…………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………

– Видите ли, дружище[1], корзина шишек мне лично всегда милее картины Рембрандта![2]

Клод Ларенсе[3], начинающий литератор и без пяти минут гений – к которому я и обращался, – казалось, был на грани отчаяния:

– Дорогой друг, – взмолился он, – давайте серьёзнее, позвольте дочитать вам мою рукопись: я никак не могу решить, стоит ли она хоть чего-то[4], и мне нужно ваше откровенное[5] мнение.

Похоже, ему действительно нужна была точка опоры. Он облокотился на диванные подушки, вернул разлетевшиеся листы в изящную голубую папочку[6], на обложке которой красовалось название: «Омнибус»[7], – и убедившись, что я сдался, продолжил чтение монотонным голосом пономаря:

Я понял, что конца этому не будет, и прервал его похвалой:

– Дорогой друг[12], всё это просто потрясающе, одновременно в стиле Луи-Филиппа[13] и очень современно, есть даже некий привкус дада, придающий вашему произведению необходимую остроту´ – точно чеснок в баранине по-бретонски! Давно вы это всё написали?

– Нет, буквально намедни, но обдумывал годами[14]!

– Ах, как вы правы: порой одного слова достаточно[15], чтобы выразить смысл всей жизни!

– Да, но какого слова?

– Какая разница – Навуходоносор, если угодно, всё зависит от того, какое ему придать значение[16]! Всё остальное – лишь чувственность[17], пустая трата времени; а уж вам известно, как мы дорожим временем, даже если потом тратим его без счёта[18].

– Не соблаговолите ли, – осторожно вставил Ларенсе, – я продолжаю?

– О, нет никакой нужды, я уже знаю, чем кончится ваша книга: финал вы не преминете окутать покровом тайны поэтических чувств, оставив ваших читателей во власти чар неизъяснимого – единственного переживания, которое им ещё доступно; загадочность: вот нынче истинное искусство. Я, признаться, поступил бы ровно наоборот; для меня такая искушённая игра под стать неуместной шутке, и артистический склад ума даёт на выходе лишь эдакую манию, для описания которой сам собой просится жаргон психиатров[19].

Начинающий автор не без иронии спросил меня, не считаю ли я, подобно некоторым, искусство заболеванием[20].

– Да нет же, вы не поняли. Если хотите, нет никакого искусства, как нет и болезней[21] – есть лишь больные[22]; но, помилуйте, не надо делать из меня критика. Те, кто рассуждает о творчестве других, предлагают лишь выхолощенные и отцеженные идеи – да и сито, через которое они их пропускают, должно быть стандартного размера, иначе такие идеи пройдут мимо моды и условностей. Эти люди втолковывают нам, что´ надо делать и почему, но подобный критический настрой разъедает искусство, точно ртуть – золото (чего, собственно, они и добиваются): потом её не вытравить из благородного металла и в самом жарком тигле[23]. Видите ли, куда лучше вообще избавиться от всех критиков, сжечь их, а в идеале – и порвать с теми друзьями, у кого из всех дарований осталась лишь склонность к критике; что одни, что другие несут с собой лишь рукоблудие и импотенцию, высасывая из жизни последний воздух, от них за версту разит ризницей – и, поверьте мне, очарованием «Батюшкина сада»[24] тут вовсе[25] не пахнет!

Сейчас в моде эдакое беспричинное намеренное скотство – обрамлённое снобизмом, – люди хамят, просто чтобы нахамить: зачастую потому, что мало ещё пожили на этом свете и в глубине души попросту не способны любить – у одних просто отмер тот орган, которым любят, другие, наоборот, пользуются им как отмычкой, дабы пролезть вперёд остальных!..

Художники, литераторы, музыканты буквально молятся на искусство – точно аптекари на суспензию от изжоги[26], – они даже говорят о нём, мысленно изгибаясь в книксенах и реверансах!

Из-за этого разговора я совсем припозднился: одна моя давняя подруга, Берта Бокаж[31], ждала меня к ужину. Добрался я к ней уже около девяти и с удивлением обнаружил, что больше никого нет. Берта, само очарование, объявила, что ужинать мы будем с ней наедине: что ж, я не возражал. В то время я считал её одной из самых умных женщин, которых мне довелось знать. Её проницательность была инстинктивной, врождённой, а не взращённой в некоей модной лаборатории, наподобие тех, что встречаешь нынче повсюду, на светских раутах или эзотерических собраниях, на концертах, за кулисами театров или в залах заседаний[32].

Моя подруга в изысканном вечернем туалете велела приготовить донельзя милый холодный ужин, что избавляло нас от перемены блюд и от услуг той секты индивидов, которые нас самих держат за рабов!

Наша очаровательная трапеза началась со всем тем воодушевлением и весельем, которым способны одарить друг друга два существа, испытывающие взаимную симпатию, свободную от каких-либо задних мыслей[33].

Я был знаком с ней уже около двадцати лет, и вот уже десять, как она не была моей любовницей: наши устремления так сильно разнились, что никаких сожалений или ревности[34] между нами и быть не могло.

Взгляды наши встречались и ныряли друг в друга с той полной откровенностью, без которой немыслима настоящая дружба[35].

– А вы счастливы? – спросила она меня вдруг.

Поскольку я с трудом мог бы сказать тогда, что вообще можно назвать счастьем, то переадресовал вопрос ей самой.

– Разумеется, я счастлива: мне больше нет дела до других, меня не трогают ни комплименты, ни уколы; и дело не в безразличии, я просто нахожу, что так удобнее существовать в среде моих современников.

Ещё совсем ребёнком я смастерила себе одну безделушку – просто чудо какое-то; мне не терпелось показать её всем друзьям, чтобы, восхитившись диковинкой, они бы и меня любили больше – но никому до неё и дела не было. Мне же она казалась восхитительной драгоценностью, несравненной и великолепной: мужчины, думалось мне, не в силах будут отвести от неё взгляд. Кое-кто из них действительно брал эту прелесть в руки, но, покрутив брезгливо, тотчас же спрашивал, где я взяла[36] этот уродливо слепленный каштан? Ах, сколько подобных фраз мне довелось услышать! Дошло до того, что, переполнившись отвращением и скукой, с ощущением нечеловеческого одиночества я, не дрогнув, забросила моё сокровище в море[37]… Позднее я поняла, сколь малодушным и наивным был мой поступок – и сколь глупы надежды поделиться с другим существом, будь то мужчина или[38]

<…>

казаться нежной и благоухающей духами!

– Да нет, никакой это не пессимизм! Возьмите хотя бы вот эту куропатку: она бесподобна, спору нет, просто тает во рту; но подайте мне куропатку театральную – как декорации, из картона, – и вы поймёте, почему я откажусь её даже пробовать! Меня воротит от картона и от декораций в целом – они отдают дешевизной, убожество какое-то. То же можно сказать и о нашей стране: она стара, ей не хватает огонька, она всё ещё цепляется за мнимую сентиментальность импотента.

Французы того и гляди вновь примутся верить в Бога – им и так по душе лишь Неизвестные солдаты, так приятно поплакать у них на могилке. Любую силу, всякую настоящую, реальную энергию они стремятся растоптать, порвать в клочья, упрятать, сдать в камеру хранения!

Но человек не появляется из ничего; если вы ищете гениальность, вам понадобится грядка, чтобы её взрастить: но наша земля, по крайней мере в настоящее время, полностью истощена. Мы слишком напичкали её химическими удобрениями, все подлинные микробы тут вымерли, так что приходится штамповать поддельные! Вот он, триумф скальпеля и возгонки: мозги получают новую жизнь на операционном столе, но сердца валяются бесхозными в зрительском амфитеатре! Вокруг развелось столько фальшивых гениев, что появись вдруг хоть один настоящий, никто бы его не признал, и толпа, на уме у которой лишь мода, подняла бы беднягу на смех.

– Однако если это будет настоящий гений – а значит, и реальная энергия, – то не войдёт ли он автоматически в моду?

– Как бы не так; я однажды провёл опыт: вылил огромную склянку духов в сточную канаву, где облегчается всяк, кто проходит мимо, – так вот, никто не прибежал, восклицая: «Надо же, как тут хорошо пахнет!» Люди не замечали ничего нового, настолько они привыкли к былому запаху[39].

– Ах, прошу вас, – прервала меня хозяйка, – увольте; подобные речи лишь укрепляют вашу репутацию человека пресыщенного, которого ничем не удивишь. Вы, мой бедный друг, считаете себя толстокожим – но поверьте мне: точно губка, вы впитываете всё, что носится в воздухе, и легко увлекаетесь, а ваша впечатлительность может лишь вызвать улыбку!

– А вы, насколько же вы остаётесь женщиной: курите, коротко стрижётесь, водите машину – и принимаете всё это за неуязвимость! Конечно, до мужчин вам нет и дела; женщинами вам нравится командовать; а дети, когда они вам попадаются, годны лишь на то, чтобы обводить их вокруг пальца – им легко внушить, что у вас есть сердце. Но ваш эгоизм вас не защитит, вы так же тщеславны, как и все вокруг, и, вопреки всем вашим заверениям, я-то знаю, что вы точно так же уязвимы!

«И не кажется ли вам, – добавил я со смехом, – что мы с вами должны быть поистине добрыми друзьями, если подобные реплики никак не вредят нашим отношениям? Наверное, всё потому, что мы с вами до дна испили чашу как ссор, так и наслаждений, нас уже ничто не берёт; я даже порой задаюсь вопросом, почему мы продолжаем видеться?»

Ей эта мысль, должно быть, также приходила в голову, поскольку ответила она не задумываясь[40]:

– Да только потому, сдаётся мне, что есть в нас некое жестокосердие – мы оба получаем удовольствие, разглядывая остальных, и видим их буквально насквозь!. Кстати, этому наслаждению мы сможем предаться и сегодня вечером, поскольку, если хотите знать, у меня на вас планы – поедем к одним моим друзьям: им не терпится с вами познакомиться! Пора уже отвлечься, хватит всех этих бесплодных разговоров[41].

– Всё вокруг бесплодно, – возразил я.

– Вовсе нет – ну или, по крайней мере, не всё вызывает у меня мигрень!

– Что ж, прекрасно – вечер в баре! Ведь мы, надо думать, едем в какой-то бар?

Берта Бокаж улыбнулась:

– Да: сегодня вечером я повезу вас на открытие Негритянского бара[42]!

– А кто там будет из наших? Не люблю сюрпризов.

– О, скучать не придётся – например, будет Генриетта Фиолет: вечно молода, вечно разведена, флиртует со всеми напропалую; душа нараспашку, правда, не любит, когда лезут под рубашку.

– Да, я хорошо с ней знаком. Помню даже, нас с отцом пригласили к ней на свадьбу, и он отпустил там довольно неожиданное замечание. Весь день папа´, близко знакомый с родителями невесты, выглядел подавленным, и на вопрос: что его так тревожит, ответил, что у него нейдёт из головы обилие дохлых мух[43] в парадном зале ратуши!

– Вот ведь действительно незаурядный человек – а какое чувство юмора!

– Не сказал бы – но он действительно себе на уме: если что задумает, никакие пертурбации его от этой идеи не отвлекут.

– Вы, мой друг, кажется, в этом на него похожи?

– Что вы хотите, мы, кубинцы[44], все такие: синее небо, пальмы и приятный зной лишают тамошние умы способности воспринимать вещи позитивно[45]. На Кубе жители красят дома в розовые, лазурные или салатовые тона: на солнце они слегка выцветают, но не теряют от того своего очарования. Я на Кубе никогда не был, а потому, как кубинцы с домами, обхожусь с идеями: что за наслаждение – раскрашивать чёрные мысли лазурью[46]! Здесь, кстати, они выцветают не под солнцем, а под дождём.

– Да вы сегодня поэт, мой дорогой!

– Ах, нет, увольте: вам известно, что я на дух не выношу поэтов.

– Отчего же?

– Отчего? Почём мне знать: их жизнь, о которой обыкновенно судачат на каждом углу, кажется мне лишённой всякого интереса. Захлёбываясь от восхищения, рассказывают, что один из них во что бы то ни стало пытался прожить на пять медяков в день, каковые к тому же исправно ходил выпрашивать на паперти[47]. Мне от этого ни тепло, ни холодно; меня мало занимает творчество других, а уж их жизнь – и того меньше[48]; что с того, что один художник возвращается к мольберту по сто пятьдесят раз[49], а иной схожую работу может сделать за полдня? Все эти маргиналии раздражают меня больше самих произведений! Я знаю, что для многих, наоборот, жареный факт из жизни художника – приправа, помогающая смаковать и переваривать всё, что он произвёл: но это как если бы, оценивая достоинства скакуна, вы пытались выяснить, любил ли он свою мать[50]!

Впрочем, хватит всех этих вязких дискуссий – в глубине души я знаю, вы со мной согласны; становится поздно, если вы действительно хоте поспеть к вашим друзьям…

Когда мы вошли в бар – на тот момент самое модное место в столице, – я различил в толпе множество знакомых лиц, впрочем, как всегда, одних и тех же: весь этот мелкий парижский люд, охочий до славы. Вокруг зашептали моё имя, но Берта уже увлекала меня к заранее заказанному столику, прямо рядом с оркестром. Музыканты, предсказуемо отвечая на шум толпы, исполняли самую тихую музыку, которую мне только доводилось слышать; вместе с тем время от времени один из негров, от долгого пребывания в Париже выцветший до загорелого марсельца, испускал истошный вопль. Молодая особа, которой меня едва представили, разоткровенничалась: «Вот ведь действительно зверского обличья люд – но какие поразительные личности; говорят, характер у них на диво покладистый. Вам не кажется?»

Прежде чем я успел ответить, к нашему столику подошли две пары, должно быть, друзья Берты: высокая блондинка, довольно хорошенькая, с нитью фальшивого жемчуга и двумя рядами восхитительных зубов[53] (или наоборот, я уже не помню); спутник её[54] своей изысканностью походил на продавца галантерейного магазина. Двое других выглядели не так блистательно: мужчина силился отпускать комплименты остроумию окружающих, а его жена, после нашумевшего развода только что снова вышедшая за него, натянуто славила доброту, ум и утончённость новообретённого супруга[55].

Своим чередом появилась и «дьявольски милая» Генриетта Фиолет[56]: её усталый вид выдавал женщину, которая обычно выбивается из сил, ещё не встав с кровати.

Крупный мужчина, принадлежавший, как мне сказали, к уже не существовавшему Двору, поклонился ей и пригласил танцевать; моя соседка, блондинка в жемчугах, при взгляде на него ставшая положительно пунцовой, призналась мне, стоило Его Светлости отойти, что при виде этого человека её охватывает необоримое желание выковырять ему глаза булавками – как обычно извлекают из раковин морских улиток!

Я попытался её успокоить. В этот момент через толпу к нам протолкался некий причудливый персонаж – несмотря на вечерний костюм, под мышкой он сжимал тоскливый портфель чёрной шагрени: это был не кто иной, как Ларенсе[57]! Делать было нечего, мы нашли ему место за столом, и он вытащил свой манускрипт.

– Знаете, я после давешней нашей встречи много думал, – заявил он мне, – два часа кряду не вставал из-за стола и хотел бы представить на ваш суд внесённые изменения и в особенности добавленную главу.

– Давайте, может, главу, вкратце, – отвечал я, подавляя раздражение, – а уж изменения как-нибудь после.

Понизив голос, он начал:

Я положил руку на плечо романиста:

– Мы с вами выбрали неудачное место для чтения, я почти ничего не слышу – но чувствую, какие эмоции переполняют ваши строки… Довольно читать – возвращайтесь-ка к письму, голубчик. Ступайте тотчас же домой, ночью так хорошо работается!

