Andrew Mayne.

THE LOOKING GLASS.

В переулке Тико пнул сдутый футбольный мяч и засмеялся, глядя, как Мау-Мау, бурый щенок с пожеванным ухом, загоняет его в лужу, разбрызгивая грязную воду. Тико любил Мау-Мау. Не то чтобы это был его щенок, скорее просто деревенская собака, каких много кругом — ищут объедки или гоняются за крысами, когда даже объедков нет. Но Мау-Мау был лучшим другом Тико.

Как и пес, Тико являлся изгоем, мать избавилась от него, когда мальчику исполнилось три года и она поняла, что белая кожа и красноватые глаза никуда не денутся. Она много молилась, даже пригласила знахарку из соседней деревни, чтобы та попыталась изгнать зло. Но и это не сработало.

Когда другие начали винить мать Тико, что та родила ведьменыша, она стала отсылать его подальше и на подольше. Не кормить его мать не могла, но Тико приходилось есть на улице, а потом отправляться с поручениями все дальше, и никому не было дела, вернется ли он назад. В четыре года Тико услышал, как мать объясняет другой женщине, что он вовсе не ее сын, а на самом деле несчастный ребенок подруги, которого она выхаживает. Тико был уверен, что это неправда, но не винил мать. Он знал, что не такой, как все, и поэтому матери нелегко. Снова забеременев, она однажды вышла на порог и громко, чтобы слышали все соседи, объявила, что Тико чужой и делать ему тут нечего, пусть убирается. С того дня в дом Тико больше не пускали. Иногда по ночам, если он плакал от голода у порога, мать могла дать немного еды. Но если с ней был мужчина, она снова прогоняла Тико, притворяясь, что не знает его.

Он научился выживать, не попадаясь людям на глаза и узнав, что есть те, кто помогут, опять-таки при условии, что этого никто не увидит. Одна бездетная старая леди давала ему полпирога или немного рисовой каши, если оставалась лишняя. Был г-н Инару из ремонтной мастерской, двор которой заполняли ржавые детали машин. Он разрешал Тико ночевать там и прятаться от других детей. Мальчишки всегда гонялись за ним, а поймав, били, драли за волосы, называли ведьминым сыном.

Вот он и любил Мау-Мау, собака не ненавидела его и даже не терпела — щенок лизал лицо и сидел рядом с мальчиком, когда шел дождь или было холодно. Тико опустился на колени, погладил Мау-Мау и поднял мяч. Интересно, сможет ли г-н Инару починить его, чтобы мяч держал воздух. Хотя, конечно, другие дети все равно отберут рано или поздно.

Засмотревшись на мяч, Тико не сразу заметил в луже еще одно отражение. Человек, очень высокий мужчина, улыбался ему. Тико посмотрел на доброго человека. Он был в черных брюках и белой рубашке, мужчины в деревне одевались так на работу или важные мероприятия.

— Ты Тико? — спросил мужчина таким властным, но теплым голосом, что Тико ответил бы утвердительно, даже поинтересуйся незнакомец, не жираф ли он. Вместо этого мальчик просто кивнул, слишком нервничая, чтобы говорить. Человек взял его за подбородок и покрутил голову Тико из стороны в сторону. В его взгляде не было привычного отвращения, незнакомец смотрел на Тико, как тот на Мау-Мау.

— Ты очень хороший мальчик. Хочешь прокатиться на грузовике?

Тико никогда не катался на грузовике, но видел, как они проезжают по деревне, когда людям с оружием было нужно куда-то далеко-далеко. Иногда грузовики возвращались, а мужчины в кузове кричали от боли, зажимая кровоточащие раны. Мальчик кивнул. Покататься на грузовике — звучит захватывающе. Особенно с этим человеком. Мужчина взял Тико за руку и повел к зеленой машине, припаркованной в конце переулка.

Когда Тико оглянулся на Мау-Мау, щенок сидел на краю лужи, склонив голову набок, словно пытался понять что-то слишком сложное для своего возраста. Мальчик помахал рукой. На мгновение он мог поклясться, что видел лицо матери, выглянувшей из-за угла. Но когда снова повернулся, она исчезла.

Мужчина открыл дверь машины, и Тико взобрался на сиденье. Он расплылся в улыбке при мысли, как будут завидовать другие дети, когда увидят его в этом грузовике. Но человек не поехал по деревне — он повез Тико прочь, выбрав дорогу, которая вела сразу в перелесок, миновав лишь несколько домов, и даже не заворачивала в другие деревни.

Тико смотрел, как его городок растворяется в пыльном зеркале заднего вида, и вдруг краем глаза заметил, что улыбка пропала с лица симпатичного мужчины. Это был совсем не тот человек, что появился в отражении в луже. Тико никогда бы не сел к нему в грузовик. Это был тот, кем пугали и дразнили Тико другие мальчишки, — человек, который забирал ведьминых детей. Навсегда.

Я играю в видеоигру, в которой можно убивать по-настоящему. Официально это не игра, а специальная программа — Виртуальная Тактическая Обстановка, но, по сути, именно видеоигра. В реальности это несколько комнат, где на каждую стену проецируют видео, создавая виртуальное пространство — точную копию настоящей квартиры далеко-далеко отсюда.

Сейчас Виртуальная Тактическая Обстановка воспроизводит квартиру в Хойе, пригороде к северу от Парижа. Жилец квартиры, Йосеф Амир, ИТ-сотрудник французского банка, отмечает день рождения сестры на другом конце города. Пока его нет, двое оперативников находятся в его квартире во Франции. Один из них снимает все, что внутри, камерой высокого разрешения, превращая пикселизированное изображение на наших стенах в картинку, по качеству неотличимую от настоящих обоев. Между тем второй — мы зовем его Мутный, потому что камеры ловят только его размытый силуэт, когда он перемещается по квартире, — небольшим устройством, похожим на фонарик, собирает волосы из душа, волокна с мебели, пыль с ботинок и с коврика у двери.

Каждые несколько минут он вытаскивает картридж из своего устройства и передает его третьему человеку, который бегает туда-сюда между квартирой и грузовиком FedEx, стоящим на улице. В нем оборудование стоимостью около 20 миллионов долларов, таким гордилась бы любая университетская лаборатория, в режиме реального времени оно расшифровывает ДНК, ищет совпадения, пытается построить портрет каждого, с кем контактировал Йосеф, и отправляет все это нам. Огромное количество данных. К счастью, у нас есть программы, которые помогают все это обработать и достичь главной цели: узнать, взорвется ли бомба на футбольном стадионе в ближайшие двадцать четыре часа.

Имя Йосефа всплыло в перехваченном телефонном звонке рассекреченного члена ИГИЛ из Йемена своему подельнику во Франции. Еще недавно спецслужбы просто вызвали бы Йосефа на допрос и проверили всех, кого он знает, но в последнее время это проблематично. Террористы работают под именами обычных, ни в чем не повинных граждан, в результате чего на допросы таскают куда больше людей, чем об этом можно писать в новостях, и переворачивают им жизнь, пока настоящие преступники разгуливают на свободе.

— Доктор Крей, доктор Сандерс? — спрашивает Эмили Биркетт.

Она — наш куратор от Разведывательного управления министерства обороны. Сильно за тридцать, каштановые волосы стянуты в хвостик, Биркетт — офицер военно-воздушных сил, которая перешла на работу в самую страшную и таинственную из всех спецслужб.

Керри Сандерс и я — гражданские. Сандерс — антрополог, моя ровесница. Ей тридцать с небольшим, прежде чем приступить к работе в OpenSkyAI несколько лет помогала «Фейсбуку» составлять социальные профили пользователей — кого вы знаете, с кем общаетесь, кто для вас особенно дорог.

На первый взгляд OpenSkyAI ничем не отличается от любой другой высокотехнологичной компании из Остина, штат Техас, офис которой расположен в непримечательном бизнес-центре, населенном в основном производителями видеоигр и медицинского оборудования.

На самом же деле OpenSkyAI — частный подрядчик Разведуправления минобороны, который помогает сортировать данные о тысячах людей, решая, кого схватят и отвезут на тайный допрос, чтобы выяснить, не собираются ли эти люди совершить преступление, создающее непосредственную угрозу национальной безопасности, или, может быть, знают кого-то, кто собирается.

Сандерс изучает лица с фотографий в квартире Йосефа.

— Совпадений нет.

— Тео? — переспрашивает меня Биркетт, на этот раз нетерпеливо. — Йосеф возвращается! Можно отзывать команду?

Я хожу по квартире — ну, по виртуальной копии, — заглядывая в открытые шкафы и комоды, пытаясь увидеть невидимое, в то время как что-то в глубине моего сознания задается вопросом, как, черт возьми, я вообще здесь оказался.

— Я думаю, он чист, — говорит Сандерс.

Мне хочется с ней согласиться. При мысли о том, что все эти проблемы у Йосефа возникли только потому, что какой-то мудак в Йемене нагуглил его имя, меня тошнит. Но еще я знаю, что не имею права остановиться раньше времени лишь из-за того, что меня тошнит.

Я возвращаюсь в кухню. Холодильник Йосефа облеплен фотографиями. На большинстве из них — он сам с девушкой или друзьями, улыбается в камеру, смеется над столом, заставленным стаканами. Ровно то, чего ожидаешь от типичного парижского миллениала.

Мы уже изучили его поведение в Интернете. Каждый пост в «Фейсбуке», каждый лайк, каждый лайкнувший его посты — все прошло через нашу систему.

Никаких красных флагов. Это не значит, что его вообще ничего не связывает с подозрительными типами. На самом деле мы все связаны с чем-то или с кем-то ужасным. У Йосефа — дядя в Катаре, который ходил в ту же мечеть, что и боевик ИГИЛ, но в нынешнем мире, где все так или иначе связаны со всеми, это в лучшем случае незначительное совпадение.

Проблема поиска цифровых следов заключается в том, что террористы стали умнее. Они знают, как отделить одну жизнь от другой. Мы можем следить за Йосефом, но, если у него есть альтер эго и он достаточно умен, чтобы никогда не смешивать жизнь тайную и явную, поймать его почти невозможно. К счастью, большинство в какой-то момент ошибается. К сожалению, те, кто этого не делают, умнее наших систем. Мы построили лабиринт, в котором крысы умнеют.

— Крей, — говорит Биркетт. — Я отзываю команду!

— Нет! — отвечаю я несколько резче, чем планировал.

— Что у тебя? — спрашивает она.

— Погоди…

— Интуиция?

— Я — ученый. Я учился, чтобы знать точно, а не полагаться на интуицию. Дай мне еще несколько минут.

— У нас уже есть все, что нужно, — говорит Сандерс. Можно отзывать команду и спокойно изучать материал тут.

— Нельзя… — Я пытался объяснить это им раз сто.

Виртуальная модель, даже основанная на реальных данных, все равно остается моделью. Я знаю, что на столе стоит банка с арахисовым маслом, но не могу быть уверен, что это действительно арахисовое масло, пока кто-нибудь из оперативников не проверит. Это может быть C-4. Я уверен, что на самом деле — нет, но гипотетически это возможно.

Для поверхностного сбора данных — а у нас тут все поверхностно — это так называемое неинвазивное обследование полезно, но оно не заменит хорошую лабораторию.

— Если что, мы можем взять Йосефа, когда он выйдет из метро. Но вы должны дать мне знать, — говорит Биркетт.

Я опускаюсь на колени, чтобы рассмотреть фотографии на холодильнике. Большинство из них распечатаны на принтере. Сандерс стоит позади меня.

— У нас есть все фотографии. Мы прогнали все лица через базу — никаких совпадений.

Я тянусь за фотографией, забыв, что она виртуальная.

— Вот эта. Попросите Мутного взглянуть поближе.

Йосеф улыбается в камеру рядом с молодой зеленоглазой девушкой восточной внешности. На вид — двадцать с небольшим лет и выглядит сногсшибательно.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Ее нет в нашей базе данных. Можем расширить параметры поиска, но по имеющимся фильтрам не проходит.

Мутный переворачивает фотографию. На обороте дата — март — и название фирмы «Лучшие события».

— Берем его, — говорю я Биркетт.

Она что-то командует в гарнитуру.

— Есть перехват.

— Кто это? — повторяет Сандерс мой вопрос.

— Черт ее знает. Фотография с одноразовой камеры. Знаешь, покупают на свадьбу, потом отправляют в проявку и получают фото уже в цифровом виде.

— Но, по нашим данным, Йосеф не был ни на какой свадьбе, — отвечает Сандерс.

Я встаю и поворачиваюсь к ней и Биркетт.

— Вот именно! Обычно они посылают файлы с фотографиями. А Йосеф эту фотографию печатал не из файла, иначе мы бы ее уже видели. Он заморочился с пленкой, чтобы не оставлять электронных следов.

Я обращаюсь к оператору, контролирующему визуализацию:

— Загрузите квартиру Мосина Касира.

Мы мгновенно телепортируемся в квартиру в Йемене, которую полевая команда обыскала четыре дня назад. На стене над столом у Мосина висят десятки фотографий.

— Но ее нет на этих фото, — говорит Сандерс. — Программа отметила бы.

Я указываю на фотографию Мосина с пожилой женщиной, чьи зеленые глаза — постаревшая копия глаз девушки.

— Кто это?

Сандерс сверяется с планшетом.

— Сестра бабушки. Обратная сторона фотографии есть?

Я качаю головой:

— Нет. Но размер распечатки и камера — явно те же. Двоюродный брат Мосина женился в марте. И, по нашим данным, Йосеф в это время был в Бахрейне. Возможно, на самом деле тогда он находился в Йемене.

— Поняла, — отвечает Биркетт. — Хорошая работа, Крей. Йосефа взяли. Скоро узнаем точно. А еще запросим фотографии у продавца камеры. Кто знает, что там еще откроется.

Она сияет. Если Йосеф действительно террорист, это оправдает все расходы на операцию перед начальством.

— С этого момента оперативники будут сканировать все фото с обеих сторон, — говорит Сандерс, делая пометку.

Я хочу объяснить, что дело не в этом, но знаю, что бесполезно. Они все поздравляют друг друга с успехом, хотя все, что у нас есть, — это корреляция.

Я выхожу из кабинета под жаркое техасское солнце, бьющее в раскаленный асфальт стоянки, пытаясь сказать себе, что все хорошо. Но меня продолжает беспокоить, что наши методы и сам процесс могут принести больше вреда, чем пользы. По крайней мере, их должны применять другие люди, которые лучше нас и заняты лучшими делами.

По дороге домой я вновь пытаюсь понять, как, начав с череды трупов, я оказался в лаборатории спецслужб.

Год назад я работал в колледже, специальность — вычислительная биология. Пытался строить прогнозирующие модели окружающего мира. Работа интересная и важная — результаты могли объяснять причины распространения инфекций и вымирания неандертальцев. Потом я встретил серийного убийцу по имени Джо Вик, и все изменилось.

Он убил мою бывшую студентку, и на некоторое время я оказался подозреваемым. Погибшая занималась собственными исследованиями в той же местности в Монтане, что и я, и полиции это показалось больше чем совпадением. Все же меня скоро выпустили, решив, что Джунипер Парсонс загрыз медведь — это была не первая жертва, от которой Джо Вик избавился, сымитировав нападение гризли.

Попытавшись понять, что произошло с Джунипер, я нашел больше жертв и еще больше полицейских, не видевших дальше собственного носа. В конце концов, тел и улик скопилось столько, что я смог найти и Джо. Арест взбесившегося убийцы стоил жизней его собственной семье и семи полицейским. Моя жизнь тоже висела на волоске.

Некоторые считают меня героем, ведь я нашел Гризли-Убийцу и помог его прикончить. Полиция в этом сомневается. Что до меня, то каждый вечер, ложась в кровать, я представляю себе тысячи разных сценариев, в которых мог поступить иначе, чем поступил, — и во многих из них погибшие люди остались бы живы.

Лично меня больше всего беспокоит отсутствие чувства вины — только пустоты в душе на месте эмоций.

Джиллиан, женщина, которая спасла жизнь мне и человеку, прикончившему Джо, заходила неделю назад. Мы пытались разобраться, есть ли что-то между нами. Проблема в том, что я отчетливо ощущаю внутри себя место с пометкой «Джиллиан», но не могу сказать, для нее ли оно, и вообще, есть ли в моей душе для кого-то место.

Подобное со мной творилось еще до встречи с Джо, так что его вины в этом нет. Он просто вытащил все это на поверхность. Я даже не знаю, могу ли относиться к Джо как к человеку.

После этой истории, после бесконечных допросов и объяснений моих методов работы скептически настроенным полицейским я секвенировал ДНК Джо в попытках найти ответы на собственные вопросы. И нашел: это был ген, связанный с APOE-e4, так называемым геном риска. У Джо была вариация, не встречавшаяся раньше. Если объяснять грубо — в статье или разговоре с коллегой я себе такого ни в коем случае не позволю, — у Джо одновременно имелись врожденная потребность рисковать и элементы обсессивно-компульсивного поведения, присущего некоторым великим гольфистам или блестящим нейрохирургам. Джо испытывал такие же острые ощущения от экстремального риска, какие гроссмейстер получает от блестящего гамбита. Расчет, за которым следует эйфория.

Но это только половина проблемы. Нас с вами будет мучить совесть за совершенный проступок, даже если наказания не последует. А вот Джо, наоборот, будет испытывать восторг и искать новых возможностей нарушить правила. Он получал кайф не только от злодейств, но и от той замысловатой последовательности действий, которую выстраивал, чтобы избежать ответственности.

Его убийства походили на поведение большой белой акулы. Когда я заглянул в его ДНК, то понял, что эти корреляции неслучайны. Тот же алгоритм, что управляет акулой, может управлять и компьютерным вирусом, захватывающим Сеть, или убийцей в поисках добычи.

Когда Биркетт вербовала меня, то обещала охоту на убийц, таких как Джо. Это оказалось не совсем правдой. В то время как война с террором, безусловно, важна, и я твердо уверен, что людей, направляющих грузовик со взрывчаткой в толпу прохожих или убеждающих подростков с синдромом Дауна надеть пояс шахида, нужно остановить, — в наших методах я уверен далеко не всегда.

Стоило мне произнести одно слово — и Йосеф Амир был схвачен, брошен в фургон и, вероятно, отвезен в какой-то секретный подвал, где французская разведка, американцы и бог знает кто еще выпытают у него всю подноготную. Мне не говорят, что и как они делают. Однако в последнее время подозрительно мало исследований, связанных с психотропными препаратами и речевым аппаратом. Точно так же, как отсутствие работ по квантовым вычислениям свидетельствует, что АНБ, ЦРУ, Управление военно-космической разведки и их частные подрядчики охотятся и нанимают всех, кто имеет хоть какую-то квалификацию для эффективной работы над сверхсовременными алгоритмами расшифровки. Отсутствие исследований здесь подсказывает, что разведывательное сообщество успешно создает так называемые сыворотки правды и другие препараты, делающие людей сговорчивыми.

Таким специалистам, как я, и таким компаниям, как OpenSkyAI с его Виртуальной Тактической Обстановкой, доверяют гораздо больше, чем мы заслуживаем. Да, результаты есть, но я не уверен, что это потому, что наши методы так хороши или просто раньше все было настолько плохо.

Жужжит телефон. Я ставлю пиво на стол рядом с контейнерами из-под еды навынос и проверяю, может, это ответила Джиллиан.

Биркетт: «Ведем на 7 очков».

Это код — Йосеф выдал семь других заговорщиков. Официально я не должен этого знать. Я — гражданский подрядчик с очень скромным допуском, но Биркетт нравится делать мне приятное — или, по крайней мере, то, что она таковым считает.

Следующее сообщение от нее же: «Встреча с боссом в 9».

Наш босс, не глава OpenSkyAI, а Брюс Кавено, куратор из Разведуправления, который заведует нашим бюджетом, меня пугает. На вид это добродушный пятидесятилетний мужчина. Такие вызываются добровольцами кормить бездомных в своей церкви на День благодарения и помогают незнакомцам сменить пробитое колесо.

Меня пугает его влиятельность. Через несколько недель после начала работы в OpenSkyAI, во время моего первого визита к нему я поделился некоторыми сомнениями относительно наших методов профилирования. Когда он спросил, что я предлагаю поменять, я подумал о Джо Вике и рассказал об идее поиска генов риска у потенциальных террористов.

— Девятьсот тысяч долларов хватит? — спросил он.

— На что? — не понял я.

— Чтобы построить установку, которая сможет это сделать. Большие суммы мне нужно согласовывать, а девятьсот тысяч на создание лаборатории могу выделить прямо сейчас. Рабочий прототип мне нужен через пять месяцев.

На основе брошенной вскользь фразы этот человек был готов выделить практически миллион долларов на создание гаджета для поиска ДНК-маркеров, которые теоретически могли быть связаны с поведением потенциальных террористов.

Теоретически — могли. Корреляция и причинно-следственная связь — не одно и то же, хотя зачастую близки. Я пришел в ужас от идеи дать рвущемуся в бой полевому агенту ЦРУ или разведки псевдонаучный прибор, который оправдает арест любого, кто покажется подозрительным. Представил, как ДНК «пострадавших гражданских», случайно убитых в перестрелке с террористами, могут стать поводом объявить их на самом деле законной целью операции. Еще один способ занизить потери среди мирного населения в бесконечной войне с террором.

Кавено ни о чем подобном, ясное дело, не думал. Он просто хотел ловить преступников. Реальная опасность вовсе не в том, как пишут колумнисты «Атлантик» или редакторы «Нью-Йорк Таймс», что хорошие парни становятся плохими. Реальная опасность в том, что хорошие парни делают и будут делать очень плохие вещи, совершенно не думая, что это плохо. Именно поэтому люди, которые готовы снять последнюю рубашку, чтобы помочь бедным и голодным, ополчаются на генетически модифицированные овощи, даже если они могут спасти миллионы детей от слепоты или голода. Именно эти люди хотят демократии на Ближнем Востоке, но строят военные базы вместо школ и больниц.

Реальная опасность приходит тогда, когда такие, как Брюс Кавено, дают таким, как я, неограниченные бюджеты на создание гаджетов и программ, тратя время, деньги и ресурсы, которые могли бы напрямую спасать жизни. А результаты, которые мы выдаем, слишком расплывчаты и непонятны, чтобы из них можно было сделать хороший отчет для сенаторов.

С тех пор я научился не болтать в присутствии Кавено. К сожалению, Биркетт создала у него впечатление, что я — какой-то аналитический гений. В научных кругах после истории с Джо Виком меня сторонились, а вот в военной разведке стали считать эдаким Темным Рыцарем — мстителем от науки.

Джиллиан говорит, что я зря так остро реагирую, но есть вещи, о которых она никогда не узнает: например, что ракетный удар с беспилотников по Йемену, о котором только и говорят в новостях, был нанесен из-за моих слов утром. Или что на фотографии одной из жертв, которую показывают все арабские СМИ, — та самая зеленоглазая девушка, которую я видел на холодильнике Йосефа.

Потери среди гражданских.

Брюс Кавено расплывается в широкой улыбке, когда я вхожу в переговорку, которую он объявил своим штабом на время посещения OpenSkyAI. Напротив него сидят Биркетт и Тревор Парк, основатель и директор компании. До работы на правительство Парк занимался играми и системами обработки изображений. По слухам, Виртуальная Тактическая Обстановка — ВТО — была создана, когда чины в разных спецслужбах стали жаловаться на необходимость настоящей работы «в поле» и захотели, чтобы все было, «как у военных с беспилотниками». А там, как мы знаем, и пилот, и руководитель операции сидят в комнате с удобствами и кондиционером где-нибудь в Неваде, а вовсе не в зоне, где вот-вот начнут взрываться сброшенные ими бомбы.

Я-то, конечно, далек от тонкостей разведки, но мой внутренний ученый говорит, что к изучаемому предмету нужно подобраться как можно ближе. Потому что ты никогда не знаешь, какой вопрос задать, чтобы разгадать загадку, пока не столкнешься с ней лицом к лицу. Возможность перевернуть фотографию в квартире Йосефа в буквальном смысле изменила мир к лучшему или худшему. Впрочем, еще недавно никто в Разведуправлении не подпустил бы младшего аналитика, типа меня, к ВТО, только спецов с высоким допуском.

Все поменялось после того, как я принял участие в первых тестовых прогонах системы и указал буквально сорок мест, где оперативник не взял образцы, а фотограф проигнорировал кучу важных деталей, например, даже не проверил, что книги на полке в действительности те, что указаны на корешках. Встроенные алгоритмы ВТО проверяют заголовки книг на полках потенциального террориста и информируют о наличии радикализирующего содержания, а также о совпадении с книгами, имеющимися у других подозреваемых. Но они не могут предупредить, что в одной из книг вместо страниц тайник с телефоном.

Все присутствующие в переговорной выглядят весьма довольными. Я сажусь. Биркетт выжидательно смотрит на Кавено. Перед ним на столе — конверт с надписью «Секретно», который он толкает в мою сторону.

— Это от французской контрразведки. Думаю, вы имеете право знать, что сделали.

Я с опаской вытряхиваю из конверта несколько фотографий, боясь, что на них будут последствия удара. Но на фото оказывается стадион, трибуны которого заполнены людьми. Поверх одной из трибун нарисован круг, в который попадает с сотню человек.

— Примерный радиус поражения бомбы, которую мы нашли в Ницце. Была зашита в подкладку куртки, принадлежавшей товарищу Йосефа Амира. У него имелись билеты на эту игру и эту трибуну. Фотография сделана вчера непосредственно после того, как бомбу нашли у него в квартире.

Я смотрю на лица коллег и внезапно представляю, как в другой жизни читаю новость о трагедии на стадионе, трачу примерно 8 секунд на печальные размышления о ней, а потом переключаюсь на что-нибудь более позитивное… Привычка, которую я осознал, только когда Керри Сандерс указала мне на нее.

Я возвращаю фото.

— А Йемен?

— Не понял? — переспрашивает Кавено.

Парк, видимо, напрягается. Он не любит, когда я лезу в бутылку, но еще он знает, что лишь слово — и мне выделят собственную лабораторию и бюджет.

— В новостях говорили о бомбовом ударе в Йемене. Уничтожено несколько полевых командиров ИГИЛ. С семьями.

— Там уже год гражданская война. И такое случается регулярно. Не пойму, при чем здесь этот удар?

— Это сделали не правительственные войска и не повстанцы, а французские или американские военные.

Кавено поворачивается к Парку.

— Не могли бы вы с Сандерс на пару минут оставить нас с доктором Креем?

Они неуклюже выбираются из-за стола и выходят. Парк злобно оглядывается через плечо, недовольный, что из-за меня его выставляют из собственной переговорки. Кавено ждет, пока за ними закроется дверь.

— Доктор Крей, я даже вообразить себе не могу, как работают ваши мозги. Но проблема с башней из слоновой кости в том, что, сидя в ней, вы не в курсе, как делаются дела на земле.

Я в целом согласен и не хочу его прерывать.

— Был ли этот удар связан с тем, что мы выяснили в ходе вчерашней операции? Я не знаю, честно. Но знаю, что правила нашей игры несколько отличаются от того, к чему привыкли вы. Если они переносят свою войну на нашу землю, мы не можем просто отлавливать несчастных ублюдков, которых отправляют непосредственно на задание, — мы должны достать руководителей и вдохновителей. И не через недели и месяцы после того, как они сделали здесь свое грязное дело. Надо отвечать быстро и жестоко!

— Вы уверены, что мы взорвали тех, кого нужно? Как насчет девушки!

— Какой девушки?

— Про которую трубят все арабские телеканалы. Девушка с фотографии на холодильнике Йосефа.

Кавено кивает.

— Та гражданская? Помолимся за нее. И за всех детей, погибших от наших бомб. Хотел бы я, чтобы этих смертей не было. — Он яростно тыкает пальцем в фотографию людей на стадионе.

— Сотню жизней спасли! Десяток убили. Считай сам.

Господи, да я пытался. И как сравнить известное с неизвестным? Никак! Все равно, в конце концов, все сводится к выбору того варианта статистики, в который тебе больше нравится верить.

— Доктор Крей, я был бы безмерно рад иметь возможность обойтись без смертей. Сделать все иначе. Я предлагал вам бюджет. Я рассказал начальству о вашей идее гена террориста. Лаборатория в Мэриленде уже изучает его.

— Ген террориста?! — вырывается у меня. — О чем вы, черт подери?

— Вы упоминали, что некоторые люди генетически предрасположены к террористической деятельности. Вы не стали развивать мысль, так что мы набрали команду специалистов, которые захотели продолжить работу над этой темой и сделать полевой анализатор.

Усилием воли я сдерживаюсь, чтобы не повышать голос.

— Это бред. Мы даже не можем с уверенностью говорить о наличии корреляции. А если бы и могли, то не знаем, можно ли включать и выключать этот ген. В реальной жизни на радикализацию человека влияют тысячи факторов. Мы не имеем права сажать людей просто из-за наличия одного гена в ДНК.

— Большинство террористических актов совершается адептами религии, которую исповедуют двадцать процентов населения. Это совпадение?

— А убийства в Чикаго составляют половину прироста убийств по всей стране за прошлый год. Это из-за чикагской пиццы с бортиками или потому, что там стало невыносимо жить?

Кавено усмехается.

— Этот ваш мозг! Готов поспорить, такое сравнение справедливо, но никем раньше не упоминалось. Продолжайте в том же духе. Я здесь для того, чтобы поздравить вас со спасением сотни жизней и уверить, что если есть другой способ, давайте его найдем. Помнится, вы говорили, что работаете над новой версией программы, с помощью которой поймали Гризли-Убийцу. Как вы ее назвали? Предокс? Можно уже посмотреть ее в деле?

— Нет. Я столкнулся с техническими проблемами и забросил работу над ней, когда перешел сюда.

— Очень жаль! Если бы ваши технологии поиска серийных убийц можно было применить для поиска террористов, мир стал бы лучше.

Да уж, я бы тоже хотел сделать мир лучше. Но чем дальше, тем больше я оказываюсь в такой тьме, что не просто перестаю различать нравственные ориентиры, а сомневаюсь, остались ли они вообще. Одно дело — поймать террориста, который собирается взорвать бомбу в толпе, и совсем другое — знать, что твой успех в его поимке станет поводом для авиаудара по людям, которые могут быть невиновными. Именно поэтому я опасаюсь действий вот таких хороших парней, как Кавено, если они получат прибор, который точно укажет на потенциальных плохих парней.

— Подумайте об этом, — говорит Кавено. — Ну, или хотя бы о том, чтобы вернуться к преподаванию.

— Колледж?

— Нет. Военным и сотрудникам спецслужб. Может быть, хоть кто-то сможет перенять ваш ум.

— Я подумаю.

Он даже не представляет, как соблазнительно звучит возможность получить собственную лабораторию и снова преподавать. Или представляет? И на что я согласен ради этого? В чем готов солгать самому себе?

После поимки одного из самых известных серийных убийц ваша жизнь может измениться неожиданным образом. Для начала полиция, которая еще недавно вообще не верила, что убийства связаны и совершены одним человеком, создает абсолютно новую версию истории, в которой бравые полицейские давно следили за преступником и были чрезвычайно близки к его поимке. Это ладно, пусть рассказывают журналистам, как они трудились в поте лица и почти достигли успеха.

Куда сложнее справиться с тем, что ты из одинокого борца с ветряными мельницами превращаешься в псевдознаменитость, а количество входящих запросов самого разного характера моментально превышает все мыслимые пределы. Моя почта ломится от просьб найти пропавшего родственника, теорий заговора, и как минимум раз в неделю очередной псих пишет, что на самом деле это он Гризли-Убийца и мне конец. Я пересылаю все это в ФБР и регулярно обновляю разрешение на скрытое ношение оружия.

Посреди всего этого шума теряются множество голосов несчастных, которые искренне страдают, потеряв близких. Им некуда больше обратиться, этим матерям пропавших детей, мужьям, чьи жены не вернулись из магазина, и многим-многим другим, оставшимся без родных и близких. Раньше я старался отвечать на все письма, перенаправлял их в организации по поиску пропавших без вести или в полицию. Но однажды я понял, что больше не могу. На это уходили часы и дни, а меня самого становилось все меньше.

Проблема в том, что каждому его собственный случай кажется уникальным. Как охотникам за автографами, сотнями гоняющимся за звездой, — им кажется, что для звезды эта встреча будет так же уникальна, как для них самих. Но это не так. В Соединенных Штатах на любой наперед заданный момент времени числится девяносто тысяч пропавших людей. И это только зарегистрированные случаи. Охотясь за Гризли-Убийцей, мы выяснили, что многие его жертвы не были зарегистрированы как пропавшие, об их исчезновении никто не знал. Это значит, что счет убитых Джо Виком на самом деле шел на сотни, если не больше. В результате каждый, кто обращается ко мне со своим «уникальным» случаем, на самом деле лишь один из девяноста тысяч. Статистическая погрешность, как бы цинично это ни звучало.

И вот когда, возвращаясь домой, я вижу на крыльце человека с конвертом в руке, я заранее знаю его историю. Если бы он нервно расхаживал туда-сюда, поминутно затягиваясь сигаретой, то следовало бы ожидать очередной теории заговора, рассказа о том, что Джо Вика на самом деле тренировали в ЦРУ, а Земля плоская. На это у меня был стандартный ответ: «Существуют ли аргументы, которые смогут вас убедить в обратном?» Для адептов «истинной истины», приверженцев теории «высадка на Луне — фейк» и радикалов любого розлива ответ был всегда один: аргументов не существует!

Ну, а если никакие аргументы не могут убедить человека, что он ошибается, значит, мы вышли за пределы рациональной мысли и находимся в зоне чистой веры. А идея соединить веру и науку меня всегда от души смешила своей утопичностью. Наука основана на том, что факты и логика объясняют реальность, а если факты не подтверждают теорию — теория ошибочна. С верой все наоборот: если факт не подтверждает веру, значит — это плохой факт и от него нужно отказаться.

В следующий раз, когда вас втянут в спор о политике, остановитесь и спросите себя: что сможет убедить вас сменить точку зрения? Если ничего, тогда признайте, что вы на самом деле ведете религиозный диспут, адепт одной религии с адептом другой.

Да, я говорил, что у меня нет страницы на «Фейсбуке»? Я завязал с социальными сетями, когда понял, что в них мои коллеги-ученые, совершенно забыв принципы логики и доказательности, начинают спорить, ругаться и выдвигать аргументы, которые диктуют эмоции и вера, а никак не научный подход. Но если соцсети можно отключить, а психов отправить действовать на нервы кому-нибудь другому, то с теми, кто действительно потерял любимого человека, сложнее всего. Их боль реальна. Их действительность проще и ужаснее моей.

Вылезая из машины, я отчетливо представил, что произойдет дальше. Темнокожий мужчина средних лет в пиджаке поверх голубого свитера достанет из конверта фотографию и начнет показывать ее мне. Это будет фото пропавшей жены, сына или дочери. Полиция ни чем не может помочь, он нашел меня в Сети, я — его последняя надежда. Я снова завожу двигатель и собираюсь сдать задом со своей парковки. Если я не увижу этой фотографии, меня ничего не будет связывать с этим человеком. Я просто дождусь, пока он уйдет. А если он будет ждать, вызову полицию. Имею право, между прочим.

Направляясь к выезду из жилого комплекса, я прикидываю, где можно поужинать, с чистой совестью игнорируя человека на крыльце. Я и так сделал больше, чем можно ожидать от любого. Тео Крея и так почти не осталось. Но, черт подери, кто вообще такой этот Тео? Что от него все-таки осталось? Та часть, которой плевать?

Когда я сидел, скорчившись, в машине скорой помощи в ожидании, что Джо Вик вот-вот доберется до нас с Джиллиан, детектив Гленн был снаружи, чтобы защитить нас. Да, я не струсил. И Джиллиан не струсила, о господи, нет! Но основной удар принял на себя Гленн. Он погиб, мы выжили. Будь Гленн на моем месте сейчас, уехал бы он? Бросил бы мужчину на крыльце?

Ах, чтоб меня!

Я снова разворачиваюсь и еду обратно на парковку. Делаю глубокий вдох и пытаюсь сообразить, как хотя бы выслушать его спокойно, утешить, помочь примириться с тем, что он и так знает: человек на фотографии мертв. Его не вернуть. А если это произошло недели или месяцы назад, то убийцу тоже уже не найти. Откуда я знаю? Очень просто: оставайся хоть какая-то надежда, он не сидел бы на моем крыльце. Ко мне не приходят с простыми случаями. «Убийца — садовник с криминальным прошлым» — это не про меня. Только с теми, где нет ни свидетелей, ни улик, даже тела — только пустота на месте человека. Но я не могу заполнить эту пустоту. Чего уж там, я не могу заполнить пустоту в собственной душе, где, по идее, должны быть близкие мне люди.

— Доктор Крей? — обращается ко мне мужчина.

— Один час. Это все, чем я могу помочь.

Он уже достает фотографию.

Черт! Все, я попал. На фото — зеленоглазый мальчик. Да, с такими же зелеными глазами, как убитая в Йемене. Совпадение! Я видел фотографии тысяч пропавших. Из них множество зеленоглазых. Но надо же было этому попасться именно сегодня! Появляется ощущение, что дело отнимет куда больше часа моего времени.

— Доктор Крей, спасибо, что смогли уделить время! Я — большой поклонник ваших работ.

Не уверен, что у народных мстителей должны быть поклонники, но ладно, примем это за комплимент.

— У меня оставалась пара пива, сейчас принесу, и вы расскажете мне о…

— Кристофер, мой сын Кристофер. А я — Вильям, Вильям Бостром.

Ну все, теперь у пропавшего есть лицо и имя. Кристофер стремительно перестает быть просто конвертом с фотографией, который можно проигнорировать.

Мы входим, и я приглашаю Вильяма за стол в кухне. Он кладет конверт и осматривается. Смотреть особо не на что: диван, телевизор — вот, пожалуй, и все.

— Только переехали? — спрашивает Вильям.

— Почти полгода назад.

— И живете один?

— Вы же понимаете, что от незнакомца такой вопрос звучит несколько зловеще?

Вильям усмехается.

— Да, пожалуй. Я вполне похож на одного из психов, с которыми вы наверняка сталкиваетесь регулярно.

— Именно. — Я достаю пиво. — Вот, держите.

— Спасибо. — Вильям делает такой малюсенький глоток, что становится очевидно: либо он вообще не пьет, либо завязавший алкоголик. Я забираю бутылку обратно.

— Есть кока-кола. Будете?

— Да, спасибо. Еще раз скажу: я очень ценю, что вы согласились помочь.

Угу, посмотрим, как он оценит, когда придется сказать ему, что помочь я в реальности не могу и ему пора уходить. Я возвращаюсь с банкой колы и снова сажусь.

— Прежде чем мы вообще начнем говорить, я хочу подчеркнуть одну важную вещь: причина, по которой вы вообще слышали о некоем докторе Крее, заключается в том, что я обратил внимание на переходы растительности в некоторых местах в Монтане, где были зарыты тела.

— Да, я помню. Экотоны, так, кажется, они называются. Области, где меняется растительность и одни виды пытаются вытеснить другие. А еще Джо Вик закапывал тела в ближайшей к месту убийства низине, чтобы эрозия почвы не обнажила останки.

А он, похоже, подготовился к нашей встрече. Лично меня еще передергивало от имени Джо Вика в обычной речи, хотя я понимал, что для других он мало отличался от Чарльза Мэнсона или Джо Банди.[1]

— В общем, теперь у ФБР есть эта технология. Полиция на местах уже применяет ее в дополнение к своим традиционным методам.

— Да, наверняка многие семьи смогут теперь найти своих пропавших.

И свое горе. Многие все еще ждут и надеются, что их близкие когда-нибудь вернутся. И это самое тяжелое в подобных делах. Эти люди расчитывают, что я дам им надежду. Но мне нечего им предложить.

— Крис был славным парнем. Правда. Я знаю, все так говорят. Но он и правда хорошо учился, не лез в неприятности. Знаете, правильный такой. Бывало, пойдем с ним в магазин с игрушками, а он сунет все карманные деньги в ящик для сбора пожертвований. Такой парень.

Вильям, что ты со мной делаешь?! Со сбежавшим наркоманом было бы куда проще. Но нет, на фото вовсе не малолетний преступник. Девятилетний пацан, пухлые щеки, добродушная улыбка. Излучает простоту и искренность.

— Как это произошло? — наконец спрашиваю я.

— Не вернулся из школы.

— Насколько актуальна фотография?

— Сделана примерно за месяц до исчезновения.

— А что полиция?

Вильям пожимает плечами.

— Сделали все, что должны были. Опросили соседей, расклеили объявления. Даже в новостях фотографию показали. Я звонил детективам, ведущим дело, но постепенно они перестали отвечать, объявления заклеили новыми, а в новостях появился другой пропавший. Какая-то белая девочка из Колорадо, кажется.

Вильям останавливается, когда соображает, что сказал. Я киваю. Да, мы относимся по-разному к преступлениям, где жертвы белые и где — чернокожие. На постоянные сводки о погибших в черных трущобах белые не обращают внимания. А вот стоит кому-то устроить перестрелку в церкви и убить десяток прихожан, которые случайно оказываются еще и чернокожими, — тут все возмущены, как положено. Это потому, что жертвы внезапно оказались чем-то нам близки.

— Какие-нибудь зацепки?

Вильям качает головой.

— Ничего. По крайней мере, ничего, что полиция могла бы мне рассказать.

— А где все произошло?

Повисает пауза.

— Уиллоубрук, пригород Лос-Анджелеса.

— Южный?

Вильям кивает.

М-да, знакомое название. Заодно с Южным Централом, прекрасно известным по боевикам. Рядом с Комптоном. Банды, наркотики, если судить по фильмам. Кроме этого, правда, я не знаю о районе вообще ничего. Но теперь понятно, откуда пауза. Статистика убийств в этом округе пугающая.

— Крис был хорошим парнем, — с нажимом произносит Вильям, считая, что я для себя все решил.

— Верю. Значит, его похитили? Просто так?

— Да. Никаких требований выкупа. Ни предупреждений. Просто исчез, и все.

Упоминание о выкупе — уже повод задуматься. Я слышал, что в неблагополучных районах похищения на почве наркоторговли происходят сотнями ежедневно. Людей держат в заложниках, чтобы добиться чего-то от семьи или родственников. И семьи не спешат обращаться в полицию с рассказами, что их сына похитили, потому что его отец задолжал за кокаин.

— Знаете, я боюсь, тут даже мне не за что зацепиться. Я ведь этих мест толком не представляю. Жаль, что не могу помочь. Вы с мамой Криса живете вместе?

— Ее уже нет. И родственники Криса не похищали.

— И вы так считаете потому, что?..

— Потому что Криса нет в живых.

— А в этом вы почему так уверены? — разговор принимает очень странный оборот.

— Потому что Крис пропал девять лет назад. Я знаю, что он уже не вернется.

— Девять лет назад?! — След не то что остыл, а уже и заасфальтирован три раза.

— Я в курсе статистики. Доктор Крей, я — бухгалтер. У меня все хорошо с математикой. Крис не сбежал и не потерялся. Его похитили и убили. И дай бог, если просто убили…

Он сидит, уставившись на бутылку пива, а я пытаюсь сообразить, подвинуть ли ее к нему или вылить в раковину.

— Так, и теперь, практически через десять лет, чего вы хотите от меня?

— Найти убийцу. Я хочу поймать того, кто забрал моего мальчика.

— Он может быть уже где-то далеко-далеко.

— А может, это один из соседей. Может, я сталкиваюсь с ним каждый день, может, он прямо под носом. Как Лонни Франклин.

Лонни Франклин, он же Спящая Смерть, был серийным убийцей как раз из Южного Централа Лос-Анджелеса, убивал тридцать лет подряд. В основном проституток, сидящих на наркотиках, то есть самых незаметных для правопорядка. Дела списывались на разборки наркодилеров, а убийцами назначались уже мертвые бандиты. Десятки женщин, которым и так изрядно досталось от жизни, исчезали бесследно при полном бездействии полиции прямо под носом стражей порядка и соседей Франклина.

— Подозреваемые?

— Никого. Я исходил весь район, постучал в каждую дверь. Увидел много всякого, доктор Крей, но ничего, связанного с пропажей моего мальчика. Мне не в кого ткнуть пальцем со словами: «Это он». Я поговорил с учителями, вообще со всеми взрослыми, с кем Крис мог пересекаться. Ничего.

Я делаю глоток пива и пытаюсь сформулировать ответ.

— Не думаю, что смогу тут помочь, — говорю я и останавливаюсь, чтобы не сказать: «Слишком мало данных». Вместо этого спрашиваю: — А другие дети в этом районе пропадали?

— Да, было несколько случаев. Но полиция утверждает, что сходства слишком мало, чтобы выделить общую схему. Хотя жертвам Франклина тоже говорили, что нет оснований думать, что в городе орудует серийный убийца. — Он поднимает руки, как будто я собираюсь возразить. — Нет-нет, я не утверждаю, что похищение Криса — дело рук серийного убийцы. Но подумайте, кто-то похитил и убил ребенка, разве он остановится на одном? Думаете, это единичный случай?

— Полагаю, подозреваемых в насилии над детьми полиция всех проверила? — вместо ответа переспрашиваю я.

— Да, и я проверял. — Он откидывается на спинку стула и качает головой. — Куча извращенцев. Но среди них нет убийц и похитителей.

— Господин Бостром, у меня нет ни времени, ни возможностей заняться этим делом.

— А в Монтане были? Какие возможности вам нужны были там?

— У меня имелась ДНК. Я — биолог. А еще образцы крови и фрагменты волос. Мне было с чем работать.

— Но вы же еще и теоретик. И аналитик. Вы знаете, как обрабатывать данные, чтобы найти то, чего другие не видят.

— Но я не экстрасенс. Все, что я умею — задавать правильные вопросы.

Бостром встает.

— Большое спасибо, что выслушали меня. Все, о чем я вас прошу: подумайте, какие вопросы можно задать, чтобы что-то узнать.

Я стою с ним на крыльце, пока он ждет такси в аэропорт. Он рассказывает о любимых фильмах Криса. О том, как мальчик приготовил ему в микроволновке пирог на день рождения. О том, как Крис учился и хотел стать астронавтом. Парень хотел стать ученым, изобретать, помогать людям. И глядя, как огни такси растворяются в ночи, я ощущаю холодок от мысли, что человек, погасивший эту маленькую яркую звездочку, все еще на свободе.

Чисто теоретически Крис — не единственный и точно не последний пропавший ребенок. Чисто теоретически у меня больше шансов найти живого Аль Капоне в Чикаго, чем убийцу Криса.

Керри разглядывает меня, облокотившись на офисную перегородку, разделяющую наши кубиклы. Она знает, что мне нужно некоторое время, чтобы очнуться от мыслей и вернуться в реальность.

— Над чем работаешь?

— Да так, разные вычисления. А что?

— Просто чтобы ты знал: Парк на тебя зол как черт. Орал всю дорогу, что ты неприемлемо ведешь себя с клиентами.

— Клиентами? У нас тут не рекламное агентство. Мы — квазилегальная группа консультантов, получившая неоправданно много власти от людей, которым так и неймется пострелять. Я более чем уверен, что Кавено не пойдет писать о нас дурной отзыв на «Йелп», если Парк этого боится.[2]

Она плюхается на пустое офисное кресло и подъезжает на нем поближе.

— Он просто боится, что ты согласишься на предложение Кавено. Парк в курсе, что Управление знает, что это ты делаешь основную работу.

— Твои графики тоже очень помогают.

Она вздыхает.

— Эту хрень я придумала, чтобы сбежать из Силиконовой долины от пятидневки с десяти до восьми. А вот твоя система — Предокс, — от нее все в восторге. Вот это мог бы быть билет на миллион.

— Билет куда?

Керри смотрит на меня искоса.

— Да, ты действительно странный.

— Просто потому, что не хочу быть менеджером среднего звена, как Парк? Мне хватает того, что я, по сути, работаю, как на фабрике.

— Ну, как тебе сказать… Может, будь ты владельцем этой самой фабрики, жизнь воспринималась бы иначе? Биркетт тебя поддержит, я тоже.

— О чем ты? Сказать Кавено, чтобы он выделил нам денег на борьбу с террором, а потом просто переехать в другой офис и там страдать, правильно ли мы все делаем, подвергая жизни людей опасности?

— Ага, в офис побольше и с парковкой получше.

— Да уж, не обо мне Парку нужно беспокоиться. Ты-то даже не скрываешь своего отношения.

— А мне и не нужно, смотрят все равно только на тебя. — Она подмигивает и скрывается за перегородкой.

Да, своя компания — звучит заманчиво. Но я не готов полностью забыть все моральные ориентиры, даже если вижу их так смутно.

Через пару минут приходит сообщение от Парка зайти к нему в офис.

— Вызывали? — спрашиваю я от дверей.

— Заходи и садись.

Офис начальника в военной компании определить очень легко — самый большой и без окон.

По стенам с десяток мониторов с кучей важно выглядящих, но бессмысленных данных, предназначенных для произведения впечатления на чиновников из вышестоящих инстанций, если тем вдруг вздумается прийти проверить, на что мы тратим деньги. Чиновники не знают, что на столе у Парка есть специальный переключатель, превращающий все эти мониторы в гигантский игровой экран, на котором тот увлеченно рубится в Overwatch[3], когда думает, что его никто не видит.

Парк откидывается в кресле и потирает лоб.

— Ну, и что мне с тобой делать?

— Не знаю, выделить собственный кабинет, чтобы меня тоже от игр не отвлекали?

Это вызывает неодобрительный взгляд. Похоже, я перегнул палку. Он тыкает пальцем в моем направлении.

— Вот! Вот в этом проблема. Вот именно поэтому тебя сейчас ни в один университет не берут.

— Ну, вообще, я так себя вел и раньше. А не берут меня теперь скорее потому, что завучам, повернутым на безопасности, немного неловко нанимать профессора, который, по слухам, сначала стащил труп, а потом умышленно застрелил человека.

Я упоминал, что история с Джо Виком была совсем непростой? На самом деле застрелила его Джиллиан, но я взял вину на себя. Возможно, я оставил Америку без образа женщины — народного мстителя, но зато избавил Джиллиан от кучи проблем.

Парку нелегко. Он знает, что в Управлении меня ценят выше его. Без высококлассных специалистов его проект — всего лишь видеоигра. Меня он нанял неохотно и по настоянию Биркетт, а теперь должен терпеть, если хочет, чтобы все это работало. Ну, и теперь я могу лично наблюдать, как он вымещает свое недовольство на мне. Вариантов у него немного. Будь Парк поумнее, он бы просто предложил мне перестать ломать комедию и самому подумать, как превратить наш балаган в подобие рабочей системы. Но нет, он так не сделает, потому что считает, что умнее меня.

Он не понимает, что настоящий работающий ум — штука простая: либо есть, либо нет. Если он есть, то неважно, какой у тебя показатель IQ — 130 или 170, важно, что ты знаешь, как его применять. У Ричарда Фейнмана, моего героя и величайшего физика, тест показал 128 — в клуб гениев с таким не берут. А вот человек с самым высоким зафиксированным IQ работает вышибалой в ночном клубе, а на досуге читает фэнтези. И что, он умнее того, кто правил статьи самого Хокинга?

— Если тебе что-то не нравится, тебя здесь никто не держит, — говорит Парк.

— Да? А если я сейчас соглашусь и уйду, вы сами долго протянете? Я до машины успею дойти? Или вообще до двери?

Не в моем характере оспаривать первенство, но сегодня меня достали.

— Ты не очень понимаешь, чего я могу, а чего нет, — ядовито отвечает Парк.

Я бросаю взгляд на мониторы.

— Например, пройти уровень в игре за 12 минут?

— Ты нравишься Кавено, но совершенно не в курсе, как они работают. Стоит тебе один раз ошибиться — и все. Если же получится, что они тоже виноваты — будет еще хуже. А если ты сделаешь меня виноватым, то даже вообразить не можешь, какой ад я тебе устрою. Потому что я о тебе кое-что знаю. И нанимал тебя не только потому, что Биркетт мечтает забраться к тебе в постель. Я навел справки. Во всей этой истории с серийным убийцей слишком много чего не сходится. И особенно это касается тебя и близких тебе людей.

Это он о Джиллиан. Знает, что стреляла она? Что еще он может знать? Я и представить не могу, что там у него в базе данных про меня. Впрочем, нет, на самом деле могу — он лично дал мне доступ куда более высокого уровня, чем сам понял, но я так и не нашел времени изучить базу внимательно. Но я точно уверен, что одно дело — просто угрожать мне, и совершенно другое — приплетать сюда Джиллиан. Этой женщине я обязан больше, чем просто жизнью. С того самого момента, когда она подняла меня с асфальта перед своим кафе, где я лежал избитый до полусмерти обдолбанной проституткой и ее дружком. С того самого момента она стала светом моей жизни, даже если я не до конца уверен, что мне делать и с этим светом, и с моей жизнью.

Я встаю, к вящему удивлению Парка, и медленно достаю из кармана рабочий телефон — суперзащищенный, сто́ит, как грузовик, — и с размаха швыряю в мониторы, где он со снопом искр разносит на куски одну из плазменных панелей. После этого облокачиваюсь костяшками сжатых кулаков на его стол и, стоя к Парку лицом к лицу, медленно произношу:

— Знаешь, что было, когда последний раз кто-то угрожал моим близким? Пришлось сделать ему смертельную инъекцию. Собственноручно.

Сказав это, я отчетливо понимаю две вещи: во-первых, я совсем не тот рафинированный университетский профессор, что невольно начал охоту за убийцей в лесах Монатны, а во-вторых, Парк описался от страха.

— Я тебя в полицию сдам! — орет он, пока я иду до двери.

— Ага, а я скажу Кавено внести залог, а тебя уволить к завтрашнему дню.

На самом деле это пустая угроза, но, похоже, больше этого Парк боится только того, что я лично приду ночью по его душу.

Звонок от Биркетт на личный телефон застает меня на полпути домой.

— Чего такого ты, черт подери, наговорил Парку? Он орет в телефон на Кавено и требует твоего ареста.

— Он мне угрожал.

— Типа чем? Увольнением?

— Нет, типа компроматом на близких.

Длинная пауза.

— Черт, это не круто. Ладно, разберусь. Может, тебе не появляться несколько дней в офисе?

— Думаешь? — отвечаю я саркастически. — Я вообще-то и не собирался возвращаться. К тому же Парк, пожалуй, отправит меня за решетку.

Биркетт смеется.

— Не сможет. Единственная причина, почему ему вообще позволили запустить свой бестолковый проект, — чтобы я могла заполучить тебя… для Управления, конечно же. И Кавено далеко не единственный, кто заинтересован в твоих умениях.

— Да нет у меня никаких особых умений.

— Ага, только им не говори. И не ври. Короче, просто съезди куда-нибудь, пока я со всем этим разберусь.

— Ладно, как раз планировал.

— Есть конкретные варианты?

— Ага, поеду развеюсь, отвлекусь. В Комптон.

— Оборжаться! — поняв, что я серьезно, она добавляет: — Черт, ну ты и странный сукин сын.

И злой в придачу. Я только что осознал, что те самые пустые места в душе — не такие уж и пустые. Они все под завязку полны яростью. И вылить ее следует на кого-нибудь, кроме мелкого мудака Парка. Нужно поймать убийцу.

Завершив анализы материалов по делу Гризли-Убийцы, я выяснил, что не только у Джо Вика был изменен ген риска. Анализ моей собственной ДНК подтвердил то, о чем я и так догадывался: я не менее странный, чем он. Странный иначе, но все равно не похож на большинство людей на этой планете. Так же, как и Джо Вику, мне нужно охотиться.

Вильям Бостром встречает меня в дверях с широкой улыбкой на лице. Его дом расположен в рабочем квартале Уиллоубрука. Машины, припаркованные на дорожках, в основном, видали виды, но все дворики тщательно прибраны, и вообще, район ничем не напоминает картины из кино про Южный Централ. Да, в полумиле отсюда начинается территория наркокартелей, но здесь пока никаких сожженных машин и стрельбы не наблюдается.

