— Нашли, — соглашается она. — Но медведи имеют обыкновение обнюхивать чужую добычу.

— Да, это обычное дело. — Ричардс склоняет голову в знак поражения. — Это вполне возможно. Вот черт! Я надеялся, что мы поймаем ублюдка. Плохо дело. И хуже того, я мог убить невинного медведя.

— Отменяем пресс-конференцию? — спрашивает Гленн.

Тайсон качает головой.

— Нет. Мы установили, как она погибла. Можно объявить о завершении этой стадии расследования. Призовем людей к осторожности. — Она косится на меня. — Но если вы ошибаетесь…

Ее взгляд давит почти физически, я отшатываюсь и упираюсь спиной в доску.

— Я был очень внимателен.

— Похоже, он прошерстил всю мою базу данных, — говорит Кенделл, уставившись в свой телефон, вероятно, проверяя логин доступа. — И как, нашли соответствие?

— Да, UA.221.999. — Я выдерживаю паузу, чтобы кличка прозвучала эффектнее. — Также известный как Потрошитель.

— Господи… — бормочет Гленн. — Только этого нам не хватало: шатающегося по округе гризли по имени Потрошитель.

— Вы уверены, что ничего не напутали? — спрашивает Кенделл.

— Полностью уверен, — отвечаю я, не моргнув глазом. — Проверял и перепроверял.

Она качает головой.

— Но, похоже, вы все-таки ошиблись.

— Ошибся?

Кенделл вздыхает с облегчением.

— К вашему сведению, доктор Крей, медведь UA.221.999, он же Потрошитель, умер еще в прошлом году.

— Умер? — Я пытаюсь осмыслить ее слова.

— Да. Я сама осмотрела тушу, когда мы забирали GPS-ошейник. Мертвее не бывает. — Она указывает на доску. — Вероятно, Джунипер могла зацепить старый клок шерсти, оставшийся на дереве. В шерсти Барта могла остаться шерсть Потрошителя. Мало ли что… Я знаю одно: медведи-призраки людей не убивают.

Я чувствую на себе взгляды всех присутствующих — похоже, они считают, что имеют дело с дураком.

Кенделл удовлетворенно кивает.

— Слава богу! — бормочет Ричардс.

У меня холодеют руки, фломастер выпадает из пальцев и катится по полу.

— Доктор Крей, не могли бы вы выйти, — командует шериф Тайсон. — После пресс-конференции я побеседую с детективом Гленном. Мы решим, что лучше — арестовать вас или отправить к психиатру.

Ее слова не пугают меня, а вот новое осознание — еще как.

Кенделл тоже ошибается, просто не замечает этого.

— Вы что, не понимаете? — тихо спрашиваю я.

Они уже не обращают на меня внимания, тема их разговора — предстоящая пресс-конференция.

У меня сжимается сердце.

Как можно быть такими слепцами? Все ведь так очевидно!

Потому меня тогда и арестовали. Потому Джунипер и побежала не в ту сторону.

Закономерность налицо.

— Как вы не понимаете? — кричу я.

Все снова смотрят на меня.

— Помощник! — зовет Тайсон в открытую дверь. — Не могли бы вы проводить этого человека?

Не обращая на нее внимания, я тычу пальцем в точку на карте, где нашли Джунипер.

— Вы что, тупые? Медведь вообще ни при чем! Ее убил кто-то, все подстроивший!

В комнате становится тихо.

Я понимаю, как все это звучит. Но я знаю, что если в образец попало инородное тело, а в лаборатории этого произойти не могло, то вывод один-единственный: это произошло в лесу. Шерсть мертвого медведя попала на тело Джунипер потому, что кто-то ее туда положил, иного ответа не существует.

Я не могу объяснить, как и почему, но вывод именно такой. К несчастью, никто не видит этого так ясно, как вижу я.

Два толстошеих помощника шерифа вбегают в комнату, прижимают меня к стене, защелкивают на моих запястьях наручники и выволакивают в коридор, не дав ничего объяснить.

Меня вталкивают в комнатушку с железной дверью и узким окном из толстого стекла. У задней стены лавка. Это что-то вроде камеры, но без туалета. Есть надежда, что я здесь ненадолго. Потолок и стены бетонные.

Ничего себе, проносится в голове. Вот меня и посадили! Я падаю на лавку. Часть меня хочет лупить кулаками в дверь и доказывать, что произошла ошибка. Но я знаю, что это будет воспринято как новая безумная выходка. Когда подручные шерифа Тайсон тащили меня, на лицах оставшихся в комнате людей было недвусмысленное выражение: они убеждены, что у меня не все дома.

Да, я был взбешен. Я и сейчас бешусь. Из-за них, из-за их тупости и игнорирования фактов. А ведь они приказали спецназу штурмовать мой номер в мотеле именно потому, что некоторые детали в убийстве Джунипер указывали на то, что оно могло быть делом человеческих рук. Я не видел фотографий вскрытия, но не сомневаюсь, что результаты нападения медведя и человека легко различить. Но в этот раз по какой-то причине это сделали не сразу. Они искали человека и нашли меня. Потом в ранах Джунипер оказалась медвежья шерстинка, и, как следует ее изучив, они меня отпустили. Ее кровь на Барте как будто поставила в деле точку. Им нравятся раскрытые дела. И они предпочли не видеть остального. Может быть, потому, что это слишком фантастично. Но что поделать, если улики это подтверждают?

На Джунипер напали у дороги, но убежала она в чащу. Почему? Самое простое объяснение сводится к тому, что ее могли привести на поляну с завязанными глазами, поэтому она не знала, где находится, и просто бросилась бежать.

Теперь о шерсти Потрошителя в ее ранах. Благодаря хорошей сохранности из шерсти удалось добыть яДНК, что в принципе очень сложно, и тем более невероятно, если шерсть год находилась на открытом воздухе. Если объяснять появление шерсти Потрошителя в ране естественными причинами, то вероятность этого до смешного мала. С тем же, если не большим, успехом можно было бы ждать появления там волос Чарльза Мэнсона[13]. От Барта на месте убийства не осталось ровным счетом ничего. Если бы он, подобно мне, извалялся в ее крови, то были бы хоть какие-то следы. И все же каким-то чудом кровь Джунипер оказалась на медведе за много километров отсюда.

Будь медведи людьми, это называлось бы подставой. А подстава подразумевает, что кто-то ее организовал. Кто-то имевший доступ к телу Дженипер и к шерсти Потрошителя. И потом выливший кровь на Барта. Из всего этого я делаю параноидальное умозаключение: подозревать можно любого из оставшихся сейчас в комнате. Больше всего подозрения вызывает Ричардс, но, с другой стороны, он вел себя не так, как я ожидал бы от виновного. Его ответы звучали естественно: он охотился на медведя, убившего Джунипер, а потом расстроился, что, возможно, застрелил не того зверя. Если бы он был убийцей Джунипер, то самым правильным для него было бы примкнуть к остальным и начать тыкать в меня пальцем. Но он этого не сделал.

Что до остальных, что шериф Тайсон тверда, как вековой лед, а детектив Гленн для меня загадка. Но я думаю, что они оба нашли бы лучшие способы скрыть убийство. Бессмыслица какая-то! Правда, я не особо разбираюсь в людях. Вероятно, никто из них не виноват, это же не роман Агаты Кристи. Дьявол, а вдруг я заблуждаюсь и все обстоит ровно так, как говорят они? Но чутье мне подсказывает: нет, здесь есть закономерность. Надеюсь, они сейчас в конференц-зале обдумывают мои слова.

Кенделл вроде бы умная, ее должен обеспокоить тот факт, что ДНК мертвого медведя появилась год спустя и за много километров. Это просто не отвечает здравому смыслу. Хотя отвечает или нет, а заперли меня. Я бью по металлической скамье, желая, чтобы это был сон. К сожалению, все реально. Я такой идиот. Я здесь, а убийца где-то снаружи. И он всех обманул.

Дальше по коридору комната, полная полицейских и экспертов по дикой природе, которые даже не верят, что убийца существует. Эта мысль пугает. Одно дело убить кого-то и не оставить улик или спрятать тело, чтобы его никогда не нашли, но убить и заставить всех думать, что это был несчастный случай? Это какой-то гений. От мысли о том, что это значит, по моей спине пробегает холодок. Либо это был заранее просчитанный план, либо орудовал умелый убийца. Возможно, то и другое сразу.

Шерсть Потрошителя подразумевает, что он планировал выдать гибель Джунипер за результат нападения медведя. Никто не ожидал, что можно извлечь из волоса живую ДНК и выяснить, что абстрактный гризли оказался вовсе не так абстрактен. Помнится, Гленн говорил о туристах, слышавших крики и поспешивших в ту сторону. Вдруг они спугнули убийцу? Вдруг он собирался перенести тело в другое место, но был вынужден сбежать? Ничего не стоило бы зарыть его так, чтобы никто не нашел. Я бы так и поступил… Может, план был именно таков, но пришлось от него отступить? И тогда убийца оставил в ране шерсть Потрошителя и взял с собой немного крови, чтобы подсунуть Барту… Медведи любопытны, ничего не стоит приманить их ведерком свежего мяса. Возможно… Не знаю. Я качаю головой. От всех этих гаданий у меня начинается мигрень.

Я поднимаю глаза на звук ключа в замке. Ко мне заходит детектив Гленн.

— Прошу, выслушайте меня! — настаиваю я.

Он тычет в мою сторону углом папки.

— Нет, доктор Крей, вам придется сесть и заткнуться. — Он кивает шерифу Тайсон, наблюдающей за нами из коридора. — Иначе я последую ее совету и отправлю вас на психиатрическое освидетельствование. Это понятно?

Я утвердительно киваю и послушно сажусь.

Он, привалившись к дверному косяку, открывает папку.

— Я тут покопался еще немного… — Я жду, что разговор пойдет о деле, но он отрывает взгляд от папки — и мои ожидания не оправдываются. — Изучил ваше прошлое. У вас дурная репутация: где вы — там проблемы.

Твою мать! Началось. Вот и дурные вести.

Пока детектив Гленн зачитывает отрывки из папки, шериф Тайсон не спускает с меня глаз. У нее такое непроницаемое выражение лица, что даже страшно.

— Данные о правонарушениях, совершенных вами до наступления совершеннолетия, закрыты, — сетует Гленн. — Тем не менее я нашел упоминание, что подростком вас задержали за изготовление бомб и за нанесение телесных повреждений ребенку. Может, объясните?

Я сверлю глазами пол.

— Нет, не буду.

В тринадцать лет, все еще переживая потерю отца, я увлекся химией. Я научился делать взрывчатку из бытовых химикатов, ходил в лес и взрывал. Все бы ничего, если бы мой друг — скорее, даже знакомый — не взял мои ингредиенты для изготовления бомбы и не попытался взорвать автомобиль, стоящий на стоянке торгового центра. Машина почти не пострадала, зато его младший брат получил химические ожоги рук, и их родители устроили бучу. Первое, что он сделал, это сказал полиции, что это я его подговорил. Мне нелегко было отстаивать свою невиновность: у меня под кроватью нашли целую лабораторию. Судья попался понимающий, и я отделался общественными работами. Зато моя мать рвала и метала. Это было незадолго до того, как она вышла за Дэвиса. При Дэвисе я бы такого уже не учудил. Он бы настоял, чтобы я не подпускал приятелей к своему лабораторному оборудованию и держал его под прочным замком.

Детектив Гленн громко зачитывает сведения о моем увольнении с первой преподавательской должности. Снова все дело было в моем упрямстве. Но, с его точки зрения, при отсутствии подробностей я выгляжу заносчивым всезнайкой. Я мог бы попытаться объяснить ему детали, но он не в настроении слушать. Под пристальным вниманием шерифа Тайсон он будто бы отчитывает меня. Не знаю, стоит ли на это обижаться. В моем положении правильнее всего просто заткнуться. Тайсон настроена меня наказать. Возможно, все ограничится обвинением в похищении образца крови. Но без суда и без адвоката мне отсюда все равно не выбраться, и я готов поклясться, что она сделает так, чтобы я провел несколько ночей в камере, пока судья не вынесет решение об освобождении под залог.

— Мы провели пресс-конференцию, — сообщает Гленн. — Мы объяснили, что не исключено, что был другой медведь. Я воздержусь от замечания, что это не имеет смысла, если Потрошитель давно отправился на тот свет.

— Мы изучим в лаборатории вероятность попадания в рану посторонних частиц, — продолжает он. — В остальном мы считаем дело закрытым. — Он захлопывает папку и кидает ее на лавку рядом со мной. — Вам понятно ваше положение?

Я угрюмо киваю. Гленн делает шаг в сторону. Теперь ко мне подступает шериф Тайсон.

— Даю вам два часа, чтобы убраться из моего округа. Вздумаете болтать — вернетесь в тюрьму за подделку улик. А если вздумаете твердить о необходимости расследовать убийство, то можете даже не сомневаться, кого арестуют первым.

Гленн провожает меня до машины. Мы оба молчим. Да и не о чем говорить. Очевидно, что он мне не верит. Единственная причина, почему я не остался в камере, состоит в том, что он меня пожалел и объяснил Тайсон, что я такой чудной, потому что переживаю из-за случившегося. Черт, может быть, я все пониманию неправильно.

Собрав в мотеле вещи, я выезжаю на шоссе и решаю заняться машиной Джунипер когда-нибудь потом. Через двенадцать километров я проезжаю щит, отмечающий границу округа. Еще метров через пятьсот я замечаю мотель. Упрямая часть меня, та часть, из-за которой меня уволили, заставляет включить сигнал поворота и свернуть на стоянку.

Это какое-то сумасшествие. Я кидаю ключ от номера в мотеле на комод и падаю на кровать. Мне надо возвращаться к работе. Я собрал достаточно полевых образцов. И самым правильным было бы быстренько вернуться в Остин и закончить все до начала семестра. Это рационально и логично. Или нет?

Когда нашли тело Джунипер, охотники отправились искать убийцу. Самые храбрые мужчины племени бросились защищать своих. Может, они никогда с ней не встречались, но она была частью человеческой расы. Ни одно животное не проводит границ так далеко, как мы, когда дело доходит до защиты других членов нашей группы. Инстинкт подсказывает мне, что Джунипер была убита человеком. Убийца мог быть и мужчиной, и женщиной. Об этом говорят факты. Почему же люди, отлично разбирающиеся в таких вещах, ничего не видят? В компетентности судмедэксперта нет сомнений. Ричардс и Кенделл знают о медведях больше, чем я сумею узнать за всю оставшуюся жизнь. Детектив Гленн — не дурак. Животное уже выследили и застрелили, но он не спешил закрывать дело.

Если бы это было началом фильма, я бы выбрал его. Я не очень хорошо разбираюсь в людях, но, имея дело с ним, я видел, что он не перестает меня подозревать. Я уже ни в чем не уверен. Кроме одного: я не из тех, кто, пообщавшись в течение часа, способен прийти к заключению, виновен собеседник или нет. Все эти люди в совокупности знают больше, чем я. Тем не менее, лежа на кровати и таращась в потолок, я ничуть не сомневаюсь, что убийца Джунипер передвигался на двух ногах. Почему? Что знаю я, но не знают они?

Это не что-то одно, не что-то конкретное. Я ни в чем не разбираюсь достаточно глубоко. Мои статьи, моя научная работа, вся моя жизнь — это поиск связей между вещами из самых разных сфер. Область моей специализации — взаимосвязи. Я отслеживаю жизненные циклы. Я смотрю на потоки генов. Строю компьютерные модели и ищу для них аналоги в реальной жизни. Я ищу системы и схемы. Будь то азот в нашем организме — след работы заводов по производству удобрений или гены, кодирующие белки, которые эволюционировали миллиард лет назад. Системы могут буквально пронизывать пространство. А есть линейные системы, проникающие сквозь время.

Я встаю с кровати, вынимаю из рюкзака карты и леплю их клеем к стене. Я не детектив, не судмедэксперт. Я биолог и программист. Это моя область знаний. Я ставлю красный крест в месте, где нашли Джунипер. Рядом я вешаю зеленую метку, означающую, что она побывала там физически. Зеленым же я отмечаю автомастерскую и ее мотель. В этих местах Джунипер видели живой. Это точки кривой ее перемещений. По зеленой метке на университет штата Флорида, где она работала над дипломом, и ее дом в Северной Каролине. Последняя зеленая точка — Остин, там она была моей студенткой.

Таковы точки ее жизненной кривой. На компьютере я могу совместить ее с временны́ми координатами. Но она и так вполне выразительна. Передо мной история Джунипер.

Ее жизнь началась в родильной палате в Рейли и прервалась в лесу Монтаны. Что привело ее в эту точку? Жизнь формируется тысячами внешних и внутренних сил. Ее гибель могла быть случайностью, начавшейся с того, что некто, ехавший по шоссе, увидел ее идущей по обочине. Возможно, этот человек знал ее давным-давно, еще с Северной Каролины. Какой-нибудь специалист из ФБР мог бы, взглянув на ее раны, определить, имел ли убийца что-то против нее лично. Мне это не под силу. И другие эксперты считают, что это был медведь, так что не знаю, насколько можно им всем доверять.

Рядом с двумя метками в месте, где нашли труп, появляется третья, черная. Это ее убийца. Мы знаем, что в какой-то момент он был там же, где и она. Черный кружок появляется и на месте убийства Барта. В какой-то момент убийца побывал и где-то в этом районе. Точнее, я не знаю, побывал ли там сам убийца или его сообщник. Кривые не всегда показывают точные расположения организмов. Порой они просто фиксируют их воздействие. Пока что я использую черные кружки только для построения кривой воздействия убийцы.

График убийцы…

Я откидываюсь на спинку стула и осмысливаю происходящее. У меня есть только две экспериментальные точки, но это только начало. В моей области кривая может оказаться не менее полезной, чем реальное животное или его ДНК. Иногда даже более, потому что она способна показать, как оно жило, а не просто поведать о его окрасе или о комбинации его генов. Но порой кривая мало что значит и может ввести в заблуждение. При избытке не связанных друг с другом экспериментальных точек перед нашим взором разверзается хаос.

Для ориентации в хаосе я разработал MAAT. Это программа, помогающая мне сортировать тысячи вводных и находить закономерности. MAAT основана на моем методе мышления, но, конечно, гораздо более продвинутая. Я позаимствовал основу исходного кода для нее в одном научном проекте по поиску генов долголетия. Это искусственный интеллект, строящий при каждой итерации все более совершенные алгоритмы. С каждым разом все сложнее и сложнее. Я не могу сказать вам, как работает текущая версия MAAT, могу только описать, что она делает. Иногда.

Когда разработчики исходного искусственного интеллекта, заложенного в программу MAAT, поручили ей определить, что определяет долгую жизнь фруктовой мушки, она ответила, что все дело в генах, регулирующих ресвератрол; то же самое химическое вещество, присутствуя в красном вине, способствует его сохранности. Когда они попытались выяснить, почему программа пришла именно к такому выводу, ответом была строка данных, которую не мог понять ни один человек.

То, что MAAT сможет определить по расставленным мной точкам на карте, ясно и без нее. Она полезна, если задать ей тысячи, а лучше миллионы точек. Которыми я не располагаю. Убийца — это всего лишь две черные точки во времени и пространстве. Но… когда нет твердых данных, можно попробовать поработать с предположениями.

Если бы речь шла о циклах спаривания, а Джунипер и ее убийца были бы пумами, то я бы мог загрузить в MAAT частоту течек у самки и предположительный ареал самца. Так я получил бы оценку времени их вероятной следующей встречи. Если бы у самца пумы было несколько самок, с которыми он спаривался, то у них были бы свои ареалы и точки, так что я мог бы предсказать, где еще он появится. А если бы существовали общие правила для мест их размножения, то я бы смог сузить возможные места на основе доступной географической информации. Обработав все это, MAAT предложила бы десяток мест для установки видеокамер, которые, скорее всего, засняли бы встречу двух крупных диких кошек, хотя их ареал простирается на десятки километров и о конкретных животных мы ничего толком не знаем.

Но проблема в том, что у меня нет данных для MAAT. Я ничего не знаю об убийце. Он где-то родился. Встретился с Джунипер. В какой-то момент, может, спустя годы, а может, всего через несколько минут, он ее убил. В последний раз он появился, чтобы вылить ее кровь на Барта. Затем он исчез с графика. Мне необходимо больше данных, чем на моей карте. Где их взять? За неимением данных мне приходится прибегнуть к их наилучшему заменителю, он же наихудший. Предположения. Мне нужно делать предположения.

На реальном графике соответствующие догадкам кружки были бы не черными, а наполовину черными, наполовину белыми. Так я обозначаю модальность «может быть». Порой это приводит к интересным выводам. Порой заводит не туда на месяцы, а то и на годы. Наша война с раком была и остается полной бесчисленных «может быть». Миллиарды долларов и миллионы человеко-часов тратились и тратятся на погоню за закономерностью, о которой мы еще даже не догадываемся. Тем не менее мы добились некоторого прогресса. Многие из этих «может быть» оказываются далеко не напрасными. Люди живут дольше, чем раньше, потому что не все усилия были потрачены впустую. И даже каждое «может быть», превращающееся в «нет», тоже является шажком вперед.

Мне нужны предположения об убийце. Пусть даже потом окажется, что они ошибочные. Мне просто нужна отправная точка.

Итак, предположим, что…

Убийца Джунипер умен, ведь он сумел скрыться. Это непростая задача. Либо ему повезло, либо у него есть опыт. Ладно, допустим, что противник опытен. Черт! Иногда предположение автоматически делает другое утверждение истинным.

Опытный убийца — это означает, что он делал это раньше…

Я открываю лэптоп и ищу случаи нападения медведей на людей в США и Канаде.

Не знаю, чего я ждал. Выясняется, что в последние десять лет такие случаи буквально наперечет. У Службы рыболовства и охраны диких животных есть подробные отчеты. Большинство нападений произошло в глубине леса. Я ищу те, что зафиксированы всего в двух-трех километрах от шоссе. Таких зафиксировано всего два. В первом случае, три года назад, погиб самопровозглашенный эксперт по гризли. Я лично считаю это самоубийством.

Другой случай произошел шесть лет назад. На дороге подобрали окровавленную женщину, умершую от кровопотери на пути в больницу. Эксперты решили, что ее тоже убил гризли. В отчете приведены схемы ее ран и фото образца ткани. Есть даже шерстинка. Но анализа ДНК не делалось. Выслеженного медведя опознали по крови жертвы на шерсти. Звучит знакомо — прямо как в истории с Джунипер. Волосы у меня на затылке встают дыбом. Мое собственное звериное чутье подсказывает, что здесь кроется какая-то опасность.

Я ставлю красный и черный кружки на месте, где нашли ту несчастную, и черный там, где поймали медведя. Это произошло в восьмидесяти километрах отсюда, в другом округе, что снимает часть подозрений с детектива Гленна и остальных.

Значит, это уже случалось раньше, где-то в другом месте. Но две красные точки — еще не закономерность. Пока еще нет. Мне нужно больше данных.

Более тщательный поиск случаев нападения медведей на людей заводит меня в тупик. Случаи обнаружения человеческих останков в медвежьем помете — явно не то, чего я ищу. Конечно, убийца мог оставить жертву на съедение медведям, благо они неразборчивы в еде. Но это уж больно похоже на настоящие нападения медведей — ничего подозрительного, не то, что истории с Джунипер Парсонс или с другой погибшей, Реей Симмонс.

Я нахожу информацию про Рею. Ей было двадцать два года, и, видимо, она путешествовала автостопом через всю страну. Родилась в Алабаме, родители понятия не имели, что дочь занесло в Монтану. Похоже, они не общались несколько лет. Об ее местонахождении они узнали из звонка полиции. Какой ужасный, должно быть, телефонный звонок. Рея была одиночкой. С фотографии смотрит девушка-хиппи. Я встречал таких в университете, они изо всех сил пытались найти свое место в мире. Рея пыталась сделать это в самостоятельном походе.

Ее случай выглядит многообещающе, но закономерности пока нет, кроме того, что и она, и Джунипер были молодыми и независимыми женщинами. Может, наш убийца охотится именно за такими, но пока предполагаемых нападений слишком мало, чтобы делать такой вывод.

«Предполагаемых»… значит, кто-то должен был подумать, что это именно медведь… Если в лесу вас убьет медведь и тело не найдут, то считается ли это нападением медведя? Нет, это исчезновение. Туристы утверждали, что слышали крики Джунипер. Рея выбралась на шоссе. А что, если бы криков Джунипер никто не услышал? Оставил бы ее убийца лежать на виду? Или закопал бы? То же самое и с Реей. Если бы она не добралась до дороги, то тоже пополнила бы список пропавших? Меня прошибает озноб — если бы убийце удалось спрятать труп Реи, она не попала бы в список пропавших. Во всяком случае, еще несколько месяцев. Если бы потом ее и принялись искать, то никак не в Монтане. Родители не знали, где она, и, похоже, не волновались по этому поводу.

Мы привыкли к громким сенсациям, о которых говорят по телевизору. Вроде исчезновения мужа или жены при подозрительных обстоятельствах. Или когда дочь ушла из дома, но так и не появилась там, куда собиралась. Все они имеют одну общую черту: тесные семейные связи. Но что происходит с одиночками? С маргиналами? Кого озаботит исчезновение какой-нибудь попрошайки? Люди постоянно пропадают. Наркотики, психиатрические проблемы… Причин множество.

Мне самому неоднократно звонили испуганные родители, чьи дети, уехав в университет, неделями не звонили домой. Обычно это просто такой период в жизни. А бывает, что и нет. Люди — особенно молодые — могут постепенно отдаляться и в итоге вообще прекратить общение. Вспоминается история 23-летней девушки из Калифорнии, найденной мертвой в своей машине на стоянке торгового центра. Никто не то что не сообщил об ее исчезновении, когда ее обнаружили, она была мертва уже три месяца. Она покончила с собой, и ее тело успело разложиться в машине с тонированными стеклами, а мимо, в считаных метрах от нее, постоянно ходили люди.

Я гуглю информацию о пропавших без вести и натыкаюсь на сайт Национального информационно-криминологического центра ФБР и список пропавших без вести — пропавших при подозрительных обстоятельствах. Согласно этим данным, в настоящее время в Соединенных Штатах насчитывается восемьдесят четыре тысячи пропавших.

Твою мать, это же огромное число!

Конечно, у многих из них были проблемы с наркотиками или другие обстоятельства, так что их можно не учитывать. Но восемьдесят четыре тысячи? Это как если бы взял и исчез городок вроде Болдера в Колорадо. Причем это только те люди, о ком хоть раз поинтересовались, позвонив в полицию. Кто знает, сколько наберется людей, у которых нет семьи. Сколько пропавших, о которых никто ничего не знает? Десятки серийных убийц могут делать свое дело, и никто не заметит. Мне становится не по себе. Вероятно, я недалек от истины.

Сколько жертв на счету у убийцы Джунипер? Кто-то еще кроме нее и Реи? Как я могу это узнать? Поиск других точек пересечения приводит к невеселому открытию. В Монтане и Вайоминге больше без вести пропавших на сто тысяч жителей, чем в других штатах, не считая Аляску, Орегон и Аризону. Что за чертовщина? Это может быть связано со способом сбора данных. Одна лишняя графа в формуляре, бывает, искажает статистику.

И тем не менее…

Я открываю сайт информационного бюро по пропавшим Монтаны. Первыми появляются фотографии двух улыбающихся девушек. Под ними фотографии пары индейцев и их дочери. В списке много молодых женщин. То же самое относится к Вайомингу. Я насчитываю не меньше дюжины женщин примерно того же возраста, что Джунипер и Рея. Большинство, если не все, — беглянки, причем многие, без сомнения, скрываются от неприятных ситуаций. Или, что еще хуже, сбежали с не теми мужчинами. Но у меня нет оснований считать, что убийца ограничивается женщинами.

Каждое столкновение с новым массивом данных вызывает у меня трепет. Я даже не могу это описать. В этот раз, глядя на лица пропавших, я испытываю чувство вины. Я достаю из рюкзака коробку с цветными кнопками и оранжевыми отмечаю на карте всех женщин старше восемнадцати лет, пропавших в соседних штатах.

Я делаю новый поиск — сужаю запрос по городам. Удручает, как мало внимания уделяется этим сообщениям о пропавших без вести. Данные крайне скудны. Еще сильнее огорчает, в каком состоянии расследования этих дел — скорее всего все ограничивается их именем в списке и отчетом, собирающим пыль в шкафу. Если у полиции нет доказательств убийства и сведений о подозреваемом, то многих женщин так никогда и не отыщут.

Через несколько минут моя карта уже пестрит оранжевыми метками. Мне неприятно их втыкать, они кажутся мне гвоздями в гробу. Тут я замечаю нечто странное, но не хочу делать поспешных выводов. Для карты данных уже многовато. На счастье, у меня есть портативный видеопроектор. Я подключаю его к ноутбуку и запускаю программу с био- и геокартами, проецируемыми на стену.

Оранжевые точки появляются на экране. Я раскрашиваю округа в зависимости от населенности, чтобы увидеть корреляцию моих меток с плотностью населения. Я не знаю, какие данные полезны, какие нет, и тем более чего недостает. Но, перефразируя постановление Верховного суда о непристойности, я могу сказать, что узнаю закономерность, когда ее вижу.

Я загружаю все переменные в MAAT, чтобы программа сравнила отчеты о пропавших без вести с данными о населении. Заодно нахожу статистику о проценте зарегистрированных пропавших, которые впоследствии благополучно вернулись домой. Это немного сокращает количество случаев. MAAT чертит на моей карте неровную темно-бордовую петлю. Она то уходит куда-то вбок, то возвращается.

Этот график показывает, где число пропавших отличается от ожидаемого при заданном размере населения. Иногда кривая идет вдоль федеральных трасс, иногда нет. Биологам привычно, что графики, описывающие поведение живых существ, могут принимать разные формы. Лосось, возвращающийся вверх по течению, и стадные животные демонстрируют очень линейные закономерности. А вот птицы выписывают петли. Но я смотрю на другую картину. И она мне хорошо знакома. Это повторяющаяся траектория хищника. Я яростно стучу по клавишам в поисках запомнившегося примера. Вот он! Форма не та, зато схожая симметрия. Поведение, создавшее модель на стене, то, в котором прячется убийца Джунипер, явно совпадает с найденным в Сети образцом. Его создатель — эффективный убийца, не менявшийся в течение миллионов лет. Он разработал сложную систему охоты, основанную на том, чтобы всегда оставаться в движении и раз за разом возвращаться в одни и те же места, не вызывая при этом беспокойства у ничего не подозревающей добычи.

Я переключаюсь между шаблонами. Рисунок на стене повторяет рисунок охотничьей зоны большой белой акулы.

Аналогии и карты могут представлять опасность, если принимать их буквально. Карта — это просто иллюстрация чего-то. Даже спутниковые снимки не могут подсказать, покрыта ли сейчас эта местность снегом и не размыл ли утренний дождь проселочную дорогу.

Схема передвижений убийцы Джунипер похожа на охотничью модель большой белой акулы, но только из-за сходства их поведения. Большие белые акулы не пытаются скрыть свои убийства главным образом потому, что у тунца нет полиции и он не будет мстить. Тем не менее акулы не охотятся в одном и том же месте, чтобы рыба не запомнила, что это плохое место.

Большое количество убийств — это сигнал системе измениться. Точно так же гора тел подскажет полицейским, что что-то происходит. Помимо осторожности — чтобы не переборщить с количеством съеденной рыбы и не нарушить баланс — акулы используют камуфляж, как и наш убийца. Защитная окраска позволяет большой белой акуле сливаться с морским дном, становиться невидимой при взгляде на нее и сверху, и снизу.

Убийца — не знаю, как еще его назвать, — почти наверняка имеет свой собственный камуфляж. Он, вероятно, не привлекает к себе особого внимания. Пряча тела и выдавая те, которые спрятать не удается, за жертв хищников, он скрывает свое присутствие от добычи, которая, как стадо тюленей, не осознает, что среди них убийца, пока не становится поздно. Еще у акул есть специальный орган — ампула Лоренцини, — позволяющий им чувствовать электрическую активность скрывающейся добычи и видеть сквозь кровь в воде. У убийцы, вероятно, свой собственный набор навыков для поиска жертв. Он выбирает не просто физический тип — он ищет особый вид уязвимости.

Отчеты о пропавших без вести в Монтане и Вайоминге дают информацию только о местных жителях и людях, о которых известно, что они были в этом районе и исчезли. Каждое лето сотни тысяч людей приезжают сюда в отпуск и на сезонные работы. А сколько молодежи бывает здесь проездом, так что их родители даже не подозревают, а иногда и не интересуются, где их дети? Из этого следует, что жертв могло быть намного больше.

Но пока это только предположение. Единственный способ узнать, работает ли модель, — это использовать ее для составления прогноза, который потом можно проверить. Сейчас при помощи МААТ я могу получить приблизительное число людей, которые еще пропадут, и вероятность того, что в течение шести лет мы получим еще одно нападение медведя, похожее на случаи с Джунипер и с Реей.

Шесть лет — долгий срок. Некоторые ученые всю жизнь ждут извержения вулкана, возвращения кометы или какого-нибудь другого редкого события. Самое безумное, о чем я слышал, — эксперимент с каплями смолы, начатый в университете Квинсленда в 1927 году. Вязкость этого материала решили проверить при помощи воронки. С начала эксперимента из воронки упало только девять капель, значит, вязкость смолы в 230 миллионов раз превышает вязкость воды. Дважды падение было зафиксировано веб-камерами, хотя технические проблемы помешали записать момент падения последней капли. Самый длительный эксперимент — это оксфордский электрический звонок. С 1840 года в два металлических колокольчика звонит подвешенный между ними на тонкой нити шарик. Колокольчики подключены к батарейкам, установленным почти двести лет назад. Я видел это своими глазами в Оксфорде, когда ездил туда на конференцию.

Порой наука требует терпения. Но я не могу ждать шесть лет, пока убийца Джунипер инсценирует еще одно нападение медведя. У меня нет и шести дней. Уже начинается учебный семестр, а я и так опаздываю к началу заседаний кафедры.

Я мог бы поехать в Парвел, город неподалеку от того места, где нашли Рею, но следы, скорее всего, давно остыли. Я даже и не представляю, как выглядели бы горячие следы. Все, что я знаю, что ее смерть очень похожа на смерь Джунипер. Теперь мне надо как-то подтвердить хотя бы часть моих подозрений. Эти подозрения — а скорее, предположения — заключаются в том, что убийца Джунипер убивал уже несколько раз и его атаки напоминают атаки животного. И еще я знаю, что детектив Гленн изначально подозревал: убийство — дело рук человека.

Ножи?

А еще мне кажется, что в большинстве случаев тела так и не находят. Итак, все, что мне нужно, — нападение животного, оставшееся неизвестным, и ненайденный труп.

Час от часу не легче.

Я поворачиваюсь к меткам на стене, обозначающим пропавших без вести. Несколько из них попали на широкую фиолетовую полосу — так у меня обозначен маршрут убийцы. Это не значит, что они на его совести. Но если вам известны два участка спаривания тюленей, а также точка между ними, где эти животные пропадают, то разумно предположить, что там охотится акула.

Последний случай исчезновения был зафиксирован семнадцать месяцев назад в городке Хадсон-Крик. Женщина по имени Челси Бучерн была объявлена пропавшей без вести. Ее подруга Эмбер Харрисон заявила полиции, что Челси похищена. По словам Харрисон, они шли через лес, когда Челси исчезла.

Довольно странная ситуация! Я смог найти всего две новости о происшедшем. В первом Эмбер характеризуется как нервная особа, часто противоречащая сама себе. Полиция, не найдя подтверждений злого умысла, отпустила ее. Если читать между строк, то возникает подозрение, что подруги уединились в лесу для употребления наркотиков. Если Эмбер наркоманка, то надежным свидетелем ее не назовешь. С другой стороны, они с Челси были бы идеальными жертвами. До Хадсон-Крик четыре часа езды. Я бросаю все свои вещи в машину и отдаю администратору ключ от номера.

Даже не хочу гадать, что она подумала обо мне, учитывая, что я снял номер всего на четыре часа.

Хадсон-Крик — это горстка разваливающихся домиков по обеим сторонам шоссе, прилипших к нему, как рачки к гниющей пристани. Будь это экосистемой, я бы счел ее совершенно нежизнеспособной. Шаткие постройки, в которых, похоже, давно не было двуногих обитателей. Судя по множеству линялых надписей «продается», их давно и безуспешно пытаются сбыть с рук. Кое-где я замечаю признаки жизни. Рядом с облезлыми трейлерами сохнет на веревках стираная одежда. Кто-то здесь все-таки живет, если это можно назвать жизнью.

В своих путешествиях я повидал немало бедности. Не всегда она тождественна отчаянию. Я бывал в трущобах, где ночами то и дело гаснет электричество, зато бодро звучит живая музыка. Я навещал поселки из времянок, где новая пара обуви не меньшая редкость, чем «Тесла», тем не менее люди гордо щеголяют в нарядной домотканой одежде. Но Хадсон-Крик безнадежен. Здесь ничего не строят. Признаки борьбы за жизнь здесь отсутствуют. Единственное, что не выбивается из общей картины запустения и разрухи, — это новенькие сияющие автомобили на некоторых заросших сорняками подъездных дорожках. У этих людей сбиты приоритеты.

Или я чего-то не понимаю? Стоит ли вкладываться в благоустройство, зная, что твоя недвижимость неуклонно падает в цене? Может, лучше потратить деньги на средство бегства в никуда с кожаными сиденьями и Bluetooth-аудиосистемой?

Никогда не пойму, откуда у людей деньги на шикарные внедорожники и «Корветы».

Надо полагать, здесь теплится какая-никакая торговля. В былые времена Хадсон-Крик был, наверное, шахтерским поселком или играл важную роль при прокладке железной дороги. А что теперь? Самая что ни на есть дыра.

Тем не менее, если верить построенному MAAT фиолетовому маршруту, велика вероятность, что убийца бывал здесь неоднократно. Ездил по этому самому шоссе, смотрел в окно на разваливающиеся дома, которые сейчас вижу я. Не выглядело ли все это для него разлагающейся тушей, на которой в самый раз попировать?

Городок, где остановилась Джунипер, был уменьшенной версией Хадсон-Крика. Неоновая вывеска ее мотеля перегорела, одна стена обита некрашеной фанерой. Автомастерская Брайсона — скорее, автосвалка, кое-как выживавшая только потому, что ее хозяин не разучился менять резину и масло. Большой грузовик притирает меня то справа, то слева, водитель явно разозлен тем, что я еле тащусь, разглядывая местные красоты. Я прибавляю газу и мчусь туда, где, если не врет GPS, раскинулся центр города.

По пути я миную единственную на много километров новую постройку — большую станцию обслуживания, облюбованную водителями большегрузов. Рядом закусочная, на ее стоянке полно машин. До мэрии еще километра полтора, но жизненный центр городка, похоже, расположен именно здесь. Когда я ищу ответы как биолог, то мне нетрудно определить, с чего начать. Первый звонок я делаю в отделение Службы рыболовства и охраны диких животных или в Фермерское бюро. Попав в другую страну, я начинаю с факультета биологии крупнейшего университета, а потом мало-помалу добираюсь до тамошнего знатока древесной крысы или интересующего меня вида цветкового растения.

Будь я копом, то покатил бы в ближайший полицейский участок и попросил представить меня сотруднику, ведущему расследование. Но из последнего полицейского участка на моем жизненном пути меня выпроводили — хорошо, что не пинками, поэтому этот путь мне заказан. А в неведомом краю, где не доверяют чужакам, у меня в запасе всегда есть надежный способ. Я обхожусь без GPS, хватает пары глаз. Даже в таком невеселом месте, как Хадсон-Крик, я обязательно нахожу то, что ищу.

Неподалеку виднеется крест. Им увенчана церковь, на стоянке рядом скучает старый «Форд Фокус». В какой бы стране, в каком бы городке я ни очутился, как бы далеко ни было это место от цивилизации, я всегда отыскиваю священника, монахиню, имама. Без помощи они не оставят. Я решаю начать задавать вопросы здесь и сворачиваю на стоянку.

На церковном дворе три постройки, соединенные крытым переходом. Я стучу в дверь той, что больше всего похожа на контору, но мне не открывают. Остальные двери тоже заперты. До моего слуха доносится шум газонокосилки. Я сворачиваю за угол и вижу мужчину в футболке, косящего на John Deere поле между церковью и лесом. Я машу ему, и он глушит свой агрегат. У него редеющие седые волосы, он скоро разменяет седьмой десяток. Мы идем навстречу друг другу.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает он, когда мы сходимся достаточно близко, чтобы не кричать.

— Я искал… — Я поспешно оглядываюсь на вывеску у дороги, чтобы понять, какая это церковь. Оказывается, баптистская. — Священника.

— Вы его нашли. — Он вытирает о джинсы грязную ладонь и протягивает мне. — Называйте меня Фрэнком.

— Я Тео Крей, профессор, преподаю в Техасе.

— Профессор? Теологии?

— Нет, биоинформатики. — Начинаю издалека, потому что не знаю, как перейти к сути.

— Это вроде робототехники?

— Нет, сэр. Я биолог, таращащийся в компьютер и иногда выбирающийся в реальный мир.

— Что привело вас сюда?

— Это непросто объяснить…

Он смотрит на часы.

— Могу вас обрадовать. У меня время перерыва, пора выпить чего-нибудь холодненького. Я могу выслушать непростое объяснение и угостить вас тоже. Идемте. — Он проходит мимо меня и манит за собой в контору. — Если в двух словах? — предлагает он через плечо.

— Я хотел поспрашивать о девушке, жившей здесь раньше.

— О ком именно?

— О Челси Бучерн.

Он останавливается и смотрит на меня.

— Что именно вы хотите узнать о Челси Бучерн?

Это сбивает меня с толку. В биологических терминах я описал бы его позу как защитную, а то и враждебную.

Я не знаю, что делать. Но можно сказать правду.

— Я потерял кое-кого при схожих обстоятельствах.

— Потеряли? — Его голос звучит уже не так резко.

— Да. Студентку. Теперь я пытаюсь понять, есть ли связь.

— Связь с Челси? Они были знакомы?

Об этом я как-то не подумал. Это кажется маловероятным, но заслуживает рассмотрения.

— Понятия не имею.

— Тогда почему вы пришли с вопросами ко мне?

— Я никого здесь не знаю. Увидел церковь и подумал, что вы знаете всех местных.

От его недавнего напряжения не остается и следа.

— Теперь понятно. Пойдемте выпьем чаю со льдом, и я расскажу то немногое, что знаю. Челси не ходила в нашу церковь.

Он ведет меня в свой кабинет. Я сажусь на стул напротив его письменного стола, он вынимает из маленького холодильника графин и наполняет два стакана.

Комната небольшая, вдоль стен стоят книжные шкафы. Окно выходит на шоссе. Стены увешаны фотографиями детей — наверное, его собственных — в разном возрасте, здесь же красуются всевозможные призы. На столе стоит ноутбук и валяются блокноты. Фрэнк отодвигает в сторону книгу, ставит передо мной стакан и садится в свое кресло. Он делает большой глоток, потом прижимает холодный стакан ко лбу.

— Раньше у нас было, кому косить лужайку. От желающих помочь отбоя не было.

— Да, я бы скорей ожидал увидеть за таким делом волонтера.

Он усмехается.

— Где их взять в наши дни? — Он издает короткий смешок. — Так кого вы потеряли?

— Ее звали Джунипер Парсонс.

— Девушка, которую убил медведь?

— Она самая. — Я уже готов поделиться своими подозрениями, но в последний момент сдерживаюсь: лучше сначала все обдумать. — Официальная версия такая, но я слышал, что есть кое-какие подозрительные обстоятельства.

— Да? Какие?

— Прежде чем заявить, что это сделал медведь, полиция допросила двоих потенциальных подозреваемых. — Я умалчиваю, что один из этих двоих сидит в этой комнате. — И я слышал, что не все согласны насчет ДНК. — Это чистая правда, даже если «все» — это только я.

— Интересно. А какая связь с Челси?

— Точно не знаю. Просто она пропала при похожих обстоятельствах.

Фрэнк качает головой.

— Челси не пропадала. Она уехала из города. Вместе с подружкой — Эмбер, кажется, — та, конечно, не заслуживает большого доверия. До этого они уже несколько раз сбегали по одиночке. Они вечно связывались с плохими парнями, их к таким так и тянет. В общем, никто здесь не относится к этому серьезно. Челси подалась в бега, вот и все. Бывает.

— Почему тогда ее включили в список пропавших?

— Из-за болтовни Эмбер. Но даже мать Челси ей не верит.

— Так вы думаете, с ней ничего плохого не случилось?

— Думаю нет. По крайней мере не здесь. Здесь как раз от нее были сплошные неприятности. Любила придумывать всякое… Наверное, ей нравится, что некоторые считают ее несчастной жертвой.

— Но не вы?

— Даже не знаю. Она забрала из квартиры все свои вещи, прежде чем якобы пропала. Как-то странно…

— Этого я не знал. — Конечно, если Челси мертва, то убийца мог залезть в ее квартиру и забрать вещи. Уж если ему пришло в голову подбросить шерсть гризли на место преступления, то и до такого он мог додуматься. Фрэнк чего-то не договаривает, но он, кажется, искренне верит, что Челси сбежала из города. Для слуги Господа он недостаточно уважает чад его в лице Челси и Эмбер. Наверное, для него они — очередная парочка безнадежных неудачниц в городке, где святой отец вынужден сам косить церковную лужайку.

— А кто-то еще ее возраста уезжал отсюда?

— Были такие, но немногие. Хотя оно и понятно, здесь не так много молодежи. Мои дети живут в Колорадо и в Вермонте, но я не назвал бы их без вести пропавшими, даже если они не так уж часто звонят.

— Как к этому относится ваша жена? Синдром опустевшего гнезда?

Лицо Фрэнка суровеет.

— Она в Колорадо, помогает старшей дочери — возится с внуками.

Я видел достаточно распавшихся семей, чтобы уловить ключевые слова. Но даже в наши дни, даже в его возрасте баптистский священник не готов признаться первому встречному в семейных проблемах. Немалая часть их работы — консультации по отношениям. То, что он сам не сумел сохранить брак, могло дискредитировать его в глазах паствы.

— Вы женаты? Были близки с Джунипер?

Неожиданный вопрос.

— Я и Джунипер?.. Нет, она была моей студенткой. И ни один из нас не был в браке.

— Простите, чего только ни рассказывают о преподавателях! Не сердитесь.

Я тоже всякое слышал.

— Я не видел ее много лет.

Технически она уже должна была получить докторскую степень и сама учить студентов. Так что такое вполне могло быть. Но теперь… Неожиданная мысль. До сих пор я представлял двадцатилетнюю девушку, смущенно ерзавшую рядом со мной в пиццерии. На фотографиях она выглядела, конечно, немного старше, но я бы не сказал, что действительно взрослой. Ей было двадцать пять. Я, конечно, считаю ее молодой, но не настолько, чтоб привлекать внимание, ведь она уже получила диплом и больше не была моей ученицей. Я гоню эту мысль. Меня привели сюда чувства сродни отцовским, не имеющие отношения к романтическим.

— Вы не знаете, как мне связаться с Эмбер?

— С Эмбер? Зачем?

— Хочу услышать ее версию.

Фрэнк издает тихий стон.

— Та еще штучка! С ней не оберешься беды. Ее даже несколько раз арестовывали. Я бы не советовал верить ее россказням. Честность там не ночевала. Для человека, чья работа помогать людям, ищущим прощения, он излишне склонен к вынесению приговоров.

— Тем не менее это дало бы мне хоть какое-то представление о случившемся.

— Вам виднее. — Он щелкает по клавишам на клавиатуре компьютера и записывает на бумажке номер.

— Раньше я тренировал школьную женскому команду по футболу. Вот, держите.

— Спасибо. — Вставая, я думаю, как его отблагодарить. — Я заметил несколько мешков с удобрениями на улице.

— Да, я стараюсь, чтобы лужайка была зеленой и аккуратной.

— Удивительно, что вам это удается. Как я погляжу, поля вокруг по большей части стоят бурые. Просто чтобы вы знали, это промышленное удобрение, советую применять его втрое меньше. Стричь газон можно будет реже, но трава будет выглядеть не хуже.

Фрэнк с улыбкой распахивает для меня дверь.

— То-то и я смотрю… Это удобрение пожертвовали церкви, не потрудившись оставить инструкцию.

Он снова бредет к газонокосилке, а я возвращаюсь к машине. Я набираю номер Эмбер, вызов переключается на голосовую почту.

— Здравствуйте. Это Тео Крей… Мне надо кое-что с вами обсудить. — Я диктую свой номер и вешаю трубку, не зная, что сказать.

Странное дело, я не могу надиктовать нормальное сообщение, а сам собираюсь обсуждать с ней возможное убийство.

Уже через пару минут мне приходит смс с другого номера:

Набор цифр и букв не похож ни на адрес, ни вообще на что-либо вразумительное, но закусочную «Кингз Дайнер» я заметил рядом со стоянкой дальнобойщиков.

Надеюсь, она объяснит мне, что значит этот код и что на самом деле стряслось с Челси.

Эмбер — или «эмбир», как она назвалась в своем сообщении, — опаздывает уже на полчаса. Официантка наливает мне вторую чашку кофе, пока я рассеянно выковыриваю вишенку из пирога.