Он отправился восвояси, обуреваемый одновременно гордостью и беспокойством, – но распрощался при этом со всеми довольно надменно.

Негритянская музыка, позволившая стольким ничтожествам сойти за новаторов, вот уже некоторое время обволакивала и баюкала меня: казалось, что под плечами, руками, головой у меня вырастали уютные подушки. Право слово, она всё милее, чем наши несчастные оркестрики, которые раз за разом наигрывают вам «Трубадура» или «Кармен»! Да и потом, блюз напоминал мне об Америке[60] – так что вскоре я уже начисто позабыл Ларенсе.

Я, вместе с тем, был удивлён, не увидав в этом заведении ряд знаменитостей, без которых, как правило, не обходился ни один вернисаж; поразмыслив, я решил, что они, должно быть, просто не решились покинуть другой клуб, в котором обыкновенно блистали! Моя спутница наверняка думала о том же самом: склонившись ко мне, Берта Бокаж прошептала:

– Надо же, Жан Бабель[61] куда-то подевался.

– Вы что же, расстроены? Я знаю, он кажется вам забавным и интересным.

– Интересным, да, но, как правило, куда меньше, чем те, кого он передразнивает; он одарённый жонглёр – такое впечатление, что на носу у него балансирует рояль. Но если убрать декорации, станет видно, что шито это всё белыми нитками! Терпеть не могу нитки вообще, и тех, кто за них дёргает, в частности.

– Да, нитки и перевязывание пакетов я оставляю приказчикам – но вот нож, чтобы эти верёвки перерезать, у меня всегда с собой!

– Да вы, похоже, ревнуете – или просто не в духе?

– Допустим, но странно, что вы мне на это пеняете. Не вы ли сравнивали сильную половину человечества со стаей шакалов, подбирающих объедки за караванами?

– Бывают шакалы приручённые, они на диво послушны! А это что за прекрасное создание там, у входа? Никак, Ивонна Паве[62]! Вот кто и в девяносто будет прекраснее своих двадцати! Поговаривают, она была любовницей какого-то дадаиста.

– Не верьте всему, что слышите; но кто это с ней?

– Гласс, американец.

– Какой такой Гласс?

– Вы не знаете Гласса?

– Никогда бы не подумал, что бывают такие имена!

Они искали глазами свободный столик. Ивонна хотела танцевать со всеми неграми по очереди, так что вскоре мы остались без оркестра; Глассу тогда пришла в голову блестящая идея усесться за пианино и заиграть «У меня в табакерке восхитительный табак»[63].

Рядом с нами зашептали новое имя – и действительно, в толпе появился Пьер Морибон, автор последней горячей новинки «Яичники – открыты всю ночь»[64]. У него за спиной вырос ещё один молодой человек, который[65]

<…>

собирался уходить, но она попросила меня сполоснуть несколько оставшихся от ужина тарелок, объяснив, что для пущего спокойствия отправила прислугу по домам, а потому уборкой теперь должны заниматься любовники.

Повесив трубку телефона, я тотчас вскочил в такси и приказал отвезти меня к мадам ХХ на проспект Булонского леса. Этаж – последний – мне указал мой юный друг Пьер де Массо[66]. Что ж[67], я, не медля, позвонил – дверь открылась сама собой: никакой горничной за ней не было (с некоторым беспокойством я вспомнил тут его рассказ о необходимости самому мыть за собой посуду!). Моим взорам предстала квартира, лишённая всякой мебели; вместе с тем на каждой из дверей висела голубая эмалированная табличка, указывавшая предназначение комнаты, которая за ней скрывалась[68].

Так, на стене прихожей, в которой я стоял, красовалась надпись «туалет»! Я прошествовал затем мимо «столовой», «гостиной» – поистине крошечной[69] каморки, – затем «кухни», «спальни» и так далее. Наконец я добрался до последней двери – на этот раз безо всякой таблички – и постучал; как и входная, она распахнулась сама, и взгляду моему предстало престранное зрелище: по стенам вокруг всей комнаты под микроскопическими стеклянными колпаками[70] красовались миниатюрные копии – точно макеты декораций – гостиной с мебелью XVIII века, современной столовой, позолоченной ванной и дальше в том же духе; венчал эту причудливую коллекцию полностью обставленный кукольный домик. Подняв глаза, в углу комнаты я увидал огромный камин: его вытяжка служила одновременно балдахином кровати – почти вровень с полом, – а на ней возлежала дама, «без которой я больше не мог жить».

По виду хозяйки, моё появление её ничуть не смутило: она безо всякой жеманности указала мне на место подле себя и, заметив, что украдкой я невольно поглядывал на её вычурную инсталляцию, принялась описывать её искусность, удобство и практичность, после чего спросила:

– Когда же вы повезёте меня на прогулку в вашем авто? Что вы вообще рассчитывали сегодня делать?

– Почём мне знать; а вы?

Воцарилось долгое молчание, мы оба избегали друг друга взглядом. Я чувствовал, что мыслями она была далеко, и мне начинало казаться, что эта женщина всегда чуть в стороне от той стороны, где любил находиться я!

Все поступки в жизни она, должно быть, репетировала в уме, её впечатлительная натура несла на себе отпечаток чьего-то судьбоносного влияния, от которого в голове у неё зажглись звёзды некоей мнимой Большой медведицы, а зверям обычно нет дела до всяких там любовных абстракций.

Она вдруг взяла меня за руки и, посмотрев прямо в глаза, сказала:

– Знаете, я – женщина, не терпящая обиняков.

Что за дурацкое вступление! Я чувствовал, как меня всё больше охватывало разочарование – казалось, мне подсунули гнилой фрукт, который, оплывая, принимал очертания сердца.

Какая там загадочность – я словно обнаружил на месте облаков клочья пыли из-под кровати! Думаю, на шляпку любой провинциалки смотреть было бы приятнее, чем на это отполированное существование, столь далёкое от всего, что меня обычно привлекало. Но останавливаться на полпути не в моих правилах, и я предложил этому причудливому созданию тотчас отправиться со мной на прогулку в авто.

Мы немедля поймали такси[71] и отправились в гараж за моей машиной; шофёр нёсся с поистине головокружительной скоростью, каждую секунду уворачиваясь от неминуемых аварий; когда мы наконец добрались целыми и невредимыми, моя спутница спросила, не было ли мне страшно?

– Ещё как было, – ответил я, скрыв от неё, что в глубине души я жаждал столкновения! Авария мгновенно избавила бы меня от этой случайной попутчицы, уничтожив и её, и меня, и навсегда покончила бы с той тревогой, что превратила меня в неизбывного невротика.

Мы зашли в гараж, где посреди исполинских лимузинов я в конце концов отыскал мою изящную машинку. После нескольких осечек с зажиганием мотор оглушительно взревел, мы расположились под беличьими покрывалами и выехали было в город, однако мой болид, обыкновенно без труда выжимавший сто пятьдесят в час, взобрался по улице Роше лишь ценой немалых усилий; моя спутница сухо обронила, что прогулка со мной оказалась куда менее опасной, нежели поездка в такси! «Не вы одна мне это говорите», – отрезал я.

Пришлось вернуться в гараж; я знал, что там работает один механик, превосходно разбиравшийся в автомобилях этой марки. Приняв ключи, он заверил меня – сцепление будет исправлено за двадцать минут. Я вернулся в приёмную предупредить мадам ХХ и обнаружил, что она поглощена беседой с усевшимся на старых покрышках молодым человеком, в котором не без удивления узнал Ларенсе. Он вскочил мне навстречу и затараторил как ни в чём не бывало:

– Дорогой друг, я был у вас с визитом, но мне сказали, что вы, должно быть, отправились прогуляться в авто. Наудачу я отправился сюда – какое же счастье найти вас, да ещё и в компании Розины Отрюш[72]!

Так я узнал имя моей попутчицы.

– Действительно, редкая удача, – процедил я, – но если вы явились сюда с намерением читать вашу рукопись, то, поверьте, сейчас никак не время, мы уезжаем и…

– Ну дайте я хоть стихотворение вам прочту – оно ваше, я отыскал его сегодня утром, разбирая бумаги.

Моя избранница подошла к нам и также настаивала на чтении стихов.

Ларенсе извлёк из жилетного кармана портсигар, вытащил оттуда несколько сложенных листов папиросной бумаги и прочёл с каждого по четыре строчки, объявив вначале название:

– Надо же, это мои стихи? – обратился я к Ларенсе. – Они совершенно вылетели у меня из головы, так что могу оценить их как беспристрастный слушатель: поистине великолепно!

– Хотите ещё одно?

– Если угодно.

Он снова принялся читать:

Романист выудил из портсигара новые листки, его было не остановить; Розину, похоже, происходящее также немало забавляло. Ларенсе продолжал:

Я по-прежнему не мог припомнить этих бредней[77]; самое большее, отыскать какие-то черты моего стиля! Вот уж действительно, таких лирических высот я за собой не знал! Ларенсе, расплывшись в улыбке, в итоге признался:

– Послушайте, не сердитесь, я вас разыграл: это мои стихи, но скажи я так вначале, вы ни за что не согласились бы их послушать[78]; у вас всегда такой отсутствующий вид, так что я уж прибегнул к такой уловке, дабы привлечь ваше внимание. Вот, взять хотя бы прямо сейчас – вы словно за сотни вёрст отсюда: не будет ли нескромностью спросить, о чём вы думаете?

– Ничуть: я думаю о мысли. Наша мысль абсолютна в тот момент, когда мы думаем, она существует сама по себе, она выходит за любые рамки, сталкиваясь со всем остальным, что также выходит за рамки, она пускается в свободное странствие и становится предметом некоей идеи. Идея же является передаточным звеном между объектом и химическими трансформациями в нашем мозге.

Синий, зелёный, красный – иными словами, все цвета спектра – являются международно признанными объектами, однако в формировании идеи они не участвуют: им, подобно велосипеду, присуща цикличность! Содержимое мысли может принять обличье идеи в руках того, кому под силу ухватить её на лету.

Моя Королева, Возлюбленная, моя жена или любовница – как вам будет угодно – дожидалась меня в номере, похоже, ещё не ложившись: впрочем, ожидание, казалось, ничуть её не раздосадовало. Я извинился и рассказал ей про обед с авиаторами: она принялась расспрашивать меня о собравшихся.

– Они были само очарование, – ответил я, – и уж точно презирали меня не больше, чем друг друга. Воспитаны эти люди не в пример лучше художников – или лучше владеют собой, умело скрывая своё отвращение или вожделение.

– Вечно вы поносите бедных художников!

– Что вы хотите, я на дух не выношу ту живописность, которую они собой представляют: вот поистине самое ненавистное слово французского языка. Живописное! Живописное! Живописное! Знакомо ли вам что-то более нелепое, более уродливое? Живописный пейзаж, колоритный натюрморт, цветистые рассуждения. Взять хотя бы Жарри, которого мы недавно с вами обсуждали: я не люблю его именно потому, что он для меня – олицетворение живописного. Его «папаша Урбю»[122] – сама живописность. Взгляните на живописные салоны наших живописцев: диваны покрыты гаремониями, стены увешаны восточной дребеденью – вся эта утварь к месту в пустыне, но на Монмартре или Монпарнасе это просто предел ужаса!

– Позвольте, но вам же нравится всё экзотическое: вы так превозносили джаз-банды!

– Уже нет. Поначалу, особенно в Америке, это действительно было занятно, как новые конфетки с хлорэтилом – но я ими объелся, и теперь меня тошнит.

– От всего тошнит, когда переешь.

– Что вы хотите, я всегда был неумерен в еде. Джаз стал для меня подобен дивану, с которого вечно скатывается голова!

– Вот так новость!

– Может быть, но это правда. Чёрная музыка, негритянские песни – я сыт ими по горло.

– Но ещё совсем недавно вы говорили мне обратное!

– Вполне возможно, но сейчас они мне приелись, и – вот увидите – скоро мода пройдёт и для всех остальных. Я всегда иду на шаг впереди! Не как «отличник» – нет: я точно двоечник и хулиган! В двоечниках, правда, меня раздражают те усилия, которые они, всему наперекор, прикладывают к изучению преподаваемых им глупостей. Учителя называют вас лентяями? Или вы просто рассеянны? Прекрасно, и продолжайте в том же духе! Мне вообще кажется, что под предлогом возвышения духа молодым людям в школах вдалбливают самые бесполезные знания – и к тому же самым прескучным образом. Может, вместо греческого стоило бы обучать их стенографии, кулинарии, вождению автомобиля, плаванию, сексу – игре в рулетку, наконец, иными словами, всему тому, что является неотъемлемой частью настоящей жизни. Римское право, милая моя, латынь, басни Лафонтена служат лишь рассадниками этой ужасной болезни – словоохотливости, страсти к речам; не знаю, действительно ли раньше во Франции всё сводилось к песням – но уж лучше так: сейчас всё заканчивается речами, ужас какой… И речи ведь – всё та же живописность!

Розина Отрюш казалась раздражённой:

– Литература – тоже речи, а я литературу люблю.

Повисла пауза; она взялась за сигарету, бросила её, не сделав и трёх затяжек, – но тотчас же прикурила следующую. Всё это она проделала машинально, однако в тот момент мне показалось, что установившееся между нами взаимопонимание оборвалось – возможно, она сама ещё этого не осознавала.

– Не хотите отвезти меня обратно в Париж? – спросила она подчёркнуто вежливо.

– Да как-то не особенно.

– Вот это мило!

– Ну что ж, извольте…

В этот момент вошёл Клод Ларенсе – стучать он уже не трудился. Романист буквально сиял:

Я, как обычно, прервал романиста:

– Поистине великолепно, милейший, вы понимаете, что превзошли сами себя? Какая жалость, что слушать дальше я никак не могу. Розина хочет вернуться в Париж, я должен отдать некоторые распоряжения, если мы намерены отправиться на автомобиле; так или иначе, надо ещё собраться.

Замявшись, Ларенсе не двигался с места: он, казалось, ждал, чтобы Розина вышла, и стоило ей отойти в спальню, как он застенчиво проговорил:

– Я так хотел бы задать вам ещё один вопрос, наверное, несколько нескромный, но он не даёт мне покоя: это для справки в конце романа. Случалось ли вам любить мужчин?

– О, да – или, точнее, когда я был молод, мужчины любили меня; как дань чувственности или из лени я позволял себя любить – а потом, они вечно дарили мне какие-то безделушки[123]! Я любил бывать в турецких банях – мне не претит жар парных, – однако рассматривать мужчин мне никогда не нравилось, их формы кажутся мне скучными, и, пожалуй, красивое атлетическое тело меня скорее даже отталкивает. Женщин я тоже нахожу какими-то расплывчатыми, но мне случалось смотреть на них с вожделением; их движения под юбкой чёрного шёлка, в чёрных атласных туфельках, с десятком сверкающих бриллиантами браслетов на левой руке – и всё это в вязком вареве изотропной музыки… или изотронной?.. Так или иначе, банальность, конечно, что вы хотите, но ничего не могу с собой поделать. В особенности в Сан-Франциско – поверьте, нет более сладостного момента, более полного экстаза, чем взгляды, которыми вы весь вечер обмениваетесь с женщиной, отдающейся вам на расстоянии.

– Да, но она должна быть привлекательной, не так ли?