— Прежде чем мы вообще начнем, давайте договоримся — никаких ложных надежд, — предупреждаю я.

— Принято!

Он ведет меня к столу, на котором аккуратными стопками сложены папки, ровно так, как это сделал бы классический бухгалтер.

— Здесь каждый отчет о без вести пропавших, до которого я смог добраться. Тут досье на каждого из шести подозреваемых в насилии над детьми.

Он указывает на карту, испещренную красными крестиками:

— Это маршрут Криса, я пометил все места, где он теоретически мог пропасть, а также местонахождение этих шести извращенцев.

— Да, крестов изрядно, — говорю я, садясь.

— Ну, в основном, это места, где тусуются проститутки, но надо было с чего-то начинать.

Я смотрю на кучу бумаг.

— Обычно я предпочитаю работать с цифровыми данными. Проще сортировать. Вроде поблизости было круглосуточное фотоателье, где все это можно отсканировать.

— Уже отсканированы. Я составил полную базу данных, — он указывает на ноутбук, лежащий на столе. — Начал через пару недель, как Кристофер пропал. Могу переслать файлы.

— Давайте.

Я кладу сумку и достаю свой компьютер.

— Для начала проверим все данные о пропавших на предмет аномалий.

— Каких, например?

— Не пропадает ли тут больше детей, чем в городах с похожей демографической обстановкой, в Атланте, например.

— Где живут чернокожие?

— Более или менее.

— Жертв среди белых освещают шире и относятся к ним с большим вниманием, по крайней мере так мне кажется.

— И чернокожие особо не общаются с полицией, даже когда что-то случилось.

Он замолкает.

— И как мы найдем эти аномалии?

— У меня есть специальная программа.

— МААТ? Программа, с помощью которой вы нашли Джо Вика?

— Скорее МААТ 2.0. Предназначена для выявления шаблонов поведения, присущих хищникам. Я назвал ее Предокс.[4]

Не считая Джиллиан, Вильям — первый человек, которому я признался, что Предокс действительно существует. После первого взрыва энтузиазма со стороны Кавено я понял, что он готов забрать любой, даже абсолютно сырой, инструмент и внедрить его — к добру ли, к худу ли — в армии, и решил не афишировать свои успехи. Если быть абсолютно честным, то, когда Вильям впервые рассказал мне суть своего дела, на задворках моего сознания сразу забрезжила мысль, что как раз пора проверить Предокс в деле.

— Я читал ваши статьи про МААТ, но можете объяснить на пальцах, как она работает?

— Знаете, почему программа смогла наконец обыграть Гарри Каспарова в шахматы?

— Вычислительная мощность?

— Не совсем. Вариантов расстановки фигур на шахматной доске через пять ходов от заданной позиции — больше, чем частиц вещества во Вселенной. Так что несмотря на то, что часть партий компьютер выигрывает, живых гроссмейстеров пока рано списывать со счетов. Deep Blue — машина, обыгравшая Каспарова, была запрограммирована менять и развивать стратегию. Она не вычисляла все возможные комбинации, а искала выигрышные. Но только против Каспарова. Будь на той стороне доски другой гроссмейстер — на победу над которым программа не была заточена, — исход мог быть иным.

— Так что у людей еще есть шанс, — подытоживает Вильям.

— Ненадолго. Компьютеры постоянно совершенствуются. В шахматах, в го и в сотне других игр и дел. А когда они нас превосходят, то не останавливаются, а продолжают развиваться. Единственная надежда для людей — разобраться, как с машиной взаимодействовать, и заложить в нее достаточно человечности, чтобы не превратить во врага.

— Я научил Предокс мыслить как ученый. После обработки части данных он строит гипотезы, основанные на корреляциях, например: все рыжие — ирландцы. А затем проверяет эти гипотезы на всем массиве. Если гипотеза подтверждается, она становится теорией. Пока программе не попадается рыжеволосая девочка из Ливана, тогда теория корректируется.

— Как Байесовская статистика?[5] — спрашивает Вильям, для которого цифры — его хлеб.

— Именно. Но особенность Предокса в том, что он развивается. Он может взять изображение женщины и сделать определенные предположения — даже весьма неочевидные. Например, кто сделал фото — друг или случайный прохожий, которого просто попросили. Друг будет стоять ближе. Кроме того, угол съемки позволит прикинуть рост фотографировавшего. И это не считая всего того, что можно сказать по выражению лица.

— Не думали о коммерческом использовании этой программы?

— Ну, на рынке есть аналоги.

Я не стал говорить об уже поступавших предложениях, как и о том, что продажа Предокса — мой самый главный кошмар.

— Предокс хорош только в своей узкой области.

— В поиске плохих парней?

— Нет, в качестве моего помощника.

— То есть Предокс — это часть вас.

Этого я не ожидал. Такая мысль никогда не приходила мне в голову. Да, конечно, я хотел создать универсальный научный инструмент, но получилась-то программа, которая делала ровно то, что сделал бы я сам.

— Что-то не так, доктор Крей?

— Для вас — Тео, просто Тео. Нет, все хорошо.

А замолчал я потому, что внезапно понял: если Предокс действует, как я, то и ошибается точно так же. Могут существовать другие пути решения задачи, о которых я не подозреваю. Надо будет иметь это в виду.

Следующие несколько часов мы провели за внесением данных из баз полиции и ФБР и настраивая Предокс на поиск корреляций и аномалий. На первый взгляд пока ничего не выделялось из статистического шума. Этого я и боялся. В Монтане банально было намного меньше людей, и серийный убийца торчал, как больной палец, если знать, куда смотреть. Население Лос-Анджелеса в двадцать раз больше, а значит, тут можно спрятать двадцать Джо Виков или сотню более скромных убийц. Если похититель Кристофера не крадет детей десятками, его будет невозможно найти с помощью Предокса.

Еще несколько часов ушли на анализ сообщений о пропавших без вести. Я даже сам просмотрел фотографии, надеясь увидеть что-нибудь, что упустила программа. Результат — худший для любого ученого — ничего. Ни малейшего намека на выводы. Только пустые цифры.

Я понимаю, что уже некоторое время сижу, уставившись в никуда. Вильям кладет руку мне на плечо.

— Все нормально. Отдохните, а утром съездим, я покажу маршрут Криса до школы. Если ничего в голову не придет, отвезу вас в аэропорт.

Этот человек давно принял свою утрату и сейчас просто хочет убедиться, что ничего нельзя было сделать. Но варианты еще остались. Это мне так просто с рук не сойдет, но сейчас я уже в режиме «а, пошло оно все». Наверняка Парк не успел отозвать мой допуск. А значит, можно проверить базы данных полиции Лос-Анджелеса и ФБР на предмет любых деталей, связанных с делом Кристофера или подобных похищений. Это уже сильно на грани закона, но чем черт не шутит.

Я вхожу в систему получения данных о делах и составляю подробный запрос. Завтра узнаем: либо полиция отправит данные, либо меня — за решетку.

— Крис обычно вставал сам и готовил завтрак, — рассказывает Вильям. Мы стоим на подъездной дорожке. На улице прохладное лос-анджелесское утро, мимо нас проносится ребятня на велосипедах, спешащая в школу.

— Он ходил пешком или ехал на велосипеде? — спрашиваю я.

— Чаще всего ездил, — Вильям отпирает гараж и поднимает ворота, чтобы я мог заглянуть внутрь. По стенам стоят запертые металлические шкафы.

— Бухгалтерская отчетность, — говорит он в ответ на мой вопросительный взгляд.

— А разве они не должны быть в специальном хранилище?

— Большая часть — да. Но в случае с некоторыми клиентами быстрый доступ важнее.

Он подходит к велосипеду, прислоненному к коробкам с карточками. Это подростковый велосипед с кучей наклеек Трансформеров.

— Велосипед нашли на месте похищения Кристофера. — Вильям вздыхает, — его схватили прямо на улице.

Я фотографирую велосипед. Самый обычный, но я знаю, что необычное часто кроется в обыденном.

— И никто ничего не видел? — спрашиваю я, пока Вильям закрывает гараж.

— Полиция не в курсе. И никто из тех, с кем я говорил. Как успехи с запросом?

— Я его отправил. Ответ если и будет, то позже.

Мы идем к школе, где учился Крис и которая называется вполне банально: начальная школа № 134. От домов отъезжают машины, везущие людей на работу. Соседи Вильяма в основном чернокожие или мексиканцы, хотя встречаются и пожилые белые.

— У Криса были друзья, с которыми он ходил в школу или обратно?

— Близких не было. В его возрасте друзья меняются каждый день. К тому же Крис был слегка замкнутым парнем. Сейчас-то чернокожему ботанику не так уж и тяжело приходится в школе. Раньше было сложнее.

Я был замкнутым парнем еще до смерти отца. А его смерть стала лишь очередным поводом уйти глубже в себя.

По дороге я осматриваю дома, которые мы проходим, отмечая про себя те, где на окнах особенно толстые решетки, а по углам установлены видеокамеры. Мы доходим до обширного пустыря, на котором возвышаются опоры высоковольтной линии, начинающейся на местной электростанции и теряющейся в далеких районах Центрального Лос-Анджелеса. Вильям указывает на заросли травы рядом с тротуаром: «Здесь нашли велосипед».

Поток машин довольно плотный, но домов рядом совсем мало. Вряд ли люди из проезжающих машин обратили бы внимание на водителя одной из них, остановившегося поболтать с пацаном на велике.

— Крис заговорил бы с незнакомцем? — спрашиваю я.

— Он знал, чем это может закончиться. Крис был вежливым парнем и поговорить бы остановился с кем угодно, но сесть в машину — никогда!

А это означает, что сняли с велосипеда и усадили в машину его, скорее всего, насильно. Но среди белого дня даже здесь это привлекло бы внимание. Одно дело — не заметить парня, разговаривающего с водителем, и совсем другое — не сообщить в полицию о ребенке, которого заталкивают в машину. Либо похитителю очень повезло, либо он был на чем-то типа фургона, чтобы машина закрыла его от глаз проезжающих мимо. Но фургон или любые другие признаки заранее продуманного похищения означают планирование и только подтверждают теорию Вильяма о том, что похищение его сына — не единичный случай. Но пока данных так мало, рано говорить об этом.

Наконец мы доходим до школы. Дети голосят на детской площадке и бегают на спортивной, играют в мяч, смеются, в общем, издают звуки искренней радости и увлечения, которые мы забываем, взрослея. Вильям стоит спиной к забору. Видно, как тяжело ему здесь находиться. Я даже не хочу думать, что он сейчас чувствует. Я делаю несколько фотографий через забор. Подхожу к решетчатой клетке.

— Раньше здесь оставляли велосипеды. Но теперь нельзя ездить в школу на велосипеде.

— Из-за Криса?

— Нет, опасно на дороге. Плюс велосипеды все время воровали.

Сзади раздается женский голос: «Я могу вам чем-то помочь?»

Я оборачиваюсь и вижу крепко сбитую темнокожую женщину в форме лос-анджелесского полицейского, шагающую к забору, отделяющему нас от школы. Вильям продолжает стоять спиной к забору. Я решаю, что лучшее оружие — честность, ну, или вроде того.

— Меня зовут Тео Крей. — Я достаю из кармана удостоверение, такое выдают некоторым сотрудникам частных фирм для допуска на государственные объекты. — Я занимаюсь проверкой некоторых фактов в деле похищения Криса Бострома.

Она бросает взгляд на документ: «Чтобы находиться на территории школы, вам сначала нужно согласовать это с директором Эвансом».

Я мог бы обратить ее внимание, что сейчас стою на территории города, а не школы. Но какой смысл победить в споре, если это испортит все дело.

— Хорошо, хорошо, мы уже уходим.

В этот момент она узнает Вильяма.

— А если он не уйдет сию же секунду, я его арестую.

Эта тирада застает меня врасплох, и я уже собираюсь спросить, на каком основании, но Вильям хватает меня за рукав: «Пойдем отсюда!»

Офицер провожает нас взглядом, пока мы не скрываемся за углом. Я останавливаюсь на перекрестке.

— Это еще что такое?

Вильям прячет глаза: «После того, как Криса похитили, я… В общем, пару раз я пришел в школу и наорал на учителей. Мне сделали предупреждение».

Ага, теперь понятно.

— Ладно.

— Давайте просто вернемся домой! — говорит Вильям и идет через улицу, видно, что он выбит из колеи.

— Погодите. А вот в ту сторону разве не быстрее? — указываю я направление.

— Быстрее, но Крис поехал сюда. Я думал, стоит еще раз пройти посмотреть.

— Откуда вы знаете, что Крис поехал именно этим путем?

— Здесь нашли велосипед. Погодите-ка… — Я вижу, как в его глазах появляется понимание. Он поворачивается в сторону более короткой дороги. — Может, он на самом деле?..

Да, для Вильяма это означает, что все эти годы он мог искать следы и опрашивать людей совсем не там, где произошло похищение.

— Не знаю. Но давайте предположим, что место обнаружения велосипеда не совпадает с местом похищения. Давайте пройдем кратчайшим путем и посмотрим, что там по дороге.

Он кивает, и мы двигаемся в сторону дома. По мере того, как мы проходим возможный маршрут Криса, Вильям с вновь ожившей подозрительностью осматривает каждый дом, впивается взглядом, полным плохо скрываемой угрозы, в каждого прохожего. Для него каждый встречный — потенциальный свидетель, а кто-то один — возможный похититель.

Пока никто не видит, я фотографирую дома и заглядываю в окна. Кроме того, я прокручиваю в голове мысленный эксперимент, который впервые применил при охоте на Джо Вика, а потом не раз использовал в Open-SkyAI: он называется «Думай, как хищник». Вместо того чтобы пытаться представить себя на месте Криса, чем наверняка сейчас занят Вильям, я пытаюсь прикинуть, где наиболее удобное место, чтобы украсть ребенка и при этом остаться незамеченным. Если велосипед выбросили вдали от реального места похищения, значит, преступник хотел отвлечь внимание от чего-то. И это что-то может быть все еще на месте.

За время пути до дома Вильяма я придумываю три возможных сценария похищения, каждый со своими переменными и неизвестными.

Первый: похититель Криса — случайный человек. Преступник, который увидел беззащитного ребенка в безлюдном районе и решил воспользоваться подвернувшейся возможностью. Он в буквальном смысле схватил его прямо на улице, а велосипед просто бросил на месте похищения.

Во втором сценарии — похититель не местный, но долгое время следил за Крисом. Он выжидал удобного случая похитить ребенка, а велосипед выбросил вдали от места, где это сделал, чтобы возможных свидетелей не искали или искали совсем не там, где нужно.

В третьем варианте похититель живет где-то по дороге от дома Вильяма до школы — по крайней мере, на одном из наших сегодняшних маршрутов. А велосипед унес подальше, чтобы отвести подозрение от себя и своего жилища.

Кроме этого возможны еще с полтора десятка смешанных вариантов, если брать за основу известные нам факты, и бесконечно больше, если мы где-то ошибаемся в первоначальных установках. Но, по крайней мере, у нас есть три рабочие гипотезы, хотя у каждой свои недостатки. Первую практически невозможно подтвердить или опровергнуть без дополнительных данных. Для анализа второй нужно, чтобы потенциальные свидетели точно вспомнили, что произошло в конкретный день почти десять лет назад. Учитывая, что полиция опросила кого могла, вероятность новых откровений тут чрезвычайно низка. Возможно, в полицейских отчетах всплывут какие-то полезные мелочи, типа «большой черный фургон видели на пустыре», но я бы особо на это не рассчитывал.

Последний сценарий — самый пугающий — с убийцей — местным жителем. Он подразумевает, что, пока полицейские опрашивали жителей, Крис мог быть еще жив и находиться буквально в нескольких метрах.

— О чем задумались? — спрашивает Вильям, когда мы подходим к дому.

— А не решил ли Крис срезать путь через тот переулок за церковью? Я бы точно так сделал в детстве. Там вообще довольно безлюдно. А еще угол 117-й, на него не выходит ни одного фасада. Я бы рассматривал эти места как наиболее перспективные с точки зрения похитителя.

— Вряд ли мы теперь там что-нибудь найдем.

— Я все сфотографировал, но больше у нас ничего нет, вы правы. Если пройдет фокус с полицейским отчетом, посмотрим, можно ли их как-то связать.

Вильям кивает.

— Кроме того, попробуем пробить по базам всех, кто живет на участке отсюда до школы.

— Вы имеете в виду базы коммунальных и жилищных служб?

— Попробуем и тут влезть в полицейские данные. В реальности нам просто нужно составить список адресов.

Мой допуск государственного подрядчика дает доступ к устрашающему количеству личных данных совершенно незнакомых мне людей, но на самом деле то, что я сейчас ищу, можно относительно недорого купить у частных компаний, продающих аналитику банкам и потенциальным работодателям. В стандартных государственных базах полно ошибок. Но все меняется, как только речь заходит о деньгах. Вот почему от банка или налоговой службы спрятаться значительно сложнее, чем от полиции. Пока Вильям составляет список адресов, я проверяю почту. Там меня ждет ответ на мой запрос. Хорошая новость заключается в том, что запрос они удовлетворят, плохая — на сбор данных уйдет месяц-полтора.

Склонившись над картой, разложенной на кухонном столе, Вильям произносит:

— Меня убивает одна мысль о том, что Крис мог быть где-то здесь.

— Ага. Так, у нас проблема. Данные они пришлют, но как минимум через месяц.

Про себя-то я уже решил, что лишний месяц ничего особо не поменяет в деле, которому уже десять лет. Вильям откидывается на стуле и складывает руки на груди.

— Месяц?

Я указываю на карту.

— Ну, у нас есть адреса. Проверим, кто жил в этих домах десять лет назад. Может, что-то всплывет.

Он кивает, привычно принимая очередное разочарование. Я засовываю руки в карманы, и в одном из них натыкаюсь на пластиковое удостоверение. Вильям после паузы, ушедшей на осмысление новости, возвращается к карте и составлению списка адресов.

— А, к черту! — отвечаю я. Это может стоить мне работы, если она у меня еще осталась. А может вообще довести до тюрьмы. Я достаю карточку. — Попробуем просто поехать в полицейский участок и поспрашивать.

— А это законно?

— Пока кто-нибудь меня оттуда не вышвырнет.

Придумаю какую-нибудь отговорку, скажу, что провожу исследование по заказу Разведуправления. На самом деле, если никто не будет возмущаться, то это вполне может сойти мне с рук. С другой стороны, если я кого-нибудь разозлю, будут проблемы. Так что… пусть лучше Парк об этом не знает.

— Сканер есть? — спрашиваю я Вильяма.

— Для документов? Да, был компактный в кабинете, сейчас принесу.

Он направляется через холл в дальний конец дома, на ходу доставая связку ключей. С тех пор как я начал работать на разведку, мне доводилось неоднократно видеть защищенные помещения в домах. Возможно, у бухгалтеров та же история. Вряд ли клиенты будут довольны, если узнают, что кто угодно может заглянуть в их финансовые бумаги.

— Вот, — говорит Вильям, протягивая мне сканер. — Изображения сохраняются на карточку в PDF-формате. Годится?

— Отлично!

Можно, конечно, было бы обойтись и телефоном, но приличные сканы будут меньше выглядеть сделанными на коленке и в целом должны произвести большее впечатление на хранителя архива — это если я вообще миную проходную.

Пожалуй, это было самое унылое незаконное проникновение в истории. Показав удостоверение у стойки дежурной по архиву, я миновал проходную, получил карту лабиринта тоннелей и пещер, которые представляло из себя подземное хранилище документов полиции Лос-Анджелеса, и отправился на поиски нужной мне информации.

Дежурная не то что не придралась к документам, а вообще не удостоила меня лишним взглядом. Думаю, причины такому отношению две. Во-первых, мое удостоверение всего лишь дало мне доступ к данным, которые и так подпадают под Закон о свободе информации. Фай[6] лы об открытых делах недоступны мне так же, как и любому другому человеку без полномочий, даже чужие штрафы за парковку я не могу посмотреть, если они еще проходят в суде. По крайней мере, так было написано в листовке, выданной мне на входе вместе с картой. Но проходя мимо помещений под табличкой «Открытые дела», я не увидел каких-то серьезных мер безопасности, ограждавших данные о текущих расследованиях от чужих глаз.

Будучи заинтересован лишь в деле Кристофера Бострома, я так и прошел мимо, направляясь к хранилищу дел пропавших без вести. На входе обнаружился скучающий престарелый клерк, которого пристроили в архив вместо того, чтобы отправить на пенсию. Он пробурчал что-то насчет «третий ряд направо», и наконец мне удалось добраться до папки с материалами дела. Мне пришлось уточнить у клерка, не ошибся ли я, поскольку бумаг в папке было меньше, чем мне пришлось заполнять, когда я снимал квартиру.

Но внутри папки все было в порядке. Отчет об обращении был в меру краток. Опросы соседей, учителей и, казалось бы, не связанных с делом людей меня несколько удивили, но потом я вспомнил, как мыслят полицейские. Тогда стало понятнее, зачем опрашивать водителей автобусов и почтальонов, которые могли проезжать или проходить мимо потенциального места преступления, или даже электриков, которые могли чинить ту самую ЛЭП, где нашли велосипед. Детектив Тед Корман добрался даже до водителей курьерских служб, чьи машины могли проезжать мимо в тот злополучный день. У него был традиционный подход опытного, но посредственного полицейского, который продумал все варианты возможных свидетелей. К сожалению, никто из опрошенных ничего не видел.

Криминалистических данных не было вовсе. Только фотография велосипеда. Я пролистал дело, выходило, что с него даже не снимали отпечатков пальцев. Я, конечно, не коп, но это выглядело большим ляпом. Скорее всего, они решили, что похититель даже не трогал велосипед, а Крис бросил его сам. Но в реальности никаких оснований думать именно так не было. Я отправляю Вильяму сообщение не прикасаться к велосипеду.

Надеюсь, велосипед просто кинули в патрульную машину, а потом поставили в гараж, особо не трогая. Снять обычные отпечатки пальцев через десять лет вряд ли возможно, но на велосипеде полно пятен смазки, она может сохранить отпечатки значительно дольше. Вероятность невелика, но она есть. Правда, для этого потребуется хорошая лаборатория — правительственная или ФБР. Что вскрывает еще одну странность дела: всего два телефонных разговора с федералами.

Да, в среднем ФБР не занимается пропавшими без вести, но в любом случае лос-анджелесский офис держит руку на пульсе в таких делах. Обычно они даже присылают агента для неформального контроля над расследованием. В отчете Кормана — информация о двух звонках. Входящий — ФБР интересовались пропавшим ребенком, и его обратный звонок с отчетом о том, что он нашел: ничего.

Следующая странность заключается в том, что, кроме ФБР, в деле явно участвовала еще одна спецслужба, неназванная. Если включить фантазию, можно предположить, что это налоговая, поскольку Вильям — бухгалтер. Или они хотели убедиться, что ребенок не стал жертвой домашнего насилия?

И последнее: заявление о пропаже поступило только в 11 вечера, в то время как Вильям сказал, что сын не вернулся из школы. То есть с момента, когда Криса последний раз видел учитель, до звонка в полицию прошло 8 часов.

Стенограмма звонка поражала своей сухостью:

Полицейский прибыл через восемь минут. Еще через два часа на месте был и детектив Корман. Из отчета патрульного выяснилось, что полиция обзвонила родителей одноклассников и отправила еще несколько патрулей на поиски. Один из этих патрулей ночью обнаружил велосипед.

И последняя нестыковка в действиях Вильяма, кроме времени, которое ушло у него на то, чтобы позвонить в полицию, была в неупомянутом в наших разговорах, но отраженном в отчете звонке некоему Мэтису, у которого Вильям интересовался, не знает ли тот что-нибудь о пропаже мальчика. На этого Мэтиса Корман внимания в отчете не обратил, но все остальные действия по списку он выполнил: выпустил экстренное оповещение, поставил в известность все соответствующие службы, внес информацию в нужные базы. Вот в общем-то и все, что было в папке.

В животном мире степень сплоченности сообщества легко определить по общей реакции на опасность. Стадо или стая моментально объединяются вокруг детенышей. Киты будут защищать от косатки даже чужое потомство. Другие животные, особенно не млекопитающие, ведут себя иначе. Если хищник убивает детеныша, их эволюционный компьютер говорит: «Лучше его, чем меня», и жизнь продолжается. Реакция на похищение Криса отдавала скорее вторым подходом, чем мощным защитным рефлексом стаи. По крайней мере, со стороны лидеров.

Но когда речь заходит о людях, факторов, влияющих на реакцию, куда больше. В нашем случае и пострадавший, и многие полицейские были черными, так что на игнорирование белыми проблем черных это списать было нельзя, по крайней мере не полностью. Но оставалось что-то, чего я не понимал.

Или все-таки Крис просто сбежал? Может, ему было плохо дома? Может, у копов имелись какие-то подспудные подозрения относительно Вильяма, которые они не могли доказать, чтобы внести в отчет? Почему, черт побери, всем было настолько наплевать?

Думаю, я могу написать программу, которая с ненулевой долей вероятности определит вашу профессию по взгляду и позе. Врачи осматривают вас, как фермер теленка. Ученые смотрят в точку перед вами, сосредоточившись на ваших словах или собственных умных мыслях. Копы смотрят вам в глаза. Они не отводят взгляд, потому что у них есть пистолет и официальное право на насилие. Если же это вас не пугает и вы тоже не отводите глаза, они могут вызвать по рации подкрепление из еще большего количества копов с оружием.

На выходе из архива, отягощенный грузом новых данных и собственных умных мыслей, я чувствую на себе пристальный взгляд полицейского. Что в принципе неудивительно — тут их полное здание, но этот смотрит именно на меня. Средних лет, лысый, с густыми черными усами, чуть тронутыми сединой, одет в форменную рубашку с коротким рукавом, на одном бедре жетон, на другом пистолет — образец копа из палаты мер и весов. На мгновение я задумываюсь: может, именно за такой вид берут в академию.

— Нашли, что искали, доктор Крей? — спрашивает он.

Раньше взаимодействие с полицией давалось мне с большим трудом. До истории в Монтане. Не то чтобы я стал асом общения теперь, но, по крайней мере, научился стоять с видом честного идиотизма на лице. Я расплываюсь в добродушной улыбке и протягиваю руку:

— Здравствуйте! Как поживаете?

Он автоматически пожимает мою ладонь. Выражение его лица слегка меняется: он все еще смотрит прямо в душу, но теперь пытается понять, что я такое, а не подчинить.

— Напомните, как вас зовут? Мы встречались на конференции по контртеррору в Сан-Диего, да? Вы были на моей лекции?

Этим я показываю, что, как минимум, равен ему. Но он приходит в себя.

— Нет, мы не встречались, — следует небольшая пауза. — И вы это прекрасно знаете.

На этом мои навыки общения исчерпаны, и чтобы понять, что вообще происходит, мне остается только одно: снова стать настоящим доктором Креем.

— Ну, что ж. Ответ на ваш вопрос: нет, не нашел. А чего хотите вы?

Выражение его лица смягчается.

— На самом деле, просто поболтать. У меня офис через дорогу. Не против поговорить там?

— Мне нужен адвокат для этого разговора?

— А что, обычно вы разговариваете с людьми только в присутствии адвоката?

— Ну, если учесть, что в последний раз, когда полицейский предложил мне просто поболтать, это бы сильно помогло.

— Понимаю. Но нет, пока у вас нет проблем. И я просто хочу помочь их не приобрести.

— Звучит угрожающе.

— Просто дань вежливости, поверьте.

Мой опыт общения с правоохранительными органами показывает, что большинство полицейских на самом деле — очень хорошие люди, выполняющие тяжелую работу. И даже большие засранцы, с которыми мне приходилось сталкиваться, были готовы защищать товарищей. К сожалению, меня они при этом воспринимали как угрозу. А еще, как я узнал от детектива Гленна, который пожертвовал своей жизнью ради Джиллиан и меня, действительно хорошие полицейские работают на двух уровнях.

Как актер, сотый раз исполняющий роль Гамлета, на самом деле размышляет на сцене, что́ сегодня на ужин, или хирург, который может оперировать хоть во сне, хороший коп будет задавать вам вопросы и дружелюбно болтать и в то же время подводить к одному ему ведомой цели. И может даже эта цель — не поймать вас на мелкой ошибке или найти зацепку. Чаще всего главная задача просто заставить вас раскрыться, чтобы понять, скрываете ли вы что-нибудь и как вы вообще что-то скрываете. Как ученые, они собирают данные. Задают вопросы, ответы на которые им прекрасно известны. А также неудобные вопросы. Подкидывают поводы соврать по мелочи, чтобы понять, как вы врете по-крупному.

Именно поэтому первое, что советует адвокат — не открывать рта. Если вам повезло, это будет первый и последний опыт общения с полицией. А вот они делают это каждый день. Они видели тысячи лжецов и слышали бессчетное количество лжи. Поэтому вашу они видят насквозь. Но в глаза вам об этом не скажут, нет, они позволят вам болтать и громоздить одну ложь на другую с чувством глубокого превосходства над бестолковым полицейским. В результате они добиваются того, чтобы вы ушли с уверенностью, что всех обманули. Ну, или окончательно запутались у них на глазах. Это уже зависит от того, как они решат действовать именно с вами.

Пока мы идем к нему в кабинет, до меня доходит то, что должно было дойти, как только я его увидел: это же детектив Корман, который вел дело. Что весьма неожиданно, так как я уверен, что дежурная в архиве никому не звонила. Корман знал обо мне еще до того, как я пришел сюда. Даже до того, как решил, что это нужно сделать. И от понимания данного факта мои мысли пускаются вскачь.

Корман ставит передо мной бутылку воды и шлепает стопку папок на стол в переговорной, куда мы пришли, и лишь затем усаживается напротив. За стеклом патрульные и детективы снуют туда-сюда, разговаривают по телефонам, работают за компьютерами или просто болтают. Если не обращать внимания на форму, — обычный офис, разве что многовато загорелых рук и усов.

— Ваша история в Монтане, я читал о ней. То еще испытание, — говорит Корман.

— Да уж, — сухо отвечаю я.

— Что вы знаете о Вильяме Бостроме? — спрашивает детектив, и я уверен, что сейчас он расскажет мне что-то, чего я точно не знаю.

— Убитый горем отец, вдовец, бухгалтер. Хороший человек.

— Да, Вильям такой. Большинство из них такие.

— Из них?

— Вильям что-нибудь рассказывал о своих клиентах?

— Нет, мы не обсуждали его работу.

— Самый серьезный его клиент — человек по имени Джастис Мэтис. Ваделец сети автоматических прачечных, трех касс по обмену чеков и нескольких магазинов подержанных машин.[7]

— Похоже, успешный предприниматель, — говорю я, а про себя думаю, что для одного бухгалтера такая нагрузка, мягко говоря, слишком велика.

— О, да, весьма успешный. Только раньше его звали иначе — Мастер Смерть, и был он главарем Девяносто девятых, шайки, отколовшейся от Хромых. Название шайка получила по числу конкурентов после того, как главарей Хромых и Кровавых по[8] садили, а среди оставшихся на свободе гангстеров разгорелась борьба за власть.

И самое интересное в Джастисе, что он вырос вроде бы тут, неподалеку, но никогда толком не был своим. Отец — адвокат. Он сам играл в футбол за университетскую команду и всегда был умнее своих дружков с улицы. А главное, умел вести себя, как гопник, а думать, как бизнесмен.

Вместо того чтобы просаживать деньги с такими же бандитами, как он сам, Джастис искал общество классом повыше, без криминального прошлого. И через новых знакомых вкладывался в недвижимость и бизнес, причем предельно легально.

— И что вы хотите всем этим сказать? — спрашиваю я.

— Что Вильям — аферист, работающий на другого афериста. На преступника, замешанного во множестве убийств.

— Тогда почему он до сих пор на свободе?

Металлические шкафы с документами и запертый кабинет Бострома становятся более понятны, но тем не менее.

— Это не по моей части. Такие дела быстро не делаются.

Ага, похоже, за Вильямом наблюдают, а я сижу здесь именно поэтому — белый гость-незнакомец из другого города заинтересовал следивших.

— Это все, конечно, звучит… настораживающе, но на самом деле мне все равно, чем он зарабатывает на жизнь и кто его босс. Я хочу только разобраться, что произошло с его сыном.

— Ага. — Корман выуживает из бумаг на столе конверт и толкает его по столу ко мне.

Последний раз, когда при мне полицейский так делал, внутри были фотографии тела.

— И кто жертва? — спрашиваю я, не прикасаясь к конверту.

Корман понимающе усмехается и кивает.

— Не первый раз общаетесь с полицейскими? Жена Вильяма. Он рассказывал, как она погибла? — Коп смотрит на меня, ожидая, что я скажу что-нибудь или возьму конверт.

Несмотря на всю мою сдержанность, с моим-то любопытством шансов не влезть в этот конверт у меня ровно ноль. Я достаю фотографию, в чем тут же раскаиваюсь. На ней молодая чернокожая женщина в луже крови, с пулевыми отверстиями в груди и голове.

— Это произошло за год до пропажи Кристофера. Тело нашли в одной из каморок клининговой компании в Линвуде, на самом деле там считали черную наличность. В газетах написали, что это был налет конкурирующей группировки.

— Но вы так не считаете? — говорю я, хватая наживку.

— Деньги принадлежали Джастису, в этом мы практически уверены. Но полагаем, что налет, в процессе которого погибли три человека, заказал он сам.

— Зачем?

— Потому что они его обворовывали.

— Жена Вильяма воровала у его главного клиента?

— Бренда, ее звали Бренда, и да, воровала. Более того, мы подозреваем, что Вильям об этом знал.

Я пытаюсь уместить эту мерзость в голове.

— Но вы говорите, что Вильям все еще работает на Мэтиса.

— Ага. Он прекрасно понимает, что на фото мог быть его собственный труп. Он облажался перед Мэтисом, и ему преподали урок. Почему Вильям не сорвался? Может быть, боится. Или не может до конца поверить, что именно Мэтис заказал убийство. Или между Вильямом и Брендой было уже сильно не все в порядке, черт его знает. Они тогда плотно сидели на наркотиках и были далеко не образцом примерного поведения. Да может, вообще, он сам стрелял.

Корман наблюдает за моей реакцией на эти слова. Но я не могу представить Вильяма хладнокровным убийцей. Да, подумать тут есть о чем, но к причине моего приезда сюда ничего из этого отношения не имеет.

— Но у нас все-таки остается пропавший ребенок. Или он тоже воровал у Мэтиса? — спрашиваю я с сарказмом.

— Я думаю, что он пропал, потому что у него были очень хреновые родители.

Несмотря на то, что идея участия Вильяма в убийстве жены вызывает у меня двойственную реакцию, представить, что он продолжил работать на Мэтиса, подозревая того в убийстве сына, я решительно не могу. Под тонким слоем спокойствия и холодного расчета я вижу человека на грани. Не думаю, что он мог спокойно пережить, как у него отнимают самое дорогое, что осталось в жизни.

— У вас есть дети? — спрашивает Корман.

— Нет, — отвечаю я. Само понятие для меня пока чуждо.

— Тем не менее думаю, вы можете представить, как сделали бы все, чтобы отомстить, если вашему ребенку причинили бы вред. И есть только один фактор, который мог бы этому помешать, — вина. Если бы вы знали, почему это произошло. Вы бы так и мучили сами себя, уходя в эмоциональный штопор. Вильям ищет объяснение произошедшему в чем угодно, кроме своих действий. Это для него слишком.

— Короче, вы хотите сказать, что это — дело ОПГ?

— Это рабочая версия.

— Тогда ответьте мне на один вопрос…

— Давайте!

— Что именно, черт подери, случилось с Кристофером? Можно наклеить ярлык «дело ОПГ» или «это все из-за наркотиков», но преступление этот ярлык не раскрывает. Факты остались фактами: кто-то похитил ребенка, и мы не знаем кто.

Корман воспринимает это спокойно. Он просто двигает ко мне толстую стопку папок.

— Выбирайте.

Он вытаскивает наугад папку и открывает ее. На первой странице фотография мрачного мужика с татуировкой в виде гранаты на лице.

— Как насчет Донала Мало́го? Три доказанных убийства, как минимум десяток нападений со стрельбой отсюда до Лас-Вегаса.

Другая папка.

— Или вот, Чемчи Парк. Отличный парень. Грохнет даже рыбок в аквариуме. Или Джейсон Карвер. Застрелил двух десятилеток на утреннике. И их тут таких полно. Кто-то работает на Мэтиса, кто-то просто вольный стрелок, и каждый мог убить Кристофера.

— А где тело?

— Может, в старой цистерне в Бейкерсфилде, а может, в печи. Вполне вероятно, что от мальчика в буквальном смысле не осталось и пыли. А может, и правда, Мэтис тут ни при чем. Может, наоборот, конкуренты хотели отправить ему самому послание, убив ребенка относительно важного сотрудника. Что я хочу сказать…

— Вы хотите сказать, что у вас есть тысяча причин наплевать на это дело. Я понял. Для себя вы уже все раскрыли — только осудить и посадить некого.

Я раскладываю перед собой открытые папки потенциальных подозреваемых и всматриваюсь в лица на фотографиях.

— Скажите вот еще что: из этих господ кто-нибудь производит впечатление гиганта мысли?

— Ясное дело, нет. К чему вы?

— Велосипед мальчика нашли совсем не там, где он обычно ездил в школу.

Корман пожимает плечами.

— Восемь часов прошло между пропажей и началом поисков, он мог быть уже в соседнем штате.

Я вытаскиваю телефон и открываю фотографию велосипеда. Что-то с ним было не так с самого начала, но только сейчас я понял, что именно.

— Вот, гляньте.

— Велосипед. И?

— Отпечатки пальцев с него снимали?

— Пропал ребенок, а не велосипед!

— Ладно. На мой взгляд, не очень дотошная работа, но это ваша работа, а не моя. Я — ученый. Смотрите внимательнее.

Корман вместо фотографии злобно смотрит на меня.

— На что?

— Велосипед нашелся, но чего-то не хватает. И может, именно поэтому стоило бы снять отпечатки.

— Вы испытываете мое терпение!

— Замок! — Я тыкаю в фотографию. — Велосипедного замка нет. Я не могу представить велик без замка в Южном Централе.

Я увеличиваю фото.

— Смотрите, место, где цепь обычно намотана на раму, все исцарапано.

— Не слишком мелкая деталь, чтобы орать: «Эврика!»?

— Слишком. Но эта деталь доказывает, что свою работу вы сделали хреново. И продолбали прямо из-под носа единственную улику, с которой могли работать криминалисты. Не уверен, в состоянии ли кто-нибудь из уголовников, которых вы мне показали, подумать о том, что нужно замести следы и выкинуть велосипед вдали от места преступления. Может, и в состоянии. Но Кристофер — не его отец и не Мэтис. Он этого не заслужил!

— Ладно, умник. Вот вы уже учите нас, как работать. Я подозревал, что рано или поздно это начнется.

Он достает еще одну стопку дел. Намного толще в этот раз.

— Тогда изучите вот это. Больше сотни пропавших детей за последние десять лет. Но только забирайте их с собой в Техас, а от г-на Бострома держитесь подальше. И да, не забудьте сообщить ему об этом разговоре.

То, что Корман выдает все это сам, говорит о том, что за Мэтисом и Вильямом ведется самое пристальное наблюдение. И в ближайшем будущем наблюдатели перейдут к делу. Я уверен, что, в общем и целом, детектив Корман рассказал все, как есть. Но при этом он явно видит только то, что хочет видеть. Но есть что-то еще, какие-то недостающие детали. У меня появилась масса вопросов к Вильяму, но прежде чем их задавать, стоит разузнать о нем побольше.

Кто же ты на самом деле, Вильям Бостром? Убитый горем отец или банкир местного Пабло Эскобара?

Корман дал мне пищу для размышлений, не говоря уже о ни с того ни с сего свалившейся на меня сотне дел о пропавших детях. Выглядит это так, будто он хочет показать, что у него и без того дел по горло, а заодно и оправданием, если я найду что-то, что он пропустил. Хотя вероятность этого исчезающе мала в свете услышанного мной о Вильяме. Так что пришла пора собрать собственное досье на мистера Бострома.

Я припарковался напротив его дома на взятой напрокат машине и позвонил, сказав, что задержусь на пару часов. Стандартная практика научных экспериментов — постараться минимизировать влияние наблюдателя на наблюдаемый объект или процесс. Неважно, считаете вы волков на Аляске или измеряете путь фотона через арсенид галлия, ни те, ни другие не должны знать, что вы подглядываете. Через двадцать минут после звонка Вильям выходит из дома, садится в машину и уезжает.

Он едет в Комптон, а я следую за ним в паре кварталов, чтобы слежка не была очевидной. Для начала он останавливается около автоматической прачечной, из тех, о которых говорил Корман. Проводит внутри примерно пятнадцать минут и снова садится в машину. С собой у него ничего нет. Дальше процесс повторяется еще десять раз в течение двух часов. Вильям останавливается у аналогичных прачечных с полным соблюдением процедуры: вошел, вышел, поехал дальше. Ничего не принес, ничего не унес. Я размышляю, в скольких из них стирают белье, а в скольких — отмывают наркодоходы. Хотя навряд ли: прачечная, где нужны мелочь и пятерки, — не лучшее место для хранения двадцаток и соток, которые обычно тратят на кокаин.

Логичнее предположить, что Вильям случайным образом проверяет отчетность. В прачечной полно мелкой наличности, и у нечистого на руку работника велик соблазн запустить руку в кассу. Наверняка Вильяму и его боссу Джастису Мэтису хватило ума понаставить скрытых камер, чтобы пресекать мелкое воровство и мухлеж с жетонами для машин.

Закончив с прачечными, Вильям едет в чековую кассу. Ко входу вытянулась длинная очередь, состоящая преимущественно из мексиканцев, терпеливо ожидающих возможности поменять чеки или выпросить аванс до следующего пособия. Эта система всегда меня поражала. Государство неоднократно пыталось реформировать и регулировать ее, запрещать неравноценный обмен и ссуды до получки под дикие проценты. Я все понимаю про необходимость защиты обездоленных, однако не уверен, что закрытие таких лавочек способствует уменьшению долгов, а не просто уводит весь этот бизнес в серую зону. Но я биолог, а не экономист, и только знаю, что если разрушить одну экосистему, на ее месте тут же возникнет другая, еще более хищническая. В любом случае дела у этой лавочки явно идут бойко. Витрина и вывеска аккуратные и даже модные — не отличишь от банка, в общем, лавка не производит впечатления мафиозного притона. Может, будь я копом, для меня это выглядело бы иначе.

Вильям выходит из кассы и садится в машину. Мой телефон жужжит. Пришло сообщение: «Буду занят еще час. Телефон выключу».

Так-так, если это не банальная поездка к проституткам, то намечается что-то интересное. Я следую за машиной Вильяма, которая едет в район к северу от Комптона. Вот он въезжает в тупик, конец которого перегораживают автоматические ворота. За ними виднеется двухэтажный дом. Темнеет, но дом ярко освещен, и я вижу, как за панорамным окном второго этажа проходит пожилая чернокожая женщина, одетая, как любила одеваться моя мать.

Я забиваю адрес в поисковик, чтобы выяснить, кто же здесь живет. Из жилищного реестра следует, что дом принадлежит компании «Оушен Дрим Холдинг». Поиск по названию компании выдает только информацию о лос-анджелесской адвокатской конторе.

Я настолько увлечен телефоном, что совершенно упускаю момент, когда у моего окна появляется вооруженный человек с фонарем, стучит в стекло и требует выйти из машины. Первый порыв — просто уехать, но, проморгавшись, я вижу, что дорогу мне перегораживает еще один человек с сотовым телефоном в руке. Я опускаю окно, но вылезать не тороплюсь. Наконец, я могу разглядеть одежду незнакомца — на нем форма охранника.

— Чем могу помочь? — спрашиваю я, собирая все свое спокойствие в кулак.

— Могу я узнать, что вы здесь делаете? — вежливо переспрашивает первый охранник, продолжая светить мне в лицо. В это время его компаньон, одетый в джинсы и свободную рубашку, фотографирует меня на телефон и отходит в сторону.

Я еще раз внимательно окидываю говорящего взглядом, чтобы убедиться, что это именно охранник.

— Вообще-то, занимаюсь своими делами. И не могли бы вы не светить мне в лицо, иначе придется вызвать полицию и обвинить вас в нападении.

Немного высокомерно, но мы на улице — это общественная территория.

— Нам поступила жалоба, что кто-то подглядывает в окна.

— Ну, так прекратите подглядывать. А я поехал.

Я продолжаю болтать, не отрывая взгляда от второго, в попытке понять, что происходит.

— Не так быстро! — рявкает охранник и хватает руль через открытое окно.

Черт! Ситуация резко ухудшается.

В это время возвращается его коллега и что-то произносит охраннику в ухо. Это звучит подозрительно похоже на «Не полицейский». В одно мгновение тот выхватывает пистолет и орет: «Выйти из машины, быстро!»

Я размышляю, что пристрелить он меня мог и раньше, так что шансы, что это какое-то недоразумение и оно сейчас разрешится, все еще есть. Да, я оптимист. Охранник открывает дверь машины, в то время как его коллега стоит поодаль и держит руку за спиной, возможно на рукоятке пистолета. Меня грубо разворачивают и вынимают бумажник из заднего кармана.

— Так, посмотрим, кто тут у нас.

Я не уверен, как они отреагируют на мое удостоверение. В сумке лежит пистолет, и она в общем-то практически под рукой, но шансов дотянуться до нее раньше их, если дело дойдет до стрельбы, — никаких. Меня разворачивают еще раз, снова светят в лицо.

— Ну и что ты здесь вынюхиваешь, деревенщина?

— Проверь руки, — говорит второй.

— Закатай рукава, — орет охранник.

Я стараюсь вести себя максимально спокойно.

— А у вас точно есть на это право? — говорю я, задирая рукава куртки. Он светит на мои предплечья.

— Ничего, — бросает он второму и снова светит в лицо.

— Федерал?

— А это будет хорошо или плохо?

— Лицензия детектива у него есть? — спрашивает тот, что в джинсах.

— Не-а.

— Тогда давай просто надерем ему задницу.

— Стойте! — раздается крик Вильяма с другой стороны улицы. — Отпустите его!

— Ты знаешь этого болтливого придурка? — спрашивает охранник.

— Да, он со мной.

— А Мэтис знает об этом?

Вильям наконец добегает до нас.

— Да, да, Мэтис хотел с ним поговорить. Тео, извини, я, э-э-э, совсем забыл, что мы договорились встретиться тут.

Он явно знает, что я ехал за ним, но не хочет афишировать это перед охраной. Интересно, так он выгораживает меня или себя.

— Пойдем, наконец ты встретишься с Джастисом Мэтисом.

Воплощение зла, как его представил детектив Корман, сидит у журнального столика, потягивая одну из этих модных минерлок. На столике лежит альбом с картинами Джеймса Таррела, а дочь-школьница Мэтиса сидит на кухне с бабушкой над университетским курсом истории Европы.

Атлетично сложенный, что только подчеркивается черным, сидящим по фигуре свитером, он вполне может сойти за успешного адвоката или политика на подъеме карьеры. Мозг отказывается видеть в этом интеллигенте, на лице которого явно написано несколько высших образований, беспощадного гангстера, взошедшего на нынешнюю кровавую вершину по трупам собственноручно убитых врагов и соперников. Но в последнем я не сомневаюсь ни секунды. Мэтис — самый умный, внимательный и харизматичный человек, что я встречал. Знаете, да, как все в помещении млеют, когда входит президент или улыбается Брэд Питт. Вот, Мэтис вызывает такую же реакцию. И Тед Банди, кстати говоря, тоже вызывал, и Джо Вик, если верить рассказам. Хотя моя встреча с ним прошла совсем с другим эмоциональным настроем.

Не то, чтобы я был стопроцентно уверен в непричастности Мэтиса к исчезновению Криса. Но было понятно, как он достиг нынешних высот, а также почему такие, как детектив Корман, терпеть не могли его самого, с этим вот дорогущим домом, в котором он мог попивать элитную минералку и готовить дочь к Лиге Плюща.

— Прежде всего, профессор Крей, прошу извинить мою слишком резкую охрану. Знаете, приходится помнить о старых бурных деньках и оставшихся с тех пор врагах.

Бурных деньках. Вот, значит, как это теперь называется.

— Надеюсь, я не похож на одного из них?

— Вы не поверите! Некоторые насмотрятся «Сынов анархии» и вообразят себе невесть что.

Я смутно припоминаю телесериал о банде байкеров, в которых состояли исключительно белые. Интересно, неужели теплая компания на входе приняла меня за кого-то такого? Хм, тогда, пожалуй, те самые бурные деньки — не такие уж и старые.

— Во-вторых, — продолжает Мэтис. — Я хочу поблагодарить вас за помощь Вильяму. Он мне как брат, и потеря Криса далась мне очень тяжело, я как будто потерял собственного сына.

Правда? А, интересно, искать его Мэтис пробовал? И вообще, хоть что-нибудь по этому поводу предпринял?

— Даже не знаю, смогу ли я чем-то помочь! Дело Вильяма, точнее, Кристофера, пока выглядит безнадежно.

Мэтис с сочувствием кивает.

— Да, Вильям говорил, что вы ходили в местный полицейский архив, смотрели дело. Удалось что-то выяснить?

Еще как удалось! Только не уверен, что стоит делиться выясненным с Мэтисом.

— Да. Расследование тщательным никак не назовешь.

Я поворачиваюсь к Вильяму.

— Зато удалось поговорить с детективом, который вел дело.

— С Корманом?

— Да, с ним самым.

— Со мной он уже давно не разговаривает.

— Похоже, он сдался, — внезапно я понимаю, что добавить к этому мне больше нечего.

— Корман обвиняет во всем меня? — спрашивает Мэтис. — Говорит, что Криса похитили, потому что его отец работает на гангстеров?

Грубо, но точно.

— Не напрямую, но, да, именно так.

— Наверняка достал папку и стал рассказывать, какой я тут местный Аль Капоне?

— Скорее Пабло Эскобар, по моим ощущениям.

Мэтис кивает и обращается к Вильяму.

— Напомни, сколько раз нас проверяли?

— Девять. До суда так и не дошло.

— А сколько было рейдов с обысками?

— Пять.

— Что-нибудь нашли?

— Один раз.

— Что?! — Мэтис меняется в лице.

— Нарушение санитарных норм. Ваша двоюродная сестра положила сырое мясо на стол, где собирают бургеры. Заведение закрыли.

Мэтис поднимает руки в жесте преувеличенной покорности.

— Ладно-ладно, ставить мою туповатую сестренку управлять бургерной не стоило. Признаю ошибку.

Я не могу сдержать улыбку, так хорошо разыграна эта сцена. Наверняка он повторяет это мини-представление перед друзьями и партнерами каждый раз, когда всплывает тема преступных связей. Но в то, что он белый и пушистый, я ни секунды не верю еще и потому, что его интеллект виден за версту. Да, обычные копы привыкли арестовывать бестолковых бандитов, не закончивших и десяти классов, но Мэтис явно не в их умственной категории. Сейчас точно не скажешь, имеет ли он отношение к делу Вильяма, но совершенно точно, что за пределами своего офиса он ни к чему противозаконному сейчас и на пушечный выстрел не подходит.

В тот момент, когда один громила-охранник проверил мою фотографию и сказал другому, что я не полицейский, все стало предельно ясно. С организацией, где есть база всех местных офицеров, так просто не справишься. Но это мне на самом деле и неважно. Важнее, участвовал ли он в похищении Криса, а в остальном пусть им занимается полиция Лос-Анджелеса.

— Вот что говорят в полиции, — рассказываю я Мэтису. — По статистике, большинство похищений так или иначе связаны с наркоторговлей, поэтому о них не заявляют. Корман предполагает, что, похитив Кристофера, кто-то из банд пытался надавить на Вильяма. Или на вас через него.

Мэтис произносит низким голосом:

— Я похож на человека, на которого легко надавить? Скажите-ка вот что: а почему вообще вы здесь? — он останавливает меня прежде, чем я успеваю начать отвечать, и продолжает: — Я имею в виду, не почему вы помогаете Вильяму, а вообще, почему вы до сих пор ходите и разговариваете, например, со мной, а не валяетесь в виде трупа в Монтане?

Он явно пообщался с Вильямом обо мне.

— Потому что убийца добрался до тех, кто мне дорог.

— Двухметровый громила, убивший до этого семь полицейских, добрался до ваших близких. Вы его нашли и остановили, насовсем. Как вы считаете, что стало бы с тем, кто попытался бы добраться до моих близких. Особенно учитывая собственные слова, что я скорее местный Пабло Эскобар, чем Мать Тереза? Как вы думаете, о скольких трупах написали бы газеты.

— Да, я понимаю, о чем вы. Разве что это как раз ваших рук дело.

— Моих? — Мэтис с изумлением переводит взгляд на Вильяма. — Моих-то с чего?

— Как насчет матери Криса?

Мышцы на шее Мэтиса заметно напрягаются, а Вильям задерживает дыхание.

— Мэтис здесь совершенно ни при чем! — умоляющим голосом восклицает Вильям. — Совсем ни при чем! Зачем вообще это было вспоминать. Нельзя так говорить.

— Знаешь, это низко, — отвечает Мэтис после долгой паузы.

Я знаю, что хожу по лезвию, но мне нужно проверить свою теорию до конца:

— Так о скольких трупах писали газеты после того, как конкуренты убили троих ваших людей?

Следует еще одна долгая пауза. Наконец он отвечает:

— Виновные понесли наказание.

Черт! Это по его приказу убили жену Вильяма, и тот в курсе. Краем глаза я вижу выражение муки на лице Бострома. И делаю глубокий вдох.

— Поймите меня правильно, я не коп, я — ученый. Я ищу и нахожу корреляции. Здесь я только потому, что Вильям хотел узнать, что стало с его сыном. И это единственное, что меня реально интересует. Я хочу выяснить, кто похитил мальчика. Хочу найти этого человека, если он до сих пор на свободе.

Мэтис некоторое время сверлит меня взглядом, потом кивает и протягивает руку для пожатия:

— И я хочу, чтобы вы его нашли.

Мы с Вильямом сидим в баре, где, кажется, кроме меня нет ни одного белого, но всем глубоко плевать.

— Для нас с Брендой тогда были не лучшие дни. Я сидел на наркоте. Крис чудом вырос таким приличным ребенком — воспитывать его, по сути, было некому. А потом…

Я останавливаю его жестом.

— Не обижайся, но мне неважно и неинтересно, что случилось с твоей женой, если это не относится к исчезновению Криса.

У Вильяма на лице отражается боль. Он хочет открыться мне, хочет, чтобы я попытался понять. Проблема в том, что я уверен: нет такой версии истории, где он не был бы виноват.

— Я только хотел сказать…

Я снова его перебиваю:

— Мэтис — приспособленный социопат.

— Ты его не знаешь, он хороший человек. Создал несколько общественных центров, готов отдать последнюю рубашку.

— Только если ты не попытаешься ее сам взять. Слушай, ты можешь сколько угодно рассказывать, какой он хороший, но на самом деле отлично понимаешь, что он из себя представляет. Сегодня он — отец года, а завтра уложит десяток чужих отцов в землю.

— Ты не представляешь, что такое расти здесь!

— Нет, но и Мэтис не представляет. Он-то сам из богатой семьи. И здесь просто может заниматься своими делишками чуть более открыто.

— Ты зря судишь его, — укоризненно качает головой Вильям.

— Я не сужу никого. Что из того, что я сказал, неправда? Мэтис не ровня тебе или мне. Он — хорошо приспособившийся к жизни социопат. Из таких получаются отличные политики. Тебя он искренне любит, пока ты не окажешься на его пути. А когда он тебя со своего пути сметет, то сделает это так, чтобы виноватым себя чувствовал именно ты.

— У тебя большой опыт в такого рода вещах?