— Хотите что-нибудь другое? — спрашивает она, заметив, что к пирогу я не притронулся.

— Нет, все отлично, спасибо.

Она вежливо улыбается и переходит к другому столику. Она выглядит лет на тридцать, грязно-русые волосы до плеч, спортивное телосложение — провинциальная красотка. В закусочной полно посетителей, и мне нравится, как она болтает с ними и с их детьми. Здесь нашлось бы, чем заняться, еще как минимум двоим официантам, но ей каким-то чудом удается справляться одной: она ловко раздает заказанную еду, выбивает чеки и следит за кухней.

В самой закусочной идеальный порядок. Стена за кассой увешана фотографиями мужчин в форме, здесь же рекламные плакаты, призывающие вступать в армию. По-моему, для некоторых жителей такого городка, как Хадсон-Крик, лучшая жизненная перспектива — это пойти служить. Остальной Хадсон-Крик, не считая станции техобслуживания для грузовиков и этой закусочной, какой-то промасленный и обветшалый, того и гляди развалится. На другой стороне дороги стоит мотель, который выглядит как отличное убежище для зомби. Рядом с мотелем магазинчик, весь залепленный рекламой крепкого пива. Рядом двое молодых мужчин, облокотившись на капот своего пикапа, едят хот-доги и буррито. Судя по модели пикапа, хозяева должны быть той еще деревенщиной, но нет, на одном хипстерская вязаная шапочка, на другом футболка с логотипом компьютерной игры.

Я раздумываю, стоит ли писать Эмбер, но тут звонит телефон.

— Вы где? — спрашивает молодой женский голос.

— В «Кингз Дайнер».

— Не внутри же? Ну вы и идиот.

— Да, но вы сами сказали…

— Я не это имела в виду. Они следят за закусочной. Я снаружи, за старой автомойкой.

— Ладно, я… — Но она уже бросила трубку.

Я в спешке кидаю на стол деньги и выхожу на улицу. Кто «они»? Паранойя — штука заразная. Я выхожу на дорогу и опасливо озираюсь. Между закусочной и заправкой припаркованы десятки грузовиков. Позади закусочной открытый пятачок со ржавеющими контейнерами. Автомойка — большое бетонное строение, где мыли фуры, — до сих пор не рухнула только каким-то чудом. Он напоминает древний храм: стены покрыты лозами винограда, из трещин асфальта вокруг пробивается трава. Еще пара десятков лет — и невозможно будет догадаться, что здесь стояло что-то рукотворное.

Я обхожу мойку и вижу девушку, она курит и набирает что-то в телефоне. На ней толстовка и спортивные штаны, волосы забраны в хвост. Если бы не толстый слой косметики, она бы выглядела вполне привлекательной молодой женщиной, может быть, слегка простудившейся.

— Я вас не укушу, — говорит она, увидев меня.

Я все еще озираюсь, пытаясь увидеть признаки слежки. Она замечает мою тревогу.

— Сюда они не сунутся. Здесь мы в безопасности.

— Вы Эмбер? — спрашиваю я, подходя ближе. Теперь мне ясно, зачем ей столько тонального крема на лице, — замазывает прыщи.

— Надеюсь, — усмехается она. — Сколько принесли?

— Принес?..

— Денег.

Может, она скрывается и нуждается в помощи? Я достаю бумажник и принимаюсь пересчитывать купюры.

— Сколько вам нужно?

Она, косясь на деньги, подходит ко мне.

— Вот это разговор! — Из ее рта сильно пахнет мятой, будто она только что прополоскала рот.

Она вдруг хватает меня за промежность. Я в замешательстве смотрю на ее руки.

— Я просто хотел поговорить.

Она шепчет мне прямо в ухо:

— Все так говорят.

Преодолев замешательство и шок, я отвожу ее руку.

Она смотрит через мое плечо. Визжат покрышки, из-за угла выезжает пикап. Взгляды обоих мужчин в кабине не сулят мне ничего хорошего.

— Вот дерьмо! — С этими словами Эмбер кидается наутек.

Водитель тормозит и выскакивает из кабины, за ним следует его друг.

— Какого хрена ты делаешь с моей сестрой?!

— Я только хотел задать ей один вопрос! — с мольбой в голосе отвечаю я, поднимая руки.

В руках у мужчины металлическая бейсбольная бита. Он бросается прямо на меня и бьет в живот. Я падаю на колени. Его напарник пинает меня ногой в ребра, и я падаю на бок.

— Тут явное… — Я недоговариваю, потому что занят другим: прикрываю руками голову от града ударов.

Брат девицы, тот, что в вязаной шапочке, сильно бьет меня кулаком в челюсть, и я утыкаюсь лицом в траву. Теряя сознание, я успеваю задаться неуместным вопросом: сорняк сам пробился сквозь асфальт, или асфальт трескается из-за смены тепла на холод и наоборот, и сорняк прорастает в трещинах?..

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы прийти в себя, кое-как встать и привалиться к бетонной стене. У меня чертовски болит бок. Я долго отплевываю кровь и забрызгиваю себе ботинки. Когда я наклоняюсь за своим опустошенным бумажником, ребра жалобно ноют. Я запихиваю бумажник обратно в карман неповрежденной рукой и ею же ощупываю себя на предмет переломов. Ушибы ноют, но резкой боли — признака перелома — нет, подозрительных щелчков вроде тоже. Точно покажет только рентген, но, кажется, хоть тут обошлось.

Что болит, так это живот. Я задираю рубашку и вижу кровоподтек диаметром с футбольный мяч. Видимо, это от удара битой. Я ковыляю к своему кроссоверу, оставленному на стоянке перед закусочной, но падаю в пяти метрах от бампера. Позади меня раздаются шаги. Я лежу на земле и смотрю в голубое небо.

Надо мной склоняется официантка.

— Идиот, — слышу я ее шепот.

Так же обозвала меня Эмбер. Наверное, излюбленное местное словечко. Официантка все еще кажется мне симпатичной, даже когда оскорбляет меня.

— Кажется, вы обозвали меня идиотом? — спрашиваю я, превозмогая боль.

— Хотите, вызову полицию?

— Нет. — Я сажусь, борясь с накатывающей нестерпимой болью.

— Значит, я не ошиблась, идиот и есть. Может, скорую?

— Тоже не надо. — Я оглядываюсь на закусочную. — Можно мне просто посидеть там у вас?

Она косится на меня.

— Мне бы гнать вас пинками из моего ресторана…

— Леди, потерпите минуту-другую, и я сам с радостью покину это чертово место. — Во второй раз за день мне предлагают убраться.

Она смотрит, как я встаю, помощи не предлагает, но следит, чтобы я не упал и не разбил себе голову у нее на стоянке.

— Не волнуйтесь, — цежу я сквозь стиснутые зубы, — я не подам на вас в суд, если свалюсь прямо здесь.

— Это вы не тревожьтесь, у меня все равно нет денег, — фыркает она в ответ.

Хватаясь за спинки стульев, я добираюсь до своего прежнего места. Это глупо и бессмысленно, потому что отсюда дальше всего до двери. Она не обращает на меня внимания, пока я с помощью бумажных салфеток останавливаю кровь и кое-как привожу в порядок лицо скрабом из соли и воды. У меня в «эксплорере» есть аптечка, но с таким же успехом она могла бы быть в соседнем штате. Я оцениваю повреждения. Мне здорово досталось, я весь в синяках, но могло бы быть гораздо хуже. Обезболивающее, сон, бутылка-другая пива — и через пару дней я буду в порядке. Буду выглядеть дерьмово, но это я переживу.

Официантка останавливается у моего столика.

— Теперь вы сможете отсюда уйти?

— Да. Простите. — Я комкаю окровавленные салфетки. — Но вы можете объяснить мне… — Я впервые замечаю ее бейджик с именем. — Джиллиан. Что произошло?

— Вы и правда тупой?

— Похоже на то.

Она закатывает глаза.

— Вас обманули. Облапошили и обчистили. Можно, угадаю: ваш бумажник пуст?

— Да. Но вы ведете себя так, как будто так происходит постоянно. Почему полиция ничего не предпринимает?

— Вы сами сказали, что не хотите им звонить. Такие, как вы, никогда этого не делают.

— Такие, как я? Что-то я не пойму… Вы о ком?

— Обо всех мужиках.

Я вспоминаю слова Эмбер за минуту до того, как меня избили.

— Подождите… Она что, решила, что понадобилась мне как… проститутка?

— Ну вы и наивный! — Джиллиан качает головой и собирается от меня отойти.

— Пожалуйста! — умоляю я. — Одну секунду!

Она оборачивается и недовольно спрашивает:

— Что еще?

— Я не знал. Я хотел поговорить с ней о Челси Бучерн, вот и все.

Джулиан возвращается ко мне.

— При чем тут она?

— Дело в ее исчезновении, я здесь из-за этого. Хотел спросить у Эмбер, что она видела.

— Какое вам до этого дело?

— Я только что потерял друга, ее звали Джунипер. Говорят, ее убил медведь. Я не знаю… — Я смотрю в стол, обхватываю руками голову. Я близок к нервному срыву. — Я просто хочу знать, что случилось.

На белую клеенку капает красная кровь, я вытираю ее рукавом.

Джиллиан садится напротив меня.

— Вы вправду не искали с кем переспать?

— Боже, нет! Я думал, она что-то знает. Она еще говорила, что кто-то за ней следит…

— Это она про полицию.

— Вот оно что… Хорош я! — Я достаю из кармана телефон. Стекло треснуло, но аппарат работает. Дрожащим пальцем я нахожу последнее смс. — Что значит 100Ч300Н?

На расшифровку у нее уходят считаные секунды.

— Вы серьезно хотите знать?

— Хочу. Я сам не понимаю.

— Первые три цифры — цена.

Я таращусь на телефон.

— Тогда Ч — это… Действительно, идиот и есть. Человек, столько возящийся с цифрами, должен щелкать такие коды как орешки. Сто долларов за час, триста — за ночь! Я смотрю на Джиллиан через стол, сгорая от стыда.

— Какой же я идиот!

— Не каждому запускать в космос ракеты.

— Между прочим, меня приняли на факультет ракетостроения. Но я выбрал биологию в Массачусетском технологическом.

Ее губы изгибаются в озадаченной улыбке.

— Так вы ученый?

— В те редкие промежутки, когда меня не избивают братья проституток.

Джиллиан похлопывает меня по руке.

— Вы прямо ребенок в лесу, это был ее приятель, он же сутенер. И все это было подстроено. Местного она бы обслужила в мотеле или у него в машине. Разве вы ничего не заподозрили?

Значит, я свалял еще большего дурака, чем думал. Паршивка вычислила меня сразу, по моему сбивчивому сообщению на автоответчике.

— Если всем все известно, то почему бездействует полиция?

— Потому что вы не местный. В Хадсон-Крик есть проблемы посерьезнее. Вы видели ее лицо?

— Еще бы!

— Я про макияж.

— Что?.. Видел. Я подумал, что она замазывает задержавшиеся подростковые прыщи.

— Мы называем такое лицо «амфетаминовым».

Значит, полосканием она подавляла запах изо рта. Шлюхи заботятся о своей презентабельности. Только сейчас до меня доходит, как я сглупил. Я же про это читал, видел по телевизору. Запущенные дома и новые машины — это точь-в-точь как пресловутый Южный централ Лос-Анджелеса в 1980-е, во время эпидемии крэка. А здесь это метамфетамин.

— Насколько все плохо?

— Месяц назад федералы арестовали за торговлю наркотиками двоих наших полицейских. Но это еще цветочки…

Я указываю кивком на фотографии солдат на стене.

— Казалось бы, здесь есть кому позаботиться о законности…

Джиллиан окидывает взглядом фотографии.

— Никто из них не вернулся домой. Хадсон отличается не только метамфетамином. Здесь погиб самый большой процент спецназовцев на душу населения среди всех малых городов. Мы потеряли больше людей, чем где-либо еще.

Стало быть, этот город — ответ на вопрос, что будет, если перебить лучших и храбрейших. Вы оказываетесь во власти смертельной эпидемии, превращающей молодежь в склонных к насилию социопатов.

Так создается великолепная среда для убийцы: добро пожаловать, вытворяй что пожелаешь!

— Вы знаете что-нибудь про Челси?

— Нет, — качает головой Джиллиан. — Когда она пропала, я была в Форт-Брагге.

— Работали?

— Резервист, как и мой муж.

— А теперь?

— Уволилась. — Она вздыхает. — А он так и не вернулся домой. Здесь жили его родители.

Мне не приходит в голову, что на это сказать. Сейчас мне совестно вспоминать о своей боли. Джиллиан отходит от моего столика:

— Гости заждались. Мне нужно проверить другие столики. Можете передохнуть, я раздумала указывать вам на дверь.

— Спасибо. А вы знаете кого-нибудь, кто мог бы рассказать мне про Челси?

Она качает головой.

— Единственная, кто приходит мне в голову, только что надрала вам задницу. Зато теперь она сможет прикупить метамфетамину.

— Восхитительно…

Джиллиан обслуживает гостей и параллельно рассказывает мне все городские сплетни. Потом она называет мне мотель, куда реже всего наведываются с проверками подчиненные местного шерифа.

«Криксайд Инн» остался в тех незапамятных временах, когда цветное телевидение было приманкой для постояльцев, как нынче беспроводной Интернет. Когда я вхожу, управляющий, пожилой мужчина с козлиной бородкой, листает стопку журналов о рыбалке. Он бросает на меня взгляд и решает, что ничего не хочет знать о моих синяках. Я получаю ключ и ковыляю в свой номер, а потом трижды возвращаюсь, чтобы перенести весь багаж. Что, конечно, бесполезно, учитывая, что я не намерен задерживаться здесь дольше, чем на день-два; надеюсь, этого времени хватит, чтобы прийти в себя и без приключений доехать до Остина.

На кровати я устраиваю себе гнездо, обложившись подушками, чтобы было легче сидеть. Утратив бдительность, я кладу ноутбук на живот — и вскрикиваю от боли. Центр синяка окружен кольцом приятного желтого отлива. Красота! Я почти уверен, что могу разглядеть марку ботинка, который носил дружок Эмбер.

Хадсон-Крик стал для меня болезненным тупиком. Единственный человек, с которым я хотел поговорить, чуть не отправил меня в больницу. Чтобы не быть полным лодырем, я решаю поискать в Интернете, нет ли у Челси знакомых, кто менее скор на расправу и с кем можно было бы поговорить. На старой фотографии в Инстаграме она в обществе «трех лучших подруг». Я узнаю Эмбер — раньше она стриглась короче и была посветлее. Две другие отмечены как Дженнифер и Лайза. Фотография сделана на кухне. Стоя перед камерой в пижамах и с банками пива в руках, девушки корчат рожицы. Ничего примечательного, всего лишь четыре девушки, веселятся в пятницу вечером.

Теперь одна из них пропала без вести, возможно, ее нет в живых. Другая зарабатывает на жизнь проституцией. Я нахожу фамилию Дженнифер: Норрис. На снимке в полицейской базе Монтаны она выглядит старше своих лет; ее задержали по подозрению в перевозке наркотиков.

Лайза Котлин сумела вырваться из города. Я нашел несколько свадебных фотографий в Тампе, на которых Челси поставила отметку «нравится». Жених на них в форме моряка. Хоть кому-то посчастливилось! Помимо этой троицы я не нахожу никого, кто поддерживал с Челси постоянную связь. Дженнифер исчезла с ее горизонта вскоре после того, как была сделана фотография в пижамах.

Чаще всего Челси постила пейзажи, котиков и собачек из Хадсон-Крик и окрестностей. Все это можно описать одним словом: одиночество. Такие снимки человек делает, когда бродит по ничем не примечательным местам, пишет со скуки сообщения и радуется, когда видит над чужим забором собачью морду, которую при некотором воображении можно счесть улыбающейся.

Я ничего не знаю о Челси, но эти фотографии приоткрывают ее взгляд на мир или по крайней мере раскрывают, что она считала достойным запоминания, чем хотела поделиться с другими. На последнем снимке, который она запостила, прежде чем пропала, красуется изголовье старинной железной кровати.

«Всегда такое хотела», — гласит подпись.

Эмбер снабдила этот пост комментарием:

Игривые намеки такого рода я постоянно слышу у себя в аудитории. Не хватало еще читать то же самое в летние каникулы!

Хотя немного странно, что она купила новую мебель непосредственно перед тем, как удрать из города. Это не настолько маловероятно, как подписание накануне бегства нового договора аренды, но все же наводит на мысль, что решение уехать было принято в последнюю минуту. Я вздрагиваю от стука в дверь. Вставая, я морщусь от боли и при этом горжусь, что обходится без стонов: один вздох не в счет.

Я осторожно смотрю в глазок и вижу менеджера мотеля, который стоит с сумкой в руках. Я открываю дверь.

— Я что-то забыл?

Он показывает пакет.

— Джиллиан прислала вам кое-что на ужин. — Он указывает на раскладной столик под навесом. — Если вы туда дохромаете, сможем насладиться одним из последних теплых вечеров, прежде чем начнет холодать.

Я обуваюсь и выхожу. Меня уже ждет пиво. Я сажусь.

— Гас Уиллер, — представляется он, протягивая руку.

Я с удовольствием ее пожимаю.

— Все еще Тео Крей.

Он ставит на стол два пластмассовых контейнера, салфетки, и приправы.

— Надеюсь, вы не вегетарианец.

Я открываю свой контейнер. В нос ударяет ни с чем не сравнимый аромат бургера с беконом.

— Пытался быть, но каждый раз срываюсь. И сейчас сделаю это снова.

Сперва Гас не склонен болтать. Я тоже слишком сосредоточен на еде: стараюсь жевать аккуратно, чтобы снова не пошла кровь. Вечер чудесный. Гас перестает есть и любуется оттенками облаков, озаренных спрятавшимся за горы солнцем.

— Каждый вечер совершенно новая картина. Всегда другая — и ничего не меняется. — Он кивает в сторону города. — Не то что там.

— Давно вы здесь живете? — спрашиваю я, не секунду отвлекаясь от катошки фри.

— Я родился в Хелене. Сюда переехал работать учителем в средней школе в Квайт-Лейк. Потом перешел в школу для старшеклассников в Хадсон-Крик и дослужился до директора.

— Так вы учитель?

— Начал с этого. Потом дела все ухудшались, и я стал чувствовать себя надзирателем.

Кое-что я уже узнал от Джиллиан, но хочется услышать его версию.

— В каком смысле ухудшались?

— С чего начать?

— Давно здесь все разваливается?

— Сколько у вас времени?

— Вся ночь.

Гас открывает вторую банку пива и продолжает:

— Людям подавай причину вещей. И простые объяснения. Хадсон был обречен задолго до того, начал гнить по-настоящему. Раньше здесь была контора большого торгового предприятия — «Свенсонс Крик». Сюда приходили охотники и индейцы, и их здесь регулярно обманывали. Так продолжалось долго, пока контору не сожгли. Но потом в здешних горах нашли месторождение серебра. — Он показывает большим пальцем куда-то вдаль. — Сто лет назад там была шахта, а Хадсон превратился в место, где можно было напиться и зайти в бордель. Из лагерей приходили лесорубы. Деньги здесь делали на серебре и продажной любви. Городок рос, мужчины стали обзаводиться семьями. Продажная любовь никуда не делась, просто город разросся, теперь ее можно было скрыть.

Но когда дела идут плохо, беда вылезает наружу. А теперь… — Он качает головой. — Теперь у нас одна беда и осталась.

— Джиллиан говорила что-то об аресте местных полицейских.

Гас доверительно наклоняется ко мне:

— Заметили, как много у нас шикарных тачек перед паршивыми халупами? Сейчас в Хадсоне тоже два бизнеса: заправка фур и метамфетамин. Одно связано с другим. Я не осуждаю молодежь, сумевшую сделать отсюда ноги.

— Почему вы сами, выйдя на пенсию, остались здесь?

— Я не столько ушел на пенсию, сколько дожил до закрытия школы. Количество учащихся упало ниже минимально допустимого, вот штат школу и закрыл. Вы спрашиваете, почему я остался? Здесь многие теперь учат детей на дому. И многим не хватает для этого знаний. Я подрабатываю репетитором и вообще пытаюсь помочь. — Он смотрит мне в глаза. — Сами знаете, каково это — быть учителем. Своих подопечных не бросишь.

Мне бы его упорство! Мне стыдно за комплимент, не имеющий ко мне отношения.

— Помните такую Челси Бучерн?

— Еще бы. — Теперь он смотрит на меня искоса. — Слыхал, у вас вышла потасовка с ее дружками.

— Было дело. Произошло… недоразумение.

— Я вам скажу одну вещь, вы вправе мне не поверить, но они неплохие дети. Вытворяют черт знает что, но при иных обстоятельствах занимались бы совершенно другим. Может, они и балбесы, но не совсем пропащие.

Мне не позволяет забыть этих балбесов боль от удара в живот.

— Почему их никто не останавливает?

— Там был еще один парень, с виду такой всезнайка-красавчик?

Я припоминаю дружка Эмбер, тоже выпрыгнувшего из кабины.

— Был.

— Это друг Девона, Чарли Йорк, сын начальника полиции.

— Понимаю…

— Все сложнее, чем кажется на первый взгляд. Шериф Йорк сейчас в Колорадо лечится от рака. Такая, во всяком случае, легенда. По слухам, так он пытается избежать обвинения в нарушении федеральных законов. Те двое арестованных полицейских — верхушка айсберга. У половины членов городского совета машины, на которые ни за что не хватило бы их зарплаты.

Все это смахивает на кошмар.

— Как так получается?

— Заметьте, они не купаются в золоте. По крайней мере большинство… Те, кто почестнее — вернее, те, которые пытаются представить себя таковыми, — получают арендную плату от недвижимости, купленной за гроши, или прибыль от бизнеса, который им практически подарили.

— Подарил кто?

— Те, кто предпочитает беспрепятственно проворачивать здесь грязные делишки. Когда это был шахтерский городок, здесь лопатой гребли деньги хозяева борделей и кабаков, позже — подпольные производители спиртного. Когда у нас появился метамфетамин, стало совсем худо. В тот момент еще закрылся перерабатывающий завод. Честные люди польстились на нечестные деньги.

— Все до одного?

Он откидывается в соломенном кресле и указывает кивком на шоссе.

— Видите магазин рыбачьих лодок?

— Вижу.

— Фамилия владельца Коннор. Я дружу с ним и с его женой. Они славные люди. Он продает две-три лодки в неделю. Для здешних мест это бойкая торговля. Думаете, он пристает к каждому покупателю с вопросом, откуда тот взял денежки? Торговля позволила ему построить новый дом. Так здесь зарабатывают большинство: честно продает всякую всячину бесчестным людям.

Проблема в том, что когда ты знаешь о происхождении своих денег, законно ты их заработал или нет, то ты сопротивляешься переменам. Ты уже не озабочен тем, чтобы избавить Хадсон-Крик от метамфетамина, тебя больше занимает избавление от насилия, как в Лас-Вегасе. Ты смиряешься с тем фактом, что вокруг всегда будут нечестные политики и полиция, но пока ты в безопасности.

Меня ограбили из-за того, что я был приезжим, решившим нарушить закон. Если бы я обратился в полицию, то меня, вероятнее всего, посадили бы под замок.

— Реальность, с которой день за днем сталкиваются люди, — продолжает Гас, — учит их держать язык за зубами и не высовываться. Ты игнорируешь проблему — а потом выясняется, что твоя дочь проститутка, а сын поколачивает тех, кто вздумал варить мет на стороне.

За все эти сияющие автомобили Хадсон-Крик расплачивается своими детьми. — Гас тяжело вздыхает. — Это как в старых легендах о том, как горожане топят ребенка в озере, чтобы предотвратить наводнение. Они повторяют это снова и снова, озеро пересыхает, но детей не остается. Сухой, простите за каламбур, остаток — котлован, полный скелетов.

Даже не знаю, что сказать. Правильнее всего вернуться к причине моего появления здесь.

— По-вашему, что случилось с Челси Бучерн?

— Хочется верить, что она решила уехать. А что случилось на самом деле? — Он встает и поворачивается лицом к горам, где когда-то была шахта. — Сейчас я вам покажу.

Я с кряхтеньем поднимаюсь и встаю с ним рядом.

— Видите уступ на склоне хребта?

Вижу, пока уступ не скрывают оранжевые и пурпурные облака.

— И что?

— Лет двадцать назад там нашли скелет, потом еще и еще. Мертвецы пролежали там не меньше полувека.

Уступ находится примерно в полутора километрах от дороги, ведшей из шахтерского лагеря в Хадсон-Крик. Ближайшее здание — бордель.

Всего была откопана дюжина тел, после чего копать перестали. Все молодые женщины, все, вероятно, проститутки, работавшие в публичном доме или в лагере.

Сохранились тогдашние газеты. Ни одна даже словечком не обмолвилась о пропавших девушках. Старожилы утверждают: все думали, что они сбежали. Что ж, двенадцать девушек ушли недалеко. И это только те, кого нашли. Кто знает, сколько еще пропало. Вдруг в горах еще полно таких зловещих находок?

В те времена, совсем как сейчас, когда люди отказывались признавать окружавшее их зло, торжествовал порок. Челси — не первая и не последняя.

После этой антипроповеди мы с Гасом молча принимаемся за испеченный Джиллиан пирог. Я все смотрю на уступ, где зарыли забытых всеми девушек. Сколько таких мест? Сколько еще чьих-то детей пропали без вести?

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я бреду обратно в номер с намерением принять ибупрофен, запив его пивом, что настоятельно не рекомендуется. Проснувшись на утро — ожидаемо разбитый, — я принимаю решение не торопиться обратно в Остин. Сначала мне надо поговорить с Эмбер.

Проснувшись и решив, что могу связно мыслить, я отправляю Эмбер смс:

Проходит полчаса, ответа нет. Я решаю говорить прямо.

Еще полчаса и никакого ответа. Я решаю просто позвонить. Механический голос отвечает, что ее телефон не принимает звонков. Она внесла меня в черный список. Наверняка я не первый, кто ей звонит после таких разборок. Я еду на заправку за кофе. Там я замечаю полку с предоплаченными сотовыми телефонами, и покупаю один за пятьдесят долларов.

В машине я приступаю к изучению своего приобретения. К моему изумлению, он гораздо более функциональный, чем я ожидал, учитывая низкую цену. Моему айфону он, конечно, в подметки не годится, но в нем есть веб-браузер и другие приложения для платформы андроид.

Меня посещает интересная мысль: если бы я заплатил наличными, то не было бы никакой возможности отследить связь между телефоном и мной, его владельцем. Я возвращаюсь в магазин и покупаю еще один на деньги, снятые в банкомате. Теоретически телефон можно связать с покупателем через снятие денег, если знать время покупки и проверить базу банкомата. Но кому охота этим заморачиваться? Сам не знаю, почему мне это так важно. Думаю, учитывая вчерашние события, мне не мешает проявить несколько большую осторожность.

Я прячу телефон, купленный по карте, и шлю Эмбер смс с другого, купленного за наличные.

Честно говоря, я чертовски зол. Но нужно выяснить, что она знает, а потом убираться из этой дыры. Я сижу в машине на стоянке, пью кофе и жду, когда она удосужится ответить. Прождав целый час, я перезваниваю и попадаю на голосовую почту. Стараясь звучать как можно спокойнее, я говорю: «Привет, Эмбер. Это Тео, встречались вчера. Я не злюсь. Меня не волнуют деньги. Я просто хочу поговорить про Челси, про то, что с ней случилось. Я не полицейский и не извращенец. Я тоже кое-кого потерял».

Кажется, получилось максимально искренне. Но вчера Эмбер ответила мгновенно, а сейчас — ничего. Подозреваю, что она не желает иметь со мной дела. Наверно, подозревает, что это подстава. Я пытаюсь взглянуть на все это с ее точки зрения. После того как они со мной обошлись, мне полагалось озвереть. Вдруг она думает, что я собираюсь с ней расправиться? Упоминание Челси могло напугать ее еще сильнее. Значит, я должен придумать другой способ связаться с ней.

Я ищу в Интернете сайт с базами данных людей: за информацию о ее последнем адресе я плачу пятьдесят долларов. Это в тринадцати километрах отсюда. На панораме улиц в гугл-картах я замечаю стоящий на подъездной дорожке пикап Девона. От одного его вида начинают ныть синяки. Вот дерьмо! Это будет нелегко. У меня нет никакого желания снова с ним встречаться.

Я возвращаюсь в магазинчик при заправке и покупаю два газовых баллончика. Продавец тот же, что продавал мне телефоны, и ему абсолютно плевать на мои покупки. А такой набор — особенно с моим лицом, покрытым синяками, — должен выглядеть очень подозрительно. Я бы на его месте вызвал полицию. Но в Хадсон-Крик такая побитая рожа, по-видимому, в порядке вещей.

Приехав по найденному адресу, я вижу пикап Девона на том же месте, что на снимке с гугл-карт, и мое дыхание от этого учащается. Я не опускаю стекол и не притормаживаю. Я проехал километра три, чтобы успокоиться.

Дом двухэтажный, с большим двором. Не сказать, что развалюха, просто в меру запущенный. Рядом припарковано еще три машины — видавшие виды, явно не сына начальника полиции. В данных на Эмбер указано, что у нее «Хонда Сивик». Кажется, я видел такую, проезжая мимо и пытаясь остаться незамеченным.

Мой план состоит в том, чтобы проезжать мимо дома раз в час, пока пикап не уедет и Эмбер не останется одна. Пока Девон там, я туда ни ногой. Пикап никуда не девается уже четыре часа. Один раз, проезжая мимо, я не вижу машины Эмбер. Через час ее «Хонда» снова на месте. Когда, повернув за угол, я наконец вижу, что пикап укатил, меня охватывает странное извращенное возбуждение.

Я паркую свой «Эксплорер» перед домом. Страх не позволяет мне свернуть на подъездную дорожку, где мою машину могут запереть. Чтобы не испугать Эмбер своими синяками, я надвигаю на лоб козырек бейсболки и надеваю большие темные очки. Когда я выхожу из машины, у меня подгибаются колени, ноги дрожат.

Правильнее всего было бы сесть в «эксплорер» и уехать домой. Вчера меня уже предупредили. Я слишком глубоко увяз во всем этом. Но мне нужны ответы, а они здесь. По крайней мере, потенциальная возможность их добиться. Ноги наконец перестают подгибаться, и я подхожу к двери. Мои карманы оттягивают два газовых баллончика.

На веранде три алюминиевых кресла, рядом полные пепельницы и смятые банки. В одной из пепельниц я вижу стеклянную трубку для метамфетамина. Через окно слышно телевизор и видно, что кто-то лежит на диване. В ответ на мой стук раздается собачий лай. Я делаю шаг назад от двери. В глубине дома звучит молодой мужской голос:

— Я сейчас.

Я слышу шарканье и шум: собаку запирают в другой комнате.

Дверь открывает молодой человек со спутанными волосами, гнилыми зубами и воспаленными глазами.

— Вам чего? — сипло спрашивает он.

— Мне надо поговорить с Эмбер. Она здесь? — Я собираю всю силу воли в кулак, чтобы не заикаться. Я все время смотрю через его плечо, боясь, что Девон или Чарли бросятся на меня с бейсбольной битой. Но там никакого движения, разве что дрожит внутренняя дверь, на которую с лаем кидается собака.

В доме форменный свинарник. На полу грязные тарелки и пластмассовые контейнеры из-под еды, всюду валяются груды одежды, полные пепельницы на ручках кресел и на полу, там и сям стеклянные трубки. В доме стоит вонь, о происхождении которой я даже не хочу думать.

Парень задирает голову и кричит:

— Эмбер, к тебе один из твоих ухажеров!

— Кто еще? — откликается она сверху.

— Сама его спроси, я тебе не слуга. — Он картинно закатывает глаза, после чего возвращается на свой диван.

На лестнице слышатся шаги, и у меня начинает сильнее биться сердце. Боясь, что, увидев меня, она убежит, я встаю к двери спиной и смотрю на улицу.

— Да? — спрашивает она с нижней ступеньки.

Я оборачиваюсь, сверля взглядом пол.

— Я хотел поговорить с тобой о Челси.

— Челси? А что с ней. — Она изучает меня, пытаясь вспомнить. — Пошел на хрен! — Вспомнила, значит.

Она пытается захлопнуть дверь, но я успеваю поставить в щель ногу.

— Если не уберешься, я вызову полицию. Я скажу им, что ты пытался меня изнасиловать. — Она все еще пытается закрыть дверь.

Парень на диване с любопытством ждет, чья возьмет.

— Вызывай полицию, — решаюсь я на блеф. — А я вызову полицию штата. Послушаем, что скажут они.

Она прекращает войну за дверь.

— Убирайся!

— Эмбер, я здесь не из-за вчерашнего. Вчера меня с кем-то спутали. Я встретился с тобой, потому что думал, что ты сможешь рассказать, что случилось с Челси. Мне не нужна была проститутка.

— Я не проститутка, ублюдок! — орет она в полуоткрытую дверь.

Я стараюсь говорить спокойно.

— Мне нет до этого дела. Я просто хочу узнать, что случилось с твоей подругой.

Я убираю ногу и делаю шаг назад, показываю пустые руки.

— Пожалуйста.

Она наблюдает за мной в узкую щель. Я отхожу на выгоревшую лужайку.

— Не обманываешь? — спрашивает она уже спокойнее.

— Нет. Джунипер Парсонс, на которую, как сообщают, напал медведь, была моей студенткой.

Она приоткрывает дверь чуть шире.

— Правда, что ли?

— Самая что ни на есть.

— Погоди. — Она выходит из дома и садится на ступеньку. Из кармана спортивных штанов появляется пачка сигарет и зажигалка.

Она закуривает, я стою спокойно. Она с подозрением осматривает меня с головы до ног, потом оглядывает улицу. После нескольких затяжек, успокоившись, она наконец говорит:

— Никто мне не верит, даже Девон.

Вспомнив кое-что из психологии о важности позы и жеста, я сажусь прямо на траву, становясь ниже Эмбер. Она молча курит. Я даю ей время прийти в себя. Глаза у нее стеклянные, возможно, она еще находится под действием наркотика.

Наконец, когда мы оба слегка успокаиваемся, я говорю:

— Расскажи мне про Челси.

Она хмурится и выпускает дым уголком рта.

— Даже не знаю… Сколько я себя помню, мы всегда были лучшими подругами. И всегда вместе вляпывались во всякое. — Она бросает на меня быстрый взгляд. — Сначала ничего особенного, детские шутки: поздно возвращались домой, тусовались с парнями, пиво воровали. — Она пожимает плечами, затягивается и выпускает в воздух струйку дыма. — Ну, а когда здесь стало скучно, хоть вешайся, мы подсели на дурь.

Мать выгнала ее из дому, я же то убегала, то возвращалась. Мы знали, что некоторые девчонки зарабатывают изготовлением наркотиков. А еще нам нравились вечеринки. Больше тут все равно не хрен делать. Мы не были этими, ну… Короче, не стояли вдоль шоссе.

— Ты помнишь ночь, когда она исчезла? Что произошло?

— Мы решили от души развлечься: я тогда раздобыла «кислоты», и мы решили пойти в лес. Другие обделались бы со страху, а нам хоть бы что. Нам нравилось. Природа, звуки разные, звезды горят. Спокойно так…

— Той ночью все было так же?

Она тушит сигарету и закуривает другую.

— Если бы! Тут как раз все пошло не так. Идем мы и вдруг слышим звук. Решили, что это дикий кабан или еще кто. Стали хихикать, мол, рядом чудовище. Я побежала, она за мной. Но отстала. Я стала ее искать. Решила, что она играет в прятки или что-то в этом роде. Но нет… Вижу, она стоит столбом и вроде как к чему-то прислушивается. Я уже хотела ее окликнуть, но увидела рядом с ней это и заорала первая, раньше ее. Подумала, что медведь, потому что тень была такая… — Эмбер задирает и сцепляет над головой руки. — Ну, точно медведь на задних лапах. Только двигался он как человек. Приблизился к Челси. Она услышала мой крик и тоже заорала. Это все. Я уже ее не видела в тени и стало совсем тихо. Что-то подсказывало мне бежать со всех ног. Так я и сделала. Чудище бросилось меня догонять, я слышала его. Потом раздался крик Челси. Наверное, зверь вернулся ее прикончить. А я продолжала бежать. — Она сглатывает, облизывает губы. — Знаю, нельзя было бросать ее одну. Она была моей лучшей подругой. Я тогда добежала до брошенной на обочине машины, запрыгнула в нее и помчалась прямо в полицию. Но по пути я начала паниковать. Думаю, вдруг мне это почудилось из-за дури… Знаю, все это звучит как бред. В общем, я сглупила, решила сперва отоспаться. Когда проснулась, солнце уже во всю светило. Я уснула прямо в машине. Поехала в полицейский участок и рассказала отцу Чарли все, что запомнила.

— Но тебе не поверили?

Она качает головой.

— Нет. Сказали, что я выдумываю. Мол, в комнате Челси не осталось вещей, машина тоже куда-то делась. — Ее тон становится дерзким. — Но это какая-то бессмыслица. В ту ночь мы были вместе и поехали в лес на моей машине, а не на ее.

— Может, она тебя разыграла?

— Мне хотелось в это верить. Но розыгрыш что-то затянулся. Ха-ха, Челси, где тебя черти носят?

— Есть в городе кто-нибудь, кто бы хотел ее смерти?

— Челси была самым приятным человеком из всех, кого я знала. Спала со всеми подряд — это да. Любила мужчин постарше. Думаю, некоторые из них обрадовались, что она уехала. Мог ее кто-то убить? Да это же, мать его, Хадсон, здесь все возможно. Слыхали о пропавшей семье индейцев?

Я помню их по базе данных пропавших без вести.

— Слыхал.

— Вот только в газетах не написали, что у них была своя лаборатория по производству мета. Но никто не разрешал им варить мет, вот они и исчезли. — Она ухмыляется и понижает голос: — Знаете, кто видел их последними? Бауэр и Джексон.

— Бауэр и Джексон?

— Полицейские, которых потом арестовали за торговлю наркотой. Вот как здесь все хреново.

— Кто-нибудь еще рассказывал истории, похожие на твою?

— Один парень из племени чиппева, выросший в резервации, говорил, что у них много таких историй. Только я ему не верю. Я точно видела человека, который хотел, чтобы его приняли за животное. Но двигался он, как человек. — Она щурится. — Я думала, медведя, убившего вашу девушку, поймали…

— Медведя убили. Но между ним и Джунипер нет никакой связи.

Эмбер провожает взглядом стаю птиц в небе.

— Вы хоть знаете, что ее больше нет. Вам есть, кого похоронить. А здесь все притворяются, будто Челси удрала отсюда и теперь прохлаждается в каком-нибудь приятном месте. Но они ведь знают. Знают, что Челси мертва. Просто им все равно.

Меня обдает ее одиночеством. Это тихое отчаяние человека, цепляющегося за любую ниточку.

— Ты помнишь место, где она пропала? Где ты видела того человека?

— Более-менее. Даже водила туда полицейских.

— Они что-нибудь нашли?

— Шутите? Послонялись минут десять и свалили. Плевать они на все хотели.

— Значит, место преступления так и не нашли?

— Так они же и преступления не нашли. — Она обреченно машет рукой. — Говорю же, им пофиг!

Тогда я, не задумываясь, выпаливаю:

— Можешь мне описать, где это произошло?

Прежде чем она успевает ответить, я слышу знакомый визг шин.

— Вот дерьмо! — бормочет Эмбер. — Мой дружок пожаловал.

И снова здравствуйте…

При звуке шагов Девона у меня по спине бегут мурашки. Он останавливается рядом со мной, я вижу на траве его тень. Правой рукой я нащупываю в кармане баллончик, но у меня дрожат руки. Не знаю, смогу ли я вытащить его достаточно быстро, не говоря уже о том, чтобы найти в себе силы и воспользоваться им. Я боюсь, что моя попытка самозащиты только еще больше разозлит его. В прошлый раз он забрал у меня деньги, но избиением особо не увлекался, так что я смог уйти на своих ногах. Попробую сопротивляться — в лучшем случае окажусь в больнице.

Эмбер смотрит поверх меня на Девона и слегка кивает.

— Все в порядке.

— Кто он? — спрашивает Девон.

Я облегченно выдыхаю, понимая, что он не узнал меня в кепке и очках. Я не поднимаю голову и стараюсь не смотреть в его сторону, чтобы он не увидел следы побоев и не узнал свою работу.

— Никто, — отвечает ему Эмбер. — Просто старый знакомый Челси.

— Знакомый или клиент? — насмешливо интересуется Девон и проходит мимо меня, не оглядываясь. — Убедись, что он знает, что ты больше не торгуешь своей киской.

— Пошел ты! — Эмбер показывает его спине средний палец, но он уже захлопнул за собой дверь.

Эмбер закрывает глаза и качает головой.

— Вы, наверное, решили, что я ужасный человек…

Я стараюсь говорить тихо, боясь, что он меня услышит:

— Если не считать вчерашнего, я думаю, что ты молодец.

— Вчерашнее, да… Мы занялись этим недавно, после того, как один дальнобойщик избил девчонку из Куайт-Лейк. Ну и отделали они его! Девон звереет, когда видит, что мне звонят. Местные — еще туда-сюда, их хотя бы можно не опасаться.

Я силюсь понять их отношения.

— Девон — твой…

— Сутенер? Черт, нет! Говорю же, я не какая-то шлюха.

— Я хотел сказать «твой парень».

— А! Ну, у нас свободные отношения. И вообще, это не ваше дело.

Меня смущает этот разговор.

— Я не хочу ни во что вмешиваться.

— По лицу видно, что осуждаете.

— Я ученый, у нас всегда такие лица. Так уж мы устроены.

Она кивает в сторону дома.

— Девон тоже хотел быть ученым.

— Неужели? — я говорю слишком громко.

— Он любит все это дерьмо. У него даже футболка с этим астрофизиком — Нилом Деграсс Тайсоном — и все такое. Бывает, закинемся и смотрим эту научную программу Билла Ная, ну, вы знаете…

Меня разбирает хохот. На мое счастье, мышцы реагируют на смех приступом острой боли, и я замираю.

— Да шиза, знаю. Смотрели когда-нибудь «Улицу Сезам»? Для кого это снимают? Не иначе для двухлеток и для наркоманов.

— Нет, до просмотра детских телепередач я не дошел. Хотя студентом бывал на Амазонке, там местный знахарь напоил нас какой-то дрянью — до сих пор не знаю, что это было. Мы сидели в кругу и пили это пойло, думая, что это церемония единения. — Как потом оказалось, это он просто решил подшутить над чужаками. Я в результате залез на дерево и просидел там несколько часов, уверенный, что я паукообразная обезьяна. Когда я слез и поделился своими ощущениями, знахарь спросил меня, почему я так уверен, что я ученый, а не паукообразная обезьяна, которая под кайфом и возомнила, что она человек.

Эмбер усмехается.

— Этот мужик знал, о чем говорил. Почему вы так уверены?

— Да вот порой сомневаюсь…

Она откидывает голову и смотрит на плывущие в небе облака.

— Мы с Челси все время об этом болтали. Мол, настоящий этот мир или придуманный? Девчонками мы с ней заглядывали в унитазы и в разные двери — вдруг найдем ход в другой мир? Вроде Нарнии. Лишь бы что-то другое!

Она не говорит о «лучшем мире», но мне понятно, что она имеет в виду.

— Потом мы подросли и поняли, что не найдем заветную дверь. Тогда решили, что настоящий мир вокруг, просто мы его не видим. Мы просто привыкли ко всему, к названиям вещей, к тому, как мы о них думаем. Тогда мы стали сами придумывать названия для всего вокруг. Телефон был у нас «коробкой для дальних разговоров», телек — «волшебным окном». Для людей у нас тоже были новые имена: начальник полиции Йорк стал Злым Бароном, Чарли — Плохим Принцем. Всем от нас досталось: Преподобный Козел, Рыжая Ведьма, Злой Колдун — этот варил мет… — Ее голос становится совсем тихим. — Такие вот глупости.

Я проникаюсь сочувствием к этой потерянной девушке.

— Вовсе не глупости. Я веду специальный курс по терминосистемам. Объясняю, что если придумывать вещам новые, но все равно подходящие названия, то начинаешь и смотреть на них по-другому.

— Это как?

Подумав, я отвечаю:

— Возьмем Хадсон-Крик. Крик[14] — ручей, но его здесь не видать, город вместе с окрестностями лежит в долине. Вернее, во впадине между горами. По ту сторону есть еще парочка городков, и кажется они сильно отличаются. Один из них почти курортный, там многие дома сдаются на лето, верно? Второй — милое местечко. Что отличает эту вашу дыру? Как бы ты ее назвала?

Она не колеблется.

— «Пастью дьявола». Еще не ад, но вход где-то поблизости. Мы бродим по самому краю, того и гляди свалимся.

— Я точно не знаю, но подозреваю, что тут оказывается немало дурных людей. — Я вспоминаю фиолетовые полосы, прочерченные программой MAAT. Интересно, что бы изобразила программа, если бы я загрузил данные по прошлому столетию. Хадсон-Крик так же стоял на пути дьявольского маршрута? Судя по тому, что мне рассказал Гас, так оно и было.

— Эмбер, ты могла бы показать на карте, где последний раз видела Челси?

Она задумывается, качает головой.

— Не уверена.

— А какие-то ориентиры для поиска сможешь назвать?

— Их трудно найти.

Я расстроен, что разговор снова зашел в тупик. Похоже, тема все еще слишком болезненна для нее.

— Может, я сама вам покажу?

— Ты готова туда вернуться?

— Я не трусиха! — говорит она с вызовом. — Если бы дьявол хотел меня прибрать, то я еще тогда составила бы компанию Челси.

Душа Эмбер, конечно, измучена, но ее смелостью нельзя не восхититься.

Конечно, это ужасная идея, но я все равно соглашаюсь.

Когда я приезжаю к дому Эмбер, пикап Девона все еще стоит на месте. Поэтому я пишу ей, чтобы она знала, что я здесь. Ответ:

Сам не знаю, что я ищу. Но если полиция никогда не проводила тщательного расследования, кто знает, что там могло остаться? Клочок ткани, обувь… Что угодно, что подтвердит версию Эмбер и что я на верном пути.

Но зачем все это?

У меня осталось лишь несколько дней до возвращения в Остин. Там мне придется спешно готовиться к занятиям, и я явно пропущу два или три факультетских собрания. Толку от них, конечно, никакого, но пропуск грозит политическими последствиями. Мой контракт пока не продлили, а значит, лучше быть паинькой.

Стук в окно машины. Я отрываю взгляд от телефона и застываю в шоке. К машине подошел Девон и, судя по жестикуляции, желает, чтобы я опустил стекло. Я уже готов завести мотор и уехать, но он немного отходит от машины и примиряюще поднимает руки, я облегченно перевожу дух.

— Я просто хочу поговорить, — говорит он.

Прежде чем опустить стекло, я нащупываю в кармане газовый баллончик.

— Эмбер сказала, вы хотите найти место, где пропала Челси.

— Хочу, — неуверенно подтверждаю я. — Но об этом я и хотел поговорить еще вчера.

— Да-да, мы обознались. — Он кладет руку на машину. — Но я не могу отпустить ее с вами одну. Мало ли что у вас на уме.

Я снимаю темные очки и показываю на синяк на щеке.

— Я похож на насильника?

— Понимаю, вы злитесь и все такое. Но это было ошибкой. Вообще это все Чарли, он принял вас за другого типа.

— За кого, интересно?

— Ну, не знаю. Какого-то парня, который любит бить девушек. Напрасно мы вас отделали, но женщин мы вообще не трогаем. Короче, я еду с вами. — Он хватается за ручку задней двери.

— Ну уж хрен! — Я проверяю, что все дверцы заперты.

Девон возвращается к моему окну.

— Послушайте, мне жаль, что так вышло. — Он запускает руку в карман и достает пачку смятых банкнот. — Вот, заберите. Остальное у Чарли. — Он просовывает деньги в щель, как в торговый автомат.

Я смотрю, как деньги падают мне на колени. Когда я поднимаю глаза, Эмбер выходит из дома в куртке.

— Ну что, договорились? — спрашивает она.

— Ну? — обращается ко мне Девон.

Деваться мне некуда.

— Ладно. Только ты сядешь спереди, чтобы я тебя видел.

— Как скажете. — Он садится рядом со мной, Эмбер — сзади, за ним.

В первые минуты разговор не клеится. Я слежу за Девоном. Любое его движение заставляет меня вздрагивать. В зеркало заднего вида я проверяю, не собирается ли Эмбер придушить меня.

Наконец она нарушает молчание:

— Мне пришлось сказать Девону, куда я собралась. А он сказал, что, может, вы и есть похититель Челси… Поехать с вами наедине было бы глупо.

Эти люди меня боятся?

— Эмбер слишком доверчивая, — объясняет Девон.

— Оттого и связалась с тобой, — фыркает она.

— Женщина, я — лучшее событие в твоей жизни.

— Господи! Ну если ты лучше, то дальше и жить не хочется. — Эмбер качает головой и отворачивается к окну.

Девон тянется к радио, я инстинктивно сую в карман руку, и он это замечает.

— У вас «пушка», что ли?

Надо полагать, он имеет в виду огнестрельное оружие. Пусть лучше думают, что я вооружен.

— Я не забываю об осторожности, — и добавляю: — Я проинформировал своих друзей, куда отправляюсь.