– Видите ли, сейчас для меня внешность женщины уже мало что значит! Но как великолепно тело американки, которая играет в гольф, танцует, плавает, водит машину – и неумела в вопросах любви. Поэтому, кстати, они и изобрели флирт. Латинянки, напротив, так искушены в любви, что напоминают профессионалок. Лишь после того как я часами напролёт наблюдал за крутящимися, точно заведённые, заморскими цикадами, меня начала вновь привлекать куда более замысловатая любовь француженок – или немок, они попроще! Но мужчины – как они скучны! Даже те, что курят восточный табак или кто регулярно моет руки и пудрит лицо, даже мужчины в шёлковом трико мюзик-холлов. Порой мне нравится, что они делают, но сам человек лишён для меня всяческого интереса, а их склад ума так и вовсе отвратителен. Они выгуливают своих жён, как те – домашнюю собачку или ручную обезьяну, повязав вокруг шеи пёструю ленту! Понятно, почему женщина так часто упивается неврозом своего одиночества. Мужчина тогда просто упивается – своё одиночество он топит в виски. Лишнее доказательство того, что женщины не подходят мужчинам – и наоборот, – но, собственно, и мужчины точно так же не созданы для мужчин, а женщины – для женщин: выходом может стать лишь третий пол. Было бы замечательно, если бы свой вторичный признак такие люди носили прямо на голове! Лысые могли бы поупражнять свою фантазию, раскрашивая его красным в белую крапинку – или белым в чёрный горошек, – как у негритянских статуй? Когда же этот орган не используется по прямому назначению, он мог бы указывать точное время. Очевидно, что часы порой врут только потому, что не изобрели ещё циферблата без цифр и стрелок, по которым было бы забавно угадывать время с помощью лошадей из Эберфельда[124]!..

Ларенсе, помечавший что-то в своём блокноте, указал мне, что я слишком отклонился от сути заданного вопроса.

– Извольте: единственный мужчина, которого я хоть как-то способен выносить – это я сам, да и то лишь когда я сознаю, что Бога, Социализм и Искусство изобрели другие! Но прошу вас, уходите, у меня ещё не сложены вещи, Розина уже, должно быть, ждёт меня. Увидимся в Париже – помните, всё там же: отель «Большой Берты». Знаете, почему он мне так нравится? Днём там в кроватях больше людей, чем по ночам, а в номере у меня висит милая табличка: «Шампанское – 25 франков бутылка, полбутылки – 24 франка». Всё, прощайте – до скорого, я уверен.

Ларенсе вышел; не успели его шаги затихнуть на лестнице, как рядом с его креслом я обнаружил два листа, наверное, выскользнувших из рукописи! Я сложил их себе в бумажник – догонять романиста было уже некогда: отдам по возвращении.

Когда я шагнул в спальню моей любовницы, комната, к моему удивлению, оказалась пустой – ни Розины, ни её багажа! Я вызвал портье, который, виновато расшаркиваясь, объяснил, что Мадам устала меня ждать и решила ехать на поезде – она покинула гостиницу буквально только что. Подойдя к окну, я увидал стоящую у подъезда машину, нагруженную чемоданами с инициалами РО, и дверь придерживал не кто иной, как автор «Омнибуса». Я быстро отступил вглубь номера, чтобы меня не заметили, после чего спокойно спустился в гараж, где, готовый к путешествию, меня поджидал мой крошечный болид. Медлить с отъездом смысла не было.

Остановился передохнуть я в Марселе.

Прогуливаясь в Старом Порту, я повстречал несколько знакомых – они жили в изящном дворце флорентийского стиля, превращённом в отель, где убедили остановиться и меня. Я был очарован его расположением – прямо на берегу, напротив замка Иф. В этой роскошной гостинице номера обозначались не цифрами, а названиями городов: «Лондон», «Нью-Йорк», «Мадрид» и так далее. Мне дали «Берн» – огромную комнату, размерами превосходившую всю Швейцарию; боковая дверь вела в крошечный «Нью-Йорк»: собственно, все эти «города» сообщались между собой при помощи глазков в переборках!

В каждом номере, натурально, была ванная, и я уже было приготовился к гигиеническим процедурам, но убедился, что из холодного и горячего кранов текла вода одной и той же температуры, градусов 13 или 14. Я позвонил стюарду, который сообщил мне, что бойлер сломан и будет приведён в рабочее состояние лишь завтра, когда и можно будет безо всяких ограничений насладиться настоящим кипятком!

Помолчав, он добавил, что единственным неудобством будет лишь полное отсутствие холодной воды!.. Я решил отказаться от ванны и, кое-как приведя себя в порядок, спустился к моим друзьям в холл; портье, увешанный золотыми галунами наподобие полковника, церемонно приблизился и обратился ко мне по имени. Фуражку он придерживал кончиками пальцев, и я обнаружил, что он красил волосы, чем навёл меня на мысль о Лои Фуллер[125]!

Он заявил, что такой художник, как я, не преминет восхититься его коллекцией артефактов, и подвёл меня к стеклянному шкафу, в котором красовалось множество сувениров – но все они почему-то были из Швейцарии! В ответ на моё изумление портье признался, что летом обычно работает в Монтрё и при переезде в Марсель ошибся, приказав отправить вслед свою летнюю коллекцию; но, дабы подогреть моё желание что-то приобрести, добавил: «Это не просто сувениры из путешествий, а прежде всего произведения искусства». Роскошный персонаж: я купил у него перьевую ручку с видом Интерлакена, кольцо для салфетки из рога серны и несколько открыток из Женевы, которые отправил в Швейцарию очаровательным англичанкам, после чего повёл моих друзей к Инару. В маленьком зальчике самого что ни на есть провинциального вида нам подали восхитительные дары моря и чудесную средиземноморскую рыбу. После ужина мы решили отправиться в окрестности порта посмотреть порнофильм. Речь там шла о султане, которого ублажали десяток прелестных наложниц. Этот султан родом из Марселя в окружении уроженок того же прекрасного города донельзя понравился одному банкиру-американцу из нашей компании; своё одобрение он выражал так шумно, что когда мы выходили, хозяйка заведения с сильным акцентом обратилась к нему: «Не хотите ли как-нибудь сыграть султана?»

Я оставил моих друзей их оттоманиям и в одиночку отправился в отель; на самом деле назавтра мне хотелось отправиться в путь пораньше.

Я с удовольствием вернулся в мой уютный «Берн». Раздеваясь, я вспомнил, что в кармане у меня лежали две новые страницы из труда Ларенсе. Чтобы не выслушивать их при встрече, я решил тотчас же ознакомиться с сим шедевром; страницы, как выяснилось, содержали стихотворение, вот оно:

На тот раз мне действительно показалось, что эти строчки написал я сам; я сложил листок и положил его у камина – где он предсказуемо остался и после моего отъезда!

В течение всей обратной дороги, по ровным шоссе или тряской брусчатке, меняя спустившее колесо, я повторял эти строки, которые в итоге окончательно вывели меня из равновесия.

К воротам Парижа я доехал, мурлыча их себе под нос; тут мне пришлось выйти, чтобы заплатить подорожную; миновав шлагбаум, я решил произнести их опять – но не сумел вспомнить ни слова!

Любопытный случай, не правда ли? Ритм их вернулся ко мне лишь несколькими днями позже – в «Кларидже», после продолжительного сеанса в турецкой бане, когда взобравшийся на меня массажист-негр принялся усердно топтать мне брюхо ногами. Точно краска из сжатого тюбика, из меня выскочила та самая фраза:

В тот момент я вспомнил также, что в Париж, должно быть, давно вернулась и Розина Отрюш – и что она, наверное, ждала меня у себя.

На проспект Булонского леса я отправился в воскресенье, часам к четырём: моя подруга нежилась под балдахином своего ложа-камина, где, точно котелки над огнём, над ней нависали двое молодых людей. При моём появлении один из них церемонно привстал с кровати: я узнал боксёра Карпантье[126]; второй кивнул, едва оторвав взгляд от хозяйки, точно студент-политехник – от чертежа: это был молодой литератор, чей последний (и, говорят, автобиографический) роман «Ангел в полях» только что появился в продаже[127]. Своим на редкость посредственным видом он напоминал портрет Рембо на детской переводной картинке! Розина довольно прохладно осведомилась о моём самочувствии, полюбопытствовав также, с какой средней скоростью я добирался обратно в Париж, и иронично улыбнулась, когда я заверил её, что выжимал 95 км/ч от старта до финиша.

Карпантье как истинный спортсмен тотчас заговорил о моём болиде; решив не отставать, я стал расспрашивать боксёра о последней поездке в Америку, полюбопытствовав, в частности, что его там больше всего сразило: «Демпси», – буркнул он в ответ[128]. Появление Клода Ларенсе избавило меня от необходимости демонстрировать вежливое удивление; держался романист в этот раз куда увереннее, чем на Ривьере. Также справившись мимоходом о моём путешествии, он тотчас попросил представить его Себастьяну Мантоблё – тот единственный из нынешних коллекционеров систематически собирал рукописи современных писателей и поэтов[129]. Я догадался, что Ларенсе, должно быть, состряпал на салфетках из кафе некий манускрипт по вкусу мецената, чьё покровительство гарантировало немедленный профит, больший, чем могла бы принести последующая продажа книги. Он принялся расспрашивать меня о Мантоблё, дабы не попасть впросак, оказавшись у него. Скажу вам прямо, отвечал я, Себастьян Мантоблё – мой друг, и я считаю его человеком поистине выдающимся; формально от искусства далёкий, он чувствует современность лучше многих профессионалов модернизма: у пчёл он наверняка был бы маткой!

– Какая странная характеристика, – перебила меня Розина Отрюш, – мне казалось, что пчелиная матка известна скорее своим бездельем!

– Допустим: тогда он – пчелиный король; ему присуще чутьё тех, кто выражает дух времени; он окружает себя как раз такими людьми и не стесняется спросить их мнения, без какого бы то ни было снобизма; его вкус, его ум решительно отделяют его от всех прочих, кто вечно стремится запрыгнуть на уходящий пароход современности. Кстати, сегодня отчаливает один такой корабль, называется «Сёра» – так вот, он на него и ногой не ступал; максимум, оставит себе несколько фотографий для архивов – или для обстановки гостиной: судно это диво как хорошо, да и Ман-Рэй [sic!] делает такие изящные снимки[130]!

– Чем же он вам так досадил, этот бедный Сёра? – промолвила Розина.

– Всем, кроме своего имени. В этом художнике чувствуется оптимист и позёр, а я таких черт не терплю; что же до его работ, то они напоминают негритянские скульптуры в исполнении клоунов Фрателлини[131]. Стремление Сёра к вечной славе выглядит абсурдным, меня удивляет, что Марсель Дюшан с его тягой ко всему мимолётному считает Сёра великим человеком. Возможно, именно отсутствие этого художника в коллекции Себастьяна Мантоблё подтолкнуло Дюшана к такому сиюминутному суждению[132]!.. Я знаю, что некоторые художники, пользующиеся определённым кредитом доверия (и то лишь потому, что вечно живут в кредит), попадаются среди матросов этаких последних пароходов. Но даже если мой друг-непрофессионал, чей пыткий ум объясняет то удовольствие, с которым он собирает шедевры нашего времени для просвещения будущих поколений, и может принять приглашение на обед у капитана такого корабля, ему хорошо известно, что того регулярно тошнит от качки!..

Видите ли, так высоко я ценю Мантоблё среди прочего ещё и потому, что для него – возможно, единственного в этом среди всех моих друзей – смыслом существования является наслаждение и благополучие. В гостиной у него стоят восхитительные кресла красной кожи – одно удовольствие смотреть, а уж как приятно в них усесться, – однако ему никогда не придёт в голову вздорная идея подбирать бутоньерку им в тон! Ему удалось сохранить столь редкий в наше время и столь притягательный динамизм молодости – вещь несравненно более ценная, чем все высокие позиции, к которым близоруко тянутся убогие глупцы, точно они мёдом намазаны. Конечно, на него много кто повлиял, но все эти влияния он выбрал себе сам – как, например, вы поддаётесь очарованию страны, которую решили посетить, поскольку она давно вас привлекала.

Его окружают такие же молодые, как и он сам, друзья. Одни увлечены тайной, другие мастерят для этой тайны покров. Я убеждён, что благодаря собранным им документам этот чрезвычайно скромный человек способен определить духовное развитие всего нашего общества.

– Какой ужас! – воскликнула Розина Отрюш. – Собирать документы, задающие путь духовного развития, – есть в этом что-то неестественное!

– Ничего подобного: в документах как раз никакой противоестественности нет, аномальным скорее мне видится пичканье публики книгами Дельтея[133], например: весь этот персонаж – не больше, чем отрыжка Оскара Уайльда, он убеждён, что облака[134] получаются из сельтерской воды.

– Как, вы не любите Дельтея?

– Конечно нет!

– Отчего же?

– Потому что на страницах книги я рассчитываю найти тарелку супа, кусок хлеба, отхожее ведро или розовый куст, если хотите, но только не эту чудовищную писанину, процеженное дада с отдушкой флёрдоранжа!

– И Себастьян Мантоблё тоже его не любит?

– Повторю ещё раз, Мантоблё любит Дельтея, как он любит Дриё Ля Рошеля[135], Жана Кокто или Андре Жида: это лишь краски, он размазывает их по своей палитре и принимается рисовать собственную картину – этакое историческое полотно.

Карпантье, до сих пор не вмешивавшийся в разговор, бросил:

– Мне он скорее кажется художником натюрмортов – я же предпочитаю пейзажи.

Я повернулся к нему:

– Дорогой мой Карпантье, что может быть мертвее заката, когда его переносят на холст?

Автор «Ангела в полях» был до такой степени возмущён ходом беседы, что, схватив с комода шляпу, поклонился Розине и, едва не задев меня на выходе, процедил, глядя в глаза:

– У меня подмышками вши.

– Что ж, тем хуже для вас, у Рэмбо´ [sic!] их не водилось даже на голове[136]!

Он пожал плечами и вышел.

На лице у Карпантье читалось удивление: он наверняка пытался припомнить, не знавал ли он когда-то боксёра по имени Рэмбо´!

Ларенсе, казалось, также был в смятении от всего сказанного; возможно, в качестве утешения Розина попросила его почитать что-то из последних стихов. Он занял место Человека-со-вшами (явно довольный тем, как удалось его подсидеть) и начал декламировать:

– Мило, но как-то отстранённо, мне как-то больше по душе «Омнибус», – заявил я.

– А, ну тогда позвольте прочесть несколько новых страниц как раз оттуда, – Ларенсе уже принялся рыться у себя в портфеле…

– Нет-нет, у меня из головы нейдут ваши стихи, мне будет трудно переключиться.

Розина спросила, чем мы намерены занять вечер.

– Я хотел отвезти вас к друзьям на улицу Фонтэн; они собираются каждый день на сеансы спиритизма – думаю, будет забавно[137].

Она согласилась, но назначила Ларенсе встречу в «Жокее» на два часа утра.

В течение всего ужина – хотя ресторан, который мы выбрали, был превосходным, – Розину не оставляло дурное расположение духа; она пеняла мне на несправедливость по отношению ко всем и в особенности – Ларенсе. Его последние стихи казались ей верхом совершенства.

Мне не терпелось вывести её из такого взвинченного состояния, я очень рассчитывал на помощь моих друзей-спиритов, и, соответственно, настоял на том, чтобы, покинув ресторан, немедля отправиться на улицу Фонтэн.

Преодолев пять лестничных пролётов, которые вели к мастерской Андре Бретона, мы, немного запыхавшись, остановились перед дверью. По ту сторону царило гробовое молчание; ключ торчал в скважине, я зашёл в прихожую, Розина последовала за мной; мы оказались почти в полной темноте – подопытного как раз погружали в сон. Через несколько мгновений до нас донёсся декламировавший что-то голос. Бретон вышел нам навстречу, чтобы провести дальше; в гостиной собралось уже много народу, Робер Деснос, Витрак, Поль Элюар, Макс Мориз, Луи Арагон, Эрнст, Бенжамен Пере и прочая, и прочая[138].