— Я провел очень много времени, изучая такой тип мышления. Есть даже гены, связанные с харизмой. Часть из них компенсируют отсутствие эмпатии и сострадания. Люди с такими генами плевать на тебя хотели, но ты уверен, что они — твои настоящие друзья.

— То есть это все гены?

— Нет, не только. Научиться этому тоже можно. Как и убедить себя, что нормально работать на убийцу жены.

Вильям медленно кивает.

— Но в то, что он замешан в пропаже Криса, ты не веришь?

— По крайней мере, не напрямую.

— Не понял?

— Джо Вик убивал по определенной схеме. В основном девушек-наркоманок.

— Как Лонни Франклин, Спящая Смерть?

— Да, искал легкой добычи.

Вильям внезапно закрывается:

— И при чем здесь мой сын?

Что я могу сказать на это?

— Смотри сам: отец Криса работает на наркобарона, который, по слухам, убил мать мальчика в назидание за воровство. Для полиции тут и думать не о чем. Копы чисто формально произвели минимум необходимых действий по поиску, потому что были уверены: от Криса остался только пепел где-нибудь в печах Мэтиса. Но доказать это невозможно, так что они и пытаться не стали.

— Вот же ты циничный ублюдок! Рядом с Мэтисом хоть не чувствуешь себя куском дерьма.

— Да, и поэтому каждый раз пропускаешь удар. Я, по крайней мере, честен. Я не знал твоего сына, но все, что ты рассказываешь о нем, мне нравится. Я сам потерял близкого человека, но осознал это, только потеряв его. И в лес за Джо Виком я отправился не потому, что он угрожал моим любимым, а потому, что он убил кого-то, кого я мог полюбить. Я знаю не понаслышке, что такое вина и что такое боль. Единственное, чем я спасаюсь, — честность. Иногда — агрессивная честность.

Вильям хочет что-то сказать, но я не даю.

— Я мог бы соврать тебе, что прошлое неважно. Но нет, еще как важно. Ты прекрасно понимаешь, что твоя жена играла с огнем. Не мне ее судить. И не мне прощать тебя или заставлять раскаиваться. Единственное чудовище, с которым я собираюсь бороться, — похититель мальчика. И не только потому, что он сделал с Крисом, а потому, что он может это делать снова и снова, пока его не поймали.

— А его, скорее всего, не поймали.

Я киваю, соглашаясь.

— Скорее всего. Как действовать вне зоны интереса полицейских, он сообразил. И вот этим я как раз планирую заняться. Корман с какого-то перепуга выдал мне пачку дел пропавших детей. Я думаю, он подозревает, что что-то тут нечисто. А я, в свою очередь, подозреваю, что похититель прекрасно понимает, где у Кормана и его коллег слепое пятно.

— Такие, как мы.

— Да. Невидимки.

Вильям делает большой глоток пива и смотрит на меня.

— И все-таки ты меня осуждаешь.

— Я собираюсь выяснить, что стало с твоим сыном. Какая разница, что я при этом думаю.

— Все, что я хочу сказать: Мэтис — не дурак. Совсем не дурак. И нам достаточно просто спросить.

— Знаешь, лично я впредь планирую держаться от него подальше.

— Хочешь сказать, на тебя его харизма не действует?

— Еще как действует, в этом-то и проблема. Он мне нравится. А вот мои мозги говорят: это же очевидно. Мэтис преступник и…

— Я тоже, получается, преступник.

— Но не детоубийца, — я поднимаю бутылку. — Все, давай заканчивать и двигать домой.

Дела, папки с которыми передал мне Корман, похожи одно на другое. Практически каждый пропавший ребенок жил в неблагополучной семье, и выяснить подробности случившегося во многих случаях не удавалось вообще. Иногда вся семья спешно собиралась и уезжала до того, как полицейские успевали прийти поговорить. Как минимум половина пропавших детей была из семей нелегальных иммигрантов. Мурашки пробегают по коже от понимания, насколько больше таких пропаж могло быть на самом деле, потому что родители были слишком напуганы перспективой собственной депортации или заключения, чтобы обращаться в полицию. И я даже не хочу представлять, каким кошмаром должна оборачиваться для родителей невозможность пойти в полицию в подобной ситуации.

После анализа новых данных Предокс показывает карту города, поверх которой отмечена фиолетовым зона, где мог действовать наш хищник. Скорее всего, анализ данных о том, где люди покупают телефонные карточки и заказывают международные звонки в Мексику или Центральную и Южную Америку, выдал бы очень похожую картину. Я решаю начать с точки, находящейся ближе всего к предполагаемому месту пропажи Кристофера, и разобрать ближайшие к ней случаи. Год назад бабушка Райна Перкинса заявила в полицию о его исчезновении. Он ушел с продленки в школе, но домой так и не вернулся.

Его отец находился в бегах, а по поводу опеки над ребенком шел суд, поэтому первым предположением было, что это дело внутрисемейное. В более позднем отчете Кормана сообщалось, что на момент пропажи отец находился в тюрьме городка Хендерсон, Невада, а значит, не мог похитить ребенка.

Приятная чернокожая женщина преклонных лет встречает меня внутри общественного центра. Она раскладывает по столам раскраски в ожидании детей.

— Здравствуйте, молодой человек. Чем я могу вам помочь?

— Здравствуйте. Я Тео Крей, и я проверяю кое-какие данные по нескольким случаям пропажи детей.

На ее лице отражается печаль.

— О господи, это из-за Латроя?

— Латрой? — я перепроверяю свои записи. — Кто такой Латрой?

— Он пропал три недели назад. Я звонила ему домой, но никто не берет трубку. Я обратилась в полицию, они сказали, что его мать арестовали. Но его бабушка не знала, где мальчик, думала, его забрала опека.

Господи боже мой, ну и бардак!

— На самом деле я по поводу Райана Перкинска. — Я достаю фотографию. Правда, она сделана издали, и разобрать можно не слишком много.

— А, да, вспомнила. Но я думала, его забрал отец.

— На самом деле нет.

— Ох… — она прикрывает рот ладонью. — Через нас проходит столько детей, всех не упомнишь.

Да вот поди ж ты. Два ребенка, пропавших из одной группы продленного дня для неблагополучных детей. Будь у меня ребенок, я бы лучше отправил его шататься по улице.

Спокойно, Тео. Это заведение пришлось создать потому, что существуют неблагополучные семьи. А эта женщина делает все, что может, чтобы дать им хоть какое-то спокойствие и стабильность.

— Можете рассказать о мальчиках? Они были знакомы?

— О, нет. Латрой Эдмундс ходил к нам всего неделю. Талантливый мальчик. Отлично рисовал, вел себя очень вежливо.

Она отпирает шкаф и со словами: «Вот, это он оставил. Я еще подумала, что странно, он никогда с ним не расставался, только иногда оставлял у меня под замком, потому что дома мать продавала все, включая его игрушки», протягивает мне фигурку Железного Человека. Я делаю пару фотографий и возвращаю игрушку.

— Что-нибудь еще о Латрое? Отсюда его забирали только мама и бабушка?

— Не могу сказать, сюда дети приходят и уходят сами, поэтому у нас нет такого контроля, как в школе.

— А Райан Перкинс?

— Мне нечего рассказать. Столько детей, я пытаюсь хоть что-то о них узнавать, но это не всегда получается.

— Не сомневаюсь, вы делаете все, что можете. Здорово, что вы у них есть.

Окидывая взглядом комнату, я упираюсь глазами в стену, на которой развешаны детские рисунки. Я подхожу, чтобы рассмотреть поближе. В основном это изображения супергероев, много зеленых фломастеров явно ушло на бесчисленные варианты Халка, полно гигантских роботов и любовно, хоть и неуклюже, прорисованных кошек и собак. На некоторых рисунках изображена идеальная семейная жизнь — все счастливо держатся за руки.

Но один рисунок резко выделяется на общем игрушечно-жизнерадостном фоне — угольно-черный силуэт человека с мешком игрушек. Эдакий мрачный Санта-Клаус. Я наклоняюсь изучить его поближе.

— Да, это как раз рисунок Латроя, — говорит женщина.

— Простите?

— Это Латрой нарисовал. Как сейчас говорят? Городская легенда. Да, небольшая городская легенда.

— И какая же именно?

— Тоймен. Разъезжает на большом «кадиллаке» и дарит игрушки хорошим мальчикам и девочкам.[9]

— Звучит вполне мило.

— Да. Поэтому второй рисунок я повесить не дала.

— Это почему?

— Он был, как бы сказать… мрачный. На нем было нарисовано то, что Тоймен делает с плохими детьми.

Судя по тому, что дама уже третий раз переспрашивает, все ли в порядке, задумался я надолго.

Помощница директора Гарвинской начальной школы ведет меня через холл и указывает на библиотеку.

— У нас отличная наставническая программа. Ребята из Калифорнийского университета приходят и помогают школьникам с домашним заданием.

— Здорово, — отвечаю я, разглядывая библиотеку в попытках выглядеть заинтересованным.

Мисс Доусон — чрезвычайно приятная женщина, она явно гордится школой и тем влиянием, которое она оказывает на детей, чьи семьи находятся в сложных жизненных ситуациях.

— Говорите, ваша дочь в четвертом? Да, перевод в середине года может быть тяжеловат для ребенка. Но к нам часто переводят детей, так что она быстро подружится с ребятами.

— Надеюсь. У Грейси есть особенности. Недисциплинарного характера.

Доусон кивает, понимая, что у моей воображаемой дочери могут быть проблемы с освоением учебного материала.

— Давайте я покажу вам нашу мотивационную программу. Мы помогаем детям максимально быстро влиться в учебный процесс.

Мы идем по следующему коридору мимо классов. Я разглядываю стены, на которых, как и в продленке, висят рисунки, в поисках того же образа. Но большинство работ здесь посвящены учебным темам и заданиям и значительно более сдержанны, чем свободное творчество в группе продленного дня. Я же надеялся, что в школе, где большинство учеников — дети иммигрантов, а специализация — трудные подростки, смогу найти еще изображения Тоймена. Вероятность невысока, но тот факт, что Латрой — пропавший ребенок, дело которого даже не дошло до Кормана, — рисовал такие жуткие картинки, заставляет меня проявлять любопытство больше обычного.

Если дети были похищены не посторонним, которого видели впервые в жизни, значит, они могли знать похитителя или, по крайней мере, пересекались с ним несколько раз до пропажи. В таком случае похититель должен был знать о семейных обстоятельствах этих детей. Есть два основных способа получить такую информацию: первый — просто спросить, а второй — просмотреть данные о детях, которые собирают школы и досуговые центры. И если у злоумышленника был доступ к данным, значит, он мог быть сотрудником школы или центра. Я знаю, это звучит несколько слишком, но Тед Банди работал в психологической службе телефона доверия, и его коллега, между прочим, бывший полицейский, описывал маньяка как дружелюбного и сочувствующего человека. И вот этот дружелюбный и сочувствующий напал за одну ночь на пять женщин, из которых двух убил.

На учениках местных школ паразитирует масса негодяев. Страшнее всего, что некоторые, например, учителя, домогающиеся школьников, делают это уже десятилетиями, о чем свидетельствует куча жалоб. И самый тяжелый случай был как раз с учителем, жертвами которого становились, в основном, дети нелегалов, слишком запуганные, чтобы жаловаться. Но в Гарвинской школе учатся не только дети из группы риска в целом, именно тут учился пропавший Латрой, и мне интересно выяснить, не встречался ли с Тойменом кто-нибудь из его одноклассников.

— А вот наш продвинутый класс, — говорит Доусон. — Похоже, они с миссис Вальдес на прогулке.

Дальняя стена класса увешана рисунками, но отсюда я не могу их рассмотреть.

— А можно взглянуть поближе?

— Эм, да, конечно.

В ее взгляде появляется оттенок подозрительности.

— Как, вы говорите, называется ваша компания?

— Никак, я работаю из дома. Аналитик программного обеспечения.

Не могу же я вломиться в кабинет директора и сказать, что я — обеспокоенный гражданин, который подозревает, что один из пятиклассников — Фредди Крюгер.

— Понятно. А ваша жена?

— Официантка, — отвечаю я, направляясь прямиком к стене с рисунками. В целом знакомый набор семей, животных и киноперсонажей. Пока я рассматриваю рисунки, Доусон изучает меня самого. Похоже, внезапно она заподозрила, что я вовсе не отец воображаемой Грейси.

— Мне нужно сделать телефонный звонок, пойдемте в кабинет.

— Да, конечно, — говорю я, не двигаясь с места и пытаясь осмыслить рисунки. С ходу ничего конкретного. Но тут с краю я вижу лист с изображением высокой фигуры в черном с мешком игрушек в руках. — Знаете, кто это?

Подпись под рисунком гласит: «Рико», а вовсе не «Латрой». Она наклоняется к листу.

— Черный Санта-Клаус?

— Одна из подруг дочери что-то говорила о Тоймене, не слышали?

— Нет. И нам действительно пора идти.

— Да, конечно. Я только напишу маме девочки, переспрошу.

Я достаю телефон и фотографирую рисунок.

— Г-н Крей, здесь нельзя фотографировать!

— О, прошу прощения, — я убираю телефон в карман и замечаю на учительском столе открытый еженедельник. — Давайте вернемся в кабинет.

Она разворачивается к двери, а я направляюсь прямиком к столу.

— Г-н Крей?

— Сейчас, жвачку выплюну, — не разворачиваясь к ней, я успеваю сделать фотографию еженедельника, на странице которого виден полный список учеников.

— Так, все, я вызываю охрану! — в мгновение ока Доусон снимает с пояса рацию и подносит ко рту.

— Отлично! — отвечаю я, глядя ей в глаза. — Заодно спросите их, что стало с Латроем.

Она замирает.

— Не поняла?

— Латрой Эдмундс, пропал месяц назад. И тоже рисовал Тоймена, — поясняю я, указывая на рисунок.

— Не знаю, о чем вы! Уходите, пока я не вызвала полицию.

Я поднимаю руки.

— Я хотел лишь помочь!

— Вас кто-то об этом просил?

— Отец другого пропавшего ребенка.

Она явно пытается оценить ситуацию. С одной стороны, мое поведение чрезвычайно подозрительно, с другой — я говорю о пропавших детях и пытающихся найти их родителях. Явно придя к какому-то решению, Доусон заявляет:

— Если у вас есть вопросы, обратитесь к директору. А пока встреча с ним не назначена, пожалуйста, покиньте школу.

В напряженном молчании она практически провожает меня до машины, так и не решив, представляю ли я угрозу или просто какой-то псих, которому она зачем-то показала всю школу. Если честно, на этот вопрос у меня и у самого с ходу ответа нет.

Чтобы понять, откуда взялся Тоймен, возможно, придется выйти за рамки общественно одобряемых методов. Осталось решить, насколько далеко за эти рамки я готов выйти. Сейчас у меня есть два рисунка: один сделан пропавшим ребенком, второй — надеюсь, живым и здоровым. Я еще не рассказывал об этом Вильяму, но хочется сначала убедиться, что это не очередной тупик и ложная надежда.

Мне нужно найти Рико Колдуэлла из четвертого класса, нарисовавшего второй рисунок, и это может оказаться несколько сложнее, чем получить стопку архивных дел в местном полицейском участке. Мисс Доусон в школу, пожалуй, не позвонишь и дать адрес не попросишь. Встать у школы, когда дети высыпают на улицу, и заорать: «Рико!» — тоже не лучшая идея.

Есть простой способ — подделать электронное письмо от городского ИТ-департамента, отправить его кому-нибудь из сотрудников школы и прикрепить небольшой вирус, который достанет все данные из школьного компьютера. У злоумышленников эта простая тактика пользуется большой популярностью по причине потрясающей успешности. Проблема в том, что это уголовное преступление, и я бы предпочел способ, не грозящий тюремным заключением.

Есть, конечно, еще один вариант. Он может дать результаты весьма быстро, но представляет определенную опасность для здоровья. Среди дополнительных бонусов, которые дает должность консультанта при Разведуправлении, — возможность посещать многочисленные курсы и мастер-классы. Например, я ходил на замечательный класс по социальной инженерии, потому как мои собственные навыки общения были на нуле. Кроме полезной информации о том, как нехорошие люди обычно убеждают тебя запустить вирус или соблазняют руководителя компании, я узнал удивительно простой способ проникновения в охраняемые здания.[10]

Я паркуюсь неподалеку от Объединенной администрации учреждений образования Лос-Анджелеса и неспешно обхожу здание, пока на парковке за администрацией не обнаруживаю искомую точку уязвимости — место для курения. Здесь две девушки и мужчина, все одеты относительно по-офисному, дымят под деревом, дисциплинированно соблюдая положенное расстояние от общественного здания. С пропуском на поясе, который «совершенно случайно» перевернулся фотографией внутрь, я присоединяюсь к курильщикам, дружелюбно киваю и, достав сигарету из только что купленной пачки, затягиваюсь.

— О, новенький, — приветствует меня мужчина. Он мексиканского происхождения, примерно моего роста, на голове — густая шевелюра, а на лице — приветливое выражение.

— Плохиши тусуются здесь, я так понял, — отвечаю я.

— Я Коррин, — представляется темнокожая девушка слева от меня, вежливо кивая. — А это Джеки и Рауль.

Она кивает на вторую девушку.

— А ты еще кто? — спрашивает та.

— Джефф, администрация губернатора. Просидел уже два часа на совещании, но пока так и не понял, о чем оно.

— Из Сакраменто?

— Из Лос-Анджелеса. На поезде.

— Что важнее — женат? Ориентация? У нас тут острая нехватка Y-хромосомы.

— Разведен, привыкаю к холостяцкой жизни.

Девушки переглядываются и хором выдают:

— Полин!

— Ох, приятель, ты не представляешь, как только что влип, — вздыхает Рауль.

Да уж, ты тоже. Чувствуя легкие угрызения совести, я провожу еще минут десять с новыми друзьями. Когда приходит время тушить сигареты и возвращаться, мы так увлечены беседой, что перед турникетом Рауль просто прикладывает свой пропуск, и мы все проходим.

— Ты помнишь, куда тебе?

— Конференц-зал, где все спят.

— Второй этаж, но там таких много, выбирай по вкусу, — шутит Рауль, пока мы заходим в лифт.

Я выхожу на следующем, и Коррин кричит мне вслед:

— Потом поднимись на четвертый, познакомим кое с кем.

Рауль закатывает глаза и скрывается за закрывающимися дверями лифта.

Вот и все, я не только вошел в здание государственного учреждения, но еще и успел организовать потенциальное свидание вечером, а все потому, что продемонстрировал принадлежность к группе людей, отверженных из-за общественно порицаемой привычки. Единственной трудностью в процессе было не кашлять от дыма.

Хоть я и нахожусь в здании с архивами, моя цель — вовсе не компьютер или картотека, на самом деле мне нужен свободный телефон. Я иду по коридору, заглядывая сквозь стеклянные двери в переговорные комнаты, пока не натыкаюсь на незанятую. Я усаживаюсь за стол, раскладываю перед собой бумаги из специально для этой цели принесенной папки и делаю вид, что именно тут я и должен быть. Убедившись, что в ближайшее время меня отсюда никто не выгонит, я снимаю трубку телефона и набираю номер Гарвинской начальной школы, тихо надеясь, что на том конце провода будет не мисс Доусон.

— Гарвинская начальная школа, здравствуйте. Чем могу помочь? — слышится из трубки.

— Добрый день, это Шуальтер из Объединенного архива, мы тут обрабатываем картотеку и не можем разобрать номер для связи в экстренных случаях у одного из ваших учеников. Может мне кто-нибудь помочь с этим?

— Да, давайте проверим. Имя?

— Рико Колдуэлл.

— Есть такой. Я не могу раскрывать эту информацию по неподтвержденному звонку, но могу сказать, правильно ли вы разобрали, если прочтете номер.

Ожидаемо.

— Да тут такой размытый скан, что я вообще ничего не могу разобрать. Давайте так: я вам оставлю свой внутренний номер, вы проверите и перезвоните, идет?

— Да, если это внутренний номер в администрации, так сработает.

Я сверяю номер на табличке, приклеенной к аппарату, с официальным номером администрации.

— Да, дополнительный 3874, если трубку возьму не я, просто спросите Шуальтера, хорошо?

— Конечно. Дайте мне буквально пару минут.

На самом деле до звонка проходит двенадцать.

— Шуальтер, — говорю я в трубку.

— Извините, пришлось перепроверять, что мы не выдаем личные данные учеников на сторону. Кажется, нам уже звонили по поводу Рико. С ним все в порядке?

— По нашей информации, да. А вы не в курсе, кто звонил?

— Дня три назад кто-то из детской поликлиники, но они не оставили номера, чтобы перезвонить.

Очень интересно. Уж не подготовка ли это к похищению?

— Есть чем записать? — спрашивает девушка на том конце провода, а потом перечисляет домашний адрес, как зовут родителей и вообще все контактные данные из анкеты.

Я благодарю ее за помощь, собираю бумаги и максимально быстро покидаю администрацию. Есть, конечно, соблазн подняться на четвертый и познакомиться-таки с коллегой Коррин, это облегчит доступ в здание в будущем, однако и шансы, что кто-нибудь начнет расспрашивать о «парне от губернатора», тоже увеличит. Но что еще важнее — нужно убедиться, что Рико ничего не угрожает.

Рико живет в комплексе под названием Линкольн Гарден. Комплекс состоит из двухэтажных домов, выкрашенных облупившейся желтой краской и окружающих парк с полузасохшими деревьями. Как бы воплощая все традиционные стереотипы, на спортивной площадке чернокожие дети играют в баскетбол, а мексиканцы пинают футбольный мяч. Матери болтают на краю поля, отцы — облокотившись на открытые двери машин. Слышна английская и испанская речь.

Квартира Рико расположена в дальней части комплекса, и я добираюсь туда, не удостоившись от жителей и лишнего взгляда. Через открытую дверь на втором этаже слышен включенный на полную громкость телевизор. На верхней площадке лестницы маленькая девочка — года два или четыре — играет со сломанной куклой и крышкой от кастрюли. Через открытую дверь видна гостиная, на диване развалились два подростка за просмотром телевизора — что-то про гонки. Я стучу по косяку.

— Добрый день?

Подростки бросают на меня взгляд и снова утыкаются в телевизор.

— Мама дома? — спрашиваю я.

Один из них кричит:

– ¡Vete, gringo tonto![11]

— Bájate del sofá, cucaracha perezosa[12], — ору я в ответ. Это привлекает его внимание, но лишь на секунду. Я снова стучу, надеясь, что это услышит кто-то из взрослых. Раздраженный издаваемым мною шумом, который отвлекает его от машин на экране, подросток снова орет, на этот раз в направлении другой комнаты:

– ¡Abuela! ¡Hay un maricón en la puerta![13]

В комнате появляется очень низенькая пожилая женщина в халате.

– ¿Qué?[14] — произносит она, глядя на меня. Я показываю удостоверение, надеясь, что оно придаст мне хоть какой-то вес в ее глазах.

– ¿Dónde está Rico?[15]

— Рико! Рико! — зовет она.

В комнату входит мальчик и окидывает меня скептическим взглядом. Из одежды на нем только шорты, и для своего возраста он кажется слишком худым.

— Рико? — спрашиваю я. Он кивает.

– ¿Hablas Inglés?[16]

— Да.

Он с опаской смотрит на меня, затем подходит чуть ближе, но не слишком, чтобы остаться под защитой бабушки. Я опускаюсь на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне, чем вызываю одобрительную улыбку у девочки, которая, оказывается, все это время играла у моих ног. Я достаю распечатанную копию его рисунка, разворачиваю и показываю мальчику.

— Это ты нарисовал?

Он продолжает смотреть на меня с опаской, раздумывая, стоит ли признаваться.

— Все нормально, я просто хочу уточнить.

— Да, — наконец выговаривает Рико.

— А ты знаешь, кто это?

Мальчик кивает.

— И как его зовут?

Внезапно в глазах Рико отражается страх. Не перед рисунком и не от моего вопроса. Почему-то он пугается именно меня. Он разворачивается и убегает в дом, подростки на диване заливаются смехом.

— Hombre de juguete[17] доберется до тебя! — кричит один из них вслед ребенку на смеси английского и испанского.

— Ты знаешь, кто это? — я поднимаюсь на ноги.

— Si[18], — отвечает за него второй. — Все знают, кто это.

— И ты его видел?

— Si, — повторят он, бросая короткий взгляд на первого.

— Где?

— В Газман-парке, он всегда там.

— Белый?

— Нет, — качает он головой. — El negro[19].

— И ты знаешь, когда он там снова будет?

— Он там прямо сейчас.

По тому, как парень говорит последние несколько фраз, не пытаясь переглянуться с другим мальчиком, выдает его абсолютную уверенность в собственных словах. А вот с началом разговора — тут сложнее. Мне хочется выяснить побольше подробностей у маленького Рико, но что-то мне подсказывает, что он не в настроении общаться. Я вспоминаю страх на его лице при упоминании Тоймена. Для старших мальчишек это явно шутка, но про парк, похоже, они предельно серьезны.

— Спасибо. — Я улыбаюсь озадаченной всей этой сценой бабушке и спускаюсь по лестнице. Девочка машет мне вслед. По дороге вниз я ощущаю на спине взгляды подростков, которые вышли на лестничную клетку и смотрят, как я ухожу. Что-то здесь не так, но что именно, мне пока не понятно.

Газман-парк расположен в паре минут езды, как раз на пути от Линкольн Гарден до школы, которую Рико посещает каждый день. А значит, каждый день проходит мимо, проезжает на автобусе. Я выхожу из машины и отправляюсь в парк, стараясь делать вид, что просто прогуливаюсь. На спортивной площадке мальчишки играют в баскетбол, девочки болтают неподалеку. Видны несколько семей с колясками и родители, ведущие за руку детей, которые только учатся ходить. Кажется, все кругом наслаждаются спокойным погожим вечерком. Где-то в стороне группка молодежи курит траву, а поодаль один молодой человек явно приобретает что-то запрещенное у другого, но все кругом это старательно игнорируют. Ничего похожего на белый «кадиллак» и высокого чернокожего человека с мешком игрушек не наблюдается. Не то чтобы я с ходу ожидал его увидеть, но все же.

Обойдя весь парк, я усаживаюсь на одну из скамеек на центральной площадке и принимаюсь наблюдать, не произойдет ли чего-нибудь подозрительного. Ничего не происходит, и я начинаю скучать, но тут сзади меня раздаются шаги. Обернувшись через плечо, я вижу шагающего в моем направлении детектива Кормана.

— Что, решили переехать сюда с семьей? — спрашивает он, не скрывая сарказма.

— Переехал бы, но у вас тут дети пропадают все время, — отвечаю я.

— Проблема в том, что, когда пропавшие находятся, нам чаще всего не сообщают.

— Ах, вот в чем дело? Или в том, что вам не сообщают, когда кто-то пропадает?

— Мы не можем помочь, если не знаем, кому и в чем.

— Как насчет Латроя Эдмундса?

— Кто это?

— Воспитательница в группе продленного дня сказала, что он пропал.

— Если бы нам письменно сообщали о каждом ребенке, которого забрали, потому что семья вернулась в Хуарес или переехала в Неваду, я бы уже мог построить стену на границе с Мексикой чисто из макулатуры.[20]

— Райан Перкинс? Его родители тоже вернулись в Мексику?

— Вряд ли, — пожимает плечами Корман. — Скорее в Атланту, или в Хьюстон, да бог знает, куда еще. Этого не отследить. Все хотят полицейское государство, но не хотят содержать полицию. Ладно, расскажите лучше, зачем вы здесь. Присматриваете место для прогулок с ребенком?

— Я посмотрел материалы, что вы мне дали.

— Я надеялся, вы будете это делать в самолете на пути домой.

— Ну, мне привычнее работать в поле. В общем, у меня есть рабочая версия, но подозреваю, что я не первый, кто ее сформулирует.

— И что же это за версия?

— Что в Лос-Анджелесе орудует серийный убийца.

— Да вы что? — сухо говорит Корман.

— А если точнее, убийца, который охотится за детьми из зоны риска, детьми иммигрантов, чьи семьи регулярно переезжают с места на место. Что делает их перемещения случайными и трудноконтролируемыми. Возможно, типажи его жертв время от времени меняются, но не сильно — в основном он нападает на мальчиков.

— Как интересно! — Корман складывает руки на груди и смотрит исподлобья. — И все это вы почерпнули из тех дел?

— Ну, напрямую там этого не написано. Но я могу представить, каким грузом эти дела способны висеть на среднем детективе лос-анджелесской полиции, особенно если ему и так есть чем заняться. Конечно, проблема в том, что даже этот детектив не хотел бы лишний раз обо всем этом задумываться. А может, задумался, но когда-то сделал несколько поспешных выводов и закрыл дела, а позже пожалел об этом.

— Да, ему не позавидуешь, — отвечает Корман. — Хорошо, что я так не работаю. Я отдал вам папки с делами, потому что думал, что вы сможете найти там что-то, чего не увидели мы. Но в большинстве своем это либо скучные, либо трагичные рассказы о событиях, которые нам и так прекрасно известны.

— Может быть, и так. Но между ними есть связь.

Я показываю Корману распечатки рисунков Райана Перкинса и Рико.

— Первый нарисовал пропавший ребенок, второй — одноклассник Латроя.

Корман берет рисунки, некоторое время разглядывает, потом усмехается.

— Тоймен!

— Вы в курсе этой истории?

— Конечно, это наш местный комптонский Фредди Крюгер — или, как его называет мой сын — Слендермен.

Корман возвращает рисунки.

— Да, конечно, я слышал рассказы. Так что, вы охотитесь за городским мифом? Разрушителей легенд позвать не хотите?

— Да, я знаю, звучит глупо. Но у меня есть специальная программа для углубленного поиска по социальным сетям. И знаете что? Я прогнал Тоймена-человека через нее.

— И много интересного нашли?

— Практически ничего. Так, несколько упоминаний.

Корман указывает на парк вокруг:

— Но, тем не менее, сидите тут в засаде на вымышленного персонажа.

— Ну да, данная конкретная засада вряд ли что-то принесет. Но все же программа выдала одну очень интересную деталь: упоминания Тоймена встречаются только от здешних жителей. И все дела, которые вы дали, укладываются в зону распространения этого мифа. Что странно. Если бы это была обычная городская легенда, она должна бытовать и в районах, где дети не пропадают.

— А Бострома вы уже спросили, видел ли его сын Тоймена?

— Еще нет, я хотел сначала понять, стои́т ли за местной легендой что-то большее.

— И как?

— Пока не знаю. Цифровой след минимален. Ну, и не стоит забывать, что основные носители легенды — младшеклассники, а они пока не очень активны в соцсетях. Особенно местные ребята.

Корман поднимается и смотрит на часы.

— Ну, что ж, успехов. Отличная тема для изучения по дороге домой.

— Шериф велит мне убираться из города? — спрашиваю я, также вставая.

— Насчет шерифа не знаю, но если еще раз услышу, что вы пробрались в школу без официального разрешения, организую вам личную встречу с подозреваемыми в окружной тюрьме.

— И вас вообще не беспокоит Тоймен?

— Два ребенка, один из которых, возможно, действительно пропал, нарисовали страшилище? Нет, не беспокоит. Это даже не косвенная улика, это вообще не улика.

— Про покойного Джона Бутковича слышали? Его родители звонили в полицию более ста раз и указывали на подозреваемого.

— Дайте угадаю, именно он и оказался убийцей?

— Именно. Это был Джон Уэйн Гейси, убил еще тридцать или сорок человек, даже сам счет потерял.[21]

— Ладно, — вздыхает Корман. — Если мне позвонят и скажут, что в районе орудует клоун-убийца, я обязательно проверю.

— Точно? — Я снова достаю рисунки. — А это кто?

— Всего хорошего, доктор Крей, желаю приятной дороги. Если Тоймен заглянет на огонек, я вам обязательно сообщу.

Но я смотрю мимо него, в темноту, из которой свет фар проезжающей машины выхватил кое-что, ускользнувшее от моего внимания раньше.

— С вами все нормально?

Я указываю ему за спину.

— Мелкие поганцы все-таки не соврали!

Я прижимаюсь к железной решетке черного хода мастерской по ремонту кондиционеров. Не похоже, чтобы мастерская работала со времен Великого потопа. Стены переулка, в который выходит черный ход, сплошняком покрыты множеством граффити, сделанными поверх друг друга сотней разных художников. Но в центре всего этого разнообразия расположено изображение, которое, похоже, никто не решился закрасить. С выдающимся талантом там нарисована высокая мужская фигура в черном костюме. На месте лица — темный провал с двумя горящими глазами и зловещей улыбкой, у ног — оторванные детские конечности вперемешку с окровавленными куклами и фигурками супергероев. Нарисована фигура с таким мастерством, что кажется, будто вот-вот шагнет из стены на тротуар. Над ее головой надпись: «Тоймен Следит За Тобой».

Зловещий кошмар явно отзывался чем-то личным в душе художника. Я делаю несколько фото под равнодушным взглядом Кормана.

— Это тоже девятилетка рисовал? — спрашиваю я его.

— Этому чуду уже лет десять. Не думали, что, может быть, с него все разговоры и пошли?

— Возможно, — отвечаю я и достаю телефон, чтобы позвонить Вильяму.

— Привет, Тео. Как дела?

— Короткий вопрос: Крис когда-нибудь упоминал городскую легенду, связанную с персонажем под названием Тоймен?

— Нет, не могу припомнить, а что?

— Нет-нет, просто поинтересовался, — отвечаю я, не в состоянии отделаться от ощущения, что упускаю что-то очень важное.

— Извини, я и фильм-то не смотрел. Так что вообще не в курсе.

— Погоди-ка, фильм?

— Ну, да, Тоймен — это разве не фильм или сериал какой-то? Хотя всякими легендами Крис не особо интересовался, но, кажется, он как-то упоминал, что видел Тоймена, вот я и подумал, что это он в кино с тетей ходил просто.

Видел Тоймена…

— Так-так-так, и что он об этом фильме рассказывал?

— Ну, кажется, там какой-то черный Санта-Клаус, ездит на белом «кадиллаке», раздает подарки хорошим детям. Ну, знаешь, дети что-нибудь в кино увидят, а потом рассказывают, как встретили Человека-паука на улице.

Господи Иисусе!

Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Я даже не знаю, с чего начать, чтобы объяснить Вильяму, что Тоймен — вовсе не киноперсонаж, а самый настоящий человек, с которым мог встречаться его сын и который вполне мог быть убийцей Криса.

— Ладно, поговорим позже, надо кое-что проверить.

Корман наблюдает за разговором, прислонившись к забору.

— Я так понял, Крис Бостром слышал о Тоймене, да?

— И говорил отцу, что видел его, — киваю я в ответ.

— Ну, мне его отец ничего такого не говорил, — отвечает Корман.

— Вильям думал, что это персонаж фильма.

Детектив качает головой и смотрит в землю.

— Знаешь, почему он так долго не заявлял о пропаже?

— Ну, вы назвали мне кучу причин.

— Когда Вильям добрался до меня, его только-только отпустило. Не знаю уж, что он там употреблял, но видок у него был тот еще. И вряд ли он хотя бы отдаленно представлял, чем на тот момент занимался Крис, что действительно видел, а что придумал.

— Три ребенка. Три свидетельства.

— Да, да, и кто такой Магнето, они тоже наверняка все трое знают. Это даже не корреляция. Это местная страшилка, которую драгдилеры рассказывают своим маленьким братьям и сестрам, чтобы те слушались, — отмахивается от моего аргумента Корман. — Найдешь его, дай мне знать. Но я проверил все варианты, изучил все возможности. Нет никакого Тоймена.

Когда он уходит, я сажусь на скамейку, с которой видно граффити, и открываю фотографию на телефоне. Окровавленные части тел и жуткий взгляд прописаны невероятно детально. Это не похоже на сделанный от скуки набросок, скорее на попытку избавиться от жуткого образа, который преследовал художника изнутри. От зловещей фигуры веет ужасом личной встречи, а не творчеством по мотивам чужих рассказов.

Рассматривая увеличенное изображение, я замечаю в нижнем правом углу подпись: «D. Rez». Готов спорить, ему есть о чем рассказать. Возможно, это веселая история про то, как они с друзьями придумали городскую легенду, ставшую популярной. А может, история совсем другая, как подсказывает моя интуиция.

Интуиция… сейчас она подает слишком мощные сигналы, чтобы ее игнорировать. Нужно их или подтвердить, или опровергнуть. Я звоню на мобильный Кормана, хотя отсюда вижу, как он садится в машину.

— Ну?

— Можете дать мне номер кого-нибудь из отдела по борьбе с оргпреступностью? Кто работает с граффити.

Я слышу тяжелый вздох.

— Если после этого ты от меня отстанешь. Звони по общему номеру, спроси Маркуса Гренье.

— Спасибо!

— И да, будь добр, не говори, что это я тебя к нему отправил.

Через десять минут я слышу в трубке сдержанное:

— Гренье слушает.

— Мне сказали, что можно к вам обратиться по поводу граффити.

— Это в ОЧГ, Отдел Чистый Город, там помогут его удалить.

— Нет-нет, мне нужно определить художника по подписи.

— Если вы сейчас скажете, что хотите купить его работы для частной коллекции, я дам вам в лицо прямо по чертовому телефону! Нечего потакать мелким поганцам.

— Хм, а если я сам художник и хочу его найти, чтобы начистить лицо за то, что он подписывает мои работы своим поганым именем?

— Чушь собачья, но ход ваших мыслей мне нравится. Что, какой-то ублюдок испортил вам фасад?

— Типа того.

— Ну, тут два варианта: я могу определить имя, чтобы вы связались с адвокатом и подали в суд, ха-ха, или переключить на дежурную часть, чтобы они приняли заявление. Какая, говорите, подпись?

— Д — точка — Р — Е — З.

— Минуту.

Из трубки слышится щелканье клавиш.

— Вам сначала хорошую новость или плохую? Впрочем, они обе хорошие. Артис Айзекс в данный момент в окружном СИЗО ожидает суда за вооруженное ограбление. Вот так-то лучше. Хеппи-энд, как он должен быть.

— А номер дела можете сказать?

— Что? Вам мало? Это его третий привод. И сейчас наверняка получит реальный срок. Ладно, хотите добавить ему приключений? Пожалуйста. Пишите.

На следующий день я сижу на маленьком металлическом табурете, который явно придумали не для удобства сидящего. Напротив меня пока пустой табурет, а в соседнем отделении белый парень с матерной татуировкой на шее орет на пришедшую на свидание девушку, прикрывая трубку рукой, чтобы не вызывать гнев надзирателя. Он выглядит довольно круто.

Как будет выглядеть Артис, я пока не представляю. Его «послужной» список не особо радует. Данные о преступлениях несовершеннолетних закрыты, но, учитывая, что первый взрослый привод у него случился в шестнадцать лет, можно предположить, что там было что закрывать. Воспитывался органами опеки, мать, когда ненадолго выходила из тюрьмы, кочевала от сутенера к сутенеру. Нормальной жизни он не видел никогда. Достигнув совершеннолетия, в первый раз был арестован за попытку продажи наркотиков, а последним «достижением» стала попытка ограбления таксиста после вызова машины с ворованного телефона.

Единственное, что хоть как-то обнадеживает, — он никогда не применял насилия. Впрочем, это значит лишь то, что по этой статье его не обвиняли, поскольку в реальности обвинения предъявляются примерно по десяти процентам преступлений, совершенных закоренелыми бандитами. Каждый раз вспоминаются статьи и посты в соцсетях: «Единственное, что он сделал, это …» С другой стороны, работа правосудия строится на доказанных фактах, а не на наших подозрениях, и я не уверен, что наоборот было бы лучше.

Я запросил свидание с Артисом, сообщив ему, что я журналист, и не забыв положить пятьдесят долларов на его тюремный счет, с которого он мог покупать сигареты, чипсы и прочие мелочи, которые на свободе мы считаем всегда доступными. Когда он входит в помещение для свиданий, первое, что я вижу: пронзительные серые, практически серебряные глаза, взгляд которых сразу находит меня. Артис задирает подбородок и ухмыляется. Надзиратель указывает ему на место напротив меня, Артис плюхается на табурет и поднимает трубку.

— О, мой новый лучший друг! Ваше пожертвование в Фонд Реабилитации Артиса принято с благодарностью!

— Рад помочь, — отвечаю я. — Надеюсь получить за это налоговый вычет, а также компенсацию трех часов ожидания.

— О, примите наши извинения. В следующий раз я скажу персоналу поторопиться.

Я так и не определился с ожиданиями, но вот этот язвительный и жизнерадостный молодой человек им точно не соответствовал.

— Итак, вы готовы записать всю историю от моего лица?

Он думает, что я хочу расспросить его про ограбление таксиста.

— Нет.

Это застает его врасплох. Какую бы развесистую, заготовленную заранее историю он ни собирался выдать, внезапная констатация того, что она мне совершенно не интересна, заставляет его измениться в лице.

— Погодите-ка, разве вы не журналист, который хочет узнать, как все было на самом деле?

— Я соврал, — отвечаю я.

— Ну, и какого хрена ты тогда приперся? Если из прокуратуры — ничего у вас не выйдет.

— Я не юрист, — говорю я и достаю телефон с фотографией его граффити. — Я хотел поговорить вот об этом.

Он бросает взгляд на телефон, потом поднимает глаза на меня.

— Понятия не имею, кто такой Д. Рез, хотя он явно чувак талантливый. Если вы заинтересованы в выставке его работ, могу попробовать найти контакты.

— Ну, если бы Д. Рез мог ответить на пару вопросов, я бы положил ему еще полтинник на счет.

Артис обдумывает предложение.

— Знаете, а может, Д. Рез и доступен. Подождите, — он встает и снова садится, делая вид, что мы только что встретились. — Здравствуйте, чем я могу вам помочь?

Да, играть на публику он научился замечательно. Скорее всего, в детстве, когда его кидало из семьи в семью, а потом из одного детского дома в другой.

— Итак, мистер Д. Рез, давайте поговорим про Тоймена.

Его лицо застывает, привычная улыбка сползает с губ. Внезапно я вижу испуганного ребенка.

— Понятия не имею, о чем вы.

— Вот, — указываю я на надпись над изображением. — Тут написано. И насколько я могу судить, той же рукой и краской, что выполнено остальное изображение.

Он сверлит меня взглядом, пытаясь понять, что именно мне нужно.

— Я хочу услышать историю Тоймена, — поясняю я.

— Я ничего не знаю, это просто детские страшилки, и все, — ответ вылетает быстро и выглядит абсолютно заученным.

— Вы встречали его?

Пауза, которая следует за вопросом, убеждает меня в положительном ответе.

— Встречал? Он не настоящий. Он типа как Фредди Крюгер. Таких нельзя встретить. Разве что типа актера.

— А вы читали про серийного убийцу в Монтане? Нового рекордсмена.

Артис медленно кивает.

— Что-то было в новостях. Такой громила-фермер.

— Он самый. Так вот, я его встречал.

— И чем кончилось?

— Он меня чуть не убил. Я не очень люблю про это рассказывать.

— И вам поверили?

Ах, вот оно что… Теперь скрытность становится понятнее.

— Не сразу. Сначала вообще никто не хотел верить, что он существует. Пришлось искать и откапывать трупы. Много трупов, — говорю я и вспоминаю землистые лица убитых девушек из неглубоких могил. — Так что я отлично понимаю, что чувствуешь, когда тебе никто не верит.

Артис качает головой.

— Не знаю, о чем вы, меня просто порезали пацаны из банды.

Черт. А вот этого даже я не ожидал.

— Ты это помнишь? Или тебе психолог сказал?

— Вертел я ваших психологов! Им только дай залезть в голову, сразу начинают учить, что было на самом деле, а чего не было. А сами ни хрена не знают.

— Кто он? И что он с тобой сделал?

— Гребаный призрак!

— Это еще что значит?

Артис снова замолкает и смотрит в пространство, я стараюсь не мешать ему думать. Эти воспоминания он явно постарался похоронить поглубже. Он снова смотрит на картинку, его голос еле слышен.

— Они сказали, я все придумал. Сказали, что я вру. Я был просто пацан. Как я мог придумать настолько замороченную хрень?

— Насколько замороченную?

Артис уперся локтями в стол, обхватив ладонями голову. Он смотрит в пространство прямо перед собой и начинает рассказывать о своей встрече с Тойменом. Я стараюсь помалкивать и не мешать ему говорить. Мне кажется, что впервые он может рассказать о тех событиях, не будучи ребенком. Конечно, какие-то детали уже забылись, но с высоты возраста некоторые вещи могут стать более понятными.

Вскоре я убеждаюсь, что даты Артис помнит плохо. Определить точно, когда он впервые встретил Тоймена, вряд ли получится, но подсчеты показывают, что это должно было произойти от полугода до года после исчезновения Кристофера Бострома. По отражающейся на лице Артиса боли очевидно, что воспоминания все еще весьма отчетливы.

— Еще до встречи я слышал, как другие дети часто говорили про Тоймена. Типа он разъезжает на здоровом белом «кадиллаке», останавливается и спрашивает, хорошо ли ты себя вел. Если ты отвечал, что да, Тоймен давал пятерку, или игрушку, или еще что-нибудь такое. Но при этом говорил, чтобы ты хранил встречу в секрете, чтобы другие дети не узнали и не завидовали.

Но все, ясное дело, рассказывали. Шептали: «А ты слышал про Тоймена?» Спрашивали, не встречал ли. Некоторые врали, что встречали, так им хотелось действительно его увидеть.

У меня никогда ни хрена не было. Так что перспектива, что кто-то может просто так дать мне игрушку, была более чем заманчива. Клянусь, я даже стоял подолгу на краю тротуара, заглядывая в каждую белую машину в надежде, что сейчас она остановится и там будет Тоймен.

И вот однажды иду я по 120-й, и рядом со мной тормозит здровенный белый «кадиллак». «Эй ты», — раздается оттуда. И голос глубокий-глубокий такой, что пробирает. «Ты хорошо себя вел?» — спрашивает. «Ох, блин, да», — отвечаю. А он такой, протягивает мне пять долларов через окошко. Я подхожу, а он меня хвать за руку и тянет. Не больно, но крепко и поближе подтягивает. Смотрит в глаза и переспрашивает: «Хорошо себя вел?» Я такой: «Да, сэр!» Он спрашивает, как меня зовут, где я живу, и все-таки дает пятерку. А потом приказывает молчать и уезжает.

Пятерка! У меня таких денег отродясь не бывало. Это, знаешь, как в лотерею выиграть. Я прямиком в магазин, в отдел с конфетами по десять центов, ну и накупил всего, что мог. Помню: сижу на лавке, ем эти конфеты и думаю: «Лучший день в моей жизни!» Да, вот такой тупой придурок. Купили меня с потрохами за пять баксов.

Потом все ждал, чтобы он появился еще раз. И, в конце концов, так оно и вышло. Снова останавливается рядом со мной на своем «кадиллаке», снова спрашивает, как я себя вел. Я снова говорю, что очень хорошо. А он в ответ говорит, что, дескать, знает, что я другим детям проговорился. Ну, я реветь, что все неправда, что врут они, другие дети. Потом притормозил, признался, что рассказал, пообещал, что больше никогда не проболтаюсь.

В общем, он собирается уезжать, а я себя чувствую, как будто Санта-Клауса живого встретил, только тот подарка не дал и улетает. И тут внезапно стоп-сигнал, и Санта вроде как передумал. Пассажирская дверь открывается, и я слышу его голос: «А в страну игрушек хочешь?»

Я, блин, понятия не имею, что это за место, но попасть туда хочу до жути, ясное дело, так что говорю: «Да, конечно, хочу, мистер Тоймен!» Тогда он отвечает: «Полезай в машину, только спрячься под задним сиденьем, потому что на самом деле детям туда нельзя». Чувак, мне было девять, и это казалось очень разумным объяснением на тот момент, хотя сейчас больше похоже, что это он просто не хотел, чтобы я видел, куда меня везут.

Сколько мы ехали, я не помню. Может, минут десять, а может, несколько часов — так я был возбужден. Наконец он велит вылезать, приехали в страну игрушек. Я открываю дверь и, блин, да, оказываюсь в стране, мать ее, игрушек. Опять-таки, сейчас мне понятно, что это просто гараж был, но тогда — хоть Северный полюс. Все в игрушках, фигурках супергероев — в общем, чертов «Детский мир». А еще кругом шарики и музыка играет.

Он меня отвел в соседнюю комнату, а там здоровый телевизор, и на нем мультики. А рядом еще один — с видеоиграми. И говорит: «Играй, сколько хочешь!» И еще я помню, он мне дал что-то выпить, от чего ощущения такие странные, ну, я подумал, что в стране игрушек так и должно быть.

Артис переводит дыхание.

— В общем, играю я в эти игры, а он рядом сидит и всякие штуки делает. То трогает меня, как будто играя, то щекочет. А я смеюсь, мне хорошо. И совершенно не представляю, на что все это похоже.

На его лице появляется болезненное выражение.

— Я пацаном мелким был, на меня вообще до этого никто никогда внимания не обращал, не говоря уже о том, чтобы обнять или что-то такое.

У меня в горле ком.

— Извини, чувак, мне жаль, что тебе приходится все это вспоминать.

Артис одаривает меня странноватым взглядом.

— Ты рано извиняешься, страшная хрень будет дальше. Блин, да в детдомах половина воспитателей хватают детей за задницы, а я как раз из детдома. В общем, после того как он меня от души потрогал и между ног, и везде, он меня сажает в машину и везет обратно туда, где встретил. Вот. Я помню, кто-то из детей тоже рассказывал, что Тоймен его трогал. А еще кто-то называл его педиком, так что на этот раз я молчал как рыба.

А через несколько дней он меня снова нашел. Спрашивал, не проболтался ли я. Я сказал, что нет, конечно. И в этот раз он мне поверил. Снова сказал, что отвезет в страну игрушек, так что я забрался в машину и спрятался внизу, как и в прошлый раз.

Когда мы к нему приехали, он мне снова дал этого красного лимонада. Но я вспомнил, как хреново играл в «Супер Марио» после стакана этой штуки, так что только сделал вид, что пью, а потом втихаря вылил на пол.

И вот, короче, сижу я, какое-то время играю. Тут он входит и говорит, что может меня взять в специальную комнату, куда пускают только тех детей, что лучше всех себя вели. Я спрашиваю, что там. А он отвечает, что там для меня сюрприз. Ну, я, конечно, захотел. Он меня ведет на задний двор, там — гараж. Мы заходим, но внутри темно и ничего не видно. Я испугался, но мистер Тоймен говорит, что все, мол, хорошо, и включает музыку, причем на полную мощность.

Я чувствую, что он там что-то делает, но не пойму что. А стоим мы на каком-то типа резиновом покрытии, и каждый раз, когда он ходит, пол как будто слегка двигается.

Тут он включает свет… Срань господня! — Артис закрывает глаза. — Короче, стоит мистер Тоймен прямо напротив меня в чем мать родила. Первое, что я увидел — шрамы по всему телу. Чертова туча. Потом вижу: у него нож в руках. Здоровенный складной нож. Но хуже всего — лицо. Самое страшное, что я вообще в жизни видел. Знаешь, до этого он всю дорогу улыбался, радостный такой, а тут будто демон в него вселился.

Я первого удара даже не почувствовал, — Артис делает жест поперек груди. — На мне еще рубашка была старая на несколько размеров больше меня, так что порез не особо глубокий получился. Но оказалось достаточно, чтобы привести меня в чувство. Ну, я рванул к чертовой двери. То ли он думал, что ее закрыл, но ошибся, то ли был слишком пьян, чтобы меня сразу поймать, не знаю.

Артис останавливается, его дыхание участилось, а взгляд блуждает. Потом он улыбается.

— Блин, двор я перебежал за полсекунды. У него там забор был, но я на него взлетел, как кошка, которой хвост подпалили. А он в него как врежется, бум, как носорог! И орет: «Вернись, это просто игра!» Хрен там! Не настолько я был тупой даже тогда. Короче, я бежал и бежал, пока не наткнулся на автобусную остановку, а там какая-то мексиканская леди меня увидела и давай визжать.

Дальше помню, я уже в скорой, а полицейские меня спрашивают, что случилось. Ну, я им рассказал, что был в стране игрушек, а в доброго мистера Тоймена вселился демон. Понятное дело, они решили, что я ку-ку. Правда, на следующий день они меня посадили в машину, мы ездили по району, а они просили указать на дом, где все случилось. Но откуда мне было помнить, я когда бежал, мне не до оглядывания было.

Воспитатели решили, что я связался с гангстерами, и это был какой-то обряд инициации или что-то в этом роде, так что про Тоймена я все вру. В девять-то лет. Тут и тогда хватало настоящих выродков, но чтобы девятилетки друг друга ножами резали — нет, такого не было и не будет. Но они поверили в то, во что хотели верить. А потом и меня заставили.

Впервые за долгое время я говорю:

— Извини, что пришлось заставить тебя все это переживать заново. Но когда ты нарисовал его на стене…

— Да, наверно, пытался предостеречь детей. Но, по правде сказать, не так уж я много и помню. Мелкие детали время от времени всплывают, даже сейчас… Например, запах в том гараже. Падалью там воняло. И вот еще: на стеллажах по стенам там стояли банки с какой-то херней, и ты мне поверь, не варенье там было.

Он длинно выдыхает.

— Ну, короче, вот. Артис против Тоймена.

— Господи Иисусе! — это все, что я могу сказать.

— Ладно, ты меня-то особо не жалей. Пожалеть нужно тех несчастных братишек, кому не хотелось круто пройти «Супер Марио».

— И дом ты этот не видел больше?

Артис качает головой.

— Я, когда вырос, пытался его найти. Ездил по району с пистолетом на коленях, пытался высмотреть белый «кадиллак». Ни разу не встретил. И не помню, как далеко бежал тогда. Слишком уж далеко я убежать не мог, кровища лила — о-го-го. Но достаточно далеко, чтобы копы его не нашли.

— А хоть что-нибудь помнишь? Дома, магазины.

— Что-то помню, но все в куче.

— А если попробовать восстановить твой путь?

— Это как?

— Ну, гараж, забор — таких домов ограниченное количество.

— Если у тебя есть фотки, я гляну.

— Возможно, у меня есть кое-что получше, — отвечаю я после некоторого размышления.

В часе езды от Барстоу, Калифорния, расположен афганский городок. Там есть все: рынки, мечети, даже футбольное поле, и этот городок на фоне калифорнийской пустыни не отличить от тысячи точно таких же, только разбросанных по всему Ближнему Востоку. На самом деле он построен неподалеку от базы Форт-Ирвин для тренировки американских солдат перед их отправкой в Ирак, Сирию и Афганистан. Рядом с другими базами есть похожие места, но с иной спецификой. В Виргинии, например, на трех сотнях акров воспроизведен типичный американский мегаполис для отработки антитеррористических операций, там даже кусок метро есть. С тех пор как мы начали войну с террористами, миллиарды долларов были потрачены на воссоздание мест, куда, возможно, придется отправлять войска. Далеко не все они построены в реальности, часть из них — виртуальна.

Когда я только пришел работать в OpenSkyAI, то получил доступ к специальной системе оценки городских угроз. Это была этакая Гугл Земля из будущего. В каком-то из северо-восточных штатов расположен дата-центр, на серверах которого хранятся в высоком разрешении фотографии каждого квадратного метра Америки (и других стран) со всех возможных ракурсов, и специальная программа позволяет, по сути, создать трехмерную модель любого места в любом городе. У меня есть доступ со смартфона. Пока Артис вспоминает детали, я запускаю небольшой скрипт, который ищет все упомянутые особенности ландшафта. Мы знаем, на какой остановке его нашли, так что теперь нужно определить дом. Я получаю список из шести кандидатов на логово маньяка и создаю трехмерные модели, чтобы Артис мог сопоставить их с воспоминаниями. Изображение сгенерировано даже с учетом его роста девять лет назад.

Я прикладываю телефон к стеклу, чтобы он мог лучше видеть. Первые несколько вариантов он отметает. При взгляде на пятый его зрачки расширяются.