— Мы тоже, — откликается Девон. — Никогда не знаешь, когда влипнешь.

Я кошусь на него в тревоге, но он глазеет на проплывающие мимо дома.

Через несколько минут он говорит:

— Эмбер сказала, что вы ученый. Какой именно?

— Изучал биологию. Но занимаюсь информатикой.

— Это круто. А я хотел стать астрофизиком.

Какая потеря для научного сообщества!

— До самого выпускного класса у меня были отличные оценки, — продолжает Девон. — А потом заболела мать, и я еле доучился. Теперь подумываю об удаленном обучении. И все время смотрю канал «Дискавери».

— Под наркотой, — подсказывает с заднего сиденья Эмбер.

— Карл Саган[15] тоже был не прочь кайфануть.

— Так то Карл Саган! — вырывается у меня, а зря. Впрочем, Девон только смеется.

— Это верно. А как насчет Ричарда Докинза[16] и Стивена Джея Гулда[17]?

— Ты их читал?

— Ага. «Слепой часовщик» — одна из моих любимых книг.

Ричард Докинз и Стивен Джей Гулд спорили о том, что есть главная движущая сила эволюции — гены или весь организм. Это была одна из причин, по которой я занялся биоинформатикой.

Спросить ученого-любителя, за кого он — за Докинза или за Гулда, равносильно вопросу о любимой спортивной команде. Споры утихли, когда люди начали понимать, что эволюция — слишком сложный процесс, и выбирать, организм или ген является главным ее субъектом — это все упрощать.

— Я на стороне Докинза, — говорю я, чтобы Девон не прикончил меня в зарослях. — Но вообще-то это сложный вопрос. Я как раз изучаю, как мы определяем гены. Как ты знаешь, биологи говорят, что это мельчайшая единица наследственности. Но все гораздо сложнее. Я размышляю, скорее, в терминах систем и процессов. Есть системы, сводимые к битам ДНК, но другие — это целые экосистемы.

— И как вы определяете конкретный организм?

А Девон умнее, чем я думал! Жаль, наше знакомство состоялось не при лучших обстоятельствах.

— В некоторых работах я встречал мысль, что мы всего лишь скафандры для митохондриальной ДНК, — отвечаю я. — А еще есть мнение, что мы просто передвижные города кишечных бактерий. ДНК бактерий в нас больше, чем нашей собственной. Не по длине, а по количеству единиц. Инопланетянин может воспринять нас совсем не так, как мы сами о себе думаем.

— Я вот не уверена, что знаю, что мы такое, — вставляет Эмбер.

— Мы непрерывно меняемся, — продолжаю я, указывая на темнеющее небо. — Со сменой времени года одни наши гены включаются, другие выключаются. Генетически мы становимся несколько другими организмами. И не мы одни. — Вряд ли стоит сейчас упоминать о моей работе с головастиками-оборотнями. — Природа управляет нами больше, чем мы готовы признать.

Я замечаю, что Девон смотрит на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза у него заплывшие, кожа тусклая и обвисшая, как бывает у наркоманов.

— Это точно. Правильнее не скажешь.

Его попытка самоанализа меня не утешает: мы едем в лес, прочь от цивилизации и безопасности.

Мы оставляем «Эксплорер» на обочине, неподалеку от тоскливой пиццерии и невзрачного магазинчика. В трех километрах отсюда стоянка водителей-дальнобойщиков. Догадываюсь, что Эмбер и Челси эти места были знакомы не понаслышке. Мы начинаем подниматься по небольшой тропинке. Впереди Эмбер, Девон — замыкающий, он держится метрах в десяти позади меня, и я ругаю себя, что вообще все это затеял.

Встречаться вчера с Эмбер при столь сомнительных обстоятельствах уже было большой глупостью. Но забраться с ними сюда после случившегося? Этому даже нет названия. Я сжимаю в кармане газовый баллончик, в другой руке у меня тяжелый фонарь, который я достал из багажника машины. Есть у меня фонари посовременнее и полегче, но из них не выходит такой хорошей дубинки.

— Что вы с Челси здесь делали? Вы что, лесбиянки? — поддевает Девон свою подружку.

— От придурков вроде тебя еще не в такую даль сбежишь! — Эмбер останавливается рядом с большим пнем на вершине холма. — Вот это было наше место. Если собрать все оставленные нами банки, можно разбогатеть. — Она пинает ржавую банку из-под пива.

— Надо еще пошарить, здесь наверняка склад фаллоимитаторов, — Девон продолжает издеваться над ней.

— По крайней мере, они могут долго оставаться твердыми, — огрызается она.

Девон бормочет что-то о сексе с тоннелем метро и отходит к дереву отлить.

— Это произошло здесь? — спрашиваю я.

Она показывает вниз, на плоскую площадку.

— Вон там. Мы пришли с другой стороны. Вот здесь я увидела тень, а потом чудище побежало…

— На скольких ногах? — интересуется Девон, застегивая ширинку.

— На двух, придурок!

Он взглядом призывает в свидетели меня.

— Раньше она говорила другое.

— Я всегда говорила, что это был человек, — настаивает она. — Может, он сначала полз. Не знаю, темно было.

— А ты была под кайфом, — подсказывает Девон.

— В тот момент еще не особо.

Я спускаюсь по склону туда, где, по словам Эмбер, она видела Челси в последний раз. На земле валяется несколько камней и гниющих бревен. Я беру палку и начинаю ковырять землю. В песке или в другой сухой, пористой почве могла бы сохраниться кровь. Но здесь ничего.

— Что нам искать? — спрашивает Эмбер.

Я выпрямляюсь и пожимаю плечами.

— Сам не знаю. Рубашку. Ее сумочку. Какой-нибудь знак, что она была здесь.

Мы с Эмбер идем в нескольких метрах друг от друга и переворачиваем попадающиеся нам ветки и камни. Девон наблюдает за нами, сидя на пне.

Не зная толком, что искать, я спрашиваю:

— Ты помнишь, во что она была одета той ночью?

Эмбер отшвыривает пустую пивную банку.

— Синее пальто до колен, вязаная шапочка, джинсы.

Мы находим пивные банки и обертки от шоколадок, но никаких следов Челси.

Что я надеялся найти? Окровавленную туфельку с ноги давно исчезнувшей Золушки? Или нацарапанное признание убийцы? Мы проводим в поисках полчаса, пока Девон сидит, уставившись в телефон.

— Благодарю за помощь, — саркастически говорит Эмбер, проходя мимо него.

— Я здесь, чтобы убедиться, что тебя не изнасилуют и не убьют. — Он кивает мне и ухмыляется. Эмбер оглядывается на меня.

— Боишься, что мы бы с ним уже трахались, окажись тут только вдвоем?

Девон больше не улыбается.

— Он не похож на богатенького. А ты попробуй, посмотришь, есть ли мне до этого дело. С кем хочешь, с тем и…

От их перебранки мне делается не по себе, и я отхожу подальше. Я надеюсь, что кто-то из нас найдет ключ, который объяснит все. Но этого не происходит. Хотя я думаю, что Эмбер по-своему искренна, но вряд ли на нее можно полностью положиться. Если бы я знал, что они с Челси приехали сюда заброситься кислотой, то вряд ли бы вообще приехал в этот городишко. Особенно знай я, что еще и получу по ребрам.

— Вы долго еще будете здесь копошиться? — спрашивает Девон.

— Пока ты не оставишь нас одних. Сам же сказал, что у нас на самом деле на уме.

— Как хотите, я спускаюсь к машине. — Он поворачивается ко мне. — Дадите ключи? Я подожду внутри.

Я ему не доверяю. Боюсь, что если я дам ему ключи, то не увижу больше ни его, ни своего кроссовера. Он, конечно, был дружелюбен, но это риск.

— Нет, — говорю я максимально решительно. — Ты последний, кому бы я доверил свои ключи.

Он приподнимает край свитера и показывает мне рукоятку пистолета.

— Если бы я хотел забрать их у вас, я бы так и сделал. — Он опускает свитер.

У меня опять дрожат ноги, но я стараюсь этого не показывать.

Эмбер подбегает к нему.

— Господи, Девон! Он и так считает нас психами. Не пугай его еще сильнее.

Девон вскидывает руки.

— Простое напоминание. Я не собирался вам угрожать, простите, — бросает он мне через плечо.

Дрожь в ногах немного унимается.

— Почему ты нам не помогаешь?

— Искать то, чего не было?

Эмбер хмурит брови.

— Ты говорил, что веришь мне.

— Чего только не скажешь, чтобы тебя завалить!

— Кретин. — Она бредет прочь. — В том-то все и дело, что здесь сплошь недоумки.

Смеркается, и я уже подумываю о том, чтобы закругляться, пока совсем не стемнело. Часть меня все еще боится, что мне морочат голову и готовят ловушку. После избиения я стал смотреть на мир совсем другими глазами.

— Может, примените свою науку? — обращается ко мне Эмбер.

— Он что, волшебник? — усмехается Девон. — А что, вдруг у вас под сиденьем завалялся комплект метановых зондов, как в сериале «Место преступления Майами»?

— Если бы… Вот если бы я был судмедэкспертом, тогда… — Я замолкаю, осознав, что он сказал.

Я искал куски одежды, вещи Челси, может быть, волосы на ветках или следы убийцы. Я осматривал место преступления, как в случае с Джунипер, лежавшей на земле. А что, если у убийцы Челси было время на подготовку и на наведение порядка? Если он не забрал труп и не оставил валяться на виду, значит, зарыл где-то поблизости. Территория, где он мог это сделать, такая большая, что внимательно осмотреть ее всю невозможно. Остается вспомнить, что я ученый.

— Вы в порядке? — окликает меня Эмбер.

— Он думает, — подсказывает ей Девон. — Или готовится на тебя наброситься и убить.

— Заткнись.

Вот он ключ.

— Я знаю, где искать.

— Раньше вы здесь не бывали, — говорит Девон. — Или бывали? — Его рука тянется к пистолету.

У меня такое чувство, что он всего лишь напуганный и нервный ребенок, пытающийся скрыть это своей фальшивой бравадой.

— Остынь. Не бывал. Просто придумал одну научную штуку. Видишь? — Я свечу фонарем на растение с широкими листьями и белыми цветочками. — Это мальвовый пузыреплодник. А вот это западная луговая рута.

— Они что, растут на могилах? — спрашивает Эмбер.

— На чем они только не растут!

Девону становится интересно, он принимается озираться по сторонам.

— Вот еще этот цветок.

— Я тоже нашла, — говорит Эмбер.

Я иду проверять их находки.

— Отлично, отлично.

— И что дальше? — спрашивает Девон.

— Продолжайте искать.

Еще через несколько минут он тычет пальцем в темноту.

— Они всюду!

— Луговая рута тоже, — подхватывает Эмбер.

— Знаю. Мы пока осматриваемся. Вы же уже их различаете?

Оба согласно кивают.

— Теперь мы добавим еще один вид. — Я указываю на светлую траву с крошечными белыми цветочками. — Называется смешно: медвежья трава. Увидите еще такую, зовите меня.

— А приз будет? — смеется Девон.

— Там видно будет. Надо проверить догадку.

Следующие полчаса мы выкрикиваем названия найденных растений.

— Пузыреплодник! Медвежья трава! — кричит Эмбер.

Я направляюсь к ней, к дереву с толстыми корнями.

— Ищи дальше.

Я спускаюсь ниже, в ложбинку по ту сторону от дороги.

Мы не теряем друг друга из виду. Крики звучат реже. Я решаю подождать еще немного.

— Пузыреплодник, медвежья трава и луговая рута! Фулл-хаус! — радуется Девон. — Я вас раскусил: вы хотите, чтобы мы внимательно смотрели на землю.

Я бросаюсь к нему.

— Нет, фокус как раз в том, чтобы найти все три вида вместе.

И вот он нашел такое место. Девон стоит на полянке под крутым холмом. Сам холм голый, с торчащими из земли камнями.

Это отличное место, налицо эрозия почвы. Что бы тут ни зарыли, с каждым дождем оно будет уходит глубже под землю.

К нам подходит Эмбер.

— Эти цветочки растут над мертвецами? — спрашивает она, не скрывая страха.

— Не скажу, что закопанное тело способствует росту тех или иных растений. Но оно быстро разлагается и служит удобрением для тех из них, корни которых расположены близко к поверхности. Сработает ли это, если могила глубокая, — сомневаюсь. Но это, конечно, совсем не моя специальность…

Девон раздвигает ногой листья.

— Не пойму. Что вы ищете?

— Признаки чьего-то присутствия. Того, что кто-то копал землю.

— Эти растения здесь всюду. — Девон тянет за стебель медвежью траву.

— Правильно. Но много ли вот таких мест, где растут сразу три?

— Нет.

— А почему? — Я осматриваю землю в поисках чего-нибудь необычного. — Вернее, почему они не растут вместе в других местах?

— Не любят они друг друга, вот почему, — предполагает Эмбер.

— В точку! Эти растения вырабатывают гербициды, убивающие конкурирующие виды. Но для победы нужно много времени. Разрывая почву, вспахивая ее, вы создаете равные условия для любых семян.

Девону не терпится добраться до сути.

— Так что у нас здесь?

— Возможно, ничего. Это так, теория.

— Давайте проверим. У вас есть лопата?

Если честно, копать в мои планы не входило.

— Не знаю, стоит ли… — От мысли, что Челси может быть у меня под ногами, мне становится не по себе.

— Ну а как? — вмешивается Эмбер. — Поехать в полицию и сообщить, что мы набрели на миленькие цветочки? Лучше прям сейчас по домам тогда.

— Дайте ключи, я схожу за лопатой, — вызывается Девон.

Я отдаю их без долгих раздумий.

Вскарабкавшись на холм, он кричит:

— Увидимся, придурок!

Я вздрагиваю, а он все продолжает подкалывать.

— Если вы двое что-то там планировали, то поторопитесь!

— Какой мудак, — ворчит Эмбер, глядя себе под ноги.

Кажется, она размышляет, здесь ли кто-то закопал ее подругу. Девон ведет себя как скотина, потому что нервничает. Для Эмбер эта находка стала бы доказательством ее правоты. Печальным оправданием. Ее называли лгуньей, и она не уверена, что безосновательно. Вдруг Челси сбежала и в этот самый момент где-то веселится?

Но если Эмбер права… если я прав… то труп Челси гниет у нас под ногами.

Я чувствую прикосновение ее плеча к моему и неуклюже кладу на него руку. Не знаю, что сказать.

— Мне жаль, что вы потеряли подругу, — бормочет она, думая, наверное, и о собственной утрате.

— Мне тоже. Жаль, что я не знал ее лучше…

— Что вы медлите-то. Или уже отстрелялись? — раздается голос Девона, спешащего к нам с лопатой на плече.

Увидев в глазах Эмбер слезы, он замолкает.

— Здесь? — спрашивает он, указывая на землю.

Мы отходим.

— Да, место не хуже любого другого. Глубина — примерно метр. Может, придется копать в нескольких местах.

Он убирает слой дерна, выдергивает растения. Я изучаю почву, пытаясь понять, копали ли здесь до нас. Девон отбрасывает первую лопату земли. Я беру горсть и разгребаю пальцем, ища подсказку. Это может занять вечность. Он перестает копать.

— Тебя сменить? — предлагаю я.

Девон не отвечает, что странно. Он что-то разглядывает. Эмбер подходит к нему сзади и вдруг обнимает за талию. Хватило всего три взмаха лопатой на первом же взятом наугад месте. Мы смотрим на грязное, но все равно сохранившее яркую синеву пальто. Эмбер утыкается лбом Девону в плечо. Он закрывает ладонью рот, качает головой.

— Дерьмо!.. Черт!

Не уверен, кто из нас это сказал, но знаю, что мы все так думаем.

Я напоминаю себе, что мы смотрим просто на клочок синей ткани. Мы не знаем, что это пальто, не говоря уже о том, что это Челси.

— Это она? — спрашивает Эмбер, как будто мы с Девоном знаем ответ.

Девон опускает лопату и смотрит на меня. До сих пор это все было лишь теорией. Теперь — странное сочетание возбуждения от открытия и чувства ужаса от его реальности. Я приехал в Хадсон-Крик просто по наитию, из-за догадки, сделанной на основе предположения. Чутье и MAAT подсказывали, что здесь можно найти нечто, укладывающееся в ту же систему, что и смерть Джунипер. И, возможно, теперь передо мной доказательство. Аналитическая часть моего мозга возбуждена; нейроны, которые получают удовольствие, когда я решаю судоку, находятся в эйфории. Но то ли мы нашли? Челси ли это?

Девон поддевает пальто кончиком лопаты.

— Может, нам его выкопать?

Мое первое желание — обратиться в полицию. Но с чем? С фотографией пальто на телефоне?

Допустим, мы убедим их приехать сюда, хотя они уже здесь побывали, но не выказали энтузиазма. Что с того? Вдруг окажется, что это всего лишь кусок синей материи? Я буду выглядеть глупо Есть только одно решение.

— Надо посмотреть, что там.

Девон уже наклоняется, но я хватаю его за запястье.

— Погоди.

Сколько раз бывало, что неосторожный студент, идя на поводу у своего энтузиазма, все портил!

Я достаю из рюкзака и аккуратно натягиваю пару латексных перчаток. Я вожу их с собой для работы с образцами, представляющими опасность для меня самого или гибнущими от одного моего прикосновения. После этого я опускаюсь на корточки и осторожно беру пальто. Будь у меня инструменты, следовало бы сперва удалить с него грязь — вдруг оно развалится? Материя постепенно высвобождается из земли. Она выходит туго, и меня тошнит от осознания, что Челси все еще может быть в нем. Я осторожно отодвигаю ткань, и воздух наполняется едким запахом.

Девон давится и отворачивается. Эмбер закрывает ладонью рот и отшатывается, но не сводит глаз с ямы. Я несчетное число раз сталкивался с мертвецами, но худшего запаха, чем этот, не припомню. Я натягиваю рубашку на рот и нос и полностью достаю пальто из земли. Оно изорвано в клочья.

Сначала я думаю, что оно сгнило, потом вижу пять длинных разрывов. Сквозь пальто что-то белеет. Пальцами я аккуратно счищаю грязь и вижу предплечье, запястье и пальцы.

— Твою мать, — бормочет Девон.

Я молча смотрю на руку, не зная, что делать дальше. Продолжать копать? Убедиться, что это Челси? Убедиться, что это не какой-то сложный розыгрыш?

Впрочем, все и так ясно. Доказательств достаточно. Это должна быть она. Мои сомнения теперь кажутся глупостью — кого, кроме нее, мы могли здесь откопать? Но внутренний голос шепчет: этого не может быть. Отказывается верить, и точка.

Душевный подъем оттого, что я оказался прав, затмевается осознанием, что все оказалось гораздо хуже, чем я мог себе представить.

— Дай-ка лопату, — обращаюсь я к Девону.

— Собираетесь ее выкопать? — спрашивает он.

— Нет, мы снова ее засыплем. — Я вытягиваю из рюкзака мешок для мусора, накрываю им тело и принимаюсь набрасывать сверху землю.

— Зачем вы ее хороните? — спрашивает сквозь слезы Эмбер.

— Потому что это работа полиции. Это место преступления.

— Да, но хоронить-то зачем?

— Чтобы до нее не добрались лесные звери, — объясняет ей Девон.

— Мы положим ее пальто в пакет и заберем с собой. А это, — я указываю на могилу, — должно дождаться их в сохранности.

Эмбер вытирает рукавом куртки нос.

— Будем звонить по 911?

— Мы отвезем туда пальто Челси, — говорит Девон. — Встретимся в участке с Чарли. Так будет проще, чем объяснять по телефону.

Я возвращаю на место вырытую землю и кладу поверх могилы бревно.

— Это послужит меткой и заодно помешает пожирателям падали.

Раньше труп Челси не беспокоили, но теперь, когда мы его потревожили, запах разлагающейся плоти сыграет в лесу ту же роль, что попавшая в воду кровь: соберет все окрестное зверье.

Сумерки сгущаются, не пройдет и часа, как наступит кромешная темень.

— Меня сейчас стошнит, — предупреждает Эмбер.

У меня те же ощущения.

— Вы возвращайтесь к машине, — говорю я им. — Я сейчас, только засуну пальто в пакет.

Девон кивает и ведет Эмбер вверх по холму. Когда они исчезают из виду, я запихиваю пальто в пакет, а потом стаскиваю с могилы бревно, которое положил при них, и уволакиваю его метров на десять ниже. Учитывая неблагоприятные обстоятельства нашего знакомства, я им не доверяю. У меня нет оснований подозревать, что они вернутся к трупу, тем более что полиция нагрянет сюда в течение часа, но сидящий во мне ученый требует позаботиться о дополнительных предосторожностях.

Когда я возвращаюсь к «Эксплореру», Эмбер уже в объятиях Девона.

— Может, отправить ее домой? — предлагает Девон. — Я возьму пикап. Встретимся у полицейского участка. Предложение в целом логичное, но я чувствую себя увереннее оттого, что переместил метку.

— Конечно.

Обратно мы едем молча. Эмбер всхлипывает на заднем сиденье — не может смириться с тем, что подруги больше нет в живых. Девон качает головой и бормочет себе под нос:

— Ну и дела! Черт бы все это побрал!

Парковка у полицейского участка Хадсон-Крик в этот поздний час почти пуста: всего полдюжины полицейских машин и две гражданские. Вестибюль за стеклянными дверями ярко освещен. Я беру мешок для мусора с пальто, которое, как мы предполагаем, принадлежало Челси, и иду к зданию.

За последние несколько дней столько всего произошло: от подозрения в убийстве Джунипер, до насмешек в конференц-зале управления полиции округа Филмонт. Странная получилась поездка…

Мне хочется надеяться, что улики, которые отыщутся там, где захоронена Челси, позволят начать уголовное дело и разобраться в деле Джунипер. Я слегка упрекаю себя за удовольствие от мысли, что шериф Тайсон осознает свою ошибку, а детектив Гленн вынужден будет признать, что он был ко мне несправедлив. Приходится напомнить себе, что это не профессиональный диспут в научном журнале о результатах исследования. Две девушки убиты — а может, и намного больше…

Главное — истина. И мое эго здесь ни при чем.

Я захожу в полицейский участок, дежурная женщина-полицейский поднимает на меня глаза. Ей лет тридцать пять, крепкого телосложения — она в два счета уложила бы меня на лопатки. У нее за спиной сидят еще два полицейских — один из них закинул ногу на стол — заняты разговором.

— Чем я могу вам помочь? — строго спрашивает она.

Представляю, с какими психами ей приходится иметь дело по ночам. Глядя на ее значок, я отвечаю:

— Сержант Палмер, я хочу сообщить о новых обстоятельствах в связи с исчезновением Челси Бучерн.

Она пристально смотрит на меня, наверно, заметила синяк на лице.

— Бучерн? Разве она не уехала? — Дежурная листает журнал записей. — А! Не знала, что она числится без вести пропавшей. — Она откладывает журнал. — Говорите, у вас есть сведения, что ее похитили?

Я ставлю перед ней пакет для мусора.

— Думаю, она убита.

Глядя на пакет, сержант Палмер кладет руку на пистолет у себя на поясе.

— Вынуждена попросить вас отойти от стойки.

Я делаю шаг назад.

— Извините. Я знаю, это выглядит подозрительно.

— Присядьте вон на ту скамейку. — Она окликает двух заболтавшихся полицейских: — Маккенна, Гюнтер, идите сюда.

Видя напряженную позу Палмер, они вскакивают, чтобы посмотреть, что происходит. Тот, на чьем значке значится «Маккенна» — верзила с густыми черными усами. Гюнтер ниже ростом и коренастее, с рыжими волосами.

— Что такое? — спрашивает Маккенна, с подозрением глядя на меня.

— Этот человек говорит, что знает что-то об исчезновении Челси Бучерн.

— Я думал, она просто свалила, — говорит Гюнтер.

— Я так ему и сказала. — Она показывает им журнал записей, Маккенна минуту читает и качает головой.

— В список пропавших ее внесла полиция штата, пусть они и обновляют информацию.

— Так что вы узнали? — обращается ко мне Гюнтер.

— Я нашел ее тело.

Маккенна отрывает взгляд от записей.

— Повторите-ка!

— Ее тело. Кажется, я его нашел. — Я указываю кивком на мешок. — Думаю, это ее пальто.

Гюнтер подходит к пакету.

— Говоря, что вы нашли ее тело, вы имеете в виду, что найденная вами вещь принадлежала ей, а тело, по вашему мнению, находится где-то рядом? — Говоря это, он начинает открывать пакет, и наружу вырывается жуткий запах гниющей плоти. — Черт!

Маккенна достает из кармана пару синих перчаток, берет пальто и вынимает его из пакета. В ярком белом свете полицейского участка я замечаю, что то, что я принял за грязь, на самом деле красновато-коричневое пятно крови.

Гюнтер замечает разрезы на пальто:

— Да что же за срань господня!

Маккенна запихивает пальто обратно в пакет и завязывает его узлом.

— Где вы это нашли?

— Съезд с шоссе девяносто. У меня есть координаты.

— Кэрол, звони Стиву Уитмайеру. Пусть едет сюда.

Сержат Палмер хватает телефон.

— Ганни, возьми карту. Пускай мистер… как ваше имя?

— Тео Крей. Профессор Тео Крей. — Я добавил «профессор», чтобы меня не сочли за сумасшедшего, но, кажется, сделал только хуже.

— Ну, профессор, можете показать на карте, где вы нашли тело? — Гюнтер ведет меня к столу, роется в ящике и достает карту. — Как вы обнаружили тело? — спрашивает он, пока ищет ручку.

Я замечаю, что он абсолютно бледный.

— Я его искал.

— Искали? И долго?

— Примерно час. — Я изучаю карту.

— Час? Тогда вам сильно повезло…

— Еще бы! Но я знал, где искать. — Я указываю место на карте. — Со мной были Эмбер Харрисон и ее приятель Девон.

Гюнтер некоторое время молчит.

— Да, хорошо. Ну, отметьте место на карте. Если надо что-то записать, вот блокнот.

Я рисую на карте кружок и начинаю писать про бревно и про то, как найти тело.

Гюнтер отходит, чтобы переговорить с Маккенной и Палмер. Я проверяю правильность своей отметки на их карте по гугл-картам.

Через плечо я замечаю, что они совещаются, но их голоса слишком тихие, чтобы разобрать, о чем они говорят.

Эмбер и Девону уже пора быть здесь. Они собирались привезти своего друга Чарли, сына начальника полиции.

Я шлю Эмбер смс:

Потом возвращаюсь к своим записям о найденном теле. Надо мной нависает Маккенна.

— Закончили?

— Да. Я буду рад поехать туда с вами и показать.

— Если не найдем сами, то привезем вас. А пока расскажите офицеру Гюнтеру все, что знаете. Давайте пройдем в другую комнату.

Гюнтер провожает меня по коридору, и я ощущаю странное дежавю: меня уже вели так для разговора с офицером полиции. И он считал меня убийцей. По тому, как Гюнтер держит дистанцию и внимательно следит за мной, складывается впечатление, что со мной обращаются не как с обеспокоенным гражданином.

Эмбер и Девон так и не ответили на мое сообщение.

Комната оказывается очень похожей на помещение для допросов. В углу видеокамера, как и в прошлый раз. Гюнтер открывает какой-то шкаф и щелкает несколькими переключателями — на камере загорается красный огонек.

— Я не мастер делать записи, — объясняет он, кивая на камеру. — Так мы поймем из ваших собственных слов, как вы нашли тело.

Он пытается быть дружелюбным, но манера получается покровительственная. И очень отстраненная. Ему далеко до детектива Гленна и его способности разговорить собеседника.

— Для начала скажите, откуда у вас этот фингал под глазом? — Он чуть ли не тычет ручкой мне в лицо.

— Это долгая история… — Я не уверен, что сейчас уместно рассказывать, как двое наркоманов приняли меня за приезжего, вздумавшего снять в их городке проститутку.

Эти два наркомана, кстати, до сих пор не ответили мне…

У меня крепнет подозрение, что Девон и Эмбер засели дома под кайфом. Только этого мне не хватало!

— Ничего, время есть. Маккенна ждет детектива Уитмайера, только тогда они поедут.

— Я упал. — Это не вся правда, но я точно помню, как упал, когда меня начали избивать.

— Упали? — Он что-то записывает на листочке. — Я привык слышать это от жен, когда их пьяные мужья издеваются над ними.

Я пытаюсь найти способ сменить тему, но Гюнтер, к счастью, делает это сам.

— Почему вы так уверены, что нашли тело?

— Простите… Совсем забыл. — Я достаю из кармана телефон и нахожу фотографию. — Вот…

Гюнтер берет телефон и смотрит на изображение бледно-белой руки.

— Это сняли вы?

— Меньше часа назад. Там, где я и сказал.

— Подождите. — Он встает и выходит, унося мой телефон.

Мне всегда не по себе, когда приходится расставаться с телефоном. Теперь он в руках у какого-то подозрительного копа в насквозь коррумпированном полицейском участке, в то время как я оказался втянутым не в одно, а сразу в два расследования убийств. Неудивительно, что я близок к нервному срыву.

Что будет, если Эмбер и Девон пришлют ответ прямо сейчас, пока мой телефон у копов? Я сам отдал его им, и они могут копаться в нем, сколько захотят. Незаконно, да, но не факт, что это их остановит.

Детектив Гленн и его подчиненные забирали мой телефон и ноутбук, но пароля не спрашивали. Да ничего компрометирующего там и нет. Разве что письма, которые я бы предпочел не показывать чужим людям, да еще история интернет-поиска, обычная для путешествующего в одиночестве мужчины. Но ничего странного, ничего, что стоило бы удалить.

Мне хочется встать и пойти за телефоном. Но тут я чувствую в кармане тяжесть и облегченно перевожу дух — мой личный телефон. А полицейскому я отдал один из только что купленных, потому что сфотографировал тело на него. А там практически ничего больше и нет. Вернее, есть — мои разговоры с Эмбер. Но о ней и Девоне я им уже рассказал. Может быть, это все и подозрительно, но не подозрительнее того, что я собираюсь рассказать дальше.

Гюнтер возвращается и отдает мне телефон. На экране так и остался снимок тела. Не то чтобы было трудно просмотреть все остальное, а затем вернуться к этому изображению.

Он протягивает мне визитку.

— Пришлите фотографию и все остальное на этот адрес.

Он ждет, пока я закончу пересылать изображение.

— Это действительно похоже на труп.

— А что, вы часто сталкиваетесь с мистификациями?

— Вы не поверите, — лаконично отвечает он. Я вижу в его взгляде что-то оборонительное. — Как вы нашли тело?

— Я уже говорил, что искал Челси.

Он делает запись.

— Вы знали Челси?

— Нет. Никогда ее не встречал.

— Вычитали что-то в Интернете? Вы работаете на какое-то агентство, занимающееся пропавшими людьми?

— Нет, я преподаю биоинформатику. Использую компьютеры в биологии.

— Не думал, что это отдельная наука. Разве не все пользуются компьютерами?

Не пойму, он идиот или притворяется.

— Мы применяем специальные модели и процессы, чтобы разобраться в тех или иных явлениях. Так я нашел Челси, вернее, тело, которое, как я полагаю, принадлежит ей.

— По подсказке компьютера?

Я не готов объяснять принципы работы MAAT.

— Можно сказать и так.

— Компьютер привел вас туда, где ее зарыли? — Он не может скрыть свой скептицизм.

— Нет, не совсем так. — Я начинаю волноваться. — Компьютер, то есть программа, подсказала, что Хадсон-Крик весьма вероятное место для убийства молодой женщины.

Гюнтер молчит, дожидаясь, пока я все объясню.

— Я ввел в компьютер все отчеты о пропавших без вести и стал искать те, которые могли быть потенциальными убийствами. Челси оказалась ближе всего.

— Ближе всего к месту, где вы живете?

— Нет, я из Остина. Но тогда был в Филмаунте.

— В Филмаунте? Там, где медведь убил девушку?

— Да. Она была моей студенткой. И я считаю, что медведь ни при чем. Вот поэтому я поехал сюда.

— Потому что думаете, что этих девушек убил человек? И одну из них вы знали лично?

— Да, именно так.

— Подождите немного, я узнаю, приехал ли Уитмайер. — И он снова выходит.

Я проверяю, нет ли ответа от Эмбер и Девона — ничего. Я снова отправляю им сообщение.

Будет очень нехорошо, если оба мои свидетеля приползут сюда обдолбанными. Моя тревога нарастает. Что, если они решили исчезнуть? На данный момент больше всего я боюсь, что тела Челси не окажется там, где мы его нашли. Бросать важнейшую улику вот так, без присмотра, крайне вредно для нервной системы. Мне трудно представить, зачем Девону или Эмбер могло бы понадобиться перепрятать тело. Хотя я сам замаскировал место из недоверия к ним.

Гюнтер возвращается с двумя чашками кофе.

— Уитмайер — он сейчас замещает начальника участка — уже уехал искать тело. — Он замечает телефон в моей руке. — Девон и Эмбер что-нибудь ответили?

— Все еще пытаюсь с ними связаться.

— На эту парочку нельзя положиться. Лучше мы кого-нибудь за ними пошлем.

Только бы их не нашли вконец обдолбанными!

— Значит, компьютерная программа подсказала вам, где искать тело? Это что, какое-то приложение? Хотелось бы мне иметь такое.

Он считает меня сумасшедшим. Я его не осуждаю. Мне надо тщательнее следить за языком. Удивительно, что на меня еще не надели наручники.

Надо все-таки кое-что прояснить:

— Эмбер показала мне место, где она видела Челси последний раз. Мы стали искать признаки захоронения.

— Какое-нибудь обозначение?

— Нет, хотя это здорово помогло бы. Мы искали место, где росли бы вместе разные растения. Это признак того, что землю недавно копали. Растения создают собственные гербициды, так они борются за ресурсы. Каждое отвоевывает для себя кусочек территории.

— Не припомню, чтобы меня учили чему-то такому в полицейской академии.

— Учили бы, если бы кто-то из ваших преподавателей оказался профессором ботаники Массачусетского технологического института и в придачу нобелевским лауреатом. Кажется, я только что победил в соревновании, кто из нас двоих главный самодовольный идиот.

— Нас учили как распылять перцовый баллончик в лицо подозреваемому и как бить дубинками, чтобы не оставалось синяков.

Юмора я в его тоне не слышу, только отстраненность. Я напоминаю себе, что двое его сослуживцев арестованы, начальник подозревается в покрывании производителей амфетамина, а местные подозревают их братию в том числе в похищении людей. Я выдавливаю смешок, чтобы разрядить обстановку.

— Я на вашей стороне. Я здесь только потому, что пытаюсь поступить правильно.

Гюнтер смотрит на меня, не моргая. Проклятье!

От стука в дверь я подскакиваю. Внутрь заглядывает Палмер.

— Лоусон ездил за Эмбер и Девоном. Их не оказалось дома.

— А как же Чарли? — подсказываю я. — Ему кто-нибудь звонил?

— Ему звонил Маккенна. Чарли говорит, что весь день с ними не разговаривал.

Она изучающее смотрит на меня и закрывает дверь.

Черт! Подтвердить, что мы нашли тело, могут только Эмбер и Девон. Теперь они куда-то делись.

Без сомнения, их спугнула возможность излишнего внимания к их персонам.

— Давайте рассказывайте, как заработали фонарь под глазом. — Гюнтер не спрашивает, он приказывает.

Как я погляжу, Гюнтер — любитель пугать. Мне такие встречались. Моя обычная стратегия всегда заключалась в том, чтобы избегать конфликтов и давать им то, что они хотят. Но рассказать ему о происхождении синяка — значит ухудшить положение Девона и Эмбер. Мне все еще неприятно вспоминать все случившееся, и тело еще болит, но мне их жаль. Осложняет ситуацию и то, что мне было бы нелегко объяснить, зачем я пошел на встречу с проституткой в явно сомнительной ситуации. Услышь я сам эту историю со стороны, я бы не поверил: одинокий профессор просто хотел встретиться с молодой девушкой в заброшенном здании, просто чтобы поговорить.

Я должен поставить Гюнтера на место. Коленки начинают дрожать, и все силы уходят на то, чтобы успокоиться.

— Так откуда синяк-то? — повторяет он свой вопрос.

— Я здесь не для того, чтобы это обсуждать, — отвечаю я еле слышно.

— Вы здесь для того, чтобы говорить обо всем, о чем я спрошу, — грозно говорит он.

Глядя в объектив работающей камеры, я произношу:

— Думаю, теперь мне требуется адвокат.

— Вас ни в чем не обвиняют.

Я думаю о том, что кто-нибудь увидит это видео.

— Я готов говорить с кем-нибудь еще, только не с вами.

Я вижу, как он зол. Любому, кто посмотрит этот разговор, будет ясно, что я сомневаюсь в его профессионализме. Он надеялся, что сумеет меня разговорить, да я и был готов разговаривать. Но теперь передумал, потому что он мудак.

Гюнтер резко отодвигается от стола и пинает его с такой силой, что стол практически бьет меня. Если это коп, который остался на свободе, то совсем не хочется столкнуться с теми, кого арестовали.

Он встает и, опираясь о стол, говорит:

— Думаешь, ты такой умный? — Он достает из кармана ключ, тот самый, которым он отпирал шкаф с видеокамерой.

Проклятье! Он идет к шкафу.

— Все видели, что ты пришел сюда уже весь в синяках.

Вот же дерьмо!

В дверь стучат. Гюнтер поворачивается к двери, злясь, что ему мешают.

— Что еще?

— Уитмайер вызывает тебя на место преступления, — слышится голос Палмер.

— Какого хрена? Я разговариваю со свидетелем.

Она жестом зовет его выйти в коридор. Он нехотя выходит, оглядываясь на меня.

Дверь остается приоткрытой, я слышу шепот Палмер:

— Он говорит, они нашли тело.

— Тем более я должен заставить его говорить, — рычит Гюнтер.

— Уитмайер велел передать, чтобы ты оставил его в покое.

— Вот дерьмо! — Удар кулаком в стену, потом быстро удаляющиеся шаги.

Ко мне заглядывает Палмер.

— Вы в порядке? Вам что-нибудь принести? — Она вежливая и милая, контраст бросается в глаза.

Я не разбираюсь в полицейских ухищрениях и боюсь сболтнуть лишнее, но не могу не спросить:

— Мне придется снова с ним говорить?

Она проверяет, нет ли в коридоре кого-нибудь еще.

— В последнее время тут все дерганные.

— Я слышал.

Она понижает голос.

— Челси была его двоюродной сестрой.

Вот черт! Пять слов полностью меняют ситуацию. Гюнтер остается кретином и грубияном, но теперь я понимаю его. Я напряженно думаю.

Палмер зовет меня за собой.

— Давайте вернемся в главный зал, я должна следить за участком. Все уехали на место преступления.

Я сажусь рядом с ее столом, заваленным книгами.

— Уитмайер обещал привезти утром судмедэкспертов из столицы штата. Сейчас они огораживают место.

— Это она, Челси?

— Не знаю. Вряд ли они рискнули тревожить тело больше, чем необходимо — им понадобится команда криминалистов чтобы извлечь его. Звучит разумно. Я привык видеть в кино, что в каждом полицейском участке есть целый судебно-медицинский отдел, готовый работать в любое время дня и ночи.

— А вы, значит, эксперт по медведям? — интересуется она.

— Нет. Я биолог, но медведи не моя специальность.

Я же вообще мало знаю о медведях…

— Неужели? Наверняка вы уже рассказали это Ганни, но как вы узнали, где искать?

— Со слов Эмбер. Еще я искал необычную растительность.

— Ух ты! — Она моргает и, оборвав разговор, возвращается к своей работе.

Мне не хватает смелости спросить, что будет дальше, поэтому я сижу и жду.

Примерно через час в участке появляется чисто выбритый мужчина лет сорока, в толстой куртке. Кивнув Палмер, он обращается ко мне:

— Я Уитмайер, исполняющий обязанности начальника участка. Это вы нашли тело?

Я встаю.

— Да, сэр.

— Отличная работа! По словам Ганни, вы — биолог, и искали какие-то особые растения, вырастающие над трупами.

— В общих чертах — да. — Я слишком утомлен, чтобы пускаться в объяснения.

Он пожимает мне руку.

— Что ж, спасибо. Еще нет подтверждения, что это Челси, но я предполагаю, что это она. — Он указывает кивком на мусорный мешок с ее пальто. — Это ее?

— Да.

Он бросает взгляд на Палмер.

— Вижу, как положено поступать с вещдоками, здесь все забыли.

— Простите. Маккенна оставил.

Уитмайер достает из кармана перчатки и надевает маску. Наверное, он пользовался ими на месте преступления. Аккуратно развязав сделанный Маккенной узел, он заглядывает внутрь и спешит опять завязать мешок.

— Кэрол, убери это под замок, пожалуйста. — Девушка уходит с мешком в коридор. — Сдается мне, Эмбер и Девон сбежали, — говорит Уитмайер.

— Зачем?

Он указывает на мое лицо.

— Работа Девона?

— По недоразумению. Я хотел расспросить Эмбер о случившемся с Челси, а они решили, что у меня совсем другое на уме.

Он понимающе кивает.

— Будете писать заявление?

— Нет, не собираюсь. Я здесь для того, чтобы понять, что произошло с Челси и как это связано с Джунипер Парсонс.

— С девушкой, убитой в Филмаунте? Ее же задрал медведь.

— Я так не считаю, вот потому я и здесь.

— Ну, пусть сначала полиция штата проведет судмедэкспертизу. Где вы остановились?

— В «Криксайд Инн».

— У Гаса? Славный малый. Завтра вы еще будете здесь?

— Да. В какой-то момент мне нужно вернуться в Остин, но еще на пару дней я могу задержаться.

— Хорошо. Официальные показания давайте оставим на завтра, а пока отдыхайте.

Спокойствие и профессионализм Уитмайера — голос разума среди окружающего безумия.

Он провожает меня до двери.

— Еще раз спасибо. Я должен позвонить шерифу Тайсон и выяснить, что ей известно. — Он делает паузу. — Вы же беседовали с ней в Филмаунте?

Эти воспоминания для меня, как холодный душ.

— Беседовал… Но их не очень заинтересовали мои слова.

— Ничего, теперь заинтересуют.

Сдается мне, ничего хорошего это не предвещает.

В 11 утра раздается стук в дверь моего номера в мотеле. Несмотря на крайнее утомление, спал я плохо. Часть ночи я посвятил приведению в порядок всех своих записей и переносу их на флешку, чтобы передать полиции. Я подошел к задаче так, как если бы готовил статью для научного журнала. Пусть им будет ясен мой мыслительный процесс и последовательность событий, которая привела к обнаружению тела Челси, — это может оказаться жизненно важно для моей свободы.

Я записал на флешку и часть данных из MAAT, снабдив их инструкцией по использованию онлайн-версии на моем веб-сервере. Уверен, у ФБР и у других служб есть инструменты и получше, но у местных может не оказаться доступа к ресурсам федералов. К описанию процесса, позволившего мне найти тело Челси, я добавляю всю доступную мне информацию о характере действий ее убийцы. В руках того, кто лучше меня разбирается в расследованиях и судебно-медицинской экспертизе, это может стать полезным материалом.

Не имея специальных навыков, я всего за день нашел еще одну жертву. Если подключить настоящие ресурсы правоохранительных сил, то виновного поймают раньше, чем я доеду до Остина. Я получил уже два письма с вопросом, почему пропускаю заседания кафедры. Отвечаю кратко: мол, помогаю уголовному расследованию. Мне приятно печатать эти слова. Одно дело — охота на лягушек и на редкие аттракторы, и совсем другое борьба с преступностью!

Я составил список всего, что следовало бы поискать в трупе Челси. Несмотря на общепринятое мнение, нержавеющая сталь может быть рассадником бактерий. Судмедэксперты могли бы попробовать вырастить культуры бактерий из ран Челси и Джунипер, а также контрольные образцы из окружающей почвы. Обнаружение культуры, общей для ран, но не для почвы или неповрежденных частей тела, показало бы, что убийца использовал одно и то же орудие. Арестовав подозреваемого, останется проверить изъятые у него острые предметы на наличие подобных бактерий. Я подробно описываю лабораторные процедуры, которые использовал бы для получения статистически значимых результатов. Я также объясняю, как использовать ДНК-маркеры из бактериальной культуры, чтобы идентифицировать ее точнее, чем только вид.

Располагая их данными, я бы, возможно, мог использовать MAAT, чтобы сделать более конкретные прогнозы для других клиентов. Это может быть интересный проект. Надо будет подкинуть эту идею Джулиану. Ему понравится.

Я встаю и открываю дверь. За мной прислали молодого полицейского, на его значке фамилия Войчак.

— Профессор Крей?

Я утвердительно киваю и протираю заспанные глаза.

— Меня попросили доставить вас в полицейский участок для дачи официальных показаний.

— Хорошо, я только захвачу с собой необходимое.

Он терпеливо ждет, пока я оденусь и соберу свои бумажки.

— Так это вы обнаружили тело? Говорят, вы знаете особые растения, растущие только на мертвецах.

Слухи продолжают распространяться.

— Не все так просто. — Я закидываю за спину рюкзак. — Не знаете, есть новости про Девон и Эмбер?

— Еще нет.

— А тело уже эксгумировали?

— Насколько я знаю, нет. Там все утро возились криминалисты из полиции штата. Кажется, главный судмедэксперт обследует тело на месте.

Это хорошо, что они так аккуратны. Условия захоронения могут дать много интересных данных.

В участке меня ведут в комнату для допросов, но гораздо более просторную, чем та, где вчера вечером пытал меня Гюнтер. Я застываю в дверях, когда вижу шерифа Тайсон и детектива Гленна. Их вид вызывает болезненное воспоминание. Конечно, они должны быть здесь, но я еще не вполне отошел после нашей последней встречи. Гленн смотрит на меня.

— Что с вашим глазом, профессор? — спрашивает он с искренним сочувствием.

— Это долгая история.

Я сажусь напротив них. К нам присоединяется Уитмайер, на нем поло с логотипом полиции Хадсон-Крик. На ботинках грязь. Наверное, он провел все утро на месте преступления.

— Профессор Крей. — Он пожимает мне руку.

— Это она? — спрашиваю я.

Он смотрит на Тайсон, та кивает. Полагаю, у них какая-то договоренность, как они будут вести этот разговор. Я рад, что они сработались.

— Да, профессор. Это Челси Бучерн. А теперь, когда все здесь, я бы попросил вас рассказать о последовательности событий, приведшей вас сюда. — Он указывает на мой подбитый глаз. — И я бы на вашем месте ничего не упускал. Речь сейчас идет о Челси и Джунипер.

Я повторяю им все, что говорил Гюнтеру. Рассказываю про MAAT и про то, как программа привела меня в Хадсон-Крик. Подробно описываю, как мы нашли тело, не упуская деталей на случай, если они захотят проверить. Все это очень утомительно. Меня несколько раз перебивают, задавая уточняющие вопросы, но хотя бы не затыкают и ни в чем не обвиняют.

Закончив, я кладу на стол флешку.

— Здесь все это есть. Думаю, это поможет понять, как найти следующую жертву.

Все это время шериф Тайсон не сводит с меня взгляда. Задавать вопросы она предоставляет Гленну. Время от времени она указывает ему на что-то на листке, но сама хранит молчание.

Когда она все же его нарушает, я вздрагиваю.

— Профессор Крей, я хочу принести вам извинения за то, как мы с вами обошлись. Теперь мы понимаем, что вы находились в стрессе из-за гибели подруги. Нам надо было прислушаться к вашим словам.

Я не верю собственным ушам и не сразу нахожу, что ответить.

— Спасибо… — выдавливаю я.

Детектив Гленн встает.

— Ваше упорство вызывает уважение. — Он начинает мне хлопать.

К нему присоединяется вся комната. Какой-то сюрреалистический момент, и я чувствую, как меня охватывает возбуждение.

— Мне ужасно жаль, что Джунипер больше нет в живых. Ее и Челси.

Уитмайер берет флешку и кладет тяжелую руку мне на плечо.

— Я позабочусь, чтобы Служба рыболовства и охраны диких животных получили копию.

— Отлично, отлично… — отвечаю я, но потом до меня доходит смысл услышанного. — Погодите! Рыболовство? А как же правоохранительные органы? — Я в замешательстве оглядываю комнату.

— Знаю, вам очень тяжело, — говорит Уитмайер. — Я говорил с шерифом Тайсон и детективом Гленном о предыдущем инциденте. С горем очень трудно совладать.

— Мы позаботились о том, чтобы вам помочь. У нас отличные специалисты.

Я всматриваюсь в лица собеседников, ища объяснения.

— А как насчет расследования убийства? Как насчет того, чтобы найти убийцу?

Уитмайер переглядывается с Тайсон и Гленном.

— Знаю, вы отказываетесь это принять, Тео. Но это был медведь. Как и в случае с Джунипер. Доктор Уилсон, главный судмедэксперт штата, сейчас везет сюда тело. Он говорит, что все раны соответствуют нападению медведя.

— Но ее зарыли… — Я едва не перехожу на крик.

— Медведи так делают, — говорит Гленн. — И потом, тело пролежало очень долго. Вы сами рассказывали, как эрозия может углубить захоронение.

Второе дежавю за короткое время. Совсем недавно я уже побывал в подобной ситуации. Дашь волю нервам — угодишь в тюремную камеру. Судя по взгляду Тайсон, она считает секунды перед тем, как я выйду из себя. Да, мне хочется перевернуть этот долбаный стол и заорать во всю глотку. Но я не делаю ни того, ни другого.