Уже полностью загипнотизированный протагонист сеанса тем временем продолжал:

– Пустыня поднимается по трубе, словно дым, и превращается в зонтик, покрывающий весь Париж. Мрак такой, что даже меркнут фонари. Женщина, как полоумная, голосит, что хотела бы стать Пюви де Шаванном[139]! Другая, натыкаясь на прохожих, просит подтвердить, что именно Св. Людовик нёс свою голову на блюде, а хор студентов, точно «Ситроен», подражает глохнущему мотору[140]. Дым спускается с неба в гараж «Роллс-ройсов» и превращает все гитары в зонтики!

Боже, о, Боже, прыгающий с планеты на планету[141], сделай шёлк этого зонтика прозрачным!

Спирит всё глубже уходил в своё камлание и бормотал уже что-то совсем невразумительное.

– Прекрасно, Дюмулен[142], – прервал его Бретон, – скажите нам: кто сейчас вошёл?

– Женщина, а с ней – мужчина.

– Но что это за мужчина?

– Мне он незнаком.

– Долго ли он проживёт[143]?

– Ему неведом возраст.

– Но почему?

– Потому что у него нет сердца.

– Как так?

– Просто нет сердца, и всё. Дома´ для него становятся веерами, все улицы превращаются в дома, городские площади – в свинарники, верблюжатники или автомобильные стоянки, которые, подобно каруселям, крутятся, как заведённые, на острие десятиметрового луча.

Нет ни юношей, ни стариков, поскольку молодёжь выпускает пар, точно облака[144], – и старцы тоже. От всего этого остаётся немного грязи, которую надо подмести!

Он резко вскочил, перевернув несколько стульев, и в отчаянии вскрикнул:

– Меня самого сметает грязь, хоть я и был главой всех подметальщиков!

– Расскажите поподробнее, – не отставал от него Бретон.

– О да, – отвечал тот, стукнув кулаком по столу, – прорабом подметальщиков меня назначил консьерж, приказавший, чтобы всё сияло чистотой. Но, увы, вот и меня унесла грязь, грязь, грязь! Я даже не решаюсь возвращаться домой, он меня отчитает!

– За что же ему вас отчитывать? И вы, что, плачете? Что случилось, почему?

– Я пла´чу оттого, что, возглавив подметальщиков, я мечтал смести прочь лицемерие и грязные намёки, свить из них кольца и, став самим собой – бездвижной точкой в пространстве, – нанизать эти кольца на Эйфелеву башню, когда она проследует передо мной.

– Но вы прекрасно знаете, что нельзя быть неподвижной точкой в пространстве!

– Вы говорите, словно Эйнштейн, вы – его молочный брат или близнец, – ведь я и есть такая точка, я сияю ярче солнца, неужто вы не видите?

В это мгновение гипнотизируемый рухнул на пол и, точно безумец, принялся носиться по комнате на четвереньках: устремившись к входу, он всеми силами пытался протиснуться в щель под дверью[145]!

Хозяйка дома склонилась тогда ко мне и с отличавшей её практичностью вполголоса проговорила:

– Жильцы с четвёртого этажа опять будут жаловаться, да и соседка напротив сама не своя от страха: ей кажется, что весь этот кавардак устраивают привидения; приходится приплачивать консьержу после каждого такого сеанса!

Зажёгся свет, и присутствующие попытались осторожно разбудить спирита; тот, потирая глаза, признался, что ничего не помнит. Завидев меня, он поздоровался, когда же ему рассказали, что произошло, тот опечалился и удручённо уселся в уголке.

Моя спутница, явно обескураженная всем увиденным, прошептала мне на ухо:

– Долго это ещё всё будет продолжаться? Такое впечатление, будто я попала в сумасшедший дом!

– Нет, не беспокойтесь, уже недолго: тут есть парочка забавных типов – посмотрим на них и поедем.

Свет вновь притушили, и в воцарившейся тишине послышался стук чьей-то головы об стол[146].

Это оказался уже заснувший Тристан Бенжамен[147]. Бретон задал ему обычный вопрос:

– Что вы видите?

Ответа не последовало. Бретону пришлось трижды повторить:

– Что вы видите?

На третий раз Бенжамен негромко проговорил:

– Невысокое дерево[148].

– Где оно находится?

– В тазу с вареньем.

– А где стоит этот таз?

Опять молчание; Бретон не сдавался:

– Где стоит таз?

Субъект опыта едва слышно ответил:

– В Парагвае, только никому ни слова.

– А чем вы заняты рядом с этим деревом?

– Я ем: чем же ещё?

– Что именно?

– Помёт колибри!

– И как, вкусно?

– Ужасная гадость!

И гипнотизируемый принялся с остервенением отплёвываться, корча рожи японских масок. Нам с большим трудом удалось его успокоить; он в конце концов рассказал, что превратился в школьный мелок, с помощью которого учитель математики написал на доске цифру 17.

Находившаяся среди присутствующих американка, которую я видел в первый раз, с сильным акцентом спросила меня, кто автор этой картины.

Розина нервничала:

– Послушайте, поедем уже, – сказала она мне, – право слово, с меня хватит.

В её голосе мне послышалось раздражение, которое такого рода вечер вроде бы не должен вызывать у подобных ей людей, чьё бодрствование мало чем отличается от транса этих бессознательных существ.

В этот момент появился вышедший было из комнаты Луи Арагон – все просто разинули рты!

Успев в одиночку заснуть в ванной, он вернулся мокрым с головы до ног, точно какой-нибудь ковбой из фильма, преодолевший вброд речку! Он пересёк комнату механическими шагами и остановился у клетки с карликовым игрунком, к которому и обратился:

– Экспрессионизм как движение стихийное не в силах помешать лошади зайти в гостиную: а лошадь столь же уместна в гостиной, что и в стойле – при условии, что салонная лошадь не будет иметь с остальными ничего общего.

Роже Витрак решил в свою очередь допросить новоявленного спирита:

– Что такое экспрессионизм? – обратился он к Арагону.

– Девятая дребедень, изобретённая Фрейндом[149].

– Что ещё за Фрейнд?

– Как, вы не знаете Фрейнда? Оптовый торговец членами из парафина.

– Что вы называете парафином?

– Серое вещество! Серое вещество! Серое вещество!

Субъект, кажется, всё больше заводился:

– Да вы так не нервничайте, – сказал ему Бретон, – подумайте как следует: что такое серое вещество?

– Серое вещество – это мокрая куча, чувствительная к ультрафиолетовым лучам; серое вещество поддаётся психоанализу, это вывод из устаревших фактов, которыми астрономы пользуются, чтобы смастерить новый компас для проходящих первое причастие.

Он внезапно очнулся и грациозно протянул руку новому гостю: это был прекрасно всем знакомый Пьер Бенуа[150] с ведром для угля – ему поручили следить за камином.

Мы с Розиной решили воспользоваться образовавшейся паузой, чтобы незаметно улизнуть, как женщина, до сих пор неприметно сидевшая рядом, внезапно поднялась; задыхаясь, она с видимым усилием произнесла несколько отрывочных фраз:

– Огромная фиалка… алый цветок… она надвигается на меня! Она увеличивается в размерах, ах, растёт прямо на глазах… Нет сил, мне страшно…

Бретон попытался её успокоить. Но женщиной, казалось, овладел поистине животный ужас[151], она металась по дивану, вырываясь из рук, и продолжала:

– Ах, какая огромная фиалка, вот она уже совсем близко, она цепляется за мой корсаж, а запах какой! Чувствуете, как она пахнет… о, какой ужас!

Она была на пороге настоящего нервного приступа – а мадам Бретон так переживала за соседей! Тогда хозяин вечера положил руку на лоб столь возбуждённого субъекта:

– Успокойтесь, – буквально скомандовал ей он, – успокойтесь: смотрите, фиалка упала к вашим ногам и уже завяла.

Женщине, казалось, полегчало:

– Да-да, – проговорила она в ответ, – вижу: теперь это мужчина, на голове у него – звезда, а в кармане – плитка шоколаду!

Розина Отрюш, похоже, уже была не в силах бороться с отвращением и попросила меня тотчас отправиться за её пальто. Помогая ей одеться, я был поражён и встревожен механической резкостью, обнаружившейся вдруг в её движениях: она повернулась и, не узнавая меня остекленевшими глазами, вытянула руки вперёд и сделала несколько неуклюжих крошечных шажков; я отстранился, Розина же, обойдя вокруг стола семнадцать раз, внезапно остановилась и залилась смехом:

– Знаете, – обратилась она к собравшимся, – с кем я тут прогуливаюсь? С Гуго Капетом.

– С королём Франции?

– Именно – он такой милый!

– О чём вы с ним беседуете?

– Он говорит, что больше не верит в спиритов – с тех пор, как они провозгласили его королём Франции; он сказал мне также, что его истинное призвание – поэзия; что все инициалы влюблённых, выцарапанные на стволах деревьев, скамейках в парке и стенах общественных туалетов – его рук дело. А раньше он был королём Пруссии и ещё – Наполеоном.

– М-да, – процедил тогда Витрак, – душой компании вашего друга не назовёшь!

– Может, он и зануда, но просто несравненный любовник! Мы занимаемся любовью прямо сейчас!

– Молча или он что-то говорит?

– Ах, вы его спугнули! Он ушёл, наигрывая на фортепьяно!

– Что же он играет?

– Что-то из Франка[152].

Бретон взял Розину за руку – меня же всё происходящее донельзя развеселило.

– Что вы думаете об этом мужчине? – спросил её тогда Витрак.

– Это человек о семи головах.

– А что за голова посередине?

– Самая умная.

– И что он делает своими семью головами?

– Он играет в боулинг – и кеглями у него те семеро, что недосчитались голов.

– И хорошо играет?

– Да нет же, всё время нарочно мажет, шары летят в жёлоб – он ведь сомнамбула: гуляет по крышам, а ноги его светятся во тьме; в руке у него – книга, тоже люминесцентная; чёрными буквами там написано: «Разум есть разум, газонокосилка – не больше, чем газонокосилка, а стихи – всего лишь стихи». Медленными шагами он ночь за ночью обходит весь Париж. Он заглядывает в каждую каминную трубу – они как перископы наоборот, – но повсюду видит одно и то же: два существа, лежащие лицом к лицу (и спиной к спине, поскольку ему видно и что у них на уме). Он возвращается к себе под утро, и на страницах книги у него в руке осталась лишь одна фраза: «Бог никогда не существовал, но нет и смерти».

В этот момент Розина разрыдалась, словно пронзённая внезапной болью, но потом начала понемногу просыпаться, ещё испуская, впрочем, душераздирающие крики; она выглядела измученной, я посоветовал ей не уходить тотчас же, а пойти передохнуть в соседней комнате, там спокойнее; она послушалась. Тем временем в транс впал ещё один из присутствовавших, некто Рене-Рене[153]; он громогласно возопил:

– Моя кухарка переоделась кухонной плитой, хотя с ней каши не сваришь; кухарка – не плита, хотя размерами напоминает надгробие, а вот готовить у меня на кухне не на чем.

– Вы уверены? – спросил его я.

– Вне всякого сомнения, плит вообще ни у кого не осталось: Пирамиды слишком высоки, а горелки у них на самом верху. Кухарки же катаются по равнине на верблюдах, брюхо у них закатано в асфальт, а языки они прячут в портсигарах; из всех них ест только моя кухарка, постепенно пожирающая верблюдов остальных кухарок. Дня через два им всем придётся идти пешком, оттирая гудрон с живота рыбьей мочой; в пустыне и так остались только рыбы – песок в море, а рыбы в пустыне; Пирамиды, поскользнувшись на рыбьей чешуе, покатятся к песку, так что к верху каждой из них надо будет привязать воздушный шарик, чтобы не утонули. .

Про себя я подумал тут о дада – меня таким мелким жульничеством не проведёшь[154].

Выйдя из транса, субъект рассказал нам, что каждый день ему приходится засыпать в одно и то же время, где бы он ни находился, но некая добродетельная дама пытается исцелить его от этой дурной привычки… Что ж, засыпал он как профессионал, рассуждал под стать любителю, а восвояси отправился точно светский лев…

С меня было довольно, и я потихоньку пробрался в комнату, где отдыхала моя спутница: она уже поднялась и заверила меня, что хочет лишь одного: уйти как можно скорее. Ни с кем не попрощавшись, я быстро вывел её на улицу, опасаясь лишний раз столкнуться с медиумами[155]. На свежем воздухе она, казалось, окончательно пришла в себя и призналась, что осознавала всё, что говорила в трансе, но при всём смущении остановиться, похоже, никак не могла.

– Получается, – сказала она, – я убеждала их, что Любовь, аллюзии и условности окружают нас повсюду, что они реальны; что надо всеми нами – Бог: но какой ужас, если они решили, что я в действительности так считаю!

Я сам был слишком взволнован и вряд ли смог бы успокоить и переубедить её – не знаю, почему, но на ум мне тут пришли произведения маркиза де Сада[156]!

Мы ещё долго гуляли, решив пешком дойти до кабаре, в котором Розина назначила встречу Ларенсе. За всё это время она не вымолвила ни слова; думаю, под конец она позабыла о терзавших её угрызениях, да и моя мигрень поутихла. Я помог ей устроиться за столиком, где нас уже поджидал романист со своим неизбывным шагреневым портфелем.

Но тут в углу напротив я приметил Берту Бокаж и, обрадовавшись встрече, пересел к ней.

– Как поживаете? – сказала она. – Мне рассказывали о вашей южной эскападе. Когда вы отправляетесь… ещё куда-нибудь? Какая скука вас снедает до такой степени, что вы рассчитываете стряхнуть её всеми этими бесконечными перемещениями?

– Да нет, я просто пресытился Парижем – мерзкий климат, да и люди тут грубы и унылы, глаз не на кого положить; хочется вернуться в Америку – кстати, и вам бы это также не помешало.

– Я знаю, вам нравятся американцы.

– Вам нет?

– Я, увы, мало с ними знакома – а вам они чем так приглянулись?

– Люблю их разглядывать: меня привлекают их энергичные лица, озарённые этаким властным желанием. Они всё время устремлены вперёд – руки вытянуты, словно тянутся к доллару, который вот-вот завернёт за угол. Как-то один американец, разорившись, заявил мне: «Ба! В мире полным-полно денег, так что и я однажды снова разбогатею!»

– Но в Америке не только же одни торгаши – там есть и свои художники, мечтатели?

– И их хватает, да, но все они поразительно безлики; они прекрасно рисуют, проворность просто удивительная; один мой знакомый, например, подражает Ренуару, но поскольку копировать его рукой скучно, он пишет ногами! В Америке есть сотня Бодлеров, штук сорок Верленов, пруд пруди Роденов всяких, но вот настоящего американца днём с огнём не отыскать! – Забавно, с чего вы взяли?

– Слишком космополитичная страна, индивидуальности нечем кормиться; собственно, именно там лучше всего понимаешь: то, что мы называем искусством, осталось в прошлом; искусство ведь прежде всего – средоточие потребностей конкретной эпохи, отображение цивилизации одного народа. В день, когда народы сольются воедино, искусства не останется, и все наши произведения будут занимать разве что марсиан. По мере растворения рас и народов настанет время, когда национальным костюмом всей земли станет смокинг!

– Вы, по своему обыкновению, стремительны и бесцеремонны.

– Да нет, просто всё и так понятно. Но оставим художников в покое – в Америке, знаете ли, есть поистине выдающиеся люди.

– Быть может, но и слегка неуравновешенные тоже, как мне кажется; как и все безумцы, они руководствуются неумолимой логикой, то хотят раствориться в природе, то бросаются от неё прочь, парят в облаках – и всё равно оказываются ниже французов, одного из самых простых и разумных народов – и самых искушённых, кстати!