— Вот он, гребаный дом! — орет Артис, чем вызывает строгий взгляд надзирателя. Он продолжает уже тише: — Черт подери, не сиди я здесь…

Да, удачно, что он все-таки отсюда никуда не денется. Я не знаю, что бы он сделал с тем, кто откроет сейчас дверь, если постучать в этот дом. Впрочем, будь я на его месте, я бы тоже не знал, что сделал бы сам.

— Артис, — говорю я, стараясь его успокоить. — Это может быть и не тот дом.

Он злобно смотрит на меня в ответ.

— Не будь, как он! Не будь, как он!

— Послушай, я только хочу сказать: девять лет прошло, Тоймен мог давным-давно съехать.

Кроме всего прочего, остается шанс, что Артис все это выдумал, нельзя сбрасывать эту возможность со счетов. Он внезапно успокаивается и кивает:

— Ладно, что теперь? Вызовешь копов? Тебе-то они поверят.

— Не переоценивай мою убедительность. Я тоже не могу просто набрать 911 и сказать, что только что выяснил, где живет комптонский Фредди Крюгер, на основании рассказа осужденного из окружной тюрьмы.

Он вздыхает с безнадежным видом.

— Это как Лонни Спящая Смерть убивал проституток. Одна из выживших даже указала на его дом.

— Она указала на соседний, — поправляю я.

— Ага, и только поэтому его не поймали. И что ты теперь будешь делать? Напишешь гневный твит? Расскажешь в соцсетях своим белым либеральным дружкам, как помог несчастному черному пареньку?

— Ну, вообще я собирался поехать и позвонить в дверь.

Артис впивается в меня пронзительным взглядом.

— Совсем спятил на хрен?

— Ну, я-то не девятилетний мальчик. Если он пригласит меня внутрь, я просто уйду. Но спорить готов, он давным-давно съехал оттуда.

— Это почему?

— Да потому что ты сумел выбраться. Если он не дурак, то пару месяцев там вообще не появлялся, а потом тихо съехал.

— Куда?

— Я думаю, он остался в городе и даже в том же районе, но дом уж точно сменил.

— И как его теперь найти?

— Архивы коммунальных служб. Счета за жилье, газ, электричество. Если это был его дом, должен остаться бумажный след.

— Хм… — Артис снова замолкает ненадолго. — Знаешь, вот еще что меня зацепило тогда. В детстве я не мог этого толком сформулировать, но сейчас становится яснее.

— И что же это?

— Он говорил странно. Типа как белый, и в то же время не так.

— Нью-йоркский акцент?

Он качает головой.

— Я тогда не разбирал акценты. Я только знал, как говорят на улице и как в телике. На языке улицы я разговаривал с друзьями, а язык из телика берег для взрослых, которые могли испортить жизнь в детдоме, — еще одна пауза. — Чувак, не стоит тебе одному туда соваться. Погоди, когда я выйду, и поедем вместе.

— И как скоро это случится?

— Может, если ты скажешь, что я помог тебе поймать Тоймена, меня выпустят поскорее? Никто не пострадал, это все было одним большим недопониманием.

Не уверен, что это похоже на правду, но в любом случае не мне решать.

— Прежде чем говорить о Тоймене с полицией, нужно что-то более серьезное в качестве доказательства. Иначе это просто болтовня.

— Да? Ну, как найдешь что-нибудь, давай покажем им вот это.

Артис задирает рубашку, и становится виден огромный шрам через всю грудь от плеча до бедра.

— Матерь Божья!

— Вот-вот!

— Как ты, черт подери, после такого выбрался живьем?

— Страх, чувак. Страх — твой лучший друг. Впрочем, ты и сам это знаешь, да?

— Я тебе свой покажу как-нибудь потом.

Артис украдкой оглядывается.

— Ты думай, что говоришь-то. Особенно здесь.

— Упс, прости.

— Ладно, дай знать, как оно пойдет. Если от тебя ничего не будет слышно, будем считать, что Тоймен и до тебя добрался. И что бы ни случилось, не пей красный лимонад. Артис явно вернулся в образ веселого раздолбая, что, наверно, неплохо для его покореженной психики.

— И тебе не одолеть Баузера в «Супер Марио», — добавляет он.

— Куда уж мне.

— Серьезно. Будь осторожен. Не факт, что ты победишь чудовище только потому, что одно такое уже победил. Я жив благодаря тому, что бежал оттуда, а не туда.

С этими словами он поднимается и выходит. А я раздумываю над советом. Тоймен превратился из математической вероятности в наглядную реальность с пугающей быстротой. Артис мог прикалываться надо мной, как те мальчишки в квартире Рико. Может, он искусный лжец, который говорит тебе то, что ты хочешь услышать. Хотя какие-то выгоды из своего рассказа он может извлечь, только если говорит правду. Если найти Тоймена, это косвенно может помочь ему выйти на свободу. Не уверен, что в целом это хорошо для общества, но мне кажется, что, если бы жизнь Артиса с самого начала не была такой поганой, может, он и не очутился бы за решеткой.

Дом по адресу 17658 Уимблдон сменил четырех собственников с момента постройки. С 1986-го по 2005-й он принадлежал Кевину и Труди Гаррисон. С 2005-го по 2011-й — Джеффри Л. Вашингтону, это как раз период Тоймена. А сейчас домом владела компания «Ньюкасл Проперти Мэнеджмент». В других случаях можно было бы уже кричать: «Эврика!», но, как я уже выяснил, в Южном Централе имя на свидетельстве о собственности и имя реального владельца вовсе не обязательно совпадали. Покупая дом, Джеффри Л. Вашингтон заплатил всю сумму наличными. Попытки найти какую-либо информацию о нем ничего не дали, и я сильно подозревал, что имя было вымышленным. Информации о покупке другого дома в том же районе и даже городе Джеффри Л. Вашингтоном также не было. Возможно, он переехал в другой штат, но скорее его просто не существовало.

Но и найденной информации было достаточно для начала работы. Владение домом влечет неимоверное количество записей и бумаг — от счетов за электричество до зарегистрированных телефонных звонков, которые мы можем проанализировать. И несмотря на отсутствие прямого доступа к этим данным, если удастся найти что-нибудь связывающее Артиса или Кристофера с этим домом, то, возможно, это убедит даже такого циника, как детектив Корман. Но обольщаться пока не будем.

Следующий вариант — поговорить с соседями. Их у Тоймена было по одному с каждой стороны. Хотя, конечно, не надо забывать, что мы в Южном Централе, и не факт, что они вообще станут со мной разговаривать.

Закончив собирать информацию о доме, я звоню Вильяму. Меньше всего я хочу обнаружить его врывающимся в новые дома или, хуже того, идущим к Мэтису с информацией о новом подозреваемом, так что я просто сообщаю, что у меня есть новые зацепки и я перезвоню позже с более подробным рассказом. Надеюсь, довольно скоро.

— Так что ты спрашивал про Тоймена? — напоминает Вильям.

Ладно, что-то я могу рассказать.

— Городская легенда, услышал от одного из детей. Всплывает каждые несколько лет.

— А при чем здесь Кристофер?

— Возможно, есть связь. Не исключено, что это реальный человек.

Мне не нужно говорить, что этот Тоймен — педофил и убийца, Вильям сам догадается. Он тяжело вздыхает, потом произносит:

— Лучше бы это был случайный приезжий псих. Просто наткнулся на Кристофера и убил.

— Понимаю. Может, так и было. Пока это лишь история.

Я не собираюсь передавать ему всю жуть, что рассказал Артис, пока не получу больше улик. Я обещаю — не совсем искренне, учитывая, что нахожусь в одном квартале от дома, где, возможно, погиб его сын, — держать Вильяма в курсе и вешаю трубку.

К моменту, когда зажигаются уличные фонари и окутывают квартал желтушным светом, я сделал уже несколько кругов и освоился с обстановкой. Примечательно, что дворики и парковки ярко освещены — лампочки включились по датчикам освещенности, как только начало темнеть. Но не 17658 — не считая тусклого света, просачивающегося через занавески на окнах, коричневый одноэтажный дом и участок погружены во тьму.

И это не единственная особенность. Самый высокий забор, который я видел, пока кружил по району, был чуть выше полутора метров. Забор дома 17658 — метра два с половиной, и за ним ничего не видно, кроме ряда высоких деревьев, загораживающих и задний двор от взглядов соседей. Находясь в самом центре оживленного пригорода, участок выглядит уединенным и недоступным. Забор закрывает все, кроме дома, и тянется до соседей. Если смотреть сверху, на аэроснимках видно, что участок протянулся далеко в глубину. На его конце, выходя воротами в проулок, стоит гараж, возможно, тот самый, о котором говорил Артис. Второй гараж, пристроенный к дому и выходящий на улицу, закрыт на большой висячий замок. Непохоже, чтобы его часто открывали.

Но самое таинственное в доме — его бывший владелец. Дом продали в 2011-м по цене процентов на двадцать ниже рыночной на тот момент, что означало либо продажу в спешке, либо что продавец и покупатель знали друг друга, а может, и вовсе были одним и тем же лицом. Именно от этого волосы у меня на загривке встают дыбом. Джеффри Л. Вашингтон может все еще владеть домом. Более того, он может быть внутри прямо сейчас.

Я прикидываю, какие у меня есть варианты. Их немного. Первый: собираться домой, а из аэропорта позвонить Корману, рассказать, что удалось выяснить. Но если Тоймен не встретит Кормана нагишом с окровавленным ножом в руках, тот не сможет ничего сделать, разве что еще раз прошерстить архивы. И скорее всего, выяснится, что все, связывающее Тоймена с убийствами, давным-давно вычищено из всех записей. По крайней мере, если убийца не дурак, это первое, что стоило сделать после побега Артиса. Впрочем, мы говорим о серийном убийце, а у него могут быть сильно отличающиеся представления о том, что именно стоит делать.

В общем, я решаю, что нужно собраться и идти стучать в дверь. На всякий случай «Глок» в кобуре я засовываю сзади за ремень и прикрываю ветровкой. Даже после столкновения с Джо Виком я небольшой любитель пушек, но благодаря креативной трактовке должностных инструкций министерства обороны в отношении сотрудников OpenSkyAI я имею право носить оружие на всей территории страны, даже если некоторые судьи на местах могут это право оспорить. Вопрос в том, готов ли я его применить. Да ну, к черту, реальный вопрос — лезу ли я в ситуацию, где оно нужно. Я еще раз оглядываю двор, подхожу к двери и стучусь.

Слышно, как внутри убавляют звук телевизора и заливается лаем собака. Ну, по крайней мере, кто-то дома…

Дверь приоткрывается, и из щели, шаркая, выкатывается небольшой серый комок шерсти. Он утыкается мне в ноги и начинает тявкать в том смысле, что я должен немедленно покинуть частную собственность.

— Эдди! — кричит старушка из-за двери. — Оставь его в покое!

Собака скрывается в доме с видом исполненного собачьего долга. Дверь открывается шире, и я вижу невысокую пожилую чернокожую женщину в огромных очках.

— Да? — спрашивает она.

Я мельком заглядываю в дом, чтобы убедиться, что на меня не собирается броситься обнаженный серийный убийца, Эдди не в счет.

— Здравствуйте, я доктор Тео Крей, — с этими словами я показываю ей удостоверение, которое она внезапно живо хватает и отпускает, только тщательно изучив.

— Не очень удачная фотография, мистер Крей, — замечает она.

— Я вечно не получаюсь на фотографиях.

— Заходите, заходите, — приглашает пожилая женщина, распахивая дверь. — Чаю будете?

— Эм, давайте.

Я вхожу, опасливо косясь в пространство позади двери, подозревая подвох.

Дом выглядит так, будто обстановку не меняли лет десять-пятнадцать. Гостиная со стенами, обшитыми деревянными панелями, диван напротив огромного телевизора, который вполне мог остаться от Тоймена. Она закрывает дверь, и я вижу, что та запирается на три замка, один из которых на ключ изнутри. В голове звенит звоночек — такие замки нужны, чтобы не выпускать кого-то из дома. Старушка идет на кухню и наливает две кружки чая. На ободранном полу лежит протертый до дыр ковер.

— Я собиралась посидеть на заднем крыльце, — говорит она, проходя мимо меня с кружками.

Я выхожу за ней на небольшую бетонную площадку, за которой простирается заросший травой участок сухой неровной земли. Она садится и жестом приглашает меня занять ржавый стул напротив.

— Вы тот самый, кого обещали прислать из церкви? — наконец спрашивает она.

— Э-э-э, нет… Мисс?

— Миссис Грин, — отвечает она, ничуть не смущаясь тем фактом, что для нее я абсолютный незнакомец, только что проникший в ее жилище.

Эдди обнюхивает мои ноги, потом убегает, чтобы изучить проплешину в траве, и на что-то рычит. Я нервно кошусь, не собирается ли миссис Грин меня придушить.

— А мистер Грин дома, мэм?

— Мистер Грин давно на небесах, упокой Господь его душу.

— Печально. А вы жили здесь вместе с ним?

— О нет, мы с мистером Грином жили в Линвуде. Сюда я переехала вскоре после того, как он умер.

Похоже, ей совершенно неинтересно, откуда я взялся, но мне нужна какая-то история, чтобы начать задавать вопросы.

— Я работаю на правительство и провожу проверку одного соискателя на вакансию в нашем ведомстве. Я хотел спросить, что вы можете рассказать о том, кто жил здесь до вас.

Эдди нашел новый объект для агрессии и некоторое время возится в пыли, прежде чем притащить трофей к ногам хозяйки. Она наклоняется почесать его за ухом, все не отвечая на мой вопрос.

— Я не встречалась с тем джентльменом. Только с риелтором. А прежний владелец съехал, когда мы купили дом.

— Ясно. А из вещей он что-нибудь оставил?

— Только телевизор.

— А соседи? О нем что-нибудь говорили? Может, рассказывали что-то интересное?

— Не припомню. Кажется, говорили, что редко его видели, и очень удивились, когда я въехала.

Занятно. Может быть, Тоймен использовал этот дом как тайное логово, если это вообще тот дом. Может быть, он не жил здесь, а только заманивал сюда жертв. Эдди вскакивает и уносится по следующему очень важному делу.

— А полиция не заглядывала?

— С чего бы?

— Поинтересоваться прежним владельцем.

И я даже до сих пор не знаю его имени, если он только действительно не Джеффри Л. Вашингтон.

— Нет. Не помню такого. А что, у него проблемы?

— Да мне-то особо не докладывают. А дом, в доме ничего необычного вы не заметили? Или странного?

Она косится на меня:

— Для госслужащего вы задаете довольно странные вопросы, мистер Крей.

Эдди торжественно возвращается с палкой в зубах, которую увлеченно грызет.

— Такие уж вопросы в инструкции.

Она нетерпеливо отмахивается.

— Неважно. В новостях кучу всего странного показывают. И я даже не буду начинать про нашего президента.

— Да уж, не стоит. — Я смотрю на тот конец двора. — А вон в том сарае у вас что?

— Да просто старое барахло. Часть вещей мистера Грина.

Мне чрезвычайно хочется взглянуть, но придумать с ходу повод, который не звучал бы надуманно, я не могу.

— А чем занимался мистер Грин?

— Двадцать лет в морской пехоте, потом почтальоном работал. Хороший человек. Все в семью.

— А дети?

— Нет, — качает она головой. — Только мистер Грин и я. Ну, и вот Эдди.

Старушка снова наклоняется погладить собаку. В ответ Эдди бросает то, что грыз, и трется об ее руку. Я наклоняюсь посмотреть его трофей повнимательнее, и мне приходит мысль, которую рассказал один палеонтолог: в книгах перечислено куда больше видов динозавров, чем, скорее всего, существовало в реальности. Проблема в том, что раньше мы считали динозавров чем-то вроде огромных рептилий. Ящерицы — существа вполне простые в своем развитии. Детеныш крокодила выглядит практически так же, как взрослая особь, и отличается только размером. И когда палеонтологи находили совершенно разные наборы костей — при этом продолжая думать о рептилиях, — они решали, что нашли два совершенно разных вида. В то время как на самом деле это мог быть один вид, просто взрослая особь и детеныш.

Моя специальность — вычислительная биология, но я помню анатомию достаточно хорошо, чтобы понять: кость, которую грызет Эдди, никогда не бывала в мясной лавке или на кухонном столе и не принадлежала сбитой машиной собаке.

Больше всего она похожа на детское ребро.

Я достаю перчатку из кармана и тянусь за костью. Эдди рычит, но миссис Грин придерживает его. Я рассматриваю темно-коричневый обломок в тусклом свете и чувствую, как холодеют руки.

— Я писала жалобы тысячу раз. Говорила, что постоянно вылезают кости после каждого дождя.

Я всматриваюсь в заросший травой участок и вижу неровные силуэты, торчащие из травы.

Они повсюду.

Охотясь за Джо Виком — чье имя, между прочим, стало известно только за полчаса до того, как он попытался меня убить, — я выяснил, что жизнь сильно отличается от того, что показывают в кино. Полицейские расследования занимают длительное время. Можно часами или даже днями ждать, чтобы с тобой поговорили. А после того как ты собрал все детали головоломки и разложил на всеобщее обозрение, могут пройти еще месяцы, прежде чем окружающие признают, что головоломка вообще существует.

Чтобы поймать Джо Вика, потребовалось нарушить несколько законов и совершить несколько поступков, за которые мне стыдно. В какой-то момент прокуроры Монтаны, раздосадованные тем фактом, что подозреваемый мертв и им некого показательно судить, серьезно раздумывали, а не сделать ли козлом отпущения меня, заявив, что я вмешался в ход несуществующего расследования. И только благодаря мощной поддержке семей жертв, тела которых были обнаружены с моей помощью, не устававших во всех телепередачах говорить, сколько я сделал для них, а также недвусмысленным сигналам из администрации губернатора, из меня не состряпали преступника. Тем не менее я нажил изрядное количество недоброжелателей, выставив идиотами людей из правоохранительных органов, и откровенных врагов из числа товарищей Джо Вика, а их у него хватало. Даже некоторые полицейские не могли смириться и поверить в тот факт, что приглашали в дом и сидели за одним столом с жестоким серийным убийцей.

Прокручивая все это в голове, я набираю детектива Кормана. Он относился ко мне, как к досадной неприятности, но без враждебности. Да что говорить, он сам передал мне все эти дела о пропавших детях в надежде, что я найду чего-то, что упустил он сам. Я прошу миссис Грин запереть Эдди, чтобы он больше не уничтожал улики. Одному богу известно, сколько человеческих костей он уже сгрыз. В трубке автоответчик говорит голосом Кормана:

— Детектив Корман, я не могу взять трубку — вы знаете, что делать.

Я продумал все варианты его реакции на мой звонок, но к этому готов не был. Перезваниваю — снова голосовая почта. Опасаясь, что он мог выключить телефон на ночь, набираю 911.

— Служба спасения девять-один-один, чем могу помочь?

— Здравствуйте, я сейчас нахожусь на 17658 Уимблдон, и тут из земли торчат кости, вы можете прислать машину?

— 17658 Уимблдон? — Я слышу, как оператор набирает адрес на клавиатуре.

— Верно.

— Так, вам нужно будет связаться со службой охраны животных, сейчас переключу.

— Подождите, что?

— Если у вас проблемы с животным, то это к ним.

— Я не говорил ничего о животных!

— По нашим данным, с этого адреса поступали неоднократные жалобы, что животные приносят и бросают на участке кости.

Я смотрю на Эдди, прильнувшего изнутри к стеклу двери. Миссис Грин понимающе кивает. Я выхожу из себя:

— И вам даже не приходит в голову, что это могут быть человеческие кости? И ничего, что я отсюда вижу фрагменты как минимум четырех скелетов?

Голос оператора меняется, но совсем не так, как я рассчитывал.

— Сэр, мы уже посылали туда машину. Если вы не специалист в криминалистике, рекомендую сменить тон.

Оказывается, мне еще осталось куда выходить из себя, и я срываюсь на крик:

— Не специалист?! Ученая степень по антропологии — это не специалист?! Куча статей по эволюции в главных научных журналах — тоже не специалист? — Я размахиваю фонарем, и луч выхватывает из темноты полускрытую землей детскую челюсть. — Разве что вы используете крайне узкое определение термина «человек», а вот в этом чертовом дворе совершенно случайно погибло племя неестественных, мать их, низкорослых неандертальцев! В противном случае — это человеческие останки!

Миссис Грин одобрительно кивает из-за стекла и показывает большой палец. Если стенограмму этого разговора когда-нибудь опубликуют, детектив Корман меня по голове не погладит. Да, я включил злобного мудака на полную мощность, но некомпетентность оператора бесит.

— Я отправляю машину. Очень рекомендую вам успокоиться к приезду патрульных.

Я собираю волю в кулак, чтобы не швырнуть телефон в кусты.

Я все еще фотографирую кости во дворе, когда деревья озаряются красными и синими бликами мигалки на подъехавшей патрульной машине. Стараясь не наступить ни на одну кость, я размышляю о том, что тут нужно перемещаться предельно осторожно. Сарай в глубине сада притягивает меня, но я даже подходить к нему боюсь, пока полиция все не обследовала. Достаточно оставить там даже самый слабый органический след, чтобы будущие адвокаты Тоймена прыгали от радости, обнаружив это в отчете. Мы проходили это с адвокатами, которые защищали интересы тех, кто так или иначе наследовал многочисленное имущество Джо Вика. Более того, один из прокурорских работников рассказывал, что Джо Вик был вовлечен в производство и торговлю синтетическими наркотиками, а уж там была масса людей, готовых защищать свои интересы. Что, впрочем, меня уже не удивило после всего, что я видел к тому моменту.

Сидя на корточках и разглядывая торчащий кусок бедренной кости, я слышу, как за моей спиной открывается дверь на крыльцо. Похоже, прошедшие недавно ливни, которые сменили длинную засуху, размыли превратившийся в пыль верхний слой почвы, и обнажили множество костей. Что заставляет задуматься, сколько еще секретов нам откроется в ближайшее время.

— Это вы звонили? — спрашивает молодой офицер.

Невысокий блондин, который уместнее смотрелся бы в костюме бойскаута, чем в полицейской форме. Настолько худой, что, кажется, даже престарелый Эдди может задать ему хорошую трепку.

— Да, офицер, — отвечаю я, поднимаясь на ноги.

Он светит своим мощным фонарем на кость, которую я изучал, и некоторое время ее разглядывает.

— Похоже на свинью. Нам уже звонили по этому поводу.

Нет, только не это вот опять!

Я закрываю глаза и медленно считаю до десяти.

— Офицер, со всем уважением… — а, к черту! — Это, по вашему, похоже на вытянутый тазобедренный сустав, характерный для четвероногих?

Я указываю на округлое нечто в траве. Офицер поводит фонарем, и луч света выхватывает из темноты маленький череп, уставившийся на нас пустыми глазницами.

— Ничего себе! — выдыхает он и делает шаг вперед, но я успеваю аккуратно подхватить его под локоть, прежде чем он наступит на следующую улику.

— Под ноги посмотрите! — указываю я на торчащее из земли ребро.

— Мать твою!

— Вот и я об этом.

Офицер делает шаг назад и снимает с плеча рацию.

— Это сорок четыре двадцать один, срочно вызовите убойный отдел и криминалистов.

— Принято, — отвечает диспетчер.

Чуть спустя рация снова оживает.

— Лонг-Бич, я очень надеюсь, что это не остатки праздничного поросенка, закопанные во дворе.

Офицер Рассел, судя по его бейджу, поворачивается ко мне и качает головой.

— Вы такое когда-нибудь видели?

На этот счет мне есть что ему рассказать, пока мы ждем специалистов.

Кто же такой Тоймен? Через три дня после того, как Эдди лишился своей жуткой добычи, я сижу в переговорной основного офиса полиции Лос-Анджелеса, а ведущий детектив Шерил Чен и агент Крейг Сибел из регионального подразделения ФБР вводят меня в курс дела. Кормана поблизости не видно, поскольку новые находки решили выделить в отдельное дело. На экран проецируются слайды жутких трофеев.

Чен щелкает пультом, и появляется фото двора миссис Грин, разделенного колышками на отдельные зоны, на манер археологического раскопа, где криминалисты в защитных костюмах аккуратно извлекают из земли кости, стоя на специальных металлических платформах.

— На данный момент мы обнаружили останки семнадцати тел. Многие из них сильно фрагментированы, так что для окончательного подтверждения нужно дождаться результатов генетического анализа. Как и для идентификации.

Они были захоронены на небольшой глубине — около фута — и прикрыты дерном. Дом стоит на небольшом возвышении, а миссис Грин пренебрегала поливом газона, поэтому трава высохла, а сезонные дожди начали размывать почву. В результате часть останков обнажилась, а затем процесс ускорился, когда собака принялась откапывать тела.

— Какого возраста дети?

— По данным нашего судмедэксперта — от восьми до тринадцати. Пол трудно установить с уверенностью, особенно у младших, но судя по всему — все мальчики.

— Как много времени займет генетический анализ?

— Ну, на некоторые узкие вопросы мы получим ответы в течение ближайших дней, но на извлечение всех данных уйдут недели.

— У меня есть доступ к сертифицированной лаборатории, которая может провести все анализы намного быстрее.

В процессе поимки Джо Вика участвовала криминалистическая лаборатория ЦРУ, специализировавшаяся на идентификации террористов, как до совершения теракта, так и после взрывов.

— Наша лаборатория прекрасно справляется с поставленными задачами.

— Если вам потребуется дополнительная информация, буду рад помочь.

— Спасибо, мы дадим знать, если она потребуется, — отвечает Чен.

Иными словами: отвали.

Это дело — весьма щекотливое для лос-анджелесской полиции. Имея на руках двор, полный трупов, они игнорировали постоянные звонки чернокожей старушки с жалобами на кости и приехали, только когда какой-то приезжий белый устроил скандал. Хуже другое: семнадцать пропавших детей, семнадцать тел, а какое-никакое расследование началось только сейчас, когда останки, наконец, обнаружились. Проезжая мимо дома миссис Грин сегодня утром, я насчитал дюжину фургонов телекомпаний, я и не знал, что здесь столько телеканалов, ждущих новостей об этом деле.

Главный вопрос, который задают журналисты: кто же жил в доме? Свидетельства соседей противоречивы: есть три различающихся описания чернокожего жильца, которого видели регулярно, и одно белого — который появлялся реже, но все же неоднократно.

Чен выводит на экран следующий слайд.

— В стенах дома обнаружены отверстия. Возможно, там крепились наручники или цепи для удерживания жертв. Замки изнутри на дверях также свидетельствуют о том, что, возможно, детей держали взаперти. В доме нашли следы крови, но мало, не исключено, что убийства совершались где-то в другом месте.

— Сарай? — спрашиваю я.

— Да. Стены и пол были перекрашены, но под слоем краски множественные следы крови и тканей. Мы сняли краску на небольшом куске стены, извлечение всего материала займет значительно больше времени.

Она снова щелкает пультом и выводит на экран изображение грубого бетонного пола.

— Фундамент метровой толщины. Мы нашли довольно глубокую трещину, где скапливалась кровь, она поможет нам восстановить хронологию убийств и сопоставить с результатами исследования останков.

Эта трещина, куда слой за слоем стекала кровь каждого следующего убитого ребенка, должна подтвердить данные, которые получат специалисты, анализирующие степень разложения тел, обнаруженных во дворе.

— А что насчет потолка?

— Весь в пятнах крови. Даже не потрудился особо скрыть.

— Торопился, — отвечаю я.

Тоймен приложил минимальные усилия, необходимые, чтобы у новых жильцов не возникло неудобных вопросов, но недостаточные, чтобы сбить с толку криминалистов. Это меня настораживает. Откуда такая небрежность? Лонни Франклин убил несколько жертв прямо в своем трейлере, совершая все более дерзкие нападения по мере того, как убеждался, что полиция не ищет пропавших. Но Тоймен выбирал жертв намного более тщательно, и такое количество улик заставляет предположить, что либо он внезапно перестал заморачиваться, либо по какой-то причине был уверен в своей безнаказанности. Возможно, учитывая тот факт, что мы до сих пор не знаем о нем вообще ничего, это важнее, чем может показаться.

— Вот все, что у нас есть на данный момент. В целом немного. Только то, что он бросил.

— А как Артис? — спрашиваю я.

— Сотрудничает со следствием, очень помогает. Мы готовим фоторобот и пытаемся найти кого-то, кто мог видеть подозреваемого. Посмотрим, может, публикация этих данных вызовет какой-то отклик. Возможно, так мы получим какие-то новые данные.

Лично я в этом сильно сомневаюсь. Даже соседи Лонни Франклина не особо хотели о нем рассказывать. Его друзья подозревали, что с ним что-то не так, но помалкивали. Здешние жители никогда не знают, было ли очередное убийство случайным или спланированным. Слишком откровенничая с полицией, можно оказаться в списке кандидатов на кладбище. Со времен Спящей Смерти многое изменилось, но отношения местных с полицией сейчас хуже, чем когда-либо.

— Что мы вообще о нем знаем? Вы составили психологический и социальный профиль? — спрашиваю я у представителя ФБР. Тот качает головой.

— Психи, которые убивают детей на собственной кухне, обычно не настолько подкованы и обеспечены, чтобы купить дом на чужое имя. Это скорее почерк наемного убийцы. Но в целом Тоймен не укладывается в образ наемника. С этой стороны вообще ни одной зацепки. В общем, ничего мы о нем не знаем.

— А как именно он убивал?

На этот раз отвечает Чен:

— Пока только предварительные данные. Но если вкратце: зверски. Резал на куски. Хотя действия сексуального характера ни в процессе, ни после, похоже, не совершал. Возможно, до.

— Артис говорил, что он был явным педофилом.

— Да, но, видимо, растление и убийство были для подозреваемого четко разграниченными действиями. Возможно, он убивал детей после изнасилования из чувства страха или вины.

Сибел выглядит, будто хочет что-то сказать. Я предлагаю ему такую возможность.

— А вы что думаете?

— Вот что непонятно. Артис говорит, что ни его, ни других детей Тоймен до последнего момента не обижал. То есть, да, растление и убийство — были для того разными вещами… — начинает он неуверенно.

— И вот тут мы расходимся во мнениях, — продолжает за него Чен. — Я думаю, что он потихоньку готовил детей к сексуальным действиям, а убивал уже, чтобы скрыть преступление. А Сибел и его люди считают, что основной целью было именно убийство.

— Склонение к сексу без принуждения, а потом убийство, скорее, как устранение последствий? — спрашиваю я.

— Да, так.

Не уверен, что это укладывается в картину событий, которую описал Артис, но я помалкиваю. В конце концов — это они тут эксперты. Чен выключает проектор.

— Мы благодарны вам за помощь в расследовании. — Это звучит, как будто я позвонил на линию доверия и анонимно сообщил об ограблении. Я предпочитаю не обращать на это внимания.

— Рад помочь. Сообщите, если могу быть еще чем-то полезен.

— Обязательно, — отвечает Чен. — А я вас попрошу связываться со мной напрямую, если у вас появятся идеи или зацепки.

Ага, демонстрация, кто тут главный. Да пожалуйста.

— Если удастся построить какие-то компьютерные модели, я дам вам знать. Лишние данные никогда не помешают.

— Конечно, я ограничена в том, что могу озвучить публично.

Ага, я, значит, простой обыватель. Формально это правда. Вообще-то полиция имеет право привлекать гражданских экспертов, каковым я и могу быть, но Чен явно указала мне на свое место. По идее, мне не стоит к ней цепляться.

— Детектив Чен, а вы знаете, как я обнаружил тела в Уимблдоне?

— Я так понимаю, Артис связался с вами. Или его друзья.

Ясно, эту часть отчета, который я написал специально для полиции, она просто пролистала.

— Не совсем. Со мной на связь вышел отец пропавшего мальчика. И когда я этим делом занялся, оно было вот такой толщины, — я показываю пальцами пару миллиметров. — Зацепок не было никаких вообще. Но мне все же удалось найти этот дом.

— А, история про Тоймена? — спрашивает Сибел.

— Да, слухи.

— Мистер Крей, — перебивает его Чен. — Мы очень благодарны вам за помощь. Будьте уверены, вы получите заслуженное признание. Однако сейчас мы пытаемся найти гуляющего на свободе убийцу. Давайте подождем вручения призов за его поимку до того, как мы его, собственно, поймаем, хорошо?

— Черт вас подери, я совсем не об этом!

— А о чем же вы?

— У меня есть инструменты, у меня есть возможности, я могу помочь!

— А у нас лаборатория, в которой работают профессионалы.

— С устаревшими лет на двадцать технологиями! Узнайте, есть там кто-нибудь, кто может маркировать гены или построить карту биома?

— У нас работают первоклассные криминалисты, — убеждает она.

— Верю. Но я говорю о методиках, которые они не получат еще десятки лет. А я могу использовать их прямо сейчас, — настаиваю я, имея в виду, что это меня они могут использовать прямо сейчас.

— Мы обдумаем ваше предложение, — Чен вежливо просит меня отвалить. Я пытаюсь убрать с лица презрительное выражение.

— А с велосипеда Кристофера Бострома отпечатки пальцев кто-нибудь снял?

Чен сверяется с бумагами.

— Не думаю, десять лет все-таки прошло.

— Да, и я готов спорить, что за эти десять лет к нему не прикасались.

— Ладно, ладно, — отвечает она, будто делает мне одолжение.

Сибел бросает на нее задумчивый взгляд, потом решает все же высказаться.

— Журналистам мы не говорили, но в сарае было полно «пальчиков».

Это для меня новость.

— И?

— Никаких совпадений. Ни в одной базе не значатся. И не то чтобы это были частичные отпечатки, нет, полные четкие пальцы.

— То есть до этого не привлекался.

— Ну, не с этими руками. И все чеки, все платежки, все телефонные звонки — имена вымышленные, компаний не существует. Даже ни одного банковского счета.

— Как это вообще возможно в современном мире?

Сибел качает головой.

— Обычно на конце цепочки все-таки обнаруживается хотя бы какая-то фирма-однодневка, но тут и этого нет. В общем, знаем еще меньше, чем изначально.

— Не совсем, — отвечаю я.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Чен.

— Кто может провернуть такую операцию прикрытия? Это выглядит как вполне понятная зацепка, но что я вам-то рассказываю, вы и без меня знаете.

Да, я знаю, что это звучит по-хамски, но имею право. Пусть делают свое дело. Но и я не собираюсь оставаться в стороне, потому что убийца на свободе, и он явно умнее, чем мы можем себе представить. Как и Джо Вик, он убивает у всех под носом, оставаясь невидимкой. Но теперь появились тела, и маскировка начинает давать сбои.

Я лежу на кровати в гостиничном номере недалеко от аэропорта Лос-Анджелеса. И разговариваю с Джиллиан, чье лицо занимает большую часть экрана моего ноутбука, подсвеченного огнями города. Ее вид успокаивает. И не только потому, что мне безумно нравятся ее светлые волосы и образ провинциальной красотки, а еще потому, что вместе мы прошли через самый худший кошмар, который вообще можно себе вообразить, и между нами появилась связь, недоступная любой другой паре. Хотя формально мы и не являемся парой. Мы оба до сих пор пытаемся понять, кто же мы друг для друга.

Последний час я потратил на подробное изложение событий последних дней, пытаясь загладить вину, которую чувствовал, не выходя все это время на связь.

— Вот так. Что ты обо всем этом думаешь?

— Что ты заносчивый осел, — отвечает она.

Обожаю эту женщину, она за словом в карман не полезет.

— А обо всем остальном?

— Ну, а что ты хочешь услышать? Что ты слишком самонадеян и тебе нужно вернуться в Остин, а расследованием пусть займутся настоящие копы? Потому что мне кажется, ты хочешь, чтобы я именно это сейчас сказала.

— Нет, ну… знаешь… Блин. Так уж и самонадеян?

— Да, без всякого сомнения. Но, с другой стороны, все вы ученые такие умники.

— Справедливо. Но еще мы бываем самонадеянны в тех областях, где ничего не понимаем, — добавляю я.

— Ты указываешь копам, как снимать отпечатки пальцев или допрашивать подозреваемых?

Я решаю не поднимать тему велосипеда, и так знаю, что она не об этом.

— Нет, я только…

— Боишься, что это еще один Джо Вик? Не надо, он был уникален. А вот бояться, что на свободе другой злодей, о котором ты ничего не знаешь, — еще как надо.

— Ни я, ни копы.

— Чего именно ты боишься?

Вот, вот так она умеет докопаться до сути проблемы.

— Что они сейчас будут долго извлекать останки, проводить анализы, в общем, неспешно распутывать это дело, пока не случится что-то новое.

— А должны?

— Действовать проактивно.

— Типа таскаться по лесам Монтаны в поисках мертвых туристов?

— Типа того, да. Так-то я уверен в их компетентности.

— Двусмысленный комплимент от доктора Тео Крея.

— Ты знаешь, о чем я, — говорю я. Иногда она докапывается до сути слишком быстро и глубоко.

— Давай, рассказывай вслух.

— Этот Тоймен убивал в течение десяти лет. И это по самой скромной оценке. Местная полиция не подозревала ни о его существовании, ни о жертвах. Мы обнаруживаем его дом, но там никого нет, а отпечатки пальцев — если это его отпечатки — нигде не зарегистрированы.

— В общем, ты не думаешь, что они смогут его поймать.

— Я считаю, — начинаю объяснять я, — что если его вообще можно было бы поймать привычными методами, то он был бы уже в наручниках. У них и правда совсем никаких зацепок. Даже ложных следов нет. Ясное дело, сейчас начнут поступать звонки от мнимых свидетелей, и поиски не того и не там пойдут в полную силу. Пока единственное очко в пользу копов — что они публично не объявляли о причастности Тоймена к убийствам. Не уверен, что это в целом хорошая идея, но, по крайней мере, позволит отсечь совсем уж бредовые свидетельства, не имеющие отношения к делу.

— А если не бредовые, а настоящие свидетельства причастности появятся?

— Таких свидетельств было полно. И это только полбеды. Последний ребенок пропал всего две недели назад, но его исчезновение полиция к делу не относит. Им хочется верить, что Тоймен после всех тех давних убийств уехал, попал за решетку или умер.

— А ты считаешь, что он еще орудует прямо у них под носом?

Я пожимаю плечами.

— Зависит от того, какой длины у них нос. Я тут сравнил на карте распределение известных убийств с кое-какими дополнительными данными и обнаружил нечто интересное.

— Ну, конечно же, ты обнаружил, — вставляет она.

— Я тебя отшлепаю!

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить. Ну, так что нашел великолепный доктор Крей? Спрашивает восхищенная студентка в облегающей блузке и коротенькой мини-юбке, — говорит Джиллиан, смеясь. — Господи, как ты преподавал при таких реакциях на студенток?

— Во-первых, никаких мини-юбок на них не было, они одевались, как бомжи. А во-вторых, не важно. Рассказывать, что я обнаружил?

— Да, сэр!

— Когда хищник охотится в одном районе слишком долго и появляется риск его обнаружения — например, стадо оленей, в котором волк убивает регулярно, редеет, — он старается найти себе другой источник добычи, в другом месте. Но старое стадо насовсем не покидает, а проверяет время от времени, не ослабило ли оно бдительность снова. И в тот момент, когда становится ясно, что добыча снова забыла об опасности и перестала каждую секунду оглядываться по сторонам или вообще в полном замешательстве и не знает, как реагировать, хищник возвращается. И зачастую начинает вести себя значительно более нагло, потому что уверен в своей безнаказанности.

— Ты хочешь сказать, что Тоймен на некоторое время затаился или нашел другое место, но следил за тем, что творится в Южном Лос-Анджелесе?

— Именно. Здесь для него слишком уж много легкой добычи, чтобы так просто бросить это место. Но я подозреваю, что пока его не было здесь, он убивал где-то еще. Возможно, он выбрал новый ареал специально или же оказался там по работе, не знаю. Во втором случае его будет проще вычислить, потому что среда может меньше способствовать легкой маскировке убийств, в отличие от Лос-Анджелеса.

— И ты все это рассказал полицейским, а они приняли к сведению? — саркастически спрашивает Джиллиан. — Тео, даже я поняла меньше половины из того, что ты сказал, а я была с тобой всю дорогу, пока ты искал тела, и потом, когда Джо Вик сорвался с катушек.

— Копы вовсе не дураки. Гленн был умен. Намного умнее, чем старался казаться.

— Да, но даже он тебя толком не понимал. И поплатился за это своей жизнью. И не только своей.

Мы молчим некоторое время, вспоминая Гленна. Наконец она прерывает паузу.

— Короче, тебе нужно мое разрешение, чтобы броситься на поиски Тоймена, так? Но я не вправе давать такие разрешения. Лично в моих интересах, чтобы ты больше не подвергал себя опасности. Но я тебя знаю. Я думаю, ты не сможешь бросить это дело, особенно, когда в опасности дети. Но… — она делает небольшую паузу. — Мне кажется, есть что-то еще, в чем ты пытаешься разобраться. Еще одна причина, по которой пока не хочешь вернуться.

Я делаю глубокий вдох.

— Ситуация в OpenSkyAI сейчас непростая. Если бы я все не испортил, был бы один очень неплохой вариант работы. Не уверен, что он мне нравится, но это было бы здорово для… — мне нужно собраться с духом, чтобы выговорить это: — нас.

Перед отъездом мы провели неделю вместе и при этом занимались чем угодно, но не говорили о нас. Наверное, каждый боялся, что для другого это все еще затянувшееся приключение, и не хотел заканчивать его слишком быстро и слишком болезненно.

— Нас, Тео? — переспрашивает Джиллиан. Я чувствую, что краснею.

— Ну, я просто имел в виду… — запинаясь, говорю я, пытаясь съехать с темы.

— Мне нравится, как это звучит — нас, — перебивает она, заставляя мое сердце биться, как у пятнадцатилетнего подростка на первом свидании.

— Мне тоже, просто… а, к черту. В общем, если я сейчас начну выслеживать этого ублюдка, мне придется нарушить некоторые правила. Значительно больше, чем я уже успел.

— Что, хуже, чем проникновение со взломом в школу и администрацию?

— Я ничего не взламывал и никуда не проникал. Но да, действовать придется на грани или за гранью. Знаешь, как…

— Как в прошлый раз.

— Да, и если меня поймают, той самой красивой картинке «нас», которую я так хочу воплотить в жизнь, будет не суждено случиться.

Я смотрю, как она обдумывает мои слова, прикусив губу.

— Тео, мы — это я и ты. А ты… ох, я до сих пор не до конца понимаю, что ты такое. И, возможно, никогда не пойму. Иногда ты отзывчивый и глубокий, а иногда похож на ходячий калькулятор, и я думаю, что мне нужен кто-то почеловечнее. Но потом я смотрю на тебя — мужчину, который рисковал своей жизнью, чтобы пролить свет на то, что происходит с теми, до кого никому нет дела, — и понимаю, что твоя отстраненность — это не равнодушие. Ты не в стороне, а высоко-высоко над нами, смотришь сразу на все маленькие детальки механизма нашей жизни, чтобы исправить то, что пошло не так. И хотя я терпеть не могу, когда ты из-за этого смотришь сквозь меня — или по крайней мере мне так кажется, — я все равно обожаю в тебе эту страсть к восстановлению справедливости. И я ни на что ее не променяю, даже на твое постоянное внимание только ко мне.

— И что это значит в прикладном смысле?

— Поймай ублюдка! Не приближайся к нему лично, но останови его. Вот что ты должен сделать. Ну, а если ты все-таки влезешь в неприятности, я буду рядом с дробовиком или адвокатом, по обстоятельствам.

Обожаю эту женщину!

Я выпрямляюсь на стуле и принимаю максимально искренний вид, как будто собеседник на том конце телефонной линии может меня увидеть. Затем набираю номер отдела судмедэкспертизы и прошу к телефону Санжея Шивпури, судмедэксперта, исследующего тела из уимблдонского дома.

— Шивпури слушает, — раздается дружелюбный голос в трубке.

— Привет, Санжей, это Тео Крей, как дела? — я стараюсь говорить максимально непринужденно.

— Какой сюрприз! Дела неплохо, спасибо. Вот как раз изучал заметки, которые вы передали. Очень интересно. Должен признаться, я уже немножечко фанат вашей работы, читал статью про извлечение ДНК из волосяных луковиц с помощью растворителя. Потрясающая работа.

— Ну, большую ее часть выполнили Гуан и его команда. Я только упорядочил лабораторный процесс, — стараюсь я изобразить скромность.

— Ну, это тоже очень важно. Есть ли новые статьи на подходе?

— На самом деле я сейчас работаю над идеей использования наночастиц железа для фиксации фрагментов поврежденной ДНК перед погружением в растворитель. Получилось извлечь намного более длинные цепочки, причем метод, возможно, удастся применить и для засохших образцов, — всегда полезно поманить того, от кого что-то нужно, важной для него информацией.

— Очень интересно! И когда выходит статья?

— Точной даты пока нет. Процесс нужно еще доработать.

— А в какой лаборатории?

— У меня на кухне, — собственной лаборатории у меня не было с тех пор, как я плюнул на лекции, чтобы отправиться на охоту за серийным убийцей.

— На кухне? Ну, если вам не помешает соавтор, то у меня есть доступ в университетскую лабораторию. Может, я смогу помочь?

Ну, как тебе сказать…

— Кстати, об этом. Возможно, получится протестировать новый метод на материалах из Уимблдона?

Знаешь, только мы с тобой настоящие соавторы и друзья, все такое.

— Нет, — отвечает он просто и коротко.

— Э-э-э, нет? Даже просто сравнительный тест двух методов не сделаем?

— Извините, доктор Крей, но детектив Чен была здесь совсем недавно. Так вот, она сказала, что я лишусь не только работы, но и яиц, даже если произнесу аббревиатуру «ДНК» в вашем присутствии. А мне дороги все три упомянутых объекта. Но, как видите, из большого личного уважения к вам я произнес «ДНК», так что будьте уверены, сердцем я с вами, хотя, может быть, и не всеми остальными органами.

Да, к этому я готов не был. Похоже, детектив Чен сделала все возможное, чтобы проклятый доктор Крей больше не лез в расследование. Скорее всего, она боится повторения Монтаны. Несмотря на то, что я не давал никаких интервью, о моем участии в деле было известно, что, среди прочего, осложняло жизнь местным криминалистам, заставляя их проводить собственные исследования, гарантированно отличающиеся от моих.

— Что ж, понимаю. Меньше всего мне хотелось бы мешать следствию. Но, чисто теоретически, представим, что на жертвах будет обнаружен генетический материал, а потом, опять же, гипотетически представим, что у вас появятся данные о ДНК подозреваемого, например, не знаю, образец его спермы. И все эти данные окажутся, допустим, в файле, который отправится на адрес электронной почты, совсем не совпадающий с моим…

— Доктор Крей, это вопрос или утверждение? Потому что ответ на такую чисто умозрительную вероятность заключается в том, что детектив Чен знает об этой сложной штуке, которую мы, ученые, называем имейл. И очень-очень скрупулезно перечислила вещи, которые мне запрещено делать, а также конкретные пути и способы, которыми она лишит меня наиболее ценных частей тела, если я эти запреты нарушу.

— Значит, ответ — нет?

— Категорическое!

— Ладно, последний гипотетический вариант развития событий: допустим, вы получаете некую готовящуюся к публикации статью от авторитетнейшей лаборатории, расположенной на определенной кухне в Остине, в статье описываются некоторые очень полезные современные технологии, которых нет еще даже у ФБР…

— Я сочту своей обязанностью проверить эти технологии в деле, — отвечает он. — И сохранить результат в тайне.

Эх.

— Ладно, это лучше, чем ничего.

— Это все, что я могу сделать. Я бы с радостью поделился с вами информацией, но поставьте себя на место детектива Чен. Если мы его поймаем, наши данные должны быть только нашими, никто не должен их скомпрометировать, особенно человек настолько… противоречивый, как вы.

— Понимаю, да, — говорю я неискренне.

— Поймите также, что, между нами говоря, если не считать привычки угрожать коллегам, детектив Чен — прекрасный человек и профессионал. Она из тех очень немногих детективов, кто действительно понимает, что мы пишем в отчетах. И у нее никогда не разваливались в суде дела из-за некачественных криминалистических данных.

Да, и именно поэтому она не пустит бешеного доктора Крея к уликам. Понимаю, но все равно бесит.

Я прощаюсь с Санжеем и отправляюсь рассказать Вильяму о том, что узнал.

— Но лучше тебя же никого нет в таких вещах, — говорит он, стоя посреди кухни и горестно разглядывая окружающий его беспорядок.

— На самом деле есть. Я не криминалист. И не владею их методами. Моя специальность — искать там, где другим не приходит в голову, и находить что-нибудь интересное.

— И ты был задолго до них на месте преступления и мог собрать столько улик, сколько захотел бы, — замечает на это Вильям.

— Да, но если бы я забрал хоть что-то оттуда, это было бы вмешательство в ход следствия. Первое, о чем спросила меня детектив Чен — брал ли я образцы. Более того, она пригрозила обыском в отеле и сказала, что если я отдам все сразу и добровольно, последствий не будет.

— Но ты ничего не брал.

— Нет. Может, оно бы даже того и стоило, не знаю.

Вильям собирает бутылки, отправляет их в мусорку, а потом достает мешок.

— Соберу остатки и выкину.

Он начинает собирать валяющийся то здесь, то там мусор прямо в мешок, я следую за ним.

— С другой стороны, я не уверен, что с ходу обнаружил бы что-нибудь ценное, но с ДНК-анализа, по крайней мере, можно было бы начать. Есть призрачный шанс, что можно было бы обнаружить и ДНК самого Тоймена, мало ли, порезался, а капли крови остались на одежде жертвы. Информация его генома дала бы материал для 3D-модели его внешности.

— Что, сейчас уже и так можно? — спрашивает Вильям, опустошая мусорку из ванной в большой мешок, с которым ходит.

— Типа того. Проблема научного подхода криминалистов заключается в том, что он заточен под судебный процесс. Они не могут пойти в суд с данными, полученными методом, который дает пятьдесят процентов ложных срабатываний.

Я придерживаю дверь, чтобы Вильям вышел.

— Да кому вообще нужны такие методы?

— Ученым. И вообще, если из ста подозреваемых ты можешь с ходу исключить сорок девять, то к оставшимся можно эффективнее применить более сложный, но точный метод.

— Да, в интеллекте тебе не откажешь. Жалко, что этой самой ДНК, или что там тебе нужно для экспериментов, у нас нет. Может, пробраться во двор миссис Грин, когда они закончат?

Я качаю головой и выхожу вслед за Вильямом на задний двор.

— Они там надолго. Да и когда закончат — все опечатают. Проникновение туда будет уголовным преступлением.

— Открой, — Вильям указывает на мусорный бак.

Я поднимаю крышку, чтобы он мог выкинуть мешок.

— Да, жалко, что я не прихватил чего-нибудь на память. Хотя последний раз, когда я влез в мешок с телом — всего-то пару мазков, — то оказался в больнице со сломанной челюстью.

— Да, и упорства тебе не занимать.

— Иногда да, — я опускаю крышку.

— И закрой поплотнее, чтобы никто из зверей не забрался и не раскидал все вокруг.

Я замираю с крышкой в руках, пока мое сознание на бешеной скорости обрабатывает только что услышанную фразу.

— Тео?

— А? — автоматически отзываюсь я. — Скажи-ка, а где можно достать прибор ночного видения?

— Зачем? На охоту собрался?

— На самом деле, да, почти что так. И еще нужен «Макдоналдс», там есть приманка.

Фургоны телекомпаний и почти все полицейские уехали, но у дома в Уимблдоне дежурит патрульная машина, чтобы никто не пролез на место преступления. Дом огорожен мобильными барьерами и лентой. На пустыре через улицу из таких же барьеров сделан загон, днем там ждали журналисты. «Шевроле малибу» Вильяма медленно проезжает мимо патрульных. Сидя на пассажирском сиденье, я изучаю карту, где заранее обвел несколько мест.

— Проехать еще раз? — спрашивает он.

— Да нет. К любопытным они наверняка уже привыкли, но привлекать лишнего внимания все же не стоит. Притормози.

Вильям заезжает за угол и сбрасывает скорость. Я открываю окно и швыряю купленную в «Макдоналдсе» упаковку картошки фри во двор соседнего дома.

— Что же ты делаешь?! Выкидывать вкуснятину. Она так пахла!

— Именно, — отвечаю я. — Жир, на котором эта картошка пожарена, будет издавать запах, будет как маяк для того, чей нос настроен на поиск калорийной еды. Мы запрограммированы на зависимость от калорий. А уж если добавить соль и фруктозу из кетчупа — это вообще будет идеальный рацион, особенно если ты пещерный человек и встречаешь их только в желчных пузырях и прочих малоаппетитных внутренностях своей добычи.

— Да, тебе наверняка есть о чем поговорить с женщиной в постели, — качает головой Вильям.

— Они запрещают мне употреблять длинные слова после полуночи, — отшучиваюсь я. — Припаркуйся вот тут.

Вильям останавливает машину на углу проезда, ведущего на зады участка миссис Грин. Въезд в него перегорожен полицейскими барьерами и затянут лентой, наверно, чтобы телевизионщики не лезли со своими камерами на забор.

— Что дальше? — спрашивает Вильям.

— Ты сиди тут. Если одного из нас поймают, второй сможет внести залог. — С этими словами я перебираюсь на заднее сиденье и надеваю прибор ночного видения.

— Ох, попадемся мы, — ворчит Вильям.

— По сути, это вообще была твоя идея.

Он глушит мотор и оборачивается на меня.

— Знаешь что, заведи-ка двигатель обратно и поставь телефон на держатель. Так ты сойдешь за водителя «Убера», который ждет клиента.

Вильям еле слышно бормочет что-то, но мне кажется, что он сокрушается по поводу зависимости белых от «Убера». Впрочем, я и сам обращал внимание, что служба такси часто оказывается решением проблем в общении и социальной жизни, которые ну никак не связаны с транспортом. Я сижу скорчившись на заднем сиденье, так, чтобы смотреть наружу, но при этом не быть заметным для водителей проезжающих машин. Через прибор ночного видения я наблюдаю за заросшим травой участком, примыкающим к владениям миссис Грин.

— Как ты думаешь, мы тут надолго? — спрашивает Вильям, скорее с любопытством, чем с нетерпением.

— Кажется, я уже вижу пару жадных глазенок, изучающих картошку.

И действительно, под кустами через улицу от того места, куда я кинул приманку, виднеется тень с двумя угольками глаз. Примерно этого я и ожидал.

— А вот и он…

Енот, пригибаясь, как солдат под обстрелом, быстро перебегает улицу. Подбежав к картошке, он обнюхивает ее, оглядывается, нет ли врагов, и быстро заталкивает несколько кусочков в пасть. Через некоторое время, утолив первый голод, он набирает в лапы столько, сколько может унести, и начинает удаляться в противоположном направлении от того, откуда пришел. И тут я понимаю, что это енот-самка.

— Ага, у нас тут мама-енот, и, похоже, сейчас она понесет еду детенышам.

Животное останавливается.

— Заметила нас, — шепчу я и замираю, чтобы не спугнуть ее. Через минуту она продолжает движение в нашем направлении.

— Идет прямо на нас! — говорю я тихонько.

— Боишься? Машину завести? — ехидничает Вильям.

Я прикусываю губу, чтобы не смеяться. Да, странная вещь — юмор. Вот мы сидим в нескольких метрах от дома, где сына Вильяма, скорее всего, настиг ужасный конец, и шутим про енота. Фары проезжающей машины на мгновение ослепляют меня.

— Черт! Сбежала!

Енот исчез, как только появилась машина.

— Попробуем еще раз? Купим картошки или теперь уже полный «Хэппи Мил»? — к концу предложения тон Вильяма меняется, возможно, тема детей потревожила старые раны.

— Нет, бесполезно. Она уже не вернется. Енот, в отличие, например, от рыбы, не вернется к одному капкану. Это рыба будет объедать приманку на крючке раз за разом, пока наконец не попадется. Млекопитающие умнее и осторожнее.

— Ты прям ходячая передача «В мире животных».

— Меня, между прочим, звали на канал «Дискавери» вести передачу про биологию и серийных убийц.

— Что ты ответил?

— Вежливо послал их нахер.

— Сколько они предлагали?

— Бесплатно… погоди-ка, — говорю я и вылезаю из машины.

В бордюре виднеется небольшой проем, там сделано что-то типа ливневого стока, весьма не характерного для Лос-Анджелеса. Я свечу туда фонарем и на дне углубления ловлю отблеск трех пар глаз и слышу шипение мамы-енота. Семейка енотов устроилась на куче листьев и веток, из которой торчит что-то весьма похожее на тазобедренную кость. Мне не хочется лишать жилплощади работающую мать-одиночку, но обстоятельства требуют жестких мер. Я достаю водяной пистолет и, убедившись, что семейству открыт путь к отступлению, окатываю их струей воды. Они пулей вылетают из своего укрытия и спешат на поиски нового убежища. Проводив их взглядом, я снова свечу вниз и встречаю взгляд пары маленьких глазок. Обернувшись, я вижу, что мама-енот далеко не убежала и наблюдает за мной с безопасного расстояния, похоже, она недосчиталась одного из детей. К счастью для всех присутствующих, я захватил рабочие рукавицы. Надев их, я достаю детеныша и отношу к матери. Он стремглав мчится к своим, и все они скрываются в кустах — счастливая воссоединившаяся семья. Чего нельзя сказать о родственниках того, на чьих останках еноты еще недавно жили.

Вильям подгоняет машину поближе, чтобы закрыть меня от дороги, пока я собираю содержимое енотового гнезда в пластиковые ведра из-под краски, которые захватил именно для этой цели. Я стараюсь дотянуться максимально глубоко, чтобы выгрести все, что можно. Даже дистальная фаланга пятого пальца — то есть, маленькая косточка мизинца — даст материал для генетического исследования и поможет установить личность жертвы. А уж если на ней сохранился ноготь, то под ним могут обнаружиться и следы ДНК убийцы — погибший, сопротивляясь, мог оцарапать нападавшего.

Сейчас некогда особо изучать, на чем там сидели еноты, я просто сгребаю в ведра все, что могу. Главная забота — не привлечь внимания полицейских. Формально я не совершаю ничего противозаконного, но они могут трактовать мои действия иначе, особенно если сообразят, что не нашли изрядного количества вещественных доказательств. И они сами в этом виноваты, равно как и в том, что я не особо верю в их успехи. Это для людей забор — незыблемая граница собственности, а для моих друзей енотов и собаки миссис Грин забор — не более чем незначительная помеха, а понятия собственности и границ вообще не существует. Будучи убитыми в доме Тоймена, после смерти его жертвы не остались на месте. А для падальщика, которому, кроме всего прочего, нужно кормить выводок малых детей, человеческие останки — ничуть не хуже любого другого источника пищи.

Вильям предложил устроить лабораторию прямо у него дома, но у меня из головы не выходили отношения его босса с наркополицейскими и налоговой службой. Не хотелось бы оказаться на кухне с лупой в одной руке и полуразложившимся детским черепом в другой, если вдруг они решат нанести визит. Поэтому я снял номер в лос-анджелесском «Мариотте». Конечно, отель — не идеальное место для организации криминалистической лаборатории, однако у меня уже был опыт создания импровизированного чистого помещения в полевых условиях, так что я надеялся получить практически не загрязненные результаты.[22]

На тот случай, если горничная проигнорирует табличку «Не беспокоить», которую я скотчем приклеил к двери, и увидит мои трофеи, я сделал еще одну — с надписью «Не трогать! Реквизит!» и положил на видном месте рядом с костями. В городе, где придумали сериалы «C.S.I.: Место преступления» и «Морская полиция: Спецотдел», а сцены с разлагающейся плотью на лабораторном столе все спокойно смотрели за обедом, такое объяснение могло вполне сгодиться.

Первым этапом моей работы стало изучение содержимого ведер. Для этого я предварительно установил палатку над столом, где и начал разбор найденного, упаковку каждого образца в отдельный герметичный пакет и каталогизацию. На случай, если я найду другие кости, кроме тазобедренной, привлекшей мое внимание, нужно было пометить каждую находку, чтобы судмедэксперт, которому я потом передам информацию — анонимно, конечно же, — ясно представлял, что перед ним. Каждую новую находку я помещал в кювету с очищенной водой, где аккуратно споласкивал, а затем тщательно проверял осевшую муть на наличие ногтей, частиц ткани или осколков костей.

Когда Вильям сообразил, что процесс будет долгим, утомительным и скучным, он отправился домой. Сначала он пытался изображать интерес, пока я объяснял, как можно восстановить карту сточных канав по образцам почвы. Но на рассказе о том, какие следы оставляют даже давным-давно пересохшие или засыпанные ручьи и озера, он сдался.

К моменту, когда я закончил идентификацию всех костей, которые обнаружились в старом ливневом стоке, было за три часа ночи. Всего костей оказалось одиннадцать, в основном фаланги пальцев. Похоже, мама-енот утащила руку-другую, а может быть добывала пальцы по отдельности. Была еще тазовая кость, а также фрагменты, больше всего похожие на части берцовой и локтевой, хотя стопроцентно я уверен не был. Сфотографировав все на специально приобретенную камеру, которую теоретически нельзя было отследить, я приступил к извлечению генетического материала.

С помощью ювелирной дрели и специального полимера я извлек по три образца из каждого фрагмента, внимательно проследив за тем, чтобы остались нетронутые участки и судмедэксперт мог взять образцы для собственного исследования. Некоторое время я серьезно раздумывал, не пошутить ли над Санжеем, заменив костный мозг в одном из образцов на желатин с ДНК неандертальца. Затем я осознал, что это худшее, что можно сейчас сделать, и решил заканчивать.

Контрольные образцы я убрал в сумку-холодильник, а рабочие — в термопакет и набрал номер курьерской службы, которая обычно доставляет ценные бумаги, пакеты для спецслужб и флешки с секретной информацией, которые не отправишь через FedEx или UPS. Через некоторое время в холле гостиницы появился человек в костюме и с кожаной сумкой через плечо, которому я и вручил пакет.

В течение семи часов содержимое пакета получат в лаборатории в Виргинии, а к завтрашнему вечеру у меня будут результаты. Я в свое время оказал несколько важных услуг владельцу лаборатории, поэтому за исследования платить не придется. Что очень кстати, потому как за стоимость этой работы можно клонировать динозавра. В случае вопросов со стороны полиции Лос-Анджелеса мне будет достаточно запросить счет и показать его судье. На самом деле результаты не дадут каких-то принципиально новых данных, которые не смогут получить лос-анджелесские криминалисты, но наша лаборатория проведет некоторые тесты на активность определенных генов, степени метилирования ДНК и еще несколько факторов, которые в сумме помогут намного более точно определить возраст и черты внешности жертв, — собственно для получения этих данных лаборатория и создавалась.

Я решаю, что нужно дать отдых мозгу, пока тот не выдал еще какую-нибудь остроумную идею, которая закончится для меня тюрьмой или запретом приближаться ближе чем на километр к любому помещению с микроскопом. Я настолько устал, что даже не чувствую запаха смерти, заполняющего комнату, когда проваливаюсь в сон.

До открытия ДНК — сложной молекулы, которая несет генетическую информацию о конкретном организме и в целом о происхождении жизни, — наследственность была величайшей тайной биологии. Вьюрки помогали Дарвину, а горох — Менделю изучать таинственную силу, которая управляет тем, как внешние признаки передаются от родителей к потомкам. И чем тщательнее мы всматривались, тем яснее становилось, что за наследование отвечают не таинственные силы, выбирающие произвольные черты, а вполне определенные законы, которые можно изучать, а результат предсказывать.

А когда Уотсон и Крик получили первое рентгеновское изображение двойной спирали ДНК, был найден тот самый недостающий кусочек головоломки. Но, раскрыв одну тайну, ДНК оказалась весьма таинственной сама по себе. Казалось бы, сейчас мы найдем последовательности генетического кода, однозначно определяющие, насколько умным или высоким вырастет человек, в действительности же оказалось, что одни и те же гены могли влиять, а могли, как назло, и не влиять на одни и те же внешние признаки.[23]

ДНК, как выяснилось, все-таки не является четким и однозначным чертежом, по которому можно построить одно конкретное человеческое тело. Огромные участки выглядели, скорее, как множество древних манускриптов, спрессованных в одну массу, или переплетение спагетти в огромной тарелке, куда эволюция за миллионы лет добавляла то один, то другой элемент. У нас получилась альтернатива идее разумного творца и объяснение, как жизнь может работать без него. Но одновременно выяснилось, что если избавиться от Бога как источника порядка, то и порядок тоже исчезнет.

Всматриваясь в графики и таблицы первых генных последовательностей, которые пришли из лаборатории, я вижу перед собой запутанный и непонятный набор инструкций, на котором строится человеческая жизнь. Кто-то скажет, что эта почти случайная структура — доказательство божественного чуда, однако я могу возразить, что каждое родившееся существо — чудо. Если все равны, то это слово вообще теряет смысл. Жизнь либо рождается, либо нет.

Данная конкретная жизнь смогла родиться, но прервалась раньше времени. И не из-за дефектов в ДНК своего носителя — теперь я знаю, что он был мужского пола, — а по причине дефектной ДНК другого существа или ущербности окружающей среды. Жертве А было от семи до двенадцати лет, если судить по длине теломеров на концах его хромосом. Если предположить нормальное питание в период внутриутробного развития — о чем мы не можем говорить с уверенностью, учитывая социальную обстановку в районах, где Тоймен искал свои жертвы, — он был среднего роста. У него имелся ген, обычно связанный с долголетием и мужским облысением. У меня такой тоже есть, но мои волосы пока на месте и будут там вне зависимости от того, оборвется моя жизнь преждевременно или нет.

Что касается его расовой принадлежности, то видны генетические особенности различных групп. Большинство из них говорит об африканском происхождении, но наличествуют гены, присущие народам Ближнего Востока, Ирландии и Центральной Италии. По сравнению с древними африканскими предками его кожа, скорее всего, была значительно светлее. Судя по голубой аллели гена HERC2 и зеленой гена gey, у него были зеленые глаза, что необычно для выходцев из Африки… Это о чем-то мне смутно напоминает, но я не могу понять, о чем именно.

Я перехожу к жертве В. Схожее происхождение, однако присутствуют черты ливанских и скандинавских этнических групп. Занятно: снова голубой HERC2 и зеленый gey. При этом они явно не были родственниками. Вероятность совпадения таких генетических особенностей…

Я открываю фотографию Кристофера Бострома. Зеленые! Так, а что там у Артиса? У него серые, почти серебряные глаза, за цвет которых отвечает исключительно редкий ген, точнее, комбинация генов, включающая OCA2, свойства которого до сих пор полностью не изучены. Это еще одна раздражающая особенность генетики — часть генов, кодирующих цвет глаз, ведет себя понятно и предсказуемо, а часть подвержена влиянию факторов, которые еще предстоит обнаружить и изучить.

Итак, как минимум три жертвы Тоймена имели необычные — зеленые или серо-серебристые — глаза. А как насчет образца С?

У него нет последовательностей, характерных для зеленоглазых людей, однако необычный вариант OCA2. Возможно, цвет его глаз тоже был каким-то нестандартным. Это уже слишком для простого совпадения. Я набираю телефон лос-анджелесской криминалистической лаборатории.

— Санжей, — раздается в трубке.

— Это Тео. Короткий вопрос: результаты генетических тестов уже есть?

— Я думал, мы все обговорили, — отвечает он.

— Я не прошу их мне присылать. Я хочу, чтобы вы кое-что проверили. Нет, даже не так, я просто порекомендую, где искать.

— Хорошо, но я со своей стороны ничего вам передавать не буду. Идет? — Он замолкает, и становится слышно, как он щелкает клавишами. — Ладно, куда смотреть? Я открыл первый файл.

— HERC2 и gey, ты же знаешь, как их найти?

— Найду, не беспокойтесь. Так… зеленые глаза? А у Кристофера Бострома разве глаза были не зеленые?

— Зеленые.

— Хм. Вот и у первой жертвы из моих файлов тоже. Интересно, какова вероятность, что такое совпадение случайно.

— Вот и мне интересно. Посмотри другие образцы.

— Хорошо. Хм, опять голубой HERC2 и зеленый gey, очень странно…

Я чувствую прилив адреналина. Либо он с ходу достал те же образцы, что и у меня, либо у нас уже четыре зеленоглазых жертвы.

— Ладно, давай следующий.

— Момент. У меня вообще всего восемь образцов. Э-э-э, нет, HERC2 коричневый.

— Ладно, может быть, правило не очень строгое. А что у остальных?

— Хорошо, смотрю четвертый. Нет, не зеленоглазый. Пятый и шестой… Результат отрицательный. Но все равно очень интересно. Два зеленоглазых ребенка.

— И Артис, у него серебристые.

— Да, у Тоймена явное предпочтение, это точно. Проблема в том, что таких детей немного.

Что-то в словах Санжея заставляет меня задуматься.

— Погоди-ка! — Я проверяю данные на своем компьютере. — А что у других с геном OCA2, привычные варианты или редкие?

— Сейчас гляну… минуту. Хм, редкие. Вот это уже очень, очень странно. У всех шести жертв, кроме зеленоглазых, схожие мутации.

— Это потому, что зеленые глаза — не главная причина, — отвечаю я и чувствую, как еще один кусочек пазла со щелчком встает на свое место.

— Так, а за что у нас отвечает OCA2?

— Много за что. Но вот эта самая разновидность мутации определяет, пожалуй, самую заметную внешнюю черту: все наши жертвы — альбиносы.

Я слышу, как Санжей непроизвольно вдыхает.

— Это важно! — говорит он. — Я буду звонить детективу Чен. Напомни, как ты до этого додумался?

— Извини, не могу сказать.

Я вешаю трубку, чтобы криминалист мог сообщить начальству о прорывной находке и способе установить, какие из исчезновений могут иметь отношение к делу Тоймена. Если убийца действовал в других районах, это поможет выяснить, где именно. Предокс уже пометил как потенциальные зоны его интереса Хьюстон, Атланту, Денвер и Чикаго. Я запускаю дополнительный поиск по выделяющимся внешним признакам, типа рыжего цвета волос у африканцев.

Через час, когда я изучаю результаты поиска, в дверь стучат.

— Я же просил не беспокоить, — кричу я через плечо.

Образцы до сих пор лежат на столе, мне нужно анонимно передать их в лабораторию и сделать это как можно быстрее. В дверь снова стучат. На этот раз значительно громче.

— Минуту! — я встаю и как есть — только в джинсах и футболке — иду открывать.

На пороге стоят детектив Чен и двое полицейских. Все выглядят довольно мрачно. Она сует мне под нос бумагу.

— Это ордер на обыск вашего номера, а также на ваш арест, если при обыске обнаружатся свидетельства вмешательства в ход расследования и похищения вещественных доказательств.

Я оборачиваюсь на свою мини-лабораторию и образцы детских костей в полиэтиленовых мешочках, разложенные аккуратными рядами.

Черт!

Я сижу за столом в комнате для допросов. Это не переговорная, к которым я привык. Стол слишком маленький, и с ближней ко мне стороны из него торчит металлическое кольцо, явно чтобы защелкивать наручники. Но я пока без них. Впрочем, после того как в прошлый раз я оказался в наручниках, а машину, в которой меня перевозили, сбросил с дороги пытавшийся меня убить маньяк, я провел некоторое время за изучением искусства освобождения от наручников по видеороликам на «Ю-Тюбе». Кроме того, я брал уроки самообороны у бывшего борца смешанных единоборств, в обмен на помощь в подготовке к экзаменам — он решил поступать в медицинский. Надеюсь, что знания в этих областях не потребуются мне на практике.

Выбрав именно это помещение для разговора, Чен и детектив рядом с ней, Рауль Авила, дают понять, что не шутят, хотя истинную причину такого отношения я пока понять не могу. Единственное, в чем можно быть уверенным, что, судя по скорости, с которой они достали ордера на обыск и арест, с прокурором и судьей у них отличные отношения. И еще я хорошо помню, что последний раз в подобной ситуации не мог держать рот на замке, в результате чего практически был обвинен в убийстве. И хотя я очевидно на стороне света и справедливости, Чен может считать иначе. Ей нужно выяснить, как я добыл образцы ДНК. И несмотря на то, что я в буквальном смысле нашел их на улице, я знаю, что следует молчать. Единственными словами, сказанными мной с момента задержания, были: «Телефонный звонок».

— Доктор Крей, когда вы нашли эти образцы — до или после вашего звонка в службу спасения?

— Телефонный звонок.

— Он может вам не понадобиться, если мы сейчас все разъясним. Просто ответьте на вопрос.

— Телефонный звонок, — повторяю я, на этот раз в направлении объектива камеры, висящей на противоположной стене.

— Вы так охотно сотрудничали со следствием, но, к огромному сожалению, нарушили наши очень четкие инструкции, что делать и чего не делать.

Я продолжаю молча таращиться в пространство между двумя детективами.

— Поговори ты с ним, — поворачивается Чен к коллеге.

— Доктор Крей, нам очень важно, чтобы вещественные доказательства были нетронутыми. Несанкционированный доступ к ним может развалить все дело.

— Телефонный звонок.

Мне так хочется сказать им, что кости из гостиницы не имеют отношения к их вещдокам и, собственно, вещдоками не являются, но мне сейчас не стоит говорить вообще ничего. Чен начинает раздражаться.

— Мы можем вас отпустить прямо сейчас. Или можем официально предъявить обвинение — к завтрашнему дню бумаги будут готовы, — но в этом случае все газеты напишут, что вы вмешались в ход следствия.

Я молчу, но не могу сдержать злорадства, мы оба знаем, что это худшие заголовки, которые она способна вообразить. Они только помогут адвокатам защиты не признать вещественные доказательства. Похоже, она улавливает мое настроение и меняет подход.

— Мы можем обвинить вас во многом: кража человеческих останков, незаконное проникновение — все это уголовные преступления, реальный срок, штрафом не отделаетесь, — она поворачивается к Авиле: — Так ведь?

— Легко. Но мы вас отпустим, если вы объясните, откуда все это. Что скажете?

— Телефонный звонок.

Чен краснеет.

— Знаете, чем больше мы тут мучаемся с вами, тем меньше времени у нас на реальные поиски преступника.

— Да вы что? — не выдерживаю и бормочу я.

Авила раздраженно смотрит на меня.

— Ну и хрен с ним!

— Хорошо, доктор Крей, будь по-вашему. Мы вас официально задержим, проведете ночку в СИЗО с настоящими отбросами общества. Завтра, если все будет быстро с бумагами, вам предъявят обвинение, а еще через пару дней, если найдете адвоката, которому доверяете больше, чем государственному, возможно, их снимут, и вы выйдете на свободу. А мы тем временем расскажем прессе историю про то, что нашли у вас в номере, а уж они сами пусть додумывают, откуда вы все это взяли.

— Можем использовать какую-нибудь общую статью, типа «хранение запрещенных предметов»? — спрашивает Авила у Чен, явно чтобы запугать меня.

Я стараюсь держаться спокойно, насколько это возможно. Чего они не понимают, так это того, что как таковой репутации, о которой я мог бы беспокоиться, у меня давно уже нет. Чен стучит в дверь изнутри, входит полицейский и надевает на меня наручники. Меня выводят из комнаты и ведут оформлять.

— Если передумаете, меня не зовите, хватит! — кричит Чен мне вслед.

Следующий час проходит в унизительных процедурах оформления ареста. В основном это означает сидение на пластиковых стульях в компании мелких хулиганов в ожидании, когда вызовут на снятие отпечатков, фотографирование и тщательный, но, к счастью, без физиологических подробностей обыск. После всего этого меня наконец заводят в кабинку, где стоит телефон, и разрешают сделать звонок.

В Монтане есть адвокат, который помог мне разобраться с последствиями дела Джо Вика, но, боюсь, в Лос-Анджелесе от него будет немного толку. Так что вместо него я набираю своего друга Джулиана Штейна. Джулиан — венчурный капиталист, меценат и иконоборец, совершенно не стесняющийся резких и непопулярных высказываний.

— Привет, Тео! Как дела? Наша лаборатория помогла тебе в поисках злодея?

— Ну, можно сказать, что да…

— Та-а-ак, что случилось? За тобой охотится следующий маньяк?

— Хуже, полиция. У тебя есть хороший адвокат?

— Тебя уже арестовали?

— Да, вот только закончили оформлять.

Джулиан переключается на громкую связь, и я слышу, как он что-то ищет в телефоне.

— Полиция Лос-Анджелеса?

— Она самая.

— Так, который час? Ага, почти девять.

— Ну, если завтра к моменту предъявления обвинения ты кого-нибудь бы нашел, было бы здорово.

— Какое, к черту, завтра! Будешь дома сегодня!

— Я живу в Техасе…

— Ничего, отправлю самолет.

— Слушай, мне просто нужен адвокат.

— Момент, — он снова что-то набирает. — Все, она едет.

— Уже?!

— Да, сэр! Мэри Карлин, знаешь такую?

— Еще как, ее же все время показывают по CNN и FOX, когда освещают громкие процессы. Она же постоянная звезда телешоу.

— Есть такое дело. Потому-то именно она тебе и нужна. Суть не в ее адвокатском профессионализме, а в том, как они перепугаются, увидев ее.

Через два часа я уже сижу на переднем сиденье принадлежащей Мэри Карлин «теслы Х», траектория движения которой буквально прошивает поток машин, и молюсь, чтобы инженеры Илона Маска были действительно так великолепны, как о них рассказывают. Вихрь, который влетел в полицейский участок и заставил копов выпустить меня еще до того, как я успел сдать одежду и обувь, при ближайшем рассмотрении оказался миниатюрной и чрезвычайно разговорчивой пятидесятилетней женщиной с ярко-рыжей шевелюрой. Я до сих пор не мог понять, как мне себя с ней вести.

— Джастис Дэвенпорт — скажите ему спасибо, что вас выпустили.

— У вас настолько хорошие отношения с ним?

— Ха, если бы! Он меня ненавидит, — она вытесняет с полосы очередную «тойоту». — Просто я пообещала ему, что если вас там оставят, то спокойно дождусь вашего освобождения, а потом соберу пресс-конференцию. А на ней расскажу, как следствие ничего не могло найти, поэтому решило заранее обзавестись козлом отпущения.

— Хм, с такой точки зрения я об этом не думал.

— Понятия не имею, что им было от вас нужно, но этой угрозы вполне хватило. Так за что именно вас арестовали?

— Вы хотите сказать, что заставили их меня выпустить, даже не разобравшись в сути дела?

— Ну, я прочла протокол ареста, формулировки там были весьма расплывчатые. Что, естественно, сыграло против них. Нечего им было наступать себе же на яйца. Вы не обязаны мне рассказывать, но я ваш адвокат, и мне чертовски любопытно.

— Я принес домой несколько находок из забитого ливневого стока около уимблдонского дома.

— Уличного стока?

— Да.

— О, блин, это здорово. Забитого? Нарушение городом санитарных норм. А если это еще и бедный район, то это уже федеральный уровень. Давайте дальше.

— Ну, я нашел несколько костей и извлек некоторое количество генетического материала для исследования.

— Отлично! — Мы несемся по выделенной полосе. — То есть это еще и не вещественные доказательства с их места преступления?

— Нет, они даже не подозревали о существовании этих костей.

— Они знают, где вы их нашли?

— Нет, я помалкивал. Детектив Чен думает, что я забрал их из уимблдонского дома либо до вызова полиции, либо пока они ехали.

— До ареста она спрашивала у вас, не брали ли вы чего-нибудь с места преступления?

Детектив Чен спрашивала несколько раз в беспокойстве, что я прихвачу образцы, как тогда, в Монтане.

— Да, неоднократно. Я несколько раз говорил, что ничего не брал. И это правда.

— Я запрошу видео допроса. Ох, как ей это не понравится. Но тот факт, что вы не брали ничего с места преступления еще до того, как оно стало таковым, не оставляет ей ни шанса. На этом вас не поймать.

— Может, надо было сразу ей сказать? Не пришлось бы вам ездить.

— Ни в коем, мать его, случае! Никогда, запомните, никогда не знаешь, как они повернут ваши слова. Правильно, что держали рот на замке. Итак, эти образцы, что они из себя представляют?

— Кости.

— Отвратительно. И они забрали их из вашего номера?

— Ага.

— Они не упоминали, что планируют с ними делать?

— Кажется, собирались отправить их в ту же лабораторию, что занимается уимблдонским делом.

— О, как же они облажались! — возбужденно восклицает Мэри и нажимает несколько кнопок на экране своей «теслы». Появляется изображение молодой девушки.

— Чем помочь? — спрашивает она.

— Соедини меня с Дэвенпортом.

— Секунду.

Мэри некоторое время смотрит на меня, потом, наконец, переключает внимание на дорогу.

— Эти кости — ваша собственность. Они не могут приобщить их к делу или вообще рассматривать в этом контексте с тем ордером, что вам предъявили.

— Я-то как раз хотел, чтобы кости были у них.

— Я тоже, но не в качестве рычага давления на вас.

— Ну, что еще, Карлин, — раздается недовольный голос пожилого мужчины.

— Похоже, ваши лос-анджелесские детективы захватили собственность моего клиента, предъявив недействительный ордер, и уже отправили ее в лабораторию к уимблдонскому делу.

— И что?

— И что? Ну… если ты не хочешь, чтобы вообще все вещдоки можно было выбросить, предлагаю звонить судье Лау и говорить, чтобы он заставил своих детективов быстренько разгрести это дерьмо. Прямо сейчас! Они уже угрожали процессуальными действиями моему клиенту, который, между прочим, нашел эти свои генетические штуки в стоке на общественной территории вовсе даже не близко к умиблдонскому дому. И я уже обсуждаю с Кляйнером встречный иск о незаконном аресте.

— Ничего подобного, Кляйнер сидит рядом со мной.

— Его номер у меня на быстром наборе, так что не проблема, — она поворачивается ко мне. — Что еще они забрали?

— Компьютер и пистолет.

— Клоуны! Слышал? Если у тебя там еще и Лау поблизости, посоветуй ему, как со всем этим разобраться.

— Пошла ты, Карлин! Знаешь, на чем я тебя вертел?

— А вот и нет! Стояк у тебя слабоват меня насадить! — с этими словами она сбрасывает звонок.

Я сижу, уставившись на нее, в некотором недоумении и не понимаю, что сейчас вообще происходило.

— Знаешь фразу: «Если достал оружие, будь готов его применить»? — спрашивает она, видя удивленное выражение моего лица.

— Ага…

— Они пошли на большой блеф, Чен и кто там еще решил тебя запугать. Готова поспорить на деньги, что на самом деле все это организовал Грассли, прокурор, и он же приказал им тебя замести. Проблема в том, что тебя провели как подозреваемого, а не просто озабоченного гражданина.

— Это как-то отразится на деле?

— Скорее всего, нет, а твои вещи привезут вечером.

— Я имею в виду уимблдонское дело.

— А, ты об этом. Я и забыла, что ты у нас рыцарь на белом коне, несущий справедливость. Нет. К тебе полезли потому, что у них кто-то есть, а тебя надо было заткнуть.

— Подождите, кто-то есть?

— Я тебе этого не говорила, но они запросили экстрадицию из Бразилии. Кажется, у них есть совпадение отпечатков и крови с кем-то из местных заключенных.

— Мать моя женщина!

— Им повезло. Какой-то наемный убийца из местных банд. Бразильцы его поймали уже несколько месяцев как.

— Стоп. Несколько месяцев? Не сходится. Последнее исчезновение произошло месяц назад!

— Чего не знаю, того не знаю, — качает она головой. — Но они думают, что поймали кого следовало.

— А я думаю, что они ошибаются.

Мэри въезжает на парковку отеля и останавливается.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Кроме того, что слушать тебя они, скорее всего, не будут. Пусть экстрадируют этого бразильца, если доказательства не сойдутся, дело развалится.

— Но на это уйдут месяцы…

— Запросто. Ты сделал все, что мог.

— Не уверен. Настоящий убийца все еще на свободе.

— Возможно. Но подумай вот о чем: если Чен снова постучит к тебе в дверь, она будет очень, очень хорошо подготовлена. Мой совет — держись от всего этого подальше. Мои трюки не могут срабатывать вечно.

— Спасибо. — Я открываю дверь. — А как работает, э-э-э, система оплаты?

— Ну, сейчас все было бесплатно, потому что на твоей стороне справедливость. А в следующий раз я выставлю Джулиану жирный счет. Хорошего вечера. И если к завтраку они еще не вернут компьютер, дай мне знать. А, да, и как оставить у них твои генетические штуки, я тоже придумаю.

Она уезжает, а я остаюсь в раздумьях, что делать дальше. Новый подозреваемый из Бразилии может изменить расклад, а может и нет. За секунду до того, как за мной пришли, Предокс выдал новую порцию данных, и там явно просматривались закономерности, которых я не замечал раньше. Они могли свидетельствовать о том, что времени на нерешительность уже нет.

Я смотрю в монитор оперативно возвращенного ноутбука на переплетающиеся цветные нити скринсейвера и думаю, какие задачи поставить Предоксу. Мне приходит в голову что дар науки заключается в новых способах обработки старых данных, которые появляются при открытии новых законов. Математические открытия Ньютона позволили рассчитывать орбитальные циклы планет и предсказать открытие новых планет. А эйнштейновская относительность, которая учла нюансы гравитационного воздействия, помогла объяснить, почему ньютоновская математика, тем не менее, не смогла точно описать орбиту Меркурия, расположенную слишком близко к Солнцу.

А затем астрономы, изучавшие облако Оорта — скопление ледяных объектов на границе Солнечной системы, — обнаружили интересную особенность: плотность объектов с одного края облака была выше, как будто что-то притягивало их туда. На основании этого ученые предположили, что существует еще одна планета в нашей Солнечной системе, она стала бы десятой, если бы Плутон — девятую планету — не лишили этого статуса. Эту новую Девятую планету никто пока не видел, но растет массив данных, подтверждающих ее существование. Астрономы, которые провели эти наблюдения и приняли эту новую реальность — с еще одной планетой, — сделали тогда еще одно открытие. Известно, что ось вращения Солнца имеет небольшой, но заметный наклон к плоскости Солнечной системы. До сих пор этому не было общепринятого объяснения, кроме того, что, ну, вот так она устроена, наша Солнечная система, как дом, стоящий на небольшом уклоне. Однако если предположить, что существует массивный объект, расположенный очень далеко от Солнца, то его влияние на всю систему будет незначительным, но не бесследным. Как невероятно длинный рычаг, он будет немного отклонять плоскости всех планет, а нам будет казаться, что это солнечная ось имеет наклон. По крайней мере, такова нынешняя теория.

Когда я принял новую реальность, в которой Тоймен выбирал жертв не только по социальному статусу, но и по некоторым внешним признакам, это позволило иначе взглянуть на все дело. Если выбор по внешности играет роль, что еще может быть важным? Какие еще факторы на него влияют? При расследовании каждого убийства мы всегда выделяем пять переменных: жертву, орудие убийства, место преступления, время убийства и личность убийцы. Если предположить, что эти переменные не случайны, то мы можем решить уравнение. Определив одну или несколько переменных, мы обычно и находим последнюю — кто убийца.

Тоймен выбирал жертвы совсем не случайно, как я думал изначально. Орудие убийства — нож — также могло предоставить какую-то дополнительную информацию, но данных криминалистической экспертизы у меня не было. Место — адрес в Уимблдоне — у части убийств совпадало, хотя стопроцентно уверенным в этом быть нельзя. Латрой наверняка погиб где-то в другом месте, ведь из Уимблдона Тоймен съехал много лет назад. И хотя личность убийцы так и остается величиной неизвестной, у нас есть примерное время нападений на Артиса, Латроя и Кристофера Бострома.

В связи с этим возникает вопрос: было ли время убийств случайным, выбиралось ли по стечению внешних факторов или имело какой-то особенный смысл для Тоймена. Внешним фактором могло бы являться рабочее расписание, убийца мог встречать детей по дороге в офис. Осознанный выбор даты означал наличие какой-то причины для убийства в конкретный день.

Кристофер пропал 22 марта 2009 года, Латрой — в районе 15 февраля нынешнего года, Артис, если верить полицейскому рапорту, чуть не погиб 19 июня того же года, когда был похищен сын Вильяма. На первый взгляд никакие религиозные праздники на эти даты не выпадали. Если причины выбора обусловлены чем-то личным для Тоймена, определить их будет практически невозможно. Я проверяю, не выпадают ли убийства на полнолуние, чтобы понять, не оборотень ли Тоймен. Ответ отрицательный. Тогда я запрашиваю, есть ли вообще какая-либо числовая зависимость в этих датах и тут же получаю результат от Предокса — 354 часа. Если разделить это число на 24, получится 29.5 суток — длина лунного цикла.

Хорошо, первая мысль насчет полной луны оказалась в верном направлении, я просто не угадал с фазой. Я перепроверяю даты и чувствую, как мозг вознаграждает себя характерным выбросом удовольствия от успешного решения загадки: жертвы были убиты (или почти убиты в случае Артиса) безлунной ночью. И хотя какого-то практического значения эта информация пока не имеет — что темнота могла значить для Тоймена, кроме возможности спокойно разгуливать нагишом по двору, а потом закапывать труп, не боясь быть увиденным соседями, — в целом это движение в верном направлении.

Чисто статистически из каждой тысячи пропавших в Калифорнии детей примерно тридцать пять исчезли в новолуние. Это позволяет сузить поиск и проверять на особые приметы только этих детей. К сожалению, Тоймен сознательно выбирал жертв, о пропаже которых могли и не сообщать, так что мой набор данных весьма ограничен. Я обновляю параметры поиска, и Предокс выдает новый ответ, который заставляет меня похолодеть от ужаса. Восемнадцать дней назад, ровно один лунный цикл после исчезновения Латроя, десять дней до того, как я начал свою охоту. Винсент Ламонт, тринадцати лет, пропал в городке Снеллвилле, Джорджия, что в пятнадцати милях от Атланты. Он был альбиносом.

Я запускаю поиск еще раз, расширив временной диапазон на последние десять лет. Программа выдает еще как минимум дюжину исчезновений, отвечающих всем параметрам. У Тоймена должно быть еще одно логово в Лос-Анджелесе, а может, и не одно. Вопрос в том, нужно ли пытаться разыскать этих пропавших детей или отправляться в Джорджию в попытке найти самого Тоймена. Первый путь проще и может дать больше информации, второй — один раз я пробовал по нему пойти и еле остался в живых.

Толком не успев понять, что делаю, я бронирую билет в Атланту. Пока детектив Чен пытается разобраться с мешаниной противоречивых данных, я пойду своим путем. И на самом деле неважно, кто из нас прав, лишь бы поймать маньяка до нового убийства.

Новый штаб я организовал в номере отеля «Атланта Шератон», стоящего по соседству с Университетом Джорджии. На столе лежат распечатки данных о жертвах, на стене висит карта Южного Централа, где отмечены места похищений и карточки с имеющимися фактами и предположениями. Все это соседствует с большим настенным календарем, где отмечены дни до следующего новолуния — чуть меньше двух недель. У меня нет веских оснований ожидать, что Тоймен совершит убийство на ближайшей смене луны, но если в убийствах есть какой-то ритуальный смысл, то, возможно, так и будет.

Он наверняка видел новости и знает, что полиция изучает его старый дом и пытается взять след. Если он суеверен, не исключено, что совершит новое убийство в качестве защитного ритуала. А может, и нет. Я понятия не имею, что творится у него в голове.

Кроме того, вполне возможно, что Чен и компания в ближайшее время обнародуют имя бразильского подозреваемого. Если это случится — учитывая, что бразилец, скорее всего, не настоящий убийца, — Тоймен поверит, что снова ускользнул, и продолжит убивать.

Я не могу этого допустить.

Занятно, что именно здесь, в Атланте, впервые было на практике применено психологическое профилирование серийного убийцы. В 1979–1981 годах убийства двадцати восьми детей и взрослых были объединены в одно дело. Более шести трупов потребовалось, чтобы власти признали: это дело рук одного человека. Поскольку все жертвы были чернокожими, полиция не спешила делать те же выводы, что сделала бы, будь жертвы белыми. Эта медлительность имела разные причины, и даже если расизм не был среди них, последствия все равно оказались трагическими. Как только общественность узнала, что орудует маньяк, детские площадки опустели, люди стали оглядываться по сторонам, поползли слухи.

Еще не так давно в этих районах открыто действовал Ку-клукс-клан, и убийства чернокожих происходили средь бела дня. Кое-кто из организации до сих пор работал в полиции и правительстве. И хотя одни говорили, что все ужасы расизма остались в прошлом, трудно было в это поверить, когда бывший вербовщик ККК, Роберд Бирд, занимал пост сенатора от демократической партии. А местный глава ку-клукс-клановской ячейки записал несколько видео, где превозносил убийцу и оправдывал убийства, чем только подлил масла в огонь будущих теорий заговора.

В любом случае, когда штатный психолог ФБР Рой Хейзелвуд попросил чернокожего офицера полиции поездить с ним по району, где происходили убийства, он заметил, что при виде него местные прячутся по домам. Это позволило предположить, что убийца не мог быть белым, поскольку его появление привлекло бы слишком много внимания, особенно после того, как об убийствах стало известно. Вопреки сложившемуся мнению Хейзелвуд предположил, что убийца — чернокожий. На основе общих данных о маньяках он также выдвинул предположения, что преступник молод, имеет какую-то связь с полицией и живет один или с родителями. К сожалению, несмотря на некоторое сужение круга подозреваемых, в него все еще входили сотни тысяч молодых людей. Следователям нужно было выявить систему в совершении убийств, чтобы вычислить маньяка. Жертвами убийцы были в основном бедные и малообразованные люди, которых можно было легко соблазнить небольшой суммой денег или незамысловатой историей. С того момента, как пресса начала поднимать шумиху, ничего не изменилось, но, попав на первые страницы газет, преступник перестал прятать трупы и начал оставлять их в легкодоступных местах на всеобщее обозрение, пока в какой-то момент один из криминалистов не сказал на камеру, что убийца вполне может передумать и начать сбрасывать тела в воду, чтобы избавиться от улик. Психолог Джон Дуглас предположил, что широкая огласка подстегнет самолюбие убийцы, и он действительно воспользуется одним из мостов через реку Чаттахучи, чтобы сбросить следующее тело. Все силы полиции, включая курсантов, были брошены на установку постоянной слежки за двенадцатью мостами. Она велась в течение месяца и не дала никаких результатов. Ровно через месяц операцию было решено свернуть, но именно в последнюю ночь Уэйну Бертраму Вильямсу не посчастливилось сбросить тело с моста Джеймса Джексона, под которым дежурил курсант полицейской академии. Когда он услышал всплеск, то связался по радио с коллегами, дежурившими на дороге к мосту, и Вильямса задержали. Тело не могли найти в течение нескольких дней, но в конце концов его прибило к берегу в сотне метров от места, где ранее уже был обнаружен другой труп.

Вильямса выпустили под залог, но установили постоянную слежку. Пока он устраивал пресс-конференции у себя во дворе, на которых всячески унижал полицию и хвалился, что смог обмануть детектор лжи, следователи крупица по крупице собирали данные. В результате его судили и признали виновным в двух убийствах, а еще двадцать девять не смогли доказать. Чтение архивов ФБР по этому делу дает наглядную картину, как постепенно расследование обретает логику и структуру. В начале же этого пути очень сложно определить, какие детали важны, а какие — нет. Когда психологическое профилирование стало мощным и общепризнанным инструментом, не одно и не два расследования были загублены слишком уверенными в себе психологами, которые полагались больше на интуицию, чем на факты.

Как сказал бы мой кумир Ричард Фейнман: «Неважно, насколько ты умен, а твоя теория красива. Если она не подтверждается экспериментальными данными — она неверна». Я не разбираюсь ни в содержимом человеческой головы, ни в методах поимки преступников. Я ученый, хотя мой подход и не назовешь традиционным. И как ученый я привык, что конкретные вещественные образцы не врут. Да, мне встречались муравьи, которые пытались маскироваться под пауков, но у них не было цели обмануть лично меня, природа научила их этому. В то же время Тоймен обладает разумом и волей, он может менять поведение и приспосабливаться к окружающей среде самыми разными способами, далеко выходящими за рамки генетической обусловленности. Способами, которые я никак не могу предсказать. И если у профессиональных психологов ФБР есть огромная база данных и дел, из которой они черпают данные — например, о корреляции между определенной формой колотой раны и пристрастием преступника к женской обуви, — то вся моя база умещается в нескольких круговых диаграммах и паре таблиц.

Мрачная правда о большинстве дел серийных убийц заключается в том, что они открываются, когда жертв уже много, а в худших случаях новые жертвы появляются уже в процессе расследования. Мне совершенно не хочется дожидаться обнаружения очередного трупа. Сидя на краю кровати, перебирая в голове те немногие факты, что у меня есть, и испытывая острый приступ желания поймать Тоймена раньше, чем он убьет еще кого-нибудь, я понимаю, что из умственной зоны комфорта мне придется выйти. Артис описал внешность убийцы и его странный акцент, и у меня уже были смутные идеи насчет его психологического профиля, но они мне очень не нравились. Сознание этого человека было явно глубоко чуждо моему. Если я всю жизнь провел в мире науки и экспериментально проверяемых гипотез, то его мир наполняла магия. А предсказать магическое явление принципиально невозможно.

Сидя на заднем ряду лекционного зала, я слушаю профессора Мириам, маленькую темнокожую женщину с короткой седой стрижкой и мощным голосом, который заполняет все пространство аудитории. Студенты дисциплинированно записывают, время от времени задают вопросы и постигают тонкости распространения Пятидесятничества. Я очарован ее рассказом о посещениях церквей в отдаленных уголках Финляндии, Бразилии и других странах, он завораживает. Мой тип ученого — не боится выйти за пределы лаборатории.

По окончании лекции профессор своим острым взглядом замечает меня и жестом подзывает к преподавательскому столу.

— Тео? Спускайтесь!

Я дожидаюсь, пока она ответит на все оставшиеся у студентов вопросы, и восхищаюсь, что в большинстве случаев она приглашает всех заходить на пикник, который устраивает каждую неделю на своем заднем дворе, чтобы объяснить все непонятые темы и дать возможность студентам пообщаться друг с другом. Наконец мы одни, и Мириам указывает на табурет, стоящий напротив стола.

— Для начала, я сто раз говорила, что ничего не знаю о серийных убийцах, но ваше письмо было написано очень вежливо.

— Спасибо, профессор. Я тоже не очень-то хорошо в них разбираюсь.

— Мириам, или Тетушка, если по моему предмету хорошие оценки, — улыбаясь говорит она, давая понять, что ради права звать ее Тетушкой студенты начинают учиться усерднее.

Я наткнулся на ее работы в поисках эксперта по ритуалам и магии. Она написала значительное количество статей на эту тему, и ее регулярно цитируют другие ученые — обычно это говорит о высоком качестве исследований.

— Я хотел задать несколько вопросов о магии. Я исследую один случай с серийным убийцей в Лос-Андже-лесе.

— Исследуете? — скептически переспрашивает она. — Как в тот раз в Монтане?

— В идеале я хотел бы, чтобы результат у этого исследования отличался.

— И ради этого вы проделали такой путь до меня? В Калифорнии должно быть полно специалистов.

— Не совсем. Я оказался тут проездом и решил зайти задать несколько вопросов о ритуалах.

— Ну, как я и написала в ответном письме, полиция регулярно обращается за консультациями, когда у них есть дела, как-то связанные с магическими ритуалами, но проблема в том, что эту связь мы чаще всего видим там, где ее нет. Да, время от времени убийцы принимаются рисовать пентаграммы, рассылать письма в газеты, рассказывая, что ими овладели демоны, но чаще всего они таким образом просто пытаются оправдать свои чудовищные поступки.

Я киваю.

— А потом, когда их ловят, они придумывают новые, еще более сложные и запутанные истории, не желая просто признаться, что у них встал на маленькую рыжеволосую девочку, — она со смешком останавливается. — Извините, иногда я утрирую, чтобы привлечь внимание студентов.

— Я был на лекции, они ловили каждое слово. Вы превосходный лектор, от души завидую, — говорю я совершенно искренне.

— Секрет прост, — говорит она, перегнувшись через стол. — Я люблю своих студентов. Особенно тех, с кем трудно. Для меня они все мои дети. Даже в их нынешнем возрасте мы до некоторой степени остаемся для них за родителей. Для меня это чрезвычайно важно. На вопрос, сколько у меня детей, я отвечаю: около тысячи. Но вернемся к теме, почему вы решили, что у этого убийцы может быть какая-то особая система верований?

— Есть несколько повторяющихся признаков. Все его жертвы имели либо зеленые глаза, либо другие особенности, например, были альбиносами.

— Интересно. И как же он таких находил в достаточном количестве?

— Ну, они все были из неблагополучных семей. А вот что касается количества — возможно, он работает с детьми или имеет доступ к документам.

— Например, в органах опеки?

— Да, что-то вроде того, и это меня пугает. У него может быть доступ к опасному количеству информации. При этом если он убивал в разных штатах, то, скорее всего, работает на уровне выше городского.

— А есть единая федеральная организация, которая отвечает за такие данные?

Прекрасный вопрос. Предокс выделил организации, обслуживающие федеральные базы данных, как потенциальную область поисков.

— Возможно, кто-то из государственных подрядчиков, работающих в нескольких штатах. А может, даже местный субподрядчик. Да, это одно из направлений поиска. Но я к вам пришел не поэтому. Дело в том, что кроме физического сходства жертв все убийства были совершены в новолуние.

Мириам заметно напрягается.

— Такого по телевизору не говорили.

— Нет. Я обнаружил это, когда искал факторы, которые могут объединять время и место убийств.

— Полиция знает?

— Ну, я написал им письмо…

Как она и обещала, детектив Чен не стала со мной разговаривать, и все мои попытки дозвониться до следователей, ведущих дело, натыкались на автоответчик. Мириам стучит по столу позолоченным ногтем.

— Интересно. Это уже похоже на связь с магией, да.

— Вот потому-то я и хотел с вами поговорить. Я читал про вуду.

Она усмехается.

— Вуду? Доктор Крей, это примерно как назвать иудаизм язычеством или ранних христиан в Риме «ну, этими евреями с новой фишкой». Вуду — термин настолько широкий, что уже потерял конкретный смысл.

— Потому я здесь! Я всего лишь невежа-биолог в поисках просвещения.

— Ладно, прощен. То, что вы называете вуду — скорее всего, смесь фольклора африканских рабов с католицизмом. Но кроме этого есть вуду как целостные африканские религии, существующие за пределами Африки.

Большинство религий, которые не построены вокруг центрального священного текста, например Корана или Ветхого Завета, становятся чрезвычайно утилитарными и вбирают все новое, что так или иначе вписывается в общую картину. Например, в нью-орлеанском вуду присутствует множество элементов французского католицизма, а в бразильском преобладают местные черты.

Думаю, вы не хуже меня знаете, что такие черты, как зеленые глаза или белая бесцветная кожа и волосы, чуть ли не во всех культурах считались сверхъестественными, их носители — отмеченными богом или богами. Проблема в том, что в некоторых культурах это был признак злого божества, а его носители подвергались гонениям. В Африке их называли «ведьмиными детьми» и убивали в отдаленных деревушках до тысячи в год. Да и в Америке родимое пятно не той формы могло стать «знаком Сатаны» совсем не так давно.

— Значит, убийца пытается уничтожать ведьминых детей?

Мириам обдумывает эту мысль.

— Возможно. Но в сообществах, где такие ритуальные убийства распространены, избавиться пытались от кого-то хорошо известного, ребенка, которого считали источником бед и проклятий. А я так понимаю, ваш убийца с детьми раньше знаком не был.

— Скорее всего, так.

— В каком состоянии были найдены тела?

— Все, что я видел — кости и фрагменты тканей. Что именно извлекли из земли, я не знаю. По этому поводу полиция не выдала ровным счетом никакой информации.

— А те кости, что вы нашли? Они были в составе скелета или разрозненными?

— Все по отдельности.

— Очень интересно, очень!

— Что?

— Похоже, тела были расчленены.

— Да, так от них легче избавиться.

— Необязательно, особенно если у вас в распоряжении огромный задний двор. Скорее всего, тела детей разделали, как туши.

У меня к горлу подступает ком.

— Зачем?

— Он не просто убивает ведьминых детей, он забирает части тел для магических целей.

Меня начинает тошнить.

— Значит, все-таки ритуал? Культ?

— Ритуал, да, но вряд ли какого-то конкретного культа. И это даже хуже, чем вы думаете.

— Да что же, ей-богу, может быть хуже, чем маньяк, разделывающий детей, чтобы творить магические заклинания.

— Скорее всего, он их ест.

Повисает тишина. Все, что говорит профессор Мириам, складывается в стройную картину. Но для меня факты, на основании которых она сделала эти выводы, были слишком разрозненны и обусловлены непривычными шаблонами поведения, чтобы я мог связать их воедино сам.

— Будем надеяться, они скоро его поймают. Они же кого-то нашли в Бразилии.

Я качаю головой.

— Да, бразилец может быть как-то причастен, но не думаю, что это убийца. Последний ребенок пропал, когда он уже сидел в тюрьме.

— Этого тоже по телевизору не говорили.

— Не говорили. Они думают, что убийства происходили только в Лос-Анджелесе.

Она смотрит мне прямо в глаза своим пронзительным взглядом.

— О господи, только не здесь…Только не снова!

В жизни мне не раз приходилось сталкиваться с различными проявлениями религиозности: от техасских церквей, куда меня пытались затащить родственники, до шаманов и целителей, которых я встречал в южноамериканских джунглях во время полевых исследований. Однажды меня напоили снадобьем, которое вызывало у местных эйфорию и галлюцинации, я пришел в себя на дереве, где кричал, подражая обезьянам. Через десять лет мои коллеги, вернувшись из экспедиции в Гондурас, рассказывали, что местные спрашивали их, когда вернется Человек-Обезьяна из Америки.

И тем не менее, пробираясь по захламленному магазинчику метафизических товаров «Ботаника Иве», расположенному в бедном районе Атланты, я понимаю, что, пройдя по краю и даже приняв символическое участие в каких-то ритуалах, я никогда по-настоящему не погружался в атмосферу магии и колдовства. Магазинчик битком набит молельными свечами, порошками и маслами, этикетки на которых гласят что-нибудь типа «Голубиная кровь» или «Счастливый порошок мистера Гаера», а также кучей тотемных предметов от перьев до камней с приклеенными на манер глаз ракушками.

Я понятия не имею, что все это символизирует. Есть ли у каждого из этих предметов своя волшебная история? Или мистер Гаер просто предприниматель, который любит выпускать необычные товары.

Мое внимание привлекает тот факт, что на некоторых товарах указан регион происхождения, и это Лос-Андже-лес, что заставляет меня задуматься, что я мог упустить важное направление поисков, пока был там.

Владелец магазинчика — жилистый пожилой мужчина с кожей цвета красного дерева и внешностью, которая говорит, что в его роду были южноамериканцы. Когда я вошел, он по телефону объяснял кому-то, что «Змеиный укус» — что бы это ни было — кончился недели три назад, но уже очень скоро будет новый завоз. Как удачно!

Цель моего визита, впрочем, иная: получить представление о том, как этот мир магии и волшебства работает, а также попытаться понять те круги, в которых мог вращаться Тоймен. Одно я знаю точно — если серийный убийца выбирает какую-то местность в качестве своего основного поля деятельности, он обычно пытается наладить контакт с обществом, выходцы из которого становятся жертвами. Джон Уэйн Гейси убивал молодых людей, которых нанимал на стройку, а кроме этого регулярно общался с мужчинами-проститутками и проводил время с полицейскими. Родители пропавших юношей указывали на начальника, так много общавшегося с молодыми строителями.

Лонни Франклин устраивал вечеринки с проститутками, сидевшими на кокаине. Его друзья знали о данной привычке, и некоторые даже подозревали Лонни в зловещих намерениях. Задолго до того, как полиция взяла след Спящей Смерти, проститутки указывали на клиента, который явно больше обычного распускал руки. Уэйн Вильямс — серийный убийца из Атланты — подавал себя как музыкального продюсера и даже запустил любительскую радиостанцию. Как позже выяснилось, он обещал своим жертвам великолепную карьеру в музыкальном бизнесе. Когда его впервые остановила полиция, Вильямс сказал, что спешит на прослушивание певицы, которой на самом деле не существовало. Все трое общались одновременно в компаниях, где могли найти потенциальную жертву, и с теми, кем восхищались или боялись. Гейси дружил с полицейскими, Франклин — с сутенерами, Вильямс пытался тусоваться с музыкальными продюсерами. Если Тоймен считает, что живет в мире магии, то и в Лос-Анджелесе, и в Атланте должен быть знаком с оккультными кругами.

На входе в магазин висит доска с объявлениями и рекламой: спиритические сеансы, групповые молебны, целители и прочие труженики магической индустрии.

— Чем могу помочь? — спрашивает владелец.

Я пытаюсь сформулировать вопрос, не обнажающий моего абсолютного невежества.

— Ну, я вот хотел поинтересоваться… видите ли, я не очень в этом во всем разбираюсь…

— Я тоже, хоть и проработал тут уже пятьдесят лет. Что у вас за проблема?

Я отворачиваюсь от доски с рекламой.

— Кое-кто мне досаждает… — лучше недосказанность, чем прямая ложь, подробности которой обязательно забудешь и в какой-то момент проколешься.

— Фиолетовая. Говорят, помогает, — он указывает на полку с разноцветными свечами.

Я беру фиолетовую свечу и ставлю рядом с кассой.

— А еще что-нибудь есть?

— Талисман? — до владельца доходит, что ему попался простофиля, который купит все, что скажут. — Так, посмотрим.

Он делает вид, что окидывает взглядом магазин, прежде чем обернуться к полке с амулетами подороже у себя за спиной.

— Говорят, что кристаллы вроде этого хорошо помогают. Это оникс, насколько я знаю.

Он кладет на стойку кристалл черного турмалина. К ониксу тот не имеет ни малейшего отношения, но я не подаю вида.

— Цена?

Владелец изучает меня, пытаясь понять, сколько можно с меня реально взять, если сначала назвать какую-нибудь совсем уж наглую цифру.

— Вообще они идут по сотне, но вам я могу его отдать за семьдесят пять долларов.

Я беру кристалл в руки, делая вид, что пытаюсь оценить его качество.

— Ладно, если говорите, что сработает…

Мужчина пожимает плечами.

— Я говорю по своему личному опыту.

Да, продавец из него так себе, но я тут не для того, чтобы проявлять нездоровый скептицизм. Я достаю стопку сотенных бумажек и кладу одну на стойку. Он впивается глазами в стопку банкнот, чего я, собственно, и добивался.

— Не знаю, как правильно спросить, — начинаю я. — Но вот хотел узнать, не посоветуете ли вы, где найти кое-кого. Знаете, какую-нибудь эту, как правильно… ведунью?

Он указывает на доску около входа.

— Вам нужна мисс Виолет. Все говорят, лучше ее не найдешь. Как вас зовут, говорите?

Мое имя нужно ему исключительно, чтобы сказать мисс Виолет, что это именно он отправил к ней богатенького простофилю.

— Крейг, — отвечаю я.

Он вручает мне сдачу и пакет с покупками.

— Вот, возьмите флаер. Мисс Виолет — именно к ней вам нужно.

Уж в этом-то я могу не сомневаться. Если к ней отравляют самых богатых клиентов, значит, она занимает достаточно высокое место в здешней оккультной иерархии и, весьма вероятно, могла пересекаться с Тойменом.

Приближаясь к дому мисс Виолет, я вижу людей, сидящих на расставленных по веранде пластиковых стульях, явно в ожидании того, что их примут. Сам дом расположен в районе застройки пятидесятых годов двадцатого века с гравийными дорожками и заросшими газонами. Среди машин, припаркованных перед домом, моя — самая дорогая, конкуренцию ей может составить только «мерседес», виднеющийся в открытом гараже. На подъездной дорожке меня встречает крепким рукопожатием высокий темнокожий мужчина. На вид ему лет сорок, одет в рубашку и брюки.