Я сохраняю спокойствие.

— Как насчет показаний Эмбер Харрисон?

— Я с ней тогда разговаривал, — говорит Уитмайер. — Эти показания она давала, находясь под действием наркотика. Причем она тоже упомянула возможность того, что это был медведь.

— Теперь она уверена, что это был человек, — возражаю я, стараясь, чтобы мои слова не звучали резко.

— Возможно. Но новые показания — если мы еще сможем ее найти — не будут иметь достаточно веса. Насколько надежны воспоминания по прошествии такого длительного времени?

Не очень. Я грустно киваю.

— Будет произведена полная судебно-медицинская экспертиза?

— Конечно же, — подтверждает он с улыбкой.

— А данные, которые я собрал?

— Ими займусь я сам. И не сомневайтесь, Служба рыболовства и охраны диких животных извлечет из них массу ценного.

— Что ж, — тихо говорю я, — мне можно идти?

Уитмайер провожает меня в вестибюль.

— Хочу пожать вам руку. Спасибо!

— Не за что.

— Вам предстоит долгая дорога. Уедете прямо сегодня?

— Если вам больше ничего от меня не нужно, — отвечаю я так же тихо.

— Уверен, нам предстоят еще долгие телефонные переговоры.

Я прощаюсь и выхожу из участка. Я чувствую на себе его взгляд, когда он смотрит вслед грустному профессору Дон Кихоту. Мне ничего больше не остается. Я пытался, прикладывал все силы. Теперь пора домой.

На стоянку заезжает микроавтобус с надписью на борту: «Судмедэксперт штата Монтана». Внутри тело Челси.

И мне не следует проявлять к нему интереса, но я проявляю. Мне бы убраться отсюда. Но я остаюсь.

В науке полно людей, вынужденно вышедших за рамки того, что считалось общественно приемлемым. Древнеримский врач Гален и гений Возрождения Леонардо да Винчи были вынуждены эксгумировать тела, чтобы лучше понять, как устроены люди. Это преступление позволило им сделать открытия, спасшие бесчисленные жизни. Я убеждаю себя, что тоже пытаюсь спасти человеческие жизни, а не просто доказать свою правоту. Где-то разгуливает убийца, и люди, только что выпроводившие меня, не в состоянии заметить очевидного. Мне нужно взять себя в руки и перейти к делу. Если слишком долго думать, то до дела не дойдет.

Стоя за своей машиной, я наблюдаю, как двое мужчин в комбинезонах вылезают из микроавтобуса и входят в помещение полицейского участка через служебный вход. Будь это какой-то другой микроавтобус, мне не было бы до него никакого дела. Если бы тело лежало в морге, то оно было бы так же далеко от меня, как поверхность Марса. Но это «Додж Спринтер», как у скорой помощи. Я работал парамедиком и ориентируюсь в таком «Спринтере» с закрытыми глазами. Именно это знание заставляет меня относиться к происходящему не как к преступлению. Кроме того, я мог взять образцы с тела Челси, когда мы ее нашли. Я этого не сделал потому, что ждал от следователей более тщательного поиска ее убийцы. Я ошибался.

Даже если приставить мне к виску пистолет, я не отвечу, как взломать замок. К счастью, у всех скорых этой модели, на которых я работал, была секретная кнопка для разблокировки дверей, на случай если вы потеряете ключи во время вызова. Запертая скорая может стоить кому-нибудь жизни. Двигатель так не завести, но можно открыть все двери. На нашей скорой кнопка была под бампером со стороны водителя.

Убедившись, что вокруг никого нет, я подхожу к машине и пытаюсь нащупать эту кнопку. Но ничего не нахожу. Пробую то же место со стороны пассажира, мои пальцы натыкаются на что-то резиновое, и я нажимаю. Щелчок.

У меня бегут мурашки по телу, адреналин хлещет в кровь. Так бывает при решении сложной головоломки. Я обхожу микроавтобус и пробую открыть заднюю дверь. Она легко поддается. Меня захлестывает неописуемое волнение. Я говорю себе не колебаться и просто делать то, что нужно. Я залезаю внутрь и осторожно закрываю за собой дверь. Держа в зубах ручку-фонарик, я натягиваю резиновые перчатки.

Мешок с телом занимает половину микроавтобуса. Судя по очертаниям под черным пластиком, ее конечности окоченели в неудобном положении. Но сейчас не время думать про ее предсмертную агонию. Я десятки раз занимался вскрытием в учебных целях. Вряд ли сейчас меня ждет что-то новое — разве что из-за степени разложения. У меня в рюкзаке припасены пробирки для анализа, а вот про маску я забыл. Что ж, это будет неприятно. Но раздумывать некогда. Я расстегиваю молнию. Запах невыносим, я стараюсь не дышать.

Там, где тело Челси не заляпано кровью и грязью, оно белое, как мел. Найти рану нетрудно, их очень много. Тело изрезано полосами, чем-то это похоже на рисунок на шкуре тигра. Теперь мне понятно, почему случившиеся посчитали нападением зверя. Ее голова почти оторвана. Я и сам начинаю сомневаться. Но сейчас не до этого. Я спешу напомнить себе, что нахожусь здесь по зову науки. Независимо от того, что я думаю или вижу, есть более точные инструменты, чтобы понять, что произошло. Я наполняю несколько пробирок загустевшей кровью и образцами тканей из трех ран: на шее, на руке и на теле под левой грудью. По следам на некоторых ранах я вижу, что судмедэксперт тоже собрал образцы.

Для бактериального эксперимента мне нужен образец кожи Челси с не пострадавшего при нападении места. Я беру незагрязненный соскоб из-под тугой резинки нижнего белья. Этого должно быть достаточно. В какой-то момент мне понадобятся образцы с места захоронения, но пока там наверняка полно полицейских. Это может подождать несколько дней.

Несколько дней… А ведь мне пора обратно в Остин. Может, мне приехать сюда после занятий и вернуться в воскресенье вечером? Ладно, подумаю над расписанием потом. Я рассовываю пробирки по карманам и аккуратно застегиваю на мешке молнию. Никто не догадается, что мешок открывали. Даже если бы судмедэксперт узнал, что кто-то еще брал образцы, он не смог бы сказать, откуда именно. Мои перчатки в грязи и засохшей крови, поэтому я стягиваю их, выворачивая наизнанку, и прячу в карман. Прикладываю ухо к дверце. Снаружи тихо.

На мгновение меня охватывает паника, когда я не могу найти ручку, чтобы открыть дверь изнутри. Я содрогаюсь от мысли о том, что могу застрять в этом железном гробу, в невыносимом зловонии. Но тут пальцы нащупывают ручку, и я чувствую волну облегчения. Я медленно приоткрываю дверцу — совсем чуть-чуть. Ставя ногу на тротуар, я чувствую, что что-то не так. Сквозь запах гниющей плоти Челси я чувствую запах табачного дыма. Я оглядываюсь и вижу полицейского Гюнтера. Он роняет сигарету и смотрит на меня в упор.

— Что еще за хрень?! — Его рука тянется к револьверу. — На землю, живо!

Вот дерьмо.

Человеческая психология для меня — вещь абстрактная, я могу попробовать понять ее разве что постфактум. Но сейчас приходится соображать на месте. Злоба во взгляде Гюнтера и его раздувшиеся ноздри указывают на то, что он злится на меня не только потому, что поймал меня на месте преступления. Между ним и Челси что-то есть. Какая-то связь, не ограничивающаяся родством. И я вторгся на чужую территорию.

Еще я понимаю, что через несколько минут буду лежать на земле и в наручниках. А потом меня ждут обвинения в нарушении целостности вещественных доказательств и наверняка за кражу образцов с трупа. Мое маленькое расследование, желание выяснить, что произошло с Джунипер, да что там — вся моя жизнь, пойдут под откос, если я сейчас же не найду выход из этой ситуации.

Продолжая стоять, я предпринимаю первую попытку.

— Просто захотелось взглянуть на раны.

— На землю, я сказал! — Слова вырываются с железным лязгом.

Он уже выхватил пистолет и целится мне в лицо. Еще секунда — и он нажмет на курок, пуля пробьет мне лоб, продырявит череп и оставит в затылке выходное отверстие диаметром пять сантиметров, забрызгав стекло микроавтобуса моими мозгами.

— Я могу узнать, кто это сделал…

Оказывается, я уже стою с поднятыми руками, психологически это означает, что я в его власти. Он застал меня за нарушением, и на языке тела я уже сознался, приняв позу повиновения. Если бы можно было отмотать ситуацию на несколько секунд назад, то вместо того, чтобы уставиться на него с видом испуганного и виноватого человека, я бы улыбнулся и сделал вид, что не удивился, заметив его.

Еще мгновение — и если я не подчинюсь его приказу, то он сделает шаг вперед, приставит мне к голове пистолет и защелкнет на моих запястьях наручники. Он обучен не стрелять в неподвижного человека, но любое сопротивление аресту имеет право считать угрозой своей безопасности. Обычно копы убивают безоружных, когда чувствуют угрозу при физическом контакте, или спускают курок от испуга, не понимая, что уже жмут на него слишком сильно. Некоторые носят пистолеты с тугим спусковым крючком — это делает случайный выстрел менее вероятным. Но Гюнтер, сдается мне, не из таких. Он совершенно уверен, что не оплошает в критической ситуации. Следующие несколько секунд покажут, так ли это.

Я стою неподвижно, пока он меня обходит, но продолжаю говорить.

— В этих ранах есть что-то неправильное. Думаю, это не просто…

Он хватает меня за правую руку и заламывает ее назад. Я не сопротивляюсь, зная, что иначе он воткнет дуло пистолета мне под ребро. Я прибегаю к другой тактике: использую его фамилию и указываю на общую цель.

— Гюнтер, мы можем это решить.

На запястье больно защелкивается наручник.

Проклятье! Уговорить его не получится. Гюнтер действует решительно, направляет весь свой гнев на выполнение того, чему его учили. Он хватает меня за левую руку, чтобы заломить и ее. При этом он убирает пистолет в кобуру, уверенный, что успеет его выхватить, прежде чем я попытаюсь его одолеть. Для меня настает решающий момент. События следующих нескольких секунд определят мою судьбу. Наручник все сильнее спивается в запястье. Я должен рискнуть.

Я заметил кое-что, когда осматривал Челси, и вижу это же в Гюнтере. У обоих широкий лоб и светлые волосы. Сходство, обычно бросающееся в глаза на семейных пикниках. Но реакция Гюнтера — это нечто большее, чем инстинкт защиты семьи.

Чрезмерная реакция. Это потому, что он испытывает стыд.

Я пускаю в ход свой последний — он же единственный — козырь.

— Я знаю, что ты сделал.

Он охлопывает мои карманы, но замирает.

— Я никому не скажу.

Я чувствую его затылком, он жарко дышит мне в шею.

— Что еще за хрень ты выдумал?

У меня нет никаких оснований считать его замешанным в убийстве Челси, но при этом у меня есть сильное подозрение, что ему известно, что сделало ее настолько уязвимой. Это я и должен использовать.

— Я знаю, что она твоя кузина.

Он с размаху шлепает меня по спине, заставляя врезаться в борт фургона.

— Лучше заткнись.

Это не отрицание. Его реакция — признание того, что он стыдится этого родства. Раз уж эти слова вызвали такую реакцию, я заранее холодею, потому что готовлюсь сказать кое-что по-настоящему рискованное.

Собравшись с духом, я выпаливаю:

— Я знаю, что ты с ней спал.

Он сильно бьет меня носком ботинка под колено, и ноги у меня подкашиваются. Не проходит и секунды, как он хватает меня за горло и придавливает коленом к асфальту. Соприкосновение с асфальтом чрезвычайно болезненно. Но этого недостаточно.

— Ты трахнул свою двоюродную сестру, ты превратил ее в шлюху.

— Заткнись, мать твою!

И я получаю сокрушительный удар кулаком в позвоночник. Я извиваюсь от боли и вижу его побагровевшую физиономию, вздувшуюся вену на лбу, на таком же лбу, как у Челси. Я быстро подсчитываю в уме.

— Сколько лет было твоей кузине, когда ты трахнул ее? Четырнадцать, пятнадцать?

— Шутить вздумал?

Он нагибается и бьет меня по лицу. Я до крови прикусываю себе щеку.

Но и это еще не все.

Я изображаю улыбку, даже наглую ухмылку, дразня его, приглашая выместить на мне злобу.

— Тебя тянет на родственниц или вообще на малолеток?

Его кулак чуть не сворачивает мне скулу, в глазах багровеет. От второго удара я падаю затылком на асфальт. В прошлый раз меня били любители, но сейчас за меня взялся тренированный садист. Следующий удар так силен, что я даже не успеваю его почувствовать — вовремя теряю сознание.

Я знаю, что нахожусь в больнице. Когда, где, почему — ответов на все эти вопросы у меня нет. Я любуюсь женщиной-врачом с каштановыми волосами, очками в розовой оправе и едва заметными морщинками на загорелом лице. Она очаровательна, но вызывает во мне чувство уязвимости, которое сильнее любого влечения. Мне хочется нежного, материнского ухода, его я, кажется, от нее и получаю.

— Тео, вы очнулись?

Она говорит что-то еще, но мое лицо взрывается болью, когда я пытаюсь заговорить.

— Лучше молчите. Вашу челюсть пришлось скрепить проволокой.

Я смотрю на свои запястья, чтобы увидеть, прикованы ли они к кровати. Нет, ничего подобного. Это не значит, что я не арестован, но наручники служили бы исчерпывающим доказательством ареста. Я разглядываю палату, пытаясь понять, куда меня положили.

— Вы в больнице «Блю Лейк», — подсказывает докторша. — Уже два дня. Вам повезло, что офицер Гюнтер нашел вас. Он скоро придет, чтобы записать ваши показания о напавших на вас людях.

Вот, значит, какова официальная версия, и Гюнтер придет, чтобы убедиться, что я ее придерживаюсь. Я не помню, что происходило после его последнего удара, но могу представить. Вероятно, Гюнтер снял с меня наручники, загрузил в свой патрульный автомобиль и отвез в эту больницу. Держу пари, она не ближайшая к полицейскому участку.

Как раз этого я и пытался добиться. Если бы он меня арестовал, то дела мои были бы куда хуже: мне грозила бы тюрьма. Чего я не предвидел, так это насколько жестоким будет избиение. Девон и компания хотели просто напугать чужака. Избиение офицера Гюнтера было чистой первобытной яростью.

На какую-то долю секунды я мельком увидел то, что Джунипер и Челси видели в свои последние мгновения. Только я подозреваю, что им было гораздо страшнее. Мне досталась попросту жестокость.

— Если вы готовы услышать, как ваши дела, — просто кивните.

Я киваю. Она придвигает табурет к моей койке и садится. На ее бейджике написано «Д-р Тэлбот».

— У вас вывих челюсти. Она встала на место, перелома нет, но я хочу зафиксировать ее хотя бы еще на денек. Отек продержится какое-то время, и примерно месяц вам противопоказаны большие сандвичи. Это понятно?

Я снова киваю.

— Еще у вас сломан реберный хрящ. Немного поболит, но пройдет само. Лицо у вас изрядно помято, но не бойтесь, на внешности это не скажется. Если вы себе, конечно, нравились, если нет, то сейчас самое время подумать об изменении формы носа. — Она улыбается. — Одним словом, вы поправитесь, просто некоторое время поживете с болью. Сначала придется принимать обезболивающие, я выпишу рецепт. Посмотрим, как будет состояние через пару дней. И тогда можно будет попробовать ибупрофен, ну, или пиво.

Я вертикально выставляю перед собой ладонь и постукиваю по ней пальцем.

— Хотите зеркало?

Я киваю. Она достает из ящика прикроватной тумбочки зеркальце и подносит к моему лицу. Щеки у меня переливаются желтым и фиолетовым. На скуле длинная синяя полоса в окружении полопавшихся сосудов.

Работая на скорой, я нагляделся на побои. Характер телесных повреждений достаточно точно указывает на то, что именно к нему привело. Барным драчунам ставят фингалы и ломают ребра, опрокидывая на пол и пиная ногами; в сущности, так было и со мной, когда на меня набросились дружки Эмбер. Когда мы приезжали за жертвами домашнего насилия, я часто видел множественные следы побоев на лице: нападающий метил именно туда. Такой тип избиения — это желание покарать, а не защитная реакция, он предназначен, чтобы сделать больно, в то время как удар по корпусу призван вывести противника из строя.

Гюнтер бил меня по лицу снова и снова. Я задел его за живое. Дело было не только в том, что я унизил его, напомнив о сексуальной связи с Челси, я затронул что-то еще, вызвав бессильную ярость. Он не смог защитить девушку, которую сам сделал уязвимой, и теперь выместил на мне все накопившиеся эмоции. Лупя меня по лицу уже после того, как я потерял сознание, он видел уже не меня, он наказывал самого себя — или Челси.

Тэлбот похлопала меня по колену.

— Теперь отдыхайте. Если опухоль спадет, снимем повязку с челюсти. Как я погляжу, вы из тех, кто быстро поправляется. Постарайтесь продолжать в том же духе.

После ее ухода я смотрю на шторы. Дневной свет струится сквозь качающиеся ветви, создавая гипнотический узор. В маленькую щелку вдали видна заснеженная вершина.

Благодаря обезболивающим я пребываю в состоянии безмятежности. Если не шевелить губами, то можно даже забыть, что меня избили. Лучше наслаждаться этим ощущением, пока она доступно, потому что дальше меня ждут мучения.

А что потом?

Я делаю записи в желтом блокноте, любезно принесенном доктором Тэлбот, заметившей, что я не прикасаюсь к пульту телевизора. Мне пришло на ум уравнение, упрощенный вариант MAAT. Я нашел тело Челси довольно быстро, когда понял, как сузить зону поиска: мне требовалось найти почву, которую недавно копали. Не знаю, насколько полезной будет растительность в других районах, но в этой части Монтаны принцип сработал безупречно.

Мое уравнение — это, скорее, программа, или древо решений по типу «если/то». Для начала рассчитываем вероятность исчезновения человека с неким профилем уязвимости, потом сопоставляем ее с данными о географии и о плотности населения. Теоретически возможно изменить некоторые переменные и применять это уравнение в других условиях. Вместо того чтобы искать вариации растительности, я мог бы использовать топологические данные, предположив, что убийца ищет самое удаленное, но при этом досягаемое место, чтобы скрыть тело. После этого судмедэксперты могут использовать метановые зонды для поиска разлагающихся тел. Еще можно использовать сонар, определяя плотность почвы, и тепловизор — закопанное тело будет излучать тепло иначе, чем окружающая земля.

Другой вариант — лидар, лазер, строящий 3D изображение местности. Будь у меня возможность, я бы проверил местность на наличие бугров или вмятин, более-менее повторяющих форму и размер человеческого тела. Это может дать статистически значимые данные и перспективный способ ускоренного обследования значительных площадей за короткое время.

Раздается стук в дверь, и в комнату заглядывает доктор Тэлбот.

— Не спите? Хорошо. Давайте еще разок осмотрим ваше лицо.

Она садится на край кровати и аккуратно проводит пальцем по моим скулам. Я же очарован ее глазами. Ясно, что основное — это профессиональный интерес, но я замечаю и сострадание, может, и не ко мне лично, но по крайней мере к моему поврежденному телу.

— Так… Если будет больно, моргните.

Она проводит пальцами по моему подбородку. Больно, но со вчерашним не сравнить. Я смотрю, не мигая.

— Отлично, можно снять повязку.

Она снимает и откладывает в сторону бинты, стягивавшие мне челюсти.

— Теперь медленно открывайте рот. Остановитесь, когда почувствуете боль.

Я понемногу разжимаю зубы. Резь где-то глубоко во рту заставляет меня прервать это занятие.

Она сует мне в рот линейку — измеряет расстояние между зубами.

— Не самый современный научный прибор, но мой отец был ветеринаром, и ему этого хватало. Могу вас обрадовать: вы можете перейти от еды через соломинку к тому, что помещается на ложку. Попрошу принести вам суп. Годится?

— Да, мэм, — хриплю я.

— Жидкость — это то, что вам сейчас нужно. А еще у вас гость.

Я смотрю на дверь в надежде увидеть Джиллиан. Но нет, это Гюнтер.

По всему моему телу пробегает дрожь. Не знаю, реакция ли это высшего порядка или всего лишь мышечная память. Так или иначе, мой желудок сжимается, меня бьет озноб.

— Глядите, кто к вам пожаловал, Тео. Ваш спаситель! — Тэлбот тепло улыбается и кладет руку мне на плечо. — Представляю, как вы рады его видеть.

Глядя на Гюнтера, я киваю:

— Нет, вы даже не представляете.

— Я пойду, вам надо поговорить. — Проходя мимо Гюнтера, она говорит: — Очень мило с твоей стороны проведать его.

— Да, мэм, — неуверенно отвечает он.

Честно говоря, я с облегчением замечаю, что ложь дается ему не так-то и просто. А то я уже начал подозревать, что он социопат. От похвалы врача ему делается не по себе, и он старается не смотреть на мое разбитое лицо. Закрыв дверь, он садится в углу. Глаза в пол, поза вялая, никакого желания любоваться делом своих рук.

— Не надо было вам лезть в тот фургон, — говорит он, когда молчание слишком затягивается.

У меня на глазах разворачивается внутренняя борьба: он пытается решить, правильно ли поступил, что не арестовал меня.

— Они не найдут убийцу Челси, — отвечаю я ему.

— Откуда вы знаете?

— Я видел, что произошло с моей знакомой, Джунипер. Они будут делать все то же самое.

Облегченно вздохнув, что речь не идет о том, как он меня отделал, Гюнтер наконец-то смотрит мне в глаза.

— Вы ничего не знаете про меня и Челси.

— Думаю, она была вам сильно небезразлична. — Я обхожу тему его стыда за то, как он с ней поступил.

— Я был ей как брат. От ее родителей было мало проку, и мне приходилось присматривать за ней. — Он выдерживает паузу. — Потом она выросла…

Да все понятно: городок маленький, женщины наперечет. Это ответ на вопрос, почему брак двоюродных братьев и сестер является нормой во многих частях мира.

— Гляжу, вы вылезаете из того фургона… Какого черта? А потом, когда вы еще открыли рот и просто не могли заткнуться. Что вы там искали, а?

— Бактерии и образцы волос.

— Все это научное дерьмо дело лаборатории штата.

— Они не могут того, что могу я, их инструменты устарели лет на двадцать.

— Неужели? А что суд скажет про ваши инструменты?

— В данный момент мне наплевать на суд. Мне надо найти убийцу.

— Вы это серьезно?

— Достаточно серьезно, чтобы рискнуть и наговорить такого, чтобы вы меня отметелили, а не вышвырнули из округи, чтобы я не смог завершить начатое.

Он качает головой.

— Я знал, что вы специально меня злите.

— Да, так что я здесь, а не в тюрьме.

— Ну, все еще можете там оказаться.

Я прикасаюсь к своей распухшей скуле.

— Вы бы могли заявить, что я сопротивлялся задержанию. Тогда это могло бы сработать, но теперь уже нет. Вы, как в «Монополии», моя карточка выхода из тюрьмы.

— Может, да, а может, и нет. — Он встает. — Я принес кое-какие ваши вещи. Ваш рюкзак в шкафу.

— Намекаете, что мне следует уехать из города?

— Мне плевать, что вы сделаете. Главное, держитесь подальше от меня. С вами явно что-то не так.

Это со мной-то что-то не так…

После его ухода я собираюсь с силами и слезаю с кровати. Кое-какие силы у меня еще есть, но обезболивающие влияют на способность сохранять равновесие. Надо будет пропустить следующий прием таблеток и проверить, что из этого получится.

Я достаю из шкафа рюкзак, чтобы вытащить ноутбук. Поверх одежды я вижу пакет для вещдоков, в котором лежат образцы, собранные мной с трупа Челси.

Он намеренно оставил их мне.

Я закрываю глаза и открываю рот достаточно широко, чтобы пролез кусочек вишневого пирога на вилке. Ощущение в челюсти такие, будто металлический теркой прошлись по нервным окончаниям, но я терплю — засовываю кусок в рот и быстро убираю вилку. Сначала на язык попадает бисквит, за ним следуют терпкие вишни, а затем лавина сладких взбитых сливок. Я концентрируюсь на божественном вкусе, что помогает слегка заглушить боль.

Открыв глаза, я вижу рядом с Гасом Джиллиан. Оба как-то странно на меня смотрят.

— Может, размять вам пирог? — спрашивает она.

— Хотите, мы оставим вас с пирогом наедине? — предлагает Гас.

— Первая твердая пища за несколько дней! — мычу я и нацеливаюсь на второй кусок. — До чего вкусно, Джиллиан!

— Но есть-то больно.

— Только когда я открываю рот. И оно того стоит.

Она протягивает руку и гладит мою.

— Раз так, действуйте и не отвлекайтесь.

Я замечаю, что кончики ее пальцев на секунду замирают, а потом нежно проскальзывают по моей руке. Не знаю, было ли это намеренно, но это было очень приятно. Она долго смотрит на мое лицо.

— Я не могу поверить, что они не поймали тварей, которые сделали это с вами.

Мне не нравится обманывать ее и Гаса, но я не хочу ворошить случившееся.

— Уверен, меня приняли за кого-то другого.

— Жаль, что вы их не запомнили.

— Да, мне тоже жаль.

Я замечаю, как Гас бросает быстрый взгляд на Джиллиан, затем поворачивается ко мне:

— Скажите, доктор Крей, мы еще увидим вас за этим столиком в ближайшие дни?

— В понедельник мне уже надо быть в университете. Начинается семестр.

— Готова поспорить, вам уже не терпится вернуться, — вздыхает Джиллиан.

— Должен вам сказать… — Я размазываю по тарелке вишневый сироп. Получается нечто, похожее на рисунок ран на теле у Челси, так что аппетит пропадает. — Я подумал, что мне пока лучше не торопиться. — Я указываю на свою пострадавшую физиономию. — Не уверен, что студентам полезно видеть такое в день начала занятий.

— Вы могли бы взять что-то типа отпуска?

— Вполне. Это всего лишь лекции для первокурсников, кто-нибудь из младших преподавателей вполне справится.

Мои слова очень далеки от истины. Руководство дало бы мне отгул на день-другой, если бы я нашел, кто меня заменит, но прогулять неделю в начале семестра равносильно заявлению об увольнении. Я как раз ломал голову, как мне быть, и тут решение пришло само собой. Возможно, помогла Джиллиан и ее формулировка вопроса, а может, толчком послужил образ трупа Челси и мысль, что убийца Джунипер все еще на свободе.

Я уведомлю факультет, что пропущу начало семестра. Мое отражение в салфетнице подсказывает, что офицер Гюнтер оказал мне еще одну услугу.

Доктор Бэколл — моя непосредственная начальница и исключительно городской житель — убеждена, что весь остальной мир заполнен глухими лесами и пещерными людьми. Все, что мне нужно сделать, это отправить ей электронное письмо, объясняя, что на меня напал какой-то деревенщина, и прикрепить селфи с больничной койки.

— Гас, вы оставите за мной этот номер еще примерно на недельку?

— Что-нибудь придумаем. Поможете по хозяйству — получите скидку.

Вижу, Джиллиан не может скрыть улыбку.

— Мне пора к клиентам. Рада, что вы остаетесь.

Гас смотрит ей вслед, потом поворачивается ко мне.

— Каковы ваши планы на этот счет?

— На какой счет?

— Вам что, для всего нужен микроскоп? Вы нравитесь девушке.

— О!.. Она великолепна. Но я не собираюсь оставаться здесь так долго.

Он смотрит в потолок и качает головой.

— Вы одновременно и самый тупой, и самый умный человек из тех, что я встречал! Отчасти поэтому вы ей и нравитесь. Никто не говорит про длительный роман. Так, приятная связь, но не на один вечер, конечно.

Я нервно оглядываюсь, боясь, как бы она меня не услышала.

— Я здесь не для этого.

— А для чего?

— Я хочу выяснить, кто убил Джунипер и Челси.

— И все? Тысяча сотрудников правоохранительных органов в этом штате, но именно вы собираетесь найти убийцу?

— Из этой тысячи нет ни одного, кто верил бы в существование убийцы. Я начинаю думать, что убийцу не так уж трудно найти, главное — понять, где искать.

— И что тогда?

— В каком смысле?

— Вы найдете убийцу — и что потом? Вы арестуете его? Пойдете в газету? Убьете его?

— Господи!.. Ну, я не Бэтмен, конечно. Даже не знаю… Заявлю в полицию.

— В ту самую, которая сочла вас психом и верит в эпидемию медведей-убийц?

— Я не знаю…

Под взглядом Гаса я чувствую себя неразумным ребенком.

— Это же не исследовательская работа. Дело не завершится выводами и графиком. Вы взялись найти убийцу и рассказать об этом миру. В процессе наверняка придется запачкать руки. Взгляните на себя.

— Я не совсем понимаю, о чем вы…

— Не важно. Это кто-то из дружков Челси вас отделал? Вы видели, как все занервничали, стоило вам сказать, что вы нашли тело?

— Да о чем вы?!

— Это место — гнойная рана. Вам уже дважды изрядно досталось за то, что вы вздумали задавать вопросы. Представьте, что произойдет, когда вы возьмете след.

— Понятия не имею.

— В том-то все и дело, Тео. Вы видите только то, что привлекает ваше внимание. С вас станется дойти по медвежьим следам до самого медведя. И чем это кончится?

— Мне просто нужно быть осторожным.

— С этим у вас беда, сами знаете. Хотите совет? Пофлиртуйте с Джиллиан, пригласите ее завтра поужинать и в кино, поцелуйте ее, если она может смотреть на вашу распухшую рожу, напомните ей, что она привлекательная женщина, а потом уносите отсюда ноги и в понедельник утром снова станьте профессором. Может, опишете когда-нибудь, как нашли тело Челси. Конец истории.

— Я не могу отпустить его. Джунипер, Челси. Кто еще? Что я за человек, если просто все брошу?

— Живой человек.

— Я и так слишком долго бездействовал.

— Если вы останетесь, то профессору придется уйти.

— Это еще что значит?

Гас бесцеремонно тычет пальцем мне в лицо.

— Вы — стопроцентная жертва. Несчастный случай в замедленной съемке. Честно говоря, я не сомневаюсь, что вы способны найти этого убийцу. Это-то меня и пугает. Боюсь, что вы отправитесь на поиски какой-нибудь зацепки и больше мы вас не увидим. Если вы правы насчет того, кто это сделал, то тела не будет, как не будет и места преступления. Вы станете просто статистикой. — Он кивает в сторону Джиллиан. — А мы с ней будем сидеть здесь вечерами, смотреть в это окно и думать о вашей участи, зная, что вы лежите мертвый в неглубокой могиле в никому не ведомом месте.

— Вы сказали, что если я останусь, то профессор должен уйти. Что это значит?

— То, что здесь не место для ученого. Если вы решили остаться, вам нужно думать как охотник. Вы больше не можете быть просто наблюдателем.

— И как мне это сделать?

— Для начала я дам вам свой дробовик. Также нужно носить с собой пистолет. Мы немного потренируемся, чтобы убедиться, что вы не убьете себя, займемся этим по утрам. И я, конечно, уже далеко не тот, что прежде, но сумею научить такого бедолагу, как вы, отражать удары.

— Спасибо, я ценю это.

Гас качает головой.

— Но этого будет недостаточно. Единственный способ перестать быть жертвой — начать думать, как убийца. А я не уверен, что это в вас есть.

Пять дней спустя солнце опускается в долину на западе, порождая длинные тени и угасающий оранжевый свет, когда я вонзаю лопату в землю и начинаю копать пятую яму, говоря себе, что эта на сегодня последняя. Два года назад было подано заявление о пропаже девятнадцатилетней девушки по имени Саммер Осборн. Она жила в городке Сильвер-Рок, в пяти километрах от Хадсон-Крик. Моя программа выделила этот район как область с высокой вероятностью появления убийцы. Саммер не скатилась так низко по социальной лестнице, как Челси, что делало ее исчезновение еще более подозрительным.

Я все старался понять, была ли моя первая находка, Челси, случайностью или программа MAAT действительно сработала правильно. В глубине души я знаю, что это не случайность, но ученый во мне требует проверить гипотезу. Когда MAAT отметила эту зону красным флажком, я решил проверить, нет ли других пропавших, подпадающих под складывающийся профиль — за последние десять лет таких нашлось шестеро. Саммер была самой последней. Другая причина моих стараний состоит в том, что история с Челси никак не развивается. Они опубликовали предварительный рапорт о возможном нападении пумы или медведя и отправили тело в Бозмен для дальнейшего исследования.

Мне надоела роль психа, врывающегося в полицейские участки с безумными историями про убийцу, маскирующего свои преступления под нападения диких зверей. Теперь моя цель — собрать как можно больше доказательств. Сейчас это означает найти новое тело. Я делаю перерыв в работе и осматриваю лес вокруг. До шоссе всего метров пятьдесят, но мне кажется, что я в тысяче километров от цивилизации.

Дробовик Гаса лежит в моем рюкзаке, а его пистолет за поясом. Ему не пришлось долго меня убеждать, что в лесу безоружному делать нечего. Я израсходовал целую коробку патронов, пока не убедился, что не разучился пользоваться огнестрельным оружием. Я, конечно, знаю, за какой конец держать пистолет, но не уверен, что буду достаточно быстрым и решительным, если придется его использовать. Но какая-никакая защита лучше, чем ничего — обычного спрея, отпугивающего медведей, наверняка будет недостаточно, если я встречу убийцу.

Конечно, вероятность того, что я случайно наткнусь на него в лесу, чрезвычайно мала, но…

Случайно…

Я откидываю очередную лопату земли и вижу грязный кусок фиолетовой ткани. Я замираю как вкопанный. Не от радости находки. От подавляющего чувства страха. Я бросаю лопату, натягиваю латексные перчатки и дальше убираю землю руками. По мере того как я осторожно удаляю грязь, начинает появляться контур головы. Видневшаяся ткань — это футболка. Когда я отодвигаю ее, на меня смотрит мертвенно-бледное лицо с молочно-голубыми глазами, под стать утреннему небу. Пряди светлых волос падают на лицо, будто ждущие, чтобы хозяйка их отбросила. Я открываю торс, обнажая тело с темными, забитыми грязью ранами на ее маленькой груди.

У Саммер вспорот живот, из дыры торчат зловонные раздувшиеся внутренности.

Мне нужны образцы, но сперва надо прийти в себя — меня поражают ее распахнутые глаза. Странно, что они мало разложились; наверное, этому помогла закрывшая лицо футболка и химический состав почвы вокруг. Кажется, в этих глазах застыло то, что она видела в мгновение своей гибели.

Я делаю шаг назад и прислоняюсь к дереву, пытаясь восстановить дыхание.

«Будь ученым, Тео. Твоя скорбь ей сейчас ни к чему, ей нужно, чтобы был найден тот, кто сделал это с ней».

Я опускаюсь на колени, продолжая очищать землю вокруг нее.

Стряхивая грязь с ее рук, я думаю о том времени, когда Саммер была ребенком и ее мать купала ее. Если бы ее мать знала, какую судьбу уготовил мир ее маленькой девочке, отпустила бы она ее от себя? Руки у нее одеревеневшие, как и должно быть. Я поднимаю правую достаточно высоко, чтобы сфотографировать порезы и взять образец ткани. Рука на мгновение загораживает ее глаза, но, когда я кладу руку на место, девушка продолжает смотреть в небо, словно в поисках Бога.

Там никого нет, милая. А если есть, то Ему все равно.

Мое ухо дергается, и я чувствую, что за мной наблюдают. Я пытаюсь проанализировать свои ощущения, и они только усиливаются: теперь у меня по спине бежит холодок. Сначала я окидываю взглядом стволы деревьев передо мной, потом чуть поворачиваю голову. Метрах в пятнадцати, на склоне холма, я вижу три пары горящих глаз, отражающих заходящее солнце.

Волки. Крупные.

Должно быть, они почуяли труп задолго до того, как я докопался до футболки, и, привлеченные запахом, собрались посмотреть и подождать. Нельзя оставлять ее здесь. Челси я зарыл потому, что ее некому было снова отрыть. Как только я покину Саммер, не важно, насколько глубоко она будет лежать и чем я ее укрою, волки придут за ней. Они знают, что она здесь. Значит, я должен забрать ее с собой.

К тому моменту, когда я полностью раскапываю тело, солнце уже зашло. Я положил фонарь на край ямы, чтобы он светил на волков, но, пока я был занят делом, они исчезли. Аккуратно приподнимая тело и перекладывая его на расстеленный брезент, я снова замечаю блестящие глаза, и в этот раз гораздо ближе. Они ушли от направленного на них луча и теперь находятся всего в нескольких метрах. Считается, что волки сторонятся людей и нападают исключительно редко. Но я не знаю, какие есть данные по одиночкам в лесу, сидящим рядом с разлагающимся трупом.

Я кладу Саммер посередине синего брезента. Ее колени слегка согнуты, в дырках черных легинсов белеет кожа. Когда я пытаюсь завернуть ее в брезент, мой пот капает ей на лицо и стекает по грязным щекам, как слезы.

Рычание одного из наблюдающих зверей возвращает меня к действительности. Мышцы Саммер давно отошли от трупного окоченения, поэтому ее тело достаточно гибкое, чтобы взвалить его на плечо — так пожарные носят спасенных. На второе плечо я закидываю рюкзак и, освещая дорогу фонариком, спешу назад к машине.

Серые тени преследуют меня в темноте, рыча в надежде, что я брошу тело. Но зря. Правда, ни до дробовика, ни до пистолета мне не дотянуться даже для того, чтобы просто отпугнуть их звуком выстрела. Эти создания — оппортунисты и трусы, не осмеливающиеся нападать на тех, кто крупнее их. Этим они, как мне хочется надеяться, похожи на человека, убившего Саммер.

Я надеюсь. Надеюсь и молюсь.

Начальник полиции Шоу стоит у заднего крыла моего «Эксплорера» и светит фонариком на лицо Саммер. Он в футболке, толстовке и спортивных штанах. Он явно пытается скрыть наметившийся живот. Фонарик — единственное, что хоть как-то делает его похожим на блюстителя закона.

— И кто эта девушка? — спрашивает он.

— Саммер Осборн, — отвечает ему худой помощник с редеющими рыжими волосами. Приехав в участок, я застал там только его. В считаные секунды он позвонил своему начальнику и вызвал его, стоило мне показать ему фотографии трупа в багажнике.

— Осборн? — переспрашивает Шоу. — Не припомню такой фамилии.

— Вы должны были знать ее отца, Макдональда, — подсказывает помощник.

— Те, что ли, что живут у конюшен Финли? В большом доме? У отца фирма по установке оросительных труб?

— Да, те самые.

— У них еще было шестеро детей?

— Пятеро, считая Саммер. Она была приемной дочерью.

— Саммер Макдональд? — Шоу кивает. — Вспомнил, она сбежала с типом из Вайоминга. — Он поворачивается ко мне. — Вы назвали ее Саммер Осборн?

— Не я, так значится в списке пропавших без вести.

— А, в этом-то и проблема: они никогда не обновляют эти списки. Ребенок сбегает на несколько дней, родители мчатся сюда и заставляют нас писать бесконечные отчеты и ориентировки, а потом не удосуживаются нас оповестить, что ребенок вернулся.

Я слегка в шоке от этой лекции по привычкам провинциальных семей.

— Шеф, эта девочка уже никогда не вернется в чертов дом!

Он направляет луч фонаря мне в лицо.

— Следи за языком, сынок. Ты объявился здесь на ночь глядя с полуголой мертвой девушкой в багажнике… Все это подозрительно! — Он поворачивается к своему помощнику. — Кажется, в Хадсон-Крик тоже объявился какой-то парень с трупом?

— Да, то второе нападение медведя.

— Боже… — Я закатываю глаза. — Во-первых, никаких медведей. Во-вторых, там тело тоже нашел я.

Шериф Шоу косится на меня, потом указывает лучом своего фонаря на Саммер.

— Хотите сказать, что уже находили девушку вроде этой?

— Так и есть, находил.

— Он это серьезно? — интересуется он у своего помощника.

— Потому я вас и вызвал, шеф.

— Ничего себе совпадение: один человек находит два трупа. Вам самому странным не кажется?

До меня доходит, что случай сложнее убийства в домашней ссоре, он видел только по телевизору.

— Я ученый, разрабатываю новую систему обнаружения. Я выбрал дело Саммер Осборн из-за его сходства с делами Челси Бучерн и Джунипер Парсонс.

— Система обнаружения?

— Можете спросить у коллег в Хадсон-Крик, они в курсе.

— И вы приволокли тело сюда? Не знаете что ли, что это порча улик?

— Когда я его отрыл, сбежались волки.

— Подумаешь, волки! Они трусы.

— Я беспокоился не за себя, а за нее. Они поедают мертвечину, и они знали, где я ее раскопал.

— Раз вам не хотелось, чтобы ее сожрали волки, зачем вообще было ее откапывать?

Он это серьезно спрашивает? Я набираю в легкие побольше воздуха.

— Я не был уверен, что она зарыта именно там, когда начал копать.

— А если вы подозревали, где тело, то почему просто не обратились к нам?

И это тоже на полном серьезе?

— Не хотел тратить ваше время зря, вдруг я ошибался.

— А теперь у меня здесь скомпрометированное место преступления… И как мне со всем этим быть?..

— Час назад вы понятия не имели об исчезновении этой девушки. Сейчас у вас гораздо больше данных для работы.

— Карл, запиши его показания, а я вызову доктора, пусть заберет тело. И позвони Уоррену из Службы рыболовства и охраны диких животных. — Он размышляет. — Да, еще вызови Джеферсона. Пусть привезет набор для снятия отпечатков пальцев и для судмедэкспертизы, — хочу убедиться, что девушка не испустила дух у него в багажнике.

Карл смотрит на тело Саммер и отвечает своему начальнику:

— Судя по виду тела, эта машина еще не сошла с конвейера, когда Саммер убили.

— Выполняй приказ, Карл.

— Да, сэр!

Следующие два часа я рассказываю что и как произошло, и где и когда я находился. Потом шериф Шоу берет у меня отпечатки пальцев и делает несколько фото, чтобы проверить по базам, не являюсь ли я серийным убийцей. Затем мы в компании Уоррена из Рыболовства и охраны животных и еще одного помощника шерифа отправляемся на то место, где я нашел тело. Волков, конечно, давно след простыл, но неглубокая могила никуда не делась. Меня отпускают только после полуночи. Уходя, я слышу рассказ Уоррена о том, что медведи, случается, прикапывают свою добычу, чтобы вернуться к ней позже.

Ну ладно, парни. Верьте во что хотите. Надеюсь, они не забудут связаться с матерью Саммер: сообщить, что ее дочь никогда не вернется домой. Ехать в мотель Гаса у меня нет сил, поэтому я снимаю номер в соседнем городке. Я засыпаю в процессе расстановки крестиков на карте, сгенерированной программой MAAT. Они идут через весь штат, следуя фиолетовой полосе охотничьего маршрута убийцы. Каждый крестик — потенциальная Саммер или Челси.

Я готовлюсь ко все более неприятным стычкам с местной полицией по мере нахождения новых тел. Но в какой-то момент они перестанут отвечать заученным «это медведь». Надеюсь…

Лили Эмс была из Сиэтла. Последний раз родители видели ее почти два года назад, когда она решила отправиться в турпоход, упомянув о намерении посетить Йеллоустон и Монтану. Через два дня после Саммер я нахожу ее на глубине примерно метра в трех сотнях километров от ближайшего природного парка. Горло вспорото так глубоко, что виден позвоночник. Глаза Лили полны ужаса. На щеке желтый кровоподтек — свидетельство того, что удар по лицу она получила задолго до того, как остановилось ее сердце. Сначала я орудую совком, потом выгребаю землю руками, чтобы очистить пространство вокруг. Я осматриваю ее стопы — кровавое мессиво. Перед смертью она долго бежала. А он играл с ней.

Я накрываю тело брезентом и засыпаю яму.

Ставлю оранжевый флажок — временный маркер, чтобы полиция, получив мой анонимный звонок, знала, где ее искать.

Мишель Трюйоль из провинции Альберта сперва работала в Монтане официанткой, но в какой-то момент занялась проституцией. В местной газете писали со слов ее знакомой, что Мишель познакомилась с дальнобойщиком, употреблявшим наркотики. Возможно, она тоже подсела. Ее тело покоится в двадцати метрах от дороги, за небольшим скальным уступом, примерно в такой же неглубокой могиле, как и остальные. Вся ее правая рука в синяках, будто ее схватили на улице и притащили в лес. Длинные борозды идут от спины к животу, словно ее пригвоздили к земле ударами сверху вниз. Взяв образцы и сделав снимки, я плотно укутываю тело и засыпаю землей, после чего ставлю оранжевый маркер — для полиции.

Последнее пристанище Стефани Грант, как и у всех остальных, покрыто густой разнообразной растительностью. Мне все легче их находить: для этого достаточно сопоставить особенности развития растений со временем исчезновения женщин. Точность обнаружения раз от раза возрастает. У нашего убийцы есть четкие предпочтения и по характеру жертв, и по местам их захоронения. Эту могилу я нашел, взойдя на холм и просто оглядевшись. Она меня почти что позвала.

Я теряю чувствительность. На моем счету пять найденных тел. Каждая из них пропала и уже почти забыта. Быть первым, кто находит их — просто знать, что есть еще жертвы, — это непросто, это сильно действует на нервы. И это приводит к пугающим выводам. Статистически, чрезвычайная предсказательная точность — это сигнал о том, что что-то не так, что в данных какая-то ошибка. Но в данном случае дело в не удивительных результатах MAAT, просто трупов там гораздо больше, чем вычисленных красных точек…

MAAT обозначает только те места, где вероятность обнаружения трупа не ниже 90 процентов. При смене фильтра на 50 процентов происходит нечто страшное — вместо прежних двух десятков точек появляются многие сотни.

Сейчас я научился вычислять захоронения одного определенного типа. Но вдруг убийца прибегает и к другим способам избавления от тел? Что, если я нахожу только импровизированные могилы, когда у него не было времени получше спрятать жертву? В Монтане миллион жителей, ежегодное количество туристов превышает население штата. Плюс надо учесть также тех, кто просто едет через штат, направляясь в Канаду или возвращаясь оттуда. При должной наблюдательности приметить подходящую жертву проще простого — такую, чье исчезновение не вызовет особого шума.

Может, подобно тому, как я приноровился примечать ложбинки с необычно густой растительностью, указывающей на закопанное тело, убийца с первого раза определяет степень уязвимости потенциальной жертвы — может, он выбирает наркоманов или людей без близких родственников и друзей в этом районе. Меня пугает мысль, что убийца может бесконечно совершенствовать свое мастерство, полностью утратив чувство страха.

Когда я утрамбовываю землю вокруг могилы Стефани и втыкаю в нее флажок, меня посещает важная мысль: искать тела — это важно, но мне не найти убийцу по случайно оставленной им улике. Я должен понять, как он думает. Я должен знать, почему он делает то, что делает. И могильная земля не содержит ответа на этот вопрос. Я должен пойти туда, где он был, и посмотреть, что он видел.

Я должен притвориться убийцей.

Прошло десять дней с тех пор, как я покинул больницу, и все это время я игнорировал письма начальства — просто боюсь их читать. Я уже близок к разгадке, но нужно больше информации.

Доктор Сивер, антрополог средних лет, в настоящий момент преподающий в университете штата Монтана, ведет меня в подвал, где хранятся его образцы.

— Хотите посмотреть на кое-что действительно сто́ящее? — спрашивает он, бросая на меня несколько зловещий взгляд через плечо.

Я нашел его имя, когда искал сведения о ритуальных убийствах в этих краях. Сивер перевелся сюда из престижного Корнельского университета для участия в междисциплинарном исследовании насилия и человеческой культуры. Мое внимание привлекла его статья, в которой он сравнивал современные убийства с историческими прецедентами.

Мы доходим до конца лестницы и попадаем в узкий проход между рядами шкафов. Редкие лампочки на потолке не в силах рассеять темноту. Воздух затхлый от запаха разлагающихся вещей. Явный анахронизм по сравнению с современными лабораториями с климат-контролем и вакуумными хранилищами.

— Нормальная лаборатория находится в Музее Скалистых гор, а здесь отдел палеонтологии, до периода голоцена. Наше исследование, конечно, затрагивает такую древность, большинство образцов относительно современные.

Он приводит меня в комнату с рабочим столом, на котором стоят пять прозрачных пластиковых коробов — в каждом их них череп. Цвет кости колеблется от темно-коричневого до почти белого.

— Вот, возьмите перчатки и посмотрите сами. — Он достает один из черепов и подает мне. — Что вы о нем скажете?

Череп сохранился практически полностью, не хватает только челюсти. Лобная кость кажется довольно толстой, скулы шире, чем у среднестатистического европейца, но в целом это наш современник.

— Азиат?

— Правильно. А как насчет этого?

Он сует мне второй череп. Черты примерно такие же, но лоб повыше.

— Индеец?

— Снова правильно.

Третий вызывает у меня легкое недоумение, но я делаю вывод, что его обладатель жил в Тропической Африке. Четвертый — из Центральной Европы, самый последний — из Юго-Восточной Азии.