– Совершенно с вами согласен – может, даже слишком искушённых!

– Позвольте, друг мой, сколько раз вам доводилось утверждать обратное!

– Что вам угодно, я родом из Парижа, мать моя была француженкой – наследственность, знаете ли…

– А что, в Америке действительно так легко разбогатеть, как все говорят?

– Ох, помилуйте, на деньги мне лично наплевать! Вот уж чего как грязи! Любить и быть любимым, обзавестись хорошей машиной, ладной мебелью и красивыми картинами – вот что действительно сложно. Деньги можно всегда найти – кроме как в игорном зале, разумеется!..

– Почему же нет? Сдаётся, мне случалось видеть вас за баккарой в Каннах или блэк-джеком в Монте-Карло.

– Да, но искал я не денег, игра не имеет с ними ничего общего, это чистое наслаждение, подобно наркотикам; выкуриваешь трубок десять, ставишь луидор, потом поднимаешь ставки, чтобы не отпускало удовольствие сорвать куш или проиграться в пух и прах, – там уже нужны будут сто трубок, чтобы поймать настоящий кайф! За игровым столом, как и вокруг подноса с опием, ищешь то забвение, что они способны подарить на несколько часов. Да и потом, в карточном клубе не отпускает ощущение настоящей роскоши – где ещё найдёшь такую вышколенную прислугу! Именно за этим, думаю, и приезжает из России один из великих князей, с которым я недавно повстречался в казино: он бродил от стола к столу, не прикасаясь ни к картам, ни к жетонам – ну точно голодающий перед витриной деликатесной лавки!

Розина Отрюш и Ларенсе уже нетерпеливо ёрзали в своём углу, но Берта Бокаж накрыла мою руку своей:

– Расскажите ещё что-нибудь про американцев, меня это развлечёт.

– Позвольте привести вам поэтическую аналогию. Дерево достигает апогея развития лет за сто, так? Так вот, американцы его выращивают за 25 минут! И от своих собратьев их дерево выгодно отличается тем, что листья на нём никогда не облетают!

– ???

– Остаются неподвижными, никогда не желтеют.

– Ничего не понимаю – как это?

– Как? Да потому, что они – из пластика!

– На этот раз вы несправедливы к янки – мне придётся их защищать.

– Буду только рад: ещё раз, люблю их безмерно, поразительный народ, они во всём нас превосходят. Вы не станете отрицать, они и вас донельзя занимают: если бы мы представляли собой что-то более ценное, тогда американцы бы с нас глаз не сводили!

– Ну и глупости же вы несёте.

– Да-да, знаю, но порой и это к месту.

Берта Бокаж мягко распрощалась со мной:

– Милый друг, не буду вас задерживать – Ларенсе мне этого не простит, не говоря уже о вашей юной спутнице; идите же к ним, и если будете в Америке, привезите мне цветок с вашего целлулоидного дерева.

Ларенсе уже вовсю декламировал, Розина, казалось, была им зачарована; когда я уселся на своё место, романист продолжал, не прерываясь: он настолько привык читать посреди окружающего шума, что оглушительный гвалт, поднятый в тот момент оркестром, его вроде бы ничуть не тревожил.

Я ничего не слышал до самого конца степа, и лишь с последним тактом до меня долетели его слова.

Он перелистнул несколько страниц и продолжал уже в ритме танго:

Нам подали креветок, которые настолько меня поглотили – да и музыка помогла, – что конца главы я не уловил. Послышалось только восторженное восклицание Розины: да это же шедевр! и что-то о том, как её растрогали красота и изящество этих строк. Такие слова из уст моей подруги меня поразили: глаза блестели, её охватило возбуждение, почти что горячка, и на мгновение показалось даже, что ей трудно говорить.

Ларенсе, тоже почему-то разнервничавшись, вещал, не закрывая рта. Монокль то и дело вываливался у него из глаза[157], и он возвращал его на место всё более дёргающимся жестом. Я был заинтригован и начал пристальнее наблюдать за этой парочкой: на столике между ними стояла крошечная золотая коробочка, в которую они то и дело запускали пальцы под предлогом обострения ринита. С литературы Розина и Ларенсе перешли на «зимние виды спорта» и уже вовсю скользили по склонам, припудренным белым порошком.

Когда мы вышли из ночного кафе, уже начинало светать. Наши лица отливали приятной мертвенной бледностью, на душе было неспокойно. Я проводил Розину на проспект Булонского леса, она уже совсем успокоилась, и, усевшись под её балдахином, мы принялись беспечно болтать о книге юного гения (как она теперь величала Ларенсе!). Недовольная моей флегматичностью, она допытывалась, что я о ней думаю.

– Что ж, – начал я, – мне лично кажется, что «Омнибус» написала одна из дочерей Лота, обернувшаяся соляным столпом[158]! Бедный Ларенсе точно так же беспрестанно оглядывается назад, ему и дела нет до той радости, что доставляют «забвение и возрождение»; его опус отдаёт несвежим духом светского салона. Что же до его юношеского пессимизма, то по сути это как раз оптимизм. Настоящий пессимизм – не писать, не рисовать, сбросить с себя все эти вериги и предпочесть ремеслу творца любое другое[159]. Искусство – что болезнь, а её симптомы – роскошная шевелюра, выразительные глаза и румянец на гладкой коже, вкупе с полной изоляцией от жизни во всех её проявлениях. Такие «больные» носят свой внутренний мир на манер парадного платья и, похоже, лишены возможности просто любить, прогуливаться, смеяться! Они даже не стареют – не избегая, вместе с тем, долгой и мучительной смерти, хоть она и оставляет нетронутыми их шелковистые волосы, глаза и цвет кожи!

Сами того не замечая, они постепенно превращаются в мумий, зажатых в глубине своих саркофагов; на стягивающие их перевязи пришпилены маленькие разноцветные листовки – реклама средств для сохранения густых волос, ясных глаз, нежной кожи и приятного цвета лица!

– Вопреки всем этим вашим парадоксам, не станете же вы отрицать, что в искусстве содержится и ряд необходимых познаний?

– Знаете, мне претит всё то, что именуют познанием красоты, такие заклинания действуют лишь на глупцов. Хотя, конечно, они снимают всякий риск, во тьме нам уже не видится пропасть, и точно знаешь, на каком расстоянии от вас ближайшее разумное существо.

– Но, милый друг, – перебила меня Розина, – расстояния важны, вне зависимости от того, сближают ли они нас или разделяют.

– Я убеждён: ни то, ни другое, все расстояния равны. Америка – в Париже, а Париж – в Америке! Я так же далеко от Парижа, находясь в нём, как если бы я был…

Розина вновь нетерпеливо оборвала меня:

– Опять эти парадоксы… Кроме них в ваших теориях ничего нет.

– Да самый большой парадокс – это ваша вздорная логика! Вы убеждены, что находитесь в Париже, только потому, что прочли соответствующую табличку на перроне: так картины подписывают «акварель» или «холст, масло» – или достопримечательности именуют «Госпиталями». Кстати, мне довелось как-то попасть в больницу – так вот, не отпускало впечатление, что я в цирке или кафешантане! Под шапито я теперь скучаю больше, чем в раковом корпусе; вы идёте в цирк развлечься, а я там засыпаю. Авария на дороге меня занимает куда больше оплеухи клоуна другому ковёрному!

Розина уже была положительно возмущена:

– Но это просто безнравственно, вы точно из ума выжили.

– Да нет, поймите, авария замечательна тем, что она, как правило, неумышленна – её невозможно предугадать. Цирк же или театр напоминают полотна Делакруа, Леонардо да Винчи или Магдалину Лемера[160].

– И что, по-вашему, есть такие произведения или картины, которые напоминают аварию?

– Быть может – мои, древнеегипетские, негритянские; в Мексике попадаются очень недурственные вещи; и просто замечательную роспись мне довелось видеть на старых вигвамах краснокожих! Но краснокожая живопись в исполнении ученика Школы изящных искусств – это чистый цирк! А вот негритянские статуи по красоте своей не уступают изяществу умирающих от рака женщин, которых я видел в музее Сальпетриер[161].

– Скажите, вам попадался хоть кто-то, разделяющий ваши идеи? – с презрением выговорила моя подруга.

– Да, как бы вас это ни удивило.

– И чем занимается этот ваш единомышленник?

– Он – велогонщик-любитель.

– Какой похвальный выбор карьеры… Наверное, будущий чемпион?

– Сомневаюсь – у него только одна нога!

– Почему же тогда он решил крутить педали?

– Просто чтобы убить время – или, как утверждают некоторые, чтобы досадить окружающим; говорят, он хотел стать величайшим астрономом нашего времени…

– Что ж, такие последователи не сильно убеждают в ценности ваших теорий!

– Я сам первый готов их опровергнуть, истины в них не больше, чем в ваших – но поскольку фальшивок там меньше, чем находок точных, то и общий итог скорее положительный! – Дорогой друг, прыжки через пропасть вам не очень удаются!

– Кто бы спорил – но это не мешает мне в них упражняться.

– Осторожнее, так недолго превратиться в вашего друга, одноногого велосипедиста.

– Знаю, знаю, – отвечал я с улыбкой, – гонщикам вы предпочитаете тех, кто трясётся в омнибусах.

Я вдруг почувствовал ужасную усталость, да и сказать нам друг другу было больше нечего, так что я распрощался с Розиной, оставив мою подругу в её потухшем камине.

Вернувшись домой – надо сказать, в изрядно подпорченном настроении, – я обнаружил депешу, пришедшую в моё отсутствие по пневмопочте: один мой друг приглашал отужинать с ним у известного торговца драгоценными камнями, тот, похоже, собирался заказать мне портрет своей дочери и рассчитывал на его посредничество. Чувствуя жгучую потребность сменить обстановку, я ответил телеграммой, что согласен и вечером захвачу его по дороге. На месте я оказался около восьми – мой приятель был уже одет и ждал меня.

– Вот увидите, – заверил он, – это милейшие люди; так или иначе, кормят у них отменно, да и юная особа, ваша будущая модель, действительно недурна и неглупа.

Обнаружив по прибытии, что столовая г-на Х битком набита людьми, я начал беспокоиться, как бы не пришлось снова рассуждать о дада и кубистах!

Затем я с удивлением констатировал, что никто из приглашённых не носил драгоценностей. Мой друг, которому я указал на это, полюбопытствовал у хозяина дома о причинах такой спартанской простоты.

– Дело в том, что украшения стали слишком дороги, – отвечал тот, – а потому мы лишь носим на мизинце кольцо с крошечным чистейшим алмазом: он служит нам эталоном для покупок.

За стол не садились, ждали некую важную – и, соответственно, опаздывавшую – особу; извиняясь, хозяйка сообщила мне, что речь идёт о министре Эмиле Котоне[162]. Так вот из-за кого нам предстояло есть пересушенное филе косули, над которым кухарка хлопотала с минувшего вечера!

Наконец часам к десяти явился и Котон; он походил на трапезника зажиточной церкви, из-за спины у него, казалось, вот-вот выглянет внушительная свита. Но он оказался один, я даже как-то расстроился. Одно хорошо, можно было, наконец, садиться: стол – друг мой не соврал! – буквально ломился от яств.

Уже за супом разговор зашёл о преступлении, жертвой которого, по некоторым утверждениям, мог стать сын известного политика. И если одни считали, что молодой человек, скорее всего, наложил на себя руки, другие уверяли, что его убили[163].

Так или иначе, все находили отвратительной шумиху, поднятую вокруг этой истории в прессе:

– Будь то мой сын, – возмущённо говорил некий пожилой господин, – я бы писак и на пушечный выстрел не подпустил. Впрочем, мой сын – магистр права…

– Маг?!! – не расслышав, воскликнула одна дама. – Помилуйте, мне казалось, что волшебников не бывает! (Я шепнул ей, что тот подрабатывает фокусами на детских утренниках.)

Муж этой особы, известный ювелир, занимавшийся оптовой торговлей изумрудами, расслышал только вопрос супруги и предсказуемо смутился. Чтобы выпутаться из неловкой ситуации, он спросил меня, не соглашусь ли я написать портрет мадам акварелью? Вот так удача! Но разговор уже перешёл на театр, и сидевшая напротив импозантная пожилая дама обратилась ко мне:

– Месье, вы вот – человек искусства: как, по-вашему, уместна ли на подмостках обнажённая натура?

– Более чем, мадам: это единственное, что ещё способно привести меня в театр[164]!

– Вас, разумеется, привлекают соображения исключительно эстетического порядка, но вот иные…

– Прирост населения, мадам, прирост населения…

В центре стола беседа уже перешла на политику, и министр буквально заливался соловьём: «Положение, – говорил он, – сейчас просто превосходное, нас ждёт эпоха невиданного процветания; утверждающие обратное просто не видят того, что происходит в Германии, Англии, в Испании или Италии – короче, во всех цивилизованных странах. Мы идём в гору». Этот цветущий господин носил костюм от лучшего портного и туфли за 600 франков пара: если судить по нему, Франция действительно шла в гору. Его лицо, утомлённое избытком интеллекта, отливало изысканной восковой белизной, глаза горели точно ацетиленовая горелка, он изъяснялся, тщательно подбирая слова: я был потрясён и очарован. Я спросил его об обменных курсах:

– Да вы шутите! – был мне ответ. – Как, вы ещё со всем этим носитесь? Как будто биржи что-то решают!

Поскольку его позиция по «всем этим» вопросам показалась мне шаткой, я осведомился, за какое ведомство тот отвечает.

Хозяин дома смерил меня уничижительным взглядом и поспешил сообщить, что Эмиль Котон – министр Воздушных шаров! Я решил тогда проинформировать важного гостя о том, что происходит на земле, у простых смертных. Будучи человеком неглупым, он быстро осознал важность моего изложения и стал с видимым интересом слушать, как я распинался о дурацких законах, вынуждающих торговцев становиться домушниками или смотреть на мир глазами контрабандиста, просто «чтобы свести концы с концами».

Говорил я и о чиновниках, занятых проверкой бухгалтерии, бывших военных-расстригах, позабывших обо всех соблазнах, кроме прелестей своих жён, которые нередко сопровождают их в инквизиционных поездках, служа этакими оливковыми ветвями мира!.. «Как ни банально, жизнь дорожает, – завершил я, – приходится крутиться».

Министр возмутился:

– Да это чистое безумие, месье: те люди, о которых вы говорите, не уступают вам в честности!

Про себя я подумал:

«Да-да, жирный ублюдок – торговец-то, может, человек и честный, но вот некоторые чинуши, паразиты тебе под стать, кормятся с Французской республики, наживаются на народе, который давно бы отправил на гильотину короля, если бы он принимал законы подобно тем, что выпекаются сегодня».

Министр, словно угадав, что у меня на уме, поубавил спеси; он походил на расстроенное пианино, взгляд его поблёк, и ещё до полуночи, сразу после кофе, Котон, сославшись на неотложное заседание, направился к выходу; но один из приглашённых, не сводивший с него глаз, бросил наперерез свою жену:

– Как, Эмиль, вы нас уже покидаете? – защебетала та. – Мой супруг хотел обсудить с вами одно дельце, мне оно кажется довольно заманчивым. Речь идёт о законопроекте, способном заметно пополнить государственную казну. Если вкратце, то всякий мужчина, не облысевший к сорока, должен будет платить особый налог… Вам прочат портфель внутренних дел – это же настоящая золотая жила…

– Меня этот пост не интересует, – отрезал тот, – куда привлекательнее министерство Бакалеи; отвечая за Воздушные шары, я прекрасно научился обращаться с бечёвкой: во Франции часто ещё по ошибке экс-министров Нюхательного табака ставят, например, во главе главпочтамта или бросают на публичные дома!