— Мистер Крейг, мисс Виолет чрезвычайно рада, что вы смогли ее посетить.

Должно быть, это Роберт, с которым я разговаривал по телефону. Он объяснил мне, что мисс Виолет служит только Господу, и для обычных людей ее услуги бесплатны. Если я предложу ей деньги — это будет оскорблением. На мой вопрос, когда же можно ее увидеть, Роберт заверил, что очередь к этой замечательной женщине огромна. После долгой паузы я поинтересовался, а можно ли сделать пожертвование, и получил ответ, что благодаря моей щедрости я смогу увидеть мисс Виолет завтра.

— Какая сумма будет уместной?

— Вчера к нам приходил человек, который попытался предложить тысячу долларов, и это было слишком неуместно, — проинформировал меня Роберт. — Если бы он был богачом, такая сумма стала бы приемлемой, но он из бедняков, и мисс Виолет было больно думать, что его дети останутся без еды.

Какая милая женщина!

— Пятьсот долларов будет приемлемо?

Конечно, да. Роберт, естественно, был уже в курсе толщины моего кошелька и сколько я отдал за бесполезный булыжник.

— Очень щедро с вашей стороны. Если вы уверены, что хотите пожертвовать эти деньги, положите их в конверт и передайте мне, так что для мисс Виолет вы останетесь равным остальным посетителям.

И вот я отдаю Роберту конверт сразу после рукопожатия. Он, не глядя, сует его в карман брюк.

— Вы добрый человек. Очень щедрый человек.

Перед тем как наведаться к мисс Виолет, я навел справки о методах работы ясновидящих и выяснил, что многие из них имеют целые сети для сбора информации о клиентах. Главной задачей такой сети является определение платежеспособности клиента и максимальной суммы, которую из него теоретически можно выжать. В беспокойстве, что пока я общаюсь с мисс Виолет, ее помощники могут пробить номера прокатной машины и узнать мое реальное имя, я пошел на не вполне законное ухищрение и поменял номера с соседней машиной на парковке проката, пока грузил вещи. Это собьет с толку любого, кто станет проверять номера, но скорее будет списано на ошибку в регистрации проката, чем на умышленное желание «Крейга» обмануть.

Роберт указывает на пластиковый стул, и я усаживаюсь ждать рядом с пожилой женщиной, вяжущей шарф. С другой стороны от нее сидит женщина помоложе с ребенком на коленях, второй ребенок на полу играет с машинкой. Я подозреваю, что у англельской мисс Виолет прогрессивная шкала ставки и мое присутствие меняет расклады. Предсказуемо, Роберт держит меня в ожидании достаточно долго, чтобы подчеркнуть занятость мисс Виолет, но не настолько, чтобы я потерял терпение и пожалел о своей щедрости. Минут через пятнадцать он ведет меня внутрь дома, где свечей и прочих религиозных атрибутов больше, чем в крыле Ватикана. Мы проходим в комнату с плотными шторами на окнах, через которые пробивается только небольшой отсвет заката.

Мисс Виолет — плотная чернокожая женщина в больших очках и с искренней улыбкой на лице. Когда я вхожу, она встает, перегибается через журнальный столик и заключает меня в объятия, так, что я чуть не падаю с ног.

— Мистер Крейг! Я так ждала вашего визита! — она указывает на статуэтку святого, стоящую на краю стола. — Он сказал, что я встречу приехавшего издалека загадочного незнакомца.

Ага, про арендованную машину они уже выяснили. Чисто ради прикола я кинул на заднее сиденье газету «Чикаго Трибьюн», посмотрим, через какое время будут упомянуты мои чикагские корни.

— Садись же, дитя мое, — призывает мисс Виолет и усаживает меня в кресло напротив столика. — Дай мне взглянуть на твои ладони.

Она берет меня за запястья, поворачивает руки ладонями вверх и добрых три минуты вглядывается в них, периодически хмыкая себе под нос, как будто читает в газете новости, которые уже слышала. Наконец, она отпускает меня, откидывается назад и складывает руки на груди.

— Итак, что я могу для тебя сделать?

Думаю, сейчас она уже может что-то сказать обо мне, основываясь на одежде и внешности, плюс у нее есть информация от владельца оккультного магазинчика и что-то от Роберта, проверившего номера машины. Но мисс Виолет достаточно умна, чтобы не использовать ценную информацию раньше времени. Подозреваю, что по моему поведению она может прочесть мой скептицизм, хоть я и пытаюсь его скрыть. И сейчас ей необходимо понять, что именно убедит меня и заставит приходить снова и снова. Я решаю подыграть.

— Есть один человек, который создает мне проблемы.

Про себя я при этом представляю Парка из OpenSkyAI. Для пущей правдоподобности ложь должна быть основана на реальном человеке.

— Наверное, он тебе завидует?

— Да, — отвечаю я, мысленно отдавая должное ее мастерству.

— Ммм, да, я вижу следы, которые его аура оставила на твоей. Он думает о тебе прямо сейчас. Но это не из-за женщины, нет? Это работа.

— Да, я думаю, он хочет мне насолить.

— Возьми меня за руки, — командует она.

С моими руками в своих мисс Виолет опускается на колени и склоняет голову в молитве.

— Господи, помоги этому человеку. Не дай недоброжелателю направить свою злую волю на него. Защити его, оберегай его и всю его семью, оставшуюся там, на севере. А когда он вернется домой, пусть оставят его беды и невзгоды.

Она отпускает мои руки.

— У меня есть для тебя кое-что особенное, — с этими словами мисс Виолет снимает с шеи крестик. — Когда я была маленькой и меня обижали хулиганы, моя бабушка дала мне этот крестик и сказала, что пока я ношу его, Христос будет со мной везде. Хулиганы увидят его и отстанут.

— Я не могу принять такой дар, — отвечаю я, делая вид, что совершенно не в курсе, что таких крестиков у нее полный ящик, по одному на каждого богатого идиота, готового заплатить пятьсот баксов за встречу с ней.

— Нет, бабушка сказала мне передать крестик тебе, а я всегда ее слушаю.

— Спасибо, — произношу я. — У меня нет слов.

— Если недоброжелатель снова побеспокоит тебя, возвращайся, — она опять одаривает меня теплой улыбкой. — Бабушка с ним точно разберется.

Так, пока что я видел только христианскую в общих чертах молитву с минимальными ясновидческими спецэффектами. На пятьсот долларов совсем не тянет.

— Мисс Виолет, этот человек, он, знаете, действительно злой, — я складываю руки, как будто в молитве. — Я благодарю вас за благословение. Но, знаете, он такой… он просто так не отстанет, и даже если отстанет, боюсь, этого мало.

Я кладу руку на сердце и изображаю максимально искреннюю озабоченность.

— Я бы никогда не пожелал зла другому, Бог свидетель. Но я вот думал, может быть, существует какой-то другой тип… благословения?

Она окидывает меня оценивающим взглядом, потом качает головой.

— Мистер Крейг, то, что вы просите, я не могу этого сделать! Я христианка, и благословение возможно только во имя добра. А вы хотите, чтобы я сделала что-то такое, что поклялась перед Богом не делать никогда! — она яростно указывает на дверь. — Если вам нужна такая магия, уходите и забирайте Сатану с собой, ему здесь не место.

— Я же только… впрочем, неважно, — я бросаю попытки добиться вразумительного ответа. Что-то не так в ее картинном отказе, но я не понимаю, что именно. Нужно было предложить больше денег? Я делаю вид, что собираюсь достать кошелек.

— Я могу заплатить за неудобства…

Она резко поднимается, чуть не перевернув столик.

— Мистер Крейг, подите прочь из моего дома! Темную магию не повернешь вспять! Вы сами не знаете, о чем просите!

Я тоже встаю.

— Простите, простите меня, пожалуйста.

— Я буду молиться за вас, мистер Крейг, буду молиться.

Роберт ждет меня в коридоре.

— Пожалуйста, передайте, что мне очень жаль, — говорю я в замешательстве, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло.

Он ведет меня под руку в прихожую и говорит, понизив голос:

— Все нормально, она простит вас, мисс Виолет — милейшая женщина.

— Я не хотел никого оскорбить.

— Она знает. Просто то, о чем вы попросили, — он качает головой, — это даром для души не проходит.

— Но это возможно? — спрашиваю я.

Он оглядывается через мое плечо на комнату ясновидящей.

— Мы не говорим о таких вещах в этом доме.

Он берет меня за руки, и я чувствую в ладони клочок бумаги. Уже в машине я разворачиваю его и вижу телефонный номер. Вот куда нужно звонить, если нужна магия потемнее.

— Не нервничайте так, — говорит Роберт с пассажирского сиденья. — Моссмен совсем не страшный.

Номер на листочке оказался личным мобильником Роберта, а Моссмен, по его словам, мог совершить «несколько более мощный обряд, который вам нужен». Сам Роберт, как я понял, был кем-то вроде посредника для ясновидящих и прочих шарлатанов Атланты, который находил и обрабатывал клиентов. Он проинструктировал меня найти девятьсот долларов пятидесятидолларовыми банкнотами, вложить между страниц Библии и сунуть Библию под подушку на ночь, а на следующий вечер подобрать его на одной из парковок в северной части города. Оттуда мы поедем на встречу с Моссменом. Кроме того, мне было велено не забыть фотографию своего недоброжелателя или какую-нибудь принадлежащую ему вещь. В роли таковой со мною была шариковая ручка, которую я, по легенде, стащил со стола своего противника.

Усевшись в машину, Роберт скомандовал двигаться на юг по И-75, пока он не скажет поворачивать. Похоже, мы двигались не просто в пригород, а значительно дальше. Наконец, мне было велено свернуть с шоссе в городке, где были только аквапарк и магазин «Все по 1 доллару». Мы съехали на неосвещенную грунтовку, и я почувствовал прилив нервного возбуждения. По дороге Роберт потчевал меня историями о свершениях Моссмена, как он помогает людям, даже однажды воскресил из мертвых ребенка, и как сам губернатор время от времени приезжал к нему за советом. Я не стал переспрашивать, как губернатор расплачивался за консультации — из бюджета штата или в счет предвыборной кампании.

Затем Роберт внезапно сказал, что мне совершенно не стоит бояться Моссмена, хотя некоторых парализует от страха при его виде. Кроме того, Роберт пояснил, что говорить с Моссменом может только он сам и еще несколько приближенных, поскольку язык медиума забрал дьявол. В этот момент у меня в голове зазвучала песня «Дьявол и скрипач», и я понял, что если Моссмен достанет скрипку, я не выдержу. Хотя в целом свои девятьсот долларов, если это окончательная цена, шоу уже стоило. Думаю, люди типа моего друга, венчурного капиталиста Джулиана, платили за подобные развлечения намного больше. Когда вся эта история закончится, нужно предложить Роберту работу продюсера.[24]

— Кое-кто из местных решил, что Моссмен им тут мешает, они взяли собак и ружья и отправились потолковать с ним, — начинает Роберт новую историю. — Прошло три дня, но никто из ушедших наводить порядок не вернулся. Еще через несколько дней шериф отправил полицейских на поиски. Все, что они нашли, — несколько кучек золы и раскиданное оружие. Кое-кто поговаривал, что Моссмена потом видели с собаками. Когда его спросили, откуда собаки, тот ответил, что их прислал дьявол.

Роберт наблюдает за моей реакцией.

— Звучит дико, знаю, но тут все только и болтают, что о Моссмене. Хотя очень мало кто его реально видел. Тебе повезло, он велел привести белого парня из Чикаго к нему познакомиться. Обычно он так не делает.

Про себя я размышляю, говорил ли Роберт с Моссменом лично или через «ВотсАпп».

— Сверни вот сюда, — указывает Роберт на ничем не примечательную рощицу.

— Что-то я не уверен, что тут есть дорога.

— Есть, не беспокойся, — отвечает он.

Я сворачиваю под деревья. Ветки царапают крышу, и я радуюсь, что в этот раз оформил полную страховку. Обычно я этого не делаю, но не хотелось попасть на деньги, если придется сдавать машину с дырами от пуль или лужей крови в багажнике. И то, и другое случалось с автомобилями, на которых я ездил, значительно чаще, чем мне хотелось бы.

Фары прорезают темноту, и в их лучах становятся заметны насекомые размером с небольших птиц, низкие ветки скребут по крыше, как щетки лесной автомойки.

— Так, приехали, — говорит Роберт. — Бери Библию.

Немого помедлив, я достаю с заднего сиденья коричневый бумажный пакет и вылезаю уже после Роберта, чтобы не был виден заткнутый за пояс пистолет. Или стоило его продемонстрировать? Себя я убеждаю, что грабить меня здесь уже не имеет особого смысла, я и так добровольно согласился отдать деньги.

— Сюда, — говорит Роберт, указывая на еле заметную в тусклом лунном свете тропинку под густыми кронами деревьев. Убывающая луна напоминает, что на поиски Тоймена осталось совсем мало времени. Я лезу за фонариком, но Роберт чуть ли не выбивает его у меня из рук.

— Разве я не говорил — никаких фонарей?! Чтобы дьявол не видел. Пусть только свет Господа падает на нас и наш путь, — шипит он, указывая на луну.

Ага, значит на новую луну, в смысле, когда луны в небе нет вообще, то и Господь ничего не видит? Занятно.

Тропинка под ногами еле видна, но Роберт идет вперед весьма уверенно. Я пытаюсь отслеживать путь, чтобы определить, не водит ли он меня кругами, но структура теней не кажется повторяющейся, да и идем мы практически по прямой. У меня выработалось неплохое чувство направления. Когда я путешествую пешком, то автоматически в голове составляю гидрологическую карту местности, по которой иду, а еще обращаю внимание на растительность, почвы и камни вокруг. Человеческие тропинки очень часто повторяют рельеф, проделанный ручейками, или пути животных к водопою.

— Ну, вот и пришли, — объявляет Роберт, когда мы выходим на небольшую полянку.

В ее центре камнями, похожими на километровые столбы, выложен круг метров шесть в диаметре. В его центре лежит бревно, на которое Роберт садится и жестом приглашает меня последовать его примеру.

— Это безопасное место. Дьявол нас тут не видит, пока мы сами не позовем его.

Пока? Мой саркастический настрой начинает давать трещины по мере того, как тишину заполняет отдаленное кваканье лягушек и стрекот сверчков, доносящиеся из туманного леса. Лунный свет кое-где пробивается сквозь ветки и создает призрачные островки в общей тьме. Кажется, что мы в тысяче километров от любой цивилизации. Или в тысяче лет. Даже постоянный шум машин с шоссе досюда не долетает.

— Теперь ждем Моссмена, если он вообще придет.

Минут через двадцать Роберт указывает в сторону смутного шевеления в кустах.

— Это он, — говорит Роберт шепотом.

Я чувствую холодок при виде того, как волна движения пробегает по листьям по периметру поляны.

— Что он делает? — спрашиваю я.

— Проверяет, чтобы дьявол не следил за нами.

Внезапно ко мне приходит понимание, от которого холодок только усиливается: хотя Роберт и мисс Виолет сознательно используют массу театральных эффектов, проводя ритуалы и нагнетая атмосферу, это не значит, что они сами не верят в их действенность. Листья перестают шевелиться, и внезапно я отчетливо слышу, что лягушки и сверчки замолкли. Возникает ощущение, что за нами наблюдают. И когда я перевожу взгляд на наши с Робертом тени, то понимаю, что между нами находится третья фигура.

На то, чтобы повернуться, уходит целая вечность. В этот растянутый момент мозг работает на полную мощность, создает столько нейронных связей, сколько может, в попытках оценить и проанализировать все возможные угрозы. Опасность первая заключается в том, что, обернувшись, я могу оказаться лицом к лицу не с очередным актером любительского оккультного театра, а с тем, кого я в реальности ищу в Атланте. До меня доходит глупость собственного плана. Если Моссмен и Тоймен — один человек, то он может не знать мистера Крейга из Чикаго, а вот доктора Тео Крея, благодаря которому по его дому разыскала полиция, узнает моментально. В результате, когда я наконец могу разглядеть стоящего передо мной человека, меня охватывает чувство облегчения. Не то чтобы он выглядел нормально, но, по крайней мере, на первый взгляд не угрожающе.

Моссмен явно слепой. Это становится понятно по белесым незрячим глазам, которые виднеются в сумраке. Он чуть выше полутора метров ростом, одет в рваные коричневые штаны, подпоясанные веревкой, и свободную белую рубашку. В его руках деревянная трость ростом почти с меня. Трость Моссмен передает Роберту, а мне жестом велит подняться на ноги и встать в центр круга из камней. Затем он начинает двигаться вокруг меня, изучая каждый квадратный сантиметр. Без слов слепой хватает меня за руку, по одному разгибает каждый палец, долго вглядывается в ладонь, а затем шепчет что-то Роберту на языке, отдаленно напоминающем креольский.

— Моссмен говорит, что нечто спрятано у тебя в левой руке.

Я смотрю на пустую ладонь, пытаясь понять, о чем он.

— Тайна. Он говорит, что ты скрываешь какую-то темную тайну.

Моссмен подходит к брезентовой сумке, которую бросил у бревна, роется в ней и достает бутылку. Она похожа на бутылку виски, но жидкость внутри прозрачна, а на этикетке нарисована свернувшаяся клубком кобра и написано «Змеиный укус». Из-за пояса он достает нож, хватает меня за большой палец и прокалывает подушечку. Затем сжимает палец над горлышком бутылки. Кровь клубится темным облачком, растворяясь в жидкости. Моссмен достает носовой платок из заднего кармана и затягивает его на моем пальце, причиняя больше боли, чем от пореза ножом. Он закручивает бутылку пробкой, трясет ее, перемешивая, и смотрит сквозь жидкость на свет луны. Я не могу понять, как он вообще может узнать, где находится луна, разве что Моссмен не полностью слеп или обладает каким-то шестым чувством. Удовлетворенный увиденным, он вновь открывает бутылку, набирает жидкость в рот и распыляет на мою левую ладонь. Я так понимаю, это способ решения моей метафизической проблемы.

Я бросаю взгляд на Роберта в любопытстве, предвкушая дальнейшие действия, но Моссмен неожиданно крепко хватает меня за подбородок и начинает заглядывать в глаза, ноздри и рот.

— Он смотрит, не спрятался ли в тебе дьявол, — комментирует происходящее Роберт.

Убедившись в его отсутствии, Моссмен подносит горлышко бутылки к моим губам, предлагая выпить. Жидкость на вкус отдает самогоном и уксусом. Я чувствую жар на щеках и головную боль, ледяными кристаллами прорастающую в мозг. Мгновением позже ощущаю головокружение, а мое внутреннее ухо решает сделать кувырок. Понятия не имею, что это за пойло, но эффект от него не только алкогольный, но и психотропный.

— Тебе повезло, — говорит Роберт. — «Змеиный укус» не так просто найти.

Да уж, в «Ашане» точно не купишь. Моссмен заставляет меня сесть и снова что-то говорит Роберту.

— Ты принес что-нибудь принадлежащее человеку, которого хочешь сглазить?

— Да.

Я тянусь к карману, но Моссмен бьет меня по руке.

— Подожди, он должен развести огонь, — поясняет Роберт.

Моссмен углубляется в кусты вокруг каменного круга и возвращается с разными палками и ветками, что весьма неплохо для слепого. Он скидывает их в кучу передо мной, при этом часть палок больно бьет меня по ногам. Когда топлива становится достаточно, Моссмен усаживается с противоположной стороны, достает спички и зажигает огонь. Костер не особо большой, такого хватит, чтобы вскипятить чайник, но не более. Моссмен снова обращается к Роберту.

— Библия с тобой? — переводит тот.

— Да, — я указываю на бумажный пакет рядом с бревном, на котором сидит Роберт. — Расплатиться?

— Деньги не для Моссмена, — отвечает он, отдавая пакет мне.

Моссмен протягивает ко мне руки ладонями вверх. Я достаю Библию из пакета и кладу в его ладони. Он держит ее какое-то время над огнем, потом переворачивает и начинает вырывать страницы одну за другой. Банкноты падают в пламя вперемешку с вырванными листами. Может, это неверный лунный свет, а может, мой цинизм, но как минимум один из сгорающих полтинников выглядит подозрительно похожим на ксерокопию. В любом случае, когда и как Роберт их подменил, я не заметил.

Моссмен ворошит костер палкой, пока он разгорается на полную мощь. Затем снова протягивает руку.

— Дай ему вещь врага, — говорит Роберт.

Я передаю ручку. Моссмен ощупывает ее, ломает пополам и бросает в огонь. Интересно, что бы он делал с чем-нибудь более крепким, типа ключа. Над поляной разносится запах горящего пластика, Моссмен опять прикладывается к бутылке и резко выдыхает в огонь, образовавшийся огненный шар чуть не опаливает мне лицо. Он повторяет процедуру еще шесть раз. Пламя горит все ярче, пока не достигает пика. В бутылке остается совсем чуть-чуть. Наконец огонь гаснет. Моссмен берет щепотку золы, сыплет ее в бутылку, перемешивает и смотрит сквозь нее на свет. Откручивает пробку и дает мне, чтобы я выпил.

— До дна, — говорит Роберт.

В бутылке остается чуть больше полстакана жидкости. Наплевав на инстинкт самосохранения, я выпиваю содержимое залпом. Голова разрывается, а мое горло, кажется, вырвал когтями дикий зверь. Внезапно голова резко тяжелеет, и я заваливаюсь набок. Земля кажется такой приятной, что я решаю полежать и отдохнуть. Моссмен встает, и я вижу только его босые пятки, когда он скрывается в лесном тумане. Я лежу так некоторое время, пытаясь сообразить, зачем во все это ввязался и чего хотел добиться. В какой-то момент появляется Роберт и помогает мне подняться на ноги. Я могу стоять, только обхватив его рукой за плечи.

— Пойдем, пойдем, сейчас отпустит, — говорит он, пока мы направляемся назад к машине.

— Ну, не так уж оно и жутко, — бормочу я, пытаясь идти своими ногами, а не висеть на его плече.

— Это пока нет похмелья, — отвечает Роберт.

— А бывает другая магия? — спрашиваю я между попытками не спотыкаться.

— Ты о чем?

— Более темная, более мощная.

Некоторое время Роберт молча волочет меня вперед.

— Есть один человек. Моссмен и мисс Виолет с ним никогда не связываются.

— А ты?

— Нет, и я не буду, — качает он головой.

— А если я заплачу? Много.

Снова долгая пауза, Роберт обдумывает предложение.

— Нет, это очень злой человек. Моссмен знает, как обмануть демонов и заставить их работать на него, а этот человек — сам дьявол во плоти.

Меня будит телефон, звенящий на прикроватной тумбочке. Я снимаю трубку, но голова продолжает вибрировать от адской смеси самогона, золы и моей собственной крови.

— Крей, — говорю я, зевая.

— Если что, я не звонил, — раздается голос на линии.

Я смотрю на экран — незнакомый номер.

— Ну, отлично, потому что я понятия не имею, кто ты, — отвечаю я, собираясь сбросить звонок.

— Это Санжей.

— А, Санжей, рад слышать! Что случилось? Чен тебя уволила?

— Еще нет.

— По телевизору пока не говорили, но у нас есть подозреваемый.

— Наемник из Бразилии?

— Да… Я даже спрашивать не буду, откуда вам это известно. Короче, в доме были его отпечатки и на велосипеде Кристофера Бострома тоже. Один отпечаток нашли под седлом.

— Отлично.

— Это не все. Подозреваемый, Ордаво Симс, был убит вчера в тюремной камере до того, как его успели экстрадировать.

— Не могу сказать, что очень сочувствую.

— Да, но вот в чем дело: его собирались привлечь как свидетеля, большинство отпечатков в доме принадлежат не ему. Он мог быть просто соучастником.

— Этого-то я и боялся.

— Ага, но Чен и компания хотят по этому поводу объявить дело закрытым. Ордаво был замешан в заказных убийствах и бандитских разборках. Более того, есть свидетели, как он кого-то зарезал ножом.

— Но он уже сидел, когда пропал Латрой, — говорю я.

— Для Чен это неважно. Им главное — тела из уимблдонского дома. Если они смогут всех их повесить на Ордаво — дело закрыто.

— Но не для тебя?

— Ну, с рабочей точки зрения, и для меня тоже. Мне велено сворачивать лавочку, потому что суда не будет. Чен собирается завтра собрать журналистов и объявить, что охота закончена.

Я чувствую беспокойство Санжея.

— И зачем ты тогда мне звонишь?

— Да потому что чушь это все! Мы там такое нашли… Чен меня пристрелит, если узнает, что я это слил на сторону…

— Каннибализм?

Санжей шокированно молчит.

— Да. На костях характерные отметины, а из некоторых тел извлечена часть органов. Мы думаем, он их ел.

— Или консервировал, — предполагаю я, вспоминая рассказ Артиса о непонятных штуках в банках.

— Что? — переспрашивает Санжей.

— Убийца верит в магию. Для него части тел жертв имеют сакральный смысл. Об этом она что-нибудь собирается говорить прессе?

— Нет, нам сказали на каннибализм особо не напирать. У них очень складная история про наемника, который любил совращать и убивать маленьких мальчиков в свободное от основной работы время. Но они не говорят, откуда у него деньги на дом. Причем подозреваю, что от управляющей компании толку тоже не будет. В общем, чушь. Я отправлю тебе все, что у меня есть.

— Я не могу требовать такого от тебя, — отвечаю я, все еще подозревая подвох.

— А я не смогу дальше нормально жить, если не сделаю этого. Там нет для тебя ничего нового, разве что результаты экспертиз того, что выкопали на заднем дворе.

— Тела?

— Да, и всякий мусор. Посмотришь. Короче, я скидываю ссылку на папку в «Дропбокс». Если Чен будет допрашивать, откуда она у тебя, соври что-нибудь.

— Не бойся, не сдам.

— Эээ, извини, что так вышло, — говорит он, явно имея в виду мой арест. — Я ничего ей не говорил, но она подняла логи и выяснила, что ты звонил ровно в тот момент, когда я смотрел данные генетических экспертиз.

— Да все нормально, я и не намекал, что ты меня сдал. Очевидно, что твое положение сложнее.

— О, хорошо. Спасибо. Кстати, ты сейчас где?

Мне приходится осмотреться вокруг, чтобы вспомнить, что я не дома.

— В Джорджии.

— Решил убраться подальше от всего этого?

— Не совсем.

— То есть все еще работаешь над делом.

— Так точно.

— И думаешь, что он в Джорджии.

— Я так понимаю, мои сообщения о похищениях детей в Атланте Чен тебе не показывала, — говорю я без удивления.

— Нет, она занята исключительно уимблдонским домом. Ты с местным ФБР связывался? Это, по идее, их юрисдикция.

— Нет, пока у меня только интуиция и похмелье.

— Да, с тобой не соскучишься. Ладно, если я еще могу что-то сделать, но не знаю, что именно, дай знать.

— Спасибо. И Санжей…

— Что?

— Ты правильно поступил. И сам знаешь, легче всего наплевать и не осложнять себе жизнь.

Мы прощаемся, и я иду за водой, чтобы хоть как-то прийти в себя. Когда способность мыслить возвращается, я снова залезаю в кровать, включаю ноутбук и открываю ссылку Санжея. В папке сотни страниц криминалистической экспертизы по извлеченным телам, но сейчас мне интересно, что же еще они там откопали. Я натыкаюсь на документ, который больше всего похож на журнал археологической экспедиции. В нем тщательно описаны находки из каждого слоя снятой почвы. Кроме тел были найдены ямы с горелой бумагой и разбитыми бутылками. Ни окровавленных ножей, никакого другого оружия, только обычный мусор. Я уже собираюсь закрыть ноутбук и завалиться обратно спать, но что-то заставляет меня просмотреть отчет еще раз. И это упорство тут же вознаграждается: оказывается, кое-что очень важное было у меня перед самым носом. К разделу, где описан всякий мусор, прикреплены фотографии, на одной из них осколки бутылки. Которые я моментально узнаю. Потому что именно эта бутылка виновна в моей головной боли. Оказывается, Тоймен тоже любитель «Змеиного укуса». Большой любитель, судя по количеству бутылок. Если верить отчету, каждое убийство сопровождалось бутылкой гадкого пойла. Это не значит, что Моссмен или Роберт замешаны в этой истории, но говорит о том, что мои инстинкты не врали.

Я надеваю джинсы, чтобы отправиться в оккультный магазинчик, и тут замечаю странность. Похоже, в карманы кто-то лазил, кошелек лежит не так, как я его убирал. Осмотр содержимого показывает, что все деньги на месте, а вот права кто-то доставал. Видимо, ловкость рук Роберта не исчерпывается умением подменить настоящие банкноты поддельными, по карманам шарить он тоже способен. И теперь он знает, кто я. Вопрос только в том, кому он об этом расскажет.

В 1889 году Джордж Ширас, адвокат из Пенсильвании, разработал новую технологию, которая перевернула биологические науки и навсегда изменила наше отношение к дикой природе. Он рос неподалеку от стоянок индейцев чиппева и выучился у них одному способу ночной охоты на приманку, когда охотник разводит огонь в плошке, ставит ее на нос каноэ, а сам садится в темноте на корме с ружьем. Когда звери на берегу видят огонь, они замирают, вглядываясь в него. Охотнику достаточно прицелиться между двух светящихся в темноте глаз, чтобы застрелить добычу.

Ширас, впрочем, никого не убивал. Вместо плошки с огнем у него была яркая керосиновая лампа, а вместо ружья — фотоаппарат. А когда он выбрался на берег и соединил камеру, самовоспламеняющуюся магниевую вспышку и проволоку, задев которую животное активировало всю систему, родился совершенно новый жанр фотографии. Его работы, опубликованные в «Нэшнл Джиографик» в начале двадцатого века, запечатлели невероятные картины из жизни диких животных, ранее не виденные человеком. От енотов до гризли — Ширас смог раскрыть секреты животных и показать, чем они занимаются, когда людей рядом нет. Этот метод съемки используется до сих пор. С его помощью были открыты дымчатый леопард в Борнео и новые виды оленей во Вьетнаме. Ученым технология позволила быть в нескольких местах одновременно. Вместо того, чтобы караулить животное часами у одной норы, можно было расставить несколько камер и получить гарантированный результат.

Я не знаю, где искать Тоймена или куда он собирается. Как фотографу, который хочет запечатлеть очень скрытное животное, мне нужно расставить как можно больше камер-ловушек, чтобы поймать добычу в кадр. Интуиция подсказывает, что он использовал в своих ритуалах «Змеиный укус», эту универсальную смазку местного оккультного мира. Поиск производителя показал, что ее изготавливают на вьетнамском заводике и продают по всему миру. Американский дистрибьютор находится в Лос-Анджелесе. Звонок в указанную компанию позволил выяснить, что большая партия как раз отправляется в Атланту, а также адреса четырех магазинов, где «Змеиный укус» можно приобрести. Поскольку пойло зарегистрировано как «гомеопатическое средство», а не алкогольный напиток, под соответствующий контроль оно не попало. Впрочем, тут надо отдать им должное, я лично могу засвидетельствовать, что ни один разумный человек не станет это пить.

Теперь, когда Роберт и бог еще знает кто в курсе моего настоящего имени, вряд ли стоит идти лично в магазины и спрашивать, не покупал ли в последнее время «Змеиный укус» высокий чернокожий человек с внешностью убийцы-растлителя малолетних. Я не хочу, чтобы он вообще узнал о степени моей осведомленности о его методах и пристрастиях, что может заставить его изменить поведение. Вместо этого на столе в моем номере лежат пять миниатюрных камер размером с небольшой брелок. Заказаны вчера через Интернет, доставлены сегодня, делают снимок, как только в кадре что-то движется. Если ничего не происходит, делают снимок раз в минуту. Мой план — повесить по камере около каждого из магазинов, где продается «Змеиный укус», а потом менять их каждые сутки по мере заполнения памяти. У плана есть два слабых места: во-первых, Тоймен может вообще не появиться, а во-вторых, меня могут поймать за установкой камер, так что я думаю сделать это, когда магазины закроются.

Но получить фотографию Тоймена — толко начало. На фото попадут сотни людей, среди них нужно будет как-то определить, кто именно — моя добыча. А когда он выйдет из магазинчика, то без судебного решения у меня не будет способов заставить владельцев раскрыть личные данные подозреваемого, если они их вообще знают. Поэтому мне необходимо его выследить. В отличие от зверей, которые оставляют в грязи следы, клиенты оккультных магазинов не так просты.

Мне нужно найти способ определить, кто из посетителей был замечен в одной из точек, где мог бывать Тоймен, чтобы потом вычислить его новый дом. В идеале этот способ нужно найти до новолуния, чтобы в самом худшем случае — если он совершит очередное убийство и мы найдем тело — можно было определить его личность по списку клиентов. Но как вычислить человека, которого ты никогда не видел?

Мой вариант несколько зловещ, а его законность зависит от конкретной трактовки некоторых федеральных законов. А еще меня забавляет, что штаб-квартира местного Центра по контролю и профилактике находится в двух шагах от отеля. Дело в том, что, кроме камер, вчера я заказал еще одну вещь, точнее четыре. Но не с «Амазона», а из лаборатории в Северной Каролине. Лаборатория поставляет различные товары для медицинских исследований, по крайней мере так они сами говорят. На самом же деле их основной товар[25] — специально разработанные штаммы бактерий для особых нужд.

Тоймен намного профессиональнее меня — я не следователь, не криминалист, и даже не смогу отличить очевидную ложь в разговоре. Но зато я ученый, готовый применять очень нетрадиционные методы и имеющий в своем распоряжении крайне интересные средства. В частности, для ведения биологической войны.

Если заговорить с профессиональными военными стратегами, знаете, которые проводят время либо в университетах, либо на совещаниях за закрытыми дверями в Пентагоне, и спросить, чего они боятся больше всего, как думаете, что они ответят? Террориста с миниатюрной атомной бомбой в чемодане? Ничего подобного, ежегодно в ДТП погибает больше людей, чем может уничтожить небольшой ядерный взрыв в центре большого города. Нет, страшнее всего, если биолог, работающий на агрессивный режим или в какой-нибудь не очень хорошо контролируемой лаборатории развитых стран, выведет в своей чашке Петри что-нибудь такое, что быстро распространится по земному шару и убьет большую часть населения.

Не сказать, чтобы это была какая-то новая угроза. Еще в сороковые года двадцатого века американское правительство тратило миллионы долларов, чтобы оценить опасность биологической войны, и дошло даже до натурных экспериментов с различными патогенными бактериями. В 1950-м военный корабль распылил над бухтой Сан-Франциско Bacillus globigii и Serratia marcescens, два теоретически безвредных штамма бактерий, чтобы узнать, как быстро они распространятся. Результаты, не учитывая того, что некоторые люди заболели, заразившись бактериями, считавшимися безвредными, были пугающими. Кроме всего прочего, они подтвердили идею о том, что враждебная держава может атаковать США с помощью куда более летального микроорганизма. Поэтому секретные эксперименты в области биологического оружия продолжились, в том числе в виде распыления безвредных бактерий в метро и других общественных местах, чтобы проследить за путями и скоростью их распространения.

Через шестьдесят лет после первого эксперимента программа по противодействию бактериологическому оружию имеет бюджет в миллиарды долларов, а в индустрию биотехнологических исследований, постоянно поставляющую новые способы уничтожить человечество, вложены триллионы. Сегодня я могу установить на свой компьютер программу, которая позволит мне собирать гены, как кубики лего, а потом нажать «отправить» и через какое-то время получить из лаборатории специально выведенную бактерию именно с тем генным кодом, который я собрал в программе. Эта технология уже спасает людей и теоретически спасет намного больше жизней, чем может погубить, попав в неправильные руки; по крайней мере, мы надеемся на это. Джина выпустили из бутылки монахи, когда в девятнадцатом веке принялись экспериментировать с горохом, так что теперь ограничение информации или доступа к технологиям может повредить только законопослушным гражданам. Скорее всего.

Но, кроме военных применений специально выведенных бактерий, нашлись и мирные пути использования нелегальных микроорганизмов. Один из таких путей разрабатывался в рамках проекта, где я работал в качестве консультанта. Допустим, вы подозреваете, что террорист «А» является членом ячейки, которая принадлежит к большой сети. Но вы не знаете, знаком ли он с террористом «В» из другой страны. Если они достаточно умны, чтобы не использовать электронные коммуникации, а лично общаться только через посредника — террориста «Б», то как вам выяснить, общаются ли они, без допроса этого самого «Б» и вообще без привлечения внимания?

Теоретически можно отследить всех, с кем общается «А», затем отследить всех, с кем общаются они, и, возможно, наткнуться на связь, однако на практике это означает, что количество объектов для слежки возрастает так резко, что скоро одна половина населения Земли должна будет следить за второй. Это одна из проблем, с которыми сейчас сталкиваются спецслужбы, — заоблачная стоимость слежки, на практике превращающаяся в невозможность нанять необходимое количество людей, чтобы проследить за всеми, за кем необходимо. Одним из вариантов решения этой проблемы — и над ним работал проект, который я консультировал, — стало использование не людей, а бактерий. Страна с развитой технологической базой и мощной экономикой могла разработать специальные штаммы бактерий — безвредных, такие всегда присутствуют в воде и воздухе, — которые обладали бы уникальными генетическими маркерами, позволяющими однозначно их идентифицировать. Спреем с такими бактериями можно незаметно обрызгать террориста «А» на улице. После этого они размножаются в его дыхательной системе и переносятся на всех, с кем он контактирует, пока через несколько дней иммунитет и собственная микрофлора не разберутся с пришельцами. Звучит жутковато, да? Так оно, в общем, и есть.

Проблема с тем конкретным проектом — не считая этических вопросов — состояла в том, что доступа к специально выведенным бактериям на тот момент не было. Приходилось искать штаммы, считающиеся безопасными, но достаточно редкими, чтобы их можно было идентифицировать в рамках эксперимента. Использование распространенных непатогенных бактерий тут бесполезно, они и так живут на всех людях. Теперь же можно было не прибегать к чему-нибудь потенциально опасному, типа возбудителя пневмонии, а взять относительно мирную бактерию, например Neisseria lactamica, добавить в ее геном специальные маркеры, а потом просто стащить у террориста «В» стаканчик из-под кофе и проверить, есть ли там наши бактерии.

А изучив способность бактерий к адаптации, можно было даже примерно прикинуть, сколько хозяев пришлось сменить одноклеточному шпиону, чтобы вычислить, как близко связаны террористы. А затем с помощью программы, которую я помог разработать, появилась возможность определить масштаб всей террористической сети, посчитав количество мутаций генов в бактериях, снятых с террористов «Г» и «Д». Кому-то все это покажется пугающим, но не мне. Статистическая вероятность вывести опасный штамм Neisseria lactamica в рамках такого эксперимента в триллион раз ниже, чем вероятность начать апокалиптических масштабов эпидемию смертельного супер-гриппа, чихнув в переполненном людьми «Макдоналдсе».

А вот что меня пугает, так это разговоры о том, что в процессе охоты за Усамой бен Ладеном предлагалось вывести вирус, смертельный исключительно для него. Ученые были на пятьдесят процентов уверены в успехе, при условии выделения нескольких миллиардов на исследования. Но пришлось объяснять, что на оставшиеся пятьдесят процентов приходится вероятность выведения слегка мутирующего вируса, который убьет всю семью бен Ладена, включая женщин и детей, или активно мутирующего — который убьет 90 % приматов на земле, включая Homo Sapiens. Проект не запустили, по крайней мере, я так слышал.

Итак, день сегодняшний: у разведывательного сообщества имеется доступ к специально выведенным бактериям и вирусам, которые могут выполнять некоторые специфические задачи, если вы знаете, как эти задачи ставить. У этих бактерий и вирусов нет понятных имен, но есть длинные занудные наборы букв и цифр, которые подразделяют их на категории по назначениям. Я заказал пять различных штаммов Neisseria lactamica с парой особых модификаций. У меня нет доступа к профессиональной лаборатории или даже анализатору, который способен проводить тестирование на наличие конкретных генных маркеров, но мне нужен способ определить наличие моих бактерий в полевых условиях. Именно поэтому в их ДНК добавлен ген, который заставляет бактерии светиться розовым в ультрафиолете, если их обрызгать специальным белковым составом.

Так что после того, как установлю все камеры, я зайду в каждый магазинчик и нанесу на все бутылки «Змеиного укуса» моих одноклеточных ищеек. Будем считать это местью за головную боль, не прекращающуюся второй день.

Самым трудным было вовсе не установить камеры около дверей оккультных магазинов и даже не обрызгивание бутылок «Змеиного укуса» бактериальным спреем — я просто следовал за грузовиком, развозившим пойло от одной точки к другой. Главной сложностью оказалась сортировка тысяч изображений, которые камеры сняли за два дня наблюдений, и определение тех 323 человек, каждый из которых потенциально мог быть Тойменом.

Камера, установленная у дверей «Духовных Товаров Белого Ангела», как выяснилось, встала не очень удачно, и фотографии, которые она записала, показывали только отражения посетителей в стеклянной двери магазина. Из этих людей лишь один, по моим ощущениям, мог оказаться Тойменом, что одновременно обнадеживало и фрустрировало, потому что изображение было отвратительного качества. Это говорило о том, что я тоже не объективен. Мое воображение уже составило портрет Тоймена, а человек на фото просто подошел под этот образ. Возможно, он похож на то, что описывал Артис, или просто отвечает моим представлениям о страшном темнокожем незнакомце. Можно было сколько угодно гадать или придумывать аргументы «за» и «против» моего предрассудка, но по сравнению с мнением эксперта все это бесполезно. Экспертом в данном случае мог стать сам Артис.

Я зарезервировал видеозвонок Артису, чтобы узнать, не вспомнил ли он что-нибудь новое, а еще чтобы дать ему знать, что я не забросил это дело. Я жду соединения и разглядываю убывающую луну, свет которой проникает в окно моего номера, напоминая, что до убийства осталось всего четыре дня, если Тоймен придерживается своего расписания. Другой убийца мог бы затаиться, если бы узнал, что полиция активно ищет его, но, мне кажется, Тоймен — не таков. На это есть несколько причин. Во-первых, полиция ищет его совсем в другом штате, исследуя давным-давно оставленный дом. При этом ненайденным осталось его другое лос-анджелесское логово. Во-вторых, он высокомерен. Как и другие убийцы-интеллектуалы, Тоймен считает, что действует совершенно незаметно и поймать его невозможно. Остановиться и переждать — для него все равно, что признать полицейских равными себе. И в-третьих, он собирается совершить убийство в новолуние, потому что верит в магию. Для него это важнейшая точка лунного цикла для проведения кровавого ритуала.

Компьютер на столе включается, на экране возникает серьезное лицо Артиса. Это уже не тот развязный парень, которого я встретил в первый раз.

— Артис?

— Йоу, Тео, — он бросает взгляд в сторону. Обычно при таких разговорах присутствует охранник, и, видимо, Артис хочет напомнить мне об этом.

— Ты как, в порядке?

— Да, эээ, ко мне тут приходила детектив Чанг.

— Чен?

— Да, она и чувак-прокурор, которого я раньше не видел. Показывали мне фотографию, спрашивали, узнаю ли я в этом человеке Тоймена.

— И как, узнал?

Артис наклоняется и закрывает трубку рукой.

— Между нами говоря, нет. Никогда его не видел. Но им очень хотелось, чтобы я подтвердил его личность.

— Имя называли?

— Да, кто-то там Симс.

Чен и компания явно давили на единственного свидетеля, чтобы тот назвал мертвого бразильского наемника Тойменом. Вопрос только, насколько далеко они готовы зайти.

— Давили конкретно, чувак. Говорили, что меня тогда даже на суд не потащат, только засвидетельствовать перед присяжными, что это он, и все.

Это было уже слишком, обещать Артису такое. Я с трудом сдерживал злость.

— Но я сказал, что не уверен. А они начали про то, что я был ребенком, воспоминания стерлись и все такое.

— И чем кончилось?

— Я послал их к черту. Сказал, что один раз через это уже прошел, когда мне говорили, что Тоймена вовсе не существовало. Теперь они решили, что он есть, но мне будут рассказывать, как он выглядел. Да пошли они! Наплевать на их предложения или обещания. Если это не Тоймен, значит, не Тоймен, ясно? Я не собираюсь пользоваться возможностью свалить отсюда, зная, что ценой этому будет свобода этого ублюдка, который продолжит убивать детей. Как вообще можно жить с таким на совести?

Да уж, если Артис, которого нельзя назвать самым законопослушным гражданином, так считает, то тут не поспоришь.

— Ладно, и что они на это сказали?

— Сказали подумать. И что вернутся за ответом завтра.

— Что-нибудь конкретное они тебе обещали в обмен на сотрудничество?

— Нет, но прокурор, похоже, был готов потолковать с судьей о моем деле. Кто знает? Но я им не доверяю. Ладно, а у тебя что?

— Тоже несколько фотографий. Но я, к сожалению, на твое дело повлиять не могу.

— Знаю, — кивает Артис. — Но, если ты свое дело закончишь так же, как в прошлый раз, — меня это вполне устроит.

— Очень надеюсь, что в этот раз будет поспокойнее.

Я вытаскиваю фотографии тыльной стороной к себе. Перед тем как положить их в папку, я тщательно перетасовал распечатки, чтобы не знать, где какая. Нужно быть уверенным, что я сам не подсказываю невольно Артису, какую выбрать. Мы всегда думаем, что умеем скрывать надежды или желания, но скорее всего, чем выше мы себя оцениваем в этом умении, тем хуже на самом деле.

— Так, я буду показывать тебе фотографии по очереди. Если кто-то окажется знакомым, дай мне знать, я отложу фотографию. И да, качество у некоторых отвратительное.

— Понял, давай, — он пододвигается к экрану.

— Нет, нет, нет, нет, — он не колеблется ни секунды.

— Может, тебе нужно больше времени? — спрашиваю я.

— У тебя что, руки устали?

— Извини, ладно, а эта?

— Нет, нет, нет, нет… — внезапно он замолкает.

Я понимаю, что все это время смотрел мимо экрана, чтобы не видеть даже отражения.

— Артис? — Я опускаю фотографию.

Он сидит, как загипнотизированный, зрачки расширены, рот полуоткрыт.

— Артис?

— Это он.

— Хорошо, эту отложим, закончим с остальными.

— Не нужно, — медленно качает он головой. — Это точно Тоймен.

— Ну, для стопроцентной уверенности?

— Ладно, — кивает Артис послушно. — Но я тебе говорю, что вот он, ублюдок.

Я показываю оставшиеся фотографии, Артис нетерпеливо отвергает их все. Остается последняя.

— Нет, как я и говорил, та фотка.

Я переворачиваю фотографию, это та самая, которую я приметил изначально.

— Ты уверен?

Артис смотрит через камеру прямо мне в глаза, на его лице холодность и обида. Ему не верили так долго, что мои сомнения ранят особенно сильно.

— Да этот выродок даже машину не сменил!

— Машину? — я всматриваюсь в изображение.

Это одна из фотографий, где камера сняла отражение в стеклянной двери. И точно, в верхнем углу видна характерная решетка радиатора и лобовое стекло белого «кадиллака». Теперь меня начинает мучить вопрос, выбрал ли я это изображение потому, что лицо показалось похожим на описание Артиса, или, сам того не осознав, заметил машину, о которой столько говорил свидетель.

— Доктор Крей?

— А, да? — я возвращаюсь к разговору.

— Имя узнать удалось?

— Это не так просто, — качаю я головой. — Я не хочу, чтобы он понял, что мы вышли на его след. Если владелец магазина его знает, может рассказать о моих расспросах.

— Ладно, какой тогда план? Анонимный звонок в полицию?

— Нет, только не это.

Я смотрю на фото, пытаясь разглядеть детали. Номер машины загораживает куст, но на приборной панели что-то лежит, похоже, парковочный талон.

— Попробую разобрать, что вот это такое, — я поднимаю фотографию к камере.

— М-да, надеюсь, у тебя есть какие-нибудь сверхсекретные компьютерные штуки, потому что отсюда это выглядит как белое пятно.

Я смотрю на карточку памяти, которую достал из камеры, и на ум приходят алгоритмы преобразования изображений в видео, а также возможности их использования для получения четкой картинки.

— Вейвлеты, Артис, у меня есть вейвлеты.

В начале девятнадцатого века французский математик и физик Жан-Батист Жозеф Фурье, который до этого сопровождал Наполеона в его Египетской экспедиции, очень заинтересовался передачей тепла от одного объекта к другому. Почему никогда не передается вся энергия? Попытки выяснить это привели к возникновению огромного количества других вопросов. В частности, почему Земля не остывает. Когда Фурье рассчитал расстояние от Солнца до Земли, стало понятно, что солнечной энергии недостаточно для того, чтобы поддерживать на нашей планете пригодную для жизни температуру. Это привело к открытию роли испарений и земной атмосферы в регулировании температуры на поверхности, а еще через некоторое время — к обнаружению парникового эффекта.

Но именно уравнения, описывающие передачу энергии, стали основой того, что позже назвали преобразованием Фурье. Если очень сильно упростить его смысл, можно сказать, что это преобразование позволяет восстановить сложный сигнал по небольшому его фрагменту. Преобразования Фурье стали основой методов архивирования и сжатия компьютерных данных, и именно благодаря ему все эти фотографии и видео поместились на карточку памяти размером с ноготь. Камера сохраняет не всю информацию, а только необходимую, чтобы получить понятное изображение. Но у такого сжатия есть и недостатки: «лишняя» информация в процессе безвозвратно теряется. Допустим, микроскопический объектив моей шпионской камеры позволил сфокусировать четкое изображение приборной панели «кадиллака» на еще меньший сенсор внутри камеры, а в свою очередь у сенсора хватило разрешающей способности, чтобы зафиксировать изображение парковочного талона. Но получив информацию с сенсора, процессор сжал ее, чтобы записать на карту, и все необходимые детали были потеряны.

Тем не менее, именно понимая проблему потери данных при сжатии на основе преобразования Фурье, математики принялись искать алгоритмы сжатия без потерь. Вейвлет-преобразование основывалось на анализе всего сигнала и вычислении функции от него, которая впоследствии позволяла восстановить сигнал точно и без потерь. И хотя такое преобразование требует куда больше процессорных ресурсов, но зато эффективнее использует память. К сожалению, камера использует сжатие данных на основании преобразования Фурье, и вытащить из этой картинки больше информации с ходу не получится. С другой стороны, алгоритмы, подобные вейвлет-преобразованию, можно использовать для восстановления изображений. Программы, которые восстанавливают фотографии, смазанные из-за тряски камеры, рассчитывают, как долго был открыт затвор и на какое расстояние сместилась каждая точка. Измеряя, куда сдвинулось изображение, и откатывая это движение назад, программа фактически движется обратно во времени, чтобы определить, что же видела камера.

Когда движение привело мою камеру в действие, она записала примерно четыре секунды видео с подозреваемым. Скорость записи я установил пятнадцать кадров в секунду, значит, по сути, у меня получилось шестьдесят JPEG-изображений его лица, улицы и машины. Поскольку дверь в этот момент открывалась, фотографии сделаны с разных углов, примерно так работает 3D-сканер. Собственно, трехмерную модель я уже построил, используя доступные программы.

Но если голова находилась близко к двери и изображение было довольно крупным, сделать то же самое для талончика на приборной панели намного труднее. Но все-таки возможно. Часть прелести вейвлет-преобразования заключается в том, что я могу вручную ввести некоторые константы, которые помогут анализировать изображение, но не содержатся в нем самом. Решетка радиатора для алгоритма — всего лишь абстрактный прямоугольник, но я, зная ее точный размер, могу вычислить расстояние от камеры до машины. Собрав в трехмерном пространстве все шестьдесят изображений листочка, я могу ввести поправки на угол обзора и коэффициент отражения лобового стекла и даже применить искусственный интеллект, чтобы предположить, что означают некоторые участки изображения. Через пять часов такого времяпрепровождения передо мной на столе лежит точная копия листочка с приборной панели, ну, почти. Я могу разобрать штрихкод и даже, наверное, смог бы его расшифровать, если поискать образцы для калибровки, но более важный элемент — логотип парковки, он читается четко и ясно.

Я трачу минут двадцать на бесплодные поиски через Интернет парковки с логотипом в виде двойной буквы «Е» в Атланте. Ничего. Я ищу по всему штату. Результат тот же. Потом мысленно шлепаю себя ладонью по лбу — за сложными цифровыми преобразованиями и упражнениями в моделировании я забыл перевернуть изображение. Камера снимала отражение в стеклянной двери, поэтому все запечатлелось зеркально. Заодно я корректирую и фотографию самого Тоймена — теперь шрам у него над левым глазом, там, где и должен быть на самом деле.

Парковка расположена по адресу Пичтри, 33, там он оставлял машину до того, как заехать в магазин. Тот же адрес у сорокаэтажного офисного здания. Если Тоймен поехал из магазина обратно, очень вероятно, что мои одноклеточные ищейки еще в деле.

Просидев сутки в номере отеля, разрабатывая сложные схемы выслеживания моих бактериальных трекеров в большом городе, я совершенно забываю о некоторых сложностях, которые в этом плане представляет мегаполис. А именно то, что в семь вечера в офисном здании еще полно народу. Моя задача — найти бактериальный след сначала на кнопках лифта, точнее, на кнопке конкретного этажа, а затем на ручке двери на этом этаже. Проблема в том, что мои маленькие друзья светятся, только если обрызгать их смесью треонина с глюкозой, а потом облучить ультрафиолетом. Причем в помещении при дневном свете их видно не будет, поэтому нужно или сделать переносную темную камеру, или использовать камеру смартфона. И если в фантазиях я могу заполнить систему пожаротушения катализатором свечения, а потом взломать компьютеры электроподстанций и погрузить город во тьму, то в реальности придется придумать что-то более приземленное.

И тут мой взгляд падает на картонные коробки от очередной доставки с «Амазона», которые плодятся в моем номере, как гремлины от воды. Я отрезаю от коробки средних размеров дно, а затем приклеиваю его обратно скотчем, чтобы оно болталось на манер клапана, а внутрь приделываю ультрафиолетовый фонарик. Таким образом я могу приставить коробку к любой поверхности, которую нужно проверить и посмотреть сверху через небольшую щель в крышке. Кроме того, на коробке нет логотипа «Амазона», потому что компания использует сторонних подрядчиков для доставки покупок, поэтому я вполне могу сойти за курьера. Я быстренько печатаю наклейку, будто посылка адресована в «Томсон Консалтинг» на двадцатом этаже здания, и оглядываю себя в зеркало. Кажется, ничего в моем виде не выдает микробиолога, который переоделся курьером, а на самом деле собирается выпустить непроверенную генетически модифицированную бактерию в окружающий мир. Хорошо.

Когда я подъезжаю к нужному мне зданию, машины въезжают и выезжают с парковки, но в целом она, скорее, уже пуста. Шлагбаум на въезде выплевывает талончик, и я с гордостью вижу, что он выглядит именно так, как на моем восстановленном изображении. Разве что штрихкод можно прочесть без мощных криптографических систем. Я паркуюсь рядом с лифтами, ведущими в вестибюль, и борюсь с желанием тут же проверить их, но в вестибюле охрана, и совершенно не нужно привлекать к себе внимание раньше времени. Я начинаю нервничать, входя в лифт и нажимая кнопку вестибюля. У меня не было времени толком изучить здание, поэтому я не знаю, как устроена пропускная система, нужно ли мне будет записываться, чтобы попасть внутрь, и так далее. Когда двери открываются, я вижу большой холл и охранника за стойкой напротив. Он смотрит прямо на меня, в ответ я помахиваю коробкой, как эдаким универсальным пропуском.

— Знаете, на какой вам? — спрашивает он.

Я на секунду запинаюсь, но потом вспоминаю о распечатанной наклейке.

— Э-э-э, двадцатый.

— Тогда любой из тех двух лифтов слева, — говорит охранник.

— Э-э-э, спасибо, — отвечаю я со всем спокойствием подростка, пытающегося попасть в кинотеатр на сеанс для взрослых.

Я встаю напротив медного цвета дверей и жду, пока они откроются.

— Кнопку-то нажмите, — кричит охранник через холл.

— Э-э-э, точно, — я нажимаю на кнопку, и через минуту двери открываются.

Вхожу в лифт, тыкаю на кнопку двадцатого этажа и с облегчением выдыхаю, лифт начинает подниматься. Так, кажется, я должен что-то здесь делать. Еще в машине я протер руки спиртом, чтобы не принести бактерий на себе, так что нажатием кнопки этажа эксперимент не испорчу. Я достаю из кармана бутылочку активатора, распыляю его на кнопки и выхожу в холл двадцатого этажа, когда двери открываются снова. На тот случай, если любезный охранник наблюдает за мной через видеокамеру, я дохожу до двери «Томсон Консалтинг», затем разворачиваюсь. При этом стараюсь не крутить головой в поисках камер видеонаблюдения. Одна из основ маскировки в городе — если выглядеть достаточно скучно, то через некоторое время людям надоедает на тебя смотреть. Я возвращаюсь в холл, вызываю второй лифт и, когда он приезжает, протягиваю руку внутрь, чтобы обрызгать кнопки и в нем тоже. В этот момент мне приходит в голову мысль: а что, если в лифте тоже есть камера и охранник все видел? Сойдет за оправдание, если я прикинусь, что панически боюсь микробов? Не хочется это выяснять на практике.

Я нажимаю кнопку одиннадцатого этажа, выхожу и вызываю первый лифт. К тому моменту, как он приезжает, моя коробка наготове, ультрафиолетовый фонарик включен. Если я хочу проверить все лифты, действовать нужно быстро. Когда двери открываются, я быстро захожу внутрь, опускаюсь на колени, мысленно поздравляю себя с тем, что не нажал на кнопку, превратив ее в мешающий фонарь. Когда я заглядываю в коробку, то внутри виден только темно-синий свет фонаря, никаких подозрительных отпечатков. Конечно, не стоит сбрасывать со счетов тот вариант, что подозреваемый мог войти в лифт с кем-нибудь еще и попросить нажать свой этаж, таким образом не прикасаясь к кнопкам самостоятельно. Я отправляю лифт на одиннадцатый и выхожу.

В ожидании второго лифта пытаюсь прикинуть, когда охранник заметит, что я поднялся, но не спустился. Что он тогда сделает? Поднимется сам? Вызовет полицию? Если я успею получить нужную информацию, то не проблема. Я не сделал ничего противозаконного, по крайней мере, если не углубляться в микробиологические тонкости. Зайдя во второй лифт, я снова опускаюсь на колени и сразу вижу светящийся в темноте след.

Здравствуйте, мои маленькие!

Соскучились?

Вот и… стоп, две колонии?

Похоже, он нажимал две кнопки — 14 и 17. Возможно, оказал кому-то любезность. Как мило с его стороны. Кроме всего прочего, это означает, что мне нужно проверить два этажа, каждый примерно по десять-пятнадцать дверей. Я чувствую, как адреналин поступает в кровь, а страх быть пойманным скручивает желудок.

«Вот что мы будем делать, — говорю я себе за те пять секунд, что лифт едет с двадцатого на семнадцатый, — быстро проходим по этажу и наносим спрей на ручки дверей. На обратном пути используем нашу камеру-обскуру, чтобы их проверить, стараемся сделать все как можно быстрее. Если у нас суммарно тридцать ручек, а на одну ручку будет уходить секунд по десять, то можно уложиться в пять минут времени, проведенного на этаже. Если повезет, мои микробы встретятся довольно скоро, но я слишком хорошо знаю законы статистики, чтобы всерьез на это рассчитывать. С той же вероятностью они могут оказаться на самой последней ручке, и когда я до нее доберусь, кто-нибудь уже три раза вызовет полицию, заметив психа с коробкой, который ломится во все двери. А какой хорошей вся эта идея казалась в спокойствии номера в отеле!»

Двери лифта открываются, и я зигзагом начинаю перемещаться от двери к двери, оглядываясь через плечо и не особо обращая внимание на таблички на самих дверях. Это подождет, сейчас важна скорость. Я добираюсь до конца коридора и понимаю, что, вместо того чтобы изображать пьяного матроса, мог пройти сначала по одной стороне, а потом вернуться по другой. Да, не зря меня взяли в Разведуправление аналитиком, а не полевым агентом. Возвращаясь, чтобы обработать коридор, ведущий в другую сторону от лифта, я слышу за спиной звуковой сигнал. Двери открываются, и из лифта выходит женщина с коробкой пиццы, она улыбается и направляется к своему офису. Когда женщина останавливается перед дверью, до меня доходит, что ей нужно помочь достать ключи.

— Давайте помогу, — говорю я и почти бегу к ней.

Я беру свою коробку под мышку и придерживаю ее коробку с пиццей. В процессе поиска ключей в своей сумочке женщина кивает на мою коробку и спрашивает:

— Что это у вас?

Я собираюсь было ответить, что нам, курьерам, не говорят, что в доставке, но опускаю взгляд и понимаю, что крышка приоткрыта, а внутренности светятся тусклым фиолетовым светом, как дискотека для мышей.

— Э-э-э, научный эксперимент.

По ее лицу становится ясно, что мышиная дискотека была бы лучшим ответом. Она открывает дверь, придерживает ее ногой, забирает коробку и скрывается.

— Развлекайтесь, — говорит женщина на прощание, хотя на языке у нее вертится что-то из серии «вот ведь фрик».

Как только дверь захлопывается, я наклоняюсь к ручке с коробкой, чтобы проверить, не сообщница ли она Тоймену. Следов нет, ладно, пусть просто ест пиццу с треонином, на вкус он, да, на самом деле безвкусный, если честно.

Я проверяю следующую дверь и еще восемь дальше по коридору — ничего. Меня начинает бить дрожь при мысли, что она могла вызвать охрану, но я продолжаю исследование. Я не остановлюсь, пока не закончу или пока охрана не выкинет меня отсюда. Достигнув конца коридора, я пытаюсь решить известную задачу: какой маршрут выбрать, чтобы пройти по всем точкам за минимальное время. Потом начинаю размышлять, а что делать, если следов так и не найдется, потому что кто-то другой придержал дверь для Тоймена. Чертова вежливость!

Так, спокойно, Тео. В конце концов, можно припарковаться внизу у лифтов и дождаться, когда он выйдет. Можно установить камеру в лифте. Варианты есть, напоминаю я себе, не нервничай. Отсутствие светящихся следов — не катастрофа, по крайней мере не для тебя. Но меня гложет осознание того, что Тоймен, скорее всего, уже выбрал жертву и сейчас планирует похищение.

Появление во всей этой истории Ордаво Симса навело меня на мысль, что у Тоймена вполне мог быть сообщник. Возможно, он срезал замок и украл велосипед Кристофера Бострома, чтобы тому пришлось идти домой пешком и Тоймену было проще его «подвезти». Не сложно представить, что подросток, который плетется домой, расстроенный пропажей велосипеда, намного более уязвим и менее осторожен. Настолько, что готов сесть в машину доброго незнакомца, обещающего ему новый велик. Эта мысль приводит меня в такое бешенство, что я проверяю очередную ручку, двигаюсь к следующей и только потом понимаю, что только что видел светящийся след. Я бегом возвращаюсь к ней, опускаюсь на колени и смотрю внимательнее. Светящиеся следы бактерий отчетливо видны на ручке и в нескольких местах на краю двери.

Тоймен входил в эту дверь.

Я фотографирую следы на камеру смартфона. Бактериальный спрей, который я наносил на бутылки, настолько хорош, что один из следов представляет из себя довольно четкий, хотя и не полный отпечаток пальца.

Он был здесь всего несколько часов назад…

Кровь стынет в жилах.

Прямо здесь…

Брался вот за эту ручку.

Внезапно из абстракции Тоймен превращается в реального человека, который существует в этом конкретном мире. Я поднимаюсь и делаю шаг назад, чтобы узнать, что это за офис. Его фирма? Или он пришел сюда как посетитель?

Когда я читаю надпись на табличке, то чуть не подпрыгиваю, услышав звонок телефона внутри офиса. Но выбил меня из колеи не звонок. Никогда еще короткая надпись не вызывала у меня таких чувств. Я просто ошеломлен.

Там написано: «Министерство национальной безопасности».

У него может быть куча причин посетить этот офис. И ни одна из них мне не нравится. Лишь мысль, что он может спокойно приходить сюда, когда на другом конце страны полиция пытается по кусочкам собрать картину его злодеяний, очень пугает. Усиливает замешательство и то, что это какое-то отдельное подразделение, а не головной офис министерства в Атланте. Такие офисы организуют, когда сотрудники не помещаются в региональные штаб-квартиры или когда нужно часть операций проводить отдельно от основных. Вопрос в том: что это за операции?

Прежде чем мозг успевает осознать происходящее, моя рука сама собой нажимает на кнопку звонка рядом с дверью. А что будет, если они ответят?

— Чем я могу вам помочь? — раздается голос из домофона.

Я вижу крошечную камеру над переговорным устройством. Смотрел ли кто-то на экран, когда я проверял ручку. Придется ли мне отвечать на неудобные вопросы, если меня впустят? Я вытаскиваю удостоверение подрядчика Разведуправления и сую в камеру.

— Здравствуйте… у меня есть вопросы по поводу кое-кого, кто может тут работать.

Слышно жужжание и щелчок открывшегося магнитного замка.

— Заходите, доктор Крей.

Теперь они знают обо мне все. Я берусь за ручку двери — ту самую, к которой прикасался Тоймен, — и вхожу.

Изнутри офис совсем небольшой. За стойкой, которая практически перегораживает все помещение, ведут в глубину стеклянные двери. Судя по всему, они ведут во внутренние помещения офиса, и, исходя из расположения дверей в коридоре, это означает, что существует еще один выход, возможно, без таблички. За стойкой сидит молодой человек в рубашке и галстуке, он что-то набирает на клавиатуре компьютера. Рядом лежит недоеденный сэндвич.

— Итак, чем могу помочь? Практически все уже разошлись, — говорит он дружелюбно.

На стеклянных дверях за его спиной я вижу таблички:

Это представители спецслужбы, а повторение слова «международный» означает, что их поле деятельности — не Америка, а другие страны. Это одно из антитеррористических подразделений, работающее под прикрытием, поскольку ни терроризм, ни наркотики в должностях не упоминаются. И мне эту дверь открыли только потому, что удостоверение подрядчика Разведуправления делает меня их коллегой. В противном случае меня бы просто отправили в штаб-квартиру.

Я судорожно пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобную историю, которая не заведет меня в дебри вранья, где я точно проколюсь.

— Э, я вот приехал из головного офиса, меня сюда отправили, — с этими словами я достаю распечатку фотографии со своей камеры. — Мою коллегу сбила машина. Они ищут свидетелей, а она как раз перед ДТП говорила вот с этим человеком, может, он что-то помнит.

Парень за стойкой смотрит на фотографию, потом бросает короткий взгляд на меня и снова возвращается к фотографии. При этом он едва заметно качает головой — бессознательное движение, которое свидетельствует о неискренности.

— Разве он здесь не работает?

В ответ молодой человек энергично качает головой — это явно правда, и он хочет убедить меня в ней.

— Нет, не работает.

Я мог бы попросить проверить записи с камер наблюдения, но это стало бы нарушением протоколов безопасности, да и не будет он помогать мне ловить самого себя на лжи. Тоймен присутствовал здесь. Может, он тут и не работает, но есть какие-то серьезные причины, по которым сотрудник министерства нацбезопасности врет мне в глаза.

— Так, значит, вы не по линии Разведуправления? — спрашивает он, понимая, что не стоило меня и внутрь-то пускать.

— Этого я не могу сказать, — отвечаю я, оставляя его теряться в догадках.

— Я могу спросить коллег. Оставьте номер, мы перезвоним, если что-то узнаем. Или хотя бы фотографию оставьте.

Я на девяносто девять процентов уверен, что этот человек знает Тоймена, но я также уверен, что он понятия не имеет о его настоящих наклонностях. Ладно, если номер — одноразовый, естественно — и фотография помогут навести на него хоть какое-то подозрение, все к лучшему. Я записываю на бумажке номер и передаю его сотруднику.

— Нам важна любая помощь, — говорю я, а потом добавляю, пытаясь придать голосу угрожающие нотки: — нам нужно задать ему несколько вопросов насчет Лос-Анджелеса.

Клерк берет фотографию и кладет на стойку, даже не посмотрев на номер.

— Я обязательно этим займусь, — говорит он.

Я благодарю и откланиваюсь. Если бы не камера на двери, я бы остался подслушать, кому он будет звонить и что скажет после моего ухода. Я иду к машине, а в голове вертятся вопросы и возможные пути развития событий.

Что делал Тоймен в офисе министерства нацбезопасности? Может быть, он информатор? Но чьи секреты ему известны?

Есть еще один способ получить хотя бы часть информации о нем. Я не хотел прибегать к нему из-за большого процента ложно-положительных результатов, но теперь, когда у меня есть дополнительные данные, возможно, я получу какие-то ответы.

В мире разведки и безопасности существует масса разных видов важной информации, от общедоступной, типа телефонных справочников, до совершенно секретной, типа содержания разговоров по номерам из этих справочников. Работая на OpenSkyAI, а через компанию на Разведывательное управление, я имею доступ к некоторым секретным данным, но он весьма ограничен. Я получаю информацию о конкретной операции, к которой меня привлекают как наблюдателя, и иногда даже ответы на некоторые вопросы, которые начальство сочтет обоснованными. Штатные же агенты, такие как Биркетт, могут пользоваться информационным порталом Управления и имеют доступ к намного большему количеству разведывательной информации, но и у них есть контроль и ограничения. Все действия на портале записываются. Если Биркетт решит проверить, не завел ли ее бывший новый телефонный номер — а данные об этом наверняка хранятся на одном из серверов где-нибудь в виргинском подвале, — это сразу будет замечено и может закончиться уголовным обвинением, если кому-то придет в голову эту тему поднять.

Но даже поиск данных по непосредственной задаче может оказаться весьма непростым. Я не раз и не два просил выяснить кое-какие детали и каждый раз получал ответ, что начальство не считает это важным, а в отдельных случаях данные были устаревшими или просто ошибочными. В целом я считаю, что свои секреты нужно хранить тщательно, поэтому тот факт, что вся информация о нас, которая есть у правительства, скрыта за мощной стеной бюрократии, немного утешает. Часто, когда случается что-то ужасное, типа теракта, мы узнаем, что в другой спецслужбе лежал полный отчет о деятельности по его подготовке, но ничего не было сделано. Это потому, что они понятия не имели, что эта информация у них есть.

Один из наиболее надежных источников информации Разведывательного управления, который последнее время используют все чаще и к которому, по счастью, я могу свободно подключиться, — информация от частных детективов, проданная корпорациям и инвестиционным компаниям. Если я обращусь в ЦРУ с запросом, а не строит ли корпорация «Чэнду» новый истребитель J-20 на заброшенном заводе в провинции Сычуань, то в ответ получу строгий выговор и приказ не лезть в секретные данные. Однако если я зайду на портал «Актуальных стратегических данных» — частной компании из Олбани, штат Нью-Йорк, и введу запрос о разработке новейших истребителей, то вскоре получу спутниковую карту, где среди прочего будут данные о нехарактерно высоком потреблении энергии заброшенным заводом, а также фотографии новенького, очень прямого, но короткого шоссе, отлично подходящего в качестве взлетно-посадочной полосы. Если вы работаете на «Боинг» или «Локхид», такая информация — на вес золота при подготовке тендерных предложений для Индии и Саудовской Аравии, потому что вы знаете: против вас играют генералы Освободительной армии Китая, которые готовят конкурирующее предложение. И хотя из данных с этого портала я не узнаю, является ли российский атташе по культуре при посольстве в Новой Зеландии высокопоставленным русским шпионом, но смогу посмотреть информацию о нем на другом сайте — «Глобальные связи». Он похож на LinkedIn, только на нем можно проследить рабочие связи госслужащих и сотрудников корпораций. Если использовать его с умом, то довольно скоро можно определить, кто именно являются «анонимными источниками» «Вашингтон Пост» и какие именно мексиканские политики связаны бизнес-отношениями с наркоторговцами из Боливии.

Что примечательно, практически вся эта информация получена абсолютно законным образом. Более того, работа этих порталов поощряется правительством. Дело в том, что формально правительство не может передать корпорации «Боинг» данные, полученные шпионами ЦРУ, о том, что творится на китайских заводах, это нарушение законов равноправной торговли. Тем не менее, американской промышленности было бы явно полезно иметь такую информацию, раз уж китайские спецслужбы не стесняются взламывать американские системы и открыто передавать данные своим бизнесменам.

Так что, как бы мне ни хотелось просто загрузить фотографию Тоймена на сайты Разведывательного управления, ЦРУ и АНБ, а в ответ получить список имен с полными биографиями и личными данными, такого допуска у меня нет. Мой допуск находится где-то на уровне девочки из колл-центра Разведывательного управления, которая отвечает на звонки. Но я спокойно могу воспользоваться сайтами типа «Глобальных связей» или «Поиска по лицу», чтобы проверить свои догадки.

Как и другие подобные порталы, «Поиск по лицу» лучше всего ищет денежный след. Если Тоймен попадался на попытке продажи поддельных алмазов в Антверпене или его выкидывали из казино, у меня есть шанс быстро получить довольно точное совпадение. В противном случае он просто один из семи миллиардов людей, каждый из которых имеет несколько тысяч человек, похожих на него с того или иного ракурса. Я однажды нашел шесть человек в одной только Индиане, которые были очень похожи на меня. Так что с «Поиска по лицу», пожалуй, начинать не стоит. Кроме того, есть проблема, что большинство алгоритмов распознавания лиц тестируют на белых, поэтому в случае с чернокожим Тойменом нужно ожидать некоторое количество ложных срабатываний, но я к этому готов.

Я загружаю фотографии, включая оригинальное изображение с двери магазина и обработанные мною фотографии, и система начинает обработку. Для начала вычисляется базовая информация: расстояние между глазами, размер носа, форма бровей, ушей — особенно ушей, они уникальны, почти как отпечатки пальцев. Затем система проверяет эти данные на сходство с миллиардами других изображений — из соцсетей, СМИ и тысячи других источников. По результату я получаю семь совпадений. Что значительно меньше, чем я рассчитывал, и вероятно, Тоймена среди них не окажется.

Три я отбраковываю сразу, они слишком не похожи, по двум другим совсем мало данных. Оставшиеся два изображения с показателями сходства в 96 и 98 процентов кажутся фотографиями одного и того же человека. Но «Поиск по лицу» говорит, что это разные люди, а когда я забиваю их имена в «Глобальные связи», то получаю две разные биографии. Первый — Ойо Диалло, помощник нигерийского диктатора, пропавший после конфликта с западноафриканской провинцией Исламского государства. Другой — священник-пятидесятник Джон Кристиан. Я смотрю на две фотографии и поражаюсь, насколько похожими могут быть люди с такими разными жизнями. А потом начинаю читать биографии, и все становится на свои места.

Черт! Это один и тот же человек!

Как предводитель африканского эскадрона смерти смог стать христианским пастором в Америке? Это пугающий вопрос, и мне нужны очень хорошие и надежные ответы, прежде чем я могу пойти с этим в ФБР или к тем, кого еще можно привлечь. На первый взгляд это возмутительно, но, проверив несколько новостей и освежив в памяти некоторые полузабытые эпизоды, я прихожу к пониманию общей картины.

В 2016 году по всем новостным каналам прошла мрачная история: сотрудник охраны аэропорта «Даллес Интернешнл» оказался бывшим боевиком из Сомали, обвиненным в многочисленных военных преступлениях — убийствах, сожжении деревень, массовых казнях. Больше всего поражал факт, что человек с таким прошлым смог пройти проверки ФБР и иммиграционный контроль. При этом его жена жила здесь же, в Америке, и имела статус беженца, покинув страну из-за войны, которую развязал ее муж. Быстрая проверка показала, что правозащитники говорят минимум о тысяче военных преступников, которые спокойно проживают в США. На родине некоторых из них обвиняют в не менее страшных поступках, чем Джона Кристиана / Ойо Диалло.

И в то время как у нас хватает своих граждан, отправившихся за границу и творивших непотребства во время войны, а также несмотря на то, что к ценным кадрам — таким как специалисты-ракетостроители из нацистской Германии — наше правительство всегда относилось очень мягко, сама мысль о том, что Ойо может спокойно разгуливать по улице, заставляет волосы становиться дыбом. И ведь он занял место какого-то несчастного беженца, который не смог получить убежище, потому что Ойо знал, как обмануть систему.

Еще через несколько минут я нахожу точное совпадение фотографии. И хоть это и не используешь в суде, но хронология событий отлично совпадает: Джон Кристиан объявляется в Америке ровно через год после пропажи Ойо. У обоих — пятидесятнические корни, что нередко в Западной Африке. У обоих — шрам над левым глазом. Еще одно подтверждение — по крайней мере для моего новообретенного в антитеррористическом подразделении цинизма: миссионерская работа Джона Кристиана была бы идеальным прикрытием для торговли оружием.

В теории все выглядит чрезвычайно логично, но мне нужно больше доказательств. Без них будет трудно не выглядеть психом-конспирологом и убедить кого-либо, что убитый в бразильской тюрьме наемник не был настоящим Тойменом, а на самом деле это военный преступник, живущий под личиной священника в Джорджии.

На следующий день я нахожу три адреса, связанных с Джоном Кристианом. Первый — небольшой домик на окраине Атланты. Когда я проезжаю мимо, становится понятно, что это не место для убийств, разве что там огромный подвал. Застройка в районе очень плотная, заборчики низенькие или их вовсе нет. Дом на три-четыре комнаты с небольшим задним двором отлично просматривается с улицы, а через огромное окно гостиной виден спартанский интерьер и большое распятие на стене. Все, что вы ожидаете от смиренного служителя веры, а не опасного хищника, привыкшего скрываться от чужих взглядов. Полная противоположность дома в Уимблдоне, что только укрепляет мои подозрения, что для разных сторон своей жизни он использует разные жилища. Есть дома Джона Кристиана, а есть логова Тоймена. Поскольку ни движения внутри, ни припаркованной машины у дома не было, я остановился, сделал несколько фотографий и продолжил путь.

Еще из недвижимости ему принадлежит церковь. Примерно в пятнадцати километрах от дома стоит побитая жизнью металлическая конструкция с выкрашенными белой краской стенами. Она расположена на небольшом участке земли с еще несколькими строениями. На парковке пять машин, а чуть в стороне от них — белый «кадиллак» из кошмаров Артиса. Его вид вызывает во мне примерно те же эмоции, что вид акульего плавника над волной. Что-то, о чьем существовании ты знаешь в теории, но до некоторого момента не сталкиваешься вблизи. Теперь он есть и в моей реальности.

Мой план прост: я думаю, что Ойо принадлежит еще один дом, который я не смог найти по документам, — место, существование которого он хочет сохранить в тайне. Когда через три дня наступит новолуние, именно там он совершит убийство. Чтобы остановить его, мне нужно узнать, где это место. Я небольшой специалист по наружному наблюдению, да и они всегда работают командой, так что мне требуется что-то более простое, хоть и рискованное. Для этого мне нужно припарковаться рядом с его машиной и молиться, чтобы он не вышел из церкви именно в этот момент. И да, это противозаконно, но мне уже давно наплевать на подобные мелочи. Жизнь какого-то местного подростка сейчас зависит только от меня. Поворот руля при въезде на парковку ощущается как поворот штурвала огромного корабля. Спрятаться от шторма, который олицетворяет собой Ойо, было бы куда проще, чем рулить прямо в его эпицентр.

Я заезжаю на парковку и останавливаюсь рядом с белым «кадиллаком», который выглядит практически новым, при этом номера на нем до сих пор калифорнийские. Я подозреваю, что он берет их в лизинг или покупает новый каждые несколько лет, причем не из тщеславия, а из соображений безопасности — найти следы старых преступлений в новой машине невозможно. Когда ловили Теда Банди, полицейские сидели буквально через улицу от его дома и в ожидании ордера на обыск своими глазами видели, как он смывал все вещественные доказательства со своего «фольксвагена». Я делаю глубокий вдох и разворачиваю карту, которая станет моим прикрытием в случае чего. Да, сейчас ими мало кто пользуется, но для одного раза сойдет. И я уже заготовил вопрос, который покажет, что я заблудившийся турист, если кто-то будет проходить мимо и спросит, что я тут делаю.

Развернув карту на руле, я достаю миниатюрный приборчик и проверяю, что все работает. У меня нет возможности достать сверхминиатюрные приборы, которые используют оперативники Разведуправления, так что приходится импровизировать и надеяться, что Ойо не настолько осторожен, чтобы каждый раз проверять машину на наличие трекеров. Мой гаджет представляет собой дешевый телефон, примотанный к аккумулятору и засунутый в коробку из магазина радиодеталей. К коробке приклеен самый большой неодимовый магнит, который я с ходу смог найти в магазине. Я еще раз оглядываюсь, нет ли кого рядом, открываю дверь машины и опускаюсь на землю. Если буду замечен, у меня под рукой собственный телефон, я поднимусь, сделав вид, что уронил его. Неуклюже раскорячившись около машины в попытках нащупать деталь под днищем, к которой магнит можно хорошо прикрепить, я ударяюсь головой о дверь, как нервный суслик, и отчетливо понимаю, насколько не приспособлен для работы в поле. Через некоторое время мне удается найти что-то отчетливо железное, и магнит прилипает к детали с таким громким звуком, что кажется, его слышно в церкви. Но нет, никто не спешит ко мне с криками. Я проверяю, хорошо ли держится магнит. Намертво. Ну, по крайней мере, случайно не отвалится.

Я забираюсь обратно в свою машину, адреналин все еще бушует в крови, оглядываюсь, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей, и выезжаю с парковки. Проезжаю полквартала и сворачиваю на заправку. С заправки видны церковь и машины перед ней. Заправляясь, я смотрю, не выйдет ли Ойо проверить, что таинственный незнакомец делал около его машины. Но все тихо. Потом я размышляю некоторое время, не проследить ли за его дальнейшими действиями, но решаю, что моих навыков полевой работы для этого недостаточно. Моя среда обитания — чистые данные, а не этот чертов реальный мир. Как уже подтверждалось не раз, мои таланты проявляются в первом, а не во втором.

Осталось проверить третий адрес, который связан с Тойменом и его церковью. У места есть несколько тревожных признаков, но в целом использовать его было бы слишком нагло. Не могу представить, чтобы Тоймен совершал свои убийства в доме, ордер на обыск которого полиция могла бы получить настолько легко, но кто его знает. Может быть, он так уверено чувствует себя в роли Джона Кристиана…

В процессе изучения церковной деятельности Джона Кристиана / Ойо Диалло я выяснил, что ему принадлежит еще недвижимость в виде небольшого участка земли к западу от Атланты неподалеку от парка Суитуотер Крик. Называется все это «Детский христианский лагерь» и представляет из себя участок с тремя зданиями, небольшим бассейном, кочковатым футбольным полем и открытым очагом, если верить Google Earth. На сайте лагеря написано, что это приют для детей из бедных и неблагополучных семей. И хотя звучит все как рай для педофила-убийцы, сам лагерь не выглядит местом из фильма «Пятница, 13-е» — ни заборов, ни укромных уголков, все здания на виду, а рядом полно жилья. Как и в доме в пригороде Атланты, здесь не побегаешь нагишом с ножом в руках. И тем не менее в целом лагерь выглядит как идеальное место для выбора и знакомства с будущими жертвами.

Пока Ойо занят, я решаю прокатиться поглядеть на пустой лагерь — по крайней мере, расписание на сайте говорит, что он пустой, — и осмотреться. Я паркую машину и иду к зданиям. Это довольно старые деревянные дома с выкрашенными в белый цвет стенами и пыльными окнами. Заглянув в одно из них, я вижу столовую и игровую комнату, где на полках стоит множество настольных игр. В остальных зданиях — двухъярусные кровати, отдельно стоящая душевая и прочие необходимые в детском лагере вещи. Судя по сайту, дети ходят в походы, живут в палатках и проводят много времени на открытом воздухе. Здесь нет озера или реки, у которых обычно делают детские лагеря, но для детей из бедных семей и все имеющееся — уже неплохо, если не принимать во внимание тот факт, что заправляет тут всем маньяк.

На дальнем конце участка начинается лес. К западу от лагеря за высоким забором, явно, чтобы отгородиться от шума, находятся несколько строений. По данным из Интернета, это питомник растений МакДжентри, но отсюда никаких табличек или знаков не видно. Торчащая из-за забора растительность выглядит разросшейся и неухоженной.

Я прохожусь по лагерю еще раз, чтобы убедиться, что не пропустил какого-нибудь скрытого убежища или подземного бункера. Не думаю, что заметил бы, будь у меня под ногами действительно что-то зарыто, но практически уверен, что логова Тоймена под лагерем для детей нет. И хотя он может убивать здесь, а в Уимблдоне закапывал тела непосредственно у себя во дворе, вряд ли человек с интеллектом Ойо допустил бы, чтобы толпа гиперактивных детей играла в вышибалы на свежих могилах. Он слишком дисциплинирован для такой небрежности, в отличие от многих других маньяков.

Не раз случалось так, что полиция стучалась в дверь к убийце, когда жертвы еще были живы и взывали к помощи всего в нескольких метрах. Двадцать шесть жертв Джона Уэйна Гейси были зарыты у него в подвале. Останки у Джеффри Дамера были в холодильнике и по всему дому. Я прохожу мимо бревен около кострища, носком ботинка ковыряю золу, но там нет ничего необычного. Пара оплавленных кусков пластика и фольги, но в целом не выглядят как отходы крематория. Все в лагере кажется абсолютно нормальным и не вызывает никаких подозрений, в то время как один взгляд на дом в Уимблдоне заставлял волосы на руках вставать дыбом.

Я возвращаюсь в машину и собираюсь ехать обратно в отель, чтобы проверить данные с трекера и начать строить карту перемещений Ойо. Надеюсь, он заедет хоть раз в свое тайное логово. Сейчас нахождение этого логова в буквальном смысле — вопрос жизни и смерти. Когда я лезу за ключами от машины, внезапно звонит телефон, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

— Слушаю, — говорю я, садясь за руль.

— Какого хрена, Тео? Какого хрена?

— Биркетт? — Я ни разу в жизни не слышал, чтобы она так орала.

— Что ты наделал?

— О чем ты? — Я нервно оглядываюсь, ожидая услышать сирены и увидеть полицейский вертолет. — Лос-Анджелес? То дело?

— Какое, к черту, дело? Плевать мне на твои странные хобби. Я о том, что пытаюсь уладить твой конфликт с Парком, чтобы он не портил тебе жизнь, и пошла к подруге, которая занимается делами подрядчиков Управления. Я хотела узнать, говорил ли что-нибудь Парк после вашего недопонимания, а она мне отвечает, что тут кто-то запросил твою красную папку.

— Мою что?

— Это файл, где есть все данные о твоих допусках — что знаешь и что можешь слить условным русским, если вдруг соберешься поиграть в Сноудена.

— Парк?

— Ты правда тупой или прикидываешься?

— Даже не знаю, — отвечаю я.

— Нет, кто-то не из нашей конторы.

— А откуда тогда?

— Я не имею права тебе этого говорить. Ладно, три буквы, но не ФБР, хотя одна совпадает.

— ЦРУ? Но на кой хрен я им сдался?

— На кой хрен… так, — она резко останавливается, понимая, что повторяет мой вопрос. — В общем, что им от тебя нужно?

— Если я скажу, что понятия не имею, ты мне поверишь? И вообще, разве это ко мне вопрос?

— Если бы они направили запрос по форме, то не к тебе, конечно. Но нет, это пока так, сплетни. Блин, Тео, серьезно, если узнаю, что ты копировал секретные досье на диски с Леди Гагой, я тебя закопаю.

— На диски Мэннинг писал, а не Сноуден.

— Я знаю, мать твою, кто писал! — Останавливается и пытается не кричать, получается не очень. — Так ты понимаешь, что это не только твоя проблема? Мне пришлось дергать за столько ниточек, чтобы устроить тебя на эту работу, столько всего пообещать. Твои разборки с Кавено тоже не помогают, но он, по крайней мере, уважает прямоту и откровенность. Если ты затеял какую-то пакость, мне — крышка. А я люблю свою работу. Я тебя лично найду и отрежу тебе яйца или засажу за решетку, и это сделают в камере. Понял?

— Да…

— ПОНЯЛ?

— Господи боже мой, да понял я! Каковы бы ни были мои убеждения, я не собираюсь из-за них провести остаток жизни за решеткой или в России, доверив бывшим КГБшникам защиту собственной безопасности.

— Хорошо, рада, что наши взгляды совпадают.

— Конечно. Поверь, пожалуйста, что я не сделаю ничего такого, чтобы навредить тебе.

— Ладно, верю. — Она делает глубокий вдох и выдерживает паузу. — Но я вот думаю, а не социопат ли ты?

— Самому интересно.

— Ты не помогаешь. Объясни, что ты такого натворил, что привлекло к себе ненужное внимание.

— Ну…

Черт, черт, черт.

— Тео?

Я не буду рассказывать о маленьком микробиологическом эксперименте и его результатах, особенно в свете того, что притащил генетически модифицированные бактерии в буквальном смысле на порог АНБ. У этого момента положительных сторон нет, как ни ищи. Кроме того, она будет обязана доложить начальству, а кто-то со связями, похоже, меня невзлюбил. Это, конечно, может быть Парк, решивший прижать меня чужими руками, но что, если не он?

— Видела меня в новостях? — спрашиваю я риторически. — Может, кто-то в другом Управлении просто заинтересовался? В новостях говорили о том, что я работаю на OpenSkyAI, вот они и захотели проверить, чем именно я занимаюсь.

— Ага, — отвечает она, явно не веря. — Еще версии?

— Не могу сказать.

— Ну, ты и зараза. Так что?

— Могу сказать только одно: помнишь дом ужасов в Лос-Анджелесе? Подозреваемого еще убили в Бразилии. Так вот, он не главное действующее лицо.

— Ты поэтому в Атланте?

— А ты откуда знаешь, что я тут?

— Я работаю на разведку, тупица. Кроме того, нужно было убедиться, что ты не сбежал в Китай. Ни в коем случае не сбегай в Китай. Боже мой, там — жуть.

— Понял, учту. В общем… Что я могу сказать… Короче, тот, кто это сделал, он… он может быть информатором.

— Хорошо, — терпеливо говорит Биркетт. — Чьим информатором?

— Возможно, Агентства национальной безопасности.

— Мусульманин?

— Нет, все сложнее. И, скорее всего, он не американец.

— Мать твою, Тео! Ты наткнулся на информатора в программе по защите свидетелей?

— Не знаю, может быть. Но он очень, очень плохой человек.

— Их поэтому информаторами и используют. Хорошие парни ничего не знают.

— Да, но этот убил семнадцать детей только в Лос-Анджелесе.

— Если у тебя есть доказательства, шли мне, я передам в ФБР.

— В процессе.

— Так. Что ты хочешь этим сказать?

— То, что мне нужно убедиться, что на него найдется железный материал. Он собирается убить ребенка. А если я сейчас облажаюсь, то этот парень все скроет и продолжит убивать снова и снова, пока я буду отвечать на кучу неудобных вопросов.

— Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, черт побери, — говорит она со вздохом.

— Зуб даю.

— Ладно, а я тебя прикрою. Похоже, не все в нашей команде играют по-честному.

Я шагаю по коридору отеля к своему номеру, а из головы у меня никак не выходит мрачное предупреждение Биркетт. Я и так-то уже опасался всего почти до паранойи, но не своих же коллег. Я провожу картой-ключом, открываю дверь и включаю свет, и только после этого замечаю пожилого мужчину в костюме-тройке, который лежит на моей кровати и читает роман Клайва Касслера. Я делаю пару шагов назад, чтобы проверить номер на двери.

— Это ваш номер, доктор Крей, — говорит мужчина, откладывая книгу. — Пожалуйста, садитесь. У меня что-то боль в спине в последнее время усилилась, вот, решил воспользоваться возможностью полежать на хорошем матрасе.

Я пытаюсь понять, вооружен ли он, но незнакомец лежит с руками, сложенными на животе, излучая миролюбие. Больше всего он похож на отдыхающего адвоката или бизнесмена. Я сажусь в кресло напротив кровати, судорожно пытаясь понять, кто он, черт возьми, такой.

— Удобно? — спрашивает незнакомец.

— Да… а вам?

— Намного лучше. Ужасно долго до вас ехал.

— И зачем же вы это сделали?

— Чтобы помочь вам, доктор Крей. У вас масса вопросов, и я здесь для того, чтобы дать ответы, какие смогу.

— Ладно, — говорю я, так и не решив, это просто необычная ситуация или он действительно псих. — Кто вы?

— Зовите меня Билл.

— Просто Билл?

— Просто Билл, — кивает он.

— Хорошо, Билл, я уже чувствую, что толку от вас не добьешься. Приятно было познакомиться, — я встаю и указываю ему на дверь. Он не двигается.

— Доктор Крей, как лучше всего лечить невралгию тройничного нерва?

— Понятия не имею, я доктор наук, а не врач.

— Вот, и я об этом. Я отвечаю только на правильно поставленные вопросы, относящиеся к делу. Например, вам бы стоило спросить, как я могу вам помочь.

— С Джоном Кристианом?

— С тем, чтобы не попасть в тюрьму. Доктор Крей, можно я буду звать вас Тео? Сейчас вас больше всего должно интересовать, как не провести остаток жизни за решеткой.

Понятно, похоже, какого-то оперативника времен холодной войны расконсервировали и отправили запугать меня.

— Очень смешно, — отвечаю я. — Но на самом деле сейчас куда больше меня занимает другое. Например, как вы можете жить с осознанием того, что защищаете ублюдка-маньяка, который до сих пор убивает и не собирается останавливаться.

— Я понятия не имею, о чем вы.

— Я о телах семнадцати мальчиков, обнаруженных на заднем дворе дома, где когда-то жил ваш подопечный.

По взгляду Билла, я понимаю, что он действительно не знает, о чем речь.

— Серьезно? — спрашиваю я со вздохом. — То есть вы просто пугало, которое отправляют давить на людей, даже не сказав, зачем и почему?

— Сказав. Мне показали видео с камер наблюдения, на котором человек ведет себя очень подозрительно в коридоре, куда выходит дверь Агентства по национальной безопасности. Возможно, распыляет на ручку двери какой-то химикат, а потом имеет глупость зайти и показать свое удостоверение.

— Знаете, я уже даже начал беспокоиться, но, похоже, зря, — отвечаю я, поднимаясь и подходя к двери. Билл все еще неподвижен.

— Я делаю вам одолжение.

— Да, да, от всего сердца, вижу. Когда в дверь постучатся люди из АНБ или Центра по контролю за инфекцией, я испугаюсь. Но пока мне предлагается впасть в ужас от посещения ископаемого церэушника, который даже не понимает масштабов того, как они там сами облажались, — нет уж, увольте. — Я открываю дверь. — Возвращайтесь к себе в пригород Александрии, или откуда вы там, и скажите своему дружку, чтобы тщательнее выбирал источники информации.

Билл поднимается с выражением удивленной заинтересованности на лице. В дверях он останавливается. И сует руку в карман.

— Дальнейшее вам может не понравиться.

Я хватаю его за предплечье.

— А вам не понравится, куда я это сейчас засуну.

Он аккуратно высвобождает руку и достает из кармана мою черную коробочку.

— Ее было нетрудно найти с первого раза, не думаю, что во второй будут проблемы.

Он опускает коробочку в мою руку и направляется по коридору к лифтам. Я некоторое время смотрю ему вслед, потом бросаюсь за ним и догоняю уже около лифта.

— Подождите!

— Да? — Он оборачивается посмотреть на меня.

— Что вы о нем знаете?

— Мне дали очень простое задание, доктор Крей. Я — посланник. Послание доставлено, — он отворачивается.

— Перестаньте нести чушь из шпионских романов! — восклицаю я, хватая его за локоть. — Забудьте о посланиях. Дайте мне поговорить с идеалистом, который еще должен в вас жить, с тем, кто привел вас на службу, когда Хрущев стучал ботинком по трибуне, угрожая показать тут всем кузькину мать. С тем, кто отличает добро от зла. Вы представляете, кто такой этот чертов Джон Кристиан?

Ни один мускул на его лице так и не дрогнул. Передо мной человек, из которого система выбила все живое, ему уже все равно. Он доставляет пиццу по звонку, и ему наплевать, кого он кормит. Единственное, что он знает: когда велят, лучше быстро везти чертову пиццу. Я отпускаю его локоть. Он поворачивается к лифту и нажимает кнопку вызова. Я вижу его глаза, отразившиеся в полированном металле дверей. Кажется, в них мелькает какое-то чувство.

Я возвращаюсь в комнату, размышляя, что мне грозит: удушение телефонным проводом в ночи или строгое письмо из отдела кадров со словами, что нельзя обижать пожилых. Мой взгляд упирается в трекер. Он даже не потрудился отключить телефон! Интересно, он вообще понял, что в результате принес мне на тарелочке все перемещения Ойо, а потом и свои? Вот уж действительно ископаемое.

Во время охоты за Джо Виком у меня был один дедлайн — начало учебного семестра — и я его пропустил. Несмотря на то, что он убил близкого лично мне человека, да и о других его жертвах я постоянно думал, но, тем не менее, убийства и сам Джо Вик были для меня как бы в прошлом. Распутывая его преступления, я чувствовал себя археологом, сметающим щеточкой песок с ископаемых костей. Да, изучаемое племя древних людей, похоже, практиковало ритуальные убийства — это шокировало, но все равно было артефактом прошлого. Скелеты не поднимаются из земли и не отправляются убивать современников археолога. Хоть я и знал, что Джо Вик все еще на свободе и опасен, у меня не было непосредственных временных рамок, в которых тробовалось его поймать. Я мог искать его два дня, а мог две недели, не рискуя ничем, кроме работы.

С Ойо совершенно другая история. Когда солнце сядет, у него, скорее всего, уже будет на примете следующая жертва. А когда снова встанет, еще один мальчик умрет.

Я злюсь на себя за то, что так мало успел сделать в последние дни. Нужно было идти к журналистам, наверняка кто-нибудь написал бы об этом. На Ойо обратили бы внимание, и он затаился бы. Наверное.

Но что потом? Опять улизнул бы, да еще, обогащенный знанием, что я сумел его выследить. Мог бы вообще уехать из страны и переселиться куда-нибудь, где правоохранительные органы намного менее эффективны. Что, кстати, заставляет задуматься, что его друг Ордаво Симс делал в Бразилии. Был ли он просто мелким помощником? Замешан ли Ойо в чем-то намного более масштабном, чем я могу предположить?

Хотя я и его-то не могу понять, не то что более масштабной системы. Он не просто человек, ставший социопатом на войне. Как и Джо Вик, Ойо обладает очень конкретными талантами маскировки и убийства. Он — прирожденный хищник в мире добычи. Его навыки маскировки настолько хороши, что я чуть его не упустил. Данные с трекера показывают, что из церкви он отправился домой, а затем к богатому адвокату, проживающему в очень приличном районе пригорода Атланты. Потом вернулся домой, а трекер отправился прямиком ко мне в отель — спасибо ЦРУ-Биллу. Никаких таинственных визитов на заброшенный склад на окраине.

Адвокат, к которому он ездил в пригород, Грейсон Хант, представляет богатых клиентов из разных стран, как раз с такими людьми и должен налаживать контакты Ойо. Но больше ничего подозрительного о нем найти не удалось.

Все, на этом идеи заканчиваются. В качестве жеста отчаяния я решил проследить за ним лично, я сижу в припаркованной напротив его дома машине и смотрю на белый «кадиллак». Тот стоит без движения. Кажется, Ойо даже нет дома. Улизнул!

Я дожидаюсь, когда наступит девять утра, и звоню в церковь, больше я уже вообще ничего не могу придумать.

— Церковь друзей спасения, — слышен в трубке радостный женский голос.

— Здравствуйте, скажите, а отец Кристиан на месте?

— К сожалению, нет, он улетел в Денвер на конференцию.

— Вот как? А давно?

— Вчера вечером, кажется. Вернется на неделе. Вы по духовному вопросу?

— В некотором роде. Спасибо.

Конференция — отличное прикрытие. Говоришь, что уехал днем раньше, чем она реально начинается, совершаешь убийство, дальше отправляешься на конференцию, чтобы тебя все видели. А если будут спрашивать, то вряд ли кто-то сможет точно вспомнить, где ты был в конкретный момент времени. И оставленный около дома «кадиллак» это тоже объясняет. Машина слишком заметна, поэтому ездить на ней по городу, когда все убеждены, что он на конференции, Ойо не может — слухи пойдут. Скорее у него есть другая машина и еще одна личность — связанная с секретным логовом, которое я не могу найти.

Как обычно, самое важное у нас прямо перед носом, но мы не знаем, что оно важно. На Джона Уэйна Гейси в полицию поступили сотни жалоб. Из квартиры Джеффри Дамера сбежал лаосский мальчик, полицейские вернули его обратно, думая, что это просто любовная ссора. Одна из жертв Лонни Франклина почти вывела полицейских на убийцу[26] — они ошиблись одним домом. Признаков того, что Тед Банди творит бесчинства, было множество. Но каждый раз, когда копы подбирались достаточно близко, он менял штат и юрисдикцию. В конце полиция была стопроцентно уверена, что он виновен, но не имела права арестовать Банди, а тот продолжал убивать.

Кто-то что-то знает, и единственный, кто здесь, похоже, знает больше других, — это Роберт. Есть незначительная вероятность, что Роберт — сообщник Тоймена, но, скорее всего, он ни при чем и просто старается держаться подальше. От полной безысходности я звоню Роберту. Автоответчик. Перезваниваю через несколько минут — то же самое. Делать нечего — я еду к дому мисс Виолет.

Роберт на крыльце разговаривает с пожилой дамой, на коленях у нее черный пудель, а около дома припаркована «БМВ», вероятно, тоже ее. Он видит мою машину, и выражение его лица меняется. До этого он весело болтал со старушкой, чтобы ей было не скучно ждать, пока ее примут и придумают ей судьбу. Роберт встает и идет по газону, пока я выбираюсь из машины.

— Мистер Тео, у вас не назначено сегодня встречи.

Я для него уже не мистер Крейг, значит, все-таки это он лазил в мой бумажник.

— Я не к мисс Виолет. Мне нужна информация о том человеке, от которого вы и Моссмен стараетесь держаться подальше.

— Не знаю, о ком вы.

— О том, кто практикует очень черную магию, вплоть до человеческих жертв.

Роберт пытается найтись с ответом.

— Я ничем подобным не занимаюсь.

— Но знаете, кто занимается.

Его лицо непроницаемо.

— Ойо, или Джон Кристиан, как его тут называют.

При звуке этого имени Роберт моргает, но потом качает головой.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы, — он тянется к ручке двери моей машины. — Пожалуйста, приезжайте в другой раз.

Я киваю в сторону старушки на крыльце.

— Важный клиент? Потеряла мужа или сына?

— Миссис… — он обрывает себя прежде, чем успевает произнести имя. — Дорогая подруга мисс Виолет. Теперь давайте вы все-таки уедете.

— Тогда почему бы мне не пообщаться с ней? Интересно, как она и ее богатые друзья станут относиться к вам, если узнают, что вы общаетесь с убийцей детей? А если узнают вообще все?

— Мистер Тео, не надо! — Он хватает меня за руку.

— Тогда поговорите со мной. Потому что человек, которого вы защищаете, как раз собирается убить ребенка.

— Это очень могущественный человек, — качает головой Роберт. — Вы не представляете, с кем связываетесь.

— Дайте мне что-нибудь, Роберт. Помогите, и тогда у вас будет шанс убедить себя, что вы не очень плохой человек, когда придет время взглянуть вашему богу в глаза.

Он переваривает это.

— Давайте по-другому: скоро весь мир узнает о мистере Кристиане. Какую роль вы хотите играть в этой истории?

Он чешет шею в попытках решить, как поступить.

— Ладно. Все, что я могу сказать, — это то, что есть место, куда мы никогда не посылаем детей.

— Летний лагерь? Я был в нем, нет там ничего.

— Это все, что я могу сказать. А теперь уезжайте, иначе я вызову полицию.

— Как иронично.

Роберт машет рукой и уходит к дому, ссутулившись, диалог явно задел его за живое. Я решаю оставить Роберта в покое. Похоже, сейчас ему уже все равно, буду ли я доставать его клиентов. За свою шкуру ему страшнее.

Я сижу в засаде под деревом и всматриваюсь в темное поле, ожидая, когда же наконец появится Ойо. И солнце, и луна уже сели, и свет, в котором мои очки ночного видения могут что-то разобрать, исходит только от звезд.

Детский лагерь пуст, и только опоссумы время от времени появляются проверить, не вернулись ли люди с вкусными подарками. Я припарковал машину на некотором отдалении и добрался сюда пешком, перемещаясь в основном под деревьями на обочине, чтобы не быть замеченным. За последний час мимо проехало четыре машины, ни одна из них на территорию лагеря не заезжала. Я пытаюсь понять: Роберт мне наврал или я неправильно понял его слова? Я отчаянно не могу сообразить, что же мне делать дальше. И не уверен, что вообще ожидал увидеть. Как Ойо приезжает и открывает секретный подвал? Или тащит ребенка в одно из лагерных строений?

Я прогулялся по лесу за границей лагеря — он облагорожен, деревья стоят не густо, тропинки широкие и хорошо промаркированы. Это не темный лес из мрачных сказок. Возможно, лет сто назад тут можно было наткнуться на избушку самогонщика или землянку беглого преступника, но сейчас это лес для пикников и походов на выходные. И он не выглядит удобным для хищника. У человека есть эстетические предпочтения, которые основаны на генетической тяге к безопасному месту: небольшие водоемы, окруженные деревьями, возвышенности с хорошим обзором и тому подобные места кажутся нам красивыми. Точно так же и хищники чувствуют себя комфортно в определенных условиях внешней среды, предоставляющих им преимущество. Для серийных убийц зона комфорта обычно — их дом или машина. У Гейси было логово, у Банди — мобильность. Что же важно для Ойо? Его двойная жизнь и возможность менять одну личину на другую? Возможность быть для всех слугой Господа, а лично для себя приспешником ада?

Как он мастерски переплел два разных мира, в которых жил. Его прошлые зверства дали ему власть, благодаря которой он стал полезен тайным агентам, которые, в свою очередь, считали, что сотрудничество с ним решает проблемы большого масштаба. Встреча с ЦРУ-Биллом навела меня на мысль, что Ойо — не просто информатор, его церковная деятельность, вероятно, прикрытие для операций по доставке оружия и денег туда, где наиболее таинственные и секретные службы нашего государства ведут свои скрытые войны. А значит, те, кто командуют всем этим, в буквальном смысле на линии фронта. И для них мое вмешательство — акт измены, если не с точки зрения закона, то по духу. И хотя мне трудно представить, что они знают, чем занимается Ойо, и закрывают на это глаза, но я вполне верю, что они особо не вдаются в подробности его личной жизни. Для них в любой войне существует привычный сопутствующий ущерб.

Я смотрю на часы, уже довольно поздно. Еще не настоящий час черной магии, но Ойо, наверное, уже напоил жертву сонным зельем. Где бы он в этот момент ни был. До его дома отсюда меньше часа, но я уверен, что его там нет. А еще я ругаю себя, что не проверил церковь. Вряд ли, конечно, он потащил бы туда жертву, но, возможно, в церкви нашлись бы какие-то зацепки, где его искать. Я понимаю, что здесь он уже не появится, и вылезаю из засады. Это провал. В самом лучшем случае Ойо узнал, что я вышел на его след, испугался и решил сегодня ничего не предпринимать, а я тут зря схожу с ума. У меня нет точных фактов, говорящих, что он совершит убийство именно сегодня. Эта версия казалась убедительной, но наука строится не на убедительности. Я должен работать с фактами и логикой.

Факт: в лагерь Ойо не приезжал.

Я иду по лагерю, вглядываясь в окна через очки ночного видения. Пустые здания ждут, чтобы дети приехали и наполнили их звуками своих голосов. А пока слышно только сверчков и лягушек… Я закрываю глаза и вслушиваюсь. Еще какой-то звук, похожий на тихий плеск, — плюх-плюх. В нем есть что-то очень знакомое, и почему-то он кажется искусственным. Я повожу головой в разные стороны, чтобы определить направление источника звука. Почувствовав это направление, начинаю медленно перемещаться в ту сторону, так и не открывая глаз. Слышится металлическое дребезжание, и я натыкаюсь на какое-то препятствие. Открыв глаза, обнаруживаю, что уперся в покрытый листвой и ветками сетчатый забор между лагерем и заброшенным питомником. Стараясь больше не трясти сетку, я осторожно подтягиваюсь и заглядываю через забор.

На той стороне в глубине заросшего высокой травой и мелкими деревцами участка стоит небольшой домик. Стеклянная дверь позади домика открыта, а изнутри он освещен голубым светом, исходящим от огромного телевизора. Мультяшная лягушка прыгает с одного листа кувшинки на другой. В ночной тишине звонко раздается детский смех, и у меня внутри все замирает. В тот момент, когда я тихо перелезаю через забор, меня озаряет: стоило внимательнее изучить другие дома в Уимблдоне.

Ноги касаются влажной земли, и я оказываюсь в другом мире. Дикие папоротники и молодые деревца чернеют силуэтами на фоне темно-серого неба. Кругом как будто мини-джунгли, пропитанные тысячью запахов. Прелая листва, разросшиеся кусты цветов, и сквозь все это проникает тошнотворно-сладковатый запах гниющей плоти. Мне вспоминается Аморфофаллус титанический, он же трупный цветок, похожий на гигантский багет, торчащий из перевернутого колокола — он пахнет тухлым мясом. Но здесь такой запах не от цветка.

Заросли слишком плотные, чтобы точно определить, как далеко расположен противоположный край участка, так что приходится положиться на то, что я помню из разглядывания GoogleEarth. По глубине участок не меньше, чем тот, что занимает лагерь, хотя и значительно уже. И он настолько зарос, что я как будто попал в джунгли Амазонии. Оттуда, где я стою, еле заметен отсвет телевизора, работающего в доме, но под ногами я чувствую камни дорожки, которая, должно быть, ведет к главному входу на участок. Любопытство влечет меня изучить, откуда пахнет гниением, но для начала нужно убедиться, что ребенок, который играет в доме, все еще невредим.

Я тихонечко пробираюсь сквозь ветки деревьев и заросли папоротника, стараясь в процессе не задевать потрескавшиеся статуи и старые фонтанчики, стоящие по обе стороны дорожки. По мере моего приближения к дому звуки видеоигры становятся все отчетливее. Значит, ребенок еще в сознании.

Растительность редеет, и я вижу перед собой бетонную площадку, а сразу за ней дом. Справа от меня заметен более широкий проход, обрамленный решетками для винограда. Возможно, раньше это был парадный вход. Через широкую стеклянную дверь виднеются диван и голова ребенка, сидящего на нем лицом к телевизору. Время от времени голова подпрыгивает, когда лягушка успешно проходит очередной уровень. Я стою неподвижно и выжидаю добычу.

Мальчик на диване ставит игру на паузу и тянется к стакану с фиолетовой жидкостью. Я уже практически собираюсь броситься внутрь, чтобы не дать ему выпить отравы, как из глубины дома доносится густой бас. Слов не разобрать, но говорящий явно в соседней комнате.

У меня с собой пистолет. Я могу просто войти и…

А если это не он?

А если он?

Если у меня в планах что-то кроме хладнокровного убийства, этого мало. Нужно то, что можно предъявить полиции в качестве улик. Пока я могу сказать только, что моя интуиция требует раскопать задний двор. И вообще, я незаконно проник на территорию чужой собственности.

Внезапно я чувствую, что понимаю детективов, которые следили за Тедом Банди, уничтожавшим улики в своей машине. Скованные законом по рукам и ногам.

Я двигаюсь дальше с удвоенной осторожностью, пытаясь отличить шелест листвы от шагов того, кто крадется где-то рядом. Пригнувшись и поводя пистолетом из стороны в сторону, я делаю следующий шаг. Раздается сухой треск. Опустив взгляд, я вижу, что наступил на детскую челюсть. Рядом из земли торчит костлявый палец, мрачно указывая в небо. Да, это и есть источник запаха, этот сад — очередное кладбище жертв Тоймена. Одному богу известно, что еще покоится в этой земле, коллекцию сувениров в сарае я уже видел. В тот же момент я слышу какое-то движение где-то сзади. Похоже, ему удалось зайти мне за спину. У него есть несомненное преимущество хозяина, знакомого со своей территорией, в то время как я слепо иду прямо в его ловушку.

Я раздумываю, не стоит ли сделать несколько выстрелов в направлении звука, но отбрасываю глупую идею. Шансы задеть кого-либо чрезвычайно малы, но они есть, и этим кем-то может оказаться ребенок в доме.

«Ребенок!» — напоминаю я себе. У меня нет права на ошибку, на кону его жизнь. Я продолжаю двигаться на свет. Звук движения приближается. Можно залечь и затаиться с пистолетом наготове… Но ноги сами несут меня вперед. Телевизор уже отчетливо виден, я различаю таблицу с результатами игры на экране.

Шаги.

Сзади отчетливо слышны шаги.

Я бегом бросаюсь вперед, перепрыгиваю кусты и выскакиваю на площадку перед домом. Ребенка на диване больше не видно, но с подлокотника свешивается нога в белом носке. Сзади слышны уже не шаги, а как будто дикий зверь ломится через кусты. Я несусь к дому, на бегу срывая с головы прибор ночного видения, врываюсь внутрь, захлопываю стеклянную дверь и оборачиваюсь. На границе света и тьмы под деревьями видна темная высокая человеческая фигура. Я запираю дверь и подбегаю к дивану. Мальчику на вид лет двенадцать, он спит головой на подушке. Стакана с фиолетовым напитком рядом не видно. Бросая нервные взгляды на заднюю дверь и не выпуская пистолет из правой руки, левой я приподнимаю веко ребенка. Неподвижный взгляд, зрачок расширен. Шлепаю его ладонью по щеке.

— Просыпайся, — шепчу я.

— А, что? Мы уже идем смотреть форт? — бормочет он сонным голосом.

— Нет, парень, вот туда-то тебе совсем не нужно.

Я усаживаю его на диван, достаю телефон. Набираю 911, выпаливаю адрес и опускаю телефон на тумбочку, не прервав связи. Оператор на том конце продолжает требовать больше информации, но все мое внимание сосредоточено на стеклянной двери.

Он где-то там…

Ну, что, Ойо, что же ты теперь будешь делать? Ребенок у меня, твое логово я нашел.

Взбесишься, как Джо Вик? Или тихо растворишься в ночи?

Ответ приходит секундой позже, когда вылетевшая из темноты статуя со звоном разносит стеклянную дверь. Меня осыпает дождем осколков, и я склоняюсь, чтобы закрыть собой ребенка. Приподнявшись над краем дивана, я стреляю в темноту.

Бах.

Бах.

Бах.

Я пытаюсь разобрать, что там за дверью, но вижу только темные силуэты деревьев на фоне ночного неба. Если бы снаружи находился Джо Вик, то нужно было бы следить и за дверью с улицы, потому что он бы уже ломился туда. Но Тоймен совсем не такой, он знает, когда пора скрыться. Вдали слышен звук полицейских сирен. Дождавшись, когда они будут совсем рядом, я убираю пистолет в кобуру, сегодня он мне больше не понадобится.

Я сижу в камере уже четвертый час, и со мной даже никто не пришел поговорить. Там, в доме, копы сделали все, что должны были сделать: ко мне отнеслись с должным подозрением, мальчишку отправили в больницу, разрешили показать усеянный костями двор и жуткую кунсткамеру в сарае — ничуть не менее отвратительную при повторном рассмотрении. Похоже, Ойо в приступе ярости пытался там все разнести, часть полок была сорвана со стен, многие банки разбиты, вонючая жижа, в которой плавали части тел, покрывала пол. Одного из полицейских вырвало. Я благоразумно не стал соваться внутрь. Когда мы приехали в участок, наручников на меня не надевали, но на улице нас ожидал лейтенант. Он что-то сказал сопровождавшим меня полицейским, и в следующий момент я был уже в наручниках в камере предварительного содержания.

Кому-то что-то доложили.

Единственный вопрос, который меня теперь волновал: кто теперь войдет в эту дверь? Билл, накручивая глушитель на пистолет? Или зэк-качок, которого «совершенно случайно» определили в камеру со мной? Или у меня просто разыгралась паранойя?

Я знаю одно: Ойо, Тоймен, теперь в бегах и, возможно, уже в следующем доме, который скоро станет новым логовом убийцы. Что-то мне подсказывает, что это место будет уже не в Соединенных Штатах. Не знаю, смогу ли я найти его вдалеке от Америки. Я и здесь-то еле-еле сумел его выследить.

Слышен звук ключа, поворачивающегося в замке, дверь открывается. Входит невысокая женщина лет тридцати в юбке и пиджаке и садится напротив меня. У нее темные волосы, острые черты лица и умные глаза. Дверь закрывается, и она кладет на стол передо мной бумажную папку.

— Итак, доктор Крей, давайте повторим вашу историю.

— Я делаю заявление?

— Нет, — отвечает она. — Я расскажу вам вашу историю. Которую вы, в свою очередь, расскажете полиции. Как вы нашли этот дом.

— Прошу прощения? Мне кажется, я это уже сделал.

Она изучает меня некоторое время, постукивая ногтем по металлической поверхности стола.

— Доктор Крей, есть факты и есть факты. Одни факты вы можете доказать, другие нет. А что вам кажется, не имеет никакого значения.

Она открывает папку и изучает содержимое.

— Вам позвонил неизвестный, когда вы были в Атланте, и сказал отправиться в дом мистера Баска.

— Баска? Кто это?

Она достает из папки фотографию и показывает мне. На ней чернокожий мужчина, ничем не похожий на Ойо, кроме того, что он тоже африканец.

— Это мистер Баск. Именно он убил всех тех, чьи останки найдены по адресу 437 Суитуотер Роуд.

— Нет, не он. Кто это вообще? Подсадная утка, которую вы держите как раз для таких случаев?

— Он арендатор дома. Ребенок уже опознал в нем человека, пригласившего его в этот дом.

— Ребенок еще под действием пойла, что дал ему Ойо, он и Санта-Клауса сейчас опознает. Почему вы защищаете это чудовище?

— Мы не защищаем. Если в это вовлечена третья сторона, с ней разберутся.

Я не верю своим ушам.

— Я знаю, что вы занимаетесь всяким идиотизмом, но защищать серийного убийцу детей… Так, что я упустил?

И тут до меня доходит.

— Вот черт! Не его, себя! Вы либо ничего не знали, либо закрывали глаза на его деяния. А теперь вам нужно оправдываться, потому что вы пособничали педофилу-убийце.

Вся картина наконец складывается у меня в голове.

— И это все на самом высоком уровне, да? Тут увольнением одного проколовшегося начальника не отделаешься, это будет в новостях весь месяц, а кончится комиссией Конгресса. А потом еще и бюджет сократят, так?

Она никак не реагирует.

— Итак, анонимный звонок. Понятно?

— Нет, непонятно! — качаю я головой. — Такой провал одной небольшой ложью не скроешь.

— Доктор Крей, у меня есть копия бумаги с вашей подписью, в которой говорится, что вы полностью понимаете ответственность, которую влечет раскрытие секретной разведывательной информации.

— Да, а еще есть Конституция и законы, защищающие информаторов. Нет, леди, так оно не работает.

— Тогда мы будем вынуждены признать ваши действия враждебными государственным интересам Соединенных Штатов.

Я пытаюсь поднять руки, но они прикованы к столу.

— Воу-воу, вот только про патриотизм не надо, пожалуйста. Это, знаете, китайцы своим перед расстрелом рассказывают. Или плохие полицейские.

Таинственная посетительница смотрит на часы и барабанит пальцами по столу.

— На этом, пожалуй, все.

Она поднимается со стула, стучит в дверь и, когда та открывается, выходит.

— Как насчет положенного мне телефонного звонка? — кричу я в дверь, но та захлопывается.

Через полчаса за мной приходят двое полицейских. Я пытаюсь выяснить, когда мне позволят поговорить с адвокатом, но меня полностью игнорируют. Меня ведут по коридору мимо камер предварительного заключения, набитых людьми, в другое крыло, где наконец находится пустая камера. Меня заталкивают внутрь и снимают наручники. Но только с одной руки и тут же защелкивают их на прутьях решетки. Я смотрю на нашивку с именем на форме ближайшего ко мне полицейского.

— Помощник Хенли, вам не кажется, что это все очень странно?

— Таковы инструкции, сэр, — отвечает он с мягкой южной вежливостью.

Что-то идет совсем не по плану. И, похоже, вежливый помощник шерифа не в курсе происходящего.

— Мне же положен телефонный звонок!

— Он у вас уже был. Завтра суд.

— Но мне даже обвинений не предъявили…

Полицейские пятятся из камеры и закрывают дверь. Да, что-то явно не так.

Я не смыкаю глаз. Сижу, уставившись на дверь камеры. Если ЦРУ-Билл был призраком прошлого Рождества, а Таинственная Женщина — призраком нынешнего, то теперь следует ждать призрака Рождества будущего, и что-то мне подсказывает, что он мне не понравится. Я не знаю, какая именно из спецслужб облажалась, но, похоже, там решили, что жизнь одного болтливого профессора — вполне приемлемая цена за сохранение их карьер и свободы. Мне говорили не лезть, но я не послушал. Мне дали шанс сказать, что следует и быть свободным, но я отказался. Больше у них не осталось ни времени, ни вариантов.

После эпичного звонка Биркетт стало ясно, что она к этому отношения не имеет. В общем, хочется надеяться, что Ойо покрывают не спецслужбы официально, а просто несколько коррумпированных полицейских или агентов, работающих на разведку. Если бы это была официальная операция, то меня бы уже на черном вертолете везли в секретную тюрьму. Но проще или безопаснее ситуация от этого не становится, скорее, наоборот.

Поэтому, когда дверь в камеру снова открывается, адреналин хлещет в кровь, как Ниагарский водопад. Вот мои новые соседи, и один из них худощавый скинхед в татуировках с ног до головы и с натуральной свастикой на руке. Он с порога начинает сверлить меня гневным взглядом. Похоже, ему что-то такое сказали, потому что обычно с первой секунды на меня так люди не реагируют.

Второй без татуировок, значительно массивнее и острижен по-военному «под площадку». Скинхед без наручников, он усаживается напротив меня и продолжает злобно смотреть в упор. «Военный» садится в угол справа, примерно в полутора метрах. Он скрещивает руки на груди и откидывается с видом глубочайшего безразличия.

Так, посмотрим, кто из них начнет первым. Понятное дело, скинхед тут по мою душу. Но зачем второй? Они, вообще, вместе?

Как только полицейские выходят и дверь закрывается, скинхед встает ровно напротив меня. Я заблаговременно сел, вытянув ноги, поэтому подобраться совсем уж вплотную ко мне он не может.

— Слышал я, что тут сидит один пидор, который любит маленьких мальчиков, — цедит он сквозь зубы и сплевывает на пол. — Говорят, что у тебя дома нашли мертвых маленьких мальчиков. Это правда, пидор?

— Сколько? — спрашиваю я вместо ответа.

— Че? Сколько? Ты че, пидор?

— Сколько тебе обещали заплатить? Адвоката тоже обещали? Меня зовут Тео Крей. Я ловлю серийных убийц. Одного в Монтане уже поймал, а недавно меня показывали в новостях, потому что еще одного я нашел в Лос-Анджелесе. Его зовут Джон Кристиан, и так вышло, что он информатор ЦРУ, а тот, кто его покрывает, хочет отправить меня на тот свет.

Скинхед качает головой.

— Господи! Ты че несешь вообще? — Он оборачивается к «военному», который уже, оказывается, на полметра ближе ко мне. — Ты слышал, что несет этот долбанутый пидор?

— Да он над тобой стебется, — отвечает тот.

— Ты надо мной стебешься, пидор? — орет скинхед мне в лицо. — Сейчас ты отсосешь!

— Ни мне, ни тебе этого не хочется, так ведь?

Скинхед демонстративно трет промежность.

— Что, мой член тебе не нравится? Хочется какого-нибудь маленького мальчика?

— Блин, что ты с ним болтаешь? — говорит «военный» скинхеду. — Покажи ему, кто тут главный.

Скинхед явно себя накручивает, а я понимаю, что бояться нужно не его. Из них двоих профессионал тут «военный». Он подзуживает скинхеда, чтобы тот начал потасовку, но тот не убийца. А сам «военный» то ли из спецназа, то ли из морских котиков, в конце концов, мы в Джорджии, их тут полно. Профессор Тео хочет высказать ему, насколько такая тактика очевидна. Скинхеда взяли на какой-нибудь мелочи, специально, чтобы после того, как «военный» размозжит мне череп, было на кого все это повесить. Скинхед потом может сколько угодно рассказывать, что он был не один, но когда его найдут с моим трупом, то слушать уже не будут.

Тем временем скинхед хрустит костяшками и готовится мне врезать. Я пытаюсь говорить максимально спокойно.

— Когда тебя будут спрашивать, что произошло, запомни одно имя: Ойо Диалло. Это человек, которого они покрывают. Это он убил детей в Суитуотере и в Лос-Анджелесе. Здесь он живет под именем Джон Кристиан. Просто запомни эти имена. Если тебя потом не убьют так же, как и меня, тебе предложат сделку.

Это сбивает его с толку. И не только его. «Военный» тоже начинает беспокоиться. Я рассказываю скинхеду о том, ради чего их отправили меня заткнуть. Есть вероятность, что он и сам не в курсе, ради чего все это затеяно. Он даже перестает потихонечку подползать ко мне, пока обдумывает услышанное. Но после секундной паузы снова сосредотачивается. Как будто терминатора перезагрузили. Если в ближайшую минуту скинхед ничего не сделает, «военный» начнет драку сам.

Мне нужно поймать единственный верный момент. Так, что мы имеем? Тюремного психа неонациста и профессионального убийцу, ах да, еще руки до сих пор прикованы к решетке за спиной. Мой давний инструктор по смешанным единоборствам был чемпионом и отличным учителем, но пока полученные от него навыки были чисто теоретическими. Кроме этого у меня есть только одно полезное умение и, если я не применю его по назначению, я — труп.

— Ну и гребаную хрень ты несешь! — произносит скинхед, отходя от меня.

А это означает, что сейчас в дело вступит «военный».

Будь я на месте «военного», я бы ставил на удар ногами в голову. На нем тяжелые ботинки, попав таким мне в череп, он точно меня вырубит и сможет не беспокоиться о дальнейшем сопротивлении с моей стороны. И от такого удара я меньше всего защищен, будучи прикован руками к решетке. Он чуть поворачивается и переносит вес на одну ногу.

Черт! Он явно знает какие-то единоборства, если готов ударить меня ногой в голову прямо оттуда, где сидит. Скинхед больше не маячит прямо надо мной, и я подтягиваю ноги под лавку. У меня будет только один шанс, и двигаться придется быстро. Как только он сообразит, в чем дело, никаких вторых шансов не будет. Он глубоко вдыхает и берется правой рукой за лавку, на которой сидит. Я стараюсь не смотреть на него, чтобы не выдать себя раньше времени. Скинхед же возвращается, решив все-таки дать мне в лицо. «Военный» взрывается стремительным движением, и обутая в тяжелый ботинок нога летит мне в голову. Но я успеваю пригнуться, и ботинок, пролетев в миллиметре над моей головой, врезается в решетку. Он даже не успевает понять, насколько раскрылся. Я с силой взмахиваю руками и раскрытый наручник, висящий только на левой руке, крюком втыкается ему в левый глаз раньше, чем он успевает восстановить баланс после удара. Он издает дикий крик и машет руками. Я успеваю нанести еще один удар, на этот раз в правый глаз, но не попадаю и рассекаю бровь. «Военный» падает на пол, а я с размаху бью его ногой в голову. Крик обрывается.

Я оборачиваюсь к скинхеду, который застыл в замешательстве.

— Черт, нет, нет! — кричит он, закрываясь руками.

Я несколько раз бью его в висок, используя висящий наручник как кастет, скинхед падает на пол, сворачивается в клубок и затихает. Я бросаюсь обратно к «военному» и вытираю кровь с наручников о его рубашку. Он все еще без сознания и тяжело дышит. Выжить он, может быть, и выживет, но глаз уже не вернет. Я возвращаюсь на свое место и защелкиваю наручники точно так, как они были защелкнуты на решетке раньше, до того, как открыл их ключом, с которым не расстаюсь со времен поединка с Джо Виком.

Полицейские появляются через десять минут. Не знаю, так и было задумано или они действительно так редко проверяют камеры. Скинхед заполз на лавку в дальнем углу камеры. Охранники отпирают дверь и бросаются к «военному». Один из них оборачаивается ко мне.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Этот напал на второго, но тот ему дал сдачи.

Пожилой мужчина в костюме проталкивается сквозь собирающуюся толпу. Он указывает на меня.

— Вы кто?

— Тео Крей, — говорю я в ответ.

— Который нашел дом убийцы?

— Да.

— Какого черта вы тут делаете?

Я только качаю головой.

— Произошло недоразумение, — отвечает один из полицейских. — Мы думали, что на него выписан ордер на арест, но оказалось, что нет.

— И поэтому вы его посадили в камеру с уголовниками?

— Приносим извинения, — говорит коп.

Мужчина в костюме отпирает мои наручники. Когда он отдает их полицейским, то замечает, что его пальцы в крови, но без комментариев вытирает их прямо о штаны.

— Сюда, доктор Крей. Аккуратно, тут все в крови.

Над «военным» колдуют парамедики, пытаясь остановить кровотечение из глазницы. Кажется, стоило бы испытать чувство вины, но я только думаю, как бы хотел, чтобы на его месте был Ойо.

— Ради бога, простите, что вам пришлось все это увидеть, доктор Крей. На самом деле это из ряда вон для нашей тюрьмы.

Я оглядываюсь на скинхеда. Парамедик накладывает ему повязку на окровавленный висок. Пожалуй, на его счет тоже не стоит беспокоиться. Такому свидетелю вряд ли поверят. Важнее нанести следующий удар до того, как до меня доберется тот, кто за всем этим стоит.

Обратно в свой номер я добираюсь часам к четырем утра. Всю ночь я потратил на подробнейший рассказ обо всем. И хотя я не стал вдаваться в подробности того, как мне удалось найти отпечатки пальцев Ойо на двери АНБ, полиция этим особо и не интересовалась. За все это время я успел пообщаться с двумя детективами из управления шерифа округа Дуглас, с агентом ФБР из их офиса в Атланте и его куратором на уровне штата. Все, что я рассказал, было тщательно записано на диктофон.

Все они задавали много вопросов, но было ясно, что никто так и не понял, что произошло в доме около лагеря. Пока мы разговаривали, время от времени заходили полицейские и передавали детективам или агентам новые бумаги. В какой-то момент я не выдержал и спросил, сколько нашли тел. Криминалисты еще толком не приступили к работе, и полиция пыталась оперативно понять, насколько все серьезно. Шериф Арт Дуэйн, тот самый пожилой мужчина в костюме, что вытащил меня из камеры, ответил на мой вопрос.

— Только на участке четырнадцать не полностью зарытых тел.

Один из детективов спросил, доводилось ли мне видеть такие случаи — когда серийный убийца творил что хотел, хотя правительство могло быть в курсе. Сначала я хотел сказать, что такого никогда не бывало, но потом вспомнил историю Андрея Чикатило, Ростовского Потрошителя. Он состоял в партии и убивал в течение двадцати лет, в то время как никто не верил, что такое вообще возможно. Более того, дела жертв не сразу были объединены в одно, поскольку некоторые считали, что серийные убийства могут происходить только на «загнивающем Западе».

В случае с Ойо его кураторы не могли признать тот факт, что долгое время позволяли такому чудовищу свободно убивать и насиловать. Теперь же они настолько отчаянно пытаются замять это дело, что им во что бы то ни стало нужно заткнуть мне глотку, если нужно, даже ценой убийства. Я не был стопроцентно уверен, что «военный» в моей камере планировал окончательно расправиться со мной, возможно, ему было достаточно отправить меня на больничную койку в качестве предупреждения. Не исключено, что он не собирался меня калечить, как поступил с ним я сам. Хорошо, что до меня это дошло только сейчас, потому что если бы я хоть на секунду засомневался тогда в камере, то уже наверняка лежал бы на больничной койке с раздробленной челюстью, а Таинственная Женщина назидательно рассказывала бы, что так случается с каждым, кто отказывается сотрудничать.

Да пошла она к черту! И «военный»! И все они вообще!

Правильно сделал, что размозжил ему череп!

Эта злость не дает мне заснуть, пока я сижу в своем номере спиной к стене и не свожу глаз с двери. Я даже сделал на кровати подобие спящей фигуры из подушек, накрытых одеялом, на случай если ЦРУ-Билл заявится закончить начатое «военным» дело. Хотя я на девяносто девять процентов уверен, что это произойдет не сейчас. Я уже рассказал все что мог местной полиции. И если со мной что-то случится в этот момент, все рассказанное будет выглядеть только правдоподобнее. А про «военного», ЦРУ-Билла и Таинственную Женщину я полицейским рассказывать не стал, чтобы не выглядеть сумасшедшим.

Тем временем я пытаюсь сосредоточиться на самом важном: мою ярость питают попытка заткнуть меня и тот факт, что Ойо все еще на свободе. Он, конечно, в бегах, и я сомневаюсь, что сейчас они ему активно помогают. Скорее, наоборот, готовы заманить его в ловушку, но он слишком умен, чтобы попасться так просто. Наверняка у него был запасной план как раз на подобный случай. И часть этого плана должна содержать маршрут побега из страны. Что же он будет делать прямо сейчас?

Я подробно описал его полицейским, которые приехали по вызову в Суитуотер, и наверняка это описание было уже у всех патрульных штата. В попытках скрыться люди обычно или уезжают как можно быстрее и как можно дальше, либо пытаются залечь на дно, чтобы переждать опасность. Если предположить, что питомник — не единственное убежище Ойо в Атланте, куда же он мог отправиться, когда ему пришлось импровизировать? Не в мотель же — там его моментально поймают.

Может, у него тут есть сообщник? Роберт, помощник мисс Виолет выглядел слишком испуганным от одного упоминания, так что вряд ли станет помогать, церковь, скорее всего, тоже можно исключить. Куда же тогда?

Хм, возможно, я знаю ответ…

Я вынимаю карту, на которой отмечал его перемещения, когда Ойо ездил с моим трекером в машине. Один из домов, который я исключил из списка потенциальных мест для убийства, как раз и мог послужить тем самым убежищем, где Ойо собирается переждать, пока уляжется шум. Дом в пригороде, принадлежавший адвокату. И хотя по своей воле адвокат вряд ли стал бы скрывать беглого преступника, дом белого успешного служащего в престижном районе — идеальное место, чтобы скрыться.

Я подъезжаю к дому и выбираюсь из арендованной машины со всей беззаботностью мира. В руках у меня пакет, и весь мой вид говорит о том, что я обычный курьер. От домов на улице то и дело отъезжают спешащие на работу жители района. На улице около почтового ящика припаркован «мерседес», что странно — на подъездной дорожке перед двухэтажным домом из серого камня полно свободного места. Сам дом стоит на небольшом зеленом пригорке и являет собой пример идеального особняка в районе для состоятельных.

Я поднимаюсь по лестнице и стучу в дверь. Сквозь дверное стекло виднеются ковер на полу, лестница и отсвет в конце коридора от солнечных лучей, проникающих через заднюю дверь.

Никто не отзывается.

Может, это была ошибка интуиции, направившей меня сюда, но я пока не готов сдаться и звонить в полицию с просьбой проверить дом. По уму, это нужно было сделать сразу, но я уже в режиме охоты. Я иду до ворот гаража и заглядываю внутрь через окошки в верхней их части. В гараже две машины: универсал «вольво» и темно-голубая «тойота королла» с тонированными стеклами, она явно выглядит чужеродно в этом богатом доме. Есть и еще подозрительная деталь: на полу стоит большой мешок собачьего корма. Но ни лая, никаких других характерных звуков при моем приближении к дому не было. Странно, здесь три машины, и, видимо, только пес ушел на работу. Я возвращаюсь к парадной двери и звоню в звонок.

Я ни на секунду не сомневаюсь, что никто не откроет. Наверняка он думает, что я — коп, решивший проверить, есть ли кто внутри. Пытаясь вглядеться внутрь через боковое окно, я замечаю на лестнице потеки, которые очень напоминают по виду кровь. Впрочем, о чем я: весь дом в идеальном порядке, и это может быть только кровь, а не случайно разлитый томатный сок, который забыли вытереть. Потеков немного, не похоже, чтобы Ойо вышиб адвокату мозги, когда тот открыл дверь. Скорее, адвокат с женой лежат связанными где-нибудь наверху на случай, если Ойо потребуются заложники. По крайнем мере, я бы на его месте оставил их в живых для подстраховки.

Просто выбить дверь и ворваться в дом я все-таки не могу, поэтому нужно разработать план. Некоторое время я прикидываю, а что будет, если вызвать пожарных, например, к соседнему дому и посмотреть на действия Ойо, когда примчится с сиренами пожарная машина. Но потом понимаю, что он, скорее всего, сбежит, а вот заложников это погубит. Я возвращаюсь к машине и сажусь за руль. Краем глаза замечаю движение в окне второго этажа. Вот, опять! Штора снова шевельнулась. Да, он внутри, это точно. Отъезжая от дома, в зеркало заднего вида я замечаю построенную на заднем дворе детскую горку.

Проклятье!

За углом я останавливаюсь, глушу мотор и размышляю о том, что дом адвоката стоит на пригорке и из окон второго этажа прекрасно видно, кто подъезжает по улице с этой стороны, а с противоположной просто так не подъедешь — улица кончается тупиком. Ойо сидит наверху и следит, кто и когда придет за ним.

Нужно было вызвать полицию. Но нет, Ойо не из тех, кто будет общаться с переговорщиком, а если я его спугну, он снова сбежит, предварительно убив заложников. Я обхожу дом, примыкающий к внутреннему дворику адвоката, и оказываюсь сзади особняка, где прячется Ойо. Осторожно заглянув через забор, вижу дворик, деревянную лестницу на веранду и заднюю дверь, отсвет через которую я видел снаружи. Слева на втором этаже окно спальни выходит на небольшой балкончик. Шторы в окне задернуты и, похоже, чем-то закреплены, но сверху между ними виднеется небольшая щель. Как раз для того, чтобы было удобнее наблюдать за движением на улице.

Вызывай копов, Тео.

Копы пришлют патрульную машину. Может быть, при этом перекроют дорогу. Но он будет знать, что за ним пришли. Я отодвигаюсь к той части забора, которая не просматривается из окна спальни. Мне нужно пробраться на веранду, но пока он смотрит в окно, это невозможно. Нужно чем-то его отвлечь, но без полицейских машин, появление которых закончится убийством заложников.

Черт! Да для этого же есть приложение.

Я достаю телефон и вызываю «Убер» по адресу дома напротив. Это неэтично по отношению к водителю, но, думаю, он бы согласился помочь, если бы знал, что на карту поставлены человеческие жизни. Восемь минут, что я жду машину, тянутся как восемьдесят. Затем значок машинки на экране появляется на углу, и одновременно я слышу звук мотора. Наверняка Ойо наблюдает, как такси подъезжает. Я дожидаюсь, когда машина приблизится к дальнему концу дома, и максимально быстро перелезаю через забор. Водитель паркуется у дома напротив, прямо под окном спальни, где затаился Ойо.

Я отправляю водителю сообщение: «Выхожу через 5 минут, включайте таксометр».

Он отвечает: «Без проблем».

Это провоцирует у меня очередной укол совести, но все проходит, когда я начинаю тихонечко подниматься по лестнице веранды, стараясь слиться со стеной и не издавать ни звука. Наконец я добираюсь до сдвижной стеклянной двери в кухню и заглядываю внутрь, проверить, не решил ли Ойо освежиться стаканчиком апельсинового сока. Внутри на первый взгляд пусто. Но потом я замечаю фигуру человека, стоящего у парадной двери и выглядывающего на улицу через ее стекло.

Ойо.

Черт.

Это в мой план не входило.

Я делаю шаг назад, достаю пистолет и навожу его прямо на маньяка.

Нейробиологи говорят, что можно предсказать действие, которое собирается совершить человек, за несколько мгновений до того, как осознанное решение совершить это действие оформится в мозгу. Сознание нужно нам не для того, чтобы принимать решения, а для того, чтобы обосновывать их задним числом. Так наш мозг объясняет себе и другим, почему мы сделали то или это, — эдакий отдел по связям с общественностью, благодаря работе которого мы успешно выдаем себя за рациональное и осмысленное существо, а не помесь ящерицы с обезьяной, которой управляют инстинкты.

Я могу обосновать свои действия рациональными соображениями. Я оценил риски и принял оптимальное в данном случае решение. Спроси меня минуту назад, способен ли я убить человека, я бы затруднился ответить. И хотя моя реакция на скинхеда и «военного» могла навести на некоторые размышления, даже столкнувшись лицом к лицу с Джо Виком, я искал другие варианты выхода из ситуации, кроме самозащиты нападением.

Я ору что есть сил: «Ойо!»

Он резко оборачивается.

Я дважды нажимаю на спусковой крючок. Первая пуля разносит стеклянную дверь, но, преодолев эту преграду в полном соответствии с законами физики слегка отклоняется от прямой линии, соединяющей дуло пистолета и лоб маньяка. Вторая пуля летит уже четко по прямой. Прямо ему в лоб. Его отбрасывает назад, и он падает одновременно с осыпающейся дождем осколков дверью.

Я вхожу в дом, не опуская оружия, и подхожу к неподвижному телу. Из-за пояса у него торчит пистолет, который я забираю и сую себе под ремень. Будет намного проще убедить полицейских, что я увидел его с пистолетом в руке, хотя им наверняка все равно. Потом я проверяю пульс, чтобы убедиться, что пуля действительно вышибла ему мозги, а не просто поцарапала. Ойо мертв.

Я начинаю подниматься наверх, на всякий случай продолжая держать пистолет наготове. В прошлом у него бывали сообщники. Дверь в спальню открыта, на кровати лежат два тела, вероятно, адвокат и его жена. Горло мужчины перерезано, а на шее женщины видны фиолетовые кровоподтеки — следы удушения. Я проверяю шкаф — пусто. Иду дальше, в холле на полу валяется кукла. Первая дверь ведет в детскую, никого. Открываю шкаф — только одежда. Из холла ведет еще одна дверь, во вторую детскую, но и там никого нет. Чуть дальше по коридору видна дверь в ванну. Я захожу внутрь и за занавеской вижу две неясные тени, лежащие в ванной. Они неподвижны. Ноги как будто прилипли к полу, но я обязан проверить. Я вхожу в ванну и останавливаюсь прямо на пушистом розовом коврике напротив занавески. Левой рукой я хватаюсь за ее край и отдергиваю в сторону. На меня смотрят две пары испуганных глаз, заплаканных, но, несомненно, живых.

Шериф Дуэйн сидит рядом со мной на бордюре, пока его подчиненные огораживают дом мобильными барьерами и принимаются обследовать его внутренности. Я точно так же сидел с перепуганными девочками, пока не приехала полиция. Их зовут Конни и Бекка, а испугались они потому, что никогда не видели мистера Кристиана таким разъяренным и не понимали, что его так разозлило. И они все еще не знали, что потеряли родителей. Не завидую тому, кто расскажет им об этом. Я был с ними, пока в ванной не появилась женщина-полицейский с ласковым голосом и не сменила меня. Я же отправился с ее коллегами на улицу, где те упаковали оба пистолета в пакеты для улик и взяли мазки на следы пороха с моих рук.

Шериф Дуэйн приехал через двадцать минут. Он быстро осмотрел место происшествия, а затем уселся рядом со мной на бордюр, чтобы выслушать мою версию событий. Слава богу, наручники на меня в этот раз никто не надевал.

— Значит, у вас было предчувствие, что он может оказаться здесь? — спрашивает шериф.

— Да, более или менее. Я знал, что он общался с этим адвокатом, и подумал, что ему может прийти в голову укрыться тут.

— А нам позвонить не думали? — говорит он с едва заметным упреком.

— Шериф, когда ваши люди воспринимали мои предчувствия серьезно?

— Да уж, пора начинать, — отвечает он. — Но я понимаю, о чем вы.

— Кроме того, я уже не знаю, кому можно доверять, а кому — нет. Вы выяснили, как так вышло, что я оказался вчера прикован к решетке в камере с двумя громилами?

— Не-а. Более того, я не смог выяснить, почему вдруг федеральные маршалы выписали того, с глазом, из больницы и увезли на скорой не из нашего штата в неизвестном направлении. Да я даже не нашел данных о его аресте.

— Загадочно, — отвечаю я.

— Ага. И как столько крови оказалось на внутренней стороне ваших наручников — тоже не очень понятно.

— Надо бы вам лучше следить за чистотой тюремного оборудования.

— Пожалуй, — он кивает в сторону дома. — А как насчет этого места преступления? Насколько оно чисто по-вашему?

— На пистолете отпечатки Ойо. По крайней мере, должны там быть. Не мама же ему пистолет в штаны засовывала.

— Хорошо. И я видел, что пуля попала в лоб. Это значительно упрощает дело.

— А если бы в затылок?

— Тогда я бы уже сейчас искал вам хорошего адвоката.

Я размышляю, как поступил бы, не будь у Ойо пистолета? Смог бы я его застрелить? И что бы делал потом?

С морально-этической стороной дела у меня проблем не возникло бы, несмотря на то, что на дом я вышел только по косвенным уликам. Но вот тут-то и начинается скользкая дорожка. В принципе самосуд — ужасная вещь. Состязательное правосудие выросло не на пустом месте. И пусть в результате оказалось, что я сделал правильный выбор, но зазнаваться не следует. В процессе не было столь очевидно, что все кончится быстро и хорошо.

Дуэйн смотрит на подъезжающие фургоны телекомпаний.

— Так, ну, сейчас начнется цирк, — он пожимает плечами. — Ладно, по крайней мере, у этой истории относительно счастливый конец.

— Конец? Вы в курсе, как я выследил Ойо? Нет, до конца еще далеко.

— Сынок, главное, что убийств больше не будет. А вот можно ли довести историю до конца, как подразумеваешь ты, я вообще не уверен.

— Вы же понимаете, что кто-то наверху был в курсе, что он за чудовище, но при этом не обращал внимания.

— Да, но это уже не моя проблема.

— Похоже на то. Ладно, когда мне вернут пистолет?

— Ты же из Техаса, — усмехается шериф. — Купи новый, этот — улика и осел у нас надолго.

— Так и думал. — Я киваю в сторону подъезжающего фургона криминалистов. — Но, по крайней мере, ко мне у вас претензий нет?

— Да вроде нет. Разве что ФБР пришлет видео, где вы с Ойо весело приплясываете и смеетесь на тему того, как здорово обманули тупых копов. Тогда претензии будут.

Он поднимается, а ко мне подходит детектив и предлагает подбросить до участка, чтобы я смог оставить заявление. Я спрашиваю, можно ли мне сесть вперед, чтобы репортеры не писали очередную серию статей о том, как меня снова задержали. Детектив соглашается, и вот уже второй раз за сутки полицейская машина везет меня в участок. Это начинает превращаться в привычку. Но все, о чем я могу сейчас думать, это две испуганные девочки и пропавшие дети, с которых все началось.

Ойо остался в доме адвоката, но для меня эта история еще не закончилась. Покрывавшие его люди уже влезли в мою жизнь, и я боюсь, что даже если подробно рассказать сейчас все журналистам, то за мной могут прийти до того, как дело получит серьезную огласку. И если я хочу прекратить это раз и навсегда, похоже, придется пойти на некоторые неприятные компромиссы.

Никогда не верьте первым новостям. Особенно в век Интернета и социальных сетей. Люди так спешат изложить свои мысли о том, что узнали из новостей, что сами новости дальше заголовка не читают. А уж проверять, соответствует ли описанное действительности, и подавно никто не трудится.

Смотреть, как в новостях набирает обороты история Тоймена, завораживает. Репортеры, словно мухи на мед, слетаются в Суитуотер, чтобы показать подробности нового дома ужасов. Они рассуждают, какова вероятность поимки двух жутких маньяков за такой короткий промежуток времени. Может быть, пришла новая мода на серийные убийства? Если и мода, то совсем не новая, размышляю я про себя. И это еще они не знают подробностей про его покровителей.

Стоило мне добраться до номера и включить телефон, как посыпались сообщения. Детектив Чен звонила раз пять, явно в попытках выяснить, что творится в Атланте. Местные, похоже, были слишком заняты, разбираясь в том, что тут происходит, чтобы подробно проинформировать лос-анджелесских коллег. А им там сейчас придется несладко, потому что они практически закрыли дело уимблдонского маньяка, назначив покойного Ордаво Симса главным подозреваемым. И если они будут в этом упорствовать, им не поздоровится. Особенно учитывая то, что Джон Кристиан/Ойо Диалло не только приехал в Атланту из Калифорнии, но даже номера на машине не сменил на местные, лос-анджелесским полицейским придется заново беседовать со всеми свидетелями. Особенно с Артисом. Интересно было бы посмотреть, как они отреагируют, когда узнают, что на него давили, чтобы обвинить Симса. И не стоит забывать, что кроме его «пальчиков» в уимблдонском доме нашли другие — наверняка принадлежавшие Ойо. В сумме Чен и ее подчиненные будут выглядеть очень и очень некомпетентными.

Я бы позлорадствовал, если бы речь шла чисто об офисных интригах. Но из-за их глупости погибли люди. Будем надеяться, что хотя бы паренек, которого Ойо затащил в питомник, получил не слишком глубокий шок. Чего не скажешь о дочерях адвоката, лежавших в ванне. Их испуганные лица я забуду не скоро. Я видел смертный ужас, застывший на лицах убитых, и испытывал его сам, но чтобы оказаться в центре такого лично — подобное со мной впервые и задевает какие-то новые струны внутри.

Кажется, теперь я лучше понимаю, как устроены люди типа Джо Вика и Ойо Диалло. Похоже, у них отсутствует или атрофирована часть личности, которая у нормальных здоровых людей отвечает за сострадание и старается облегчить боль другого человека, если видит ее. Или еще хуже: они получают удовольствие от вида чужой боли. Кроме того, я обратил внимание на сильный трупный запах, который был в обоих жутких домах Ойо и в местах захоронения жертв Джо Вика. Та часть мозга, которая отвечает за обработку гормонов, связанных с чувствами и эмоциями, например окситоцина, также отвечает и за обоняние. И я уже слышал малоправдоподобные истории о нарушениях обоняния у серийных убийц, но, может быть, в них все-таки есть зерно истины.

Лично мне кажется, что не стоит начинать выделять «гены убийства», это очень быстро приведет к новым жутким перегибам, дискриминации и игнорированию тех, кто прекрасно убивает ближних, не имея таких генов. Но, тем не менее, возможно, будет полезно изучить влияние различных генетических факторов на подобное поведение. Вряд ли результаты будут вида «если у вас есть этот ген и вас били в детстве, то вы станете маньяком», но вот определить набор мутаций, характереный для серийных убийц, было бы интересно.

Раздается стук в дверь. Я хватаю перцовый баллончик и вскакиваю, но раньше, чем успеваю добежать до двери, замечаю просунутый под нее конверт. К тому времени, как я заглядываю в глазок, оставивший его человек уже исчезает. Открыв конверт, я вижу копию полицейского отчета о задержании. В нем описывается арест чернокожего по подозрению в растлении и убийстве несовершеннолетнего. Имя подозреваемого Скотт Ф. Куинлан, но на фотографии Ойо.

Черт!

Отчет датирован 2005 годом, и он из полиции Балтимора. Через минуту я пытаюсь по телефону запросить полные данные дела. В течение часа дело ищут, но выясняется, что оно исчезло.

Черт, черт!

Кто же подбросил этот конверт?

Поиск в Интернете по имени Скотт Ф. Куинлан ничего не дает. Даже те сайты, которые помогли разыскать Ойо. Наконец я нахожу в отчете имя офицера, который производил арест, и выясняю его номер.

— Алло, — раздается в трубке хрипловатый голос с балтиморским акцентом.

— Здравствуйте, это офицер Кимберли?

— Сержант Кимберли, а с кем я разговариваю?

— Меня зовут Тео Крей, мне нужно кое-что уточнить по делу.

— Вы полицейский?

— Нет… скорее, веду независимое расследование.

— Это что за хрень такая? — терпения у него явно немного.

— Слышали в новостях про дом в Лос-Анджелесе, где нашли кучу тел?

— Было дело. И при чем здесь это?

— Ну, это я их нашел. Я сейчас в Атланте, может быть, тоже слышали?

— Возможно. И что вам нужно?

— Можете сесть за компьютер и открыть в Сети любой репортаж с фотографией подозреваемого?

— Слушайте, я на обеде, это срочно?

— Поверьте, оно того стоит!

— Ладно, сейчас, — ворчит он. — Твою же мать!

— Я так понял, лицо знакомое, да?

— Не то слово! Я забирал ублюдка в участок. Помнится, мама мальчика прибежала к моей патрульной машине. А этот выродок мыл свой фургон неподалеку, как ни в чем не бывало. С презрением на морде сказал, что у него дипломатическая неприкосновенность или что-то в этом роде. Ничего подобного! Впрочем, какие-то связи с начальством у него были.

В общем, мы его оформили. Взяли заявление у ребенка. Собрались проводить экспертизу на изнасилование. А через пару часов заявляются двое придурков из Госдепартамента и говорят, что забирают его к себе. Наш капитан — ни в какую. И что ты думаешь? Вот уже от них адвокаты с бумагами и все такое. Ну, мы тогда: ладно, забирайте, развлекайтесь с ним сами.

Я потом пытался узнать, что с ним стало, но ни дела, ничего — все исчезло. Его просто забрали, а прокуроры даже никаких обвинений не предъявляли. Чертовы ублюдки. Я, помнится, поймал одного в суде, когда был там по другому делу. Спросил, как вообще могли такое спустить на тормозах. И угадайте, что он сказал? «Это была просто домашняя ссора, немного погорячились». Домашняя, мать ее, ссора. Это чудовище мальчишку изнасиловало, а потом чуть не зарезало, чтобы тот никому не пожаловался. А прокурор как-то вот решил, что ничего не было. Ублюдки!

Он переводит дыхание.

— О, тут пишут, похоже, его пристрелили. Вот, мать его, здорово! Хотел бы я пожать руку или, как минимум, сказать «спасибо» тому, кто это сделал.

— Ну, вот и сказали.

— Черт, серьезно?

— Ага.

— Вот блин! Ну, что ж, похоже, вам там сейчас будет непросто, но знайте, вы оказали миру услугу. А я могу для вас что-то сделать?

— На самом деле — да. Ойо убил еще не одного мальчика после того, как его выпустили. Не думаю, что покрывавшие его люди понимали, что он займется серийными убийствами, скорее они просто не особенно внимательно следили за ним.

— Да вообще.

— Вот, мне бы имя хотя бы кого-нибудь из забравших его федералов. Не вспомните?

— Эх, давно это было. Я говорю, они представились сотрудниками Госдепа, но я понятия не имею, так ли это на самом деле. Просто два мужика в штатском, без имен.

— Понимаю. Но, может, он звонил кому-нибудь, чтобы за ним приехали?

— Вариант. Давайте я сейчас проверю и перезвоню.

Я так и сижу полчаса у телефона, наконец раздается звонок. На том конце слышен голос Кимберли.

— Так, вот что я нашел. У нас записываются входящие и исходящие звонки. Прослушивать их мы не имеем права, но вот записать, кто или кому звонят, можем. Один из наших детективов завел базу данных как раз за пару лет до того ареста. Там не все телефонные номера с фамилией, но я проверил дату и время ареста, так что получилось вытащить номер. Вот он.

Сержант Кимберли зачитывает номер, и я ввожу его в строку поиска. А потом перепроверяю еще два раза, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. Я ожидал увидеть номер, относящийся к ЦРУ или Госдепартаменту, но такое… Да, это бомба.

— А вы сами его пробили? — спрашиваю я Кимберли.

— Ага, только что, перед тем, как вас набрать. Охренеть, да? Прямой номер!

— Охренеть — это слабо сказано.

— Ну, что могу сказать? Удачи.

Да уж, она мне сейчас понадобится.

Я сижу на кровати в гостиничном номере, одет и собран. Смотрю на часы и думаю, что самое время позвонить Джиллиан.

— А, неуловимый доктор Крей, наконец-то, — говорит она в трубку.

— Да, все еще неуловимый. Прежде чем я поведаю, что уже натворил и еще собираюсь, расскажи, как твой день.

— Ха! Нормально. Не настолько насыщенный, как твой, если верить новостям. Кэрол и Денис наконец нашли покупателя на закусочную.

Кэрол и Денис — родители ее покойного мужа. После службы в армии Джиллиан взяла на себя дела в их закусочной. К тому моменту, как мы познакомились, было ясно, что закусочная — не ее место, и пора двигаться дальше. Но любовь и уважение к ним не позволяли ей просто взять и все бросить.

— Как думаешь, они согласятся? — у меня есть в этом и личная заинтересованность.

— Надеюсь. У нас с Кэрол последнее время неплохо продаются пироги, я хочу, чтобы она занялась ими вплотную.

— Э… круто, да, — тяну я.

— Ага.

Давай, Тео, скажи.

— Знаешь… в Техасе как раз не хватает пирогов…

— Правда?

— Может, проверим тут несколько рецептов вместе?

— Интересное предложение, — отвечает она с теплотой в голосе.

— Вот, подумай над ним. Есть, правда, одна мелочь…

— Что, новый маньяк?

— Э… нет. Не совсем. Видишь ли, есть шанс, что я проведу остаток жизни за решеткой. Это в лучшем случае.

— А в худшем?

— Понимаешь, я тут насолил очень важным людям. И они сейчас пытаются прикрыть задницу на полную катушку, так что у меня есть шансы оказаться в вертолете, летящем в какую-нибудь секретную тюрьму.

— Черт, Тео, рассказывай все, что я должна знать. Я не дам тебя в обиду.

Нет ничего приятнее для мужчины, чем его возлюбленная, объясняющая, что порвет всех, чтобы защитить его.

— Так, успокойся, солдат Джейн, пока рано. Я работаю над этой проблемой. Тут мне маленькая птичка напела, что меня могут притащить в суд, который на самом деле не суд вовсе, а специальный отдел спецслужб, где кому надо затыкают рот или превентивно арестовывают, пока чего не натворили.

— Что я могу сделать?

Я слышу, как в замке поворачивается ключ.

— Так, пора бежать. Если ты меня больше не услышишь… — Я успеваю выпалить: — Я тебя люблю. — И бросаю трубку до того, как она ответит.

Я убираю телефон в карман и смотрю, как пожилой лысеющий мужчина в пропотевшем спортивном костюме заходит в номер. Он в некоторой растерянности переводит взгляд с ключа в руке на меня и обратно.

— Кажется, вы ошиблись номером, — наконец говорит он.

— Когда вы узнали про Ойо?

Сенатор Хэнк Терот, глава комитета контрразведки, уполномоченный утверждать миллионные бюджеты одной подписью, а это именно он, злобно смотрит на меня.

— А, вы тот самый чертов профессор. Вы даже не представляете, как надежно мертвы. Я вас закопаю, и даже могильного холмика не останется.

— Когда вы узнали про Ойо? — повторяю я. — Я имею в виду, узнали, кто он на самом деле?

На самом деле я уже выяснил, что на момент инцидента в Батиморе Терот был в курсе и прошлого, и настоящего Ойо и ему было плевать. Более того, у меня есть свидетельства, что именно Терот сделал так, чтобы Ойо был оформлен как информатор и получил полную защиту. Попади правда о его преступлениях в широкий доступ, от репутации сенатора ничего бы не осталось.

Терот с подозрением оглядывает комнату, пытаясь найти камеру или диктофон.

— Понятия не имею, что вы несете, — говорит он и разворачивается к двери.

Я знал, что так будет, и ни на секунду не ожидал, что он признается в какой-либо связи с Ойо. Но это уже неважно. Люди выше сенатора, которые обеспечили ему и пост, и финансирование, уже поняли, что вреда от него больше, чем пользы. Мне пришлось пойти на сделку. Как я и подозревал, это была неприятная сделка. Кавено получит свою лабораторию по выявлению террористов, а я — Терота. Да, да, сделка с дьяволом. Но я говорю себе, что смогу принести пользу, работая в системе, хотя внутри меня гложет подозрение, что именно так начинается скользкая дорожка. А заканчивается необходимостью убедить себя, что сопутствующий ущерб не так уж и велик, чтобы заснуть.

Терот падает на пол, не дойдя до двери.

А все потому, что на внешнюю ручку я нанес немного контактного яда. Недостаточно, чтобы убить, но в самый раз, чтобы отключить человека. Разгоряченный после спортзала сенатор получил полный заряд. Пока он лежит в отключке, я достаю баллончик санитайзера и тщательно удаляю все следы своего присутствия в номере. Как раз к тому моменту, как я заканчиваю, раздается стук в дверь. Не снимая резиновых перчаток, я открываю ее и протираю обе ручки. В номер входят двое мужчин, один из них везет инвалидное кресло. Я показываю им большой палец, и они принимаются за Терота — усаживают его в кресло и пристегивают ремнями. Выйдя из комнаты, они направляются к лифтам, а я — в противоположный конец коридора к лестнице. Уже открывая дверь на лестничную клетку, я оборачиваюсь и успеваю поймать взгляды Вильяма Бострома и Мэтиса, которые завозят кресло с сенатором в открывшиеся двери лифта. Мы понимающе киваем друг другу, зная, впрочем, что боль не уйдет. Для того, чтобы она ушла, мало убить чудовище, но это необходимо сделать, когда ты узнал его в лицо.

Подходя к машине, припаркованной в паре кварталов от отеля, я замечаю стоящую рядом знакомую фигуру. ЦРУ-Билл облокотился о капот и попивает кофе из бумажного стаканчика.

— Дайте угадаю: вы здесь, чтобы спрятать все концы в воду? — говорю я полушутя вместо приветствия. При этом в левой руке у меня небольшой металлический баллончик, а правая опускается к поясу, за который заткнут пистолет. В ответ он закатывает глаза и картинно вздыхает.

— Серьезно? Зачем? Значительно проще купить того, кого нужно. Что, я так понимаю, мы с вами и сделали, — в его тоне слышится то ли легкий упрек, то ли сожаление о глобальной несправедливости мира. — Я тут чисто для подстраховки, что ваши люди не облажаются. Вы им доверяете? — продолжает он.

— Ни на секунду. Но верю в их инстинкт самосохранения.

— Ответ верный. Последний вопрос, чисто от меня лично. Почему так?

— Ну, это был наиболее простой способ уничтожить условия возникновения и среду существования таких, как Ойо, — отвечаю я, обернувшись на отель.

— Ладно, профессор. То есть для вас это чисто биология?

— И математика. Про нее тоже нельзя забывать.

— Вот черт, этот еще страшнее, чем Ойо, — бормочет Билл.

— Просто я довожу дела до конца. До полного и рационального окончания.

— Это-то меня и пугает. Как скоро вы решите, что проблема в людях, и выведете бактерию-убийцу, которая эту проблему решит?

— Бактерия не решит. А вот генетически модифицированный вирусный белок, — отвечаю я вертя в руке баллочник.

Билл тоже опускает взгляд на мою руку, а потом разглядывает меня, силясь понять, насколько я серьезен.

— Черт подери, не знаю даже, кто должен больше переживать из-за вашей сделки — вы или они.

А это именно та мысль, которую я хочу заронить в их головы. ЦРУ-Билл выкидывает недопитый стаканчик с кофе в мусорку и в некоторой задумчивости разворачивается, чтобы уйти. Возможно, он пытается решить, каковы шансы, что профессор Крей на самом деле маньяк-убийца, замысливший вирусный апокалипсис. Я же убираю баллончик в карман, сажусь в машину и выезжаю на шоссе, оставив позади все мысли о Тероте, Билле и их начальстве.

Мне еще лабораторию строить.

Известные серийные убийцы. — Здесь и далее примечания переводчика.

Американский веб-сайт, агрегатор отзывов о предприятиях сферы услуг — ресторанах, парикмахерских и т. п.

Сетевая компьютерная игра-шутер.

Predox, от англ. predator — «хищник».

Байесовская статистика — теория в области статистики, основанная на байесовской интерпретации вероятности, когда вероятность отражает степень доверия событию, которая может измениться, когда новая информация будет собрана, в отличие от фиксированного значения, основанного на частотном подходе. Степень доверия может основываться на априорных знаниях о событии, таких как результаты предыдущих экспериментов или личное доверие событию. Это отличается от ряда других интерпретаций вероятности, таких как частотная интерпретация, которая рассматривает вероятность как предел относительной частоты выпадения события после большого числа испытаний.

Закон о свободе информации (англ. Freedom of Information Act, сокр. FOIA) — федеральный закон о свободе информации, который позволяет полное или частичное обнародование информации и документов правительства США.

Пособие по безработице и другие субсидии в Америке выдаются в виде специальных чеков, на которые можно приобретать товары и услуги, а также обменивать на наличные. Кассы по обмену чеков — традиционный вариант прикрытия нелегальных финансовых организаций.

Хромые, Калеки, (англ. Crips) — многочисленная уличная банда, преступное сообщество в США, состоящее преимущественно из афроамериканцев. Насчитывает более 60 000 членов.

Тоймен (англ. Toy Man) — Игрушечный Человек, Человек-с-Игрушками.

Социальная инженерия — метод получения необходимого доступа к информации, основанный на особенностях психологии людей. Основной целью социальной инженерии является получение доступа к конфиденциальной информации, паролям, банковским данным и другим защищенным системам.

Уходи, глупый гринго! (исп.)

Встань с дивана, ленивый таракан! (исп.)

Бабушка! Какой-то дурак приперся! (исп.)

Что? (исп.)

Где Рико? (исп.)

По-английски говоришь? (исп.)

Игрушечный человек (исп.).

Да (исп.).

Чернокожий (исп.).

Город и муниципалитет в Мексике.

Джон Уэйн Гейси-мл. (англ. John Wayne Gacy, Jr) — американский серийный убийца, изнасиловавший и убивший 33 молодых людей, в том числе несколько подростков. Также известен, как клоун-убийца.

Чистое помещение — помещение, где в воздухе поддерживаются в определенном заданном диапазоне размер и количество пыли, микроорганизмов, аэрозольных частиц и химических паров. При необходимости в них также могут контролироваться и другие параметры, например влажность, давление и температура.

Джеймс Дьюи Уотсон и Фрэнсис Крик — американский и британский ученые, лауреаты Нобелевской премии, получившие рентгеновское изображение двойной спирали ДНК и опубликовавшие статью о ее структуре.

«The Devil Went Down to Georgia» — популярная в Америке блюграсс-песня о музыканте, победившем дьявола в соревновании по игре на скрипке.

Центры по контролю и профилактике заболеваний США (англ. Centers for Disease Control and Prevention, CDC) — федеральное агентство министерства здравоохранения США. Его роль заключается в здравоохранении и борьбе с распространением заразных заболеваний.

Джеффр Лайонел Дамер — американский серийный убийца, жертвами которого стали 17 юношей и мужчин в период между 1978 и 1991 годами.