— Высшая оценка за определение этнической принадлежности, доктор Крей!

— Не зря я занимался антропологией.

— Но за лесом вы не разглядели деревьев, — замечает он.

Я разглядываю черепа, пытаясь понять, что упустил. Сивер берет средний череп и снова дает его мне. Я не могу сказать о нем ничего нового — европеец по всем статьям. Я ищу любые другие особенности, присматриваюсь к зубам — но нет, ничего. Я переворачиваю череп и осматриваю затылочную кость — у разных рас своя корреляция между ее толщиной и формой. У белых часто наблюдается половой диморфизм — отличие женщин от мужчин — именно по этой кости.

Там я и обнаруживаю то, на что пытался указать мне Сивер: отчетливые трещины. Я осматриваю остальные черепа и нахожу похожие травмы.

— Их всех убили.

— Верно. Причем одним и тем же способом: сильным ударом по затылку тупым предметом. В драке такого не происходит — так убивают того, кто стоит на коленях или лежит ничком. Согласно моим исследованиям, примерно 25 % смертей в доисторических захоронениях насильственные. Статистически говоря, если исключить детскую смертность, то причиной номер один был другой человек, совершавший убийство.

Это было нормой вплоть до начала развития земледелия. И даже тогда количество насильственных смертей не то чтобы резко сократилось, это произошло только в эпоху Просвещения. И эти преступления совершало не статистически незначительное меньшинство, а самые обычные люди. Когда-то давным-давно я мог быть тем, кто держал этого человека, пока вы били его дубиной по голове.

Мне неприятен небрежный тон, которым он это произносит. Такое впечатление, что он часто проигрывал в голове этот сценарий.

Сивер снова ставит черепа в ряд, их пустые глазницы осуждающе таращатся на нас. Указывая на каждый по очереди, он рассказывает их историю.

— Вот этого убили шесть тысяч лет назад на территории современной Венгрии. Этого три тысячи лет назад в Китае. Этот умер тысячу лет назад в Вайоминге. Этот череп мне прислали пять лет назад в рамках проекта «Геноцид», он из массового захоронения в Дарфуре. Последний был найден в лесу Колорадо двадцать лет назад. Непонятно, кем они были и почему были убиты.

— Жестокость… — бормочу я.

— Нет, доктор Крей, — качает головой Сивер. — В этом-то все дело: это далеко не самые дикие убийства, с которыми я сталкивался. Этих убили вполне гуманно — быстро и хладнокровно. У меня есть и другие черепа и кости — с рублеными и колотыми ранами, нанесенными через длительное время после смерти жертвы. Или, скажем, ключицы со следами зубов: это был не каннибализм, кто-то пытался загрызть жертву до смерти, когда она уже не могла сопротивляться. Я бы мог показать вам такие места убийств, где стало бы плохо самому злобному начальнику нацистского концлагеря. — Он указывает на черепа. — Это просто мертвецы. Вас же интересует убийство.

— В чем разница?

— Мертвец — это решенная проблема. Убийство совершается из желания убить. Вы разводитесь с женой, потому что не любите ее. А убиваете ее из ненависти.

Человек, убивший Джунипер, несомненно, получил от этого большое удовольствие. Он мог задушить ее или перерезать ей горло, но нет, его целью был сам акт убийства. Это логика возвращает меня к мысли о методе.

— Вы когда-нибудь слышали об убийствах, выдаваемых за нападения диких зверей?

— Это когда труп маскируют под жертву зверя?

— Нет, когда убивают как зверь.

— Практически всем преднамеренным убийствам на войне присущ некоторый звериный символизм: у военных отрядов часто бывают талисманы с животными, когти и клыки зверей носят как обереги. Доисторический человек надевал на себя шкуру другого хищника, чтобы получить его силу.

— А как насчет самого акта убийства? Бывали ли случаи, когда убийца сознательно заимствует у зверя сам метод убийства?

— Это уже посложнее. До переселения в саванну мы были всеядными и легко приспосабливались и ели существ только значительно меньше нас. Нам пришлось изобрести копья и метательные снаряды, потому что наши зубы и ногти не были приспособлены к охоте. Мимикрия — малоэффективный способ убийства, за немногими исключениями.

— Что это за исключения?

— Некоторые виды оружия, имитирующие способ охоты животных.

— Какие именно?

— Идемте.

Сивер ведет меня в другой угол подвала и снимает пыльную картонную коробку с высокой полки. Сняв крышку, он достает плоскую дубинку, утыканную по краям белыми зубьями, как цепь бензопилы.

— Такие штуки делали на Гавайях, там они называются «лейомано», местные используют зубы тигровой акулы. Похоже на дубинки «макуауитль» из Центральной Америки. Этот лейомано нашли в кургане в Иллинойсе, зубы тут от большой белой акулы. Строители кургана, очевидно, вели торговлю на значительном расстоянии от дома, иначе откуда у них эти зубы?

Он протягивает мне дубинку — кончики зубов все еще острые. Не хотелось бы ощутить их на своем теле.

— Забавно, что некоторые антропологи считают это более гуманным оружием, чем меч; доказательством того, что их обладатели были добрее, чем мы думаем. На самом деле такое оружие свидетельствует об отсутствии у людей железа или бронзы. Получивший удар таким оружием умирал от инфекции и сотни рваных ран, которые не зашить так же легко, как одну большую.

Я отдаю ему дубинку.

— Но вряд ли пострадавшего приняли бы за жертву акулы.

— Вряд ли. Для гавайцев это скорее символическое оружие, вам нужно что-то более практичное? — Он убирает дубинку в коробку. — Пойдемте к другому шкафу.

Сивер достает из ящика зазубренный нож.

— Это «керамбит». Сделан по подобию когтя. Вы можете найти современные версии в большинстве магазинов холодного оружия.

Он роется в другом ящике и достает металлическую ручку с острыми гвоздями.

— Это «чжуа», когтистый посох, использовавшийся, чтобы стаскивать всадников с лошадей и вырывать щиты.

Я рассматриваю крючки на конце. Это уже ближе, но не они оставляли глубокие борозды на телах жертв. Мы переходим в другое помещение, где он перебирает коробки, пока не находит нужную.

— Слыхали про багх накх — «коготь тигра»? Эта из Индии, но имеются вариации и в других культурах. В девятнадцатом веке раджи заставляли людей драться на таких штуках друг с другом, пока кожа не слезала. — Он разматывает тряпку и достает кастет с четырьмя торчащими длинными лезвиями.

Я не верю своим глазам. Хотя я представлял, каким могло быть оружие, я не предполагал, что это что-то известное.

— Берите! — Он протягивает железяку мне. — Девушкам-индуисткам давали их для самозащиты во время массовых беспорядков в Калькутте, в сороковых годах двадцатого века.

Я сжимаю оружие. Когти выпирают у меня из кулака примерно на три сантиметра. Нечто похожее, но с лезвиями, как у керамбита, вполне могло напоминать когти животного. А если сделать лезвия из настоящих медвежьих когтей, сходство будет еще более выраженным. Поднося «коготь тигра» к свету, я вспоминаю порезы на теле Челси. Я снимаю оружие с руки и кладу его на стол — говорю Сиверу, что хочу сделать пару снимков, но на самом деле больше не хочу держать это в руках.

— Вы когда-нибудь слышали об убийствах при помощи подобных штук тут у нас, в Штатах?

— Я бы не удивился, если какой-нибудь фанатик боевых искусств погнался бы с такой штукой за соседом, — отвечает он. — Но про убийства не слышал. Чтобы убить кого-то с помощью багх накх, нужно быть сильным.

Я вспоминаю глубокие рваные раны на телах девушек.

— Насколько сильным?

— Не знаю точно, но достаточно, чтобы перерезать артерию.

Я делаю на телефон несколько снимков со всех сторон.

— Спасибо, доктор Сивер. Еще один вопрос. Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-то принял нападение человека за нападение дикого зверя?

— Несколько столетий назад во Франции рассказывали о нападениях волков, которые на самом деле могли быть людьми. Это стало толчком для появления там легенд об оборотнях.

— А здесь, у нас?

— Типа вендиго?

— Упоминание встречал, но ничего толком об этом не знаю.

— Это легенда индейцев алгонкинов о получеловеке, пожирающем людей. Коренные жители относились к нему со всей серьезностью. Но это больше связано с каннибализмом. Вы что-то такое имеете в виду?

— Не совсем. Хотя тоже интересно. Я хотел узнать, не слышали ли вы о недавних случаях, когда человека принимали за зверя.

— О недавних — нет.

— Что ж, спасибо, что уделили мне время.

— Разве что считать недавними события 1980 года.

— Вы о чем?..

— Чудовище Кугар-Крик. Так, местная легенда, правда, телевизионщики умудрились снять на эту тему несколько глупых документальных фильмов.

— Подождите! Можно поподробнее?

— Я переехал сюда позже случившегося, но какое-то время это был местный Снежный человек. Туристы рассказывали, что в районе городка Ред-Хук какое-то существо бродило ночью вокруг кемпингов и, кажется, кто-то даже пытался его застрелить. Собственно, это все, что я помню. Тогда все только об этом и говорили, но потом постепенно забыли.

— И кого они видели?

— Человека, идущего на четвереньках — как крупная кошка. Уверен, вы найдете упоминания тех событий.

— Он на кого-нибудь нападал?

Сивер пожимает плечами.

— Кажется… Вроде бы были какие-то слухи о туристе со следами когтей на груди. Растопырив пальцы, он изображает на себе расположение ран — в последнее время я видел таких немало…

— Огромное спасибо, доктор Сивер.

И я оставляю его в подвале, наедине с черепами и орудиями убийств.

В июне 1983 года группа из семнадцати молодых людей, большинство из которых недавно окончили среднюю школу Чилтона, отправилась в Национальный парк «Биверхед». В их первую — и единственную — ночевку в лесу что-то произошло. В библиотеке в Ред-Хук я нашел противоречивые сведения, но в целом вырисовывается связная история. Несколько часов туристы шли через лес к отдаленному ручью, по пути некоторым из них показалось, что за ними крадется крупный зверь — то ли медведь, то ли пума. Ранее уже поступали сообщения о непонятном существе, наблюдавшем из чащи. Оно якобы стояло на двух ногах, но, будучи замеченным, скрывалось.

Старшеклассники из школы «Чилтон» описывали высокое и гибкое существо, слишком худое, чтоб быть медведем. Толком они его не разглядели, но рассказали, что оно было, скорее, светло-коричневым, а не черным или бурым, как медведь. Они разбили лагерь, и трое парней отправились за дровами для костра — назад они возвращались бегом. Один из них утверждал, что видел большую кошку, сидевшую на упавшем дереве и наблюдавшую за ними. Другой рассказал, что существо погналось за ним и, убегая, он заметил горящие глаза на той же высоте, что и его собственные. Их друзья сочли эти истории если не розыгрышем, то свидетельствами встречи с пумой, и решили, что все вместе они в безопасности.

Примерно в 2 часа ночи, когда все уже ушли от костра и улеглись спать, нескольких человек разбудил шум. По их словам, между палатками кто-то рыскал. Один из членов отряда, вооруженный винтовкой, вышел посмотреть, что происходит, но ничего не увидел. В четвертом часу ночи лагерь проснулся от истошных криков.

Именно здесь версии начинают различаться.

В «Правдивых историях о горных обитателях» говорится о большом существе, похожем на кошку, но передвигавшемся на двух ногах. Оно попыталось вытащить из палатки девушку. Ее друзья его остановили, но одного он сумел ранить когтями и утащить с собой. По версии журнала «Тайны большого неба»: туристы видели призрак индейца, наславшего на них пуму, исчез он так же быстро, как появился. Собиратели свидетельств встреч с ангелами утверждали, что парни наткнулись на девушек, совокуплявшихся с духами полулюдьми-полукотами.

Самый достоверный, судя по всему, отчет — во всяком случае, он не противоречит рассказам самих туристов — это статья в «Горном следопыте Монтаны», подробно описывающая встречу и утверждающая, что один из участников был ранен забравшимся к нему в палатку существом. В той же статье есть черно-белая фотография четырех школьников, сидящих на диване и оживленно рассказывающих о пережитом. Лица у них странные: то ли они стараются не расколоться, что морочат всем голову, то ли смущены излишним вниманием к себе. Тон статьи подсказывает, что репортер не принимает их слова всерьез. Примерно так же к ним отнеслись и все остальные, не считая авторов нескольких найденных мной статей, надеявшихся раздуть из случившегося сенсацию.

Толпа юнцов в лесу — уже плодородная почва для выдумок. А если они еще напились или накурились, то есть реальная возможность, что встреча с обычным лесным зверем превратилась в странную фантазию. Но вот эмоции на лице темноволосой девушки, сидящий на фото с краю, чем-то меня цепляет — уверен, на первом допросе у детектива Гленна у меня было такое же выражение: растерянное и испуганное.

Под фотографией подписано только ее имя и первая буква фамилии: Элизабет Л. Не знаю, видели ли другие ребята что-то той ночью или они просто придумали всю эту историю, но у нее глаза человека, который стал свидетелем чего-то, о чем лучше скорее забыть.

К сожалению, имя и первая буква фамилии — это слишком мало для поисков… Хотя…

Я встаю из-за стола и спрашиваю библиотекаря, есть ли у них школьные ежегодники. Спустя десять минут я снова сижу за столом с тремя томами ежегодника «Чемпионы Чилтона» и ищу в них Элизабет Л. В каждом выпускном классе всего пятьдесят учеников, так что найти ее не составляет труда. Она улыбается и надеется на счастливое будущее — никакого сравнения с ее испугом на другом снимке.

Ее фамилия Ли. Лучший друг — Брэнди Томпсон, любимая цитата — из песни Брюса Спрингстина: «Бродяги, как мы, детка, рождены бежать». Я нахожу в Интернете, что Элизабет Ли Коллинз живет в городке Лодж Пайн, там же есть и ее адрес. По адресу находится телефон компании «Поставки для рыбоводства Лодж Пайн» — надо полагать, они занимаются снабжением рыбных хозяйств.

Итак, у меня есть ее номер, но стоит ли ей звонить? Собирать истории о Чудовище Кугар-Крик, это все-таки не поиск моего убийцы. Если проверять каждую сумасшедшую городскую легенду Южной Монтаны, то можно умереть от старости раньше, чем найти что-то стоящее. Все это кажется глупостью, особенно учитывая, насколько безумны некоторые из рассказов: призраки индейцев, оргии с животными… Но все же… этот взгляд Элизабет… Я хочу узнать, что она видела.

Я набираю номер, проклиная себя, что даже не придумал, что буду говорить.

— «Поставки для рыбоводства». Чем могу вам помочь?

— Элизабет Ли?

— Теперь я Коллинз.

— Простите. Конечно. Не знаю, как сказать, это довольно… м… неловко… Я провел кое-какие исследованиями и хотел задать вам несколько вопросов.

— Ох! Неужели про существо из Кугар-Крик?

— Эм… Да…

— Послушайте, это была выдумка моих приятелей. Было у меня подозрение — как только начали находить жертв нападения зверей, — что меня снова втянут в это.

— Выдумка?

— Да, — бесстрастно отвечает она. — Хотите узнать больше — обратитесь к этому сумасшедшему профессору, который все время выкапывает трупы.

Я и не знал, что все уже всем известно.

— Откуда вы про него знаете?

— Мой муж — полицейский. Да и так все знают. Так что обращайтесь к профессору.

— Я — это он.

— Простите?

— Тео Крей. Тот, кто выкапывает трупы.

Она не спешит с ответом.

— Это вы нашли тех девушек?

— Да, мэм.

— И как вы думаете, кто их убил?

— Человек.

— Человек?..

— Из плоти и крови.

— Ну а при чем тут я?

— Той ночью вы что-то видели.

— Говорю же, это была выдумка.

— Я смотрю на вашу фотографию, сделанную спустя несколько дней. Та девушка не считает это выдумкой.

— Это было очень давно, и она тогда мало что знала.

— Тем не менее я бы хотел с вами побеседовать.

— Я сказала, что замужем за полицейским?

— Да, мэм.

— Что ж… — Она вздыхает. — У вас есть наш адрес?

Элизабет с мужем живут в ухоженном двухэтажном доме с участком в несколько акров. Три слюнявые дворняги, карабкаясь друг на дружку, приветствуют меня у калитки. Я послушно чешу каждую за ухом — плата за вход, — и они убегают, преследуя невидимого врага. Элизабет сидит на крыльце, на столике рядом с ней стоит кувшин чая со льдом. Фигура уже, конечно, не та, что на фотографии, сделанной вскоре после окончания школы, но глаза и волосы прежние.

— Так это вы продолжаете выкапывать тела? — спрашивает она.

— Можно сказать и так.

Она жестом предлагает мне сесть.

— Томас говорит, что вы потеряли друга?

Томас, надо полагать, — это ее муж-полицейский.

— Бывшую студентку.

— Я слышала, что вас сначала задержали как подозреваемого…

— Да, было дело.

— А теперь вы хотите поговорить про Кугар-Крик? Боюсь, вы зря потратите время. Как я уже сказала, это была выдумка, шутка, больше ничего.

Эту речь она похоже подготовила заранее. Но было заметно, что что-то на нее давит…

— Минимум два человека считают, что это не так, — говорю я.

— Простите?..

— Двое видят возможную связь. Я и вы. Когда я позвонил, вы сказали, что ждали, что про вас рано или поздно вспомнят. Пока что мы с вами лучше всего разбираемся в этих историях, и мы оба пришли к выводу, что есть какая-то связь.

— Вам лучше уйти. Не хочу натравливать на вас собак, — говорит она нерешительно.

— Милые животные, я успел с ними познакомиться.

Она качает головой.

— Никакого от них проку! — Она вынуждена смириться с моим упрямством. — Поймите, тогда я не поняла, что произошло, а потом друзья все преувеличили и переиначили. А потом другие стали нести вздор и сходить с ума по этой истории: однажды я даже наткнулась на статью, где утверждалось, что у нас была дьявольская оргия с призраками животных! Но ничего подобного, конечно, не было — я взошла на ту гору девственницей и спустилась тоже.

— Что же произошло на самом деле?

Она собирается с мыслями.

— Как вам, вероятно, известно, мы были не первыми, кто повстречал Чудовище Кугар-Крик. Как раз ходившие истории о том, что там водится что-то эдакое, заставили Риза Пенни и Алекса Денсона организовать этот поход. Они нафантазировали, что это инопланетянин или Снежный человек. В итоге они уговорили поехать семнадцать человек — изрядную часть выпускников.

— Вы тоже слышали эти истории?

— Туристы рассказывали про наблюдавшего за ними двуногого зверя: они вернулись с рыбалки, а их лагерь был разорен. Была даже фотография…

— Фотография?

— Ну да. Кажется, ее сделал двоюродный брат Алекса за две недели до нашего похода. Я видела только ее неудачную копию — изображение на ней могло быть чем угодно.

— На что это было похоже?

— Риз сравнил это существо с Черной Пантерой из комиксов, он всем показывал их рядом — фотографию и обложку комикса. Какое-то сходство, может, и было… На этих девушек, на них же напал медведь?

— На телах были следы пяти когтей, вроде бы указывающие на медведя. От кошки обычно четыре царапины.

— Томас говорил, что у людей из Службы рыболовства и охраны диких животных была идея насчет полидактильной кошки — ведь многопальцевая аномалия особенно распространена у кошачьих. И потом, крупные кошки, также как и медведи, прикапывают свою добычу.

— Миссис Коллинз, я видел эти захоронения, и животные там ни при чем.

— Называйте меня просто Элизабет. А Человек-Пума может быть при чем?

— Вы так и не рассказали мне, что видели вы сами.

— Ну да… Когда мы шли вдоль горячего источника, некоторым из наших ребят показалось, что за ними следят. Мы с Люси Плавин и еще парой девчонок собирали полевые цветы и болтали. Довольно скоро мы отстали от остальных, но идти по их следу было не так уж трудно. Ну, мы и идем, шумим, хихикаем, как вдруг Кэри Самтер останавливается и спрашивает: «Что это?» — указывая куда-то выше и левее, в гущу деревьев. Мы ничего не увидели. Она сказала, что там что-то большое, я ответила, что, наверное, медведь, больше некому. Она побелела от страха. Кэри была уверена, что кого-то видела, но мы ее разубедили. Через десять минут она снова смеялась вместе с нами, забыв свой недавний страх.

Уже у ручья, добравшись до лагеря, мы узнали, что еще трое или четверо наших ребят тоже кого-то заметили. Это уже было поводом для тревоги: три случая в разных местах, и все примерно одинаковые. Существо видели на гряде слева, сначала показалось, что это человек, но потом оно двигалось, как кошка.

— Думаете, это был розыгрыш?

— Я решила, что Риз или Алекс придумали какой-то костюм или что это кто-то из их приятелей. Но как раз они были настроены наиболее скептически, убеждали Кэри и остальных, что это медведь. Правда, они признали, что для медведя это существо чересчур тощее и что чем-то оно похоже на то нечто с фотографии Алекса.

— Сами вы его не видели?

Она смотрит на меня так, будто я задал самый глупый вопрос в мире.

— Видела, черт побери! Когда оно попыталось вытащить меня из палатки.

— К тому времени мы приступили к третьей коробке пива, нервы у всех успокоились. Парочки расползлись по палаткам. Все уже уснули, как вдруг поднялась суматоха. Кэри, Джанет, Вивиан и я решили спать в одной палатке, потому что парням мы доверяли еще меньше, чем непонятному лесному существу. Одна из девчонок проснулась от звука расстегиваемой молнии на палатке, она решила, что это одна из нас или кто-то из ребят решил пошутить. Пока она нашла и включила фонарик, кто бы это ни был, он уже исчез. Еще через некоторое время Стейси Кавано что-то услышала и подняла крик. Тут уже вскочили все.

Мы собрались у костра, чтобы обсудить случившееся. Как минимум половина из нас слышала, как кто-то крадется, и видели тень на палатках. Все решили, что это медведь или дикая кошка. Девушки согласились, что надо пустить к себе в палатки мальчиков — для защиты. Казалось бы, вот он идеальный план Риза и Алекса, но они были встревожены не меньше остальных. Я подозревала, что Скотт Кук предпочитает не девушек, каким бы мачо он ни казался остальным, поэтому в нашу палатку мы позвали его. К тому же он был капитаном команды по борьбе. Так что я чувствовала себя в полной безопасности. Бедный Скотт!

— В каком смысле?

— Я думала, вы знаете… Из-за жары я спала поверх спального мешка. Скотт крепко уснул в углу палатки, не снимая наушников. Сначала я решила, что это во сне — странный звук. Потом до меня дошло, что кто-то очень медленно расстегивает молнию. Я лежала с закрытыми глазами, еще толком не проснувшись. Вдруг чувствую — что-то касается моей ноги. Сперва подумала, что все-таки я была не права про Скотта, так что решила не реагировать и посмотреть, как далеко он зайдет. Как вдруг меня хватают за лодыжку и выдергивают из палатки. На лице Элизабет читается прежний ужас, она сжимается в комок — это мышечная память.

— Я кричу и цепляюсь за спальный мешок Скотта. Меня продолжают тащить, я хватаюсь за палатку, но существо сильнее меня, и пальцы разжимаются. Лежа на спине, я вижу тень… вижу его. Скотт выскакивает из палатки и бросается на него. Тогда оно… Тварь вцепилась в него когтями. Помню взмах когтистой лапы…

Тут Риз выстрелил из пистолета — никто даже не знал, что он у него с собой, — существо отпустило меня и скрылось в лесу.

— Оно было ранено?

— Не знаю. А вот Скотту точно досталось, и не только от когтей, но и от попавшей ему в плечо пули Риза. Вот вам и причина, почему все рассказы так расплывчаты. Находиться в лесу национального парка «Биверхед» с оружием противозаконно, а у Риза до этого уже было два привода. Ранения Скотта оказались не очень серьезными. Его здорово ободрали когти, но мы сумели его подлатать, прежде чем везти в клинику в Ред-Хук. Пуля тоже прошла по касательной, на вид это было, как порез.

Мы решили скрыть, что Риз подстрелил Скотта, но нас было слишком много, поэтому тайна очень скоро была раскрыта. Правда, когда шериф спросил Скотта, что случилось, тот Риза не выдал.

— А что скажете о самом Чудовище Кугар-Крик?

Элизабет пожимает плечами:

— Что тут скажешь? Все, в том числе некоторые из тех, кто там был, решили, что все это выдумки, в лучшем случае столкновение пьяных школьников с пумой. Но новость попала в газеты, так что оживился кое-кто из охотников на Снежного человека, но самого Чудовища Кугар-Крик никто с тех пор не видел. Когда через несколько месяцев пропали туристы из Калифорнии, о чудовище даже и не вспомнили.

— Туристы? Впервые слышу…

— Перед нашим походом пропали как минимум двое — не из местных, — ушли в горы и не вернулись. После пропали еще трое, вроде как хиппи, доехавшие автостопом до Ред-Хук, а оттуда полезшие в горы. Этих тоже никто больше не видел, хотя никаких официальных заявлений об их исчезновении не было. Вроде какой-то лесник пытался их разыскивать, да и все.

Правда, я слышала, что были и еще случаи — среди тех, кто пытался выследить Человека-Пуму. Но тогда на стоянке было бы уже полно брошенных машин… Так что кто знает, может, все это просто болтовня.

— Кто, по-вашему, пытался вытащить вас из палатки?

— Вроде и человек, но по запаху и по движениям — нет, не человек. На груди у Скотта остались отметины от когтей. Он и сам потом рассказывал, что боролся с пумой — он устал рассказывать, что на самом деле произошло. А через несколько лет он погиб в автокатастрофе. Он был пьян… Бедный Скотт!

С минуту мы молчим, глядя в разные стороны. Потом Элизабет снова поворачивается ко мне.

— Что это было? Я вам скажу: сам дьявол! Никто из нас после этого не остался прежним. Риз в конце концов застрелился из того же пистолета, из которого подстрелил Скотта. Алекс стал наркоманом, начал приторговывать дурью, то и дело садился в тюрьму. Кэри Саммер замучили кошмары, и она уехала, как и большинство остальных.

— А вы почему остались?

— Дьявол может добраться до нас везде, где захочет. От него не сбежать. К тому же я вышла замуж за копа.

Тут я вижу в глазах Элизабет то самое выражение — передо мной сидит запутавшаяся девушка со старой фотографии. Сходство между Человеком-Пумой и «моим» убийцей слишком велико, чтобы от него отмахнуться. Возможно и совпадение, но у меня есть подозрение, что тогда убийца еще тренировался, учился охотиться.

— Все случаи исчезновений произошли в одном и том же районе?

— Насколько мне известно, да, в долине вокруг источника, а что?

— Можете показать мне это место на карте?

— Могу. Но учтите, здесь уже десятилетиями никто не пропадал и не сталкивался с чудовищами. Я знаю, я продолжаю следить за новостями.

— Понимаю. Но мне все равно надо там побывать.

— Зачем? Все давно в прошлом.

— Но, может быть, там все и началось… Я должен увидеть все собственными глазами.

Я сижу в ресторане у Джиллиан, обложившись картами и таблицами, рядом тарелка с недоеденным вишневым пирогом. Я пытаюсь осмыслить имеющиеся данные, прежде чем неведомое существо набросится на меня самого.

На первый взгляд встречи с Чудовищем Кугар-Крик не имеют ничего общего с гибелью Джунипер. Тот, кто убил ее и остальных девущек, прячется настолько хорошо, что власти вообще сомневаются в его существовании. В отличие от него, Человек-Пума практически лез на видное место, претендуя на лавры «Снежного человека Южной Монтаны», пока, напав на Элизабет, не ичез — если только это был он… Чем больше я раздумываю, тем разумнее мне кажется идея, что это был убийца на стадии «Бэтмен. Начало». После того как его чуть не ранили — или все-таки получив пулю, — он вынужденно сменил тактику и научился прятаться. Признаться, научился отменно.

В этот период ученичества убийца был неуклюжим и наглым: как еще понять его нападение на лагерь, полный людей? Со временем он стал разборчивее и, вероятно, подолгу следил за намеченными жертвами, прежде чем напасть. Для этого требовались выдержка и терпение; как он справлялся с охотничьей яростью? Нравится ли ему выслеживать жертвы так же, как убивать их?

— Собрались в поход? — спрашивает Джиллиан, наклоняясь к моему плечу.

Я почувствовал запах ее духов — напоминают глицинии, — так что ей не удалось застать меня врасплох.

— Ну, вроде того…

Она садится напротив меня. В этот раз она без фартука, на ней блузка с белым воротником, выгодно подчеркивающая фигуру.

— Выглядите… замечательно, — бормочу я.

— Видели бы вы меня в моих походных шортах!

Я слабо улыбаюсь. Она постукивает по карте пальцем.

— Это был намек, Тео. Бывает, девушки позволяют себе намеки. Но не ждите, что их будет много.

— О!.. — Я сгребаю карты и графики. — Это не совсем поход…

— Знаю, вы ищете трупы.

— Не в данном случае. Сейчас скорее информацию.

— Вы уже две недели то появляетесь, то исчезаете. Не далековато ли вас заводит поиск информации? Вам не пригодится спутница?

Я думаю о ней чаще, чем сам отдаю себе в этом отчет. Забираясь во все более темные углы, я все больше мечтаю о том, чтобы вернуться за этот столик, есть пирог и наслаждаться подобием нормальной жизни. Иногда я наблюдаю за ней через зал и удивляюсь, как легко и искренне она улыбается, как справляется с разнообразными эмоциями других людей, оставаясь собой. Мне даже хочется, чтобы в темных углах, куда меня заносит, она была со мной рядом. Но одновременно я боюсь втянуть ее в весь этот кошмар.

— Не знаю, выйдет ли приятный спутник из меня самого.

— Тем более вам пригодится опытный путешественник в компанию.

— Это может быть небезопасно.

— Постоять за себя я тоже могу, — отвечает она.

— Да уж, обо мне такого не скажешь.

— По словам Гаса, вы быстро учитесь.

— Вы про занятия в шесть утра, когда он лупит меня мешком грязного белья?

— Называйте это как хотите, но я вижу: вы уже не такой пухлый и сутулый. Он еще сделает из вас человека.

— Вряд ли на это хоть кому-то хватит времени.

— Тем более вам нельзя соваться в темный и страшный лес без сопровождения.

— Даже не знаю…

— Кто из присутствующих умеет драться? — Джиллиан поднимает руку. — Одна я. Так и думала.

Она так женственна, что я забыл об ее армейском прошлом. Мне хочется и дальше возражать, упирать на опасность, но какие у меня основания считать, что ей ничего не угрожает здесь? К тому же Чудовище Кугар-Крик уже не один десяток лет не показывается на глаза. И сомневаюсь, что оно вернется туда, где однажды чуть не погибло. С другой стороны… Пора перестать притворяться, что я все понимаю.

— Вот и хорошо, — радуется она. — Значит, договорились. Заедете за мной утром.

— Я еще ни на что не согласился.

— Поздно!

Знаю, с ней бесполезно спорить. Честно говоря, мне нравится мысль, что скоро мы будем с ней только вдвоем, без других посетителей вокруг.

— Кстати, вчера о вас спрашивали какие-то люди, — сообщает она.

— Вот как? Кто именно?

— Они не представились. Похожи на копов. Я их не знаю. У одного часы шли на два часа вперед — так что не местные.

— Копы? Ну, меня легко найти, я не прячусь.

— Может, дело было не в вас. Говорят, теперь ищут пуму?

— Пуму, — подтверждаю я со стоном. — Причем с пятью когтями, хотя полидактилизм у кошачьих — это шесть и более пальцев, а не пять. И я не в курсе, бывает ли он вообще у крупных кошек. Но что с того? Они способны сочинить любую теорию.

— Что мы будем завтра искать? Надеюсь, не тела? Хотя я ко всему готова.

— Нет, мы ищем Чудовище Кугар-Крик, его еще иногда называют Человеком-Пумой.

Джиллиан приподнимает бровь, не шучу ли я.

— Я захвачу ружье.

— Уверен, его давно след простыл.

— Это не для него.

— Понятно. Вы готовы сопровождать безумного профессора, но пушка не помешает?

— Типа того. Посмотрим, как вы запоете, увидев меня в шортах.

Я иду в нескольких шагах за Джиллиан. В основном потому, что в этой части ущелья можно двигаться только друг за другом. Но есть и другая причина — она не преувеличивала, хвастаясь своим видом в шортах. Но, как бы сильно она меня ни отвлекала, мне трудно справиться с тревожным ощущением. Меня не отпускает рассказ Элизабет и мрачные мысли о других происшествиях. Да и окружающая местность давит на психику. Тропа ведет вниз, змеясь между двумя крутыми склонами. Когда-то здесь бежал ручей, но он уже много лет как пересох, осталось только сухое русло.

Деревья по обеим сторонам настолько высоки, что почти круглые сутки, не считая полудня, ущелье тонет в тени.

— Мрачное место, — замечает Джиллиан.

Хорошо, что она сказала это первой, самому не хотелось нагнетать.

— Дело в нашей уязвимости и в том, что вокруг. Это ущелье прямо-таки просит устроить тут засаду.

— Все маньяки так говорят, — отзывается она со смешком.

Я не сразу понимаю, о чем она, и запоздало улыбаюсь, когда она оборачивается посмотреть на мою реакцию.

— Ага… Некоторые психологи-эволюционисты полагают, что одни пейзажи для нас психологически более приемлемы, другие менее. Это учитывают, когда делают парки. В основном ландшафтные дизайнеры не столько пытаются воссоздать природу, сколько сделать парк комфортным для людей. Небольшой водоем, открытое пространство, рощицы, чтобы было где спрятаться от крупного хищника, — вот чего искали наши предки, когда променяли джунгли на саванну. Такие пейзажи изображали средневековые живописцы, такой столетиями была планировка усадеб и поместий. А здесь все наоборот.

— Кажется, я догадываюсь, зачем сюда забралась толпа подростков. Здесь забываешь о цивилизации, о контроле — то, чего хочется после стольких лет школы.

Я пристально вглядываюсь в темень, пытаясь представить, как бы сам отреагировал, если бы заметил, что за мной кто-то следит… или что-то. Вокруг несчетное количество укромных мест, и в том, что за нами наблюдают, нет сомнения. Местные прозвали это место «Кугар-Крик» — «Ручьем пумы» лет сто назад. Сейчас пумы попадаются здесь реже, чем в других местах, — вероятно, из-за большого количества охотников, привлеченных названием. И все же я уверен, что о нашем присутствии известно всем местным хищникам.

Джиллиан останавливается, чтобы убрать за ухо темно-русый локон и отхлебнуть воды из фляжки.

— Держитесь, горожанин?

— Горожанин продирался через джунгли Белиза, когда вы прыгали с помпонами в короткой юбочке чирлидерши.

— Никаких помпонов, я играла в софтбол и в волейбол. Знаете, мне нравится бить. А что вы делали в Белизе?

— Охотился на убийц, — гордо отвечаю я.

— Серьезно?

— На кровососущих. Мы искали вид комаров, чаще других видов переносящий малярию. Я был студентом и помогал ученому, собиравшему образцы, чтобы власти потом попробовали уничтожить скопления комаров в самых опасных местах.

— И как, получилось?

— Экологическую нишу заполнил немного менее заразный вид. По статистике, мы спасли одиннадцать жизней. Потом появились более эффективные способы борьбы с насекомыми, и ситуация улучшилась.

— Интересно… — Она делает еще несколько шагов. — Сейчас то же самое?

— В смысле?

— Вы отыскали тела, теперь вот рыщете здесь… Это как поиск источника заразы?

— Я не эпидемиолог, если вы об этом. Я строю математические модели на основе биологических систем.

— Спец по общим вопросам.

— Можно сказать и так. Даже биология кажется слишком узкой дисциплиной, вот мне и пришлось придать ей экзотичности.

— Как это?

— Работая над диссертацией, я создал пятимерную среду, населил ее синтетической жизнью и добавил векторы болезней.

— Не стану даже притворяться, будто понимаю, что это значит.

— Это было довольно-таки амбициозно. Я попытался нащупать мостики между совершенно различными системами. Распространение фотки с котиком в Интернете мало отличается от распространения вируса гриппа. Я построил очень сложную, причудливую модель, а потом стал искать аналогии.

— И как, нашли?

— Очень много. Сходства не были изначально присущи этим системам, но неизбежно возникли по мере их развития. Таким же способом я обнаружил, что есть и другие жертвы в нынешней истории. Моя модель выявила некоторые неочевидные закономерности.

— Умно!

— Не вполне. Модель позволила выявить признаки мест захоронений и вероятных мест убийств, но ничего не говорит о самом убийце.

Поразмыслив, Джиллиан отвечает:

— И поэтому мы здесь. Если Человек-Пума — это ваш убийца в молодости, вы узнаете о нем гораздо больше.

— Не исключено. Возможно, эта история вообще никак с ним не связана, но мы все равно получим данные, которые помогут лучше понять его поведение.

Мы достигаем дна ущелья и продолжаем путь под густой лесной кроной. Через полчаса мы видим источник, рядом с которым когда-то разбили лагерь Элизабет и ее друзья. Из темной заводи вытекает извилистый ручей. В одном месте у берега клубится пар, время от времени на поверхности появляются пузыри. Ощущается несильный, но отчетливый запах серы. Вокруг громоздятся валуны, склоны ущелья такие крутые, что кажется, будто это кратер потухшего вулкана, горячий источник усиливает впечатление. Скорее всего, в прошлом здесь действительно извергался вулкан.

— Посмотрите на эти острые скалы на фоне неба — тычу я пальцем. — Прямо как черные клыки! Я бывал в местах вроде этого, их часто называют «дьявольской пастью».

— Жуть! — ежится Джиллиан, с подозрением глядя вверх.

Я достаю из рюкзака спутниковые снимки местности — точно определить, где мы сейчас, непросто, но я справляюсь:

— Туда!

Джиллиан продирается за мной через кустарник к месту давнего камнепада. Там мы карабкаемся вверх. Примерно в двадцати метрах над источником я нахожу узкий уступ, на котором можно сидеть вдвоем. Отсюда поляна внизу выглядит как поросший травой круг с лужицей посередине. Я представляю, как там пестрели палатки — маленькие, словно игрушечные; люди и вовсе были бы похожи на муравьев.

— Как вам вид сверху? — спрашиваю я.

— Чувствую себя богиней.

— Или дьяволом.

Джиллиан согласно кивает.

— Думаете, он наблюдал за ними отсюда?

— Думаю, он не спускал с них глаз все время, пока они шли по тропе. С них и с остальных… Там, внизу… особенное место. Его место.

— Там он убивал?

— И, наверно, не раз.

Я достаю из рюкзака термальную карту и ищу на ней поляну, на которую мы смотрим.

— А это что?

— Лесники все там прочесали и ничего не нашли. Но есть не меньше десятка точек, незаметных снизу…

Более прохладный участок карты приходится на обрыв в двадцати метрах от нас. Там крутой склон высотой метра в три, покрытый трещинами и заканчивающийся вверху уступом.

— Подержите мой рюкзак.

— Вы куда?

— Я искал место, куда не залезет кошка или медведь, но сможет забраться примат.

— Выступ?

— Нет, пещеру.

Поставив носок ботинка в трещину в стене, я хватаюсь за край выступа над головой. Пальцы белеют от напряжения, но мне удается подтянуться.

Пума или медведь тоже могли бы при большом желании сюда забраться, но вряд ли они делали бы это регулярно, вокруг полно более удобных укрытий.

— Тео? — зовет меня Джиллиан.

— Сейчас… — Я перекатываюсь на уступ и делаю усилие, чтобы не вскрикнуть: дают о себе знать побои по всему телу. — Все в порядке, — докладываю я, усаживаясь.

Термальная карта указывает на существование глубокого прохода. И действительно, передо мной треугольное отверстие с острыми краями, в которое может пролезть человек. Я вынимаю из кармана фонарь и направляю луч внутрь. Метра через три стена уходит вправо, указывая на изгиб пещеры.

— Если я не выйду через десять минут, отправляйтесь за подмогой.

— Может, мне подняться туда, к вам? — кричит она снизу.

— Подождите, дайте оглядеться.

— Ладно. Но через десять минут я полезу, а не побегу за помощью.

Мне становится не по себе. То ли это просто нервы, то ли мне страшно оставлять ее одну.

Я достаю пистолет и опускаю его вниз.

— Возьмите.

— А вам что останется?

— Здравый смысл.

— Как будто он вам помогал раньше… — Она отказывается забрать пистолет. — Если мне придется лезть за вами, то лучше вам с ним не расставаться.

Спорить с ней бесполезно. Я снова засовываю оружие за пояс и лезу в пещеру.

В ноздри ударяет резкий запах — едкой сырости. За прошедшие недели я нанюхался трупов, но это что-то другое. За поворотом стены пещеры расступаются, потолок становится ниже, но все еще можно идти, почти не пригибаясь. Под ногами каменный пол со слоем земли. Я ищу признаки любой жизнедеятельности, но не нахожу ничего, кроме камней и сухих веток, принесенных сюда, скорее всего, дождевым потоком. Но пещера достаточно глубокая, чтобы в ней жить, и уж точно — чтобы провести здесь несколько дней после убийства.

Я двигаюсь дальше, все еще в поисках — сам не знаю чего. Случай с Элизабет произошел больше тридцати лет назад. Даже если здесь побывал Человек-Пума, я не знаю, что именно искать. Нет, если быть честным, прекрасно знаю — кучу костей пропавших туристов. Но в пещере только грязь и ветки. Еще десять метров — и проход упирается в тупик. Для очистки совести я провожу лучом фонаря там, где стены соединяются с полом — вдруг найду проходы в другие камеры?

Нет, ничего.

Странный запах никуда не делся, но разлагающаяся плоть смердит по-другому. У меня на карте отмечены и другие потенциальные места, где Человек-Пума теоретически мог прятаться, но сомневаюсь, что они окажутся такими же удобными, как это. Я поворачиваю назад и бреду обратно. После поворота я выключаю фонарик: выход из пещеры виден и без него. Но за полсекунды, ушедшие на нажатие кнопки, успеваю увидеть нечто, заставляющее снова его включить.

Упади луч на полметра правее или левее — и я проглядел бы главное. Я подхожу и вглядываюсь в мельчайшие детали. На стене передо мной четыре длинные борозды — такие могли оставить железные когти. Торопиться с утверждениями еще не время, но иного объяснения я представить не могу. Похоже, Чудовище Кугар-Крик точило здесь когти, прежде чем отправиться на охоту.

Я делаю фотографии, выковыриваю из борозды металлическую стружку, проверяю другие стены и тороплюсь к Джиллиан.

— Нашел! — кричу я ей.

— Что нашли?

— Он был здесь! Следы когтей — четырех.

— Откуда вы знаете, что это не пума?

— Когда пумы чешут когти, они не оставляют крошек металла.

При всем своем воодушевлении я не могу не заметить в глазах Джиллиан тревогу. Внезапно убийца из Кугар-Крик стал для нее реальным. Она полезла со мной на гору, чтобы проверить старую легенду. Теперь я сделал легенду настоящей.

— Только следы, больше ничего? — спрашивает она.

— Ничего, только это. Тщательно исследовать пол — задача полиции.

— Думаете, они станут этим заниматься?

— Не знаю. Теперь, когда появились доказательства, у мужа Элизабет может проснуться интерес.

— Борозды на стене?..

До меня доходит, о чем она думает. Мне эти следы говорят о многом, но больше никому ничего не скажут, тем более в ситуации, когда полиция по-прежнему уверена, что речь идет о звере.

— Ну да… Но для меня это все равно очень важно.

— Лучше уж так… — говорит она, радуясь, должно быть, что найденная мной пещера не набита трупами. — Может быть, рассказы о других пропавших туристах — выдумки?

— Может быть.

— Они не могут быть зарыты там, наверху?

— Нет, там скала. — Я разглядываю остальную котловину. — Вроде бы здесь больше негде прятать трупы.

— А зарытое в земле тело вы бы нашли?

— Так, как те, предыдущие, — нет. Прошло слишком много времени.

— Может, здесь нет никаких тел?

Я смотрю на поднимающийся из источника и рассеиваемый ветерком пар.

— Может и нет…

— Тео? Тео!

Я встряхиваюсь.

— А?..

— Что с вами?

Я не могу оторвать взгляд от горячего источника, не могу побороть охватившее меня чувство тревоги.

— Он их не зарывал.

Джиллиан наблюдает, как я обхожу озерцо. С одного края цвет у воды желтый — это сера, середина — темный омут, из его глубины иногда поднимаются на поверхность газовые пузыри. Первые метра три от берега мелко, дальше резко начинается глубина. Я проверяю рукой температуру воды в разных точках. Там, где темно и глубоко, она гораздо теплее. Не кипяток, но как в теплой ванне.

— О чем вы думаете?

— Между прочим, в горячих источниках Йеллоустона были обнаружены микробы, выживающие при гораздо более высоких температурах, чем считалось возможным раньше. Таких называют экстремофилами — за их способность жить и размножаться в экстремальных условиях окружающей среды. Благодаря им мы поверили в жизнь на других планетах.

Она смотрит на меня с подозрением.

— Час от часу не легче! Намекаете на инопланетян?

— Секундочку!

Я ищу в кустах подходящую большую палку и возвращаюсь с корягой, смахивающей на средневековый посох.

— Собираетесь выловить очередное тело?

Я прощупываю посохом дно и убеждаюсь, что спуск такой же крутой, как я и предполагал.

— Здесь купались сотни людей… — размышляю я вслух.

— Если бы здесь что-то было, они это давно нашли бы, — Джилилан пытается говорить уверенно.

— Не нашли бы, если… — Меня посещает новая мысль, и я умолкаю не договорив.

Нет, этого никак не избежать — нужно обследовать дно.

Я стягиваю футболку и кладу ее на пень. Не сводя взгляда с воды, я расшнуровываю ботинки.

— Тео… Вы туда не полезете.

Я оглядываюсь на нее.

— Извините, если я вас смущаю, но если что — я ношу белье.

— Ну и идиот!

Я снимаю штаны и вхожу в воду. Ногам становится тепло. Я погружаюсь по грудь. Чем ближе темная зона, тем теплее становится вода.

— Ну, как там? — кричит мне Джиллиан.

— Приятно! А вот внизу… Хороший вопрос.

— Обещайте не нырять! Там, наверное, кипяток.

При этих ее словах возле моего лица лопается здоровенный пузырь.

— Технически — да. Но меня пугает не вода.

— Ваши экстремофилы?

— Если я не вынырну на счет десять, бегите за подмогой.

— Лучше я вообще сбегу и забуду, что с вами встретилась.

Я набираю в легкие воздух и ныряю. Чем глубже я опускаюсь, тем горячее становится вода. Я чувствую это макушкой и затылком. Я вытягиваю перед собой руки, каждое нервное окончание ощущает горячий укол. Погружаюсь в глубину — передо мной стена еще более горячей воды. Когда руки начинает жечь, я решаю вынырнуть.

Когда я выныриваю на поверхность, холодный воздух бьет меня по лицу.

— Боже! — говорит Джиллиан, сидящая на пеньке. — У вас лицо красное, как свекла!

— Там тепло…

— Теперь вы довольны?

Я по-собачьи подплываю к берегу.

— Да, доволен: убежден, что ни один здравомыслящий человек туда не полезет.

— Замечательно! Все, вылезаете?

— Нет. Это только подтверждает мои подозрения. Подайте мою палку.

— Чтоб вы могли искать на дне мертвецов? — спрашивает она, не шевелясь.

— Если не дадите мне палку, придется пустить в ход зубы. Выбор за вами.

— Мерзость! — Она швыряет палку в воду, обдавая меня брызгами.

— Благодарю.

Вооружившись палкой, как копьем, я опять ныряю. Я погружаюсь на ту же глубину, что в первый раз, но при этом проверяю палкой дно. Судя по ощущению, дно усеяно камнями и бревнами. Через минуту температура становится невыносимой, и я выныриваю, чтобы отдышаться и охладиться. Джиллиан тоже почти кипит — от возмущения.

— Именно на это вы и подписались, — напоминаю я ей. — Я говорил вам, что могут быть трупы.

— Я не ожидала, что один из них будет вашим. Я здесь не для того, чтобы наблюдать, как вы сваритесь, как рак.

— Ничего со мной не сделается.

— Слыхали про лягушку и котелок с теплой водой?

— Это миф. Они всегда выпрыгивают. — Если только они — не целеустремленные чокнутые профессора.

Я опять ныряю и исследую другую область. На этот раз палка ударяется о камень, который поддается, когда я толкаю его, будто лежит на другом камне. Но мне на воздух, прежде чем я смогу проверять это место дальше.

— Почему вы этим занимаетесь? Вам что, больше всех надо? — встречает меня вопросом Джиллиан.

— Когда я нашел первое тело, полиция не хотела проехать даже пяти километров за ним. Что, по-вашему, они скажут, если я кажу им, что тут замешано Чудовище Кугар-Крик?

Я снова скрываюсь под водой и продолжаю обследовать дно. Мой шест цепляет что-то, кажется, деревянное. Я притягиваю палку к себе и осторожно касаюсь ее конца — на ощупь какие-то изогнутые планки. Я стараюсь не спешить с выводами. Это может быть грудная клетка оленя. Я провожу пальцами по хребту, проверяю наличие вентрального гребня, как у оленя или у медведя. Только позвонки короткие и ровные — совсем как у человека.

Я высовываю голову из воды. Стоит Джиллиан меня увидеть, как выражение ее лица меняется.

— Вы что-то нашли.

— Да…

Я плыву к берегу, волоча за собой находку, вытаскиваю ее на мель, в прозрачную воду.

Джиллиан опускается на колени и рассматривает грудную клетку.

— Человеческая?

Оставив находку в воде, я выбираюсь на траву.

— Взрослого человека. Вероятно, женщины.

— Там есть еще?

— Наверное. Вода или бактерии истончили соединительную ткань, так что лучше оставить лежать здесь — извлечение из воды лучше доверить специалисту. На воздухе начнется разложение.

Я рассматриваю кости и вижу на ребрах борозды от когтей.

Джилин видит то же самое.

— Это он.

— Больше некому.

— А это что?

Я смотрю туда, куда она указывает. На темной кости блестит металл — слева в ребро воткнулся маленький обломок. Я пытаюсь извлечь его пальцами, возможно, излишне торопливо. Убрав грязь и водоросли, я убеждаюсь, что это острый кончик — не то ножа, не то когтя.

Я показываю его Джиллиан.

— Это не пума и не медведь. Теперь им придется нам поверить. Придется!

Первый километр мы идем в полной тишине, обдумывая наше открытие. Сделав несколько снимков, я затащил грудную клетку обратно на глубину, где она будет дожидаться полицейских водолазов.

Когда я вылез, Джиллиан протянула мне бутылку с питьевой водой, чтобы я ополоснулся. Она заявила, что не собирается продолжать путь в компании такого вонючки.

Я восхитился, как быстро она пришла в себя после увиденного, но потом понял, что в шоке она и не была. Подозреваю, что она не раз сталкивалась со смертью. Что не мешает ей оставаться настороже. На подходе к узкому проходу я замечаю, что она несколько раз озирается и пристально смотрит на горный хребет.

Обратный путь более тревожный, чем поход вверх. Сначала я списывал это на то, что мы столкнулись лицом к лицу со смертью, но потом начал впадать в паранойю.

— Она была чьей-то дочерью, — нарушает молчание Джиллиан.

— Да. Пропавшей тридцать с лишним лет назад.

— Как думаете, там, на дне, лежат и другие?

— Да.

— Почему вы так решили?

— Это тело я нашел без особого труда. Он положил камень на грудь, чтобы оно не всплыло. Шансы, что я с первого раза наткнулся на единственный скелет, слишком малы. Уверен, что есть и другие.

— Они лежат там, на дне, много лет. Столько людей плавали там, играли в воде, не дай бог, пили эту воду, а у них под ногами было целое кладбище! Как такое возможно?

— Он сильно рисковал.

Она еще раз оглядывается.

— Что вы имеете в виду?

— Тела могли раздуться от газов и подняться на поверхность. Это не лучший способ избавления от трупов. Куда надежнее было бы просто закопать их в лесу.

— Тогда зачем он так поступил?

— Понятия не имею. Люди своим поведением раз за разом ставят меня в тупик.

— Он не человек.

— Человек, только страшный. Насколько я могу судить, ему нравилась идея собрать все тела в одном месте. Наверное, он наслаждался, наблюдая за купающимися в этом водоеме людьми.

— Отвратительно!

— Но это обнадеживает.

— Что?! В каком смысле?

— Тогда он был молод, но с тех пор стал умнее. Но ему явно нравились острые ощущения — и это скорее всего не изменилось. Это может заставить его проявить небрежность, ошибиться.

Джиллиан останавливается. Я вижу, как она на мгновение склонила голову набок, потом сделала следующий шаг.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— А?

— Вы остановились.

— Разве? Наверное, мне что-то послышалось.

Меня не перестает удивлять внутреннее противоречие между животным инстинктом и человеческим разумом, склонным отметать все, что не укладывается в узкие рамки нашего осознания. У меня на глазах Джиллиан что-то уловила, но быстро об этом забыла из-за неспособности классифицировать случившееся.

— Вы чувствуете покалывание в затылке и напряжение в животе? — спрашиваю я.

— Да, а вы?

— Я тоже.

— Думаю, за нами наблюдают, — шепчет она, не оборачиваясь.

Мы молча шагаем дальше, стараясь не проявлять любопытства к тому, кто, возможно, крадется за нами. Мы смотрим прямо перед собой, но боковым зрением проверяем все вокруг.

Еще через километр деревья начинают редеть.

— Здесь не спрячешься, — шепчет Джиллиан. — Но после следующего поворота опять начнется чаща. Будь я снайпером…

— …то притаились бы здесь.

— Точно.

— Продолжайте идти.

Мы решили разделиться. Я дал ей пройти немного вперед, а потом начал тихо взбираться на гребень. Там, наверху, я не иду через перевал, а жду, пока она уйдет за поворот, к выходу из ущелья, привлекая к себе внимание возможного наблюдателя.

Сверху лес кажется полуостровом, огибаемым тропой. Если наш преследователь находится в чаще впереди, то ему остается только узкая полоса леса, чтобы уйти.

Я решаю бежать на полной скорости наперерез — в сторону деревьев — и молиться, чтобы там не притаилась пума. На четверти пути я слышу хруст ветки вдалеке. Раздается недовольный птичий возглас и хлопки крыльев.

В десяти метрах от меня качается ветка — я не уверен, видел ли я только что проскользнувшую тень или это просто ветер…

Внезапно испугавшись за Джиллиан, я бегу к изгибу тропинки и вижу, как она выходит из-за поворота.

Она удивленно поднимает брови, я молча пожимаю плечами.

И тут под низко нависшими ветками я замечаю четкий отпечаток подошвы ботинка. Я трогаю землю, чтобы определить влажность — следу нет еще и часа.

Я достаю телефон, чтобы его сфотографировать. Когда я кладу рядом с ним долларовую купюру для сравнения размеров, то понимаю, что размер ботинка действительно большой. А судя по глубине следа, его оставил крупный, тяжелый человек.

— Ну, как? — спрашивает Джиллиан, когда я спускаюсь, чтобы присоединиться к ней.

— Я видел большой след. Видимо, его оставил охотник.

— Охотник? Здесь не охотятся.

— Тогда турист. Знаю я таких, сам порой склонен избегать людей.

— Это я заметила. Вы уверены, что это не наш преследователь?

— Он высокий и грузный, такие не годятся в ниндзя.

Удовлетворенная моим ответом, она идет дальше.

Немного поразмыслив, я прихожу к занятному умозаключению. Несколько минут назад я удивлялся, как быстро она отмахивается от своих собственных инстинктов, а теперь сам убеждаю ее, что тревожиться не о чем, потому что отпечаток, который я нашел, не соответствует моим ожиданиям.

Я смотрю на скалы впереди нас и чувствую, как мой желудок сжимается.

Когда мы добираемся до моего «Эксплорера», в небе уже горит кроваво-красное закатное зарево. Забравшись внутрь, мы облегченно переглядываемся, радуясь, что успели вернуться до наступления темноты.

— Что дальше? — спрашивает Джиллиан, когда я выруливаю на шоссе.

— Вы про тело? Я отправил в полицию анонимное письмо с фотографией и координатами.

— И кого вы надеетесь одурачить?

— Никого. Просто у меня печальный опыт общения с местными силами правопорядка. — Боль в боку не дает мне забыть Гюнтера.

— Что вы намерены делать дальше?

— Думаю продолжать поиск тел. Что еще мне остается? У них неплохие эксперты, а если еще подключится ФБР… Короче, рано или поздно им придется отказаться от дурацкой версии о диком животном.

— Поиск тел… — повторяет она за мной, глядя в окно на темнеющее небо. Кроме нас на дороге всего один автомобиль, он километрах в четырех за нами.

— Да, я хочу попытаться найти более давние жертвы.

— Такие, как здесь?

— Да, только в других местах. Проблема в том, что он умен и знает, как избежать полиции. Насколько я знаю, на убитых нет его ДНК. Металлический осколок в грудной клетке? Сомневаюсь, что он позволит сейчас такому случиться. Он развил свои методы с учетом современной криминалистики.

— Но его старые жертвы…

— Возможно, тогда он был не так умен. Горячий источник уничтожил его следы, здесь он все продумал, но факт налицо: убийца там был. Теперь же он стал невидимкой. Возможно, можно найти подсказки в его прошлом.

— Собираетесь изучить старые убийства?

— Сообщения о пропавших без вести. Нападения с применением холодного оружия. Ну, и все остальное, что примерно подходит за последние несколько десятилетий.

Спохватившись, что проехал поворот, я разворачиваюсь.

— Я все гадаю, какой он? Узнаем ли мы его, если встретим… — Джиллиан смотрит не меня.

— Я тоже думал об этом. Сомневаюсь. Он умен и, скорее всего, умеет держаться в обществе.

Джиллиан разглядывает облака.

— Откуда взялся такой человек?

— Два процента населения — социопаты. Они относятся к другим людям не так, как мы с вами. Если вы общаетесь с пятьюдесятью людьми в день, то один из них — социопат.

— Но не убийца.

— Нет. Но будь у такого под рукой волшебная кнопка, нажатием на которую он мог бы с пользой для себя и без всякого риска кого-то убить, он бы не колебался.

— А они сами знают, что они социопаты?

— Я много читал об этом, когда был подростком.

— Ставили себе диагноз?

— Не без этого, наверное. Умный человек заподозрил бы в себе такую наклонность. Неумный решил бы, что все рассуждают так же, как он.

— Какой же вывод сделал молодой доктор Крей о самом себе?

— Социально неприспособленный. Без шанса на выздоровление.

В зеркале заднего вида отражается слепящий свет. Сначала я не обращаю на это внимания, но потом соображаю, что уже много километров мы едем по прямой дороге без единого поворота.

Джиллиан замечает, что я поглядываю в зеркало.

— В чем дело?

— Ничего.

— Тео… — произносит она с ноткой угрозы.

— Я думаю, кто-то просто развернулся, как и мы.

— Нас преследуют?

— Хороший вопрос. Достаньте свой телефон.

Я останавливаюсь на обочине и включаю в салоне свет.

— Притворяемся, что заблудились?

Я отворачиваюсь от дороги и таращусь в телефон.

— Ага. Когда машина проедет мимо, скажите мне, сколько в ней людей.

— А если они остановятся сзади нас?

— Не остановятся. Разве что захотят показать, что следят за нами.

Я вижу краем глаза приближающуюся машину. Она проезжает мимо.

— Темно-зеленый «Шевроле Тахо» с тонированными стеклами.

— Номер не заметили?

— Местные — Монтана. Но сам номер не запомнила.

— Интересно. Скорее всего, просто ехали мимо.

— Просто?

— Ну да.

— Как скажете. — Кажется, она скорее удивлена, чем встревожена.

Я выключаю свет в салоне. Джиллиан продолжает смотреть на меня, свет приборной панели озаряет ее лицо. На ее губах появляется улыбка.

Знаю я эти долгие взгляды!

Я размышляю.

Для нее это все еще приключение. Вряд она осознает происходящее. Или я не осознаю…

Импульсивно — наверное, это адреналин — я сокращаю дистанцию, и ее губы слегка приоткрываются. Я целую ее — крепко, но быстро.

Отстраняясь, я вижу, что она улыбается.

— Что? — спрашиваю я.

— Наверное, это самое ненормальное первое свидание в моей жизни.

— Сама напросилась.

— Напросилась, не спорю. Сама.

Она кладет руку мне на затылок, давая понять, что мы еще не закончили.

— Ты понимаешь, что мимо нас только что мог проехать убийца?

— А ты понимаешь, как такое возбуждает?

Что-то в ней есть, чему я сейчас не в состоянии сопротивляться. Я снова прижимаюсь своими губами к ее, наши языки встречаются.

Моя рука уже у нее под футболкой, я чувствую ее грудь, не дававшую мне покоя весь день — да что там, с момента нашего знакомства.

В какой-то момент ее рука касается моего бедра и движется вверх, пока не натыкается на бугор.

— Найдем этому применение? — шепчет она мне на ухо.

Я отодвигаюсь и наваливаюсь на дверцу.

— Прости, я…

— Со мной что-то не так?

— Нет, со мной. Слишком темные дела, темные места. Не надо было тащить тебя сюда.

— Если бы я не поехала, то не была бы сейчас здесь.

— Всего час назад мы смотрели на труп.

— Тридцатилетней давности.

— Убийца разгуливает на свободе.

— Да, Тео, разгуливает. Как и повстанец, убивший моего мужа. И это всегда будет со мной.

— Знала бы ты, как мне жаль…

— Не говори так. Жалеешь, что поцеловал меня?

— Нет.

— Тебе надо разложить все по полочкам, но ты кладешь все на одну. Мыслишь только одной категорией.

— Так мне легче сосредоточиться.

— Тебе не приходило в голову, что из-за этого ты ходишь по кругу?

Может, она и права. MAAT не указала на горячий источник, я узнал о нем из случайного разговора. Я делаю то же самое снова и снова.

Я удивленно смотрю на нее. Она складывает руки на груди и смотрит на меня с самодовольной улыбкой в уголках губ.

— Ну, и что теперь?

Я отключаю профессорскую часть мозга и говорю первое, что приходит в голову:

— Полезай на заднее сиденье, там узнаешь.

Доктор Дебра Мид смотрит на меня сквозь очки в широкой оправе и издает звук, нечто среднее между ворчанием и вздохом, затем говорит:

— Так это вы тот идиот, испортивший мои образцы?

— Вероятно.

— Сюда. — Она ведет меня по коридору судебно-медицинской лаборатории.

Впервые я узнал о ее существовании сегодня примерно в шесть утра, когда зазвонил телефон. Похоже, рабочий день судмедэксперта в Монтане начинается ни свет ни заря.

— Тео Крей? — спросил голос в трубке.

— Я слушаю.

— Говорит доктор Мид. Это вы присылаете мне тела?

Прямота вопроса чуть не заставила меня сразу ответить утвердительно.

— Гм… может быть, — нерешительно ответил я.

— Мне сказали, что вы какой-то профессор?

— Биологии.

— Только не говорите мне, что еще и преподаете!

— Да, а что? В чем дело?

— Сочувствую вашим студентам. Приезжайте в судебно-медицинскую лабораторию Миссулы.

— Когда?

— Сейчас.

Кроме безоговорочного требования немедленно примчаться, я от доктора Мид ничего не узнал.

И вот четыре часа спустя миниатюрная седая женщина, не скрывающая своего презрения, ведет меня по коридору.

Но она мне почему-то нравится. Наверное, дело в моем хорошем настроении — вот что делает бурное свидание с красивой женщиной.

— В чем, собственно, дело? — спрашиваю я.

— Скажите, стоило увольняться из университета, чтобы получить от губернатора «назначение», — она рисует в воздухе кавычки, — судмедэкспертом штата? Похоже, после того как эту должность покинул прежний осел, я осталась единственным на весь штат специалистом с требуемой квалификацией. До меня здесь царил полный беспорядок, они отправляли тела в Сиэтл, как вам это нравится?

— Судмедэксперт штата? Вы одна на весь штат?

— Одна. Коронеров у нас пруд пруди. Любой шарлатан, сдавший тест, может быть коронером. Но официальное вскрытие, которое признает суд, должен производить кто-то, отличающий задницу от локтя, а медвежью лапу — от ножа.

— Значит, вы знаете, что их убил человек?

Она останавливается у двери и смотрит на меня как на недоумка.

— Да, гений. Вы не единственный, кто способен называть вещи своими именами.

— Почему об этом не сообщают?

Она отмахивается от вопроса и указывает на кресло.

— Сядьте и снимите рубашку.

— Рубашку?..

— Мне нужны образцы крови, кожи, волос с тела и всего, чего еще я пожелаю.

— Я не вполне понимаю…

— Вы преподаете?

— Это мы уже обсуждали.

— Точно. У меня там полная комната трупов, которые надо обследовать. Если я обнаружу ДНК, не относящуюся к жертвам, то важно понять, не ваша ли она. Может, только ваша там и будет. Еще мне понадобится сперма.

— Сперма?

— И вы еще преподаете биологию, да? — Она качает головой. — Боже, будь к нам милосерден!

— Вы меня смутили.

— Еще бы! Постараюсь объяснить попроще. Если я найду ДНК, мне надо знать, что она не ваша. Предпочитаю не томиться в неизвестности, терпением не отличаюсь.

— Это я заметил.

Она смотрит на меня в упор.

— Значит, так, умник. Я могу либо заставить тебя сделать это добровольно, либо заставлю судью заставить тебя. Вы не хотите знать, как у нас производится принудительный забор спермы.

— Мне как раз любопытно. Вы участвуете в процессе?

— Конечно. Я загоняю вам в мошонку двадцатисантиметровую иглу и осушаю ее как виноградинку.

Я не удерживаюсь от смеха.

— Вам никто не говорил, что это физически невозможно?

— Думаете, здешние остолопы хотя бы знают, как пишется слово «мошонка»? Ну, решайте.

— Вижу, сопротивление бесполезно.

Она берет у меня анализ крови, образцы волосяных фолликул и кожные соскобы, после чего оставляет одного, вручив пластмассовый стаканчик. Я справляюсь быстрее, чем думал. Неудивительно, воспоминания о происходившем на заднем сиденье машины еще свежи.

Открыв дверь, я вижу ее в конце коридора.

— Разучились расстегивать молнию на брюках?

— Я всё.

— Ну, вы и живчик! Дамы должны быть вами разочарованы. — Она протягивает руку за стаканчиком. — Поставлю ваши выделения на лед, нас ждет длинный разговор.

— Длинный?..

— Да. Ваши записи не такие исчерпывающие, как вам кажется. У меня остались вопросы, касающиеся того, как вы находили тела.

— Во множественном числе? Я уведомил полицию только о теле Челси Бучерн. Ах, да, еще Саммер Осборн… — Что-то я начинаю путаться.

Мид с интересом наблюдает за моим замешательством.

— Про них было в ваших заметках, да. Но мы получили еще кучу тел от некоего анонима. Думаете, есть еще какие-нибудь честолюбивые криминалисты, которые выкапывают мертвых девушек?

— Ну…

Она отмахивается.

— Если вас тревожит юридическая сторона, наймите адвоката. А пока предлагаю вам сыграть в игру: расскажите, как наш аноним нашел тела и в каких условиях. Чем скорее мы это выясним, тем быстрее узнаем, кто это сделал. Пусть тогда ФБР задает вопросы о нем, а не о вас.

— ФБР?

Мид пожимает плечами.

— Я ничего не говорила.

Вот же дерьмо! Не они ли ехали вчера вечером за мной и Джиллиан? И, похоже, Мид намекает, что я могу быть целью их расследования. Если так, мне нужна помощь для того, чтобы убедить их, что я на их стороне. А это значит, делать все, о чем просит Мид.

Остаток дня я рассказываю ей о каждом теле и о том, как я их нашел. Она задает конкретные вопросы о запахах, глубине почвы, растительности.

Хотя лаборанты, достававшие тела, все подробно описали, Мид интересуют мои наблюдения. Особое внимание она уделяет цвету кожных покровов.

— Как насчет образцов из горячего источника? — спрашиваю я, когда мы заканчиваем с последним телом.

— Горячего источника?

— Я нашел грудную клетку в горячем источнике возле Ред-Хука.

— Ради всего святого! Серьезно?

— Вчера вечером я отправил письмо в полицию.

— Какой молодец! Вы когда-нибудь отдыхаете?

— А вы?

— Так значит, Ред-Хук?

— Ага. Вам что-то говорит это название?

— Может быть. Как странно…

— Что такое?

— Когда я впервые увидела эти тела, мне вспомнилось другое дело, которым я занималась несколько лет назад. Это была девушка, местная проститутка. У нее был след когтей на спине. Четыре, а не пять борозд.

— И давно это было?

— Лет двадцать назад.

— Никто не увидел связи?

— Нет. Она умерла от передозировки. Следы я заметила во время вскрытия, и они уже давно зарубцевались. Я просто отметила их наличие.

— Здесь может существовать связь.

— Может. Но учитывая скорость, с которой движется полиция, я бы не стала рассчитывать на скорые новости.

Между появлением на свет и попаданием на прозекторский стол к доктору Мид, у Сары Ивз была трудная жизнь. Об ее детстве я ничего не могу выяснить, кроме даты и названия больницы. Есть записи об аресте за кражу в магазине, когда ей было восемнадцать, а в двадцать — обвинения в проституции и хранении наркотиков.

На трех полицейских фотографиях миловидная, хотя и грустная, девушка, выглядящая старше своих лет. Между ее последним арестом и смертью — ее нашли мертвой в номере мотеля, с воткнутым в руку шприцом — прошло пять лет.

Можно предположить, что Сара пыталась вернуться к нормальной жизни, но потом случился рецидив, который ее и убил.

Из своих источников доктор Мид узнала адрес ее последнего места работы — кафе «Горячие блинчики и кофе Дарси» на шоссе возле Ред-Хук.

Я сижу в этом кафе, пью кофе и прилагаю все силы, чтобы не доесть блины с голубикой. Я пытаюсь представить девушку в форме официантки и представить, что могло произойти, что заставило ее вернуться к темному прошлому.

Молодой, всего лет тридцати с небольшим, но уже лысеющий мужчина вылезает из выцветшей «Хонды Сивик» и входит в кафе. Хотя у Роберта Мурхена не такая же фамилия, как и у его матери, у него такие же глаза.

Я подзываю его взмахом руки, и он садится напротив меня, сняв ношеную куртку.

— Это из-за моей матери? — спрашивает он, глядя на лежащую передо мной папку.

Я не решаюсь ответить, потому что в папке лежат фотографии вскрытия.

— Отчасти. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

— Не проблема, у меня сегодня выходной. Чем могу помочь?

— Во-первых, вы понимаете, что я не коп, верно? Я просто ученый.

Он кивает:

— Я готов говорить с вами в любом случае, но я мало что знаю. Когда она умерла, мне было пять лет. Меня вырастили дедушка с бабушкой.

— А ваш отец?

— Он почти не появлялся. Он работал на нефтедобыче, в основном на Аляске и в Канаде. Они с матерью недолго были вместе, разошлись, когда мне было три года.

— Мне неприятно об этом говорить, но вам известно о… о сложном прошлом вашей матери?

— Проституция и наркотики? Так и говорите, все в порядке. Мои бабушка и дедушка никогда не упоминали об этом, но отец, когда напивался, начинал рассказывать ее историю. Мне не хочется этому верить, но я вынужден это принять. Вы просто должны понять, что это была не та женщина, которую я знал. Я мало что помню, только что она всегда была рядом. Настоящая, добрая мама. — Он указывает на крайний столик. — После детского сада я сидел вон там и рисовал. Она то и дело отвлекалась от посетителей и помогала мне. А потом… Дальше вы сами знаете.

Воспоминания Роберта трудно совместить с полицейскими фотографиями, но я ему верю.

— Когда ваша мать умерла, врачи заметили у нее старые шрамы. Вы их помните?

Роберт задумывается.

— Типа царапин от собачьих когтей?

— Да. Она когда-нибудь говорила, откуда они у нее?

— Мне было всего пять лет. В этом возрасте принимаешь мир таким, какой он есть. Может, что-то и говорила. Что они у нее давно…

— Давно? С какого возраста?

— Не знаю. В детстве считаешь, что родители всегда были взрослыми. Странно, я теперь старше, чем она была, когда умерла… Но все равно она моя мама. — Он умолкает и смотрит в окно. — Может, она получила эти шрамы в игре?

— В игре?

— Ну, не знаю. Она не рассказывала о своем детстве.

— У меня тоже никакой информации. Что вы знаете?

— Она ушла из дому в шестнадцать или в семнадцать лет. Это все.

— Из дому?

— Из приемной семьи, где жила. Она никогда об этом не говорила. Она поменяла кучу семей.

— Знаете что-нибудь о последней семье? Кем были ее приемные родители?

— Нет, только то, что они были местные. Она выросла в этой округе.

— Интересно. Надо будет попросить Мид раздобыть какие-то сведения об этом. Если это тогда у Сары повились шрамы…

— У вас есть какие-то подозрения? — спрашивает Роберт.

— Нет. Я не следователь. Я занимаюсь научными исследованиями…

— Надеюсь, вы доберетесь до того, кто ее убил.

— Я тоже на это надеюсь… — Я не сразу понимаю, что он только что сказал. — Подождите… Ваша мать скончалась от передозировки.

— Да, но она не сама воткнула себе в руку иглу. Это сделал кто-то другой, наполнив шприц смертельной дозой.

Я достаю из папки полицейский рапорт и проглядываю его еще раз. В качестве причины смерти там указана случайная передозировка. Роберту, возможно, будет трудно с этим справиться… хотя он говорил с такой уверенностью.

— Вы не думаете, что у вашей матери был рецидив?

Роберт снова указывает на стол, за которым сидел в детстве.

— Оттуда я видел ее последний раз. Она закончила смену и вышла на улицу покурить. Рядом со мной она никогда не курила. Вышла — и не вернулась. Через два дня ее нашли в тридцати километрах отсюда, в номере мотеля. — Он начинает заводиться. — Кем бы ни была моя мать — шлюхой, наркоманкой, воровкой, — она была хорошей мамой, черт побери! Она любила меня. Если бы ей взбрело в голову сбежать со старым дружком и обколоться, то сперва она сплавила бы меня к бабушке с дедушкой, а не просто бросила.

Его лицо раскраснелось от ярости. Он злится не на меня — он не может смириться, как несправедливо поступила с ним жизнь.

— Простите, Роберт. Этого я нисколько не оспариваю.

Он смотрит на парковку и понемногу успокаивается.

— Это вы простите… Дня не проходит, чтобы я об этом не думал. Когда вы позвонили, я сразу сообразил, о чем будет разговор: что наконец-то раскрыт… как это у них называется? «Висяк». Наверное, это напрасные надежды.

— Может, и ненапрасные. Почему вы думаете, что кому-то понадобилось убить вашу мать?

— Сам не знаю. В детстве я представлял себе что-то вроде криминального фильма: может, она увидела что-то, чего не должна была видеть? Я не мог представить, чтобы кто-то ее ненавидел.

— А что говорил ваш отец?

— Ничего. У нас не то чтобы близкие отношения. Может, он и говорил что-то насчет того, что она решила уколоться на пару с дружком-наркоманом… Но спросите любого, кто ее знал, и вам скажут, что она не оставила бы меня здесь вот так. По своей воле — никогда. Ну, кто мог оставить здесь ребенка одного?

— Не знаю, Роберт. Я не знаю… Но я постараюсь разобраться.

Это не пустое обещание. Но чтобы докопаться до сути, мне придется начать с темной жизни Сары. Возможно, тогда она впервые встретила убийцу.

Джули Лейн встречает меня в дверях с теплой улыбкой на усталом лице. В ее темных волосах, стянутых бирюзовой лентой на затылке, есть несколько седых прядей, так что я не могу оценить ее возраст.

С конца 60-х и до начала 80-х годов здесь, на ферме на окраине Ред-Хук, у них с мужем был детский приют. Большой дом, за которым темнеют горы Монтаны, окружен высокими елями. Окружающие земли используют под пастбище.

— Миссис Лейн, меня зовут Тео Крей. Помните, мы разговаривали по телефону? Я изучаю историю Монтаны.

— Да-да, конечно. — Она распахивает дверь и приглашает меня в дом.

В гостиной, не менявшейся, кажется, с семидесятых, стоит выцветший оранжевый диван, уступка современности тут только телевизор с плоским экраном и айпад с открытым на нем кроссвордом.

Я сажусь на диван рядом с ее креслом.

— Я говорил вам по телефону, что занимаюсь генеалогией и хотел бы расспросить вас о некоторых детях, которых вы воспитывали.

— Честно говоря, я знаю мало об их прошлом. У нас тут бывали самые разные дети: белые, черные, индейцы, полукровки. Нам было все равно. Мы хотели, чтобы у них был дом, и делали для этого все, что могли.

Мне не терпится спросить, не было ли среди ребятишек потенциальных маньяков-убийц, но приходится следить за собой.

— Какого возраста были дети?

— Мы специализировались на подростках. На трудных подростках, как говорил мой муж. Но они были хорошие.

— Никаких проблем с поведением?

Она смеется.

— Подростки — этим все сказано. У всех подростков проблемы с поведением. Но все это было показное, наносное.

— Понимаю. Помните девушку по имени Сара Ивз?

Выражение лица Лейн слегка меняется, но, взяв себя в руки, она качает головой.

— Кажется, нет… Погодите… Она была одной из наших?

— Она жила здесь в начале восьмидесятых. Два года, пока не ушла из дома. А потом поселилась неподалеку отсюда.

— Может быть, у вас есть фотография?

Я показываю фото, которое мне дал сын Сары.

— Здесь ей лет двадцать.

— Да, — говорит она, внимательно изучив фотографию, — теперь я ее вспомнила.

— Какие-нибудь подробности?

— Это вряд ли. Я же говорю, всех не упомнишь. Столько лиц, сами понимаете…

Мне совершенно очевидно, что эта женщина скрывает гораздо больше, чем хочет сказать.

— Я только что разговаривал с ее сыном. Ему интересно узнать, какой была в детстве его мать.

— С ее сыном? У Сары был сын?

То, как преображается ее лицо при упоминании ребенка, и то, как она произнесла «Сара», свидетельствует, что она отлично знает, о ком речь.

— Да. Он мне понравился. Эта фотография от него.

— Можно взглянуть еще раз?

Я снова передаю ей фотографию. Она берет ее обеими руками.

— Сколько лет ее мальчику?

— Тридцать два.

Лейн смотрит в сторону, мысленно считает.

— Такой молодой?

Судя по тону, ее интерес потух. Она возвращает фотографию.

Почему ей было бы интереснее, если бы Сарин сын оказался старше? Может, она подозревала, кто мог быть отцом?

— У Сары был парень? — спрашиваю я.

Лейн щурится.

— У нас такое не позволялось. Девочки жили наверху, спальня мальчиков была в отдельном здании.

— Я ничего такого и не имел в виду.

— По этой части мы были очень строги. Джек, мой муж, мог и ремень в ход пустить, если что. Доставалось и парням, и девчонкам.

У меня появляется нехорошое предчувствие. Мне очень не хочется смущать миссис Лейн, но, боюсь, придется на нее надавить.

— Вы знаете, почему Сара сбежала?

— Нет! — резко отвечает она. — Вот уж с кем была головная боль! Проблема за проблемой. Она не давала жить парням. Джек делал все, что мог, но она была настоящей дикаркой.

То, как она произносит имя Джека — уверенно, почти благоговейно — сильно меня настораживает.

У меня есть подозрение, что наказание Джека могло включать изнасилования, и миссис Лейн хорошо это знает. Если я буду слишком упорствовать в своих вопросах, то она, чего доброго, укажет мне на дверь. Поэтому я меняю опасную тему.

— Что за мальчишки жили здесь при Саре?

— Мистер Крей, вы изучаете генеалогию Сары Ивз? — спрашивает она недовольно. — Думаю, вам пора идти.

— На самом деле меня интересуют шрамы у нее на спине. Она ведь заработала их, живя здесь?

— Несчастный случай, упала на что-то из инструментов. Мы поставили в известность службу опеки. Не знаю, что за слухи дошли до вас, но уверена, что все это ложь. Все, уходите.

Приветливая женщина, которая встретила меня в дверях, исчезла.

Мне осталось разыграть только одну карту, прежде чем она обратится в полицию и обвинит меня во вторжении на частную территорию.

Если наш убийца — один из воспитанников, живший здесь при Саре или примерно в то время и знакомый с ней, он вполне мог уже тогда играться своими железными когтями. Я достаю из папки фотографию оружия багх накх и показываю ей.

— Видели когда-нибудь что-то в этом роде?

Она молчит, но ее глаза расширяются при виде оружия. Моя задача — вывести ее из равновесия.

— Ваш муж, Джек, применял такое на Саре?

Она резко бледнеет.

— Джек?! Боже, нет! Никогда!

Вижу, она кого-то покрывает.

— Тогда кто? Кто-то из ваших любимчиков? Это он сделал с ней? Он был на нее зол? Ревновал к вашему мужу?

— Все, довольно! — Она встает и тычет пальцем в дверь. — Уходите, не то я позвоню… шерифу.

— Погодите, кому вы собирались позвонить?

— Никому! Убирайтесь!

Ее голос становится таким пронзительным, что я боюсь, как бы у нее не случился сердечный приступ.

Ответ был так близко! Я чуть было не услышал имя.

Меня осеняет. Я роняю свои бумаги и опускаюсь на колени, чтобы их собрать.

Она подбегает к двери и распахивает ее.

— Сейчас же!

С бумагами в руках я пячусь к двери.

— Мне очень жаль, я не хотел вас огорчать.

Она захлопывает за мной дверь и наблюдает из окна, как я уезжаю.

Мне предстоит придумать чертовски хороший предлог, чтобы через некоторое время вернуться за своим телефоном, который я оставил у нее под диваном, включив диктофон.

Просидев час в машине в километре от дома Джули Лейн, я снова еду туда. Я придумываю, чтобы ей соврать, но не могу решить, что будет звучать хоть немного правдоподобно. Я решаю просто постучать в ее дверь и сказать, что я забыл у нее документы, не уточняя, какие.

Я чувствую себя мошенником, пытающимся продать бабусе никчемную энциклопедию или страховку, по которой она никогда ничего не получит. Но потом напоминаю себе, что она, возможно, выгораживает убийцу. Не исключено также, что она бездействовала, пока ее муж насиловал их подопечных.

Думаю, такому человеку можно и соврать.

— Я же сказала вам уходить, — говорит она из-за двери.

— Кажется, я забыл у вас кое-какие бумаги.

— Здесь ничего нет. Уезжайте!

— Пожалуйста, это важно! — Я хватаю и поворачиваю дверную ручку.

Когда я открываю дверь, она отскакивает с выражением испуга на лице. Технически это противозаконное вторжение, но я делаю вид, что это не так, и улыбаюсь до ушей.

— Спасибо, что впустили. Я на секунду!

Я прохожу мимо нее и опускаюсь на четвереньки возле дивана, бросая папку рядом с телефоном. Она отходит в другой конец комнаты, и мне ничего не стоит убрать его в карман. Я вытаскиваю лист из папки и показываю ей, выпрямляясь.

— Нашел! Прошу прощения за беспокойство.

— Сейчас вы дождетесь, что… — Она не договаривает.

Я замираю у двери.

— Чего я дождусь? Вы собирались кому-то пожаловаться?

— В полицию. Я звоню шерифу прямо сейчас! — Она достает из кармана телефон и показывает его как талисман, а на самом деле — как доказательство пустоты своей угрозы.

Я тороплюсь к машине и отъезжаю до места своей прошлой стоянки. Мне не терпится послушать запись.

После моего ухода Лейн вытерпела всего минуту и бросилась звонить.

«Проклятье! Надеялась, ты возьмешь трубку. Приходил человек с вопросами о Саре, тебе и отце. Ты велел мне позвонить, если это произойдет. Вот и звоню. Я велела ему проваливать и ничего не сказала. У меня есть его номер на случай, если ты захочешь его вразумить».

Когда она вешает трубку, слышны шаги: она ходит по дому и что-то бормочет себе под нос. Потом садится — кажется, за кухонный стол на противоположной стороне гостиной.

Через двадцать минут раздается телефонный звонок.

— Алло? Слава богу! Да… Минут пятнадцать назад. Как зовут? Кей, Лео Кей, кажется… Что? Тео Крей? Да, точно, Тео Крей! Неприятный тип… Поговоришь с ним? Вот спасибо! Большое спасибо!

Пока что не понять, с кем она говорила. Надо думать, с одним из приемных детей, живших у Лейнов в одно время с Сарой. Надо будет попытаться найти их имена.

То, что он теперь знает мое имя и фамилию, вызывает тревогу, но не удивление.

После долгого молчания Лейн говорит: «Хорошо, да. А машины? Ты говорил, что пошлешь людей их убрать… Хорошо…»

После этого разговора слышны шаги, потом ничего, потом снова заявляюсь я — в образе мелкого мошенника. Но своей цели я добился: знаю, что она кому-то позвонила.

Может быть, и ему самому.

Не похитив у нее телефон, о чем я, признаться помышлял, но не придумал, как реализовать, дальше с этой информацией мне не продвинуться. Но все равно, теперь в моем распоряжении есть ниточка. Вернее, толстая нить.

Черт возьми! Может, я совсем близко к тому, чтобы узнать, кто убийца, если предположить, что шрамы у Сары на спине тоже дело его рук.

А что за «машины»? Что она имела в виду?

Кроме старого пикапа, рядом с ее домом я никаких машин не заметил. Но я не заглядывал ни в амбар, ни в лес поблизости. Какая здесь связь?

Любопытство сводит меня с ума. Я должен туда вернуться.

Дождавшись сумерек и оставив «Эксплорер» на обочине на некотором расстоянии, я иду к ее дому пешком. Прохожу вдоль проволочной изгороди к задней части участка, не спуская глаз с дома — вдруг там загорится свет или кто-то покажется.

Я уговариваю себя, что прямо сейчас он не примчится; возможно, вообще не приедет. Зачем, если он считает, что я за ним охочусь. Но стоит признать, с моей стороны это скорее выражение желаемого, а не рациональное суждение.

Я прохожу мимо амбара, начинаю продираться сквозь густые заросли сорняка. Хочется включить фонарик, но это значило бы себя выдать.

Я уже не вижу собственные ботинки, когда добираюсь до леса. Наверное, было бы лучше вернуться сюда утром, при сером свете перед зарей, чем сейчас. Но у меня не хватило бы терпения столько ждать.

Лес представляет собой смесь высоких деревьев и разросшегося кустарника. Я ищу, где можно пролезть через кусты ежевики, когда натыкаюсь на подобие тропинки. Когда я оглядываюсь, дома уже не видно, поэтому я включаю фонарик.

Что-то тут же отражает его луч. Подойдя ближе, я вижу задний фонарь ржавого синего «Шевроле Ситейшн». Номерных знаков нет ни сзади, ни спереди. Через три метра я натыкаюсь на еще один автомобиль, «Дацун» — рыжий от ржавчины и снова без номеров.

Водя вокруг фонарем, я насчитываю еще восемь или девять машин. Всем не меньше тридцати лет от роду, все донельзя ржавые. Ни у одного из них нет номера. Я открываю дверцы некоторых из них и ищу в бардачках что-нибудь, что помогло бы их идентификации, но ничего не нахожу.

Странно.

Я делаю телефоном снимки и пытаюсь найти на них ВИН кода. С приборных панелей они удалены, с двигателей тоже.

Что же это за машины без опознавательных знаков? Уж не был ли старина Джек главарем банды угонщиков? Нет. Зачем оставлять ржаветь угнанный транспорт?

Тут до меня доходит, куда я забрел.

Проклятье! Вот дерьмо!

Нужно поскорее убраться отсюда.

Это не свалка. Это еще одно из его кладбищ.

Я должен выбраться отсюда. То, что было теорией, в мгновение ока стало реальностью. Загадочный приемный ребенок Лейнов мог быть одним из многих потенциальных подозреваемых, но машины говорят об обратном.

Элизабет говорила, что все пропавшие туристы в Кугар-Крик были приезжими и что их машины копились бы на стоянке. Они и копились. Здесь.

Я бегу через лес, огибая ржавые кучи, и пытаюсь найти дорогу, по которой я сюда забрался. Зацепившись о торчащую из земли железку, я падаю.

При падении я задеваю локтем боковое зеркало «Тойоты» и чувствую острую боль. На коже остаются кусочки стекла, а на дверце моя кровь. Твою мать! При попытке стереть кровь рукавом я ее только размазываю.

Я вижу, как наверху за деревьями зажигается свет. Плохо дело, она могла услышать меня.

К черту машину! Я обматываю курткой рану на руке и перехожу на бег.

Выбравшись из зарослей, я бегу вдоль забора обратно к дороге, производя много шума: под ногами сухая трава. Врезавшись в поленницу, я с грохотом ее обрушиваю.

Вдалеке хлопает дверь, и на краю двора зажигается свет.

— Я знаю, вы там! — кричит Джули Лейн и добавляет нечто, отчего у меня мороз пробегает по коже: — Погодите, пока он узнает! Просто погодите!

Я добираюсь до гравийной дороги: сгорбленный, ожидая свинцовый заряд в спину из дробовика. Дышать тяжело, всего трясет, в глазах начинает темнеть — похоже, я потерял больше крови, чем думал. Я приваливаюсь спиной к забору, делаю глубокий вдох и опасливо оглядываюсь через плечо. Миссис Лейн наблюдает за мной с крыльца.

Спотыкаясь, я иду дальше, держась вдоль забора, чтобы не упасть. Наконец она исчезает из виду. На самом деле это не важно — но для меня почему-то имеет значение. Я продолжаю идти, боясь, что сейчас оступлюсь и упаду.

Сам не знаю, как я умудряюсь добраться до своего «Эксплорера». Когда я открываю дверь, то вижу свою руку во включившемся в салоне свете, она вся в крови.

Больше всего мне хочется уехать из этого проклятого места, но я боюсь, что могу потерять сознание за рулем и врезаться в дерево. Так что о ране придется позаботиться прямо сейчас. Здоровой рукой я открываю крышку багажника и достаю аптечку.

Надо же было умудриться проткнуть себе вену! Нужно наложить жгут на локоть, чтобы остановить кровь.

Я вынимаю осколки из пореза и зажимаю рану. К счастью, вена не перерезана, всего лишь прокол, как при неудачном внутривенном уколе. Присев на бампер, я жду, пока тромбоциты свернутся и остановят кровотечение. Одновременно я внимательно слежу за дорогой.

На случай если мне срочно понадобится пустить в ход пистолет Гаса, я достаю его из-за ремня и кладу рядом. Единственная проблема в том, что я правша и эта рука на данный момент не работает.

Терпение, Тео, терпение.

Сердце бьется уже не так быстро, и кровь больше не течет по кончикам пальцев. Когда я перестаю сдавливать вену, небольшое кровотечение возобновляется, но я справляюсь с ним при помощи тугой повязки. Для верности мне необходима помощь двурукого врача: самому мне не определить, можно ли обойтись без швов.

Сорок минут спустя я сижу в приемном покое больницы Ферфакса и жду, когда меня позовут. Флуоресцентные лампы и запах антисептика странно успокаивают меня. Сейчас это единственное, что помогает мне расслабиться.

Повязка на руке ярко-красная, и кровь уже течет по руке. Надо бы предупредить дежурную, но я уверен, что могу потерять еще несколько литров крови, прежде чем наступит критическое состояние.

Сейчас онемевшая рука беспокоит меня меньше всего. Гораздо сильнее меня тревожит подтверждение моих подозрений.

Пока я сижу здесь, истекая кровью, я использую левую руку, чтобы искать в телефоне информацию о всех без вести пропавших в районе Кугар-Крик. Шесть машин, которые я нашел в лесу, той же марки, модели и цвета, что и машины пропавших.

Это он. Это действительно он.

Я пишу сообщение в полицию Ред-Хук с копией для доктора Мид. В сообщении адрес Лейн, список машин и объяснение связи с Сарой и с убийствами.

Эти сведения помогут им выяснить, кто там жил, и узнать его имя.

Я жму «отправить» и чувствую волну облегчения. Не исключено, что это эйфория, сопровождающая потерю сознания.

Здание участка полиции округа Пукатье в Ред-Хук — это небольшое здание рядом с почтой. Стены увешаны брошюрами и записками. Позади маленькой стойки виднеются два письменных стола, остальное помещение отгорожено железной дверью, там, я полагаю, у них есть камера хранения и сейф.

Сержант Грэм, женщина-офицер с серьезным выражением на дружелюбном лице, записывает с моих слов, как я попал в дом Лейн и как обнаружил машины. Мне приходится вносить в свою историю кое-какие коррективы, вернее, редактировать некоторые нюансы, понимая, что я явно нарушил границы частной собственности.

— Когда я постучал в дверь, никто не ответил. Поэтому я обошел дом — хотел проверить, не там ли она.

— У вас было на это разрешение?

— Я говорил с ней по телефону. Она сказала, что я могу к ней заехать. — Это правда, хотя потом она послала меня к черту.

Грэм записывает за мной мелким четким почерком.

— Тогда вы и обнаружили автомобили?

— Я увидел лес и решил заглянуть в него.

— Зачем?

— Я биолог. Здесь нечасто увидишь столько елей.

Она постукивает ручкой по подбородку.

— Надо же, никогда об этом не думала.

Мне кажется, она действительно собирается об этом размышлять, и я решаю дальше не слишком умничать.

— Думаю, дело в почве. Здесь равнина, оставленная ледником. Верхний слой хорош для земледелия, но на глубине нескольких метров слишком много камней.

— И тогда в лесу вы увидели машины?

— Да, причем много. Это показалось мне странным. Я переписал марки и модели и сравнил свои записи со списком автомобилей, принадлежавших пропавшим в восьмидесятых годах.

— Вы полагаете, что это как-то связано с телами, которые вы нашли?

— Да. На всех телах видны схожие отметины от когтей. Мне говорили, что у одной девочки, жившей у Лейнов, были такие же, вот я туда и отправился.

Она откидывается в кресле и оценивающе смотрит на меня.

— Это как-то притянуто за уши.

— Такая же рана была на теле одной из жертв Чудовища Кугар-Крик. Я решил, что стоит проверить.

— Своими силами?

В ее тоне мне слышится снисходительность.

— Штука в том, что другие представители властей, с которыми я общался, не проявили особой активности.

— Охотно верю. И не скажу, что сама сейчас возьму и забегаю. У меня и так растущая гора рапортов.

— Понимаю. Но речь идет об убийстве.

— И я отношусь к этому со всей серьезностью. — Она тянется к радиомикрофону у себя на плече.

— На связи сто шестьдесят третья. Есть у нас кто-нибудь поблизости от перекрестка Тридцатого шоссе и Харрис-Роуд? Прием.

— Привет, Грэм, — звучит мужской голос. — Финли сейчас в десяти минутах езды оттуда.

— Не могли бы вы связать меня с ним.

Через несколько минут раздается голос пожилого мужчины.

— Финли слушает. Прием.

— Привет, Фин, это Грэм. У меня тут свидетель с интересной зацепкой. Можешь поехать на Харрис, 848, и взглянуть на машины там в лесу за домом? Спроси хозяев, разрешат ли они тебе их осмотреть. Если нет, мы спросим шерифа, как быть дальше.

— Будет сделано. Это адрес Лейн?

— Да, ее.

— На нее как-то не похоже таким заниматься.

— Может, кто-то из ее приемных детей?

— Приемные дети? Я думал, она живет одна.

— Это старая история.

— Еду.

Она снова смотрит на меня.

— Посмотрим, что он там найдет. Если Лейн не разрешит ему провести осмотр, то оформим ордер на обыск. Вам придется поговорить с шерифом.

— Я готов.

— Вы считаете, что всех этих девушек убил один из их детей?

— Во всяком случае, есть прямая связь. И машины меня в этом окончательно убедили. — Раз она готова все это обсуждать вместо того, чтобы посадить меня под замок или вышвырнуть вон, я рискую двинуться дальше. — Вы можете составить список приемных детей, которые там жили?

— Для этого придется обратиться в службу опеки. — Она смотрит на часы. — Хотя… Немного пошевелиться — не такая уж плохая идея.

Она набирает номер.

— Алло, Бонни? Это Грэм, полиция округа Пуатье. Мне надо узнать кое о ком из приемных семей, данные за конец семидесятых — начало восьмидесятых годов… Угу… Вы могли бы прислать мне эти данные по электронной почте? Нет? Ваш офис в Хелене?.. Тогда, если вас не затруднит, отложите для нас эти сведения, наша сотрудница за ними зайдет.

Она кладет трубку и пожимает плечами.

— Полдня уходит на дела, которые можно было бы решить за считаные секунды. Придется отправить в Хелену одну мою знакомую. Если ваш рассказ подтвердится, мы сможем копнуть немного дальше.

У меня нет сомнения, что подтвердится, и очень быстро. Невозможно убрать за ночь столько ржавых машин, не оставив следов.

Ее рация оживает, диспетчер передает срочное сообщение.

— Всем экипажам выехать на пожар по адресу Харрис-Роуд, 848!

Мы с Грэм в шоке смотрим друг на друга. Я волнуюсь гораздо сильнее, чем она.

Снова треск рации.

— Грэм, это Фин. Свидетель рядом с тобой?

— Прямо тут.

— Во сколько он уехал от Лейн?

— Доктор Крей? — обращается ко мне сержант Грэм.

— Вчера вечером. Оттуда я поехал в больницу. Можете спросить там.

Грэм говорит в микрофон:

— Он говорит, что побывал там вчера вечером. Тогда же в полицию пришло его письмо.

— Ясно. Проклятье, тут целый лесной пожар. Похоже, горит уже некоторое время. Боюсь, без тебя нам не обойтись.

Грэм вскакивает.

— Доктор Крей, я должна запереть участок. Но будьте неподалеку, вы еще можете быть нам полезны.

— Конечно, я готов.

Господи! Он поджег весь лес, чтобы не подпустить к машинам полицию. Но насколько это действительно поможет?

Я в изумлении выхожу из участка следом за Грэм и жду, пока она запрет дверь.

Пока она идет к машине, я отчетливо слышу еще один вызов по рации:

— Это Финли, прием. Я на месте, Харрис 848, есть один «10–54».

Грэм, уже подойдя к полицейскому седану, в сомнении оглядывается на меня, держась за ручку дверцы.

Я через силу киваю.

— Если я вам понадоблюсь, я в «Блинчиках и кофе Дарси».

— Хорошо, будьте поблизости. — С этими словами она садится в машину и уезжает.

Дождавшись, пока она свернет за угол, я приваливаюсь к стене и делаю глубокий вдох. Удивительно, что я так долго продержался. Последний доклад вызвал у меня приступ паники, с которым было очень трудно справиться. 10–54 — полицейский код, означающий возможное наличие трупа.

Убийца не только пытался затруднить расследование, но и убил миссис Лейн — женщину, которая его вырастила, и единственного человека, связывающего его с прошлым.

Я иду к своему «Эксплореру», ожидая, что сейчас Грэм примчится обратно с включенной сиреной, готовая выскочить из патрульной машины с пистолетом наготове и приказать мне лечь лицом на тротуар.

Только когда я выезжаю на шоссе и еду в противоположном направлении, я чувствую некоторое облегчение.

Я пытаюсь понять, что произошло после того, как я покинул дом Лейн. Убийца, должно быть, опасался, что я обращусь к властям, и попытался скрыть давно забытую связь.

Вероятно, он когда-то решил, что держать машины в зарослях безопаснее, чем куда-то их перевозить. Так оно, скорее всего, и было. Даже если бы кто-то на них наткнулся, то не придал бы этому значения: брошенные машины здесь не редкость. Когда я ищу что-то на Гугл-картах, то постоянно замечаю старые машины, стоящие на кирпичах или наполовину заросшие сорняками.

Машины на земле Лейн могли привлечь внимание только в одном случае: если знать, кому они принадлежали раньше. Это убийцу и напугало. Пожар в лесу мог только отсрочить их идентификацию.

Нет, главным для него было убить Джули Лейн. Так он не только заставлял ее умолкнуть, но и привлекал внимание ко мне, пуская полицию по ложному пути. Убийца не просто обрубал концы, но и пытался подставить меня.

Я — последний, кто видел Лейн. А еще я рассказываю невесть что, приплетая Чудовище Кугар-Крик и недавние убийства, а еще я оставил след — полоску крови, протянувшуюся от леса к дороге.

Если убийца задушил ее и выпачкал один из ее кухонных ножей моей кровью, чтобы выглядело так, будто она пыталась обороняться, то мне будет очень трудно доказать свою невиновность.

Вместо того чтобы ехать прямиком к Гасу, я сворачиваю на Хелену. Я должен взглянуть на документы приемных родителей и разобраться, с кем имею дело. А после этого мне понадобится адвокат.

Также нужно предостеречь Гаса и Джиллиан. Первым делом я звоню ей.

— Как дела? — с ходу интересуется она. — Как продвигается расследование?

Я начинаю в спешке рассказывать.

— Джиллиан, кажется, я узнал, кто это, ну, хотя бы откуда он взялся. Думаю, он только что, заметая следы, убил свою приемную мать.

— В Ред-Хук?

— Да. Я был там вчера, разговаривал с ней. Нашел в роще за ее домом машины, принадлежавшие пропавшим туристам, десять штук.

— Господи!..

— Это еще не все. Он знает про меня, знает, как меня зовут. А значит, может знать про тебя и про Гаса.

— О чем ты говоришь?

— Сам не знаю. Прости. Я не хотел втягивать во все это тебя.

— Ты этого и не делал. Перестань винить себя.

— Он может прийти за тобой.

— Зачем?

— А зачем он вообще все это делает?

— Где ты? Приезжай сюда, мы все обсудим.

— Сначала я должен кое-что сделать — узнать его имя.

— А потом приедешь сюда?

— Да. А ты позвони Гасу, предупреди его. Еще позвони в полицию Хадсон-Крик. Наври им, что хочешь. Черт, да скажи, что боишься меня.

— Ни за что!

— Ты должна что-то предпринять.

Надеюсь, я сейчас преувеличиваю в своем беспокойстве. Не знаю, чтобы бы я сделал, если бы что-то случилось с Джиллиан.

По дороге в Хелену меня тревожат две вещи. Что, если он устроил пожар и совершил убийство, чтобы отлечь внимание и сбежать? Пока власти поймут, что за ним надо гнаться, он успеет убраться очень далеко.

Вторая вещь — противоположная, — что, если он не использует это как прикрытие, чтобы убежать? Что, если он останется на месте и убьет любого, кто сможет найти связь между ним и убийствами?

Сын Сары Ивз уверен, что его мать убили. Что, если убийца тогда убрал еще одного свидетеля?

До офиса службы опеки я добираюсь почти в невменяемом состоянии. Как мне действовать? Еще хуже мне делается от необходимости врать сотрудникам службы.

Я заезжаю на стоянку и сижу неподвижно, стараясь успокоиться. Где-то там, внутри, записано его имя. Все может завершиться очень быстро. Мне только и нужно, что забрать запрошенные сержантом Грэм документы.

Это, наверное, будет нарушением закона. Но такая мелочь в данный момент волнует меня меньше всего.

Я вылезаю из машины, проверяю, нет ли на моей рубашке пятен крови, и вхожу в вестибюль.

Дежурный за стойкой отрывается от своего телефона.

— Чем могу вам помочь?

— Я за документами для округа Пуатье.

Я готов совать ему любые имеющиеся у меня удостоверения: хоть разрешение на исследования в национальных парках, хоть университетский пропуск, в надежде, что эти официальные документы вызовут ко мне некоторое доверие.

— Третий этаж. Кабинет четыре.

— Спасибо.

Через две минуты я стою перед нужным столом. Моя нога дрожит так сильно, что я вынужден прижаться к столу коленом.

— Чем могу помочь? — спрашивает женщина за столом.

— Я приехал за данными об опеке, запрошенными округом Пуатье.

— Когда передан запрос?

— Сегодня утром.

— Очень жаль, на обработку запроса нужно десять дней. Странно, что вас не предупредили.

Черт. Черт!

Через десять дней я буду либо в тюрьме, либо на том свете.

— Это от шерифа округа Пуатье? — спрашивает голос из соседнего кабинета.

— Да. Я объясняю, что на это уйдет не менее десяти дней.

— Документы у меня на столе, — говорит голос. — Час назад звонили опять, это срочный запрос. Расследуется убийство.

В двери появляется женщина в брючном костюме и с толствой папкой в руках.

— Вот, только что закончила их собирать. Держите.

Стараясь унять дрожь в руках, я забираю у нее папку. Внутри сплошь заполненные бланки, анкеты, фотографии детей — десятка три.

— Спасибо.

Я на ходу перебираю снимки, силясь угадать, на каком запечатлен убийца, и чуть не врезаюсь в дверь.

— Вы ответите? — спрашивает меня на выходе дежурный.

— Простите? — отрываю я взгляд от папки.

— Ваш телефон. — Он указывает на мой карман.

Я только сейчас понимаю, что он звонит.

— Конечно, спасибо. — Я зажимаю папку под мышкой и достаю телефон.

Судя по незнакомому коду, звонок междугородний. Сначала я не хочу отвечать, но потом передумываю и сажусь на скамейку возле входа в здание.

— Алло? — говорю в трубку рассеянно. Передо мной десятки лиц и захватывающая задача: найти того, кто жил в доме Лейнов в одно время с Сарой Ивз.

— Тео? — слышу я низкий бас.

— Да? — Только теперь я добираюсь до фотографий воспитанников конца 70-х — начала 80-х годов. Вот и Сара. На этом снимке она младше, чем на том, который я видел раньше.

— Ты меня внимательно слушаешь? Потому что я к тебе очень внимателен.

Тон, которым это произнесено, заставляет меня оторваться от папки.

— Вы кто?

— Сам как думаешь?

У меня душа уходит в пятки.

— Я не вполне уверен…

— Перейдем к делу. К твоим дальнейшим действиям.

— В каком смысле?

— Первое: ты уничтожаешь все свои записи и все, которые еще не передал полиции.

Черт! Нет. Не может быть.

— Подождите…

— Тео, я не договорил. — Он говорит твердо, как кинолог, отдающий немецкой овчарке команду «сидеть». — Уничтожив записи, ты сделаешь видеозапись с признанием в убийстве Джули Лейн.

— Но я ее не убивал…

— Конечно, это не ты, ее убил я. Она была мне как мать. Сам видишь, что ты заставил меня сделать.

Мне не хватает воздуху.

— Почему?

— А ты как думаешь? Если бы ты не постучался в ее дверь, она бы осталась жива. Это твоя работа.

— Нет, твоя, — возражаю я слабым голосом.

— Возможно, я и был орудием, но ты был причиной. И ты это знаешь. Ты начал все это, теперь нам придется с этим разбираться.

— Все эти люди…

— Все мы умрем. Раньше или позже, какая разница?

— Как ты мог?..

— Я такой, какой есть. А теперь поговорим о том, какой ты и что будешь делать ты. После того как ты уничтожишь записи и сознаешься в убийстве Джули Лейн, они захотят узнать об остальных телах. Поэтому ты скажешь в своем признании, что манипулировал ими, чтобы скрыть то, что убил Джунипер Парсонс.

— Это безумие! Это попросту немыслимо.

Все это похоже на сон. Я провожаю взглядом проезжающие машины и глубоко вдыхаю, чтобы убедить себя, что это происходит на самом деле.

— Не сомневайся, тебе поверят. Ты и так под подозрением. Пошевели мозгами, придумай способы и объяснения. Ты человек умный, даже слишком.

— Никто мне не поверит.

— Кое-чему поверят. Твоя задача — убедить их в остальном. Поверь мне, им хочется простых объяснений. Так всегда бывает.

Почему-то я не возражаю, а просто задаю вопросы, как будто происходит неизбежное.

— А если все-таки нет?

— Если ты их не убедишь? Пошевели мозгами, Тео.

Я колеблюсь.

— Даже не знаю…

— Сейчас я пришлю тебе фото.

Мой телефон булькает, оповещая о сообщении. Мне приходится прищуриться, чтобы рассмотреть на черно-белой картинке детали. Когда я понимаю, что вижу, мир останавливается.

Это изображение Джиллиан, сделанное камерой ночного видения.

Она спит в своей постели.

— Я побывал там вчера ночью, Тео. Час стоял над ней и смотрел. Я умею быть бесшумным. Но мне больше не нужно возврашаться к ней домой, я могу сесть за столик в ее ресторане и вонзить нож ей между ребер, пока она наливает мне кофе. Я могу схватить ее, когда она вечером идет к своей машине. Застрелить с расстояния ста метров. У меня полно способов. А твой приятель старикан? Думаешь, это будет трудно? Я могу убить их обоих за двадцать минут, а потом покатить во Флориду, в гости к твоей матушке. Или в Техас, чтобы начать крошить направо и налево студентов твоего колледжа.

Я выхожу из полубессознательного состояния и чувствую, что у меня закипает кровь.

— Ты, ублюдок…

— Ты сам все начал, и теперь ты должен положить всему конец. Сейчас ты взвешиваешь все «за» и «против». Рассказать все полиции? Или выполнить мои инструкции? Думаешь, они способны всех защитить? Они даже не верят в мое существование.

— Я знаю твое имя. Я им его назову. — Имени я еще не знаю, но уверен, что найду его в папке.

— Нет, не знаешь. Ты знаешь старое имя, я уже тридцать лет им не пользуюсь. Тот мальчик, которого… Его больше нет.

— Вот оно что? Какой-то козел над тобой надругался, и ты в отместку заделался серийным убийцей?

— Не все так просто, Тео. Если копнуть, то мы все животные. Но это не важно. Ты знаешь, что тебе нужно сделать.

— Как я могу быть уварен, что тогда ты их не тронешь?

— Никак. Но ты же логичный человек, подумай. Это же не в моих интересах. Мне нужно всего лишь услышать завтра в новостях, что ты сознался.

— Вдруг я сделаю все так, как ты говоришь, но мне все равно не поверят?

— Вот поэтому тебе нужно будет сделать еще кое-что, чтобы их убедить. Я не могу полностью на тебя положиться: вдруг ты рано или поздно расколешься? Поэтому после признания ты всадишь себе в башку пулю.

— Я… Мне что, покончить с собой?

— Да, Тео. Только сперва запиши признание. И постарайся, чтобы это было твое лучшее выступление на публику. А потом застрелись. Раз — и готово. Ты ничего не почувствуешь. Джиллиан останется в живых. Если ты этого не сделаешь, кто-то из дорогих тебе людей к завтрашнему вечеру отправится к праотцам. Может, она. Может, Гас. А может, кто-то, кого я еще не упомянул.

Не знаю, как долго после окончания разговаора я сижу неподвижно, глядя, как в гипнозе, на качающуюся ветку.

Из ступора меня выводит новый звонок.

— Алло?

— Доктор Крей, это сержант Грэм. — Ее голос стал дружелюбнее, не то что утренний профессиональный тон. — Мы не закончили, у меня еще есть к вам пара вопросов. Вы все еще в блинной?

— Нет, мне пришлось отъехать…

— Тогда приезжайте в участок, это ненадолго. За час доедете?

— Конечно, — вру я.

— Отлично. До встречи.

Соврал не я один. Она звучала излишне дружески, излишне сердечно. Уверен, она уже проехала мимо кафе и убедилась, что меня там нет.

Они хотят поговорить со мной про миссис Лейн.

Они задаются вопросом, почему я убил ее, поджег лес, а потом явился к ним с баснями про Чудовище Кугар-Крик. В этом нет никакого смысла. Безумие. Но все это ведет ко мне.

Проклятье!

Если мне дороги Джиллиан и Гас, придется что-то придумать.

Джошуа Ли Кларк — вот как его зовут. Вернее, звали. Когда я дохожу до его страницы в папке, его выдают глаза. Темно-зеленые, смотрящие из-под рыжей челки. Умный, но неуверенный взгляд. На фотографии не испуганный 11-летний паренек, а застигнутый вспышкой насторожившийся зверь. В приемную семью Джошуа определили после того, как его мать нашли зарезанной в кухне. Он рассказал полиции, что очередная ссора между родителями закончилась тем, что отец ударил мать и сбежал. Больше никто не видел, как тот пришел или ушел, но семейка успела прославиться драками, поэтому полиция приняла слова мальчика на веру.

Учитывая, что я знаю о нем сейчас, я и тем его словам уже не верю. Обладатель расчетливого голоса в телефоне способен на что угодно. Он сознался, что убил Джули Лейн, свою приемную мать, чтобы заткнуть рот ей и подставить меня. Он убивает без усилия, ради удовольствия или по необходимости. Теперь он грозит расправиться с дорогими мне людьми, если я его ослушаюсь. Я должен лгать и придумывать объяснения одно невероятнее другого. Должен делать все, чтобы внушить людям, которых я раньше убеждал в существовании неведомого убийцы, что все убийства — моих рук дело. Эта ложь не продержится и нескольких минут. Но Кларк прав: если подкрепить вранье собственной смертью, то в него поверят.

Если я возьму на себя убийство Джунипер, мне поверят. Я смогу убедить их, что смерть Челси тоже на мне: если скажу, что это я убил ее, приехав в Монтану год назад. И так же с остальными. Если не совпадает время, если я тогда находился за границей, то, наверно, смогу наврать про холодильник, где я держал тела, организовывая себе алиби… Я скажу, что тела, откопанные на Кугар-Крик, на самом деле были подброшены мной в горячий источник год назад. Кто будет стараться опровергнуть показания мертвеца? Получив от меня все, что им требуется, они будут счастливы.

Все, что угодно, лишь бы сохранить жизнь Джиллиан.

Им, правда, понадобится еще и мотив. Мало объяснить, как именно я убил столько людей, нужно будет объяснять, для чего и почему в воспаленном сознании мог родиться такой план. Придется сказать, что я всегда был сумасшедшим. Всегда вынашивал странные мысли в отношении женщин и хотел совершить идеальное убийство. Я скажу, что убил Джунипер, потому что гибели незнакомок мне было мало, захотелось убить кого-то из своего окружения.

А чем будет вызвано мое самоубийство? Раз я социопат, то чувством вины его не объяснишь. Желание получить признание? Или страх сжимающегося вокруг меня кольца? Когда схватили Теда Банди[18], он сказал полицейскому, надевшему на него наручники, что лучше бы его сразу пристрелили. Угрызений совести он не испытывал, а вот нервное напряжение — еще какое.

Чтобы не запутаться, когда какие убийства я совершил, придется составить подробную хронологию. Кроме того, нужно подготовить правдоподобное объяснение, как я обманул судмедэкспертов в результате неверно определивших время смерти каждой девушки. Холодильник, бальзамирование, ускорители разложения. Для большей убедительности положу в машину соответствующие инструменты и реактивы. Поблизости наверняка найдется, где купить и то, и другое.

Да, это вполне можно сделать. Черт, да я вообще могу выложить видеопризнания в Интернет, пускай все любуются. Для теленовостей это будет великолепным материалом.

А его убедит в моей искренности.

Когда жизнь загоняет человека в безвыходное положение, наступает ясность. Будь у меня больше времени, можно было бы подумать над другими вариантами. Наверняка получилось бы его найти даже под новым именем. Но я опоздал и уже раскрыл себя. А любую попытку потянуть время он сразу же раскусит. Хозяин положения — он.

Я сосредотачиваюсь на мысли о реактивах и методиках, которые убедили бы полицию, что я действительно могу сделать так, что по состоянию тела не определишь время смерти. Существует специальный промышленный растворитель, он способен вызвать некроз раньше разложения. Несколько галлонов этой дряни — и впечатление будет самым убедительным. Если вымочить в нем тело, цвет кожи и степень разложения будут соответствовать смерти несколько лет назад. Баллон с углекислым газом поможет изобразить разрыв внутренних органов, вызванных накоплением трупных газов. А еще можно сказать, что я переливал кровь из одного тела в другое, чтобы помешать анализу ДНК.

Черт подери, да я вообще могу взять мертвое тело и сделать из него вполне правдоподобный клон живого человека, если перелить достаточное количество крови и с помощью свертывающего средства закупорить ее в венах, откуда криминалисты будут брать образцы для анализа ДНК. А зубы можно растворить плавиковой кислотой, как будто они подверглись бактериальному воздействию.

Похоже, я знаю, что говорить. И знаю, что делать дальше.

Я вкратце изложу, как совершал убийства, запишу на видео признание и объясню полиции, где искать мое тело. Другого способа сохранить жизнь Джиллиан я не вижу.

Подделать собственную смерть просто только на словах, тем более когда времени в обрез. И хотя судмедэксперта с полным набором лабораторных приборов и инструментов не получится убедить, что чужое тело — на самом деле труп Тео Крея, но выиграть немного времени я вполне могу. В моем распоряжении три, максимум четыре дня, прежде чем Мид и ее сотрудники займутся телом и поймут, что это фейк.

За это время я должен найти Джошуа Ли Кларка. Поняв, что я сделал, он взбесится, и Джиллиан с Гасом окажутся в смертельной опасности. Если бы я был уверен, что Кларк оставит их в покое, я, может, и пустил бы пулю себе в висок. Но я ему не доверяю. После моей смерти он, скорее всего, убьет Джиллиан просто для развлечения. Это в его стиле. По телефону он корчил из себя холодного рационального человека, но в действительности он псих, любящий убивать. Это часть его плоти и крови.

Чтобы выиграть время, я должен убедить его, что мертв. Для этого мне нужен труп. В среднем в Монтане умирает двадцать четыре человека в день, в том числе двое-трое мужчин примерно моего возраста. В местной газете написали, что 30-летний Кристофер Данливи найден без сознания два дня назад и доставлен в Мемориальную больницу Миссулы, где констатировали его смерть от передозировки наркотического обезболивающего. Власти пока не смогли найти его родственников. А значит, тело лежит в больничном морге и ждет, пока кто-нибудь не возьмет на себя похороны. Судя по профилю в социальных сетях, умерший не похож на меня внешне, но имеет такое же телосложение, что важнее для моего плана.

Я звоню в больницу и прошу соединить меня с моргом.

— Хранилище, — слышу я дружелюбный женский голос.

— Здравствуйте, вам звонят из участка шерифа Хадсон-Крик. Останки Кристофера Данливи все еще у вас?

— Да, пока не найдутся ближайшие родственники. А в чем дело?

— Возникло осложнение. Думаю, он понадобился судебно-медицинской лаборатории штата.

— Кому именно?

— Доктору Мид. — Лучше, чтобы звучало ее имя.

— Она не доверяет нашему судмедэксперту?

— Нет, что вы. Просто это может оказаться уголовынм делом: нужно выяснить, где он взял таблетки.

— Понятно.

— Управление по борьбе с наркотиками попросило перепроверить.

— Пришлите кого-нибудь, кто распишется за тело, и можете забирать.

Разрешение забрать тело получено, теперь надо действовать. Жаль, нельзя вот так просто подкатить к больнице и попросить загрузить труп в багажник. К счастью, в Хелене есть компания, сдающая в аренду черный фургон — как раз такой, как любят спецслужбы. Я арендую фургон, расплатившись своей кредиткой, рассудив, что к тому времени, когда полиция это выяснит, либо я буду уже мертв, либо Кларк пойман. К больнице я подъезжаю с потными ладонями и без всякой уверенности, что дело выгорит. Я купил темно-синюю, типа форменной, ветровку, чтобы сойти за представителя властей. Если меня спросят, скажу, что я судмедэксперт из Управления по борьбе с наркотиками.

Оставив фургон в погрузочной зоне, я иду к заднему входу. Там, оперевшись на капот машины, курит полицейский. Первая реакция — испуг, потом приходит вдохновение.

— Простите? — обращаюсь я к нему.

— Слушаю, сэр.

Отлично, вежливый коп.

— Вы не знаете, где морг? Мне нужно забрать тело в лабораторию штата.

Он указывает на двери.

— Войдете и сразу направо. Я тут нечасто бываю, просто жду напарника, опрашивающего свидетеля.

— Если не заняты, может, поможете? Мне его еще грузить. Придержите дверь? Я сегодня без напарника: у него жена как раз сейчас рожает в Бозмене, так что ему пришлось мчаться туда.

— Помогу, — отвечает он, бросая сигарету. — Только если не надо его трогать.

— Спасибо, офицер… Пател, — говорю я, прочтя на бейдже фамилию. — Я Билл Дофф. — Так звали моего школьного учителя алгебры.

— Просто Ник. — Он трясет мне руку.

Мы заходим внутрь, и я болтаю о пустяках, киваю на симпатичную медсестру, проходящую мимо.

— Вот это мне здесь и нравится, — сознается Ник.

В морге нас встречает та самая обладательница дружелюбного голоса.

— Здравствуйте, мы забираем Кристофера Данливи. Вам звонили.

— Из лаборатории? — Она приветливо улыбается Ни-ку — выходит, он бывает здесь чаще, чем говорил.

— Да.

Она подает мне бланк:

— Заполните.

Я пишу что попало в графах и ставлю фамилию Мид в качестве ответственного лица.

Она просматривает бланк и кивает.

— Давайте форму перевода.

Что? Так и знал, что понадобится какая-нибудь бумажка, о которой я не знаю.

— Черт, форма… Мид отправила меня без нее.

Я собираюсь попросить образец, чтобы потом подделать и прислать, но сотрудница машет рукой. Видимо, помогло присутствие полицейского, превращающее меня в официальное лицо, выполняющее официальное поручение.

— Ладно, только не забудьте прислать потом по факсу. Сейчас скажу санитару положить тело на каталку. Получите через десять минут.

— Отлично.

Через четверть часа я уже еду прочь в компании краденого трупа. По пути заезжаю в фирму по продаже химреактивов, где покупаю то, что можно купить легально, а остальное похищаю из запертой скорой помощи, прибегнув к трюку с кнопкой открытия дверей.

Мертвый Кристофер Данливи смотрит из-за руля моего «Эксплорера». Его кожа уже значительно розовее. Так и должно быть — я закачал в труп литр собственной крови. После прошлой неприятности крови во мне и так маловато, и я не уверен, что стоило выкачивать так много. Но для успеха всей затеи критически важно, чтобы судмедэксперт, который констатирует факт смерти, не заметил трупных пятен. Чтобы скрыть их, сначала я развел взятую у себя кровь гепарином, потом закачал ее в труп и для верности хорошенечко размял ткани вокруг места укола. Всем этим я занимался при включенном на полную мощь обогревателе; шею трупа я обложил химическими грелками, еще по одной засунул ему под мышки, чтобы, измеряя температуру, специалисты сочли труп свежим, а не недавно вынутым из холодильника в морге.

Я знаю, что специалиста так не обманешь. Но если поддельное тело пройдет первичный осмотр, то я буду в безопасности, пока доктор Мид или кто-то еще не вскроет беднягу Кристофера и не увидит следы моих манипуляций. Чтобы затолкать его за руль, мне пришлось повозиться с окоченевшими руками и ногами. Соляная кислота, впрыснутая в основные мышечные группы, придала им требуемую гибкость. В итоге я получил труп, сидящий в моем «Эксплорере» с дробовиком Гаса в руках, и он готов нажать на курок и отстрелить себе пол-лица. Последнее проще сказать, чем сделать.

Выстрелить человеку в лицо сложно эмоционально, но я сталкиваюсь и с чисто практическими трудностями. Как нажать на курок, чтобы все выглядело так, будто это сделал он сам? Если я встану у открытой двери машины, кровь забрызгает все вокруг, но там, где я стоял, будет чистое место. То же самое произойдет, если я сяду на пассажирское кресло. Сначала я думал привязать что-нибудь к педали тормоза, но потом решаю засунуть руку в мешок для мусора, просунуть ее в окно и нажать на курок.

Уверен, что хороший специалист поймет, что тут что-то не так. Ну и пусть. Мне нужна отсрочка на несколько дней, а не нерешенная загадка на годы. Я подумывал, не устроить ли Кристоферу огненное погребение. Это, конечно, затруднит экспертизу, но слишком насторожит Кларка. Услышав в новостях, что тело обгорело до полной неузнаваемости, он точно заподозрит неладное.

Так что лучше в точности выполнить его требования.

До позднего вечера я бился над тем, чтобы Кристофер выглядел, как живой. А потом сделал все возможное, чтобы тело в машине было быстро и точно опознано как Тео Крей. Я надел на него свою одежду, в карман положил свой бумажник. Зашнуровывая у него на ногах свои ботинки, я мысленно перебирал возможные ошибки, начиная с перевернутого узла на шнурках. После устранения каждой, я еще час проверял и перепроверял все, что можно, чтобы подделка не сразу бросилась в глаза. В конце концов мне пришлось удовлетвориться сделанным и надеяться, что этого хватит, чтобы убедить тех, кто будет первым осматривать тело. И что в новостях будет ровно столько информации, чтобы Кларк сделал вывод о моей смерти.

Мое публичное признание будет не менее важно, чем найденное тело. Возясь с Кристофером, я обдумывал, что скажу. Это позволяло отвлечься от мысли, что я делаю ужасные вещи с телом ни в чем не повинного человека. До прибытия в Монтану я много работал с трупами, но это было уже за гранью. Так уж сильно я отличаюсь от Кларка? Да, Кристофер был уже мертв, но то, что я с ним делал, все равно называлось насилием и никак иначе. Вряд ли он хотел, принимая смертельную дозу таблеток, чтобы какой-то кретин осквернял его тело. Я уж не говорю о его родных. Что будет, когда они явятся за ним, чтобы похоронить, и увидят, что я сделал?

От этих мыслей мне становится дурно и приходится делать паузы.

Я сажусь на землю рядом с кроссовером и смотрю на лицо Кристофера. Лунный свет играет на щеках, покрытых красными пятнами, и превращает его в обитателя сразу двух миров — нашего и потустороннего.

«Что ты делаешь, Тео?» — спрашиваю я себя.

«Выжить, пытаюсь выжить».

Даже если я выйду из этой истории живым, уверен, никто не поймет, зачем я сделал вот это все. «Почему ты не пошел в полицию? Почему никому не сказал?» — эти вопросы будут преследовать меня до конца жизни, если у меня не получится все, как я запланировал.

Эти приготовления отвлекают меня от главной проблемы. Даже если все получится и полиция с репортерами увидят убедительное самоубийство, это не приблизит меня к главной цели: я так и не знаю, как теперь зовут Кларка и где его искать. Он приказал мне покончить с собой, испугавшись что я вот-вот его раскрою. Но правда в том, что я знаю не больше того, что уже рассказал полицейским.

Как и они, я нахожусь в тупике.

Мне остается надеяться только на то, что Кларк боится меня не из-за того, что мне уже известно, а из-за того, что я вот-вот узнаю.

С бумажным стаканчиком остывшего кофе в руке я наблюдаю из окна номера на втором этаже за стоянкой перед мотелем. Это еще не паранойя, просто утомился часами таращиться в компьютер. К заправке подъезжает огромная фура, из кабины вылезает коренастый водитель в рыжей кожаной куртке и идет платить. Перед ним было уже семеро почти таких же. Можно подумать, что где-то неподалеку находится контора, где набирают одинаковых типов, и шлют сюда.

Несколько часов назад в новостях прозвучало мое имя, сообщение о моей смерти и мое признание. Последние двенадцать часов я провел в этом мотеле в трехстах километрах от Хелены, пытаясь разобраться в том, как мыслит Кларк. Каждый час я с волнением проверяю, не раскусили ли мой трюк.

В номере тихо бубнит включенный телевизор: я с тревогой жду новых «экстренных» сообщений. В вечерних новостях уже трижды показывали отрывки из моего признания, а также снятое издали место моей поддельной гибели. Полицейские еще не делали официальных заявлений, упомянули только, что ведут расследование.

Ведут… Лучше не скажешь.

Я стараюсь не думать о том, как восприняли новость Джиллиан и Гас, не говоря о моих родителях. Несколько раз я порывался позвонить и сказать, что жив, но заставлял себя этого не делать.

Пока рано.

Я должен его найти.

Знаю, он не тронет Джиллиан и Гаса так скоро после моей смерти. Это привлекло бы внимание и кто-нибудь мог заподозрить, что существует еще один убийца. Нет, он умен и терпелив. Он выждет и только потом завершит начатое.

Постоянная проверка новостей отвлекает, поэтому я пишу небольшую программку, которая автоматически ищет новые упоминания моего имени в сети и присылает уведомления, когда что-то находит. Рация на полицейской чистоте позволяет следить, чем заняты полицейские — те из них, кто использует не шифрованные каналы. Это на случай, если они разгадают мою хитрость.

Фургон припаркован у пожарного выхода. Я могу просто выйти в дверь или вылезти в окно в туалете. Я заранее его открыл, а к унитазу привязал веревку, по которой смогу спуститься. Возможно, это перебор, но копы — не единственные, кого я боюсь.

Кларк — опытный охотник. Я знаю, что он не шутит насчет Джиллиан и Гаса, но притом уверен, что он явится за мной, как только узнает, что я жив. Поэтому найти его сейчас, пока я мертв, жизненно важно. Увы, пока моя охота ничего не дала.

Джошуа Ли Кларк исчез в 1980-х, вскоре после того, как прекратили поступать сообщения о встречах с Чудовищем Кугар-Крик. Насколько я знаю, в следующий раз он возник, когда под Ред-Хуком была убита самая «старая» найденная мной жертва, — шесть лет назад. Подозреваю, что он орудовал в штате и до этого, хотя не удивлюсь, если на десять-двадцать лет отправился в другие места. С помощью компьютерной программы для реконструкции черт лица по форме черепа я воссоздал его взрослый облик и сравнил с фотографиями из полицейской базы. Я перебираю тысячи вариантов и отсеиваю тех, у кого есть семья. Выбор сужается до неполных двух сотен людей. Я изучаю, кого и за что привлекали раньше.

Остается от силы дюжина, но ни один кандидат в ней меня не устраивает. Знаю, это не по-научному, но меня не оставляет уверенность, что Кларк слишком умен и сосредоточен, чтобы погореть на мелочи вроде ограбления лавки или торговли метамфетамином из машины. С другой стороны, зная о его склонности к насилию, легко представить, что его могли арестовать, если он сорвался и дал волю своей злобе. Поиск продолжается. Когда становится понятно, что так ничего не добьешься, я пытаюсь мыслить нестандартно. Вот уже два часа меня гипнотизирует фиолетовая полоса на карте, проведенная программой MAAT. Наблюдая в окно за фурами, мне приходит в голову поискать соответствующий ей маршрут крупных грузовых перевозок — ничего.

Проблема еще и в том, что MAAT уверена, что Кларк выбирает жертвы по признаку доступности. Значит, он подстраивает свои перемещения под жертву, что было бы невозможно, работай он водителем и передвигаясь по рабочему маршруту. Да и по датам убийства были бы привязаны к определенным моментам, когда он был в том или ином месте, а это не так. Я снова захожу в тупик, и мне все страшнее. Я упираюсь в ограничения публичных баз данных. Я оплатил десятки поисков по биографиям, но этого мало. Доступ уровня агента ФБР — вот чего мне нужно!

Хотя не исключено, что я просто смотрю не туда, не там ищу.

Несколько раз я находил многообещающие варианты, но ни один не сработал.

В туалете на заправке я впервые в жизни обратил внимание на автоматы, продающие презервативы и мятные леденцы. Такие установлены по всему штату. Я кинулся в номер и стал искать связь: вдруг Кларк — работник, обслуживающий такие автоматы? Поиск в очередной раз ничего не дал. MAAT показал, что с тем же успехом он мог быть случайным человеком, живущим в другом штате и приезжающим только, чтобы совершить убийство.

Какая-то связь существует, это очевидно, у меня нет в этом никакого сомнения. В чем эта связь — вот вопрос! Попробуем ввести в MAAT кое-какие допущения и посмотрим, не выдаст ли она что-нибудь интересное. Кларк каким-то образом знакомится со своими жертвами. Он их видит, знает их привычки. Он может за ними наблюдать и ждать момента уязвимости.

Я ввожу в MAAT эти факторы в виде кодов. Из знакомства с жертвами вытекает возможность видеть их неоднократно. Знание их привычек означает понимание их маршрута, работы и круга знакомств. Уязвимость — это возможность остаться с ними наедине, не вызывая подозре-ний. Например, как у таксиста или почтальона.

MAAT требуется доля секунды, чтобы выдать предположение с высокой долей вероятности, и оно вгоняет меня в холодный пот. По этим критериям выходит, что с наибольшей вероятностью Кларк — патрульный полицейский, дежурящий на автостраде.

Чудесная теория, которая многое объясняет. Но работает только в той ограниченной реальности, которую я запрограммировал для MAAT. Нынешний возраст Кларка должен приближаться к 60 годам. На дорогах штата Монтана нет таких пожилых патрульных. Да и вообще, пожилой полицейский? Сомнительно. Тем более биографию полицейских проверяют… Полностью я этот вариант не отбрасываю, но помещаю его в категорию «может быть».

Я так заработался, что мне нужно развеяться, чтобы не свихнуться. Садиться за руль, конечно, рискованно. Но и охотиться на серийного убийцу тоже…

Я сажусь за руль и еду в округ Филмаунт, где убили Джунипер. Это последнее место, связанное с Кларком. Он побывал там в ночь гибели Джунипер. Что-то свело их вместе. Он долго за ней следил или напал импульсивно? Мчась в темноте, я обдумываю другие закономерности, предложенные программой MAAT в ответ на ввод данных по известным серийным убийцам. На поверхность всплыло очевиднейшее обстоятельство, на которое мне следовало обратить внимание раньше.

MAAT разглядела три отчетливые системы убийств. Первую можно назвать именем Тэда Банди, действовавшего в масштабах всей страны. Он был бродягой, перебирался с места на место. Но притом кое-где задерживался надолго и успевал привлечь к себе внимание настолько, чтобы угодить под арест, чтобы потом сбежать и продолжить убивать. Бродяги вроде Банди не очень осторожны. Они рассчитывают на то, что полиция не успеет их схватить, прежде чем они отправятся дальше. Кларк не бродяга. Он годами остается в одном районе. Такие «убийцы-домоседы» должны быть невидимками, не вызывать подозрений у соседей и покушаться только на тех, кем брезгует общество: проституток, наркоманов, бездомных.

Убийцы, на счету которых множество трупов, не склонные перемещаться по стране, либо довольствуются одной группой, например проститутками, либо придумывают замысловатые способы сокрытия своих преступлений. Таким был Джеффри Дамер, житель бедного района, убивавший молодых мужчин-гомосексуалистов, живших отдельно от родных. Больше двадцати лет «Спящая Смерть» — серийный убийца из Лос-Анджелеса по имени Лонни Дэвид Франклин-младший — убивал по большей части темнокожих проституток-наркоманок. А вот Джон Уэйн Гейси одним классом не ограничивался, он убивал и молодых работников своей строительной фирмы, и встреченных на улицы геев, которых он заманивал к себе домой. Оба они — и «Спящая Смерть», и Гейси — были хорошо известны в своих общинах, что, как ни парадоксально, способствовало их незаметности. Даже если людей похищали прямо перед их домами, эти двое оставались вне подозрений.

Характерно для всех этих случаев то, что на начальных этапах расследования полиция допрашивала самих преступников. С Банди разговаривали неоднократно. Полицейские вернули одну из жертв Джеффри Дамера, юного лаосца, в квартиру убийцы, побоявшись вмешаться в то, что сочли любовной ссорой. Родители одной из жертв Гейси больше ста раз звонили в полицию и умоляли изучить связь между этим человеком и исчезновением их сына. Как выяснилось через три года, парень был закопан в числе 27 жертв под фундаментом дома Гейси. Очень может быть, что Кларка тоже допрашивали как свидетеля либо как подозреваемого, но потом отпустили.

Тему серийных убийств в Монтане никто ни разу не поднимал, поэтому возможно, что родители какой-то из пропавших девушек и указали на Кларка, но их подозрения не приняли всерьез. Чего-то тут недостает… Чего-то важного. Надо вернуться к исходным данным.

Когда Джунипер считали жертвой двуногого убийцы — еще до появления глупой версии о медведе, — подозреваемых было двое: я и автомеханик Брайсон. Потом подозрения с нас обоих сняли. Почему сочли невиновным меня, известно. А Брайсона? У него имеется железное алиби? Или просто не стали особо тщательно проверять?

Брайсон как раз подтянутый мужчина в возрасте около шестидесяти лет. Это близко к возрасту Кларка. Этого более чем достаточно, чтобы заставить меня при первой же возможности съехать с шоссе — я оказываюсь на заброшенной заправке в пятнадцати километрах от округа Филмаунт — и начать искать данные о мастерской Брайсона. Его полное имя: Филип Джозеф Брайсон. Мастерская находится в его собственности уже двадцать лет. Женат вторым браком, его мать жива и проживает в Миссуле. У Брайсона две сестры.

Проклятье. Не он. Он не может быть Кларком. Это не значит, что он не годится в убийцы, но тогда придется отбросить все, что привело меня к Лейн и к машинам в роще.

Машины. Еще же эти чертовы машины…

Брайсон чинил машину Джунипер. Та, оставшись без средства передвижения, вынуждена была идти через лес. Боже правый! Человек, убивший Джунипер, не просто увидел ее идущей по улице или по обочине шоссе. Он видел в мастерской Брайсона ее машину. Он знал, что ей придется идти пешком. Они разговаривали. Возможно даже, что Брайсон с ним знаком. Машины на ферме Лейн… Почему они по-прежнему важны?

Черт побери! Я понял систему!

Теперь я знаю, кто такой Кларк. Он повсюду. Он невидим. Он способен орудовать у всех на виду, и никому не придет в голову обратить на это внимание. Господи! Скорее предупредить Джиллиан и Гаса!

В доме Джиллиан горит весь свет, но к телефону она не подходит. Гасу я тоже пытался дозвониться, но сработал автоответчик. Я твержу себе, что причина в том, что я звоню с неизвестного номера. Я молюсь, чтобы так оно и было. Я чуть было не набрал 911, чтобы предупредить их, но не сделал этого, поняв, что результатом будет отправка патрульной машины. Если Кларк наблюдает за домом, это может вызвать у него подозрение.

Полиция может посторожить несколько часов дом, но он до нее доберется, если поставит такую цель. Без достоверных улик в Хадсон-Крик не выделят необходимых сил. Даже если бы выделили, я не вполне доверяю Уитмайеру. Я боюсь, что они лично знакомы с Джошуа Ли Кларком и поднимут меня на смех, тем более что мне нечем доказать свои подозрения. Чтобы заставить их шевелиться, его имя должно прогреметь на всю страну. Но первым делом нужно убедиться, что Джиллиан и Гасу ничего не угрожает. Опасная игра!

Я останавливаюсь в квартале от ее дома. Напротив лесок. Это меня пугает. Кларк может там засесть как снайпер, и его не найдешь! На улице ни души. Машина Джиллиан стоит на подъездной дорожке. У всех остальных машины в гаражах. Лесок меня нервирует. Я боюсь, что он прячется там и наблюдает. Поэтому я решаю двинуться в обход и подойти к дому сзади, через соседний участок и ее задний дворик. В этой части улицы тоже тишина. Где-то вдалеке лает собака — это единственный признак жизни.

Весь дом ярко освещен. Я опускаюсь на корточки за кустом около поленницы и жду, надеясь увидеть Джиллиан. На веранде, как на кухне и в столовой, горит свет. Проходит пять минут. Ничего не дождавшись, я решаю ей перезвонить. После пяти длинных гудков включается чертов автоответчик. Я уже повторяю набор, когда вижу на экране телефона оповещение от программы:

Нет, только не так скоро! Я торопливо проглядываю статью. По словам неназванного представителя полиции Хелены, они не спешат с подтверждением моей личности из-за «трудностей с экспертизой».

Дьявол! Он знает. Я опять набираю номер Джиллиан и прислушиваюсь. Слышно, как внутри дома надрывается телефон. Почему она не отвечает на звонок? Дальше ждать невозможно. Я бросаюсь к заднему крыльцу, датчик движения включает свет. Прижавшись лицом к отодвигающейся стеклянной двери, я заглядываю внутрь. Спальни отсюда не видны, но в видимой части дома никого нет. Я пытаюсь открыть дверь, но она заперта. Хочу постучать, но стук может оповестить о моем появлении Кларка. Я перелезаю через перила террасы и крадусь вдоль боковой стены. Из-под жалюзи сочится свет.

Подобравшись к окну ее спальни, я приникаю ухом к холодному стеклу. Кажется, я слышу ее голос. Я уже поднимаю руку, чтобы легонько постучать в стекло, но треск в зарослях справа заставляет меня застыть. Там кто-то есть. Я распластываюсь по стене и тщетно вглядываюсь в темноту. Если пойти на звук, он меня увидит. Если у него винтовка и он целится на дом, то прихлопнет меня, как муху. Я вынимаю из кармана телефон и опускаюсь на корточки, прикрывая полой куртки яркий свет экрана.

И опять пытаюсь дозвониться Джиллиан.

Слышу в нескольких метрах звенящий телефон. На четвертом звонке она снимает трубку.

— Алло.

— Джиллиан! Это я!

— Тео?

Я слышу ее голос через окно.

— Слушай внимательно. Тебе грозит опасность.

Какое-то движение у меня за спиной. Все еще ослепленный экраном телефона, я вижу только фонарь вдалеке.

— Не двигаться! — приказывает голос из темноты.

Я тянусь за пистолетом, заткнутым сзади за ремень, но ко мне бросается мужчина в маске, стреляя на бегу.

Взрыв боли в груди — и глубокий обморок.

Мне в глаза ударяет яркий свет, я слышу обращенный ко мне вопрос:

— Вы в порядке, Тео?

При попытке сфокусироваться я вижу человека в форме парамедика, он приподнимает мне веко и проверяет зрачок.

Моя попытка пошевелить рукой проваливается. Я пугаюсь, что парализован, но тут же понимаю, что руки мне сковали за спиной наручниками.

— Что произошло?

— Что вы помните? — отвечает вопросом на вопрос парамедик.

— Я… Я беспокоился за Джиллиан. Джиллиан! Где она?

— В доме.

— Мне надо с ней поговорить.

Парамедик делает шаг назад и стягивает перчатки.

— Это пусть решают они.

Я узнаю детективов Гленна и Уитмайера, третий мне незнаком.

Я понимаю, почему здесь оказался. Мигалка машины скорой помощи позволяет разглядеть лес. От мысли, что я представляю прекрасную мишень для снайпера, мне становится дурно. Хочется закричать, предупредить их, но, боюсь, это только укрепит их в мысли, что перед ними сумасшедший.

Рубашка у меня на груди порвана, в том месте, где взорвалась боль, налеплен пластырь. Кто-то — вероятно, полицейский, притаившийся на улице, — выстрелил в меня из электрошокера. Мне повезло, что он не всадил в меня пулю, но пока что я и вправду схожу с ума — от боли.

Незнакомый мне человек садится рядом со мной на ступеньку крыльца. На нем черная ветровка, лицо у него незапоминающееся. Именно таким должен быть федеральный агент.

— Доктор Крей, вы не возражаете поговорить?

— Джиллиан в безопасности?

— Да, она в доме.

— А Гас?

— Он тоже внутри. Вы не объясните, зачем сюда пожаловали? И, кстати, почему вы вообще живы?

Я не свожу глаз с леса.

— Из-за киллера. Он грозил приняться за них, если я обращусь к вам.

— Вот как? Когда он вам это сказал?

— Два дня назад.

— Лично? Или письмом?

Я поворачиваюсь к нему.

— Издеваетесь?

— Я? Пытаюсь кое в чем разобраться, не более того. Предлагаю обсудить ваше признание.

— Кто вы?

— Специальный агент Сивард, ФБР. Обратил на вас внимание, когда вы принялись раскапывать тела. Как вы теперь говорите, вы сами их подкладывали.

— Я соврал.

— Неужели? Звучало убедительно.

Наконец-то я сосредотачиваюсь.

— Слушайте внимательно. — Я говорю громко, чтобы было слышно Уитмайеру и Гленну. — Тот, кто убил всех этих женщин, убийца Джунипер Парсонс. Я знаю, кто это.

— Джошуа Ли Кларк, — говорит Сивард.

— Да, но теперь он носит другое имя. Он покинул Монтану и вернулся с новыми документами.

— Ну, и как его зовут теперь?

— Не знаю.

Сивард усмехается и поворачивается к остальным.

— Не много от вас помощи.

— Жертвы были знакомы с ним лично, — продолжаю я. — Возможно, они много раз с ним разговаривали.

— Джентльмены? — саркастически оглядывается Сивард. — Вы ничего не хотите мне рассказать?

Уитмайер закатывает глаза и качает головой. Но Гленн внимательно слушает.

— Кто он? — спрашивает он меня.

Теперь, игнорируя Сиварда, я обращаюсь к Гленну.

— Он знал, что Джунипер без машины. Мимо Челси и других он просто проезжал. Он знает, кто не местный, у кого нет семьи и родственников.

— Можно попонятнее? — просит Сивард, желая взять разговор под свой контроль.

Я твердо смотрю на него.

— Можно. Он водитель эвакуатора. Тот, кому вы звоните, если застреваете в незнакомом месте с пробитым колесом или с пустым баком. Тот, кому все про себя рассказываете, сидя у него в кабине. — Я перевожу взгляд на Уитмайера. — Вы нашли машину Челси?

— Нет…

— Нет. Тело есть. А машину увезли на эвакуаторе.

Сивард встает и подходит к Уитмайеру и Гленну. Я вижу, что услышанное стало для него неожиданностью. Из его насмешек понятно, что в мое признание он поверил, а в самоубийство — нет. Он не ожидал, что я на кого-то укажу.

Гленн, слушая его, кивает. Уитмайер продолжает качать головой. Они знают, о ком я говорю, просто отказываются это признать.

— Кто он? Как его имя? — кричу я.

Сивард бросает на меня раздраженный взгляд.

— Да подождите вы!

— Подождать? Моим друзьям грозит опасность. В опасности все! — Я уже не владею собой. — Дайте мне поговорить с Джиллиан. Джиллиан!

У меня за спиной слышны шаги. Я оборачиваюсь и вижу ее в дверях.

— Тео!.. — При виде наручников она закрывает ладонью рот.

— Вернитесь в дом! — командует ей Сивард.

— Что здесь происходит? — спрашивает она.

— Он примется за тебя, за меня, за Гаса, за всех остальных! — ору я.

— Кто?!

— Водитель эвакуатора. Он обслуживает этот район и Филмаунт.

— Джо Вик? — Она переводит взгляд на копов. — Это правда?

— Нам об этом ничего не известно, — отвечает Уитмайер. — Мы пошлем кого-нибудь побеседовать с Джо.

— Вы так хорошо с ним знакомы, что называете по имени? — спрашиваю я, не веря своим ушам.

— Замолчите, доктор Крей! — рычит Уитмайер. — Хотите еще разряд?

— Вы не понимаете…

Уитмайер отодвигает Сиварда и опускается передо мной на корточки. Тыча пальцем мне в лицо, он говорит:

— Мне осточертела твоя болтовня. Лучше придержи язык.

— Вы не понимаете, во что вляпались, — говорю я тихо, чтобы слышал он один.

— Неужели? Ты мне угрожаешь?

— Не я, болван. Он! Этот самый Джо Вик. Он убийца!

— Я знаком с ним добрых двадцать лет. А ты приперся сюда всего две недели назад. Не надо меня учить, что здесь и как.

Подходит Гленн, он хочет успокоить нас обоих.

— Доктор Крей, мы его задержим и допросим. Посмотрим, не возникнут ли к нему вопросы. Все под контролем.

Я мотаю головой.

— Вы тоже не вполне понимаете. Вы не представляете, с чем столкнулись. Я разобрался в его системе. Это не человек. Это чудовище, научившееся прикидываться хорошим парнем. На самом деле он хочет одного — убивать. Найденные мной тела — далеко не все. Это только начало.

Холодный ночной воздух оглашается треском полицейской рации — мы все замираем.

— Нападение на сотрудника полиции, — сообщает диспетчер. — Подкрепление на Вэлли Пайн, 239. Повторяю, нападение на сотрудника.

Потрясенно глядя на ближайшего полицейского из Хадсон-Крик, Уитмайер говорит:

— Это адрес Вика. — Он бежит к своей машине и машет подчиненным. — Поехали!

— Помощь нужна? — окликает его Сивард.

Уитмайер указывает одному из полицейских на меня.

— Не своди глаз с этого придурка!

— Сам ты дурак! — огрызаюсь я. — Так ничего и не понял. Как и все вы. Джо Вик давно ждал этого дня. Все эти годы он убивал тайком. Он скрывался. Теперь нужда скрываться отпала. Вот увидите, сейчас он развернется на полную.

— В каком смысле? — спрашивает Гленн.

— Все, чего он хочет, — это убивать.

— Полагаю, наша полиция с этим справится, — возражает Сивард.

— Сколько времени прошло? Минут десять? Уже подстрелен один ваш офицер, а может, и два. Вик их ждал. Он всех перебьет, включая Уитмайера. А потом явится сюда.

Сивард расхаживает по двору, сжав кулаки, и слушает рацию оставшегося с нами полицейского из Хадсон-Крик. Сообщения то сыплются одно за другим, то надолго прекращаются. Второй полицейский экипаж, подъехавший к дому Джо Вика, нашел одного офицера бездыханным, другого прячущимся за машиной, с кровоточащей раной в шее. Все, что мы узнали от Уитмайера, — что они подъезжают к дому и занимают позиции вокруг него.

Гленн разговаривает по телефону с округом Филмаунт, держа собеседников в курсе событий. Слова «Джо Вик» я слышал от него не меньше трех раз. Не знаю, знаком ли он с ним так же хорошо, как Уитмайер, но он по меньшей мере знает, что такой существует. Открывается дверь, Джиллиан выходит на веранду и садится рядом со мной.

— Мэм, вам придется вернуться в дом, — обращается к ней Сивард.

— Вообще-то это я вправе потребовать, чтобы вы покинули мою частную собственность.

— Препятствие аресту — нарушение закона, — предупреждает он.

Джиллиан указывает кивком на мои наручники.

— Как я погляжу, вы уже его арестовали. Чему тут препятствовать?

Сивард отворачивается и снова прислушивается к рации.

— Мы замкнули периметр. Сейчас потребуем, чтобы Джо вышел, — докладывает Уитмайер.

— Пусть лучше прячутся и вызывают спецназ! — кричу я.

— Пусть Уитмайер решает сам, — откликается Сивард.

Гленн молча прислушивается к происходящему.

— Может, лучше Уитмайеру подождать?

— Они с Джо давние знакомые. Может, получится договориться, — вмешивается полицейский из Хадсон-Крик.

— Что происходит? — спрашивает меня шепотом Джиллиан.

— Джо Вик принялся за полицейских. Двоих уже завалил.

— Джо Вик, подумать только…

— Кто он?

— У него эвакуатор, склад запчастей и еще разное. Дает деньги на молодежный спорт.

— Да, но кто он?

— Его все знают, но сомневаюсь, что кто-то с ним хорошо знаком. Жена, двое детей — думаю, от первого брака.

Час от часу не легче! Я кричу полицейскому:

— Найдите кого-нибудь, кто знает его жену и детей, пусть им позвонят!

От меня отмахиваются. Сивард хмурит брови.

— Ты же не думаешь, что он причинит им вред? — спрашивает Джиллиан.

— Вероятно, их уже нет в живых. Они были прикрытием. Теперь необходимость в них отпала.

Людей мне ни за что не понять, но в зверях я кое-что смыслю.

— Сейчас мы… — раздается голос Уитмайера. Его голос обрывается и слышна только отчаянная стрельба.

— Похоже на автомат «Тавор», — бормочет помощник Уитмайера, бледнея. — Я еду туда.

Он бежит к патрульной машине, включает все фары и мигалки и срывается с места.

— Можете подключиться к их каналу связи? — кричит Сивард стоящему рядом парамедику.

— Попробую, — отвечает тот и принимается перебирать частоты на своей рации.

Сивард поворачивается к Гленну.

— Ваши люди далеко?

— В двадцати минутах езды. — Гленн указывает на меня. — Лучше зайдем в дом и разберемся, с чем столкнулись. — Он хватает меня за руку, помогает встать и подталкивает к двери.

— Может, снимете с него наручники? — предлагает Джиллиан у меня из-за спины.

— Этот человек подозревается в уголовном преступлении, — отвечает Сивард и захлопывает дверь. — Он останется в наручниках.

— Пусть держит руки перед собой. — С этими словами Гленн достает ключ и размыкает один браслет, чтобы я поменял позу. — Сядьте.

Я плюхаюсь на диван, чувствуя, как затекли руки. Джиллиан садится рядом со мной. Сивард смотрит осуждающе, но она не обращает внимания.

— Как этот Джо Вик выглядит? — спрашиваю я.

— Здоровенный, — отвечает Гленн. — Под два метра росту. Рыжие волосы и борода. Молчаливый. Трудно заподозрить в нем скрытного убийцу.

— Когда он был стройнее, его принимали за пуму. Теперь прикидывается медведем.

— Прикидывается медведем? — Сивард недоверчиво качает головой. — Не очень-то я верю в вашу теорию…

— Думаете, ваших людей косит из автомата настоящий гризли?

Гленну не до шуток.

— Почему вы считаете, что он придет за вами? Месть?

— Нет. Он рассуждает не так, как мы. Он пообещал убить Джиллиан и Гаса, если я его ослушаюсь. Думаю, для него важно приводить в исполнение свои угрозы. Но он может сделать это и сегодня, и через десять лет. Моей смерти он хочет по конкретной причине: чтобы его не нашли, когда он сбежит.

— Ну да, ведь найти его можете только вы, — презрительно цедит Сивард.

Я кошусь на этого недоумка.

— Я один знал, что он вообще существует. Где было все эти годы ФБР? Куда смотрели все вы? Мне пришлось буквально подкидывать трупы вам на порог, чтобы доказать свою правоту. Но и тогда вы не…

— Вы сами сказали, что трупы — подделка, — перебивает меня Сивард.

— Господи, да очнитесь вы! Включите мозги! Я все это подстроил, чтобы он не принялся за Джиллиан. У меня не было выбора.

— Был: обратиться к нам.

— Что?! — Я издаю стон. — Думаете, Уитмайер решил сейчас поиграть с вами в прятки? Его больше нет в живых. Я пытался его предостеречь. Но нет!

— Ладно, — говорит Гленн. — Что теперь будем делать?

— Расправившись с копами, он, вероятно, придет сюда.

— Если его не остановит полицейское подкрепление, — говорит Сивард.

— Из дома, скорее всего, он уже ушел. Он застрелил Уитмайера, чтобы все помчались туда. — Я указываю на улицу. — Он собрал там всех копов Хадсон-Крик.

— А сам едет сюда? — спрашивает Гленн.

— Он едет туда, где нахожусь я. Сюда или к полицейскому участку.

Сивард качает головой.

— Не станет же он штурмовать участок…

— Сколько там сейчас копов, по-вашему? Один? Двое?

Входит парамедик, у него потрясенный вид.

— Я только что услышал по радио: застрелены — скорее всего, насмерть — пятеро, в том числе Уитмайер. В доме обнаружены жена и дети Вика, все мертвы. Убиты выстрелами в голову в своих спальнях.

— Он сделал это еще до появления полицейских, — говорю я. Мне трудно дышать — давит чувство вины. — Как услышал, что моя смерть — инсценировка, так и…

— Где сам Вик? — спрашивает парамедика Сивард.

— Сбежал. Пока неясно, как. Но что сбежал, это точно.

— Понятно. Садимся по трем машинам — в мою, вашу и в скорую — и едем в мой офис, — распоряжается Гленн.

— Это в пять раз дальше полицейского участка в Хадсон-Крик, — напоминает Сивард.

— Если хотите, можете дожидаться Вика здесь. Я предпочитаю попытать удачи в месте, которое можно оборонять.

Сивард презрительно фыркает.

— Оборонять от одного человека?

Мы мчимся по шоссе за скорой помощью в округ Филмаунт. За рулем Гленн, Сивард — на пассажирском месте, Джиллиан сидит сзади рядом со мной, держа в ладонях мои руки в наручниках.

Она все еще пытается разобраться в происходящем.

— Думаешь, он от тебя не отстанет?

— Не отстанет, если считает, что может меня достать. Он бы убил меня раньше, но решил, что есть отличный способ все подчистить и выиграть время.

— Заставить тебя покончить с собой?

— Да. Думаю, он ожидал, что я помчусь к тебе, если не обращусь к копам и не поступлю так, как он сказал. Он мог бы сидеть неподалеку и ждать.

— Почему попросту не сбежать? — вмешивается Сивард. — Я бы сбежал.

— Говорю же, он боится, что я помогу вам его поймать. Но он меня переоценивает.

— Теперь он нападет на нас? Как-то сомнительно.

— Не сразу, это будет неожиданно.

— Через два часа у меня будет столько людей, что ему не справиться. Пусть это будет неожиданно для него.

— Надеюсь, так оно и будет. Но, если честно, не верю. Он перестрелял полицейских из Хадсон-Крик, потому что они его недооценили. Вряд ли атака на меня будет лобовой.

— Вы считаете, что разобрались, как он думает? — интересуется Гленн.

— У меня есть только несколько цифровых значений и уравнения, которые описывают его поведение. Его жертв намного больше, чем я нашел в лесах, он убивает не только этим способом. Говорите, у него несколько разных бизнесов? Вам известно, кто торгует метом в этих местах? Сколько ордеров у вас выписано для задержания наркодилеров, которых вы никак не поймаете?

— Он еще и наркотой приторговывает? — настораживается Сивард.

— Кто-нибудь видел двух торчков, помогавших мне искать тело Челси Бучерн? Такие, как они, уже непременно во что-нибудь вляпались бы.

— Он их убил? — догадывается Гленн.

— Держу пари, что да. Думаю, убивать для него — и хобби, и профессия.

— Допустим, — говорит Сивард. — Только серийные убийцы скрываются, а не корчат из себя Терминаторов.

— Что вы знаете о Вике? У нас вообще много было серийных убийц такого масштаба?

— И каков же его масштаб? — любопытствует Гленн.

— Узнаем, когда начнем распутывать его историю. Хотите скромную оценку? Триста.

— Триста человек? — не верит своим ушам Сивард. — Ну и фантазия у вас.

— Фантазия? Поймите, это длится тридцать с лишним лет! Считайте сами. Проверьте, сколько человек числятся пропавшими без вести в Монтане, и задайтесь вопросом, почему их больше, чем во Флориде и даже в Калифорнии. Это не просто грустная аномалия, тут орудует чрезвычайно активный серийный убийца.

— Ладно, но триста человек? — никак не опомнится Гленн.

— На счету Гэри Риджуэя, убийцы с Грин-Ривер, набралось сорок две женщины всего за два года. Его не могли поймать еще двадцать лет. У него был коэффициент интеллекта восемьдесят два. Насколько умным вам кажется Джо Вик?

— Умен, ничего не скажешь.

— Вот видите. Если некрофил с низким IQ, любитель возвращаться в лес для секса со своими жертвами умудрился убить столько женщин за такой короткий срок и двадцать лет потом оставаться безнаказанным, то что способен натворить такой человек, как Вик?

— Триста, говорите? — все еще не может поверить Сивард.

— И это еще оценка-минимум.

— Такого еще не бывало!

— А вы напрягите память. Риджуэй напропалую следил за своей ДНК. Гейси зарывал трупы под собственным домом. Роберт Хадсен, похищавший уличных проституток, а потом гонявший их по лесам Аляски, проворачивал один и тот же фокус более тридцати раз и попался только тогда, когда одной из его жертв удалось сбежать.

Я работал с цифрами. Вот вам голый факт: статистика утверждает, что большинство хорошо подготовленных серийных убийц избегают поимки. О существовании самых осторожных из них, тех, кто не оставляет своей ДНК, убивает на расстоянии не ближе десяти километров от своего дома и тщательно выбирает жертвы и места их захоронения, вы даже не подозреваете. В Куантико не содержатся их профили, потому что вы их не встречали, а если встречали, то проходили мимо.

— Зато у вас есть все ответы, — бурчит Сивард.

Все-таки он недоумок.

— Нет, только цифры. Но они говорят ужасные вещи. На свободе гуляют приблизительно тридцать, если не больше, джо виков.

— Схватим хотя бы этого, остальными займемся потом, — предлагает Гленн.

— У вас будет чем развлечься в тюрьме, — добавляет Сивард.

— Доктор Крей все еще под арестом? — спрашивает его Джиллиан. — После всего что сделал?

— Расскажите это родным Кристофера Данливи, когда они увидят, что натворил ваш дружок с трупом их сына, — отвечает ей Сивард.

— Ключевое слово — «труп», — возражаю я в свое оправдание, хотя вынужден признать его правоту. Я грустно смотрю на Джиллиан. — Просто я не видел другого выхода.

Она сжимает мои руки.

— Я тебе верю.

— Сейчас я понимаю, что не стоило этого делать. Надо было выманить его на себя…

— Все будет хорошо, мы…

Она не успевает договорить.

— Проклятье! — кричит Гленн и резко сворачивает на обочину.

Я успеваю увидеть, как едущая впереди скорая заваливается на бок, чуть не снеся нас с дороги. Ее разворачивает, и она бьет нашу машину в передние колеса — нашу машину резко закручивает, и, снося отбойник, мы вылетает с дороги. Мимо проносится огромный черный тягач-эвакуатор. Резко затормозив, он с визгом шин разворачивается.

Наш кроссовер скользит вниз по поросшему травой склону и врезается в дерево. Я ударяюсь затылком о подголовник, потом лицом о наручники и разбиваю нос. Из глаз сыплются искры, от резкого вкуса крови к горлу подкатывает тошнота.

— Живой? — слышу я голос Джиллиан. Она отстегивает свой ремень и наклоняется ко мне.

— Кажется, да.

Она тянется вперед и трясет за плечо Сиварда.

— Может, снимете с него наручники?

Он не двигается. Голова свешивается набок, стекло справа пошло трещинами.

Я хватаю его скованными руками за шею и щупаю пульс.

— Жив!

Гленн трет себе виски.

— Ну и дела… Все в порядке?

Джиллиан протягивает руку.

— Ключ от наручников, живо!

— Секунду… — Он еще не пришел в себя. — Я вызываю подмогу.

Он достает телефон и набирает номер. Джиллиан в отчаянии тянется вперед и шарит в карманах у Сиварда.

— Полегче, вдруг он ранен? — говорит ей Гленн.

— Ранен?..

В ярком свете фар, на краю дороги, там, где мы пробили отбойник, я замечаю движущуюся тень. Инстинктивно схватив Джиллиан за воротник куртки, я заставляю ее упасть на сиденье.

— Пригнись!

— В чем дело? — спрашивает Гленн.

Через доли секунды грохочет очередь, и лобовое стекло разлетается на мелкие осколки, осыпая нас стеклянным дождем. Я стягиваю Джиллиан с сиденья на пол и накрываю ее собственным телом. Раздается вторая очередь. Судя по звукам, теперь пули пробили капот и радиатор.

— Кого-нибудь задело? — кричит Гленн. Надо полагать, он, как и мы, сжался в комок на полу машины.

— Я в порядке, — шепчет в ответ Джиллиан.

— Я тоже.

Мы снова видим движущийся луч.

— Он идет сюда.

— Лежите! — приказывает Гленн. Я слышу, как он проверяет обойму в пистолете. — Я считаю до трех и стреляю.

— Его там уже не будет, — предупреждаю его я.

— Не понял…

— Он сделает вид, что заходит с другой стороны. Но пойдет скорее всего с вашей.

— Почему с моей?

— Он знает, что вы вооружены, и захочет нейтрализовать вас первым.

— Откуда такая…

Бах! Бах! Бах! Бах!

Пули проносятся над нашими головами, на нас снова сыплется град стекла.

— Черт! — вопит Гленн.

— Вы ранены?

— Слегка задело. Через дверь. Пока я буду стрелять, вылезайте с другой стороны, оба, и прячтесь за машиной.

— Погодите, — говорит мне Джиллиан, и я догадываюсь, что она достала ключи Сиварда. Найдя дрожащими пальцами ключ от наручников, она отпирает замок. — Готово.

Гленн открывает дверь и стреляет, и машина наполняется оглушительным грохотом.

Я вожусь с дверной ручкой, выбираюсь наружу чуть ли не ползком. Джиллиан выскальзывает следом за мной.

— Вылезли? — кричит нам Гленн.

— Да!

— Он залег в траве. Думаю, я в него попал.

— Может, он выбирает позицию получше? — предполагает Джиллиан.

— Тоже вариант. Я прикрою, а вы бегите в лес.

Мне все это совершенно не нравится: он в лесу как дома. Но предложения лучше у меня нет.

— Бегите! — командует Гленн и открывает огонь.

Мы с Джиллиан виляем среди деревьев. Как только Гленн прекращает стрелять, я замираю на месте.

— Ты что? — спрашивает Джиллиан.

Мы отбежали от машины метра на три. Я вижу стволы деревьев и траву между ними, Джо не видно.

— В другую сторону! — Я дергаю ее за руку. — Он уже здесь!

Мы обегаем машину. Теперь она загораживает нас от леса. Мы лезем на насыпь, к шоссе.

Я оглядываюсь и вижу торчащий из-за приборной панели пистолет Гленна.

— Он в лесу, сейчас зайдет сзади! — кричу я ему.

Гленн высовывает голову и видит, как мы бежим к дороге. Ни секунды не колеблясь, он вылезает в дыру, оставшуюся от ветрового стекла, перекатывается по капоту и бежит за нами.

На полпути он останавливается и оглядывается на Сиварда. Ему не хочется оставлять агента одного.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

Летящие из леса пули рикошетят от кузова.

— Бегите! — ору я.

Джиллиан тянет меня за руку, чтобы я тоже не медлил. Мы перелезаем через отбойник под звук попадающих в него пуль. Гленн тоже лезет на насыпь, на бегу он отстреливается. Автоматная очередь прекращается. Воспользовавшись передышкой, Гленн взбирается на насыпь и присоединяется к нам с Джиллиан. Мы подбегаем к скорой помощи, лежащей на правом боку. Мигалка все еще вращается, задние колеса продолжают крутиться.

Парамедик уже выбрался наружу и пытается встать на колени. Мы тащим его за машину, чтобы в него не попали летящие из леса пули.

— Вы целы?

— Вроде бы…

Я указываю на дорогу.

— Тогда бегите отсюда вместе с ней.

— Нет! — твердо возражает Джиллиан. — Я не побегу. Бегите один, — говорит она парамедику.

За нашими спинами резко тормозит, вращая сине-красной мигалкой, машина полиции из Хадсон-Крик. Из-за руля вылезает немолодой коп.

— Что тут творится? — спрашивает он.

— Из леса стреляют, — отвечает Гленн.

Полицейский направляется к нам, от леса его ничего не загораживает.

— Назад! — кричит Гленн.

Бах! Бах! Бах!

У полицейского разворочено плечо, он с воплем падает.

— Помогите мне его унести! — бросаю я Гленну и, пригибаясь, спешу к упавшему.

— Затащим его в машину и уедем на ней, — предлагает Джиллиан.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

Очередь прошивает радиатор, из него валит пар.

— Черт! Мы перед ним как на ладони — говорит Гленн. — Я прикрою, тащите его к скорой.

Сделав два выстрела, Гленн прячется за полицейской машиной. С помощью Джиллиан я затаскиваю раненого копа в скорую помощь. Он сжимает зубы, чтобы не кричать от боли, когда мы втискиваем его внутрь. Я копаюсь в разбросанном медицинском инвентаре — стенка теперь стала полом. Мне нужны бинты. Найдя их, я принимаюсь перевязывать рваную рану на плече. В заднее окно я вижу, как Гленн забирается в полицейскую машину и хватает дробовик. Заметив через ветровое стекло, что мы наблюдаем за ним, он указывает на глаза, потом нам за спину. Джо опять сменил позицию и теперь сзади нас.

В эти мгновения я понимаю, что раньше ошибался в Гленне. В нашу первую встречу я разглядел в нем одну только жесткость, меня бесила ловкость, с которой он обвел меня вокруг пальца, заставил наивно все выложить. Он оценил мой ум, но, как умелый дзюдоист, использовал его против меня самого. Я силен в теории, а его знания основаны на беседах с живыми людьми, умении разоблачать лгунов и воров. Раньше он был моим противником, но сейчас раз за разом рискует собственной жизнью, защищая меня и Джиллиан. Гленн проверяет взятый в полицейской машине дробовик и готовится отразить нападение Джо.

Он мог бы перебежать к машине, на которой мы приехали, бросив нас на произвол судьбы. Но он так не поступит. Он даже не пытается перебраться к нам, хотя тут лучше защита от пуль. Здесь ему было бы легче держать оборону, но его теперешняя позиция удобнее, чтобы не подпустить Джо к нам. Гленн действует самоотверженно. Шансов на удачный выстрел оттуда больше, но этот выстрел может стать последним. Он замечает, что я не свожу с него глаз, кивает Джиллиан, потом встречается взглядом со мной.

«Защищай ее».

Первобытный инстинкт. Мужской шовинизм. Мы запрограммированы на это биологически — не все, только лучшие из нас. Я вспоминаю про раненого. Он привалился к стенке и зажимает плечо рукой. Только сейчас я замечаю, что скорая помощь — настоящий передвижной медцентр, здесь есть холодильник и мини-аптека.

— Вы как, сержант Брайант?

— Лучше некуда, — хрипит он. — У меня как раз был выходной.

Я отодвигаю дверцу шкафа и нахожу сильнодействующее обезболивающее.

— Дать что-нибудь от боли?

— О, да!

Я вкалываю ему морфий, и его лицо расслабляется.

— Ты уверен? — шепчет мне Джиллиан.

— Он в шоке. Еще минута-другая — и он завопил бы во всю мочь. У него отстрелена половина плеча.

Я боюсь браться за его рану в сложившейся обстановке. Тронув повязку, можно вызвать обильное кровотечение. Я добавляю новый слой бинтов, стараясь намотать поплотнее. Первый перевязочный комплект был обработан препаратом для остановки крови, и он делает свое дело. На всякий случай я набираю в шприц еще этого препарата, плюс у меня наготове пакет синтетической крови на случай, если Брайант потеряет слишком много своей. Эта кровь не замена настоящей, она лишь чуть лучше обычного физраствора и способствует поддержанию артериального давления.

— Что нам делать теперь? — спрашивает Джиллиан.

— Гленн вызвал подкрепление. Уверен, они скоро будут здесь.

Мы оба знаем, что Джо совсем близко и доберется до нас раньше, чем приедет подкрепление.

Гленн переползает к переднему колесу полицейской машины и целится куда-то вправо от нас. Он стреляет, перекатывается через капот и опять стреляет.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

Пули со звоном дырявят полицейскую машину. Гленн дергается и громко стонет. Пуля угодила ему в бок. Я готов выпрыгнуть из скорой, чтобы помочь ему.

— Не высовывайся! — рычит он сквозь стиснутые зубы и перезаряжает карабин.

Он снова стреляет, Джо Вик стреляет в ответ. По груди Гленна расплывается алое пятно, и он падает. Я вываливаюсь из скорой, хватаю его карабин, бегу к двери, но у меня подворачивается нога, и, еще не упав, я понимаю, что в меня тоже попали. Я падаю ничком и разбиваю подбородок об асфальт.

Когда я поднимаю голову, перед глазами стоит туман. Но все-таки я вижу его — в первый раз. Между нами метров двадцать. Моя первая реакция — не страх и не шок. А восхищение. Джо — огромен и весь с головы до ног одет в броню, на лице маска — железный щиток с узкими прорезями, в боевой раскраске. На закрытой кевларовым жилетом груди красуется ожерелье из медвежьих когтей. На поясе у него я вижу стальные когти и чувствую, как ему не терпится пустить их в ход. Он медленно направляется ко мне, целясь из автомата мне в грудь. Он бы уже мог выстрелить, но играет со мной. Как кошка с мышью. Ему нравится смотреть на мою реакцию, когда я вижу его впервые.

Я опираюсь на здоровое колено и ползу к скорой. Джиллиан хватает меня под мышки и втаскивает внутрь через заднюю дверь. Я вижу, как у нее расширяются глаза, когда она замечает Джо.

— Видела?

— Да. — Она рвет мою штанину и осматривает рану. — Лучше помогай. Говори, что мне делать!

— Он… — У меня не хватает слов.

— Тео! Помогай! — кричит она.

Я смотрю в окно на движущуюся тень Джо, подходящую все ближе. Каково это — быть причиной стольких смертей? Может, он считает, что уже перестал быть человеком? Стал богом в тесной оболочке? Есть ли у него еще какие-то чувства? Или остались только чистые реакции?

Слишком много вопросов.

Джо стреляет в заднее окно. Я накрываю собой Джиллиан и Брайанта.

В скорой кромешный ад: пули разносят стекла в мелкие осколки, пробивают металлические борта, проделывая в них чудовищные дыры. Меня обжигает боль в бедре, через секунду — в боку. Выстрелы стихают, слышно только наше дыхание. Я чувствую, как Джиллиан дрожит подо мной, упираясь лбом мне в подбородок.

Она накрыла собой раненого полицейского, и теперь у него целых два живых щита. Я слышу мерзкий звук: то ли свист, то ли скулеж, то ли донельзя затрудненное дыхание. Джиллиан поворачивает ко мне голову, убирает с лица потные пряди и спрашивает одними губами:

— Ты в порядке?

Я пытаюсь ответить, но у меня на губах только надуваются кровавые пузыри.

До меня доходит, что свист — это мое дыхание. Пуля Джо раздробила мне ребро.

— Держись!

Джиллиан выбирается из-под меня и ползет к двери.

Я пытаюсь сказать: «Не смей», но меня душит кашель.

Она тянется к ручке открытой нижней дверцы. Хлопок — и мы запечатаны в железном коробе.

Верхнее окно усеяно дырами, но не вылетело. Не знаю, что это дает. Джо ничего не стоит снова начать стрелять и выбить его. Несколько секунд — и ручка начинает вращаться. Джо пытается открыть дверцу.

Мы с Джиллиан не спускаем с нее глаз. Внезапно скрежет сменяется оглушительной тишиной.

— Кажется, ушел, — нарушает тишину Джиллиан.

— Ну, конечно, — булькаю я.

— Скажи мне, что сделать, Тео! — Шаря по мне руками, она находит рану на грудной клетке.

— Он-то как? — выдавливаю я.

Она касается шеи копа и считает пульс.

— Живой. Ну-ка, помоги мне тебя залатать.

— Нет времени.

— Брось! Говори, что делать.

— Перчатки! — командую я, собрав все силы.

Она роется в ящике, находит коробку с синими перчатками, натягивает их.

— Что теперь?

— Рана глубокая?

Она щупает рану, силясь разглядеть дыру от пули; если она есть, значит, пуля сидит у меня внутри.

— Черт! — ору я от нестерпимой боли.

Она отшатывается.

— Прости!

— Ничего, это хороший признак…

— Нащупала ребро. Кажется, раздроблено.

— Найди… кровеостанавливающий бинт.

Надеюсь, внутреннее кровотечение — это временный симптом. Если бы пуля пробила мне грудь и легкие, я бы умер за считаные минуты. Джиллиан разрывает пачку тех же повязок, которыми я бинтовал Брайанта, и прижимает к моей ране. Кровеостанавливающий препарат смешивается с кровью и начинает образовывать корку, не позволяющую крови вытекать из раны. Тем не менее я близок к обмороку.

— Тео? — Джиллиан показывает мне ладонь, на ней кровь. — По-моему, у тебя два ранения в ногу.

Она опять шарит по мне, нажимает на бедро. Боль такая, словно меня пырнули ножом.

— Прости! Это ранение вроде сквозное.

Она находит ножницы и начинает резать на мне джинсы.

— Забинтовать?

— Просто заткни, — рычу я сквозь боль. — Просто марлевым тампоном.

Иногда лучшая перевязка в полевых условиях — круглая затычка, заполняющая рану. Она может спасти жизнь, а может и усугубить положение — зависит от типа раны. Но для продырявленной мышцы бедра это самое то.

— Вот так? — спрашивает она, показывая шприцеобразный аппликатор.

— Угу…

Без предупреждения — так и надо — она всаживает его в рану. От зверской боли я ненадолго отключаюсь.

Джиллиан приводит меня в чувство легкими шлепками по щекам и зовет по имени.

Мне холодно, я крайне ослаб.

— Я здесь…

— Ты потерял много крови.

— Потому что она течет… — бормочу я тупо.

— Искусственная кровь поможет? — Она приподнимает пакет.

— Ты сможешь… сможешь нащупать вену?

— Да. Наверное.

Я так обессилел, что не могу даже ответить.

— Тео! Держись! — Она опять шлепает меня по щекам.

— Какая ты жестокая…

В глазах темнеет, поле зрения сужается. Я чувствую острую боль в руке, зато перед глазами постепенно проясняется. Джиллиан повесила пакет с искусственной кровью на дверную ручку у нас над головами. Из моей руки торчит трубка.

— Правильно? — спрашивает она.

— Да. Кровотечение продолжается?

— Кажется, остановилось.

Она бинтует мне руку вокруг иглы, чтобы ее закрепить.

— Джо?.. — произношу я чуть слышно.

— Уже несколько минут не слышно. Думаю, помощь на подходе.

Хотелось бы мне, чтобы это было правдой. Но, чувствую, помощи не будет еще долго. А просто так уйти он не может — это бессмысленно. Я пытаюсь сесть, но почти не могу двигаться. Привалившись к боковой стенке, я пытаюсь отдышаться.

Джиллиан хлопочет надо мной, проверяя перевязку, потом переходит к раненому копу. Внезапно она вскидывает голову и замирает. Я уже открываю рот, чтобы спросить, в чем дело, но тут позади скорой раздаются тяжелые шаги. В разбитое окно видно скользящую тень.

Нам рвет барабанные перепонки нестерпимый скрежещущий звук: Джо запустил какой-то механизм. Мы догадываемся, что он решил разрезать дверцы бензопилой. Джиллиан опять падает на меня, чтобы защитить.

— Найди пистолет у полицейского, — шепчу я через силу.

Она тянется через меня к кобуре.

— Нету…

Она застывает, когда верхняя задняя дверца падает на землю.

Глядя через ее плечо, я вижу человека-гору — Джо.

Ручища хватает Джиллиан за лодыжку.

— Тео!.. — только и успевает крикнуть она.

Я хочу удержать, схватив за руки, но он вытягивает ее из скорой прежде чем я успеваю шелохнуться. Она цепляется за дверную раму, но Джо слишком силен. Он уволакивает ее. Я больше не вижу ни ее, ни его.

Он забрал ее.

Первой — ее.

Он знает, что я здесь, еле живой, неспособный пошевелить даже пальцем.

Знает, что это самый верный способ заставить меня мучиться.

Ее больше нет.

Я пытаюсь встать. Голова кружится, ноги подкашиваются, и я падаю на Брайанта.

Он стонет.

Ему нужна помощь. Мне тоже. Я пытаюсь ползти на четвереньках, но руки подгибаются, и я плюхаюсь на живот.

Он забрал Джиллиан. Хуже всего то, что она даже не вскрикнула: знала, что я весь изранен и ничего не смогу сделать.

Я потерял слишком много крови. И продолжаю терять.

Осталось только опустить руки и сказать, что я сделал все, что мог.

Спасти ее мне не под силу.

Я не смог спасти Джунипер. Я заслуживаю смерти.

Когда Джо придет за мной, я не буду сопротивляться.

Не смогу жить, зная, что лежал беспомощный и наблюдал, как он уволакивает Джиллиан.

Не смогу…

Приходит осознание, что мне и впрямь незачем жить, раз я позволил ему ее убить.

Моя рука падает на пробирки.

Дексамфетамина сульфат.

«Спид».

В бытность парамедиком мне приходилось иметь дело с амфетаминовыми наркоманами. Чтобы скрутить одного такого, требовалась несколько сильных полицейских. И даже после того, как скрутили тело, их мозг отказывается осознать, что пора перестать двигаться.

Пора перестать двигаться…

Рано или поздно организм расплачивается остановкой сердца. Если не хуже. Хотя что может быть хуже?

Болтающийся над головой пакет с кровью наводит меня на одну мысль. Правильнее назвать это планом самоубийства. Впрочем, это позволит протянуть еще несколько минут…

Я нашариваю иглу и ввожу в пакет амфетамин.

Порывшись в ящиках и найдя эпинефрин и адреналин, я ввожу их тоже.

Гораздо больше, чем следовало бы.

Даже скаковой лошади столько не вводят, если только не хотят, чтобы у нее на финишной прямой разорвалось сердце.

Но это именно то, что мне нужно.

Мое тело уже обречено.

Так или иначе этой ночью я перестану жить. Почему бы не отправиться на тот свет в борьбе? Я креплю пакет с кровью себе на грудь и подношу иглу к бедренной артерии в нескольких сантиметрах от пулевой раны. Я пытаюсь ввести ее в бедро, но от слабости не могу этого сделать. Меня клонит в сон.

«Тео!»

Я уже не знаю, что это: действительно вдали кричит Джиллиан или голоса у меня в голове. В любом случае окрик делает свое дело. Я нахожу артерию и ввожу иглу…

Нарастающее покалывание по всему телу. По коже волнами разбегаются электрические мурашки.

Учащается дыхание, ускоряется сердцебиение.

Боже всемогущий! Я весь горю!

Голова превращается в плазменный шар.

В краткий миг прояснения я сгребаю с пола шприцы, набираю разные растворы и распихиваю шприцы по карманам куртки.

Весь пол залит моей кровью. Я креплю еще два пакета с искусственной кровью, соединяю их с портативной помпой и приматываю ее скотчем на пояс. Вливание начнется, если кровяное давление упадет еще ниже, чем сейчас. Для пущей верности я вливаю в оба пакета по дозе адреналина.

Я наполовину киборг, наполовину Лэнс Армстронг[19].

Меня переполняет сила, я не встаю, а вскакиваю.

Вылезаю из скорой, ощущая себя сгустком чистой энергии, и бегу туда, где в последний раз мелькнула Джиллиан.

Мои движения чрезвычайно быстры. Подсознание в курсе, что левая нога, простреленная насквозь, волочится, но стимуляторы гонят сигналы по нейронам с такой силой, что мышцам ничего не остается, как делать, что приказано. Все предохранители и защитные контуры организма полностью отключены.

Нацисты тоже накачивали своих солдат подобной дрянью, превращая их в супервоинов. Те тяжело за это расплачивались, но смешно подозревать нацистских врачей в добрых побуждениях.

Только что я был настолько подавлен, что позволил бы Джо меня прикончить. А теперь… Да пошел он!. ТЕПЕРЬ Я — НЕУДЕРЖИМЫЙ ЛОКОМОТИВ, ГОТОВЫЙ ОСТАВИТЬ ОТ НЕГО МОКРОЕ МЕСТО.

Часть меня помнит, что это просто всего лишь стимуляторы.

ПЛЕВАТЬ!

Я ПОРВУ ЕГО НА КУСКИ!

Не спеши, умник. Не подобрать ли валяющийся рядом с телом Гленна дробовик? Вдруг в нем осталась парочка патронов?

Я хватаю его и устремляюсь в лес — здесь, между деревьев, Джо, наверное, тащил Джиллиан.

Я проверяю дробовик. Остался один патрон.

ЭТО БУДЕТ ГЛАВНЫЙ ВЫСТРЕЛ.

Я бегу по склону вниз, причем последние метры преодолеваю прыжками.

Ноги уже подкашиваются, но я не останавливаюсь.

Он хочет, чтобы я его преследовал. Он видел, что я весь изранен, и решил проверить, на что я способен. Позволю ли я ему утащить мою девушку? Или найду в себе силы поступить по-мужски?

Я продираюсь сквозь кусты, раздвигая ветки.

Впереди прогалина.

На другой ее стороне я вижу гигантскую фигуру. Джиллиан стоит на коленях, из рассеченной губы струится кровь, левый глаз подбит. Держа ее одной рукой за шею, Джо уже заносит другую, чтобы вспороть ей глотку.

Он смотрит в мою сторону, молчит, но полон ярости.

Я думаю выстрелить, но ствол пляшет в руках.

Я так накачался стимуляторами, что не способен прицелиться.

Я могу попасть в Джиллиан, а на ней, в отличие от Джо, нет брони…

Я бросаю дробовик на землю.

Джо отпихивает от себя Джиллиан и бежит ко мне. Быстро, как же, мать его, быстро.

Хочет показать, как он стремителен. Хочет, чтобы я поверил, что передо мной дух зверя, вселившийся в человеческое тело.

Хочет, чтобы я умер с мыслью, что он не просто псих-извращенец.

Хочет, чтобы я поверил, что он полубог.

На какую-то долю секунды я ему верю. Человек таких габаритов не может перемещаться с такой скоростью. Обычный смертный не может реагировать так быстро.

Но потом я вспоминаю, что я ученый.

И ЧТО ВВЕЛ СЕБЕ СМЕРТЕЛЬНУЮ ДОЗУ ВСЯКОЙ ДРЯНИ.

НО НА МГНОВЕНИЕ… Я И САМ ДЕМОН НЕУДЕРЖИМОГО ВОЗМЕЗДИЯ.

А еще при мне целый арсенал лекарств, о котором он не подозревает.

У меня была знакомая, морской биолог, метившая больших белых акул. Я интересовался, как это у нее получается. Сперва, объяснила она, крепишь на конец длинного шеста шприц со снотворным. Потом подманиваешь акулу близко к лодке. Пока она хватает куски рыбы, вводишь снотворное. Она перестает двигаться, тогда ты подводишь под нее специальную сеть. Ассистент отсчитывает время, пока она не очнулась, а ты делаешь свое дело.

Главная проблема, говорила она, — не сама большая белая акула, а то, что происходит, пока она неподвижно лежит в сети. Приходится защищать ее от дельфинов. Эти хитрые бестии не упускают случая поквитаться с врагом. Возникают ниоткуда и давай бить акулу носами по жабрам. Что с ними сделаешь?

Ученым приходится быть все время начеку и смотреть, что в твоего пациента не летит трехсоткилограммовая торпеда. Акулы бороздят океан более четырехсот миллионов лет, дельфины в десять раз меньше. Но и за этот короткий период успели стать злейшими врагами акул. Зубы дельфина ничто по сравнению с акульими, зато их преимущество — намного больший по сравнению с акульим мозг. Дельфины способны импровизировать. У акул отточенная за миллионы лет стратегия. У дельфинов — секретное оружие.

Как Гас ни старался, бойцом я не стал. Но и Джо не боец, а убийца. Он — большая белая акула на двух ногах и, подобно акуле, раз за разом прибегает к одной испытанной стратегии. Он пользуется страхом, слабостью, беспомощностью своих жертв. Я же должен шевелить мозгами, как дельфин.

Когда Джо кидается на меня, я падаю на колени. Он машет руками у меня над головой, рассекая когтями воздух. Не успев остановиться, он правой ногой бьет меня в плечо и теряет равновесие. Я откатываюсь в сторону. Не успеваю я собраться, как Джо разворачивается.

Как же он быстр!

В меня летят четыре лезвия. Я вжимаю голову в плечи и чувствую, как когти вонзаются мне в спину. Я так накачан наркотиками, не чувствую боли и с любопытством размышляю, что меня вскрывают, как консервную банку.

Я выбрасываю руку с зажатым в ней шприцем к его ноге. В шприце достаточно снотворного, чтобы остановить сердце гризли. Игла входит в кожу. Я давлю на поршень, но Джо дергает ногой, и игла ломается.

Черт!

Больше он меня так близко не подпустит.

Я успеваю отскочить.

В левой руке у меня новый шприц.

Он медлит, рассматривая меня. Под его маской ничего не разглядеть, но я понимаю, что меня оценивают.

Надо использовать неожиданную тактику. Сделать то, чего никогда не делали его жертвы.

— Та еще ночка, да, Джо?

Знаю, что вместо ответа он будет только нападать, поэтому, еще не договорив, отпрыгиваю в сторону. Джо кидается туда, где я только что стоял, и подставляет левое плечо. Я бросаюсь на него и висну на его руке, как макака на ветке.

До того как я успеваю воткнуть иглу, когти Джо уже впиваются мне в плечо.

Фонтан крови ударяет в его маску.

Черт, пробил артерию. Кровь так и хлещет.

Я отцепляюсь от него и падаю на спину.

Джо победно высится надо мной. Он отшвырнул меня, как отшвыривал жалких людишек Кинг-Конг. Кровь продолжает бить вверх, а потом собирается в лужу вокруг моей головы. Он наблюдает за происходящим. В этом вся его суть — ранить кого-то и ждать, пока обреченный истечет кровью. Вот его высшая радость.

Я до отказа накачан препаратами, так что мозг уже не понимает, что не получает необходимой крови. Фонтан крови сменяется ручейком, потом и он иссякает.

Очередь за сердцем.

Последнее, что я увижу, будет убивший меня человек.

А потом он убьет Джиллиан.

Джо по-прежнему возвышается надо мной, наслаждаясь тем, что я умираю, позволяя мне истечь кровью, как заколотому поросенку. Я лежу беспомощный, уставившись на его огромную фигуру, и жду, когда померкнет мой взор и когда паромщик повезет меня через реку Стикс.

Все жду и жду…

Черт, не знал, что умирать так долго!

Кажется, само время замедлило ход.

Я переживаю собственную смерть отстраненно, как Наблюдатель из марвеловских комиксов, свидетель конца света. Или смерть подобна горизонту событий черной дыры, в которую проваливаешься бесконечно?

Знаю, все это субъективно, но, черт, пора бы и отдать концы.

Не важно, сколько в организме препаратов, когда вся кровь в буквальном смысле вытекает, это чисто физический процесс. Мне давно пора на тот свет.

Тем не менее я еще жив. Во всяком случае в сознании.

Джо медленно опускается на колени. Я слышу доносящееся из-под маски сопение. Он втягивает воздух. Он что-то почуял.

— Тео… — слышу я стон Джиллиан.

Она все еще лежит на другом краю прогалины.

Джо поворачивает голову на этот звук.

И тут до меня доходит.

Джо не пробил мне артерию.

Он распорол пакет с кровью.

Мне, конечно, тоже досталось, но алый гейзер был не моей кровью.

Давление, конечно, падает, из чего следует, что в любой момент может…

Бзззззззззз

Включается портативная помпа, которую я прицепил к поясу. Джо резко оборачивается ко мне.

Я продолжаю изображать труп.

Насос можно принять по звуку за включившийся пейджер.

Он наклоняется ко мне, пытаясь понять, где источник вибрации.

Я

Перестаю

Дышать

Джо стягивает правую перчатку и, держа ее левой рукой, охлопывает меня своей лапой по боку.

Я вижу не закрытый маской кусок его толстой розовой шеи. Вот они, жабры акулы, уязвимое место. Пользуясь любой возможностью, как находчивый дельфин, я втыкаю ему в шею шприц.

— Твою мать! — ревет он.

— Не ожидал, ублюдок?

Кулак-гиря расплющивает в лепешку мой нос.

Джо начинает натягивать перчатку с когтями, потом выпрямляется. Его уже шатает.

Я откатываюсь в сторону и встаю на колени. Теперь и меня покачивает.

Джо спотыкается, но удерживается на ногах. Перчатка уже надета, он бросается на меня.

Я слаб, но двигаюсь несколько лучше, чем он, поэтому отшатываюсь в сторону, Джо пролетает мимо и падает, как пьяный.

У меня подворачивается раненая нога, я падаю сначала на колени, потом лицом в землю.

Кровь бежит у меня по шее, затекает в рот. Я не вижу Джо.

Вообще ничего не вижу.

Кажется, мне конец.

Кто-то хватает меня за плечо и приподнимает. Я пытаюсь двинуть противника кулаком, но уже ничего не вижу.

— Тео! — кричит Джиллиан.

Черт, я чуть не ударил ее.

Я перестаю сопротивляться и позволяю ей подтащить меня к дереву и усадить.

— Ты в порядке? — спрашивает она, опускаясь передо мной на корточки.

По ее лицу по-прежнему течет кровь — Джо рассек ей бровь.

— А ты?

— Получше тебя, а ты держись. — Она тянется за дробовиком. — Не отключайся!

Она садится и кладет мою голову себе на колени, держа на мушке лежащего без сознания Джо.

Я тоже вот-вот потеряю сознание.

— Тео! — Она приводит меня в чувство легкой пощечиной. — Скорая сейчас приедет. Держись!

Я кошусь на Джо. Произведя нехитрый подсчет, я хочу предупредить ее, что он жив и вот-вот придет в себя. Нужно думать, как дельфины. Но сказать я ничего не успеваю и отключаюсь. Кажется, мне что-то снится.

БУМ!

Я вздрагиваю, открываю глаза, ищу взглядом Джо — его нет.

— Все хорошо, — отвечает она.

— Где он?

— В аду, Тео, в аду.

Наконец я вижу труп Джо. Маска сорвана, на месте лица кровавое месиво.

Не знаю, как это произошло, но она завалила сукина сына.

Эта женщина мне нравится.

Меня уносят.

Красные и синие сполохи освещают деревья.

От меня осторожно отсоединяют трубки.

Я жду, что у наклонившегося ко мне парамедика будет мое собственное лицо.

Но ожидание не оправдывается.

Не знаю, где я, но вряд ли еще здесь.

Я в пиццерии университетского кампуса, в компании своих студентов. На меня смотрит Джунипер. Ее пальцы почти касаются моих на скамейке между нами.

Но у нее лицо Джиллиан.

В этот раз я не отстраняюсь, а придвигаюсь к ней и накрываю своей ладонью ее нежную ладонь.

Она улыбается.

Большое спасибо Эрике Сильвермен-Спеллмен, это ее стараниями Тео не пропал в лесу. Особая благодарность Жаклин БенЗекри, помогавшей Тео в поисках дома, и Лиз Пирсонс, за гостеприимство. Хочу также поблагодарить моих родителей, Джейми и Зори Хартер, Джастина Роберта Янга, Кеннета Монтгомери, Ханну Вуд, Мэри Джарас, Питера Дж. Вэкса, Стивена Л. Сирса, семью Виннеров, Криса Бреннана, Брайана Брашвуда, Пола Зака, Джека Хорнера, Дэвида Сэндса, Ричарда Фридмена, Джеймса Рэнди и всех остальных, с кем я с удовольствием обсуждал нашу любовь к науке.

Эндрю Мэйн — звезда телешоу «Не верь Эндрю Мэйну», писатель и иллюзионист, подростком отправившийся в первое мировое турне и работавший с Дэвидом Блейном и Дэвидом Копперфилдом. Он входит в пятерку лучших независимых авторов по продажам на Amazon UK и ведет свой подкаст «Странные вещи».

Дебютный альбом (1973 г.) английского музыканта Майкла Олдфидла. — Здесь и далее примечания переводчика.

Стратего — настольная военно-стратегическая игра для двух игроков.

Ice machine — морозильник, аппарат со льдом (англ.).

Мультитул — многофункциональный компактный инструмент, объединяющий складные пассатижи и дополнительные ножи, отвертки и т. п.

Наблюдатели (Watchers) — раса инопланетян, появляющихся в комиксах издательства Marvel Comics.

Блеск, великолепие (англ.).

Эмерджентность (от англ. emergent — неожиданно появляющийся) — наличие у какой-либо системы особых свойств, не присущих ее элементам по отдельности.

Экотон — переходная зона между двумя соседствующими сообществами, где происходит их взаимопроникновение, например, как здесь, между лесом и лугом.

Фрэнсис Гальтон (1822–1911) — английский исследователь, географ, антрополог и психолог; основатель дифференциальной психологии и психометрики. Ввел термин «евгеника».

GenBank (Банк генов) — бесплатная база данных, содержащая все аннотированные последовательности ДНК и РНК, а также последовательности закодированных в них белков. GenBank получает и объединяет данные, полученные в разных лабораториях, для более чем 100 000 различных организмов.

«Маппет-шоу» — англо-американская телевизионная юмористическая программа. Основными действующими лицами были куклы животных.

Международная генетика дикой природы (англ.).

Чарльз Миллз Мэнсон — американский преступник, создатель и руководитель секты «Семья», члены которой по его приказу в 1969 году совершили ряд жестоких убийств, среди которых убийство жены кинорежиссера Романа Полански — актрисы Шэрон Тейт, находившейся на девятом месяце беременности. Был приговорен к смертной казни, заменённой на девять пожизненных сроков.

Creek — ручей (англ.).

Карл Саган (1934–1996) — американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки.

Ричард Докинз (род. 1941) — английский этолог, эволюционный биолог, учёный и популяризатор науки, среди прочих работ, автор книги «Слепой часовщик» о возникновении высокоорганизованных систем.

Стивен Джей Гулд (1941–2002) — известный американский палеонтолог, биолог-эволюционист и историк науки.

Теодор Роберт Банди — американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы. Его жертвами становились молодые девушки и девочки. Точное число его жертв неизвестно.

Лэнс Армстронг — семикратный финалист велогонок «Тур де Франс», лишенный титулов за допинг.