С удовольствием высказавшись о наболевшем, министр явно почувствовал себя лучше. Уже в дверях он одарил нас следующей тирадой:

– Епископы только и ждут, как бы стянуть денег из-под замка.

Подошедшая ко мне очаровательная особа, ослепительная блондинка, сказала вполголоса:

– Все они одним миром мазаны, валят на других то, в чём боятся быть обвинены сами: поверьте мне на слово, я была любовницей трёх политиков; одного оказалось недостаточно, чтобы пристроить моего мужа замом госсекретаря по тюрьмам – тёпленькое местечко, он всё время в разъездах. Кстати, редчайший человек, мой благоверный: ему пришла в голову гениальная, поистине гениальная мысль[165] – учредить отличительный знак мерзавцев. Признайте, месье, куда полезнее в случае проблемы иметь возможность определить негодяя – будь то мошенник, убийца или фальшивомонетчик, – нежели создателя Подземного дворца или изобретателя телефонной линии, по которой рыба звонит, попавшись на крючок! Он предложил упразднить эшафот, каторгу и тюрьмы – заметьте, кристальной честности мужчина, ведь тем самым он оставался без работы. По вынесении приговора на нос осуждённому вечными чернилами наносят татуировку, форма и цвет которой зависят от преступления. Можно безо всяких опасений выпускать этих людей на волю, поскольку они становятся ходячими предупреждениями об опасности! Подумать только, какая экономия для государства! Мы даже отыскали фабриканта, который за более чем приемлемую сумму подписался поставлять нам краску всех необходимых оттенков; но, как всегда, вмешались высшие соображения, и проект положили под сукно; чтобы вознаградить мужа за хлопоты, его просто представили к Почётному легиону.

Помолчав немного, она добавила:

– Коммунистический режим во главе с королём – это было бы неплохо, вы не находите?

Одна из приглашённых направилась тем временем к фортепиано, и я почувствовал, что меня сейчас вырвет прямо в инструмент: нутро подсказало, что она собиралась исполнить произведение «современного и гениального» композитора. Словно прочитав мои мысли, девушка вернула в папку нотный лист, который держала в руке, и водрузила на пюпитр партитуру Кристине[166].

Вечер затягивался, подали вконец растаявший сорбет, и я улизнул по-английски в компании хозяйского сына, который беспокоился, что опоздает на свидание к дрессировщице из Нового цирка.

Я вернулся пешком, пройдя через Елисейские поля к площади Звезды, площади Республики и, наконец, Клиши – логичного завершения для подобного вечера[167]!

Когда я добрался до отеля «Берта», в номере меня ждала дивная женщина, заснувшая в компании крошечной собачонки. Её умудрённые нежность и доброта пленяли меня не в пример всем философическим рассуждениям тех, что мне довелось знать до неё[168]. До чего же монотонна жизнь! Что ни вечер – или утро, – то постель и ждущая вас в ней женщина! Но отсутствие женщин грозит нервным тиком, а того, кто к ним привык, постель без женщины порой обрекает на бессонницу!

После надлежащих проявлений псиной радости от моего появления, потянувшись, проснулась и моя избранница; она, казалось, грустила и обратилась ко мне с упрёком в голосе:

– Надо же, вы снизошли до того, чтобы навестить меня! Куда же подевалась ваша удивительная[169] подруга?

– У удивительной[170], как вы выражаетесь, подруги не менее поразительный грипп, так что лучше мне держаться от неё подальше.

– Какой же вы эгоист, просто невыносимо.

– Ах вот как!? По-вашему, подхватить грипп – доказательство верности?

– Нет, конечно, но бедняжка, коли любит вас, должна страшно скучать в одиночестве.

– Воля ваша, но она не одинока, меня подле неё заменил «друг, не боящийся гриппа», он умеет заваривать настойки и ставить компрессы – настоящий товарищ, потребность в котором отпадает, как только вы идёте на поправку! Живо представляю себе: этот растяпа, не иначе, читает ей сейчас какую-нибудь рукопись…

– Ах, терпеть не могу, когда вы так говорите, ужас, низость какая: глаза бы мои вас не видели – так проще считать вас умным, рассудительным и чутким человеком, который лишь напускает циничный вид, как надевают маску в ходе карнавала. Ужасно, если бы вы в действительности оказались тем, каким стараетесь выглядеть: сухим, подозрительным, а порой и откровенно злобным!

– Бедняжка, я знаю: вам больше по душе слышать наигрыш шарманки во дворе, когда вы отправляетесь обедать к вашей тётушке по воскресеньям!

– Чего уж мелочиться, скажите прямо, по вашему очаровательному обыкновению, что я кажусь вам глупышкой…

– Ни за что на свете, я вовсе так не считаю – но мне известно, как вам нравятся прелестные сентиментальные истории, как вас умиляют котики и щеночки (или увальни-кабысдохи), как волнуют свидания, на которые вы опаздываете, чтобы успеть прихорошиться. Вы наверняка знали и любили мужчин, которые на манер цирюльников завивали пряди своим избранницам (хотя и знали, что локоны те были накладными). В мыслях вы наверняка уносились к прозрачной и бурной реке – не в пример тому болоту, что простиралось перед вами, – но вам не хватало храбрости ринуться в рассыпающийся брызгами грохочущий поток… Однако, отважившись, вы убедились бы, что и ему присуща нежность, а скуки и монотонности тех рек, что медленно несут свой ил под откос, в нём нет и в помине…

– Да вы, друг мой, настоящий поэт!

– Как знать, может, на свете и осталась только поэзия, неосязаемая, точно идея Бога, – чудо, не имеющее ничего общего с бедекером, расписанием поездов, карманными картами и с проверкой девяткой. Поэзия – вот она, перед нами, неизвестно, как и почему: неуловимый аромат, доносящийся снаружи или изнутри, какая разница.

– Некоторые мои друзья очень в это верят; вряд ли это бо´льшая ошибка, чем не верить вовсе, как я – да я бы даже и верила, кабы знала, во что´ … Но это знание походило бы на любое другое – всякое знание считают бесконечным и необъяснимым: или объяснимым, это одно и то же! Наш мозг крутится волчком, становясь колесом для белки-разума.

– Поверьте мне, этот вечный двигатель не вращают ни какодилат[171], ни слава, ни счастье!

Я взглянул на мою собеседницу: та снова заснула; лишь собачонка, свившаяся в клубок подле хозяйки и в ужасе ожидавшая, что я сгоню её с кровати, не сводила с меня глаз, круглых, точно пуговицы на ботинках; я лёг, потушил свет и, прижавшись к моей подруге, стал думать о завтрашнем дне, о постылом завтра, когда в окружении дельцов предстоит отбиваться от наседавших на меня алчных приставов[172].

Конечно, я, человек дада, был для них лакомой добычей! Сколько таких слепцов в их душных кабинетах видят во мне лишь сумасброда, проживающего свои самые безумные фантазии! Но в конечном счёте неважно, биться ли с нотариусом или с первым попавшимся тупицей, это одинаково забавно!

Наутро я обнаружил под дверью конверт с несколькими вырванными из блокнота листами и сопровождавшей их запиской Ларенсе: «Дорогой друг, – гласило послание, – вот ещё несколько страниц из “Омнибуса”; представляю их на ваш суд, прекрасно сознавая, что книга моя вам не по душе, но мне очень нужно знать ваше мнение. Можете ли вы быть у Прюнье к половине второго? За обедом я прочту вам философический очерк, который, возможно, придётся вам по вкусу больше…»

Я бросил листки на кровать, и моя проснувшаяся спутница немедля ухватилась за них:

– Дайте-ка, почитаю вам эти несколько страниц, пока будете одеваться, – сказала она, – интересно узнать, что это за галиматья такая… и что вы о ней думаете!

Какое романтичное утро меня ожидало! Я приступил к бритью, она же тем временем начала читать:

Увидев, что я уже собрался, моя чтица прервалась; ей овладело неудержимое веселье!

– И вы называете это современным произведением? – воскликнула она. – По мне так писал какой-то чокнутый… даже забавно! Напоминает мебель эпохи Наполеона III, подогнанную под вкусы Осеннего салона.

Я поделился моими соображениями о современности «Омнибуса», она же заверила меня, что ей тут скорее видится старый шарабан!

В мыслях я, впрочем, смирился с предложенным Ларенсе обедом у Прюнье – обожаю устрицы, да и перлы, которые наверняка уготовил мне гениальный литератор со своим философическим очерком, будили во мне самое живое любопытство!

Завершив баталии в кабинете мэтра Х – на мой взгляд, победоносно, – я направился на улицу Дюфо. Клод Ларенсе уже был на месте, в нём не осталось и следа от растерянности первых дней, когда он только появился у меня со своей рукописью: изысканно одет, глаза блестят тем напускным романтизмом, что патокой сочился из каждой строчки его опуса. Когда мы уселись перед роскошным блюдом бретонских устриц, он попросил меня – «невзирая ни на что» – сказать, что я думаю о полученных утром пассажах.

– Мне их прочла подруга, – отвечал я, – и уж не обессудьте, в это время я думал лишь о ней самой, но не беспокойтесь, я перечту на свежую голову по возвращении.

На мгновение мне показалось, что эти слова его задели, но романист быстро извлёк из кармана блокнот в обложке зелёной кожи и, положив его на стол, заявил:

– В ходе работы над романом – и, скорее всего, именно потому – я пришёл к некоторым умозаключениям, которые легли в основу этого трактата; абсолютно убеждён: вы лучше, чем кто-либо, способны понять, что двигало мной, и поддержать меня – на сей раз безоговорочно.

– Надеюсь, ваше произведение не уступает в изысканности этой жареной камбале!

Он начал:

(Здесь Ларенсе запутался в своих листках, и я воспользовался этим, чтобы прервать его.) Из вежливости я не позволял себе как-либо продемонстрировать ту скуку, что охватила меня при чтении этих пережёванных выжимок давно известных изысканий, которые я поместил бы где-то на границе Франции и Германии; но от монотонного голоса Ларенсе меня клонило в сон, да и потом, романист так смаковал свои изящные фразы! Он мнил себя на кафедре Сорбонны и не замечал, что лицемеры за соседними столиками уже делали вид, будто их живо интересует его декламация – или, наоборот, наслаждался этим показным интересом:

– Дорогой друг, – проговорил я, накрывая его руку своей, – прервитесь хоть на мгновение, я уже не соображаю, что´ ем, и вот, полюбуйтесь, я сгрыз все зубочистки из этой крошечной вазочки и проглотил мой носовой платок – что, кстати, подтверждает ваши теории, ведь зубочистки и платок суть время по отношению к моему желудку, который тем самым становится пространством, – но так или иначе, не буду скрывать: всё это меня страшно утомило!

– Вот как, – процедил он, уязвлённый, – странно: накануне я прочёл это эссе слёгшей с гриппом Розине Отрюш, и она была крайне воодушевлена.

– Розине прописан постельный режим, а абстракции куда лучше воспринимаются лёжа. Более того, не усмотрите в моей усталости признаков скуки, я просто раздавлен мощью вашего интеллекта: Коллеж де Франс непременно должен провозгласить вас главным светочем сегодняшнего вечера, а вам надо обязательно прочесть там лекцию!

– О, этого я не требую, вашей поддержки мне достаточно; теперь, когда вам всё обо мне известно, любите ли вы меня хоть немного? Любите ли вы мой мозг?

– Я вас не просто люблю, я вами всё больше восхищаюсь! От вас исходят флюиды, которые должны неотразимо действовать на дам – но лицо ваше излучает необъяснимое спокойствие, вы наделены самообладанием миропомазанного после конфирмации.

Ларенсе решил немедля расплатиться, но я вяло запротестовал и, поспешно накрыв счёт рукой, бросил гарсону причитавшиеся 275 франков. Когда мы оказались на улице, романист потянул меня смотреть живопись на улицу Ришпанс – выставку группы «19 781», молодых людей, проворством и ловкостью превосходивших и самых умудрённых опытом старших товарищей. Уже выходя из галереи, рядом с дверью мы заметили картину, которую мог бы нарисовать ребёнок. На вопрос, кто автор, приказчик с лёгким презрением просветил нас: некто Лионель Лёжён[173], все произведения которого скупал Воллар; действительно, я припомнил, как тот мне говорил об этом юном даровании, заметив с присущим ему остроумием: «Я буду брать всё, что он ни принесёт, вплоть до того дня, как он научится рисовать!» Надо же, не перевелись ещё способные различить талант художника – есть даже критики, кому по силам распознать в картине печать гения!

– Ах, как мне нравятся все эти люди, какая красота! – заметил я Ларенсе.

Он не ответил мне сразу же, но, сделав несколько шагов, почти прошептал:

– Как, по-вашему, они искренни?

– Искренни? Разумеется – как и вы сам!

Он посмотрел на меня с откровенной враждебностью: мне показалось, что в последнее время романист начинал испытывать ко мне какую-то неприязнь; по счастью, на углу мы столкнулись со старым добрым Сати; прикрываясь от солнца зонтиком, тот любезно поздоровался, но тотчас же нырнул в магазин на перекрёстке. Ларенсе доверительно сообщил мне:

– Эта встреча напомнила мне недавний сон: Сати там был одет во всё розовое, с пляжными шлёпанцами на ногах, за спиной у него виднелись крылышки, как у Купидона, а в руке он держал сачок для бабочек; он упорно гонялся за безобидной музыкальной нотой, которая, дразня его, беззвучно ускользала, радостно и привольно порхая в синеющем на закате парке.

– Как вы безжалостны! – сказал я ему со смехом.

Мы расстались на остановке такси – я собирался навестить одного знакомого доктора. Есть у меня обыкновение проверять время от времени винтики и шестерёнки организма, спокойствия ради. Ларенсе же направлялся в редакцию газеты, с которой тогда сотрудничал. (Открыв назавтра этот бульварный листок, я убедился, что не ошибся в его чувствах на мой счёт: в своей передовице он обозвал меня великим человеком!) На приём к доктору Х я явился раньше времени; боль, вот уже несколько дней не дававшая мне покоя, утихла, но я всё равно немного беспокоился: двумя днями раньше ещё один мой приятель, известный в парижских больницах хирург, пальпируя мне живот жестами, какими обычно пережимают начавшую спускать велосипедную шину, заявил: «Аппендицит; оперировать будем во вторник. Где у тебя телефон? Я придержу тебе место в госпитале». Он немедля позвонил и попросил зарезервировать мне палату «Глицинии» – на редкость удобную, заверил он, добавив, что туда положили Марту Шеналь, когда ей надо было подстричь ногти на ногах! Подняв глаза, мой друг увидел, как я побледнел: «Что за глупости, – отмахнулся он, – пустяковая операция, считай, отдых в санатории. Кстати: есть у меня один знакомец, тоже хирург; так вот, у него пятеро детей, и каждому из них при рождении он делал обрезание и удалял аппендицит – так они спокойны на всю жизнь; а ты через три недели уже будешь на ногах!»

Обожаю эту цифру – двадцать один день, – способную исцелить любую болезнь! Помню, однажды я отправился в Швейцарию лечиться от гипотонии; в отеле мне встретился Рене Рансон[174], который, в свою очередь, страдал от гипертонии. Чем чёрт не шутит, мы начали один и тот же курс лечения. Поскольку мы оба по сей день живы-здоровы, приходится признать, что на ноги нас поставили не сами процедуры, а именно отведённый на них двадцать один день.

Сославшись на неотложные дела, я испросил у моего друга несколько дней отсрочки, прежде чем погрузиться в негу «Глициний», на самом же деле решив провериться у другого специалиста. Тут меня как раз пригласили в смотровую. Обожаю этого врача – редчайшей простоты человек, а уж как обходителен с пациентами! Такое мягкосердечие куда полезнее всех медикаментов. Я справился о его самочувствии – отнюдь не из простой вежливости: бедняга вот уже лет двадцать страдал от желудочной язвы; тот признался, что впервые за всё это время последние несколько месяцев обошлись без новых приступов – хотя никакого лечения он не проходил; я задумался тут о моём аппендиците. Доктор осмотрел меня и категорически запретил какие бы то ни было операции: «Просто сместилась ваша застарелая невралгия», – заверил он. Далее мне смерили давление «Вокезом», тонометр показал 140 на 90 – прекрасная медиана. Я вышел из кабинета в приподнятом настроении и отправился в кондитерскую подкрепиться чашечкой чаю. Там мне повстречалась Берта Бокаж, которой я не замедлил рассказать обо всём, что со мной приключилось:

– На вашем месте, – сказала она, – я бы проконсультировалась в третий раз. Пойдёмте-ка, мой врач как раз сегодня принимает.

Я не заставил себя долго упрашивать – просто было приятно провести какое-то время в её компании. Нас немедля провели к очередному эскулапу: он битый час беседовал со мной о живописи и литературе! Мы оба пришли к заключению, что разобраться во всём этом никакой возможности нет, а потому остаётся лишь бесстрастно созерцать, после чего врач посветил мне в глаза лампой в две тысячи свечей[175]; «Да вы, батенька, невротик, – отрезал он, – работайте, развлекайтесь – давайте-ка смеряем вам давление “Пошоном”». Этот аппарат показал уже 1 10 на 60. «Слабак, – изрёк тогда мэтр, – отдыхайте, никакой работы, и по вечерам особенно не возбуждайтесь».

Я был сражён этим диагнозом, и напрочь позабыв спросить об аппендиците, в отчаянии направился домой с ощущением, что хорошо чувствовал себя лишь те полчаса, которые заняла дорога от одного доктора к другому! Я решил тогда прибегнуть к моей собственной психотерапии и попытаться убедить себя, что никакие болезни мне не грозят; вечером того же дня меня ждала редкая удача: раскрыв одну американскую газету, я наткнулся на статью по медицине. Под конец её автор утверждал, что в Нью-Йорке аппендициты давно уже не вырезают; всякая операция опасна сама по себе, а потому медики склонны откладывать такое вмешательство до самого последнего момента. Из всего этого я сделал следующий вывод: не лечатся лишь те, кто набрался достаточно знаний, чтобы понять, что ничего не знают. Врачеватели верят в медицину не больше, чем священнослужители – в Бога. К счастью как для тех, так и других, в общей массе всегда найдутся соответствующие их профессии «бо´льшие роялисты, чем король»…

Боль в боку уже никак о себе не напоминала, так что я решил лечиться по моему собственному методу и посмотреть вечером какой-нибудь спектакль; мне как раз прислали контрамарку на прогон в одном бульварном театре: автор слыл форменным идиотом, а стало быть, напрягаться над его произведением не придётся!

Удобно усевшись, я ещё до третьего звонка смог насладиться весьма забавным зрелищем, а именно: ухищрениями, на которые пускаются критики, чтобы проскользнуть на своё место, не давая капельдинершам на чай! В кресле рядом со мной возвышался здоровяк, громоздкий, точно клетка для попугая из рельсового железа! Не успели поднять занавес, как он уже принялся болтать со своим соседом: то был критик, исполненный важности своей миссии, считавшийся маститым и даже пописывавший некогда собственные пиесы; казалось, в нём жировой подкладкой отложились все те бессмыслицы, что он ежедневно исторгал на страницы газет, и те, что ему только предстояло породить, – каковые он методично излагал восседавшему с ним рядом собрату по перу: ну нет, его на мякине не проведёшь! Уж он-то в театре разбирался и мог сразу сказать, что пойдёт, а что – нет; ему и Сарсе[176] даже как-то заметил: «Дорогой мой, как тонко вы чувствуете театр!» Мишенью своих нападок он выбрал одного артиста (которого я лично считал выдающимся) и не жалел сил на то, чтобы сровнять его с землёй; очевидно, своими разглагольствованиями он пытался поразить сидевшую в ряду перед ним женщину, по виду – молоденькую театралку, – которую, казалось, приводили в ужас саркастические ремарки этого кретина.

Потом он заговорил о Марселе Левеке, сравнивая его с Ле Баржи[177] – и, разумеется, пытаясь приуменьшить заслуги самого талантливого! Он превозносил «Комеди Франсэз», «эту великую актёрскую семью» (гротескную семью уродов, чей вклад в развитие театра сравним с вкладом петрушки в заливное из телятины). Он раздавал оценки появлявшимся на сцене женщинам, которые для него делились на две категории: с кем бы он переспал и с кем – нет! У меня перехватило горло, хотелось выбить из этого шута последний вздох, сбрив ему предварительно усы и выкрасив нос красным, например! Я чувствовал, как во мне поднимается то же раздражение, какое обычно охватывает при виде тех, кого именуют служителями Фемиды.

В конце первого акта он уже предсказывал развязку всей пьесы, которая на деле оказалась диаметрально противоположной!

Во время антракта в фойе я встретил Розину Отрюш, у которой не появлялся вот уже несколько дней; своего неудовольствия этим она не выказала, но казалась взвинченной и смущённой. Я заявил, что намерен навестить её завтра – хотел вручить подарок ко дню рождения. Распрощавшись с Розиной, я натолкнулся на одну даму, которая зарабатывала тем, что пела в ночных кафе песни про реалии жизни; узнав меня, она пригласила тем же вечером отужинать у неё, добавив, словно пытаясь сделать приглашение ещё более заманчивым, что через кухню у неё в квартире каждую ночь в 2.23 проходит курьерский поезд, а в прихожей висит зеркало, отражающее вашу спину, когда вы поворачиваетесь к нему лицом! Я поддался любопытству и, как только объявили имя автора, вышел из зала, не дожидаясь, пока он появится на сцене, – его внешность мне претила; певица уже ждала меня у выхода.

По дороге в такси мы болтали, и она спросила, что я думаю о Дерене.

– У него чрезвычайно живой и чувствительный ум, – отвечал я, – а мощь его таланта становится яснее, когда он рисует васильки, нежели когда рядится в смокинг Ренуара, Матисса или Сезанна!

– А Гоген?

– Гоген напоминает мне поддельные негритянские статуи; есть в нём что-то от депутата-социалиста – знаете, с галстуком пластрон и артистическими штанами, депутата-пройдохи, друга Мирбо, как Мирбо был другом всякого сброда!

Моя собеседница услужливо рассмеялась:

– Да-да, я знаю – вы же, напротив, не дружите ни с кем…

– Если угодно, мне по душе Одилон Редон; почему за Сезанна дают двести тысяч франков, а за Редона – только две? Сезанн никогда не подписывал своих картин, постоянно считая их незавершёнными, что позволило одному гениальному торговцу закончить их, продав втридорога, – ведь ценность полотен всегда определяется их ценой, это всем известно! Редон же, человек поистине замечательный, всегда ставил на холстах подпись, но не нашлось никого, кто придал бы им ту же ценность, что и у Сезанна, – впрочем, со светилом блефовать не стоит! Ах, блеф! Как же люди на него попадаются, вы себе даже не представляете!

Возьмите Жарри, к примеру – он разбавлял анисовую чернилами, а газету, где служил редактором[178], писал целиком стихами, из чистого блефа, просто чтобы эпатировать окружающих – и самого себя тоже; он эпатировал невольно, но профессионально.

Реже бывает, когда вы с удивлением обнаруживаете у себя талант эпатировать других – тогда как вам, наоборот, хотелось не выделяться из общей массы.

– Не очень понимаю, что вы подразумеваете под «массой» – кого вы к ней причисляете?

– Масса? Это что-то несуществующее, вот почему на неё невозможно походить!

– Если следовать вашим теориям, я бы скорее сочла, что идеальным выражением массы является Бог; чтобы походить на него, достаточно отпустить бороду и выглядеть оборванцем! Богатые никогда не походят на Иисуса Христа; у него всегда такой несчастный вид – с чего бы?

– Должно быть, потерял что-то, чем сильно дорожил, поэтому и грустит!

– Для человека, которого считают интеллектуалом, вы всё-таки поразительно глупы!

Мы тем временем доехали и, вылезая из такси, увидали у подъезда роскошное авто. Склонившийся у радиатора мужчина с остервенением крутил рукоятку, но машина не отзывалась – каково же было моё удивление, когда, приблизившись, я не обнаружил под капотом мотора! Я выразил ему моё недоумение и призвал прекратить бесплодные усилия, но он ответил, что, как исправный католик, попросил у Бога, чтобы автомобиль завёлся; мои заверения, что Бога нет, он парировал: Ему подвластно всё.

Первым, на что я обратил внимание, зайдя к певице, было висевшее на стене в прихожей подобие застеклённой коробки, а внутри – миниатюрная шхуна под парусами, крошечными белыми квадратиками, развёрнутыми, как мне показалось, в сторону Америки; на рамке красовалась табличка: «Эта картина принадлежит Жану Кокто» – у Кокто же, по словам доморощенной дивы, дома стоял такой же корабль, но с подписью: «Эта шхуна принадлежит Ивонне Жорж[179]». Это на случай смерти одного из владельцев, пояснила она, чтобы душеприказчики смогли без труда объединить оба произведения. Не правда ли, прекрасная история для любителей мистерий? Подумав, я решил, что такой загробный брак – единственный союз, уготованный некоторым из нас. За мыслями о шхуне я совершенно позабыл о том, что заставило меня принять приглашение на ужин: не знаю, доведётся ли мне увидеть проносящийся по кухне поезд или зеркало, в котором нельзя увидать своего лица…

Вскоре явились несколько друзей хозяйки дома: среди прочих один русский из балетов Дягилева, бывший генерал царской армии, священник в штатском, племянник известного политика и студентка-медичка, вместо броши носившая миниатюрный скальпель из платины, инкрустированной рубинами! Заметив моё восхищение, позднее она попросила меня принять драгоценность в подарок. Докторша много рассказывала о своей работе, о больницах – в частности, что множество раненых на войне солдат до сих пор продолжают лечение: раны никак не заживают, застрявшие осколки вызывают новую инфекцию; каждый день приносил свою долю беспрестанно возвращавшихся былых страданий.

– Видали бы вы детей, которых заводят эти несчастные, – добавила она, – зрелище, способное отвратить вас как от Отечества, так и от материнства!

Аббат Z внимательно слушал и казался взволнованным, даже возмущённым. Когда же его возмущение внезапно прорвалось, нам пришлось выслушать настоящую обвинительную речь:

– То, что война отвратительна, – заявил он, – думаю, доказывать не надо, а значит, и её следствия точно так же могут быть лишь омерзительными. Мне довелось повоевать, и всё время службы меня не оставляла одна мысль: покончить с собой, чтобы не быть более свидетелем этой рукотворной драмы во всей её тошнотворности; мне не хватило храбрости спустить курок – и только поэтому я сегодня жив. Как мог я стать чуть ли не пособником тех, кто заставляет людей поверить в какую-то мистику, красоту войны… Красоту безумия, скорее!

Мы переглядывались, поражённые таким всплеском. Священник слыл добрым малым, любившим вращаться в театральных кругах: актрисы были с ним любезны и считали удачной приметой, если вечером перед премьерой тот захаживал посидеть у них в гримёрке… Никто и подозревал в нём такого пыла; он же не умолкал:

– А возьмите мундиры со всеми их крестами и аксельбантами – это изобретение дурманит и пьянит почище любых наркотиков! Самый бесхитростный и чистый душой человек, стоит ему нацепить на рукав две красные или позолоченные нашивки, становится бездумным тираном. Тотчас он считает себя выше остальных, полагая себя вправе творить бесчинства без того, чтобы за такое бесправие пришлось отвечать! Какое там – его ведь покрывает сообщник, выше чином и богаче галунами, который только рад, если кто-то оказывается неправеднее его. Ей-ей, изобретение такого «превосходства», выражаемого нагромождением мишуры и побрякушек, лишь выдаёт у рода человеческого безумную тягу к доминированию. Высшая цель и высшее счастье тут – помыкать живым существом, всеми существами, чтобы в итоге поработить ближнего своего безо всякого на то права, ничем его за такое служение не поощряя, не прикладывая ни малейшего усилия самому, но лишь следуя сложившейся годами рутине вплоть до того дня, когда вас попросят на покой, а там уже ждут своего часа мстители Вермут-с-Вишнёвкой и Биттер-с-Лимончиком! Ведь признайте, если всю свою жизнь тираны пытались унизить других, на старости лет, кочуя из одного бара в другой, они с успехом оскотиниваются сами!

Меня позабавил тон этой филиппики – и в подобном месте: буржуа наверняка рассчитывали «неплохо повеселиться» у певицы! Я решил поддразнить оратора:

– А что же солдаты в траншеях? – спросил я его. – Что вы о них думаете?

– Солдаты? Бедняги бултыхаются в плохо скроенной и откровенно нелепой униформе – как глупо она выглядит рядом с ладно подогнанным позолоченным мундиром, – а если их физиономия выдаёт хоть проблеск интеллекта или намёк на характер, то высшие чины только и думают, как бы оттяпать им нос или уши, выколоть глаза, с тем чтобы утвердиться в собственном превосходстве. Но, по счастью, Государство не дремлет! Ему не улыбается платить пособия по инвалидности, так что подобной прыти оно не одобряет. Власть экономит – чтобы потом ничто не мешало сорить деньгами! Так во время войны она сорила людьми; лучше пусть полягут десятеро солдат, чем одна лошадь: людей можно просто выдернуть из строя, а за коня придётся платить; ну, а рента вдовам, сиротам и калекам – потом разберёмся…

Ушли те времена, когда надо было покупать рабов, у власть имущих сейчас этого добра хоть отбавляй, и задаром.

От милитаризма, от политики вообще с её опорой на безумие всеобщего избирательного права идёт невыносимый смрад, и ни на кого вроде бы пальцем не покажешь, а мерзавцы знай себе радуются. Я могу понять, на худой конец, если кто-то готов идти на смерть за идею, за любимого, за тех, кого боготворишь, – но умирать за Республику, какая глупость! Если с кем и надо воевать, так это с отдельными государственными деятелями, которые, что ни день, обкрадывают и облапошивают нас – с шулерами, обтяпывающими делишки под сенью Вечного огня! Да здравствует человек, по-настоящему ответственный, возносимый на вершину власти за свои достоинства; нации нужен лидер, повесим на него, если угодно, венок императора или корону царя, какая разница – собственно, каждый считает себя маленьким королём, нам ведь только и твердят: тебе всё по плечу. Равенство по разуму? Как бы не так: стоит почувствовать, что кто-то умнее тебя, и всякое равенство летит в тартарары.

В искусстве каждый хочет быть гением! У любого врача – диплом, что он лечит всё, с головы до ног. Рабочих не осталось, одни работники. И всё это плавает в жирном соусе парадных речей, от которого разит остывшим брокколи; по части любви поговорить французы догнали испанцев или итальянцев; всем известно, что от говорящих, как правило, никакой пользы! И ладно бы ещё, если бы они просто перемалывали воздух – так хоть можно о чём-то параллельно думать.

На следующий день я уже собирался к Розине Отрюш, как принесли визитную карточку одного моего друга-американца, редактора нью-йоркской «Таймс»: он только что приехал в Париж. Познакомился я с ним при весьма забавных обстоятельствах. В одной своей статье он разнёс меня в пух и прах, дойдя даже до того, что сам перерисовал некоторые из моих картин, назвав их подражанием искусству команчей и заявив, что все мои изыскания – всего-навсего розыгрыш[180]. Через несколько дней он явился ко мне и совершенно искренне спросил, понравилась ли мне его заметка! В вопросе не чувствовалось ни малейшей иронии: он пребывал в полном убеждении, что этой хроникой сослужил мне немалую службу!

После часовой беседы и нескольких предложенных мной коктейлей американец, казалось, был удивлён тем, что перед ним – не шут и не художник!

– Вы правда не пытались что-то высмеять? – не унимался он.

– Будьте покойны: ни высмеять и ни вызвать восхищение.

Тот принялся хохотать как полоумный и взял с подноса ещё один коктейль. Выпив его залпом, он попрощался и пригласил зайти как-нибудь к нему отведать бараньих котлет, предупредив, что готовит всё сам и отбивные будут зажарены лишь с одной стороны, так как его раздражает необходимость их переворачивать.

В следующее воскресенье на первой полосе «Таймс» вышла его статья, не уступавшая по значимости предыдущей, в которой он провозглашал моё искусство непревзойдённым по части французского характера, современности и чуткости к тому, что отличало нашу эпоху. Впоследствии мы с ним очень сдружились. Сегодня же он зашёл, чтобы пригласить меня поехать вместе в Италию, а именно в одну очаровательную деревеньку; окружавшие её холмы утопали в цвету апельсиновых деревьев – я хорошо знал это чудесное местечко.

Американцу не давало покоя местоположение постоялого двора, который он там себе присмотрел! «Как раз за железной дорогой, – не унимался он, – такая красота, из окна видны проходящие поезда: по тридцать семь на дню!» Остальное было ему неважно; что ж, одним по душе солнце, другим подавай рельсы и шпалы[181]! Я пообещал вскоре к нему присоединиться, попросив забронировать мне номер, выходящий на задний двор!

Из-за визита журналиста к Розине я слегка припозднился; сколько я ни звонил, сама собой дверь, как в прошлый раз, не открылась, но вскоре появился импозантный камердинер с окладистой бородой и чёрными усами, который церемонно препроводил меня внутрь. Розина приняла меня чрезвычайно любезно; на столике у камина я заметил стопку гранок – на первом листе красовалась эмблема моего издателя. После того как мы справились о здоровье друг друга, я спросил у Розины, не являлся ли к ней ещё Ларенсе:

– Пока только звонил: сказал, будет после пяти, – отвечала она.

– Послушайте, вам непременно надо выйти за него замуж.

Та чуть не поперхнулась:

– Как можно такое говорить: вижу, вы меня ничуточки не любите!!!

– Речь сейчас не об этом, – не отступал я, – но любопытно, вместе с тем, что люди обычно начинают сомневаться в вашей привязанности именно в тот момент, когда печёшься об их благополучии.

Она помолчала некоторое время и ответила почти шёпотом:

– Ну, допустим, – но помилуйте, друг мой, он никогда на это не пойдёт, во мне еврейская кровь, а вся его семья – набожные католики!

– Если это – ваше единственное возражение, то никакой помехи я тут не вижу: я всё хорошенько обдумал и лично обговорю детали с Ларенсе.

– Но брак меня пугает, – запротестовала она, – я всегда так ценила свободу: думаете, из меня получится покорная жена?

– По возрасту вам давно пора под венец! Всякая пожившая на свете женщина в расцвете сил естественным образом подумывает о замужестве – и совершенно справедливо, это приятная и неутомительная развязка. Смотрите, вы поступили правильно – сначала надо срывать цветы удовольствия, а уж потом начинать поиски супруга: действовать наоборот просто чудовищно и противно здравому смыслу, это выдумки мужчин, тешащих свой тупой эгоизм. Мне давно известно, что вы – любовница Клода; да, вы уступили по доброте душевной: он жил один, жаловался на непонимание окружающих, а, к сожалению, нет ничего привлекательнее непризнанного литератора – даже при жизни.

Выходите за него, и ваша спасительная красота и полезные связи заменят ему несуществующий талант. Вы станете его признательной жертвой, и на какое-то время для счастья этого будет достаточно. Такое положение сулит вам обоим значительные преимущества, особенно если у Ларенсе хватит ума оставить незавершённым новый роман, который вы затем опубликуете! Да и потом, я не сомневаюсь, вы наверняка его любите… хотя что это меняет? Всё кончается, как в баккаре: крупье по очереди тянут вас на кладбище, сначала один, затем другой; погост – что банк для Господа Бога, который так вас любит – как и Ларенсе, кстати.

– Весёленькие рассуждения! Какой же вы сухарь…

– Знаю-знаю, о таких вещах думать не принято, а уж говорить и подавно. Настоящий ум, для которого всё и без слов понятно, – сродни болезни, страшнее не бывает. Помните беднягу Мартина Идена у Джека Лондона? Он любил жизнь, покуда был наивным простачком, а прозрев, бросился в море, чтобы не сорвать тот самый пресловутый банк! Так что решайтесь, выходите за томного красавчика Ларенсе; он беден, так что сможет жить у вас на содержании, не опасаясь за свою репутацию; вам, как я уже говорил, под силу разом сделать его знаменитым, открыть широкой публике. Наш с вами удел – не сцена, а кулисы, за которыми снуют только машинисты: мы узнаём актёров даже в гриме и видим насквозь все фокусы и трюки; публика же – великий простак, на несколько недель она уверует в Ларенсе, пока и того слава не выжмет до последней капли; если ему тогда вдруг захочется вновь вкусить радостей жизни, посоветуйте ему наклеить фальшивую бороду и сменить имя!

Розина была по-прежнему погружена в свои мысли, мой совет явно не оставил её равнодушной, и она склонялась к тому, чтобы ему последовать; возможно, она жалела, что я не выказал гнева или печали, однако, имея в распоряжении сразу нескольких женщин – как машин в гараже, – я всегда стремлюсь избежать сентиментальных катаклизмов, которые слишком часто отравляют жизнь людям менее предусмотрительным…

Я пообещал навестить Ларенсе уже на следующий день; моя уверенность в том, что я сумею снять все возражения религиозного характера, передалась Розине, и она не стала расспрашивать, как я намерен этого добиться. Тут вошёл пианист-болгарин, завсегдатай её салона, ускользнуть я не успел, так что пришлось высидеть три последних опуса казавшегося гигантским карликом музыканта! После музыки настал черёд одухотворённой беседы, отчего воздух в комнате стал спёртым, точно от коптящей лампы. Казалось, к чему ни прикоснись, на пальцах останется сажа… Силы мои были на исходе, и я раскланялся, пообещав себе сегодня же ещё раз сходить на «Там наверху» Мориса Ивена[182], чтобы смыть с себя остатки этого чада!

В театре я провёл превосходный вечер, который к полуночи завершил у Берты Бокаж; она была одна и приняла меня с видимым радушием:

– Что с вами сталось? Нигде не бываете, говорят даже, собираетесь жениться!

– Нет-нет, – запротестовал я, – ничего подобного: я лишь устраиваю чужие свадьбы, этого достаточно!

И я поведал ей о матримониальных планах, которые строил на романиста и мою бывшую пассию; немало позабавленная рассказом, она всё же заявила, что я занимаюсь этим исключительно из любви к психологии. Их будущее счастье вызывало у неё серьёзные сомнения:

– Как всё-таки было мило раньше, – сказала она, – все эти бракосочетания невинных юношей и девушек…

– Бедняжка, всё это ушло в далёкое прошлое – если вообще когда-либо существовало! Настоящих юношей и девушек после Адама и Евы не осталось!

– Вы считаете, их связывала настоящая, идеальная любовь?

– А как иначе, с них Любовь и началась, именно поэтому Господь Бог и выставил их за дверь, завидуя тому, чего сам был лишён!

– Очаровательно, у вас на всё найдётся ответ.

– В особенности на вопросы, которые я сам себе не задаю!

– И что же, вам не жалко потерять Розину?

– Ничуть – ей не нравятся машины с откидным верхом!.. Да и потом, вы говорите о потере, мне же не казалось, что была какая-то находка!

На следующий день меня разбудили в восемь утра, доложив, что в прихожей дожидается Клод Ларенсе, которому якобы не терпелось о чём-то со мной срочно переговорить. Не вставая, я приказал провести его в спальню; терпеть не могу так рано просыпаться! Устраивать чужое счастье – это, конечно, замечательно, но за такое участие всегда приходится расплачиваться, хотя бы и лишним часом сна.

«Молодой гений» выглядел одновременно сияющим и смущённым.

– Прежде всего позвольте принести мои извинения, – начал он, – вы хлопотали за меня, и с каким пониманием и снисходительностью! – я же считал нас врагами, будучи убеждён, что вы хотите любой ценой меня «уничтожить». Но вчера, когда Розина рассказала мне о вашей беседе (которой я так страшился!), у меня просто открылись глаза. Ах, как я счастлив – наша тайная связь так меня тяготила!

Уверен, он говорил от чистого сердца: обманывать друга мало кому приятно, а для некоторых и просто невыносимо; знавал я таких щепетильных любовников, которые не могли удержаться, чтобы не поведать своей жертве: «Знаешь, дружище, жена тебе изменяет… со мной – но ты мне слишком дорог, и я не могу позволить этой трагикомедии продолжаться; да и потом, не переживай, по сути, я ничем тебя не обкрадываю. Это ведь не одно и то же: тебя она обожает, а меня просто любит, и всё». А если тот намеревался вдруг покинуть «обожавшую» его женщину, любовник пускался в упрёки и предостережения против такого импульсивного поступка как против непростительной ошибки: «Старина, не делай глупостей, ещё раз – она души в тебе не чает, всё уладится». Да, всё обычно как-то устраивается, но есть те, кому такие «устроения» стоят поперёк горла!

Ларенсе принадлежал к той породе любовников, которым не доставляет никакого наслаждения превосходство знающего над недотёпой. Он поэтому не кривил душой, благодаря меня за то, что я положил конец угнетавшей его двусмысленности. Радость от предстоящего законного обладания Розиной и её приданым отступала на второй план. Как и предчувствовала моя подруга, он поведал мне о том сопротивлении, которое вызовет у семьи вероисповедание его избранницы – она же со своей стороны не могла перейти в католичество, рискуя лишиться значительного наследства некоего Эли Стенкаха[183], её двоюродного дядюшки! Я быстро нашёл решение, предложив им обвенчаться у пастора-протестанта. Таким образом, оба они ничем не поступались, и в будущем им не грозили никакие угрызения совести.

Свадьбу сыграли через неделю в Венсенском замке в узком кругу двухсот шестидесяти шести приглашённых. Публика следила за церемонией с убийственным равнодушием; видно было, что каждый витал в облаках; действительно, бывают такие существа – как Розина Отрюш, – которые никому не интересны.

Невеста в платье из креп-сатина цвета слоновой кости была само очарование; букет флёрдоранжа она заменила прелестным пучком крошечных мандаринов из белого бархата – иронию, впрочем, никто не оценил. Ларенсе хотя бы на день расстался со своим шагреневым портфелем, но правую руку всё равно сгибал прямым углом, словно по-прежнему сжимая его подмышкой. Видно было, что созерцание тонкого блестящего кольца на пальце донельзя забавляло романиста: прочие чувства на его лице не читались. Сконцентрироваться на прошлом или грядущем у него решительно не получалось: события кружились в голове, складываясь в подобие тревожного благолепия. Он знал, что им предстояло свадебное путешествие, накануне в доме на Елисейских полях он видел приятно взволновавший его внушительный дорожный несессер. Все мысли Ларенсе сосредоточились на объективном чувствовании этого предмета – до такой степени, что на выходе из Храма ему почудилось, что он несёт в сумке свой мозг! Свежий воздух и дневной свет, впрочем, быстро вернули его к реальности этой гротескной церемонии, которая уже близилась к концу.

Вечером супруги заняли места в спальном вагоне отправлявшегося на Лазурный берег «Синего поезда»: им хотелось вновь посетить места своих первых интимных свиданий, да и потом, издатель, к которому присматривался Клод, отдыхал в тот момент на вилле в Антибе.

Розина пообещала писать мне. Через неделю я действительно получил от неё следующее послание:

Мне скорее показалось, что узы Гименея лишили Ларенсе былой хватки, и если в первом письме это только чувствовалось, второе окончательно подтвердило мои подозрения:

Терпеть не могу писать письма, вечно выбалтываешь, что´ у тебя на уме. Я ограничился тем, что отправил Розине следующие стишки, но ответа до сих пор так и не получил.

Некоторое время спустя я и сам отправился путешествовать. Италия, Константинополь, Южная Америка, Япония и Китай по очереди служили мне пристанищами на этом пути. Два года я не появлялся в Париже, и, признаюсь, впечатления от этой поездки заслонили собой все предшествовавшие события. Время от времени я задавался вопросом, что могло статься с четой Ларенсе, но их молчание казалось мне свидетельством если не счастья, то по крайней мере покоя этой пары – и, надо сказать, я не ошибся! Вернувшись в столицу третьего дня, я прогуливался после обеда по рю де ля Пэ, с удовольствием рассматривая витрины ювелирных магазинов, которые, право слово, радуют глаз ничуть не меньше экзотических цветов, когда увидел группу из трёх персонажей, два из которых были мне хорошо знакомы: навстречу шли Ларенсе и Розина в сопровождении совсем ещё молодого человека с романтически затуманенным взором, который сжимал подмышкой маленький чёрный портфель… Клод первым узнал меня и, как мне показалось, даже обрадовался: он выглядел подтянутым, просто любо-дорого смотреть; Розина особенно не изменилась, лишь её улыбка стала холоднее. Мы решили зайти в бар «Ритц». Молодой человек увязался с нами, и Розина, сообразив, что забыла нас представить, сделала широкий жест в его сторону:

– Прошу любить и жаловать, г-н Жак Она´, начинающий и уже очень талантливый литератор; его последний роман – квинтэссенция современности, я просто восхищена.

Пока нам готовили заказанный чай, я спросил Ларенсе о его трудах:

– Я почти перестал писать, – признался он, – в основном играю в гольф и забавляюсь с недавно купленным авто – сорок лошадиных сил! – думаю скоро отправиться куда-нибудь на юг: сделайте одолжение, давайте обкатаем его завтра, это настоящее сокровище, а вы, я знаю, любитель роскошных машин.

Воспользовавшись тем, что Розина на мгновение отлучилась, я спросил моего друга, не обзавелись ли они детьми? Тот помрачнел:

– Да, – ответил он, понизив голос, – в прошлом году у нас родился ребёнок, но долго он не прожил, что, может, и к лучшему: вышел эдакий монстр, ни рук, ни ног!

– Ну, по меньшей мере, вам удалось создать произведение, не наделав при этом последователей, – пошутил я, пытаясь скрыть тягостное впечатление, которое произвели на меня его откровения.

Когда вернулась Розина, юный автор испросил позволения прочесть принесённую с собой рукопись. Ларенсе при этих словах поморщился, одним глотком допил чай и, сославшись на необходимость заехать к механику, оставил супругу наедине с литератором, а меня утянул смотреть его машину:

– Как же я вам, должно быть, тогда досаждал, – мягко проговорил он, когда мы вышли, – теперь такие чтения отравляют мне жизнь, хотя этот Она´ и милый[186] тип.

– Ну что вы, вовсе нет – да и потом, пишешь всегда для кого-то. Смотрите: вы сейчас увлеклись автомобилями и приглашаете меня опробовать ваш болид: это вещи одного порядка. Я, например, на обратном пути сочинил на корабле вот это последнее стихотворение: хотите послушать? Кстати, презентуйте его от моего имени Розине сегодня вечером, я даже надпишу посвящение: