«24 апреля 1905 года был чудный майский вечер…»

Дюк Маллоу посадил кляксу. Он почти видел освещенный солнцем берег реки в Берлингтоне, и тень от колыхавшейся воды на физиономии незнакомого длинного парня, слышал запах воды и нагревшихся валунов, и даже видел на своих бриджах пятна от керосина. Он так отчетливо ощущал все это, что казалось, еще немного – и прошлое станет более осязаемым, чем настоящее.

Но ничего подобного, конечно, быть не могло.

Маллоу стоял, отделенный от компаньона бильярдным столом. В руке он держал полупустую чайную чашку с налитым вместо чая виски.

– Подумай, – в пятисотый, наверное, раз уговаривал он, – Форд практически нас не трогает. Что такое эти наши рекламные акции? Два-три автомобильных турне каждый сезон? Только-то! За очень, между прочим, хорошие деньги!

Ну, пусть даже его идиотский «безупречный образ жизни». Все равно никто не в состоянии проверить. Ну хорошо, комиссия! Что такое четыре раза в год прогнуться перед комиссией? Тьфу, ерунда!

М. Р. Маллоу говорил все это, глядя в бешеные глаза компаньона.

– Тысячи людей продали бы душу, чтобы оказаться на нашем месте. – закончил он.

Саммерс слушал его, натирая кий мелом. Наконец, он закончил это занятие и потер друг о друга испачканные пальцы.

– Прогнуться, – усмехнулся он. – Мерси. Какую позу желаете?

И нагнул свою длинную фигуру над бильярдным столом так, что Дюк, не выдержав, отвернулся.

– Прекрати. Без тебя тошно.

Джейк усмехнулся и стал прицеливаться. Ему оставался один шар – последний.

– Деньги, – глухо повторил он. – Да, деньги. Миллион.

Дюк открыл было рот, но быстро закрыл его, присел на угол стола и наблюдал за компаньоном.

– Что, если его грохнуть? – Джейк отвел кий, рассчитывая силу удара. – А? Отчего нет? Единственный выход избавиться от Форда – уничтожить Форда.

Маллоу едва за голову не схватился: «Опять!»

– Черт бы тебя драл, ну почему, почему? – ему уже не удавалось понижать голос, но сейчас это было неважно: они были в зале одни. – Почему ты не можешь принести небольшую жертву на алтарь капитала и остальное время чувствовать себя хорошо?

– Почему?

Саммерс вскинул глаза.

– Ты спрашиваешь, почему? – переспросил он тоном, не обещавшим ничего хорошего. – Я не могу чувствовать себя хорошо потому, что мне плохо! Плохо мне!

Кий разодрал сукно, Джейк швырнул его на стол и вышел из зала.

Ночь Дюк провел в спикизи[1]. Доктор Бэнкс, конечно, это заметила. Но виду не подала, а сказала:

Итак, спустя некоторое время после разговора с доктором Бэнкс Маллоу открывал дверь в комнату компаньона.

– Осторожно, доктор, – предупредил он.

Его слова подтвердил вылетевший из комнаты туфель, и оба отскочили, прижавшись к стене.

– Ничего страшного, – сказала доктор своим хладнокровным тоном. – Идемте, мистер Маллоу.

Они вошли без стука и доктор оглядела комнату.

Прямо напротив двери находились два больших окна. Было уже одиннадцать часов утра, но шторы на них были задернуты, а на полу горел ночник. В его слабом свете клубился, заволакивая помещение, табачный дым.

Кровать располагалась так, что лежащий на ней человек находился лицом к окну и головой к двери. Слева от нее валялся туалетный столик в окружении посудных осколков. Из опрокинувшейся пепельницы рассыпалась на ковер куча окурков и конфетных фантиков. У окна стояли стол и козетка с расшвырянными по ним пиджаком, галстуком и ремнем с кобурой. Слева от кровати, у дубового гардероба, сбросили в кучу стулья. Овальное зеркало в вертящейся раме стояло торчком. Далее находился камин. Перед ним валялось на боку кресло. Словом, в комнате действительно был разгром.

Д.Э. курил, лежа поверх неразобранной постели. На нем были жилет и брюки.

– Что, доктор Бэнкс, – произнес он, даже не потрудившись встать, – пришли сказать: «Сегодня отличная погода»? Или мне нужно дышать воздухом? А может, курение вредит здоровью? Валяйте, что у вас там.

Коммерсант давно не брился, рубашка была несвежей. На груди и рукаве светлую, в голубую и желтую полосу ткань покрывали бурые пятна. «Шваркнул…, – вспомнилось доктору Бэнкс, – … когда я дверь закрывал». Доктор перевела взгляд на дверь, где уже подсохли остатки вдребезги разбитого яблока…

– Оставьте нас вдвоем, пожалуйста, – обратилась она к Маллоу. – Я позову вас.

Дюк вернул туалетный стол на место, принес стул для доктора. Затем поднял кобуру, нож, вилку, собрал осколки посуды, нашел под кроватью второй туфель компаньона и унес все это с собой. Доктор села, поставив, как всегда, на колени саквояж.

– Я прошу не относиться ко мне враждебно, – сказала она. – Мистер Маллоу пригласил меня, чтобы помочь вам.

– Тьфу, – скривился коммерсант и стряхнул пепел на пол. – Можно как-нибудь без реверансов?

– Да, конечно. Как вы себя чувствуете?

– Отлично. Лучше и быть не может.

– Вы плохо выглядите, мистер Саммерс. Вас что – то беспокоит.

– Очень. Меня беспокоит, что ко мне приглашают врача без всякой надобности.

– Но ваш партнер волнуется о вас.

– Пусть идет к дьяволу. Обо мне нет нужды волноваться. Доктор, ну? Время – деньги. Что вы хотите со мной делать? Пульс? Горло? Температура? Может, вы хотите сделать мне клизму? Нет?

– Нет, что вы, конечно, нет. Я осмотрю вас, но сначала мне хотелось бы с вами поговорить.

– Вот здорово. Вы меня так обрадовали, вы себе даже не представляете. Давайте тогда к делу, без этих ваших…

Саммерс презрительно пощелкал пальцами.

– Пьете? – спросила доктор Бэнкс.

– Нет. Я никогда не пью, когда мне плохо. Пить надо, когда хорошо. Это вон этот – вот ему бы ваши лекции.

Он сделал паузу, но из-за двери не было слышно ни одного звука.

– Слушайте, сколько вам дал этот тип? – поинтересовался Саммерс. – Я дам больше, только объясните ему: хватит пить! И оставьте меня в покое! Оставьте в покое! Оставьте, черти бы вас драли, меня одного!

Крики утомили его и он умолк.

– Не хотите никого видеть? – спросила доктор Бэнкс.

– Как вы догадались?

– Хорошо. Раздражают громкие звуки?

– Ах, вот что, – коммерсант усмехнулся. – Мило, мило. А скажите, доктор, как вам кажется: имею я право побыть в тишине? Чтобы хоть сколько-нибудь времени рядом со мной никто не вопил, не тявкал, не хихикал, не гоготал, не пел, не визжал, не обсуждал погоду, не пилил своего полоумного мужа, не звал своего кота, не скакал, как последний придурок, с велосипедным звонком, не крякал резиновой уткой, не свистел, не звенел обручем, не мяукал, не дудел клаксоном, не шаркал, не голосил младенцем и не колотил мячом о стены моего дома? Или за такие желания теперь отправляют в психушку?

– Не спешите, мистер Саммерс. Я спросила вас об этом потому, что раздражительность подобного рода обычно предшествует мигрени. У вас болит голова?

Повисла пауза.

– Да, случается. Довольно редко, – нехотя отозвался коммерсант.

– Сейчас тоже?

– Сейчас – нет.

– Бессонница?

– Ну, у кого же ее не бывает.

Маллоу испугался. Доктор спрашивала об этих вещах и его тоже. Он вдруг понял, что то и другое означает, что с у вас головой не все в порядке. А между тем М. Р. Маллоу и сам не мог иногда уснуть, и мучился мигренями… иногда. Именно это он бы ответил, если бы спросили его. Но тут выяснилось, что краткий разговор превратился в прочувствованный монолог компаньона.

– Мешают звуки? – говорил Д. Э. Саммерс. – Шутите. Да я от них завыть готов. Никогда не понимал, почему людям трудно перестать докладывать подробности своей частной жизни всему кварталу. Такое ощущение, что им кажется, что вокруг больше никого нет. Никак не пойму: то ли им даже в голову не приходит, что они могут кому-то мешать, то ли воображают себя на сцене. Сил никаких нет слушать с утра до вечера этот общественный театр!

– Тревожные или кошмарные сновидения? – спросила его доктор.

– Сколько угодно.

– Почему вы бросили гирю в мистера Халло?

– Это единственный способ заставить его заткнуться.

– Но вы понимали, что может произойти несчастье?

Коммерсант фыркнул.

– Несчастье! Да его хоть под поезд бросай. Палкой не убьешь, колесами не задавишь, в уборной топить начнешь – выплывет! Это вообще его родная стихия – плавать в…

– Мистер Саммерс, – тон доктора звучал деликатно, – я хочу спросить у вас одну вещь. Обещаю, что это останется между нами.

Доктор выждала паузу и спросила:

– Не кажется ли вам иногда, что ваши мысли и ваши чувства известны окружающим?

Коммерсант оглядел ее с ног до головы.

– Раз вы здесь – вряд ли. Вряд ли известны, вряд ли интересны и вряд ли когда-нибудь…

– А не кажется ли вам, что эти мысли и чувства не зависят от вашей воли? – вежливо перебила доктор.

– Мне сейчас пришла в голову мысль, что у меня такое чувство, что от моей воли должна зависеть хотя бы возможность побыть в одиночестве.

– Я не займу много времени, – заверила доктор Бэнкс. – Скажите, а нет ли у вас ощущения, что какая-то посторонняя сила заставляет вас совершать различные поступки?

– Есть, доктор. Эта посторонняя сила сидит сейчас у меня над душой и заставляет отвечать на дурацкие вопросы.

– Не слышите ли вы, – спросила доктор по-прежнему ровным тоном, – некий голос, или, может быть, голоса, которые не слышит больше никто? Может быть, с вами кто-то разговаривает? Кто-то, кого мы не видим?

Повисло молчание. Пока оно длилось, доктор проверила пульс пациента, послушала тоны сердца, сняла с лампы колпак и заставила коммерсанта посмотреть на свет. Все это она проделала, не произнося ни слова.

– Сегодня десятое ноября, – сказал Саммерс. – Семью восемь – пятьдесят шесть. Президент нашей страны – Вильсон.

– Очень хорошо.

– До него, – продолжал коммерсант, не затрудняясь застегнуть расстегнутую рубашку, – президентом был Тафт, а перед ним – Рузвельт. Ни мой отец, ни мой дед, а равно и иные родственники мужского пола не страдали ни пляской святого Витта, ни слабоумием, ни иными расстройствами, кроме, разумеется, расстройства желудка.

– Хорошо. Продолжайте, пожалуйста.

– Я могу без особенных затруднений прикоснуться пальцем к своему лбу и носу, если это доставит вам удовольствие. Ведь доставит?

– Пожалуйста.

Движения коммерсанта были вполне уверенными.

– Могу также прикоснуться к вашему носу, – сообщил он.

Доктор отстранилась от его протянутой руки.

– Благодарю. Этого делать не нужно.

– Почему не нужно? Не нужно? Вы действительно так думаете?

– Вы не ответили на мой вопрос, мистер Саммерс.

– Знаете, ответьте лучше на мой. Что еще я должен сделать, чтобы вы оставили меня в покое?

– Ответить на несколько вопросов, – сказала доктор Бэнкс. – Меня пригласил ваш компаньон – я говорю вам это прямо, без экивоков. Будет лучше, если вы так же прямо ответите мне.

Коммерсант поднял глаза, увидел Маллоу, стоявшего в дверях и выразительно усмехнулся.

– Прекрасно, – доктор Бэнкс предпочла принять такой ответ как положительный. – Отвечайте, пожалуйста.

– Что? Ах, слышу ли голоса?

Саммерс смотрел в сторону компаньона.

– Да, – произнес он. – Да, слышу.

Последовала пауза, после чего доктор спросила:

– Это голос мужчины или женщины?

– Мужчины.

– Кто же этот мужчина?

Саммерс прищурился.

– Один знакомый. Я был склонен считать его другом.

– Почему «были»?

Коммерсант подпер голову локтем.

– Наверное, потому, что был тогда молод и не знал, что как бы ни было, все равно ты всегда одинок. Когда тебе плохо – всегда. Все желают тебе только добра, развешивают душеспасительные словеса и думают, какие они хорошие. Вместо того, чтобы честно признать, что помочь не могут, отойти в сторону и позволить хотя бы спокойно сдохнуть.

– Что же именно говорит вам этот человек?

Д.Э. пожал плечами.

– Ну, а все-таки? – настаивала доктор. – Можете вы вспомнить его последние слова?

Коммерсант немного помолчал.

– Сколько угодно. На память не жалуюсь. Он сказал… стоп, как же это было? Значит, он сказал: «Вы с ума сошли! Очнитесь, что вы делаете!»

Мистер Саммерс, произнесший эту фразу издевательским тоном, явно копировал чьи-то интонации. В противном случае он придумал себе довольно правдоподобный двойник. И двойник этот находился в здравом рассудке.

– Что же, – поинтересовалась доктор, – что же вы ответили на это?

– А что тут ответишь? Что я должен делать?

– Ну, а он?

– А он сказал: «Что угодно! Только не лежите, уставясь в потолок!»

Кем бы ни был человек, с которым мысленно беседовал мистер Саммерс, слова он произносил верные. Маллоу, однако, побледнел. Он пристально смотрел на компаньона. Доктор отметила это обстоятельство, взглядом велела Маллоу уйти, и, когда он послушался, продолжила:

– Могу предположить, что вы послали этого человека к черту.

– Нет, зачем.

– А как же?

– Просто сказал, да, в общем, и вам повторю: чего вы все от меня хотите? Чтобы я вам прыгал, как козел?

– Ну, хорошо, – мирно сказала доктор Бэнкс. – И часто вы вот так беседуете?

Ответом ей было несколько мерных кивков.

– Хорошо же, – повторила она. – Теперь, будьте добры, расскажите мне, что вы намерены предпринять, после того, как я уйду.

– Выбираете время, в которое мне было бы удобно отправиться в психушку?

– Мистер Саммерс, ответьте, пожалуйста.

Ответа не последовало, и доктор добавила:

– Ну? Я слушаю вас. Что вы намерены делать? Останетесь вот так лежать?

Некоторое время Саммерс молчал.

– Не знаю, – сказал он, когда тишина стала невыносимой. – Какая разница?

Опять пауза. Она затянулась почти на минуту, после чего коммерсант спросил:

– Слушайте, доктор, вас не затруднит подать мне ночной горшок?

Доктор Бэнкс встала и достала из – под кровати то, о чем просил пациент.

– Можете не отворачиваться, – добавил он.

Она и не подумала отворачиваться. Коммерсант закурил, сел, сложив ноги на туалетный стол и поставил горшок на колени в качестве пепельницы.

– Вы очень кстати записали меня в сумасшедшие, – произнес он. – Теперь я могу и делать, что хочу, и высказать, наконец, все, что я о вас думаю. Спроса с меня никакого. Здорово, правда?

– Прекрасно, – одобрила доктор. – С интересом вас выслушаю. После того, как вы ответите на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– О ваших ближайших планах, мистер Саммерс.

– Они вас не касаются.

– Ваш партнер придерживается иного мнения. Давайте постараемся его разубедить.

Коммерсант стряхнул в горшок пепел.

– Разубедить? – произнес он. – Зачем? Пусть себе думает, что хочет. Какая мне разница, что он думает?

– А вам все равно, что он думает?

– Совершенно все равно. Мне вообще все равно. Какая разница, кто что думает, если ничего не имеет смысла?

– Вы так считаете?

– Это не я. У мира свои законы. От вас ничего не зависит. Вы можете чего-нибудь хотеть, выворачиваться ради этого наизнанку. Можете что-нибудь ненавидеть – и тоже выворачиваться наизнанку. Это совершенно неважно. Ничего не меняется. Что бы вы ни сделали, ничего не меняется.

– Что вы имеете в виду?

– То, что и сказал: жизнь не имеет смысла.

Доктор ничего не ответила.

– Пока об этом не думаешь, – продолжал коммерсант, – еще ничего. Пока занят, вертишься, не бросается в глаза. Но рано или поздно это становится все яснее. И тогда уже никуда не деться. Что вы так смотрите?

– Мистер Саммерс, – медленно произнесла доктор, – помните, когда-то вы говорили о головоломке?

– Нет. Почему я должен это помнить?

– Потому, что раньше вы верили, что жизнь напоминает головоломку и считали, что следует уметь собирать ее части.

– Я всю жизнь притягивал факты за уши. Приукрашивал, подтасовывал, нес всякую чушь – чтобы только убедить себя в своей удаче. Самообман – и больше ничего. Реальность в своем натуральном виде – это такое…

Он изобразил плевок.

– Ну, что? Хотите что-то еще спросить?

Доктор пристально смотрела ему в глаза.

– Боитесь, что я наложу на себя руки? – поинтересовался коммерсант.

– Не боюсь, – ответила она, – но, тем не менее, я обязана спросить вас об этом. Не приходили ли вам мысли о смерти, мистер Саммерс?

Коммерсант издевательски поднял бровь.

– А вы знаете кого-нибудь, кому они не приходили?

И, когда доктор Бэнкс ничего ему не ответила, продолжил:

– Разумеется да.

– Что «да»?

– Приходили. Как приходили вам, Маллоу и всякому другому человеку, если только он не идиот от рождения.

– И что же?

– По-моему, вы надеетесь, доктор Бэнкс, а? Вы же спрашиваете у меня, что должны спрашивать. А про себя потихоньку надеетесь, что я и в самом деле освобожу вас от хлопот. Нет? – коммерсант с интересом смотрел на нее. – Ну, это вы врете. Впрочем, все врут. Так вот что: не надейтесь. Мысли о смерти мне, само собой, приходили, они мне нравятся, но мне не нравится несколько вещей.

– Что же это за вещи? – спросила доктор Бэнкс.

Коммерсант устроился удобнее. Прикурил вторую сигарету от первой, смял окурок в горшке.

– Вот например, – сказал он, – предположим, я это сделал. Только предположим, доктор. Вообразите, что будет с мисс Дэрроу. Она наверняка первая наткнется на то, что от меня останется. Ей придется со всем этим возиться. Объясняться с соседями. Уговаривать нашего безупречного отца Эбендрота, что произошел, мол, несчастный случай. Добиваться, чтобы меня зарыли, как положено, хотя мне на это будет совершенно наплевать. За что ей это? Она-то не виновата. Потом Маллоу. Это просто свинство с моей стороны оставлять его вот так.

– Вы так думаете?

– А вам очень хочется думать, что я только о себе и думаю?

Доктор продолжала смотреть на него своими пронзительными глазами.

– Продолжайте, мистер Саммерс, – обычным вежливым тоном сказала она. – Пожалуйста, продолжайте.

– Так вот, – охотно сообщил коммерсант, – станут ходить сплетни. Знаете, как это бывает? «То ли он украл, то ли у него украли, в общем, грязненькая история». Ну, не могу же я так с ним поступить. Реши он съехать, сдать дом станет невозможно, бизнес он погубит – ну, и так далее.

– Звучит здраво.

– Да, и между прочим! – спохватился Саммерс. – Я не уверен, что там получу такое уж облегчение. Скорее всего, и на той стороне меня поджидает какая-нибудь дрянь. Тем более, что… – он помолчал —…тем более, что надо быть полным… э-э, я хотел сказать, это трусливый выход.

– Ваши слова обнадеживают, – заметила доктор. – Тогда я задам вам последний вопрос. Вы ведь понимаете, что так дальше нельзя?

Коммерсант выпустил длинную струю дыма. Стряхнул пепел.

– Да что вы? – спросил он невинным тоном. – Действительно нельзя?

– Нет, нельзя, – жестко ответила доктор Бэнкс. – Мистер Халло вот уже третью неделю ходит ко мне за успокоительными каплями. Мики вас боится. Мисс Дэрроу подавлена, и я никогда раньше не видела ее в таком угнетенном расположении духа. Кроме того, вы представляете себе состояние вашего партнера, который обратился ко мне за помощью?

Саммерс молчал.

– Значит, нельзя? – поинтересовался он после непродолжительного молчания. – А как можно? Вы сейчас мне расскажете, как можно? У вас есть предложения?

– Предложения, мистер Саммерс, должны бы у вас, – отрезала его собеседница. – Как вы собираетесь жить дальше?

Коммерсант возвел очи потолку.

– Господи, что же вы ко мне прицепились! Я должен сам знать, как мне жить, это мои проблемы – спасибо, знаю. Я ничего у вас не просил. Что вам от меня нужно?

– Я хотела бы услышать ответ на свой вопрос, – повторила доктор Бэнкс. – Что вы собираетесь делать?

Он пожал плечами.

– Что-нибудь буду. Как-нибудь дотяну, что там мне осталось. По-моему, этого вполне достаточно. Все, доктор?

Некоторое время длилось молчание.

– Очень жаль, – произнесла, наконец, доктор Бэнкс. – Правда жаль слышать от вас такие вещи, мистер Саммерс.

– Да ну, все равно. В конце концов, прав был другой мой знакомый: все мы просто песчинки, пылинки, дробинки, или как там было.

– Да? – доктор вздернула бровь. – Ну что же, раз вам все равно, это упрощает дело.

Она встала, взяла саквояж.

– Вы страдаете припадками ярости, во время которых склонны к насилию. Припадки эти усиливаются. Близкие вас боятся. Ваше состояние можно охарактеризовать как подавленное. Ваши слова относительно самоубийства звучат здраво, но, к сожалению, именно самоубийцы чаще всего говорят подобные здравые вещи. Вам необходима помощь. Пожалуйста, собирайтесь.

– С восторгом, – отозвался коммерсант. – Что, думали напугать? Да с такой жизнью только в сумасшедшем доме и можно почувствовать себе в здравом уме!

– Прекрасно, – произнесла доктор. – Мистер Маллоу!

М.Р., появившийся что-то слишком быстро, подошел к кровати.

– Сэр, – сказал он бодро, – ну, только не дергайтесь. Мы с доктором подумали… Короче говоря, есть одно милое местечко. Озеро. Парк. Библиотека. Там хорошо.

Несколько секунд длилось молчание. Затем Саммерс поднял взгляд на компаньона. Дюк посмотрел на доктора Бэнкс. А доктор пожала прямыми плечами.

– Не волнуйтесь. Афишировать этот факт мы не собираемся, а вам будет удобно.

– Да какое «удобно»! – задохнулся коммерсант. – Я здоров! Я…

– Ну-ну, тише, – успокоила доктор Бэнкс. – Вы получите возможность спокойно гулять, читать книги, предаваться размышлениям о смысле бытия. В установленное время, конечно. Скучать вы тоже не будете: несложные, физически утомительные занятия позволят вам оценить простые жизненные радости. Дотянете, сколько вам там осталось.

Она подняла глаза на Дюка и ободряюще улыбнулась.

– У санатория прекрасная репутация. С вашим партнером будут хорошо обращаться.

М.Р. покивал. Вздохнул.

– Часто приезжать у меня не получится, – развел он руками. – Да и не разрешат.

Он немножко помялся и ободряюще, совсем, как доктор Бэнкс, улыбнулся:

– Зато никто не будет стоять у тебя над душой. Насчет денег не волнуйся: ты меня знаешь. Доктор, что ему нужно? В лечебницу, я имею в виду.

– Личные вещи, что – нибудь почитать – что – нибудь легкое, конечно, – начала перечислять та. – Какие-нибудь романтические приключения, сказки. Только, пожалуйста, смотрите, чтобы ничего драматического. Ни в коем случае не детективы. Все, пожалуй. Халат и пижаму там дадут. Ах да: бритву ему, пожалуйста, не кладите. Это запрещено.

М.Р. бросил на компаньона беглый взгляд, кивнул и вышел.

В комнате стояла тишина.

– То есть, вы серьезно? – спросил, наконец, Д.Э. – Да? Нет? Доктор Бэнкс, честное слово, вы выбрали плохое время для розыгрышей. Вы себе даже не представляете, насколько плохое.

– Воздержитесь от угроз, мистер Саммерс. Они могут осложнить ваше положение. Я была бы рада извиниться перед вами за неуместные шутки, но, к сожалению, вам придется поехать. Я говорю «придется», потому что если вы не сделаете этого добровольно, я буду вынуждена…

Коммерсант, очевидно, не нуждавшийся в дополнительных пояснениях, решительно, совсем, как в былые времена, произнес:

– Послушайте, доктор Бэнкс, не нужно в лечебницу. Это лишнее, правда! Я в самом деле разговариваю с одним человеком. Но я не слышу никаких голосов. Ну, может же человек представлять себе собеседника мысленно!

– Не надо отказываться от своих слов. Для вас лучше говорить правду.

– Но это правда! Я валял дурака. А что мне оставалось? Ваши намерения были шиты белыми нитками! Конечно, я сразу понял, что дорогой компаньон решил, что я свихнулся и притащил вас, хотя в этом не было никакой необходимости.

Некоторое время доктор не отвечала.

– Вы не можете оставаться в таком состоянии, как сейчас, – сказала она негромко. – Слышите вы голоса или нет, ваше поведение дает достаточные основания отправить вас в лечебницу для душевнобольных. Что скажете, мистер Саммерс? Ничего, конечно. В таком случае, я повторю: что вы намерены делать? Я сейчас уйду, а что станете делать вы? Ну, что вы молчите? Отвечайте. Ваше положение достаточно плохо, чтобы постараться не сделать его еще хуже.

Коммерсант явно пришел в бешенство, но, тем не менее, прекрасно взял себя в руки.

– Я не знаю, – спокойно и вежливо сказал он.

– Не знаете? – переспросила доктор Бэнкс. – Это не ответ, мистер Саммерс. Сейчас вернется ваш компаньон, я ему скажу, что вы просите не отправлять вас в больницу, и тогда он спросит у вас то же самое.

– Ну вот ему, – отозвался коммерсант уже сквозь зубы, – я и отвечу.

Доктор Бэнкс выглянула из комнаты:

– Мистер Маллоу!

М.Р. обождал несколько секунд: он прятался за дверью.

– Звали, доктор?

– Да, – кивнула она. – Мистер Саммерс отказался отвечать на мой вопрос о своих планах. Говорит, что намерен обсуждать эту тему только с вами.

– Правда? – с интересом сказал Дюк. – Что ж, великолепно. Я готов, компаньон.

– Слушай, – Д.Э. повернулся на бок и подпер голову рукой, – как у нас с деньгами? Я могу вынуть свою долю?

– Кто же тебе помешает, – М.Р. пожал плечами, – можешь. Что ты делать-то с ними собрался?

– Хочу уехать.

Маллоу молча сделал знак продолжать.

– Куда-нибудь подальше, – непринужденно сказал Д.Э. – Поменьше людей, поменьше шума. Сниму квартиру, дела можно будет вести по телефону. По почте. Так будет лучше для всех.

– Ты хорошо подумал?

– Мне все равно.

Дюк повернулся к доктору Бэнкс – та смотрела в окно.

– Ну, как? – спросил он. – Каков будет диагноз, доктор?

– В здравом уме.

– Вы хотите сказать, что он в порядке? – недоверчиво спросил Маллоу.

– Нет, – сказала доктор, – он не в порядке. Имеется нервное расстройство. Это можно назвать «сдурел», «озверел» – все слова, которыми вы описывали его состояние, подходят. Вы спрашивали о диагнозе? Вот он. Хронический эгоизм. Острое малодушие. Уныние. Но самое опасное: привычка жалеть себя. Принявшую из острой крайне, я бы сказала, запущенную форму.

– Согласен с каждым словом, – отозвался Дюк. – Так что, в больницу не надо?

– Видите ли, это зависит от ваших целей, – сказала ему доктор. – В больницу его, конечно, примут, и сделают это с полным на то основанием.

– Да, но… – Маллоу смутился.

– С другой стороны, я могу вам сказать, что в этом случае мистер Саммерс довольно скоро изменит свое поведение и вы сможете забрать его домой. В санатории вам скажут, что он все равно нуждается в лечении – они не любят терять денег, но вы скажете, что отвезете вашего партнера в Швейцарию, Блейлеру или Юнгу. Думаю, вам удастся его забрать.

Маллоу долго молчал.

– Нельзя, – сказал он, наконец. – Одно дело, когда я привожу своего партнера, потому что меня беспокоит его здоровье и совсем другое – забрать пациента психушки. Отдавать они его не захотят, это вы верно сказали, мне придется стать его опекуном. Это очень быстро станет известно и…

Он повернулся к компаньону.

– Ну, сэр, я смотрю, ты все-таки нашел способ избавиться от Форда. Если он, а не мы, захочет расторгнуть контракт – а теперь он захочет, ты его знаешь! – можешь забыть про неустойку.

– Я в жизни не думал, что ты такая сволочь! – хрипло произнес Саммерс.

– Я тоже кое-чего не думал, – Маллоу пожал плечами. – Нет, правда: сплетни о тебе разбегутся быстрее, чем я переоформлю дела на себя – фиктивно, само собой. Похоже, ты выиграл. Сошлась головоломка, а?

– Надо было тебя тогда этими гирями…

Маллоу отвернулся.

– Доктор, мне бы все-таки не хотелось его в больницу. Честное слово, не понимаю, как это его так развезло.

– Боюсь, что находиться в обществе мистера Саммерса будет затруднительно, – хладнокровно заметила доктор.

– Знаю, – вздохнул Дюк. – Может, вы что-нибудь посоветуете?

– Я не психиатр, что же я могу советовать, – тоже пожала плечами доктор Бэнкс.

– Ну, что-нибудь, – промямлил Дюк. – Какие-нибудь процедуры…

– Я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

Маллоу со вздохом сунул руки в карманы.

– Сам не знаю. Честно сказать, я просто от безнаде… – он оборвал сам себя. – Значит, ничего. Ну ладно. Компаньон, ты говоришь, тебе все равно? Три-четыре раза в год я тебя как-нибудь стерплю. Постарайся меня не подставить. Забирай свою долю и мотай отсюда. Снимешь квартиру где-нибудь подальше. Поменьше людей, поменьше шума. Так будет лучше для всех.

Д. Э. Саммерс лишился дара речи. Такого поворота он не ожидал. Но прежде, чем он успел прийти в себя от потрясения, доктор задумчиво прикоснулась пальцем к губам.

– Подождите, – произнесла она. – Процедуры, вы сказали? Пожалуй, все-таки можно провести кое-какие процедуры.

– Да что вы! – изумился М.Р. и уставился на нее своими бархатными глазами.

Доктор Бэнкс улыбнулась, как улыбаются благотворительницы.

– Прекратите балаган! – потребовал Саммерс.

– Балаган? – изогнула бровь доктор Бэнкс. – Ну что вы, какие могут быть шутки. Все очень серьезно.

Она подошла к окну, раздвинула занавеси и подняла раму.

– Поможете, мистер Маллоу?

Дюк с готовностью подошел.

– Вон ту, пожалуйста, – доктор указала на иву, качавшую за окном своими ветвями. – Потом вот эту, эту и те две.

Дюк влез на подоконник и достал свой старый складной нож.

– Благодарю вас, – сказала доктор.

– Вы что! – тихо и яростно произнес Д. Э. Саммерс. – Это еще зачем?

Доктор обернулась к нему.

– Не догадываетесь? Ничего, сейчас поймете. Немного терпения, мистер Саммерс.

– Хватит, ладно? Я всегда знал, что вы циничны, но должны же быть границы!

– Не без этого, – признала доктор Бэнкс. – Приходится быть и циничной тоже. Что же поделать – профессия.

– Я понял, – кивнул Саммерс, складывая на груди руки. – Это сговор.

– Почти, – отозвался компаньон, спрыгивая на пол. – Ну, мисс Бэнкс, вы или я? Мне, честно сказать, не очень с руки все эти изящества. Больше хотелось набить ему морду.

Доктор приняла из рук Маллоу пучок длинных тонких прутьев и подняла глаза на опешившего коммерсанта.

– Готово, мистер Хайд. Сейчас будем возвращать к жизни ваш положительный двойник. Ложитесь на живот и снимайте штаны.

– Чего? – ахнул тот.

Доктор Бэнкс устало вздохнула.

– Опять театральные эффекты. Только не изображайте, что страдаете нарушениями слуха, хорошо?

– Слушайте, правда, хватит! – возмутился Джейк. – Я, может, и свинья, но вы, ей-богу, хватили через край!

– Вот уж кто бы говорил, – парировала доктор. – Может быть, перестанете заговаривать мне зубы и начнем? Или вы хотите в больницу?

Она несколько раз взмахнула прутьями в воздухе, проверяя их гибкость. Коммерсант погасил сигарету в горшке. Смял окурок.

– Давно ли, – поинтересовался он, – вы практикуете подобные методы?

– Честно говоря, в первый раз, – призналась доктор. – Но я справлюсь, не волнуйтесь.

– Вы что же, – Саммерс встал с нервным смешком, – правда верите, что я позволю это сделать?

– Не особенно, – согласилась доктор Бэнкс. – Думаю, что не позволите. Мистер Маллоу, можно вас попросить?

Дюк спокойно прошел к двери и загородил выход.

– Совсем обалдел? – рявкнул Д.Э.

Теперь они стояли вплотную. Маллоу не доставал компаньону даже до подбородка.

– Что, сэр, – поинтересовался он, – решили дать деру? Ну давай, препятствие из меня так себе. Но представляешь себе сцену? Ей-богу, розги – не больший позор, чем этакий дивертисмент.

– С-с-скотина! – прошипел Джейк, шаря глазами по комнате.

– В окно я бы тоже не советовал, – присовокупил Маллоу. – Ну ты подумай, как это будет выглядеть? Что мы скажем соседям? И потом, некрасиво заставлять доктора Бэнкс ждать, пока ты набегаешься.

В комнате повисла мертвая тишина. Компаньоны смотрели друг на друга.

«Вас же предупреждали! – неожиданно рассмеялся в голове Д. Э. Саммерса голос миссис Фокс. – Смотрите, не станьте черствым, иначе потеряете свое везение! Вот вы его и потеряли.»

– Все, старик, не тяни кота за хвост, – посоветовал Дюк – Устроил, понимаете ли, целую дискуссию. Давай-ка, штаны долой – и к делу! Приступайте, доктор. Я, пожалуй, выйду. Если все же понадоблюсь – только позовите.

– Конечно, мистер Маллоу! – заверила его доктор.

Дверь за компаньоном закрылась. Саммерс ошалело смотрел ему вслед. Хлопнула дверь библиотеки. Послышался испуганный голос мисс Дэрроу, потом он пропал и через минуту послышалась музыка.

«Что-то Моцарта», – машинально подумал коммерсант.

«Турецкий марш», – мысленно отметила доктор Бэнкс.

– Так как же? – повернулась она. – Вы еще не готовы? Странно.

– Но это произвол! – возмутился он. – Вы не имеете права!

Доктор пожала плечами.

– Действительно, не имею. Когда мы закончим, можете отправляться прямо в полицию.

Коммерсант окинул ее уничтожающим взглядом. Постоял. Открыл и закрыл шкаф. Затем, не веря, что все же делает это, лег ничком на кровать и обнял подушку.

– Мистер Саммерс, – негромко сказала доктор Бэнкс, – вы злоупотребляете моим терпением. Спустите штаны, сколько я могу повторять.

– Но вы поймите, что это чепуха! – взвился коммерсант. – Бред! Ваши идиотские выдумки!

– Понимаю, – кивнула доктор, – неприятно. У вас нервы и все такое. Я сейчас позову мистера Маллоу.

– Не надо!

– Отлично, – обрадовалась она. – Я жду.

Коммерсант, не отвечая, приподнялся на кровати и нетвердыми руками (да гори все синим пламенем!) оголил зад.

– Довольны? – зло поинтересовался он.

– Прекрасно.

Доктор подошла к кровати. Аккуратным движением опустила его брюки пониже. Завернула на спину подол рубашки.

– Стерва! – не очень внятно послышалось сквозь подушку.

– Как грубо, – сдержанно отозвалась доктор. – Ну что же, вы только что напросились на добавку.

– Подумаешь, напугали!

– Рада, что вы такой смелый, – доктор Бэнкс аккуратно примерилась розгами. – Вселяет надежду.

Саммерс услышал свист. В первое мгновение ему показалось, что все чепуха. Но затем он дернулся в одну сторону, в другую, вжался в матрас, и не успел взять себя в руки, как вновь свистнули розги.

– Что такое? – поинтересовалась доктор. – Вам же все равно?

– Вполне, – послышался сдавленный ответ.

– Прекрасно, продолжим.

Опять свист и доктор подровняла розги.

– Потом поставите меня в угол? – съехидничал коммерсант.

– Обязательно, – заверила доктор. – В гостиной и со спущенными штанами.

Саммерс в ужасе обернулся.

– Ну-ну, пошутила, – успокоила она. – Двух дюжин вам хватит за глаза. На первый раз.

– На первый раз? – ахнул он.

– Лежите спокойно. Да, на первый, – подтвердила доктор, укладывая его обратно.

– О.

– Что?

– Ну, знаете…

– Пока не знаю, – весело сказала доктор. – Это будет зависеть от вашего поведения.

«Шесть – уже четверть…», – отметил коммерсант, вцепился зубами в кулак и тут, неожиданно для самого себя, взвыл и попробовал прикрыться.

– Вы же врач! Клятву Гиппократа давали!

– Сейчас же уберите руки!

Семь.

– Клятву, говорите? – продолжала доктор. – Что же, вот вам клятва. Я направлю режим больных к их выгоде…

Восемь.

– …сообразно с моими силами…

Девять.

– и моим разумением…

Десять.

– …воздерживаясь от причинения всякого вреда…

Одиннадцать.

– … и несправедливости.

Двенадцать.

Тишина.

– Вы же обещали две дюжины? – поддел пациент, обнаружив, что пауза затянулась.

Доктор выбросила сломанные прутья в камин и осмотрела единственный оставшийся.

– Гм, – сказала она. – Не беда, я попрошу мистера Маллоу срезать еще.

Она примерилась – так, чтобы удар пришелся по еще нетронутому месту. Доктор преследовала гуманную цель – не рассечь кожу до крови, но пациента подбросило.

– Не надо Маллоу, я лучше сам!

– Хорошо, – с улыбкой согласилась она. – Режьте сами.

Саммерс подтянул штаны.

– Доктор Бэнкс, – с трудом выговорил он.

– Да?

– Хватит, прошу вас!

Высокая бровь доктора ехидно изогнулась.

– Что говорят в таких случаях?

Музыка смолкла. Похоже, Маллоу менял пластинку.

– Не знаю! – испугался Саммерс.

– Придется продолжить. Освежить вашу память.

– Нет!

– Это совершенно необходимо.

– Нет, честное слово, нет!

– Чувствуете, что были неправы?

Коммерсант кивнул. Он давно ничего не чувствовал так отчетливо.

– Не слышу, мистер Саммерс.

Язык не повиновался.

– Ну-ну, – подбодрила доктор, – продолжайте. Что – «да»?

Джейк вытер лицо.

– Был неправ.

– Замечательно, – доктор Бэнкс всем видом выразила внимание. – А дальше?

Пациент молчал.

– Жаль, – сочувственно произнесла она. – Я уже хотела закончить. Ну, раз так, продолжим.

– Нет!

– Нет? Тогда я хочу услышать волшебные слова. Ну?

– Я больше…

Саммерс опять вытер лицо.

– Вы делаете успехи, – заметила доктор. – Чуть-чуть твердости в голосе – и я согласна вам поверить.

Пациент закусил губу.

– Ну вот, – расстроилась доктор Бэнкс, – вы опять за свое.

– Я попытаюсь…

– Что-о?!

– Я больше не буду!

– Вот это другое дело, – одобрила доктор. – Осталась добавка за вашу грубость. Марш за прутьями.

Коммерсант застегнул брюки, вынул из кармана складной нож – совершенно такой же, как тот, которым срезал прутья Маллоу.

Доктор сложила руки на груди, глядя, как он идет к окну, как поднимает раму, морщась, залезает на подоконник. Как честно срезает, отряхивая от дождя, несколько прутьев и неуверенно оборачивается.

– Получите четыре удара, извинитесь – и мы в расчете, – сообщила доктор Бэнкс. – Ну, что вы встали? Думали, пожалею?

Коммерсант вздохнул и, увы, был вынужден вернуться на позицию.

Выслушав извинения, доктор отшвырнула розгу.

– Теперь, полагаю, с вас хватит, – произнесла она. – Одевайтесь. В постель не позже полуночи, подъем не позже восьми. Холодный душ утром и вечером. И только попробуйте опять запереться в своей комнате!

Ей ничего не ответили. Не поворачиваясь, кое-как, Саммерс привел в порядок штаны и остался лежать.

Вновь послышалась музыка. Доктор Бэнкс постояла, глядя на вздымающуюся спину коммерсанта, ровным тоном пожелала ему всего хорошего и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Маллоу сидел в своем любимом кресле у камина. В руках у него была газета. На столе стояла кофейная машина и две чашки. Увидев через приоткрытую дверь доктора, он поднялся.

– Не вздумайте заходить, – предупредила доктор Бэнкс, усаживаясь.

– Какой там «заходить», – возмутился Дюк. – Пусть в себя придет. Я что, похож на идиота?

– А я даже думать боюсь, на кого похожа теперь, – призналась она.

– На гения, мисс Бэнкс, на гения.

– Или на сумасшедшую. Впрочем, вы, полагаю, слышали обо мне подобные отзывы.

– Ну, что за чепуха. Дуракам ведь надо же о чем – то трепать языками. Им ведь так скучно. Но как вы чертовски изобретательны!

– Знаете, – доктор бросила взгляд на свое отражение в серебряном кувшине, – а ведь я боялась, что вы меня остановите.

– Остановлю?! – возмутился Дюк. – Да я расцеловать вас готов!

И он налил ей кофе.

Кофе остыл, но доктор любила холодный кофе. Она взяла чашку и выпила залпом.

– Сообщите мне, пожалуйста, потом новости, – сказала она, поднимаясь. – Мне необходимо знать.

Маллоу расхохотался.

– Мисс Бэнкс, я вас не узнаю! Потратили весь запас храбрости на моего компаньона, что ли?

Она села обратно.

– Об этом не может быть речи. Я всего лишь подумала, что оставаться здесь будет неловко.

– Будет очень неловко, мисс Бэнкс, да только не вам. Рано или поздно ему придется вылезти, и как он будет смотреть нам, и особенно вам в глаза – его собственная проблема. Вы героиня, доктор.

Чашка доктора опустела во второй раз.

– Что же вы так хлещете кофе, – пробормотал Маллоу. – Сами же говорили, вредно пить такой крепкий.

– В качестве тонизирующего. Мистер Маллоу, перестаньте смеяться, я и так еле держу себя в руках!

Маллоу взъерошил кудри. Провел ладонями по лицу, как если бы вытирал его полотенцем. Хрюкнул.

– Простите, доктор, истерика.

– Я, между прочим, трусила.

– Кто, вы?

– Да. Налейте мне, пожалуйста, еще, если можно. У вас превосходный кофе.

– Ява, – Дюк с готовностью выполнил ее просьбу. – Настоящий, из Пуэрто-Рико.

– Собираетесь куда-то? – поинтересовался он.

Доктор Бэнкс покачала головой и добавила:

– Честно говоря, думала, что он меня просто-напросто убьет.

– И тем самым распишется в собственном окончательном ничтожестве? – Маллоу усмехнулся. – Собственно, теперь или победа за нами, или… А что, неужели ничего не натворил? Так вот и сдался?

– Ну, почему, он хамил, – не скрыла доктор. – Получил за это добавку.

Оба машинально повернулись: кто-то открывал дверь.

– Мистер Маллоу, – в библиотеку заглянула экономка, – накрывать ланч?

– Конечно, дорогая мисс Дэрроу, – широко улыбнулся М.Р., – конечно, накрывайте! Мы будем есть здесь.

Экономка помолчала, оглядела стол, на котором стояла полная пепельница, и с укором покачала головой. Впрочем, сделала она это робко. Движения ее, то, как она выглянула из-за двери, и сам голос, звучавший гораздо тише обычного, и интонации этого голоса, – все говорило о том, что мисс Дэрроу постоянно находится в страхе. Да, старая любительница детективов боялась. Глаза ее за стеклами очков были красными, под ними набрякли мешки, суровое, мужеподобное лицо потемнело и осунулось, полные, сделавшиеся от старости похожими на копченые венские колбаски пальцы судорожно цеплялись за дверь.

– А… мистер Саммерс? – так же робко спросила она. – Он опять… у себя? Может быть, принести ему ланч в комнату?

– А мистер Саммерс, – сказал Маллоу таким тоном, что экономка втянула голову в плечи, – волен объявлять голодовку. Ну, или составить нам компанию. Это его собственное дело. Но я хочу сказать вам, мисс Дэрроу, что если вы опять сделаете по-своему и потащитесь его уговаривать…

– Мистер Саммерс принял лекарство, – перебила доктор Бэнкс. – Первое время он может вести себя странно. Не обращайте внимания.

Экономка полезла за платком и так долго сморкалась, что придала своему крупному носу сходство с переспелой сливой.

– Доктор, что с ним будет?

– Зависит от него самого, – голос доктора звучал хладнокровно. – Лекарство будет действовать какое-то время, но если он сам не захочет излечиться, медицина бессильна.

– А если вы опять поставите в холле вазу с конфетами, я буду уничтожать их, – прибавил Маллоу. – Ликвидировать. Каждый раз.

У экономки затряслись губы.

– Но… но… ведь он же ничего не ест, бедный!

Маллоу встал.

– Мисс Дэрроу, – позвал он вполголоса, – мисс Дэрроу, подойдите сюда.

И когда экономка приблизилась, обнял ее за плечи и, глядя в испуганные глаза, произнес:

– Милая мисс Дэрроу, если вы будете его жалеть – испортите все лечение. Мне сейчас доктор как раз говорила: никакого сочувствия.

– Именно так, – подтвердила доктор Бэнкс. – Никакого сочувствия. Более того, я как врач настоятельно рекомендую вам пойти и потребовать от него убрать тот беспорядок, который он устроил у себя. И чем быстрее он это сделает, тем для него лучше.

– А еще доктор сказала, что его надо гонять. Как sidorovu kozu! – добавил М.Р.

– Как sidorovu kozu? – переспросила доктор Бэнкс. – Я не употребляла этого выражения.

– Это коза, доктор, – объяснила мисс Дэрроу. – Русские говорят «гонять, как sidorovu kozu» вместо «как серого козла».

– Правильно, – согласился Маллоу. – Вот я и говорю. Мисс Дэрроу, хотите ему добра – гоняйте, как sidorovu kozu.

Он повернулся к доктору.

– Вот вечно его всем жалко! Я говорил, что до добра это не доведет – пожалуйста. Почему меня никому не жалко?

Но на его последние слова доктор не ответила ничего. Она обратилась к мисс Дэрроу:

– Если после того, как мистер Саммерс поставит на место всю мебель, вынесет из своей комнаты мусор и вымоет двери, вы еще и попросите его вычистить ковер и натереть паркет во всем доме – душевное равновесие вернется к нему гораздо быстрее.

– Как? – от изумления мисс Дэрроу уронила очки. – Но это мои обязанности!

– В медицинских целях, – успокоила доктор Бэнкс. – Лечение трудом зарекомендовало себя как эффективное средство в лучших психиатрических клиниках. Доктор Жане и доктор Бабински в Париже, замечательные психиатры Ганнушкин и Геллерштейн в России показывают, что метод дает блестящие результаты.

– Значит, мистер Саммерс будет лечиться дома? – вскричала экономка с непередаваемым облегчением. – Вы не отправите его в больницу?

– Вы забыли про ланч, мисс Дэрроу, – строго напомнила доктор. – После того, как вы передадите мистеру Саммерсу мои предписания, пригласите его на ланч.

Тогда мисс Дэрроу засияла, как превосходно вычищенная сковорода для варенья.

Маллоу подкрутил граммофон и перевернул пластинку. Играл рэгтайм. «Деревенский клуб». «Гладиолус». «Хризантема». «Подсолнух». «Действительно медленный рэг». «Маленькая девочка»…

С каждой новой мелодией М. Р. Маллоу и доктор Бэнкс все более мрачнели.

– Неужели бунт? – Дюк сложил руки на груди.

Доктор прокашлялась.

– Он, вполне возможно, не захочет теперь…

Но тут дверь распахнулась.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Д. Э. Саммерс. Ни пламени из глаз. Ни дыма из носа. Револьвера в руке – и того не было. С влажными после мытья волосами, в свежей рубашке и чисто выбритый.

Профессор Найтли оказался в Брюсселе. Когда Саммерс добыл номер гостиницы и дождался соединения, Найтли перебил извинения на полуслове. Он говорил, говорил, и, кажется, никак не мог остановиться. Саммерс пододвинул стул, оперся коленом о сиденье. Поморщился, машинально проведя рукой по заду, принял небрежную позу. Маллоу фыркнул. Компаньон состроил ему свирепое лицо, показал сначала кулак, потом чтобы ему дали карандаш и бумагу, и, получив то и другое, стал быстро писать.

За сутки до того, как Саммерс должен был отправиться в Нью-Йорк, чтобы сесть там на пароход, М.Р. Маллоу с самого утра умчался по делам.

В обед он позвонил в офис, сообщил, что будет назад только назавтра и пожелал компаньону удачи. Джейк, который ждал его, чтобы вместе пообедать перед отъездом, расстроился, но постарался не подать вида. Он просмотрел бумаги, выпил две чашки кофе и сделал несколько звонков. Больше тянуть было нельзя: предстояло мириться с механиком. Механик разговаривал, правда, мало и чуть ли не сквозь зубы, зато Мики был счастлив.

– Есть, шеф! – молодой Фрейшнер так и рвался принести, унести, подать, забрать, протереть, позвонить, встретить с запиской, сбегать за обедом в китайскую лавочку – все, что угодно, как будто не был управляющим весом в двести фунтов.

В конце концов, ему опять досталось: от механика, который лежал под автомобилем и которому мистер Фрейшнер отдавил пальцы каблуками ботинок. Потом оказалось, что он ползает, как черепаха. Потом – что его не дозовешься. После того, как управляющий указал механику на некоторое различие в положении, Халло сделался похож на злого верблюда. Он плюнул и ушел к себе.

Саммерс взбежал на второй этаж.

– Мистер Халло, – произнес он, стоя на ступеньках, – вы злитесь на меня, вот и выпускайте пар по адресу. Я был груб с вами. Можете высказать все, что обо мне думаете.

Но механик отчего-то не спешил высказываться.

– Тогда так, – продолжил коммерсант. – Во-первых, мне бы хотелось, чтобы вы помнили: возраст мистера Фрейшнера – не ваша забота. Он управляющий, а не вы, и обсуждать тут нечего. А во-вторых, если я еще раз услышу «коммунистический террор – микстура от капитала», «жиды», «масонский заговор» или славы и осанны в адрес Форда – вы уволены. Думать что угодно – ваше право, но пока вы работаете на меня, потрудитесь придерживать свой язык.

Терпение механика лопнуло.

– Я все скажу Форду! – и он потряс грязным кулаком.

– Что вы ему скажете? – поинтересовался Саммерс.

– Все! Все, что вы тут наговорили!

Саммерс пожал плечами.

– Идите. Вам же будет хуже.

– Что?! Угроза? Форд и это узнает!

– Не думаю, мистер Халло, – спокойно сказал Саммерс и зевнул.

– А! Вы меня убьете! – механик адски захохотал. – Я давно этого жду! И момент выбрали! Вашего компаньона, единственного порядочного человека во всем заведении, здесь нет. Фрейшнер, этот ж-ж-ж…

Тут Халло поперхнулся и умолк.

– …ж-ж-жестокий управляющий? – предложил коммерсант. – Да, он бы меня не выдал, тут вы правы. Фрейшнер – стоящий парень. Но убивать вас, мистер Халло, никакого интереса.

– Вы не имеете права! Я буду жа… – начал механик по привычке и спохватился. – Как – никакого интереса?

– Да никакого, – улыбнулся коммерсант. – Вы погубите себя сами. Изложить дело: «Саммерс сказал то-то и то-то» и сразу заткнуться вы все равно не сможете.

– Почему?

– Потому что это выше ваших сил. Вы начнете разглагольствовать, вплетете евреев, масонов, Маркса, мировой заговор, собьете всех с толку и вас просто выкинут вон.

Самерс подумал и добавил:

– Ябеда.

– Вы не имеете права меня оскорблять! – закричал механик. – Я уволюсь! Вам придется нанять вместо меня троих! Четверых! Пятерых!

– Да, придется, – коммерсант наклонился к нему так, что их лица едва не соприкасались, и произнес вполголоса: – Зато вас никто не возьмет. Найметесь простым рабочим на консервную фабрику, вылетите через месяц, год проищете другое место, отсидите за бродяжничество и так до глубокой старости, пока вас не выкинут уже отовсюду. Вы станете немощны.

Халло квакнул.

– А профсоюз не поможет, – коммерсант зевнул. – Потому что и там вы мутите воду своими митингами. Придется вам откинуть копыта под забором. Ну, как?

Халло неразборчиво буркнул и отвернулся.

– А? – переспросил коммерсант.

И, подождав, добавил:

– Я вижу, относительно вашего непосредственного начальства вы уже усвоили. Я рад, мистер Халло. Масонов и мировой заговор я вам прощу. Это ваше проклятье. К тому же, оно мне выгодно. Теперь вот что.

Саммерс оперся о деревянные перила.

– Мистер Халло, я уезжаю. Мне хочется верить, что пока меня не будет, вы не выведете мистера Фрейшнера из себя. Я уповаю, что он не займется придумыванием необычных и жестоких наказаний за саботаж, как это делается на «Форд Мотор». Я питаю надежды, что вашими трудами нигде не произойдет революции. И я рассчитываю, что в мое отсутствие вас самого не зашибет какой-нибудь еще борец за мировую справедливость.

С этими словами коммерсант нагнулся, поднял гирю и вручил ее механику.

– Уберите это в свою комнату. Устроили здесь склад.

А потом пошел не то дождь, не то снег. К обеду он превратился в бурю, дорогу замело ко всем чертям. Саммерс взял книгу и устроился в библиотеке. Время от времени он вставал и ходил из угла в угол. Он маялся.

Час проходил за часом. К полуночи сырые хлопья повалили сплошной стеной, застилая все и на лету превращаясь в воду. Ветер хлестал по стеклам ветками деревьев. Было совершенно темно, тихо – только где-то у соседей буксовал мотор, с пола сквозняк шевелил шторы, но пламя камина и зеленая лампа делали комнату уютным убежищем.

Внизу хлопнула дверь. С трубкой в зубах, в халате Саммерс вышел в коридор и съехал по перилам в гостиную.

Но это был не Маллоу.

– Заглохла, – сообщила доктор Бэнкс. – Ужасная чепуха. Забыла про лужу.

Ее твидовый жакет и шляпа потемнели от влаги, с юбки текло, коричневые ботинки – по лодыжки в глиняной каше. Губы доктора были бледными, нос – красным, перчатки – грязными, и тут к гадалке не ходи – в грязь шлепнулась, пока пешком бежала; словом, было ясно, что доктор потеряла черт знает, сколько времени, пытаясь решить проблему сама.

– Совсем свихнулись с этой вашей независимостью, – сказал Саммерс. – Знаете же, что из этой чертовой ямы без буксира не выбраться. Зачем было дурака валять?

Лужа, о которой шла речь, была местной достопримечательностью, известной под именем Блинвилльского каньона. Она появилась в незапамятные времена, когда еще не автомобилисты, но фермеры проклинали чертову яму, погоняя своих кляч на рынок. Мистер Саммерс встречался с ней значительно чаще доктора Бэнкс потому, что она находилась в каких-то двухстах футах от его дома. Он знал, о чем говорил.

– Придержите ваш язык, – отрезала доктор. – Вы, как я вижу, без машины? Нельзя ли попросить вас позвонить мистеру Халло, чтобы отбуксировать мой авто?

Но мистер Халло, которого разбудили телефонным звонком, брюзгливо сообщил, что не видит причин, чтобы дело не могло подождать до утра. Только полоумный мог решиться украсть консервную банку пятнадцатилетней давности, которую глупая баба уделала, как бог черепаху. К тому же, если бы кому сдуру захотелось возиться с жестянкой в луже, так этот благородный человек имел право на вознаграждение. Тем более, что если бы вору удалось ускользнуть незамеченным, Халло готов съесть свои носки.

Утром, клятвенно заверил механик, «Форд» доктора не только будет отбуксирован к ее дому, но и исправлен в лучшем виде.

Затем он прибавил несколько темпераментных эпитетов касательно состояния автомобиля доктора и отключился.

– Ржавый якорь тебе в… – коммерсант, все еще стоявший с трубкой в руке, придержал язык. – Ну, в общем, да. Он прав. Завтра будете развлекать местное общество.

– Это же ваш персонал! – возмутилась доктор Бэнкс.

– Мой. И что?

– Позвоните ему еще раз!

– И что?

– Распорядитесь, чтобы…

Доктор тоже умолкла. Лицо коммерсанта самым недвусмысленным образом свидетельствовало: дело безнадежно.

– Нечего было отказываться менять ваши ржавые потроха, – буркнул он.

Он повесил трубку, прошелся туда-сюда, побарабанил пальцами по подоконнику.

– Дождался удобного момента, старый осьминог. Теперь ваша песенка спета. Попались в его щупальца.

От возмущения доктор лишилась дара речи.

– Послушайте, – выговорила она, наконец, – но так нельзя!

– Можно, – отмахнулся коммерсант. – Халло лучший механик в штате. А может, и в Америке.

– Это не причина позволять ему так себя вести! Вы просто его распустили.

– Почему это распустили? – обиделся коммерсант. – Я бы и сам на его месте сказал то же самое.

– Вот именно. Делаете, что хотите, позволяете себе выходки, и удивляетесь, что ваши служащие ведут себя хамски.

– Я? Удивляюсь? Еще чего. Халло всегда таким был.

– У меня слов нет.

– Вот и слава богу.

– Да сделайте же что – нибудь!

В библиотеке никого не было. С камина отсвечивали в отблесках пламени чемпионские кубки. Шторы тихонько шевелил сквозняк. Пахло табаком и кофе.

На журнальном столе между двух кресел горела лампа, стояла пепельница и валялась корреспонденция. Тут же находился серебряный поднос с кофейной машиной. И книги. Открытые, наспех заложенные самыми неожиданными предметами вроде вилки, апельсиновой кожуры, вечернего галстука или резинки для носков, они лежали на диване и на бюро, на столике рядом с граммофоном и поверх вазы, украшавшей часы на полу. На ковре за креслами сомневались в своей надежности два подобия Пизанской башни.

Постояв в нерешительности, доктор Бэнкс подняла книгу, брошенную раскрытой на одно из кресел и села. Посмотрела на обложку:

«Тринадцать любовников леди X.»

– Гм, – сказала доктор.

М.Р. Маллоу был верен себе.

Тогда она осторожно подняла другую книгу, лежавшую перевернутой на противоположной стороне стола. Раскрытые страницы были испачканы маслом. «Смит-и-вессон» рядом либо тоже успел послужить в качестве закладки, либо же владелец чистил его и смазывал прямо на книге.

«Зигмунд Фрейд, – значилось на обложке. – Толкование сновидений».

– Читаете, доктор?

Доктор Бэнкс, не ответив, вернула книгу на место.

– Ну, что, так и будем молчать? – спросил коммерсант. – Отлично. Молчите, если вам так нравится.

– О чем бы вы хотели беседовать? – ответила из своего кресла доктор Бэнкс.

– А что, со мной не о чем?

– Не знаю, мистер Саммерс. Но если вам хочется поговорить, говорите.

– Так, – произнес коммерсант с изрядной долей задумчивости, – о погоде уже было. О машинах… не стоит. Вот, например: вам раньше приходилось читать Фрейда?

– Я знакома с его работами, – доктор поджала ноги, устроившись таким образом, чтобы они и еще некоторые, основательно промокшие и замерзшие части, оказались поближе к огню.

– А эта? – коммерсант показал книгу. – Я про сны.

– Да, и эта тоже.

– И как?

Доктор повернула голову.

– Вероятно, рациональное зерно тут есть, – сказала она без особенной охоты. – Сновидения вряд ли являются только фантазиями. Скорее, мы просто мало о них знаем.

– Да, – согласился коммерсант, – все дело в том, что это за фантазии. Я сам замечал кое-какие совпадения.

Доктор посмотрела на своего собеседника с интересом.

– Дело в том, – Саммерс протянул ей стакан – уже второй, – понимаете, мне иногда снится, что я в игрушечной лавке.

Доктор отпила виски.

– В какой-то реальной лавке или в лавке вообще?

– В реальной. Я вижу этот сон с пятнадцати лет.

Поезд ехал слишком медленно, игрушечная лавка в Уинчендоне вот-вот должна была закрыться. Он спрыгнул с подножки, и бежал так быстро, как только мог: задыхаясь, спотыкаясь, останавливаясь перевести дух, потом собирался с силами и продолжал бежать.

Лавка становилась все ближе, полосатые тенты хлопали на ветру, бежать было трудно – буря была слишком сильной. И все-таки он добрался. Но не было больше на двери колокольчика – чья-то безжалостная рука сорвала его и подевала неизвестно куда. И у входа никто не встретил, и в распахнутую, с треском хлопающую от сквозняка дверь, были видны рухнувшие полки, пыль, грязь и перекатывающиеся по полу обрывки оберточной бумаги. Окна были выбиты. На одном из подоконников, задрав к небу лапы, валялся плюшевый медведь.

Боже, какой адский кавардак… Раздался издевательский звук: Джейк нечаянно наступил на резинового бэби с пищалкой в тряпочном туловище. Он повернулся, чтобы уйти, но дверь прямо перед носом захлопнуло порывом ветра и открыть ее оказалось невозможно. Тогда он налег на дверь плечом, дернулся дважды, трижды – безрезультатно. Чувствуя, как тяжелеют ноги от накатившего страха, Саммерс кинулся к выбитому окну. Дверь с треском распахнулась, огромная туча пыли ворвалась в лавку – и он в ужасе вывалился вместе с рамой, успев увидеть только рекламный плакат:

«Поезд Ива тебя сделает счастливым».

– Возвращаетесь в детство? – поинтересовалась доктор Бэнкс.

– Нет, никогда. В этих снах мне всегда столько лет, сколько есть на самом деле. Дело в другом. Раньше он снился мне всегда, когда… словом, перед чем-то важным.

– Так, значит, эта книга…

– Да. Последний раз был как раз сегодня ночью. Я не видел этого сна много лет.

– Не знаю, поможет ли вам это, но у Фрейда довольно подробно…

– Так подробно, что зубы сводит. Стал бы я вас спрашивать, если бы это было можно читать!

– Поймите, Фрейд первый в своем роде. Хотя, конечно, его работы несколько…

– Мне нравится, как вы это сказали.

– Это что, обвинение в лицемерии? – подняла бровь доктор.

– Да что вы на меня взъелись? Какое обвинение. Просто забавно.

– Не думаю, что это особенно забавно.

– Вы правы, это не забавно.

– Мистер Саммерс, это вы спросили меня, а не я – вас.

– Разве я сказал что-то плохое? Это прекрасная книга! Она навевает множество сновидений.

– Да, эта книга в своем роде уникальна. Не стоит выносить суждения о вещах, в которых ничего не понимаете. Ну, а что касается скуки, то…

– Вы же не хотите сказать, что это было сделано нарочно, с тайным, непостижимым простому смертному смыслом?

Доктор оглядела своего собеседника и неохотно продолжила:

– Виной некоторой пространности рассуждений то обстоятельство, что труды господина Фрейда, возможно, последняя попытка использовать философский подход в научной работе.

– Это не делает их интереснее, – отмахнулся коммерсант. – Я хотел спросить другое. Хотел узнать, не бывало ли у вас чего-нибудь похожего. Маллоу во сне вечно читает книгу, в которой слова видны только после того, как он их прочтет. Он слышит собственный голос, говорит, очень интересно, но никогда не помнит, что там было написано. Профессор по какой-то неизвестной причине любит собирать по ночам грибы, причем, удивительно неудобосказуемым образом. Наш маленький Фрейшнер всегда видит женщин. Мисс Дэрроу теряется где-то у моря, где, говорит, гигантские дюны и страшные шторма. Халло вообще не видит снов. А вы доктор? Бывали у вас какие-нибудь странные повторения?

Она молчала. Лицо ее было вежливым, холодным, отстраненным.

Коммерсант ждал ответа, пока не обнаружил, что затянувшееся молчание вогнало его в неловкость. Он вытряхнул погасшую трубку и стал смотреть в другую сторону. Тоже молча.

– В сущности, ерунда, – сказал он, наконец. – Не стоило нам с вами…

– Да. Наверное.

– Мы с вами какие-то антиподы.

– Что-то вроде этого, мистер Саммерс.

– Черт возьми, десять лет.

– Пятнадцать.

– Да?

– Да.

– Выходит, в этом году у нас что-то вроде юбилея, – он отсалютовал стаканом. – Пятнадцать лет, как вы меня ненавидите.

– Это вы меня ненавидите! – возмутилась доктор. – Правда… правда, если раньше вы делали это без всяких на то оснований, то теперь они появились. Ну что же, мистер Саммерс, можете ненавидеть меня в полное удовольствие.

– О.

– Да-да.

– Разрешаете?

– Разрешаю.

– Правильно, – согласился коммерсант. – Победитель должен быть великодушным. Что, уделали меня? Рады?

– Вы сами себя уделали.

– Так. Хорошо. Вот что, – Саммерс полез в карман, – сейчас мы допьем, я выкурю сигаретку, и, с вашего разрешения, пойду спать.

Он прикурил и поднял глаза на нее. Доктор Бэнкс решительно поднялась с кресла. Коммерсант положил ногу на ногу.

– Хотел бы я видеть лицо миссис Кистенмахер, когда вы явитесь ночью тепленькой, – лениво произнес он.

– Я не пьяна.

– На вашем месте я не был бы так уверен.

– Вы на своем месте, мистер Саммерс, – отрезала доктор.

– Ох, ну хорошо, хорошо! Куда это вы?

– Домой!

– В мокрых тряпках? Из этого вашего упрямства? Потому, что я вам противен? Из чувства приличия?

– Между прочим, чувство приличия – совсем не то чувство, которым стоит пренебрегать!

– Ну что вы, разве я возражаю, – он покачивал ногой. – Правда, вы им уже пренебрегли. Так что какая теперь разница?

– Мистер Саммерс, я не устаю удивляться этой вашей потребности хамить.

– Это не я хамлю. Это вы почему-то все время обижаетесь, когда вам говорят правду.

– О?

– Да, доктор, да. Вы всегда меня терпеть за это не могли. А я, между прочим, не сказал вам ничего плохого. Ну, подумайте. Подумали? Видите, вы предвзяты! Вы всегда ко мне предвзяты.

Доктор помолчала.

– Предположим, – сказала она затем. – Сейчас – возможно. Но, может, вы объясните мне, в чем вы именно состоит моя предвзятость во всем остальном?

– Да с самого нашего знакомства! – воскликнул коммерсант. – Это было первое, что вы сделали. Надулись, когда никто и не думал говорить вам обидное!

– Что? Да на вашем лице все было написано!

– Что там было написано?

– Что вы в восторге от своей особы! Что есть, из кого сделать анекдот! Что вы рады, что нашли, к чему придраться!

Она вскочила и решительно направилась к дверям.

– Доктор Бэнкс, – послышалось вслед.

Но доктор в бешенстве захлопнула за собой дверь.

Коммерсант на мгновение опешил, затем выскочил в коридор, оказался нос к носу с захлопнувшейся дверью гостевой спальни и услышал, как щелкнула задвижка.

– Мисс Адлер! – сказал он так, чтобы его слышали за дверью. – Неужели вы опять надулись?

Ответа не последовало.

– Но ведь чепуха! – возмутился коммерсант. – Вам просто нравится обижаться!

– Так же, как вам – обижать!

– Ничего подобного! Мисс Адлер! Мисс Адлер, вылезайте оттуда!

За дверью молчали.

– Ах ты, клизма! – сказал себе под нос коммерсант и постучал. – Вылезайте, черт вас дери!

– Я все слышала.

– Ну, так вылезайте!

Ему опять не ответили.

Прошло не меньше минуты. Потом еще столько же. Коммерсант присел на телефонный столик, где вместо аппарата стояла ваза на кружевной салфетке, вытянул ноги и запел «Господи, меня обокрали!» Потом сменил репертуар на «Кошачий дуэт».

– Брысь! – сказали за дверью.

– Еще чего.

Тут дверь открылась.

– Дайте мне пройти, – потребовала доктор.

Саммерс оглядел ее, одетую в непросохшую одежду, с ног до головы и присвистнул.

– Ух ты, вот это чучело!

Доктор молча смотрела на него.

– Я хотел сказать, чучело райской птицы, – поправился коммерсант.

Спустя пять минут доктор Бэнкс, уже опять переодетая в халат, уселась в кресло в библиотеке и заявила, что больше пить не станет.

– Отлично, – коммерсант откинулся на спинку кресла. – Кстати, знаете, что? Я, доктор, еще заметил, что иногда вижу себя во сне… э… э… раздетым. И отчего-то всегда в людном месте. Не смейтесь.

– Я не смеюсь, – хладнокровно ответила она. – Зачем вы мне это рассказываете?

– Затем, что это второе совпадение. Когда я вижу такой сон, всегда через несколько дней приходится посылать за вами. Осечки еще ни разу не было. То грипп, то ангина… Помните, в девятнадцатом году?

– Я бы не хотела это вспоминать. Очень надеюсь, что придет время, когда эпидемии останутся только в истории.

– Да, было бы неплохо, – произнес в задумчивости Саммерс и вдруг фыркнул.

– А помните тот цирк с гриппом?

События, о которых он вспомнил, выглядели так. Тогда, ранней весной, через год после того, как во всем мире действительно свирепствовал грипп – «испанка», унесший тысячи жизней, Д.Э. Саммерс проснулся в ужасном состоянии на следующий день после того, как это же самое сделал его компаньон. Мисс Дэрроу настаивала, что необходимо, наконец, вызвать доктора. Саммерс имел свое мнение на этот счет. Он сам телефонировал врачу. Но не доктору Бэнкс, которая жила в четверти часа езды на автомобиле, а доктору Хоппу в Энн-Арбор. Был выслушан, услышал: «Да-да, сейчас все болеют. Это, конечно, грипп», получил соответствующие инструкции и обещание, что санитарный инспектор немедленно приедет в «Мигли». В городе уже были шестеро больных гриппом и седьмой случай решал дело: опять эпидемия! Однако, доктор Бэнкс, которой все-таки позвонила мисс Дэрроу, успела приехать в «Мигли» одновременно с санитарным инспектором, который уже собирался приклеить на дверь дома бумажку «Карантин». Доктор осмотрела одного, второго, а затем спокойно и очень вежливо заявила: «Ангина» (Д.Э. Саммерс) и «бронхит» (М.Р. Маллоу).

– Мистер Роблин всегда терпеть меня не мог, – в глазах ее мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Вы думаете, он за это вас ненавидит? – поинтересовался коммерсант. – А вот и нет, доктор. Сказать вам, за что?

Она опять подняла бровь.

– Скажите.

– А за то, – коммерсант выпустил дым, но не удержался, хрюкнул, – за то, что вы тогда так благородно сказали… Помните, как вы тогда сказали?

Он засмеялся в голос.

– «Сочувствую, коллега. Действительно очень много пациентов. Неудивительно, что у вас нет сил осматривать каждого». Я до сих пор это помню, доктор! Здорово вы его приложили.

– Прежде всего, – сказала доктор, – я не собиралась никого, как вы выразились, прикладывать. Мы с мистером Роблином коллеги и я не могу позволить уронить наш авторитет в глазах пациентов. В конце концов, не моя вина, что ни врач, ни инспектор не удосужились даже взглянуть на больных.

– О, вот за это вас просто убить мало!

И он захохотал, захлебываясь и вытирая слезы.

– Вот за это… за это вас так ненавидит и он, и все остальные! За ваше совершенство.

Доктор предпочла оставить эту реплику без ответа.

– Вы… вы… коллеги, вы сказали? – продолжал веселиться коммерсант. – Черт бы меня драл, доктор Бэнкс! Раз уж на то пошло, Роблин, это старое чучело – ваше начальство!

– Раз уж на то пошло, – холодно заметила доктор Бэнкс, – это действительно так. С юридической точки зрения. Де-факто же мистер Роблин только чиновник, никаких медицинских обязанностей не выполняет – кроме, разумеется, общих осмотров, которые все равно возлагает на меня, поэтому я предпочитаю считать его коллегой.

– Ах, жалко, он вас не слышит!

– Ему совсем необязательно так глубоко вдаваться в подробности дела.

– Правильно. Учитывая то смешное обстоятельство, что сам в этом деле ни черта не смыслит. Какой смысл ему был нас осматривать? Он не отличил бы гриппа от ангины. Так что пусть себе возит вам свои агитационные плакаты и помалкивает.

– Мистер Саммерс.

– Что?

– Вам не кажется, что вы зашли слишком далеко?

– А что, должно казаться? – глаза коммерсанта приняли невинное выражение.

– Тем не менее, я вас попрошу придержать ваш язык и не судить о том, о чем вы не имеете никакого понятия.

– Как! – воскликнул коммерсант. – Опять не имею? Почему тогда каждый раз, когда к вам приезжает этот Роблин, у вас такое лицо, как будто он – пятно на скатерти и просто ниже вашего достоинства показать, что вы его заметили?

– Мистер Саммерс.

– Ну, что?

– Ох, мистер Саммерс.

Но коммерсант только отмахнулся.

– Да, но эти сны имеют объяснение, как вы думаете? – спросил он. – Не может же быть, чтобы сплошные повторения – и без причины.

– Вероятно, не может, – пришлось согласиться доктору Бэнкс.

– Собственно, поэтому и Фрейд, – сказал коммерсант. – У вас есть какие-нибудь мысли?

Доктор задумалась.

– Да, – подумав, ответила она. – С точки зрения фрейдизма вы, вероятно, безотчетно ощущаете ряд мелких признаков болезни, а ваше сознание выражает таким образом чувство уязвимости. Ничего мистического.

– Так вам тоже случалось замечать нечто подобное?

– Возможно.

– И это…?

– Мне не хотелось бы никому об этом рассказывать.

Коммерсант обиделся.

– Так нечестно, доктор Бэнкс.

– Я видела собаку, но вам это ничего не скажет. К тому же, совпадения происходят не каждый раз. Или, вернее, не совсем так. Я видела сон дважды. Совпадение только одно.

– Собаку? – пробормотал коммерсант. – Какую собаку?

– Один раз – черного бульдога французской породы. А в следующем сне это был довольно крупный пес, что-то вроде овчарки, или, скорее, беспородной псины. Светлой масти.

– Но они же разные. В чем совпадение?

– Эти животные делали одно и то же.

– А что они делали?

– Стояли перед дверьми моего дома.

– Что же было после этих снов?

– После последнего – ничего.

– А после бульдога?

Доктор Бэнкс сделала вид, что глухая.

– Ладно, – не без досады произнес коммерсант. – Давно это было?

– Да. Давно.

– А второй сон?

– Прошлой ночью. Простите, мистер Саммерс, это было не нарочно. Я не собиралась интриговать вас. Я не могу.

Коммерсант смотрел на огонь в камине.

– Ну, не хотите – не надо, – сказал он, наливая ей еще. – Слушайте, вам никогда не приходило в голову, что не так уж важно доискиваться, из каких побуждений мы делаем так или этак? Хотел или не хотел – все равно ведь сделал.

Доктор провела рукой по лицу – щеки горели от камина.

– Мне тоже случалось так думать, – согласилась она. – Все эти бесконечные копания в снах и детских воспоминаниях – всего лишь оправдание нашим подлостям. И оправдание довольно жалкое.

– Слова ничего не стоят. Сто раз в этом убеждался. Поступки. Только поступки. Дело.

– Да, – кивнула она. – Изыскания доктора Фрейда представляют определенный интерес, когда речь о патологических случаях. Здоровому человеку вряд ли нужны эти копания в глубинах разума. Причины чувств, которые принято считать тонкой материей, обыкновенно просты до отвращения. Вся эта хандра, и истерия, и раздражительность, обжорство и нервная слабость имеют причиной лень, неряшество, потакание своим недостаткам, недовольство собственной жизнью и нежелание предпринять что-либо для ее улучшения.

– Все равно, дескать, ничего не выйдет, – добавил коммерсант. – А как вам это их: «так все живут» и «так всегда бывает»?

Глаза доктора сверкнули, но лицо хранило прежнее выражение.

– Да, – подтвердила она, прикладываясь к своей рюмке. – А эта модная критика всего и вся, когда похвалить что-либо – значит прослыть человеком без вкуса? Ею ведь занимаются люди, которые не делают решительно ничего! Только ругают сделанное другими. Частично из-за лени, частично это их вечное «что скажут соседи».

– Это само собой! – подхватил коммерсант. – Такое чувство, что они только и живут для того, чтобы соседи что-нибудь сказали. Или, что еще вероятней, не дай бог, чего-нибудь не сказали.

– «Святой долг» женщины – поймать себе мужа, – продолжала доктор Бэнкс. – Врать, притворяться, изображать из себя идиотку – только чтобы понравиться. Ничего, что сами мужчины при этом оставляют желать лучшего. Главное, чтобы был хоть какой – нибудь. Неважно, какой он: его будут содержать, если он бездельник, прощать, если он ведет себя хамски, игрок, пьяница или просто болван. Девушки, кажется, окончательно разучились отвечать «нет» мужчинам. Считают достоинство предрассудком. Готовы на что угодно, вплоть до преступления, чтобы только выйти замуж, ходить по магазинам и сплетничать с соседками. Если нужда не заставляет их идти на заводы и фабрики, они вышивают шелком райских птиц и клеют в альбом открытки. Духовно богатые особы пишут бездарные стихи или слюнявые романы. Ничем другим, к сожалению, женщины не желают заниматься. Отвоевали избирательное право – но зачем? Maximum их устремлений – карьера актрисы или певицы. Они даже не ищут занятия, которое могло бы…

Доктор встретила взгляд коммерсанта, отставила стакан и неловко замолчала.

– Простите, мистер Саммерс. Меня что-то понесло. Я всего лишь имела в виду, что меня приводит в бешенство, когда эти люди…

– Знаю, – он налил стакан доверху. – Слышал, что о вас говорят. А это не вы только что возмущались насчет «что скажут»? Да какое вам дело, что говорит вся эта деревенщина, доктор? Ну, считают вас чокнутой. Ну и что? Вы все равно по-другому не сможете. А если решите измениться – будете несчастны.

Доктор Бэнкс вцепилась в ворот халата.

– Что же вы умолкли? – спросила она.

– Меня, знаете, тоже понесло. Не заметил, как набрался. Не успел поужинать, а то бы…

– Как это не успели.

– Я? Ну… Кстати, доктор, а вы-то когда в последний раз ели?

– Я не голодна, – сказала доктор Бэнкс.

Саммерс закатил глаза.

– Ой, хватит вам. Почему-то при Маллоу у вас отличный аппетит. Так когда? Вы вообще сегодня обедали?

– Да!

– И в котором часу это было?

По виду доктора можно было предположить, что она испытывает некие внутренние противоречия.

– Около полудня, – ответила она, наконец.

Саммерс чудом проглотил то, что вертелось на языке.

– А что вы едите? – поинтересовался он. – В смысле, что вы любите?

– Мистер Саммерс, я, честное слово, не голодна.

– Расскажите это своей бабушке.

– У меня нет бабушки.

– Тогда не плетите ерунды.

И прежде, чем доктор Бэнкс успела ответить на эту любезность, спихнул на стол кофейную машину с подноса, забрал поднос и ушел.

Доктор осталась одна. Сначала она листала журнал. Потом закрыла журнал и посмотрела на пустой стакан. Подышала в ладонь, помахала у себя перед носом, и в этот момент вошел коммерсант.

– И даже очень, – произнес он.

– Что! – возмутилась доктор.

Саммерс поставил на стол поднос. На подносе были:

маленькая серебряная подставка,

пробка, из которой торчала длинная изогнутая трубка,

спиртовка, больше всего напоминавшая солонку, на которую присел слон,

и кувшинчик.

В колбу уже была налита вода, и коммерсант придерживал колбу за кольцо пальцем. Кроме частей кофейного аппарата на подносе находились еще жестянка с кофе, две чистые чашки, несколько ломтей холодной говядины, горячие тосты, посудина с маслом, тарелка с нарезанным сыром и открытая банка вишневого варенья.

– Что слышали, – ответил он. – Вы хотели определить, пахнет ли от вас виски. Я говорю вам, как есть.

– Я все объясню миссис Кистенмахер.

– Не знал, что вы отчитываетесь перед своим персоналом.

– Вы не понимаете, о чем говорите. Она будет в ужасе.

Саммерс устанавливал на подносике подставку для колбы.

– И что? – спросил он.

– Но ведь сухой закон! Я буду в ее глазах преступницей!

– Она вас не сдаст. Какая ей от этого польза? Вот если вас заберут в тюрьму – это дело другое.

– Да, но что она будет обо мне думать? Как я явлюсь домой в таком виде!

– Не вздумайте перед ней оправдываться.

– Еще чего.

– Чем больше оправдываетесь, тем больше виноваты.

– Без вас знаю.

– Тогда что у вас за проблема?

– Мне все-таки нужно домой.

Коммерсант увлеченно колдовал с аппаратом. Он уже устроил на месте спиртовку и подставку. Потом чиркнул зажигалкой, дождался, когда спиртовка разгорится и водрузил над ней колбу. После этого поставил рядом с колбой серебряный кувшинчик, приготовил, чтобы была под рукой, пробку, и занялся сервировкой. То есть, вынул из кармана халата розетку, которая не влезла на поднос с ужином, и стал накладывать в нее варенье.

– Если это вопрос жизни и смерти, – произнес он, поймал убежавшую ягоду и съел, – валяйте, идите пешком. Не буду же я вас упрашивать.

Опять наступила тишина. Она длилась, пока в кувшинчике не забулькал кипяток, а доктор не спросила:

– Что вы имели в виду, когда говорили, что я буду несчастна, если решу измениться?

– Мне всегда казалось, – он передал ей бутерброд с мясом и стал переливать кипяток в колбу, – что вы как раз из тех женщин, которые…

Бутерброд замер на полпути к ее рту.

– Синий чулок, вы хотите сказать?

Коммерсант тоже хотел съесть сбутерброд и тоже остановился.

– Я понял. Я окажусь виноват, что бы ни сказал. Извините в последний раз, доктор, и не будем больше об этом.

Он засыпал в колбу кофе из банки, помешал там ложечкой и заткнул колбу пробкой с трубкой.

– П-почему это не будем? – доктор Бэнкс даже поперхнулась с досады. – Я совсем и не собиралась вас упрекать. Просто вы привыкли считать меня чудовищем, вот и…

– Кто, я? – начал было коммерсант.

И замолчал. Очень благоразумно.

Из трубки с бульканьем и хлюпаньем лился в кувшин кофе. Граммофон начал «Затейника».

– В сущности, вы правы, – сказала доктор. – Какая разница, как это называть. Суть ведь одна и та же. У меня неприятный характер. Мне нет никакого дела до домашнего хозяйства. Я не люблю, когда меня отвлекают от работы. Меня приводит в бешенство, когда мне перечат. Словом, я не гожусь для брака.

– И не говорите! – подтвердил Саммерс, разливая кофе.

Доктор Бэнкс взяла пододвинутую чашку.

– Ни вы, ни я, ни Маллоу для супружества не годимся.

– Маллоу вообще особенный случай, – засмеялся коммерсант. – Однако, да, не годимся. Впрочем… – он посмотрел на нее, – вот насчет вас я бы не стал так уж настаивать.

– Хотите меня позлить?

– Почему?

– Потому что минуту назад вы говорили совсем другое.

– Ну, нет, неправда.

– Знаете, что меня всегда в вас раздражало? Эта ваша самоуверенность.

– Не стал бы, не стал, доктор. Еще посмотрим.

– «Посмотрим»? – доктор даже рассмеялась. – Вы хоть раз задавались вопросом, сколько мне лет?

– Ну, мы примерно ровесники, – Саммерс пожал плечами. – Несколько лет туда-сюда не в счет.

– Несколько лет туда-сюда? – возмутилась она. – Я на год моложе вас! Мне тридцать два, и я могу больше не беспокоиться подобными вопросами.

– Да ну, нашли важность. А представляете, как будет смешно: я вернусь, а доктор Бэнкс – уже не Бэнкс.

– Да. Она миссис Халло.

– Нет. Она миссис Бродмеркель.

– За этого нового пастора? – доктор подняла свою ироническую бровь. – Не хочу. Я к нему не привыкла. И, кроме того, старому мистеру Фрейшнер только семьдесят, он состоятельный человек и все еще вдовец.

– Не говоря уже про молодого.

– Очень милый юноша.

– Я и говорю: от вас всего можно ожидать.

– Ваша галантность, мистер Саммерс, всегда производила на меня глубочайшее…

– Послушайте, – спросил он вдруг, – а правда: вы, случайно, не были замужем?

– Я…

– Нет, замужем я не была.

Доктор Бэнкс особенно отчетливо проговорила это «замужем».

– Я совсем не такая, как вы думаете. Не обольщайтесь на мой счет.

Тишина длилась долго.

– Послушайте, – медленно начал Саммерс, – могу ли я проявить бестактность?

– Как, опять? – доктор Бэнкс смотрела на цветной абажур лампы.

Потом произнесла:

– Тетя… она очень надеялась, что я буду счастлива в браке. Всячески уговаривала не повторять ее ошибок.

– А сама тетя?

– Две разорванные помолвки и одна расстроившаяся свадьба. Скандал и позор.

– Почему позор-то?

– Бабушка с дедушкой забыли спросить тетиного согласия на брак, ее возражений никто особенно не слушал, и тогда она сказала в церкви «нет».

– Ай да тетя!

– Говорила, не тот характер, – продолжала доктор. – Она не была особенно против того, чтобы выйти замуж, но увлечение медициной сделало ее неудачной партией. К двадцати семи годам она слыла такой эксцентричной особой, что, когда окончила Медицинскую Академию в Энн-Арбор, получила свободу, маленький дом – вот этот, и, наконец, лицензию на практику. Она была первой практикующей женщиной-врачом в округе, да и, кажется, во всем штате. Родные были счастливы от нее избавиться.

– А ваши родители?

Доктор пожала плечами.

– Эпидемия оспы. Мне было восемь лет. Собственно, тетя Энн мне не родная тетя, она – кузина моей матери.

– А вот интересно, ваше имя… «К.В.» – а дальше? Я, оказывается, никогда его не слышал. Только видел на ваших рецептах.

– Кларенс-Вирджиния Бэнкс.

– Кларенс? – изумился коммерсант. – Вы в этом уверены?

– Отец мечтал о сыне.

– Доктор Бэнкс, – коммерсант замялся, – а чье это имя – Кларенс?

– Моего дяди. Отец был очень привязан к брату и твердо решил дать ребенку его имя. Тетя рассказывала, что когда он узнал, что родилась я, заперся у себя и весь день не хотел никого видеть. Потом, правда, его уговорили взять меня на руки и уже никак не могли забрать. Папа всегда занимался мной сам.

– А кем он был, ваш отец?

– Преподавал математику в университете Энн-Арбор.

Тут доктор Бэнкс остановилась.

– Послушайте, а что же ваша семья? Вы всегда говорили, что у вас никого нет.

Коммерсант рассматривал гравюры над камином.

– Не то, чтобы нет, – сказал он без особенной охоты. – Мне там не обрадуются. А так, скорее всего, «Похоронный дом Саммерса» к вашим услугам.

– Что? – не поверила доктор Бэнкс. – Ваш отец гробовщик? Опять шутите? Ну конечно, шутите!

– Это еще не все. Мой папаша – пресвитер баптистов. А похоронная контора у него – что-то вроде хобби. Он называл это «скорбный труд искупающий».

– Господи, вы еще и сын священника!

Доктор смеялась до слез.

– А что, непохож? – поинтересовался коммерсант. – Сам лично строгал гробы, прибирал покойничков и правил катафалком.

– Невероятно. Не могу представить, чтобы такой…

– Кто?

В Плимуте дверь вагона-салона открылась и ворвался профессор. В руках у него был саквояж, подмышкой зонт, волосы растрепаны.

– Ага! – радостно произнес он. – Здравствуйте, Джейк!

Они обнялись. Саммерс предложил профессору сигару, но тот отказался.

– Рассказывайте, – коротко сказал коммерсант.

– Итак, мой дорогой, нам предстоит присоединиться к одной экспедиции, которая намерена заняться раскопками в Саккаре.

– Так, значит, ваши полезные ископаемые – … – ахнул Саммерс.

– Верно, мой мальчик. Наши полезные ископаемые – сокровища царей Египта.

– Значит, и вы тоже египтоманьяк? Вот это новости.

– Что значит, и я? – Найтли даже стал сбиваться от возмущения. – Я начал интересоваться Египтом еще, когда вы под стол пешком ходили!

– Професссор, вы собрались сделать из меня археолога?

– Н-не совсем, – застеснялся Найтли.

– Тогда что мы будем делать?

– Видите ли, мой мальчик. Как бы сказать. Скажу прямо. Вы переутомлены, Джейк. Вы страдаете – и это неудивительно.

– Да? – спросил Саммерс, который последние полгода страдал преимущественно от безделья.

– Да, – подтвердил профессор. – Таким людям, как вы необходимо разнообразие. Вам нужно сменить обстановку.

– Я так понимаю, вы собираетесь мне в этом помочь?

– Безусловно, мой дорогой. Что вы скажете о небольшом, э-э-э, скажем, спектакле, который вам придется сыграть для одного, э-э-э, состоятельного человека?

– Сыграть?

– Сыграть. Это должно быть нечто эксцентричное. Невероятное. Что-то наподобие той буффонады, к которой у вас такой талант. Что-то такое, что прикует к себе внимание публики, не давая отвлечься ни на одно мгновение. А?

– И откует это внимание от чего-то другого… – пробормотал коммерсант.

– Что? – переспросил профессор. – Ах, да. Да, Джейк, да. Собственно, у меня уже есть один напарник. Мой ученик. Но, как бы сказать, финансовая сторона делает операцию чрезвычайно рискованной, и он попросил найти третьего. Ему нужен ассистент.

– Ассистент? – коммерсант ехидно поднял бровь.

– Или, если быть точным, нам нужен надежный человек.

Саммерс неторопливо выпустил дым и сделал профессору знак продолжать.

– Мумия, – просто сказал Найтли.

– Понял.

– Его египетское имя неизвестно, – продолжал профессор. – Греки называли этого древнего царя Артемием. Его обычно изображают в виде сидящего бегемота с головой крокодила. Так вот, его мумия находится в Саккаре. Легенда гласит: тот, кто найдет ее, тот будет вечно счастлив.

– Ну, хорошо, – Саммерс откинулся на спинку дивана, положив ногу на ногу. – Предположим. Как вы собираетесь свистнуть мумию?

– Об этом не волнуйтесь.

– Кто заказчик?

– Он, э-э-э, начинающий ученый.

– То есть, какой-то паршивый нувориш? Боже мой, вот развелось, как собак нерезаных. Все, кто ничего не умеет, подались в археологи. Плюнуть некуда.

– Не надо плевать на этого человека, мой мальчик. У него есть средства, чтобы оплатить нашу работу, и мы этим удовольствуемся. Кроме того, он уже дал задаток.

Саммерс поднял бровь.

– Послушайте, а вы уверены, что мумия существует? Ее кто-нибудь видел?

– В том-то и дело, что никто! Это чрезвычайно редкая вещь! Она относится к Среднему царству.

– К какому царству?

– Ах, я и забыл, что вы не знаете! – профессор устроился поудобнее. – После открытия Карнарвоном гробницы Тутанхамона в Египте было обнаружено огромное количество вторичных мумий. В большинстве своем это фараоны Среднего царства. К ним относится, например, Аменхотеп. Полагаю, вы слышали это имя.

– Еще бы. Я не смог бы его не услышать даже, если бы захотел.

– Прекрасно. Теперь вообразите погребальную камеру. Это пещера, в которой стоит саркофаг, окруженный множеством ценных вещей. Читали ли вы статьи Картера в «Нью-Йорк Таймс»?

– Ну, кто же их не читал. Маллоу их собирает.

– Тогда, вероятно, вы знаете, что до открытия гробницы Тутанхамона в ней успели побывать расхитители могил.

– Еще бы им не успеть – за две с лишним тысячи лет!

– Естественно, – кивнул профессор. – Совершенно так же обстоит дело с любой гробницей. Однако, могилы находятся под охраной. Копаться внутри у грабителей не было времени – как нет его и сейчас. Происходило следующее: они приходили, видели, что гробница расчищена, сама мумия выброшена из саркофага, золото с него сорвано – короче говоря, все, что можно быстро унести, обычно унесено, а остальное валяется, как попало. Это все, что осталось на долю нашего времени.

Саммерс задумчиво смотрел в окно поезда. Он почти не спал ночью. Покачивание вагона убаюкивало его, а последние события, и в особенности слова профессора превращали реальность в фантасмагорическую картину. Ему мерещился то голос доктора Бэнкс, то мумия бегемота с головой бульдога, то полка с галстуками, которая рухнула, когда он второпях одевался, чудом не проспав поезд. Забывшись, коммерсант даже протянул руки к шее.

– Что? – переспросил он, очнувшись. – Ушебти? Это такие маленькие статуэтки, которые клали в саркофаг?

– Именно, – подтвердил Найтли. – Так вот, некий, э-э-э, начинающий египтолог приехал в Каир. Там он купил у у одного торговца ушебти. Статуэтки произвели на него неизгладимое впечатление, и он спросил, откуда они. Ему сказали, из Саккары. Он обратился ко мне, я подтвердил их подлинность, и мы оба пришли к выводу, что именно эти ушебти сопровождали мумию этого могущественного правителя. Всего одно упоминание о нем дошло до наших дней, только одно! Это-то и делает мумию совершенно уникальной! О нем так мало известно, что в научном сообществе начался настоящий ажиотаж. Мой молодой коллега, располагая достаточными средствами, решил купить концессию на раскопки этого места. Но тут оказалось, что его обогнал Вандерер. Короче говоря, мой друг, мы опоздали, он уже там роется. Или, вернее, вот-вот прибудет со своей экспедицией.

– Вандерер, Вандерер… – пробормотал Саммерс, и вдруг подскочил. – Что? Вандерер? Тот самый?

– Да, тот самый.

– Профессор, вы понимаете, во что вляпались? Вандерер сотрет вас в порошок! И меня вместе с вами!

– Не прибедняйтесь, Джейк. Я в вас верю. Вспомните то наше маленькое дело в России!

Но коммерсант устало махнул рукой.

– С тех пор, как мы провернули то маленькое дело, прошло двенадцать лет. Двенадцать скучных лет.

– Что вы называете скучным? «Регата Сторика» в Венеции? Карнавалы в Рио? Наши прогулки по Парижу? То, что ваши недоброжелатели готовы прятаться в уборной при одном упоминании вашего имени?

– Да ладно вам, – смутился Саммерс. – Они встретят там же моих доброжелателей. Профессор, я правда не уверен. Дело сомнительное.

– Милый мой, если кто-нибудь и может провернуть такое дело, то только вы! Кстати, не забудьте: коммерческая тайна. Вероятнее всего, за нами будут следить. Так что эта тайна в случае неосторожности может стоить нам жизни.

Саммерс задумчиво курил.

– С тех пор, как экспедиция Картера вернулась на родину, все просто помешались на египетских фокусах, – произнес он. – Шарлатаны всех мастей. Прорицатели и ясновидящие. Торговцы реликвиями. Так вы говорите, бегемот с головой крокодила?

– Да.

– Черт возьми! – воскликнул Саммерс. – Это же подделка! У меня такое чувство, что эту мумию сделал я собственными руками!

– Вероятно, это подделка, – согласился Найтли. – Но этой подделке больше двух тысяч лет! И потом, не забывайте легенду, благодаря которой начальная цена этой мумии на аукционе будет никак не меньше тридцати тысяч долларов! Наш гонорар – треть от этой цены.

Услышав сумму, коммерсант замер.

Три тысячи баксов могли помочь делу. Счет в банке рос слишком медленно – для того, кому нужен миллион. За десять с лишним лет компаньонам еле-еле удалось скопить двадцать тысяч. Больше никак не выкраивалось. Саммерс сто раз давал себе слово экономить, но само слово «миллион» словно ухмылялось над его планами. За эти годы ему много раз казалось, что, может быть, положение его вполне приемлемо. Что, может быть, стоит смириться. Такие мысли каждый раз заканчивались философской беседой с компаньоном, а сама беседа заканчивалась в Риме, Париже или Копакобане. Финал ее был всегда одинаков: коммерсант, испытывая невыносимые душевные муки, возвращался домой и все начиналось сначала. Того, что называется свободными средствами, не было: дом, бизнес, старенькие родители компаньона, учеба младших Маллоу в школе Блерио – какие уж тут свободные средства! Словом, внезапные три тысячи были теми самыми деньгами, которые можно во что-нибудь вложить, не боясь риска, не трогая основного капитала.

– Люди, подобные вам, э-э-э, нам, мой мальчик, существовали во все времена, – продолжал профессор. – Полагаю, что наш древний коллега, чье имя останется для нас тайной, одобрил бы нашу идею. Возможно, его дух будет витать над нами.

– Да что вы? – поразился сын похоронного церемониймейстера.

– Во всяком случае, я бы на его месте витал. Я даже ощущаю нечто вроде незримого присутствия потусторонней силы. Вы ощущаете его, Джейк?

Саммерс подумал.

– Да, – решительно сказал он. – Да, ощущаю.

В вестибюле Центрального вокзала Нью-Йорка дама в очках и шляпе кастрюлей глубоким голосом просила у всех двадцать восемь центов. Эти деньги ей были необходимы на покупку журнала «Оккультные тайны», без которого, по собственному утверждению дамы, ей решительно нельзя было появиться сегодня на неком семинаре Теософического Общества.

– Теперь ясно, где все наши, – сказал Саммерс профессору, когда они проходили мимо.

Но потом вернулся и вручил даме купюру. Пять баксов.

– Смотрите, вон он! – Найтли указал зонтом: у входа на станцию сидел на скамейке человек. Два чемодана и шляпная картонка стояли у его ног. На коленях человек держал саквояж. На вид этому сухощавому мужчине было ближе к пятидесяти. А еще было в нем что-то странно знакомое.

– Саммерс, Джейк Саммерс, – коммерсант пожал протянутую руку.

– Антуан Паркур.

– Рад познакомиться, – медленно произнес Джейк, не сводя взгляда со своего визави.

Тонкое, удлиненное лицо которого казалось все более знакомым.

Но, леди и джентльмены, мсье Паркур был одет в безупречное темно-синее пальто и бежевые перчатки. Ни один призрак не завяжет так дьявольски элегантно галстук с турецким узором. Ни один призрак на свете не держит трость с такой великолепной непринужденностью. И не может похвастаться таким крепким, хотя и немного костлявым, рукопожатием. Наконец, ни один призрак не станет улыбаться так тонко без причины.

– Ну, юноша, – сказал этот господин, – счастливы ли вы?

Коммерсант покачал головой.

– О, неужели? – мсье Паркур рассмеялся. – А мне казалось, сама наша встреча означает, что вы нашли ваше дело по душе.

– Вы знали!

– Да, знал. Это было написано у вас на лбу такими же большими буквами, как те, которыми набран заголовок статьи «Нью-Йорк Таймс» в руках у газетчика.

Саммерс машинально посмотрел в указанном направлении, увидел фамилию «Картер» на первой странице, а когда повернулся назад, наткнулся на пристальный взгляд мсье Паркура.

– Так вы говорите, найти дело по душе оказалось недостаточно для того, чтобы стать счастливым?

– Похоже, что так, – вынужден был признаться коммерсант.

– Может быть, вы сомневаетесь, что это ваше дело?

– Ни за что.

– Но не можете сказать, что счастливы?

– Нет, – Саммерс усмехнулся. – Нет, не могу.

– Отчего?

– От того, например, что необходимость обязывает…

– Обязывает быть несчастным?

– Я не несчастен. Слава богу, можно быть счастливым хотя бы немного. Иногда. Время от времени. Кстати: я рад вас видеть.

Мсье Паркур иронически пожал плечами.

– Ну что же, полагаю, в моем обществе вы в полной мере ощутите то счастье, к которому так стремились.

И Д.Э. Саммерс, внезапно почувствовавший себя моложе почти на двадцать лет, принял небрежный вид, улыбнулся слегка и спросил:

– Скажите, а когда вы в последний раз виделись с миссис Фокс?

Уголки тонкого рта дрогнули, рука в перчатке поднялась было, но тут же спокойно легла на рукоятку трости.

– Но кто эта дама? Вы мне о ней не рассказывали! – изумился профессор Найтли, обращаясь сразу к обоим.

– Нет, учитель, – сказал Паркур.

– Так у вас есть общая знакомая?

– Да, – проговорил Саммерс. – Правда, я был очень молод, когда мы познакомились, да и виделись коротко, но запомнил ее хорошо. Это было в поезде, в Нью-Хавен.

– Ну конечно, в Нью-Хавен! – мсье Паркур согласно склонил седеющую голову. – С сожалением должен сказать, что вы последним видели эту достойную даму.

– Да что вы!

– Говорят, – скорбно проговорил ученик профессора, – бедная женщина умерла.

Коммерсант покачал головой.

– Примите мои соболезнования, господин Паркур.

Тот развел руками.

– Бедняжка, на нее столько всего свалилось!

– Ай-ай, что вы говорите. Что же с ней произошло?

– Чахотка, mon cher ami, чахотка свела бедную даму в могилу.

И мсье Паркур негромко кашлянул в кулак.

– Она так любила кофе! – вздохнул Саммерс.

– Ну что ж, – скромно ответствовал его собеседник, – я тоже его люблю. Люди, как правило, ничего не понимают в кофе.

– Особенно проводники поездов? – улыбнулся Джейк.

– В особенности они.

– Может, тогда выпьем кофе?

С этими словами Саммерс открыл свой саквояж. На свет появились: небольшая кофейная мельница, фарфоровая банка с зернами и – да-да, постаревший почти на двадцать лет, но тем не менее отлично сохранившийся кофейный аппарат Нейпира.

– Вы сохранили его! – воскликнул мсье Паркур. – Вот это мило! Ну-с, дайте мне несколько минут и, ручаюсь, такого кофе вы не пили никогда.

– Скорее, очень давно.

– Молодой человек, если я говорю «никогда», – в голосе Паркура послышалось раздражение, – я имею в виду именно это слово. И ничего больше!

Джейк обернулся к Найтли.

– Не знал, профессор, что вы знакомы.

– Не было случая упомянуть, – развел руками тот. – А, я в свою очередь, не знал, что и вы знакомы!

– Случайное знакомство, – улыбнулся Фокс, – я даже не успел тогда узнать имени молодого человека!

– Между прочим, – заметил Джейк, – помните, вы просили скрестить за вас пальцы?

– Это в Нью-Бедфорде? Ну, конечно, помню. Вы, видимо, очень хорошо скрестили тогда пальцы, несмотря на то, что обиделись.

– Обиделся? Я? Да ничего подобного!

– Ну, полно, полно, – Фокс махнул перчаткой. – А что же ваш друг, ваш второй компонент формулы счастья? Неужели потеряли? Почему вы не отвечаете?

Саммерс, уставившийся было в землю, поднял голову.

– Нет, – ответил он. – Не потерял.

– Однако же в вашем голосе мне слышится неуверенность.

– Это длинная история, – отозвался Джейк. – Ведь прошло столько времени. Может быть, начнем с вас? Признаться, до сих пор не могу прийти в себя от изумления. Мы дружны с профессором уже больше десяти лет и за это время я о вас ни разу не слышал!

– Ну, Джейк вы же знаете, какие у меня широкие знакомства, – виновато пробормотал профессор. – Говоря честно, ему долгое время пришлось скрываться. Алекс, я вас в жизни не прощу.

– Учитель! – вскричал тот. – Когда же вы перестанете терзать меня упреками!

– Семнадцать лет не подавать о себе вестей! – возмущался Найтли. – Если бы не наша случайная встреча в Брюсселе… И вы хотите, чтобы я просто взял и все забыл?

– Не сердитесь, дорогой профессор, – голос авантюриста звучал виновато, – мне нечего сказать в свое оправдание, но, право же, не сердитесь! Я всего лишь не хотел оставить о себе плохие воспоминания.

– Воспоминания, – проворчал профессор. – На что они мне сдались? Знаете, Джейк, что он сделал? Мой лучший ученик, между прочим.

Саммерс рассмеялся.

– Нетрудно предположить, что полученные знания ваш ученик превратил в некоторое количество наличных. Алекс (вы позволите называть вас так? Отлично!) что это было?

– Всего лишь краска, Джейк, всего лишь краска. Формулу этой краски дал мне наш дорогой профессор. Полагаю, вы могли ее видеть.

– Так это она была в вашем блокноте!

– Мой carnet! – вскричал Фокс. – Как я сожалел, что не мог забрать его! Пусть даже в таком виде, как… Куда вы его дели?

– Поздравляю вас, – проговорил Саммерс. – Мой компаньон писал в вашем carnet стихи и рисовал… хм. Ну, от формул мы, естественно, избавились. Сами понимаете.

– Понимаю…

– Но что, действительно, это была она? Та улика, о которой вы говорили, что попади она в руки пинкертонам, с вами было бы кончено?

– Да, она – и еще несколько препаратов, позволяющих предметам выглядеть несколько более старыми, чем они в действительности являются. Кстати, затея благополучно сошла мне с рук. Полученные средства я вложил в искусство, объединив предприятие с одним художником. Блестящий рисовальщик. Благодаря его таланту мы некоторым образом увеличили число счастливых обладателей полотен Веронезе, Караваджо, Эль Греко. Ну, и еще некоторых именитых мастеров. Наша деятельность, вероятно, никогда не была бы раскрыта, когда бы художник, с небрежностью, свойственной богеме, не пренебрег точностью и не поленился лишний раз проверить информацию. Картина, таким образом, оказалась старше художника. Всего на один год, но как неловко!

– О, – посочувствовал коммерсант.

– Мой покупатель был довольно известным человеком по фамилии Морган[3]. Это досадное недоразумение расстроило его так, что он обратился в агентство Пинкертона.

Коммерсант присвистнул.

– Всего одна цифра, Джейк! Мне пришлось скрыться, не успев даже попрощаться со своим компаньоном. Я поселился в Швейцарии. Спустя два года я ненадолго вернулся в Америку по делам, и собирался уже возвращаться в Лозанну, как вдруг оказалось, что люди Пинкертона буквально дышат мне в затылок!

– Какой злопамятный тип. Миллиардер, называется.

– Вообразите, да! Действовать следовало быстро, и я счел за лучшее спрятаться в женском обличье. Тогда мы с вами и встретились.

– У него довольно богатая биография, – похвастался профессор. – Свою карьеру до встречи со мной Алекс начал на арене передвижного цирка. Видели бы вы его в это время! Чем он только не занимался: вольтижировка, жонглирование, глотание огня! А какой он фокусник! Вы настоящий артист, Алекс, что ни говорите. Собственно, так мы и познакомились. Меня заинтересовал способ, которым юноша получает разноцветное пламя. Я проник за кулисы, мы провели за беседой почти три часа и в результате я уговорил его поехать в Лейпцигский Университет – меня как раз пригласили преподавать.

Заметив, что коммерсант не может скрыть ошеломления, Фокс польщенно улыбнулся.

– Ну, а я счел грехом не воспользоваться возможностью изменить свою жизнь в лучшую сторону.

– А как же ваша семья? – осторожно спросил Джейк. – Или ее у вас не было?

– У меня была тетка, – кивнул Фокс, – довольно состоятельная особа. Она забрала меня из приюта после маминой смерти и заботилась, как о собственном сыне. Даже, вероятно, сильнее.

– Но что же ваш отец? Впрочем, я, кажется, догадываюсь.

– Да, обычная история, – небрежно уронил авантюрист. – Бедная мама. Она мечтала стать второй Дузе, а стала всего лишь кафешантанной певичкой. Мне было всего три года, когда она умерла. Не смотрите так сочувственно, это было очень давно, я почти ничего не помню. Мамины подружки баловали меня как могли. Им я и обязан тем, что оказался в приюте, а не улице. Так что вы видите, почему я так неравнодушен к некоторой театральности. Вот и все, мой друг, вот и все.

Джейк разочарованно откинулся на спинку сиденья.

– И это вся история? А как же тетка?

– Боюсь, я проявил некоторую непочтительность к ее заботам. Впрочем, сколько я могу понимать, вы и сами грешны подобным же образом.

– Грешен, – кивнул Саммерс, – но отчего-то не жалею о сделанном. Скорее наоборот.

– И вы ни разу не пожалели о том, что сбежали?

– А вы?

Оба рассмеялись.

– Ну, я рад, что вы находите общество друг друга приятным, молодые люди, – улыбаясь, произнес профессор, – потому что вам придется провести вместе чертовски много времени!

– В таком случае, перестаньте сквернословить, – немедленно заявил Фокс.

– Боже, Алекс, вы ничуть не изменились! – возмутился Найтли. – Ну хорошо, хорошо.

Саммерс рассмеялся снова, от всей души. Он не так давно вновь обрел эту утраченную способность и с удовольствием ею пользовался.

Тем временем Фокс окончательно освоился в купе. Он привел себя в порядок, сварил еще кофе, выложил на столик какие-то книги, журналы и заявил, что готов говорить о деле.

– Полагаю, у вас имеется наготове план? – поинтересовался Джейк.

– Несомненно, – отозвался тот. – Я как раз закончил его обдумывать.

И добавил:

– Вам предстоит открыть в самом себе несколько неожиданные стороны.

– Что вы говорите… – пробормотал заинтригованный коммерсант.

– Допейте ваш кофе и докурите вашу сигару. Мне не нужно, чтобы вы спешили. А вы, профессор, раздерните занавески. Мне понадобится свет.

Глава вторая, в которой читатель начинает знакомиться с биографией одного молодого человека

– Итак, mon cher ami, снимите ваш пиджак. Превосходно. Повернитесь. Еще. Теперь сядьте, вот так, чтобы было удобно, и скажите: сколько вам лет?

– Тридцать три.

Фокс откинулся на кожаную спинку и смял подбородок пальцами.

– Нет, – произнес он после непродолжительного молчания, – вам не больше двадцати восьми. Я бы даже сказал, двадцать семь. Меньше, вероятно, не получится. Род занятий?

– Бизнес.

– Ничего подобного! – возмутился Фокс. – Книги! Вы обеспеченный молодой человек, располагающий массой времени и больше всего на свете вас интересуют книги.

Коммерсант прищурился.

– Какие-то особенные или книги вообще?

Черные глаза Антуана Паркура приобрели ироническое выражение.

– Вы страстный натуралист, взращенный на романах, – сказал он. – Путешествия, авантюры, погони, драки – вот то, о чем вы мечтали с детства. Правда, с поправкой на то, что драться вы не любите и не умеете. Это следует запомнить.

– Простите, Алекс, но ведь детство кончилось довольно давно. Мечта должна была измениться!

– По-настоящему смелые мечты – удел по-настоящему сильных людей, – отрезал Паркур. – Ваши должны быть скромнее. Итак, ваша мечта – стать звероловом! Поставлять зверей в самые знаменитые зоопарки мира. А это значит, что все свое время вы проводите в библиотеках и музеях. Помните об этом, когда придет время.

– Я?!

– Да.

– Я хочу ловить зверей и торчу в библиотеках? Но зачем? Почему бы просто не поехать ловить зверей?

Фокс кивнул.

– Естественно, друг мой. Вы часами штудировали труды Брэма и Гагенбека, и вот, наконец, представилась возможность поехать в настоящую экспедицию.

Теперь ваша тетка. Очень богатая пожилая особа, заменившая вам мать и пекущаяся, – он сделал рукой в перчатке изящный жест, – о вашем благополучии.

Саммерс проводил этот жест взглядом.

– Вы хотите сказать, я еду с теткой?

– Кто же отпустит вас одного? – возмутился Паркур. – Итак, вы едете с теткой. Каковая состоятельная леди, как нетрудно догадаться, и финансирует наше предприятие. Вы, Джейк, ассистент профессора. Кстати: мальчиком вам очень хотелось иметь собаку. Не говоря уже о говорящем попугае.

– Черт, это правда! – пробормотал коммерсант.

– Конечно, правда. Я в этом нисколько не сомневался. Но ваша тетя…

– …у меня никогда не было даже кошки!

– Не перебивайте. После долгих уговоров ваша тетя позволила вам завести золотых рыбок. Так как ребенком вы были болезненным… не улыбайтесь так, вы не представляете, в какую развалину способна превратить здорового подростка заботливая родня… так вот, так как ребенком вы были болезненным, то часто пропускали школу. Да что там, вы вообще получили домашнее образование! Играть на улице, с этими ужасными мальчишками…

– …было совершенно невозможно.

– Именно! – с жаром подхватил Фокс. – Время от времени вам удавалось ненадолго сбежать из – под надзора и…

– …тогда мне здорово влетало!

– Правильно! Однажды вы выменяли у каких-то мальчишек десяток мышей и держали их в старом чемодане у себя под кроватью.

– Здорово! – восхитился Саммерс. – Что же я дал взамен?

– Бонбоньерку миндальных пралине, полученную на Рождество. Мышей обнаружила горничная.

– Стоп, – перебил Джейк. – Как это она их нашла? Разве уборка не проводилась в одно и то же время?

– Проводилась, – печально кивнул Фокс.

– У меня не хватило ума подумать об этом?

– Не волнуйтесь так за свой ум. Вы были достаточно сообразительны. Иначе как бы вам удалось держать мышей под кроватью целую неделю? Просто как раз к уборке пришел доктор. Он должен был осмотреть ваше горло. Вы всего лишь не успели принять меры.

– Могу себе представить, в каком ужасе была тетка.

Фокс рассмеялся.

– Думаю, да, можете. Словом, суть вы ухватили: вас очень, очень берегли. И, будучи от природы смышленым, вы выросли не слишком практичным. А также – увы, начисто лишенным характера. Правда, время от времени вы бунтуете.

– Ну, хоть за это спасибо.

– Bon[4]. Вы устраиваете тетке сцены.

– Сцены? Я?

– Думаю, это прекрасно у вас получится, когда немного войдете в роль, – успокоил мсье Паркур. – Однажды, примерно год тому назад, вы поссорились с теткой, уехали из ее дома, неделю жили в гостинице.

– И?

– …и потом вернулись. А что оставалось? Тетка не дает вам ни гроша.

– Боже, какой ад! Неужели я ничего не сделаю, чтобы спастись?

– Гм, – задумался Фокс, – думаю, с вашим безвольным характером и с вашей непрактичностью вы выберете самый легкий из путей.

– Буду ждать теткиной смерти, – кивнул Джейк. – Боюсь, правда, старая ведьма меня переживет.

– Не исключаю такой возможности. Теперь дальше.

– Дайте перевести дух. Все это увлекательно, но несколько ошеломляет.

– Как скажете, mon cher ami, как скажете. Нам нужно еще многое обдумать. Впрочем, я и сам не отказался бы еще от одной чашки кофе.

Фокс окинул критическим взглядом высокую фигуру коммерсанта.

В порту, где должна была произойти пересадка на пароход, отправлявшийся в Александрию, Фокс сбавил шаг и компания пошла, как будто бы не торопясь, не обращая внимания на гомон толпы, спешащей со своими чемоданами, толчки, тычки и оттоптанные ноги.

Спустя некоторое время такой неспешной прогулки Саммерс встретился взглядом с неприметной личностью, отличавшейся от всех прочих разве что несколько более внимательным взглядом и несколько более нервной походкой. Он невзначай показал Фоксу тростью на горизонт, как если бы интересовался погодой, тот вежливо взял под руку задумавшегося профессора, и все трое пошли, не сговариваясь, вперед – до тех пор, пока не свернули на бульвар Маритим, ведший из порта в город.

– Здесь недалеко гостиница «Адели» – маленькая, но очень уютная, – сказал Фокс.

– Надолго? – лаконично спросил Саммерс.

Фокс пожал плечами.

– Посмотрим, друг мой, посмотрим.

Они бросили беглый взгляд в витрину аптеки: стекло отразило неприметную личность на противоположной стороне улицы.

– Но вы же говорили, что вам уже приходилось…

– Я суеверен, – усмехнулся Фокс. – Не хотелось бы сглазить. Кстати, а вы?

– Нет, – отозвался коммерсант.

– Но неужели вы не замечали, что стоит вам огласить свои планы, как немедленно происходит какое-нибудь недоразумение?

– Недоразумения и так все время происходят, – отмахнулся Джейк. – Я просто всегда к ним готов.

– Что же, – улыбнулся Фокс, – может быть, вы правы. Может быть. Скажите, вы всегда так рациональны?

– Да, – сказал коммерсант.

Они свернули еще раз, прошли несколько кварталов по мостовой узкой улицы, где тесный тротуар был занят уличными женщинами, сидевшими и стоявшими у дверей своих комнат, и, наконец, остановились у кафе с непритязательным названием «Бель Жарден». Здесь Фокс коротко кивнул неприметной личности, давая знак подойти. Затем состоялся короткий разговор.

«Шампольон» направлялся в Александрию.

Я никогда не считал себя неженкой. Я вообще довольно вынослив. Но дома… дома считали, что я, как бы сказать, с придурью. Визит врача становился чем-то средним между комическим представлением и извержением вулкана. Я помню, как после одного из таких представлений – мне было, вероятно, лет шесть, или, может, восемь, – стал приходить другой доктор. Тот, прошлый, заявил, что «мальчик – сумасшедший», что ноги его не будет в этом доме, залил йодом укушенный палец, приложил к подбородку смоченный холодной водой платок, а потом вырвал из рук горничной дверь, чтобы как следует ею хлопнуть.

– Но ведь все, что вы рассказали, – задумчиво произнес Фокс, – означает, что вы в силах избавиться от этого страха. Более того, если вы не сделали этого до сих пор, то лишь потому, что не хотите. Вы не хотите этого, Джейк.

Коммерсант долго молчал.

– Саммерс, ей-Богу, – серьезно сказал его собеседник. – Вам тридцать три. Если вы вечно будете убегать от самого себя, вся ваша жизнь гроша ломаного не стоит. Будьте честны с собой, друг мой.

– Но я и так…

– Нет, юноша. Есть вещи, которые вы не хотите признавать. Они от этого никуда не исчезнут, более того, это они ввергают вас в ваши… назовем это «маленькие приключения».

– Вы хотите сказать…

Коммерсант вспыхнул.

– Можете метать искры и извергать пламя. – его собеседник пожал плечами. – Я сказал то, что сказал. Вы играете сами с собой и вам это нравится.

Саммерс хотел возразить. Он ехидно поднял бровь. Он всем существом чувствовал, что решительно не согласен, но неожиданно произнес:

– Я как загипнотизирован: боюсь этого и в то же время все это имеет какую-то непостижимую притягательность.

Фокс ничего не ответил. Минута проходила за минутой, но он молчал.

Саммерсу стало не по себе. Он чувствовал себя так, словно снял штаны в публичном месте.

– Ну что же, – резюмировал Фокс, – вы продемонстрировали свои возможности. Вы не только владеете собой, но и улавливаете, что от вас требуется.

– Еще бы мне не уметь. Всю жизнь работаю с партнером.

– А вот я работаю один. И я боялся, что мне будет с вами трудно. В особенности учитывая ваше…

– Что?

– Назовем это «некоторое самомнение».

– А, вот вы о чем. Маллоу обычно зовет это «мания величия».

От выпитого стало жарко, и Саммерс скинул пиджак, ослабил галстук, расстегнул почти до половины рубашку.

– Оденьтесь, – потребовал Фокс. – На вас смотрят.

– На нас смотрят, – ехидно поправил Саммерс.

– В таком случае, не окажете ли мне личную любезность и не пройдете ли в каюту, дабы привести себя в порядок?

Джейк рассмеялся и отправился к себе.

– Уже отличились? – полюбопытствовал Найтли, когда коммерсант вошел в нему каюту. – Я выходил выкурить сигару и слышал свист. Кроме Алекса некому. Теперь являетесь вы, расхристанный и тепленький.

– Пойдемте к нам, профессор. Вообще, что вы здесь сидите? Жизнь коротка!

Найтли отложил перо.

– Вы оба маетесь с безделья, мой милый, вот что. Потерпите еще только несколько дней.

– … и вы ручаетесь, что скучать не придется? Минуту назад то же самое сказал этот дракон в халате, которого вы зовете своим учеником.

– И он совершенно прав, – глубокомысленно заметил Найтли.

Спустя четверть часа Саммерс заглянул снова.

– Может быть, хотите написать письмо Маллоу? – попробовал выкрутиться профессор.

– Нет, – покачал головой Джейк. – Покамест мне нечего ему сказать интересного. Еще ничего не началось.

– Очень жаль, – пробормотал Найтли. – Ну, в таком случае, садитесь опять за свои книги.

– Сжальтесь, профессор, я провожу за ними по десять часов в день! Этот изверг вынул из меня всю душу!

Найтли рассмеялся.

– Да, в этом весь Алекс. Не давайте ему себя мучить.

– Ну, вы же меня знаете. Кто кого скорее замучает – еще надо посмотреть.

– М-м? – профессор сделался ехиден. – Тогда не ябедничайте. Слушайте, я страшно занят. Почему бы вам не прогуляться?

Саммерс пожал плечами и вышел.

Через несколько часов профессор нашел обоих своих спутников в салоне на верхней палубе. Его даже не заметили. Найтли занял свободное место, жестом велел стюарду принести то же, что им, и прислушался к разговору.

– И не подумаю хвалить, – говорил Фокс. – Ничего, не умрете. Акцент необходимо довести до совершенства. Произносите эту фразу чуть мягче и, как бы лучше сказать, свободней, словно вы поете. Если мне не изменяет память, подобным образом звучит речь вашего друга. Итак, попробуем снова:

«Рад познакомиться, мисс Вандерер!»

– Мы не знаем, когда в точности прибудет экспедиция Вандерера, – говорил профессор. – Наша задача – прибыть как можно раньше их и устроиться, чтобы не вызвать подозрений.

Они сошли с парохода в Александрии и теперь медленно брели вдоль морского берега. Был полдень, поезд до Каира отбывал только в половине пятого, багаж остался в камере хранения, а сами путешественники отправились на пляж Стенли Бей.

Всю дорогу миссис Кеннел брюзжала и ворчала – обритая ее голова под париком как нельзя более способствовала раздражительности. Ей не нравилась жара, ослиный рев, человеческий гам и звон трамваев. Автомобили слишком громко гудели клаксонами и поднимали пыль. Но особенно злил тетку пляж – гигантский, в три яруса, амфитеатр пляжных кабинок простирался на несколько миль, от него битых полчаса нужно было шагать до моря, кишащее людьми побережье вызывало жесточайшую мизантропию и даже пляжных зонтов было слишком много.

Наконец, тетка уселась в шезлонг под свободным зонтом у самой воды, достала из сумки выпуск «Черной маски» и злобно отвернулась, пробормотав что-то о том, что в ее время не было таких бесстыжих пляжных костюмов. Обложка журнала изображала даму в саркофаге, над рыжей стриженой головой которой заносила нож рука злодея.

Профессор не обращал на это никакого внимания. Он разделся догола и с ревом «а-га-га!» полез купаться, охая от счастья и отфыркиваясь. Коммерсант тоже избавился от одежды и кинулся в море.

Спугнув юрких маленьких рыбок, он нырнул, проплыл под водой, сколько хватало дыхания и, вынырнув, улегся на поверхность. Пахло солью и мокрым песком. Казалось, что даже зрение, слух и обоняние обострились, как никогда раньше. Он нырнул снова – на этот раз с открытыми глазами, смутно увидел разноцветные раковины на серебристом песке, оранжевые и голубые шевелящиеся штуки, похожие на орхидеи. Воздушные щупальца актиний дергались между водорослями. Стайка прозрачных, словно стеклянных, креветок проплыла прямо у него под носом.

Саммерс опустился ниже, решив добыть пару моллюсков.

Накупавшись, коммерсант потряс мокрой головой и пошел из воды. Он ощущал некоторое смущение. Ему вдруг стало казаться, что его провожают взглядами. Но с чего? Не принято, черт побери, глазеть на мужчин, большинство из которых, как и он сам, по старинке купались в костюме Адама, но что-то… а, впрочем, черт с ними.

Саммерс сел на песок и тут, бросив мимолетный взгляд, увидел, как поспешно отворачивается, закрываясь зонтом, тетка. Профессор тоже выглядел сконфуженным. Молчание длилось и длилось – до тех пока путешественники не оделись и не направились к выходу. Пора было отправляться на вокзал.

– Может, скажете, в чем дело? – поинтересовался Джейк.

Найтли прочистил горло и бросил беспомощный взгляд на Фокса.

– Нет-нет, – поспешно ответил тот, – ничего.

– Врете, – обличил Саммерс.

Фокс видимо смутился.

– Всего лишь не хочу быть неделикатным, – произнес он.

– Да что происходит?

– Успокойтесь, ради бога.

– Абсолютно спокоен.

– Ну, полно, полно, – возразил авантюрист каким-то странным мягким тоном. – Не сочтите за бестактность, но хочу, тем не менее, сказать: вам не о чем волноваться. И наш дорогой профессор, и я – люди широких взглядов.

Коммерсант оглядел обоих.

– Широких взглядов? – уточнил он. – Тогда не мог бы кто-нибудь из вас заодно объяснить, о чем именно мне не следует волноваться?

Профессор снова посмотрел на своего ученика, откашлялся в кулак и произнес:

– Право, Джейк, ваши, гм, увлечения, какими бы они ни были, останутся между нами. Давайте-ка поедем на станцию и закончим этот щекотливый разговор.

– Мои увлечения? – продолжал недоумевать Саммерс. – А почему щекотливый?

Он попробовал вспомнить, с чего началось недоразумение. Довольно быстро это удалось. Коммерсант сперва вспыхнул, потом побледнел и вцепился в узел галстука.

– У меня, – тщательно подбирая слова, произнес он, – нет никакого, как вы говорите, «хобби».

– Оставьте, – успокаивающе сказал Фокс. – Не стоит оправдываться. Право, Джейк, это ваше частное дело.

– Но это недоразумение!

– Cher ami, – Фокс махнул свободной рукой, останавливая таксомотор, – видите ли, сознательно вы можете отказываться от этой потребности, но такие вещи обыкновенно сильнее нас. Через некоторое, может быть, даже значительное время вам захочется попробовать снова. В этом нет ничего страшного. Нужно только соблюдать меру и заботиться о конфиденциальности. И, умоляю, не начинайте бегать по всем этим психиатрам и читать разную чепуху вроде Фрейда. От своих желаний вы не убежите, зато заработаете нервное расстройство, а то и что-нибудь похуже. Пороку, подобному вашему, подвержено куда большее количество людей, чем вы можете себе представить. Мораль нашего общества – довольно противоречивая вещь. Не принимайте ее слишком всерьез. Подумайте лучше о собственной безопасности. А то, похоже, вы немного… переусердствовали.

Саммерс садился в такси. Ему казалось, что он бредит.

Он вспомнил, как боком сползал с кровати, как, вытирая локтем лицо, ломал розги, засовывая их в камин; как пришлось опять вытаскивать их, чтобы извлечь оставшиеся в камине пару полен и ножом искромсать их на щепки. Он до последней мурашки помнил, как, пока возился, согрелся, как исчез озноб, сотрясавший вспотевшую спину; как скинул взмокшую рубашку, и как пришлось поломать розги еще, прежде, чем удалось, наконец, их поджечь.

«Чтоб тебя разорвало, чертова баба!» – подумал коммерсант.

Солнце, кажется, светило сквозь печень и легкие. Влажный воздух весь состоял из мельчайших капелек воды. Пот стекал по спине, груди, шее, струился с висков. Одежда прилипала к телу. Пересадка из поезда в раскаленный мотор представлялась чудовищной, несмотря на отсутствие в такси стекол.

Прошла неделя, а Вандерера не было. Гостиная в «Шепердс» преобразилась. Прямо посреди нее, перед диваном, чтобы удобнее было смотреть, стояло эмалированное корыто. В корыте плавали черепахи. Точнее, одна черепаха: пять остальных шлепали по всему номеру, без стеснения протискиваясь в приоткрытые двери, а если эти двери запирались – стукали в них панцирями до тех пор, пока выведенные из себя натуралисты не объявляли капитуляцию. Черепахи эти считались водяными, пока кое-кому не пришло в голову интереса ради выпустить их прогуляться и не обнаружилось, что после водворения рептилий на место начинается бунт: громкое шлепанье по воде, скрежетание когтей по эмалированным стенам и умоляющий писк, означающий, что черепахи не желают находиться в корыте.

До того, как черепахи стали попадаться под ноги на каждом шагу, как нарочно, примериваясь так, чтобы вы при этом споткнулись, не обнаружили удивительную изобретательность, цепляясь когтями за обивку дивана, чтобы затем оставить на сиденье несколько личных сувениров, и не начали с этого дивана карабкаться по жалюзи, срываясь вниз с душераздирающим стуком – до того все сходились во мнении, что они – наилучшее решение для тех, кто желает сойти за натуралиста, но хочет хоть сколько-нибудь спокойной жизни.

В углу стояли клетки, ящики и аквариумы, часть из которых уже заселили ящерицы, рыбы и птицы. Серый жако сидел на перекладине у пальмы, прикованный длинной цепочкой за ногу, и чистил лапой клюв.

– Мя-а-а-ау… мяу! – разносилось в номере, с легкостью перекрывая истерические вскрики и посвистывания попугая. – Мя-а-ау! Мя-а-а-а-а-а-а…

– Мяу! Мяу! – астматически просипел попугай, и попробовал вывести роскошное глубокое «а-а-а», которое вот уже почти семь секунд увлеченно держал на нижней ноте коммерсант, но поперхнулся и ограничился подхалимским посвистыванием.

Фокс сидел в своем шелковом халате и в сетке на голове. Одной рукой он держал газету, а второй придерживал на колене парик.

– Вот что, милый племянник, – проскрежетал он, – вы нас измучили. Не думал я, что буду ненавидеть Россини[7], но всему, право, есть предел. Если вы не прекратите свое мяуканье, которым терзаете нас с профессором с самого парохода, мы начнем вас бить.

И прежде, чем Саммерс успел ответить что-либо, воскликнул:

– О-ля-ля! Уж не об этом ли свидетельствуют следы на вашей задней части? Получили по заслугам за свою неумеренную страсть к пению?

– Нет, – беспечным тоном ответил коммерсант, мысленно макая напарника головой в клозетную чашку. – Людям обычно нравится, когда я пою.

– Вероятно, они лишены удовольствия слушать вас круглые сутки, – ядовито заметил Фокс. – Послушайте, можете вы хотя бы сменить репертуар?

Саммерс держал наклоненный кувшин над плошкой для попугая.

– Не могу, само выходит, – сказал он. – Прицепились кошки.

– Кошки? – Фокс неожиданно смял подбородок пальцами, что означало у него крайнюю задумчивость. – Гм, кошки. Это может быть интересно.

Он посмотрел на толстую ящерицу в только что сколоченной клетке и содрогнулся. Ящерица своим цветом и формами удивительно напоминала ливерную колбасу, ее пустой взгляд наводил на нехорошие мысли, а тетя Элизабет и без того впадала в истерику, обнаруживая в своей спальне то пауков, то маленьких зеленых гекконов, которые и без всяких звероловов населяли комнаты.

– Отлично. Могу себе представить, что будет, когда вы в качестве пожилой леди окажетесь в лагере звероловов! – усмехнулся Джейк.

Газета полетела на пол.

– Какой, вы сказали, леди? Пожилой?!

– Тетя, – попробовал защититься коммерсант, – у вас племянник почти старик! Ему скоро тридцать!

– Еще не скоро, только через два года – это раз, – потрясая париком, отрезала миссис Кеннел. – Я еще довольно молода – это два. А вы, дерзкий мальчишка, попридержите язык! Доживете до моего возраста – поймете, что только теперь все и начинается!

– Кстати, а сколько вам лет? – Саммерс сел. – Если не секрет, конечно.

– Нашли, о чем спросить даму!

– Вы – моя тетка, мне можно. Правда, Алекс, сколько?

– Сорок семь, – буркнул Фокс.

Саммерс подумал, подумал и пожал плечами. Ему нечего было сказать.

Жалюзи были опущены, но солнце палило неумолимо. Попугай щурил морщинистые веки, дыша через раскрытый клюв. От жары даже халаты из прохладного шелка мгновенно превращались в пропотевшие тряпки. Возвратившись в очередной раз после холодного душа, который не был в действительности холодным, но все-таки приносил временное облегчение, Фокс читал журнал. Он обмахивался пышной шляпой тетушки Элизабет. Рядом лежал парик.

– Меня тревожит одно обстоятельство, – сказал он. – Джейк, вы не ощущаете класс человека, с которым нам предстоит иметь дело. Вы привыкли иронизировать. Вам плевать на условности. Вы, наконец, не желаете понимать субординации демократического общества.

Коммерсант, тоже в халате, только отмахнулся. Он взял корыто, вода в котором начала попахивать, и ушел с ним в ванную. Вернувшись, он бросил в воду черепаху, которая устроилась у него под ногами, сел в кресло напротив и налил из сифона газировки.

– Мяу, мяу! – запел попугай.

Фокс вздрогнул – в своих раздумьях он совсем забыл о проклятой птице.

– Вам будет трудно даже поговорить с нашей барышней, – продолжал он. – Она поехала в Египет – тут и обычному человеку не мешало бы ходить с охраной. Словом, при юной особе целый штат персонала. Меня это беспокоит.

– Ерунда.

– Вы уверены?

– Конечно.

В номере воцарилось молчание. Оно длилось до тех пор, пока задумавшийся Саммерс не понял, что Фокс настойчиво о чем-то спрашивает.

– А? – очнулся он.

– Есть у вас план?

– Зачем?

Джейк взял со стола две резиновые фигурки носорогов, которые купил в Марселе и стал ими жонглировать.

– Импровизация, тетечка. Всегда только импровизация.

Фокс наблюдал, как черные силуэты сменяют друг друга в воздухе.

– Гм-гм, – пробормотал он. – Я предпочел бы иметь подготовленные позиции.

– Ой, ну хорошо. Давайте ваши позиции.

Алекс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Понимаете ли вы, что охрана должна иметь абсолютно четкие инструкции? Что именно да, а что именно нет. Что именно пресекается немедленно двумя-тремя пулями, а что является желанием хозяйки, которому никак нельзя препятствовать. И что абсолютно можно, поскольку это мисс Вандерер дозволяется?

– Прорвусь, – отмахнулся коммерсант. – Если только меня не убьют, как только я к ней подойду.

– Я полагаю, – не открывая глаз, произнес Фокс, – инструкции должны быть приблизительно такого рода: «Если в поле зрения моей дочери попадает молодой человек, все должно происходить в соответствии с общепринятым порядком. Что делать, если он всего лишь с ней разговаривает? Нельзя же убивать его сразу. По крайней мере, это не вполне корректно». Потом, вероятно, если вопрос становится достаточно назойливым, имеет место распоряжение доложить хозяину.

– Да ему тем же вечером все будет доложено, – легкомысленно отозвался коммерсант.

– Несомненно, – подтвердил Фокс.

– Ему вообще все будет докладываться, – Саммерс улыбнулся. – Важно другое. Вандерер не идиот, чтобы тащить малолетнюю дочь на раскопки. Он явно не хотел этого. Этого хотела она. Понимаете?

– Понимаю. Я хочу, чтобы вы обдумали следующее. Главное действующее лицо отнюдь не наша мадемуазель, а ее отец. Все, что произойдет, произойдет по его распоряжению и в соответствии с его желаниями. По сей причине нам нужно исходить из его точки зрения, а не из нашей.

– Разберемся, – сказал коммерсант.

Теперь он был занят другим важным делом: достал из плачущего ледяного шкафа рубленую говядину, чтобы порезать ее на мелкие кусочки. Швырнул мясо в ведро, полюбовался, как расправляются с ним черепахи, затем насадил кусок на зубочистку и присел перед клеткой с ящерицей.

В номер постучали – горничная принесла свежую газету.

Фокс надел пенсне. На некоторое время воцарилась тишина.

– Прилетел, – сказала своим скрипучим голосом миссис Кеннел. – «Вчера утром Джон Вандерер, прибывший в страну, чтобы провести несколько недель на раскопках, нанес, как обычно, дружеский визит королю Фуаду».

Газету швырнули на стол.

– Нужно все устроить как можно скорее, пока Вандерер не отбыл в Саккару, – произнес Фокс. – Ну, как вам человек, который начинает каникулы с дружеского визита к королю? Не боитесь?

И он взглянул на часы, висевшие на цепочке на его шее.

– Время ланча. Что ж, друг мой, наш выход. Вы готовы?

Джейк Саммерс, то есть, конечно, Ральф Кеннел, спускался по лестнице отеля. За его локоть держалась тетка. Они чинно подошли к ресторану – причем, тетка умудрилась с царственной рассеянностью пробормотать «спасибо, голубчик» лакею, распахнувшему дверь, и пройти в зал перед самым носом у размалеванной флапперши в абрикосовом муслине, стрижке а-ля Джозефин Бейкер и бусах до колена. Флапперша фыркнула. «Старая лошадь!» – процедила она сквозь зубы.

Коммерсант сделал вид, что не услышал этого замечания. За флаппершей со смехом проследовала стайка подруг. Он пропустил девиц и в этот момент увидел, что за столиком у окна сидит юная особа, подвернув одну ногу под себя, вертит головой и, поправляя очки, лопает мороженое.

Саммерс удивился.

Он ожидал увидеть белую кожу и глянцевые пружинки локонов, вздрагивающие на спине – как у Мэри Пикфорд, ямочки на щеках, открытый взгляд, вздернутый носик и яркий рот сердечком. Он представлял нежную девичью шею в вырезе матроски и ноги теннисистки. Словом, он ожидал увидеть кого-то вроде юной Джейн в фильме о Тарзане. А увидел особу, слишком маленькую и слишком худенькую для своих лет. Прямые белокурые волосы, рассыпанные по плечам, были схвачены простым синим бантиком за ушами – несколько оттопыренными. Особа была в чем-то белом, спортивном, без рукавов. Руки и ноги ее были непропорционально длинны, умные глаза близоруки, нос великоват, а рот готов к усмешке.

– И все-таки в девчонке чувствуется стиль, – заметил коммерсант, усаживаясь с тетушкой за соседний столик.

Миссис Кеннел благосклонно кивнула, усаживаясь на подставленный стул.

– Долгие годы презрения к окружающим великолепно оттачивают подобные вещи, – вполголоса произнесла она. – Это, впрочем, не наше дело. Смотрите: охрана.

Оба обозрели охрану, скучавшую за соседним столом – двух мрачных неразговорчивых типов лет по сорок в одинаковых лаковых туфлях, одинаковых белых турецких рубахах, поверх которых были надеты их собственные жилеты и брюки. И хотя вместо одинаковых белых шляп на охранниках Эдны Вандерер красовались фески, «Чикаго» было написано у них на лбу большими буквами.

Один – невысокий, толстенький, с круглым, щекастым и очень серьезным лицом. Его так и хотелось назвать забавным – до тех пор, пока вы не натыкались на взгляд под сросшимися бровями. Плечи и грудь под жилетом тоже переставали казаться пухлыми, как только вы присматривались к ним поближе.

Второй – длинный, худой брюнет с волнистыми прилизанными волосами здорово смахивал на Буффало Билла, каким его изображают в журналах: хищный хрящеватый нос, нахальные зеленые глаза с выражением раскаявшегося хулигана и замечательными черными усами. Эти усы он все время подправлял и подкручивал, но вместо щеголеватости этот жест наводил на другие мысли.

«Не хотел бы я оказаться в этих длинных руках», – подумал коммерсант.

– Что угодно? – спросил официант, вежливо кладя перед Ральфом и его тетушкой меню.

– Кусок торта и кофе со льдом, – молодой человек со вздохом закрыл меню. – Ужасная жара, тетушка, совершенно не хочется есть.

– Я все-таки не понимаю, Ральф, – противным голосом произнесла тетка, нагибаясь к нему через стол, – ну, скажи мне, ну, объясни мне, зачем тебе понадобилось покупать этих носорогов?

– Тетя! – с досадой воскликнул племянник, тоже наклоняясь над столом и стыдливо косясь сначала на посетителей, а затем на юную особу.

Особа грызла дужку очков. Тонкие ноги в белых носках и белых теннисных туфлях поменялись под столом местами.

– Мне иногда кажется, что ты болен, – трагически сообщила тетя.

– Я не болен, – ответил молодой человек. – Я, тетя, не понимаю, почему мои носороги никак не дадут вам покоя. Прошло уже две недели с тех пор, как мы были в Марселе!

– Бога ради! Если бы ты купил одного, – тетка ткнула ложкой в консоме. – Но купить двух носорогов, Ральф! Двух идиотских резиновых носорогов! Нет, положительно ты болен!

Ноги в белых носках опять поменялись местами.

– Носорогов? – Эдна Вандерер задала этот вопрос как будто самой себе.

Ральф Кеннел ссутулил плечи и ближе наклонился к тетке.

– Не резиновых, тетя Элизабет. Каучуковых. Это каучуковые носороги.

– Какая разница! – отмахнулась тетка.

– Ах, тетя, вы ничего не понимаете! – воскликнул он.

– Ясное дело, – пробормотала мисс Вандерер у себя за столиком и отправила в рот ложку мороженого.

Мороженое в ее вазочке, сколько мог судить коммерсант, было апельсиновым.

– Ральф, – миссис Кеннел, в свою очередь, тоже наклонилась поближе, – тебе в самом деле важно, что они каучуковые? Это правда имеет значение?

– Вообразите, имеет! – рявкнул молодой человек.

Тетка откинулась на спинку стула.

– Господи, – простонала она, – у меня племянник – идиот!

– Тетя!

– Что? – уже никого не стесняясь, закричала старая дама. – Ну, что? Тебе скоро тридцать, а у тебя до сих пор ветер в голове! Вообразите только, – она обвела взглядом зал, – только представьте: зверолов! А? Он зверолов! Нет, вы только подумайте!

В зале воцарилась напряженная тишина. Кое-кто из посетителей стал оборачиваться. С дальнего конца ресторана, где устроились флапперши, послышался хохот.

Ральф Кеннел вскочил.

– Натуралист! – сквозь стиснутые зубы прорычал он. Салфетка, лежавшая у него на коленях, собралась упасть на пол, но почему-то передумала. Он отшвырнул салфетку и собрался выскочить из зала, совершенно случайно споткнулся и налетел бы на столик мисс миллионерши, если бы его не подхватила охрана. Натуралиста грубо отпихнули.

– Минуточку-минуточку, – мисс Вандерер встала, стянула свою салфетку с колен и предстала перед ним.

– Зверолов? – уточнила она.

– Натуралист, – поправил Кеннел, обозревая короткую плиссированную юбку и длинную блузу с карманами на животе.

– Так это ваш попугай поет оперные арии? – девчонка сунула руки в карманы.

– Только так удалось отучить его ругаться. Когда я его купил, он говорил чудовищные вещи. А что, мисс? Надеюсь, без меня он не ляпнул ничего неподходящего?

– А еще кто у вас есть? – не обращая внимания на этот вопрос, поинтересовалась Эдна.

Кеннел нерешительно посмотрел на охрану. Тот, что был пониже, не вставая, поманил его пальцем.

– Кто такой? – говорил он тихо, почти шепотом, так, что волей-неволей пришлось наклониться к самому его лицу.

– Ральф Кеннел.

– Мистер Кеннел, – улыбка парня сошла бы за дружескую, – я просто хотел спросить: вы не знаете, где в Каире находится цементный завод?

– Неужели нельзя купить цемент в лавке? – тоже вполголоса поинтересовался Ральф.

– Очень трудно, – с сожалением покачал головой охранник. – Очень. Я тоже думал – нет, не получается.

– Да вы что? – искренне удивился коммерсант.

– Здесь вам не Чикаго, – щеки выразили натуральное сожаление. – Короче, мистер Кеннел, мне нужен мешок цемента. Вы мне не поможете?

Кеннел развел руками и хотел уйти, но охранник жестом велел ему наклониться. Шепот его звучал совсем интимно.

– Мистер Кеннел, если мы с вами сядем в машину и поищем это место, я буду вам очень признателен.

Ральф Кеннел приподнял бровь.

– Что, так сразу?

Широкий махнул напарнику. Билл размял пальцы и оба встали.

– Пошли, – ласково полупрошептал круглолицый. – Ребенок хочет посмотреть зверей.

* * *

Три дня спустя Ральф Кеннел играл с девчонкой в теннис.

– Не может быть! – мисс Вандерер подскакивала от волнения, когда они уходили с корта. – Зубы у улиток?

– Честное слово!

– А вы их видели?

– Да! Привез из Александрии две штуки! Поймал в море!

– А мне? Я тоже хочу! Дадите посмотреть ее зубы?

Саммерс понятия не имел, как заставить улитку открыть пасть, чтобы продемонстрировать мисс миллионерше наличие зубов.

– Они ядовитые! – спасся он. – Это Conus magus – самая опасная улитка в мире! У нее еще и жало, как у осы. Или, вернее, что-то вроде гарпуна. Она им выстреливает в свои жертвы.

– Хм, – Эдна остановилась, чтобы почесать нос. – Что, можно умереть?

– Запросто.

– Ну, покажете?

– Ну, покажу. Они довольно красивые. Руками не трогать, договорились?

– Договорились.

Conus magus доставляла множество хлопот экспедиции. Во-первых, ей требовалась морская вода и приходилось возиться с солевым раствором. Во-вторых, Фокс не уставал корить и пилить напарника за такой опасный экземпляр. В-третьих, кормить Conus magus приходилось живыми мальками, запас подошел к концу еще неделю назад, но профессор умолял придумать что-нибудь – он надеялся исследовать парализующие свойства яда этой хищной улитки, и коммерсант весь измучился. Не было проблемы в том, чтобы два раза в неделю выпросить на кухне кусочек сырого мяса, но сидеть над банкой по четверти часа, таская мясо за нитку, чтобы выдать «жертву» за живую и дожидаясь, пока Conus magus расправится с ней на свой лад, было утомительно.

– По крайней мере, – ворчал Фокс, – это научит вас терпению.

Вся эта история была изложена мисс миллионерше, пока – под бдительным присмотром охраны – рассматривали большую белую раковину с оранжевым узором. Моллюск медленно подвигал свою разноцветную пятку, шевеля миниатюрным, похожим на слоновий, хоботком.

– Красивая раковина, – заметил ребенок, глядя в банку.

– Да, их очень ценят коллекционеры, – рассеянно проговорил коммерсант (он надеялся украсить панцирем улитки собственную библиотеку).

– А скоро она выстрелит?

– Ох, не знаю.

– А можно я пока возьму ту ящерицу?

– Нельзя.

– Почему?

– У нее неважный характер. Если она вас укусит, ваш отец сделает со мной примерно то же, что…

Conus magus, наконец, выстрелила.

* * *

Лицо мистера Вандерера было широким, породистым, с усами. Фигура – крепкой, хоть над ремнем и свисало брюшко.

– Американцы? – спросил он.

– Недавно переселились в Лондон.

– Занимаетесь животными? – Вандерер рассматривал своего гостя.

Эдна метнула любопытный взгляд на Ральфа и получила в ответ смущенную улыбку.

Повисла тишина: миллионер как будто забыл, что задал вопрос. Он просматривал длинную телеграфную ленту. «Сводки биржевых новостей, – догадался коммерсант. – Значит вот что привозит ему тот парень на мотоциклетке!»

Молодой француз в пробковом шлеме, в обмотках и коричневых кожаных ботинках, с полевой сумкой на боку то и дело с пылью и грохотом подъезжал к отелю и взбегал к лифту.

– Господин Засс, мой адвокат, – продолжал Вандерер, кивая на сидевшего в кресле полного немца. – Господа Хеттфилд, – он показал на маленького, – и Лоу, – Лоу был Билл, – э-э, египтологи.

– Так вы – археолог? – в восторге воскликнул Ральф.

– Да, я занимаюсь археологией, – произнес Вандерер. – Вас привезли из джунглей? С необитаемого острова? Вы что, не читаете газет?

Ральф перевел на девочку вопросительный взгляд.

– Папина коллекция – самая большая в музее Нью-Йорка, – рассмеялась мисс Вандерер.

«Балбес!» – послышался шепот миссис Кеннел. Ее племянник стоял и моргал.

Но миллионер как будто вообще забыл о его существовании. Он не отрывал глаз от ленты.

– Профессор… Кейн, кажется? По каким именно местам пролегает ваш маршрут?

– Я собирался посетить окрестности Красной Пирамиды, – молвил профессор.

– А какие животные вам нужны? – полюбопытствовала Эдна.

Профессор заметно оживился.

– Caprimulgus nubicus. Нубийский козодой, юная леди. Я пишу о нем интереснейшую работу! Она перевернет мир!

Эдна поморщилась.

– Что такое нубийский козодой?

– Родственник своего европейского собрата. Мы могли слышать нечто вроде…

Найтли очень похоже изобразил вопль козодоя.

– А выглядит он так…

Профессор сделал лицо, которое, как он полагал, вполне отражало сходство.

– В общих чертах, разумеется, – прибавил он, заметив, какие выражения приняли лица миллионера и его свиты.

– Какая прекрасная рожа! – воскликнула Эдна.

– Вам тоже нравится? – обрадовался Ральф.

Остальные промолчали. Однако профессор Кейн, оседлавший, как тоже было понятно, любимого конька, и не думал смущаться.

– Видите ли, – заговорил он торопливо, – типично покровительственная окраска этой феноменальной птицы, а главное, древность этого вида, дает немалые основания предполагать, что именно особенности ее поведения обеспечили такую блестящую способность к выживанию! При приближении опасности она сливается с окружающим ландшафтом!

– Не является ли уваш-шаемый профессор сторонником социал-дарвинизма? – подал голос адвокат.

Голос этот звучал глуховато. За столом мгновенно воцарилась тишина: Засс, очевидно, никогда не повышал голоса и расслышать его требовало некоторых усилий. Саммерс знал эту породу людей. Он испытывал тревогу. Особенно сейчас, глядя в близорукие глаза адвоката и его мягкое лицо. Сообразив, что отвлекся, он вновь прислушался к разговору.

– …хотя идеи Дарвина представляются весьма интересными, – говорил тем временем профессор. – Эволюция, социальные навыки, торжество гуманизма – прекрасно! Но, к сожалению, мысль о так называемой сверхрасе, возникновению которой будто бы служит эволюция, выглядит довольно наивной. Вследствие чего я и склонен считать себя скорее дарвинистом, нежели социал-дарвинистом. С этой точки зрения мне больше нравятся взгляды Спенсера.

– Мне тоже, – вставил Ральф.

Он заметил вопросительное выражение на лице девочки и пояснил:

– Если коротко, «выживает сильнейший». Мисс Вандерер, это не так просто, как кажется. Спенсер добавляет еще вот это: «Существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за свое существование, должно погибнуть.»

– Ну да, – Эдна пожала плечами. – Так и есть.

– Похоже на правду, – согласился Кеннел.

– Если бы это было правдой, милый, ты бы давно уже протянул ноги! – заявила тетя Элизабет.

Но Ральф не остался в долгу.

– Тетечка, благодаря непрестанной борьбе с вашим ворчанием, моя энергичность просто не знает границ!

Все засмеялись. Кроме тетки, которая обозвала его паяцем.

– Вот что, Кейн, – миллионер опустил телеграфную ленту и видно было, что ему стоит усилий смотреть куда-либо еще. – Дело в том, что мы едем в Саккару. Я очень занят. Правду сказать, это Эдна уговорила меня взять ее с собой. Понимаете ли, ее мать не хотела, и я не думал… Словом, мне абсолютно некогда заниматься ребенком. Мои люди нужны мне самому. К тому же, у вас есть дама – моя дочь категорически отказалась ехать с няней…

– Папа! – завопила Эдна.

– Подожди, дорогая, подожди, – жест Вандерера выдавал усталость. – Я имею в виду, девочке скучно. Я не могу пустить ее в раскоп, это исключено.

Тут зазвонил телефонный аппарат, Вандерер – а он явно ждал этого звонка, схватил трубку.

– Да! – отрывисто произнес он. – Да, Кори! Немедленно!

И снова воцарилась тишина.

– А я, в свою очередь, хотел бы поймать синюю агаму, леопарда, несколько аллигаторов и пару кобр, – сообщил Ральф.

– Только попробуй! – немедленно взвилась тетушка Элизабет.

– Ну, тетя! – вскричал ее племянник. – Мне же нужна репутация! И, кстати, деньги тоже.

Миссис Кеннел резко повернулась к нему.

– Вот что, дорогой мой. Репутация твоя приобретет гораздо больше веса, если ты просто будешь как следует выполнять то, что скажет тебе уважаемый профессор. В деньгах же ты не нуждаешься. Я даю столько, сколько надо. После моей смерти все и так отойдет тебе. Правда, я надеюсь пожить еще немного до тех пор, пока ты укокошишь меня своими выходками.

– Тетя Элизабет, вы опять!

– Да, опять! Ты в гроб меня загнать хочешь, и мне это, между прочим, известно!

Миссис Кеннел вынула платок.

– Боже мой, втянул меня в эту историю, а сам даже стрелять не умеет!

– А это вы напрасно, – обиделся Ральф. – Я тренировался. И очень долго. Вы, тетя, вообще никогда не замечаете, если я что-то делаю хорошо. Сейчас покажу.

Увидев револьвер, миссис Кеннел замахала руками.

– Спрячь, умоляю тебя, эту штуку! У меня мигрень от твоих фокусов. Не хватало только, чтобы что-нибудь случилось!

Она повернулась к гостям.

– Вы знаете, с моим племянником может случиться все, что угодно!

– Тетя! – возмутился молодой человек. – Вы, как всегда, преувеличиваете!

– А ты, как всегда, неосторожен!

Ральф покачал головой.

– Ну, раз так…

Не договорив, он поднялся из-за стола.

– Ральф, нет!

– Тетушка, ничего не случится!

– Не смей палить с балкона, я кому сказала!

Миссис Кеннел вскочила со стула, но было поздно. Дверь на балкон была распахнута. Ральф, увернувшись от тетки, кинулся туда, подбрасывая на ходу пятицентовик.

– Не смей палить, остолоп! – закричала старая дама.

Грянул выстрел.

Миссис Кеннел, вскрикнув, схватилась за сердце. Монета звякнула о цветочный горшок. Остальная компания замерла в предвкушении.

Ральф вернулся через короткое время и молча положил монету на стол. С краю ее находилась свежая отметина от пули.

– Ну-ка, ну-ка, – произнес Вандерер и тоже извлек револьвер, собираясь идти на балкон.

Все засобирались за ним.

– Мазила! – прошипела тетя Элизабет и, придерживая юбки, прошествовала мимо племянника.

С террасы ресторана звякнуло. Ральф Кеннел поправил галстук. В кармане Вандерера не лежало заранее приготовленной монеты.

– Так вот, собственно, – Вандерер принял от запыленного курьера очередную телеграфную ленту, даже не взглянув на Билла, бросившегося из номера, чтобы подобрать монету, – я хотел сказать вам следующее. Что, если вам начать ваши поиски с Саккары? Моя дочь… – он опять вцепился в ленту и опять едва не забыл, что начал говорить. – Что бишь я собирался сделать… Так вот, Кейн, если бы мы тем или иным образом объединили… хм-м… объединили наши экспедиции, это было бы… черт возьми… да, я был бы рад.

Воцарилась тишина. Профессор Кейн замялся.

– Мы тоже, – с нажимом сказала миссис Кеннел.

Билл принес монету. В самом ее центре белела отметина от пули.

– Так вы поедете с нами в Саккару? – спросил Вандерер.

– Мяу, – напевал Саммерс себе под нос, входя в номер с ведром воды для черепах и наливая ее в корыто. – Мяу, мяу.

Тут он выдал такое «мя-а-а-а-а-а-а-ау-мя-а-а-а-а-мя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а», что сам порадовался.

Фокс, то, есть, конечно, тетушка Элизабет, которая сидела в пенсне на диване и читала, бормоча что-то, журнал, подскочила.

– Ральф! Ты опять?

– А знаете, тетушка, вы правы, – коммерсант выпрямился. – Кошки все-таки будут нам полезны.

Грузовик трясся по пустыне.

– Кстати! Где вы собираетесь копать? – орал Ральф Вандереру, сидя на брезентовом чехле с палаткой и подпирая спиной ящики, предназначенные для животных.

– В окрестностях Ступенчатой пирамиды, – гаркнул тот.

В эту минуту машина остановилась. Приехали.

– И все же, как удивительно, что вы сумели получить концессию, коллега, – проговорил профессор. – Это поистине чудо.

– Чудо? – улыбнулся Ральф.

– После того, как из Европы хлынули туристы, – пояснил Найтли, – в газетах не утихают скандалы. Приобрести концессию очень трудно. Отношения с правительством обострены до предела.

– Это верно, – согласился Вандерер. – Даже Картер в данный момент не может войти в открытую им гробницу. Вход для туристов запрещен. Большинство раскопок закрыто.

– А вы слышали – «Нью-Йорк Таймс» теперь владеет монопольным правом на публикации Картера! – подала голос мисс Вандерер.

Ральф отозвался: «Да что вы!», и беспечно рассмеялся. Он улыбался девочке, но думал он о другом. О том, что все найденные экспонаты, включая находки Картера, оставались в Египте: в Музее Древностей. Вывозить их было запрещено.

– Тетушка, пока нас не слышат. Я правильно понял, что эти древние египтяне, один из которых сейчас сворачивает «козью ногу» у вашей палатки – и есть те люди? Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед?

– Да, mon cher ami. Это феллахи, жители юга страны.

– Вы уверены, что правильно поняли насчет гонорара?

– То, что я вам сказал: грузовик и четырнадцать пузырьков йоду.

– Бред какой-то. Почему четырнадцать? Почему бы просто не ящик?

– Довольно забавное пожелание, но делать из него выводы будет ошибкой. Не стоит их недооценивать.

– Странные – вы про внешность?

– Не только. Эти потомки Синдбада исповедуют весьма любопытные понятия о честности.

– Именно это меня и тревожит.

– Не волнуйтесь. Пока они работают на вас – это образец преданности. Самые вкусные кусочки, если вы зашли в их ресторан, хорошая скидка, если вы делаете покупку в его магазине, знакомства с нужными людьми – все для вас. Ведь вы его друг! Но как только ваши деловые отношения закончены – не обижайтесь.

– А разве не таковы все местные?

Тетка рассмеялась своим тихим, скрипучим смехом.

– Не совсем. Для вас, к примеру, представляет сложность понять, почему можно обокрасть иностранца, но нельзя – соотечественника?

Саммерс подумал.

– Пожалуй, нет.

– А почему нельзя украсть у человека, который живет в отеле, но при этом обязательно – у того, кто поставил в пустыне палатку?

– Э, э… тут я, признаться, не столько понимаю, сколько чувствую.

– Я чувствую то же самое. Ну, давно ли вы заглядывали в свой бумажник?

Коммерсант полез в карман, но бумажника не нашел. Он поднял бровь.

– Тогда они у нас еще что-нибудь украдут?

– Все! – засмеялся Фокс. – Все, что сумеют унести.

– А ведь это не в наших интересах.

– В таком случае, предлагаю выпить кофе.

Спустя пять минут из саквояжа тетушки Элизабет был извлечен аппарат Нейпира. Сама тетя при этом сидела на раскладном брезентовом стуле. Она обмахивалась веером.

– Как я измучился с этой вашей кофейной машиной! – высказался Кеннел.

Он в третий раз разбирал аппарат.

– Тетушка, его части опять не подходят друг к другу!

– Не ной, Ральф. Ты же знаешь, что это подарок твоего дяди! Я обязана им пользоваться!

– Но ведь можно просто сварить кофе! Мы же пили с вами настоящий арабский! Уверен, что кто-нибудь из этих людей легко сварит его в песке по местному обычаю.

– Ральф, я все понимаю. Кофе в песке неплох, но будь любезен: собери аппарат.

– А я вам говорю: там чего-то не хватает.

– Это у тебя в голове не хватает, болван.

– Ну, тетя! Я устал.

– Бог мой! – миссис Кеннел бросила веер и встала. – Милый, в кого ты такая бестолочь?

Ругаясь и отталкивая друг друга, тетя и племянник возились с аппаратом, пока в дело не вмешался профессор. Профессор окликнул Вандерера, тот – Засса, обе экспедиции смешались и получилась свалка.

– Дайте! – Пустите! – Да отпустите же! Что ты стоишь, Ральф? Принеси, наконец, воды! – Разрешите мне, фрау. – Не мешайте, герр Засс!

Наконец, Зассу все-таки посчастливилось протиснуться к аппарату. Он долго возился с колбой, пока, наконец, не установил, что к колбе полагается трубка. Ральф сказал: «Ну вот!», сбегал в палатку, нашел недостающие части, после чего зажег спиртовку, и очень скоро дамы первыми получили по чашечке кофе.

– Я всегда говорила, что ты бестолочь, – заключила тетя Элизабет.

Эти слова она повторила и утром, когда Ральф сказал, что не может найти кофейную машину, и вечером, когда стало ясно, что на сей раз машины действительно нет. Вандерер как раз собрал своих рабочих. Он делал опись найденного.

– Кто украл машину, мерзавцы? – рявкнул он, глядя во внушительный список: «Азизи… Джафар… Рашид… Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед».

– Не знаем! Не знаем ничего! Какая машина? – загомонила толпа рабочих, всем своим видом выражая полнейшее недоумение.

По всей видимости, тут ничего нельзя было сделать. А ночью у костра возле одной из палаток, где жили рабочие, раздался взрыв.

– Ай, шайтан! – восхитились внутри.

И под ноги Ральфу Кеннелу упал искореженный металлический предмет. Это была трубка от кофейной машины Нейпира.

– Спокойной ночи, тетя, – сказал Кеннел.

– Спокойной ночи, Ральф.

– Ай, шайтан! – опять сказали в палатке.

* * *

Наутро Саммерс, умывшийся из кувшина (воду страшно экономили), присел у оградки на кучу белого прозрачного камня. Он только собрался закурить, как обнаружил рядом с собой феллаха – стройного молодого человека лет двадцати, с непокрытой головой и бандитской рожей. Говорил он на ломаном английском. Из его слов, а еще более – жестов, выходило, что он хочет, чтобы коммерсант отдал ему свою зажигалку – «в подарок».

– Нет, – коммерсант покачал головой, – не дам.

Несколько секунд феллах смотрел на него. Затем нагнулся и, подняв прямо из-под ног Самерса кусочек того самого прозрачного камня, протянул коммерсанту.

– Подарок, – сообщил он.

Коммерсант машинально принял презент и, нашарив в кармане банкноту, протянул ее вымогателю. Пять долларов.

* * *

К полудню накалился не только воздух, но и обстановка в лагере. Накалила его одна юная особа. В лагере не осталось ни одного человека, который не слышал бы: «Мистер Кеннел сказал», «мистер Кеннел считает», «мистер Кеннел пришел», «мистер Кеннел ушел». Мистер Кеннел вставал и садился, ел овсяную кашу и пил кофе (обязательно с корицей и имбирем), курил свои «Блэк энд Уайт», размышлял о покровительственной окраске – и все это немедленно становилось достоянием самой широкой общественности. Перед обедом Вандерер поймал Эдну за локоть и раздраженно зашипел вполголоса. Время от времени можно было расслышать что-то вроде «возьми себя в руки!», «взрослая девочка!» и даже, кажется, нечто, касающееся «его» возраста.

Фокс, стоявший, пригнувшись, за лесами, ограждавшими раскоп, улыбнулся, покачал головой и, напевая старую шансонетку, отправился прочь – искать своего подельника.

Любой предмет, полученный от феллахов любым членом экспедиции профессора Кейна был условным знаком. Прозрачный кусок алебастра, который показал Саммерс, означал, что мумия обнаружена. Теперь было необходимо помочь профессору проникнуть в раскоп, чтобы опознать находку.

* * *

– Ральф, где ты? Ральф? Профессор, вы не видели моего племянника? А вы, Засс?

Адвокат, оскорбленный фамильярным обращением, сделал вид, что не слышал и поскорее скрылся в своей палатке.

– Боже, как он невыносим! – миссис Кеннел упала в складное кресло. – Вечно его нет в самый неподходящий момент. Просто талант. Дорогая, вы не знаете, где мой племянник?

Эдна отрицательно покачала головой, не отрываясь от книги. «Г.Спенсер. Принципы биологии» стояло на обложке.

– Господин Засс, ау! – игриво крикнула дама. – Вы обижены?

Ответа не было.

– Я так и подумала. Ну, простите меня ради бога! Как-то, знаете, само сорвалось. Мне очень жаль, правда!

Миссис Кеннел прислушалась.

– Вы молчите? Не хотите со мной разговаривать? Впрочем, ладно. Не хотите – так и не разговаривайте.

Адвокат показался из палатки.

– Простите, фрау, – с достоинством произнес он, – я был занят.

Сочтя, таким образом, свою честь восстановленной, а долг вежливости – выполненным, он повернулся и вновь исчез в недрах походной лаборатории.

В лагере стояла тишина. Египтологи во главе с Вандерером исследовали одну из камер пирамиды, профессор наблюдал за ящерицами, беседуя с самим собой и делая пометки в блокноте, а Ральф Кеннел бесследно исчез. Дамы скучали. С трудом сохраняя терпение, Эдна перевернула страницу.

– Слава богу, вот он, – проворчала тетка. – Ральф, бессовестный, где ты был? Профессор с ног сбился! Он тебя искал!

– Уже нашел. Я только что от него.

Кеннел попытался войти в палатку, которую они делили с профессором.

– Та-ак, – протянула миссис Кеннел, – иди-ка сюда.

Возникла короткая пауза, потом Ральф сказал:

– Не сейчас, тетя, хорошо?

Эдна, поправив очки, вскинула глаза и тут же выронила книгу.

– Нет, молодой человек, именно сейчас!

– Тетя Элизабет, – слегка повысил голос Кеннел, – не могли бы вы разговаривать со мной каким – нибудь другим тоном? Мне давно не десять лет.

– Ах вот как? – миссис Кеннел сама подошла к племяннику и критически оглядела со всех сторон. – Глядя на тебя, этого никак не скажешь.

– Тетя, тетя, – устало вздохнул Ральф, – ну что вы, в самом деле. Ne vous inquiétez pas. Сейчас переоденусь.

– Я тебе покажу, «ne vous inquiétez pas»! Что это? Да-да, вот это.

Тетка указала его грудь. Ральф наклонил голову, обозрел то место, куда утыкался затянутый в перчатку палец, и вежливо отвел ее руку.

– Не сердитесь, тетя Элизабет, я всего лишь споткнулся. Тут, в одном месте.

Тетка закатила глаза.

– Где это ты споткнулся? В каком месте?

– Миль шесть отсюда к западу, если вам угодно знать.

– Что ты там делал, интересно?

Молодой человек пожал плечами.

– Снимал, естественно.

– Нашли что-нибудь интересное, Ральф? – профессор выбрался из палатки.

– Да, профессор, нашел. Я обнаружил…

Миссис Кеннел издала выразительный вздох.

– Я тебя очень попрошу: не делай из меня идиотку. Я говорю не о том, что ты испачкался. Слава богу, до старческого слабоумия еще есть время. А вот ты – ты так и норовишь выставить меня дурой! Кому ты заговариваешь зубы? Вот это – что?

И она потянула молодого человека за рукав.

– Это же кровь!

Белоснежную ткань покрывали бурые пятна.

– Ты поранился, Ральф! Боже мой, как можно быть таким неосторожным!

Эдна тоже встала.

– Герр Засс немного смыслит в медицине, – сказала она. – Он у нас за врача.

– Тише, не надо, – сказал Ральф. – Моя тетя, как всегда, делает из мухи слона. Это не кровь.

– Ах нет? – взвилась тетка, – а что же это, в таком случае? Уж не хочешь ли ты сказать, что это грязь?

Но прежде, чем Ральф успел ответить, его опередил глуховатый голос адвоката:

– Вы пошти угадали, фрау Кеннел. Это так называемый красный песчаник. Молодой человек был у Красной пирамиды. Герр Кеннел, могу я попросить вас пройти со мной в лабораторию?

И Ральфа почти силой утянули в палатку миллионера.

Оказавшись в палатке, Засс зажег лампу, велел молодому человеку снять рубашку и долго рассматривал ее в лупу. Пока Кеннел озирался по сторонам, вошел Вандерер, а следом – Лоу и Хэтфильд. Они не произносили ни слова, но их позы, лица – все выдавало напряженное ожидание.

– Там копают, – сказал Засс. – Я так и знал! Das ist Blut! Это кровь!

Он повернулся к молодому человеку.

– Что вы делали на том месте?

– А… а что? – осторожно спросил Ральф.

– За вами следили, молодой человек, – сообщил Вандерер. – Мои люди видели, как вы спустились в раскоп и видели, как вы выбрались. С кем вы подрались внутри пирамиды?

– Но красный песчаник… Вы же сами сказали!

– Не валяйте дурака, – прошипел миллионер. – Только ваша тетка или полный невежда поверит в эту сказку! Почему ваша рубашка испачкана кровью? Что вы делали у Красной пирамиды? Вы же не скажете нам сейчас, что залезли в раскоп случайно?!

– Э, нет, – сказал молодой человек. – В смысле, я не то имел в виду! Я всего лишь…

– Вы всего лишь оказались именно там, где вас не должно быть! – тяжело проговорил Вандерер. – Ну?

– Послушайте, кровь от солнца! Это у меня бывает: идет носом. Тетя всегда говорила…

– Начхать на вашу тетю! Ваш нос похож на переспелую фигу! Только болван вроде вас может придумать такое неуклюжее вранье! Что вам было нужно внутри Красной пирамиды?

– Ох, – сказал Ральф. – Ну, только не выдавайте. Мне нужно было пройтись там, но так, чтобы тетушка… вы меня понимаете? Она же так боится, чтобы я не влип в историю!

– Кто дал вам по носу и за что?

Ральфу, вообще говоря, съездила по носу сама тетя Элизабет. В качестве меры безопасности, когда оказалось, что ближайшее место, которое подходит для профессорской лаборатории – Красная Пирамида.

– Да я понятия не имею, кто они! – защищался натуралист. – Я…

– Вы же не хотите нам сказать, что обнаружили в камерах пирамиды особенно интересные виды особенно интересных животных?

– Ну, да. А что?

Лоу и Хэтфильд переглянулись.

– А что? – повторил Ральф, недоуменно разглядывая компанию. – Ну, я там был, да. Но мне-то ничего не угрожает! Я просто увидел животное.

– Теперь знают, – произнес Вандерер. – Вам следует быть осторожнее. Не ходите так далеко один. Это может быть опасно.

– Чепуха! – молодой человек даже рассмеялся. – Вы же видели, как я умею стрелять!

И снова охранники обменялись между собой взглядами.

– Что у там у вас произошло, Кеннел? – потребовал Вандерер.

– Да ничего, – Ральф пожал плечами. – Так, нашел кое-что, а какой-то парень из их компании нашел меня.

– Как он выглядел?

– По-моему, студент.

– А вы? Что вы делали?

– Ловил кошку.

Молодой человек сидел с невинными видом и смотрел на Вандерера. Тот едко улыбнулся.

– В пирамиде?

– Да.

– Вы хотите сказать, кошки водятся в пирамидах?

– Э, нет, – растерялся Ральф. – В смысле, не хочу. Она туда, э, заскочила и живет. Видите ли, профессор просил меня пока никому ничего не говорить. Он должен убедиться. Он считает, что там есть что-то, что может оказаться интересно вам.

Вандерер молчал.

– Допустим. Это еще надо доказать. Сколько там людей, Кеннел?

– Трое белых и один местный. Понимаете, кошки издавна считались…

– К черту кошек. Из-за чего вы подрались?

– Я?

Ральф с любопытством наклонился над планом раскопа, но Вандерер вырвал план у него из-под носа. План покрывала сеть квадратов. Флажки, отмечавшие эти квадраты, посыпались на песчаный пол.

– По-моему, они там решили, что я шпион, – смутился Ральф. – По-моему, и вы тоже.

– Поэтому вам разбили лицо? Отвечайте! – взревел Вандерер.

– А что? – пробормотал Ральф.

– У меня руки чешутся добавить ему за это «а что?», – негромко произнес Лоу.

– Нет, правда, а что? – с большим любопытством произнес Кеннел. – Разве они чем-то нам угрожают? Понимаете, кошки… Ох.

Но тут снаружи послышалось вежливое покашливание. Профессор Кейн пришел позвать всех, чтобы сообщить некие новости.

– Господа, – объявил он, когда все собрались в палатке зоологов, – я хотел бы похвастаться. Животное, которое вы сейчас увидите, считали полностью вымершими. Мало того: экземпляры, подобные этому, являются чрезвычайно редким случаем. Невероятная удача! Сейчас, мадам Кеннел, вы убедитесь, что были несправедливы к своему племяннику.

Он продемонстрировал ящик, забранный спереди проволочной сеткой. Но не успел открыть клетку, как оттуда на койку выскочило ужасное существо. Острая морда была злой, как у сатаны. Желтые глаза горели ненавистью. Черная кожа была начисто лишена шерсти, гибкое тело несли жилистые тонкие лапы, голый хрящеватый хвост хлестал по бокам. Прыжок – и существо оказалось на столе.

– Ой, – удивилась Эдна. – Лысая кошка! Ну и дела!

– А? – сиял профессор. – Полагаю, вам это должно быть интересно.

Тишина, воцарившая в палатке, как-то не походила на всеобщий восторг. Профессор немного смутился, но не потерял бодрости.

– Да, мой мальчик, мы совершили открытие! Господа! Господа, взгляните! Перед вами египетская мау! Это крайне редкий экземпляр mau naturalis. До сегодняшнего дня они считались полностью вымершими! Три тысячи лет назад именно такие сидели у фараонова трона! Посмотрите, как ее мордочка напоминает богиню Бастет!

Но и тут странным образом никто не впечатлился. Профессор прокашлялся.

– Известно, – он вежливо наклонил голову, как бы обращаясь к Эдне, – что богиня Баст, или как ее еще называли, Бастет – символизировала радость, плодородие и домашний очаг, и традиционно изображалась с головой кошки.

– Ну да, – лениво произнес Ральф. – Это же все знают!

– Древние египтяне, – продолжал профессор, – считали мау воплощением земным богини. Ей посвящали храмы.

С этими словами он повернулся к Вандереру.

– Понимаете ли вы, коллега, что это значит? Храмы! Я могу поклясться, что окрестности Красной пирамиды заключают в себе множество могил мау. Целые гектары кошачьих захоронений, содержащих ценные находки!

Дальше можно было не слушать. Все шло, как по маслу, за исключением одного: Красная пирамида оказалась самым удобным местом для лаборатории, но и самым опасным. Почтенный возраст профессора не позволял выбрать пирамиду, расположенную достаточно далеко, чтобы ни у Вандерера, ни у Засса не возникло желания идти туда пешком, не говоря уже о Лоу и Хэттфильде, которые, кажется, предпочитали ездить на автомобиле даже в уборную. Идеальным временем был бы час пешей ходьбы. Саммерс вот уже десять лет играл в теннис, Фокс с его цирковым прошлым ничуть не растерял формы, увлекаясь всякими новомодными гимнастиками, – короче говоря, это время их устраивало. Но профессор, отметивший прошлым летом шестидесятипятилетний юбилей, пожаловался, что в самом лучшем случае по прибытии в свой рабочий «кабинет» сможет только лежать неподвижно. Пришлось обойтись Красной пирамидой, до которой было не более трех миль.

Теперь следовало не только отвлечь Вандерера от его собственного раскопа, но и не допустить, чтобы его люди шастали по убежищу натуралистов.

Визит к Красной пирамиде лишил Вандерера покоя. Целые плантации захоронений царских кошек – еще бы он остался спокоен! Однако, другу короля Фуада не улыбалось быть пойманным за раскопками без разрешения. Поэтому египтолог ограничился краткой экскурсией – показать пирамиду Эдне. Затем из лагеря исчезли Лоу и Хэттфильд. Автомобиль, которым они обычно пользовались, стоял на своем месте. Из раскопа охранники не показывались. Обождав немного, Саммерс решил совершить очередную прогулку к Красной пирамиде. Прогулка совершенно оправдала подозрения. Он едва в штаны не наложил, обнаружив на песке у входа в раскоп следы остроносых туфель. С трудом взяв себя в руки, коммерсант спустился, чертыхаясь и охая в темноте и светя во все углы фонарем, но, к счастью, узкая, тесная камера, обнаруженная за проломом в стене после того, как вы пробирались через галерею, затем расположенную в ней же большую камеру, из нее – через еще другую камеру, и потом еще одну, боковую, осталась ненайденной. Лучше всего об этом свидетельствовали вонь от горелки, растоптанные погребальные букеты, благополучно пережившие визиты расхитителей в течение предшествующих двух тысяч лет, бисер, который вчера еще имел форму правильного треугольника на истлевшей ткани, а сейчас рассыпанный там и сям, разбитая алебастровая лампа и растоптанные корзины. Корзины еще вчера спокойно валялись вдоль стен, покрытые толстым слоем паутины. Глиняная бутыль, стоявшая у входа в большую камеру, исчезла.

– Слышал обрывки разговоров, – докладывал Кеннел, вернувшись в лагерь. – Похоже, это экспедиция какого-то Филипса. По-моему, из Нью-Йорка.

– Тот самый молодой идиот, – процедил Вандерер. – Всю войну проколесил по стране со своими «популярными чтениями». Никак не успокоится. Ну-с, хорошо.

Что именно «хорошо», египтолог не сообщил, а резко развернулся и ушел. Он почти не разговаривал с натуралистами, зато Засс внезапно воспылал таким интересом к зоологии, что профессор только диву давался. Адвокат часами слушал его, сидя в палатке зоологов, проявлял всяческий восторг, интересовался у Ральфа подробностями ловли животных – словом, стало ясно, что экспедиция профессора Кейна стала объектом его пристального внимания.

Прошли сутки. В полдень Кеннел остановил мотоциклиста, привозившего Вандереру биржевые сводки, провел две минуты в короткой, но полезной беседе, а спустя неделю Маллоу получил письмо из Каира. Он высунулся из библиотеки, крикнул мисс Дэрроу, что его ни для кого нет, после чего взъерошил кудри и углубился в чтение.

«Все кипит и пузырится, – писал Д.Э. Саммерс. – Добрая половина рабочих Вандерера без всякой концессии копает по ночам дохлых кошек, которыми засеяны окрестности Красной пирамиды. Сам мистер Вандерер чуть не плачет от счастья при мысли о том, что того гляди, найдется остальной обслуживающий персонал. Персонала, говорят, должно быть много, и он весь увешан золотыми погремушками, не считая полных комплектов кастрюль и ночных горшков. Вся компания читает опись найденных предметов вместо вечерней молитвы. Кругом сплошные мумии: мумии кошек, мумии соколов, мумии шакалов и даже одна мумия адвоката, которая так хорошо набальзамирована, что до сих пор ходит и разговаривает. Словом, это кладбище наводит на мысли, что папенька все-таки меня проклял.

Поинтересовался у Засса, были ли у здешних царей какие-нибудь занятия, кроме подготовки собственных похорон. Все очень разозлились. Правда, Эдна веселилась, но досталось за это мне.

Сам я тоже пузырюсь, но в мире живых: ловлю кошек. Профессор всем уши прожужжал о колонии египетских мау. Ах да! Я же познакомился с европейским светилом египтологии – доктором Филипсом. Это его экспедиция окопалась в Красной Пирамиде и мешает Вандереру.

Наверное, не стоило совершать прогулку в шесть миль по жаре. Солнце напекло мне голову и теперь я вижу странные сны. Можешь сделать из них повесть для мальчиков и продать в «Америкен Бой». А можешь попытать счастья в «Черной Маске» – они до того идиотские, что, вполне возможно, сойдут за какое-нибудь детективное чтиво.

Напиши про одного бездельника – племянника полусумасшедшей тетки – она держит его на привязи, – который думал устроить свои дела женитьбой на богатой наследнице, а потом решился на кражу мумии. Ты не поверишь, мне действительно приснилось, что я собираюсь украсть у Вандерера мумию!

Ах, да ты же не знаешь этой истории! Тут говорят интересные вещи. Вроде бы он ищет особенную мумию. Согласно древней легенде тот, кто найдет ее, обретет счастье. Уж наверное мистер Вандерер ее найдет, если только слишком не увлечется кошками.

Так вот.

Мумия какого-то там древнего бога, голова у него крокодила, а туловище – бегемота. И вот я вижу во сне, что нанял субъектов, которые, в свою очередь, нанялись к Вандереру. И будто бы я выдумал специально для него экспедицию доктора Филипса из Нью-Йорка, которая окопалась в Красной Пирамиде и, вернее всего, захочет его обокрасть, чтобы он мои головорезы могли спокойно пошарить в его раскопе.

Надо тебе сказать, здешние пирамиды прямо кишат археологами. Эти археологи копают без всяких разрешений с риском попасть в тюрьму. Во сне я очень волновался: мне казалось, что господам Лоу и Хэтфильду, которых Вандерер хотел послать с нами, чтобы доносить обо всем, что мы делаем, ничего не стоит потребовать у моих археологов показать лицензию. Но египетские боги Диоксоген[8] и Фэттен-Ю[9] явили мне свою благосклонность. Не в силах придумать ничего толкового, я обратился к тетушке. Тетушка сказала: «Какой позор, Ральф. Мне казалось, вы довольно разбираетесь в людях!» Тогда на меня снизошло божественное озарение. Я сам стал науськивать мальчиков на экспедицию доктора Филипса, уверяя, что ничего страшного в этом нет. В наказание за хамские манеры Фэттен-Ю зарастил их мозги салом, Диоксоген выполоскал из их ртов разумные слова и проверить лицензию по-дружески попросили твоего покорного – чтобы не получить от студентов доктора по морде, как это случилось со мной.

Сэр, это был очень смешной сон. Должно быть, это у меня от египетских историй в «Черной Маске», который так любит моя тетушка.

Мы не властны над своими снами, mon cher ami. Но как бы я хотел увидеть продолжение! Профессор разбудил меня на рассвете и я так и не увидел самое интересное: удалось ли мне выкрасть у Вандерера мумию».

– Я так и знал, – сказал сам себе М.Р. Маллоу. – Это кража.

* * *

Около трех часов дня в Красной Пирамиде горел керосиновый фонарь.

– Ну, дорогой племянник, поздравляю!

Ральф, и так уже изнемогший от смеха, трясся, зажимая рот.

Он вытер тыльной стороной ладони выступившие слезы, всхлипнул пару раз, но не удержался и захохотал снова.

«Ральф, нам надо поговорить! – О чем, тетя? – А что, тебе уже не о чем поболтать с теткой? И вообще, мне надо больше гулять. У меня участились мигрени, если ты заметил!» И участники обеих экспедиций сочувственно наблюдали, как въедливая дама берет своего незадачливого племянника за локоть и почти силой уводит в пустыню.

Смех его разносился по душной камере пирамиды.

– Тебе где больше нравится – в Нью-Йорке или в Чикаго?

– В Нью-Йорке, тетя. Всегда мечтал жить в Нью-Йорке.

– Так ты действительно хочешь на ней жениться? Ты это серьезно, Ральф?

– Да, тетя, да.

– Гм, гм. Ты с ума сошел. За семь лет она найдет себе другого. Ты ей разонравишься. Ты ей в отцы годишься! Она дочь миллионера.

– Посмотрим, тетушка.

– Я ждала, что ты выкинешь что-нибудь в своем духе, но даже представить не могла, что обстоятельства сложатся столь удачно!

– Значит, вас не смущает, что она ребенок?

– Меня смущает, что ты болван. Впрочем, ты ей нравишься – этого только слепой не заметит. Если паче чаяния твоя идиотская затея удастся – разве я буду против? Разве я не хочу счастья своему мальчику?

Ральф кивнул, молча глядя прямо перед собой.

– Ну? – потребовала тетка. – Что-то еще? Что с тобой, мой птенчик? Ты чем-то расстроен?

– Нет, – отозвался молодой человек, – через семь лет я женюсь на мисс Вандерер. Идемте, тетушка.

Они медленно пошли по темному коридору. Шаги гулко отдавались от стен.

– А мне кажется, что-то тебя беспокоит, – заметила миссис Кеннел после некоторого молчания.

– Тетенька, дорогая, какой же вы иногда бываете занудой!

– Верно, племянник. В таком случае, может быть, ты не станешь тратить время на препирательства? Ну? Что у нас на душе?

Коммерсант постарался не поморщиться.

– Знаете, тетушка, мне иногда кажется, что моя душа интересует вас немного слишком. Вы не находите?

– Ах, вот как? – взвился Фокс, и тут же яростно зашептал:

– Тогда позвольте вам напомнить: успех дела зависит от нас двоих. От того, насколько успешно мы сыграем нашу пьесу. А поскольку нам осталось еще долгое последнее действие и затем поклоны и возможный выход на бис, любой эксцесс недопустим, – и он произнес уже громко: – Любой эксцесс погубит все дело! Я выразилась достаточно ясно?

– Нет, недостаточно, – ответил Ральф. – Какой еще эксцесс? Тетушка, объясните, что вам нужно!

Миссис Кеннел схватила его за руку и заставила остановиться.

– Ты думаешь о чем-то. Тебя что-то гложет. И так сильно, что ты каждую минуту готов нахамить беззащитной тете. Ты что, опять наделал долгов?

– Да не хамил я.

– Ральф!

Но Кеннел уже шел вперед.

– Вам кажется, тетушка, – обронил он через плечо. – Нервы у меня покрепче ваших. И вообще, что за околесицу вы несете?

– Ральф, что за тон? Ты что, с ума сошел?

Он резко остановился и тетка налетела на него.

– Тетушка, – елейным голосом произнес коммерсант, – я прошу вашего извинения за то, что был немного резок, но и вы, черти бы вас драли, не теряйте чувства меры!

Фокс развернулся и пошел назад.

– Очень мило. Моя тетка истеричка, – фыркнул коммерсант себе под нос.

– Ах, значит, я истеричка? – тетушка Элизабет медленно развернулась. – Я истеричка после того, как ты нарочно чертыхнулся, чтобы вывести меня из себя? Ты же знаешь, что я терпеть этого не могу!

– Так что же вы поддаетесь? Сделали бы вид, что глухая!

– И тем самым дать тебе разрешение сквернословить?

Саммерс выразительно вздохнул и посмотрел в темный потолок.

– А вам не приходило в голову, старая вы дура, что я уж как-нибудь сам выберу, в каких словах выразить свое отношение к бесцеремонности, с которой мне лезут в душу?

– Ах, значит, лезут в душу! – возопила миссис Кеннел. – Лезут? В душу? Превосходно!

И тетя Элизабет решительно прошла мимо племянника, заодно толкнув его локтем так, что тот брякнулся на песок.

Фонарь замигал и потух.

Поднявшись, отряхнувшись и подхватив бесполезный фонарь, коммерсант догнал тетку, и как бы нечаянно пихнул ее в спину. После чего произошло что-то такое, чего он никогда потом не мог объяснить, но зато хорошо запомнил: тонкие костлявые пальцы взяли его за за запястье, и, если можно так выразиться, уронили. Произведя это маневр, тетя Элизабет собралась пойти дальше, но племянник внезапно вытянул свои длинные ноги прямо у нее на пути и старая дама растянулась на земле.

– Ну давайте, – шепотом шипел Саммерс, – попробуйте со мной еще джиу-джитсу! Будет роскошно!

– Сопляк! – тетка треснула его зонтом и встала. – Как был дубиной, так и вырос дубиной! Дочку миллионера ему подавай! Ха, кишка тонка! Ты только и можешь, что изображать милого мальчика перед детьми и старухами. Больше тебе ничего не остается. Ни образования, ни карьеры, ничего! Только амбиции. Весь мир должен рукоплескать – а что у тебя за душой, паразит? Что в голове у тебя, я спрашиваю? Ах! Приключенческие романы! Жюль Верн! Джек Лондон! Ральф, мне кажется, с тех пор, как тебе исполнилось десять лет, твой мозг перестал развиваться, – она посмотрела на сидящего на земле племянника и презрительно усмехнулась. – Боже милостивый, да ты же просто мелкий авантюрист. Неудачник. Оглобля!

Саммерс, которому потребовалось несколько секунд, чтобы поправить шлем и растереть ноющее запястье, вскочил на ноги, схватил первое, что попалось под руку и с силой швырнул ей вслед.

От удара тетя Элизабет пошатнулась, схватилась за спину, затем подняла то, чем в нее бросили. Медленно поднесла руку к глазам, тихо опустилась на колени, потом повалилась на бок и осталась лежать.

– Видали мы, – сказал на это коммерсант. – Вставайте. Вставайте, тетушка, нам нужно возвращаться в лагерь.

Миссис Кеннел не двигалась.

– Я, конечно, сделал вам больно, но вы тоже старались, – сообщил Ральф, не сходя с места. – Я не хотел.

Опять никакого ответа.

– Ну, неужели вы думаете, что я, как последний дурак, поверю? – Ральф даже рассмеялся. – Да ну вас. Правда, тетя Элизабет, давайте закругляться. Извините меня за чертей, я, так и быть, извиню вас тоже, и…

С этими словами коммерсант понюхал свою руку. Растер нечто пальцами.

– О, – сказал он, и стал другой рукой нашаривать в кармане платок.

То, что он считал деревяшкой, оказалось истлевшей мумией кошки.

– Тетенька, – позвал молодой человек, брезгливо вытирая испачканные липкой жидкостью пальцы, – тетенька, хватит прикидываться. О боже, какой дрянью они ее залили… У вас фляжка в сумке, и если вы сейчас со мной не поделитесь…

Но проклятая тетка продолжала лежать, безмолвная, в нелепой позе и Саммерс потыкал ее тростью в бок.

– Какая же ты свинья! – слабым голосом сказал Фокс и сел. – Мало того, что изгадил мне платье, еще и, как падаль, палкой!

– Нечего было выделываться.

– Слушай, ты, – Фокс поднял свою тонкую руку и неопределенно повел ею в воздухе, – сделай…

Шлем сидел на нем набекрень, он снял его, вытер рукавом лоб и стал часто дышать носом.

– Тетя?

В два прыжка Саммерс оказался возле подельника. Он чиркнул зажигалкой. В плясавшем свете огня лицо Фокса, полускрытое вуалью, стало белее бумаги. На лбу и висках выступил пот, черные глаза запали и вокруг них легли тени.

– Там, у меня в кармане, – слабым голосом произнес он, – лекарство. Капли. Найди их, только, умоляю, не той рукой, которой ты швырнул в меня этой…

Глаза его стали опять закатываться.

– …этой гадостью.

Саммерс действовал быстро. Он напоил Фокса каплями, отчего оба мгновенно заблагоухали валерианой и мятной эссенцией, нашел в теткиной сумке виски, тоже отпил, плеснул виски на платок, обтер руки и спросил:

– А скажите мне, тетушка. Давно ли у вас пошаливает сердце?

Тетя Элизабет схватилась за его плечо, чтобы подняться на ноги.

– Ты бы, милый племянник, лучше подумал о том, что испортил мне платье.

– Ерунда, у вас есть еще. Странно, почему она в коридоре? Доктор Филипс никогда не позволил бы…

– Полагаю, ее бросили грабители, – отмахнулась тетка. – Обобрали на ходу золотишко, а саму мумию вышвырнули. Бандиты, что с них взять!

Саммерс прошелся по коридору.

– Эй! – позвал он. – Кто-нибудь! Тете Элизабет плохо! Эй!

Он подождал. Ни звука. Гулкое эхо еще разносилось по стенам лабиринта, заглушая любые звуки. Но рев двигателя снаружи, и просыпавшийся сверху песок и уж тем более отпечатки остроносых туфель на утоптанном грунте спрятать было нельзя.

– Убрались, – ответил Саммерс уже вполголоса и сел на песок рядом с Фоксом. – Ну, можно не суетиться. Сами доложат что надо и кому надо.

– Тогда прекратим ломать комедию, – Фокс обмахивался шлемом. – Что бишь я хотел сказать вам? Ах, да. Вас что-то терзает. Не приходило вам в голову, бестолочь вы этакая, что то, что вам не хотелось бы обсуждать с… ну, назовем это «товарищем», можно поверить другу? Да, я знаю, вы не любите обсуждать таких вещей. Но, видите ли, в жизни бывают моменты, когда необходим совет опытного человека, когда вы чувствуете себя невероятно одиноким, запутавшимся, когда…

– …когда вас до такой степени гложет любопытство, что вы, как старый павиан, теряете последние крохи приличия, – закончил за него коммерсант.

– Пусть так, – согласился Фокс. – После того, как вы швырнули в меня истлевшим трупом, а сами получили от меня по лбу зонтом, очень полезно вспомнить о приличиях. Но все-таки?

Саммерс вздохнул.

– Нет, Алекс, ничто меня не гложет, не терзает и вообще я чувствую себя отлично.

– А ведь я часто вспоминал того юношу в поезде. Я думал, что интересно было бы узнать, что у него получится. «Ну, или не получится» – как вы сами тогда сказали.

– То, что у меня «получится или не получится», – разозлился Джейк, – не имеет отношения к нашему делу.

– О, так вы все же надеетесь? Я знал это. Я стал подозревать это в тот момент, когда увидел ваш тыл.

– Алекс, я убью вас, если вы еще раз квакнете про то, что увидели. Как можно быть таким бестактным!

– Лучше быть бестактным вам в глаза, чем за вашей спиной. Вы ведь не можете не понимать, что выглядите… ну, назовем это «пикантно».

Саммерса передернуло.

– Согласен, слово довольно пошлое, – склонил голову Фокс. – Что же вы предпочитаете взамен? «Рискованно»? Разумеется. «Интригующе»? И это тоже. «Непристойно»? Тысячу раз да. Так вы всерьез верите, что можете избежать моего любопытства?

– Я верил в вашу деликатность, но, кажется, зря.

– Sans doute[10], юноша, нельзя быть таким наивным.

– Послушайте, это было недоразумение.

– Однако!

– Ну хорошо. Пердюмонокль. Стечение обстоятельств. Случайность.

– Случайностей, как вам известно, не существует, – возразил Фокс. – Обстоятельства никогда не складываются просто так. Послушайте, вам не стыдно так неуклюже врать?

– Это мое дело. Фокс, отстаньте от меня, а? Хотите я вам дам адрес хорошего публичного дома в Париже?

Лицо Фокса приняло непередаваемое выражение.

– Я тронут вашей заботой, mon cher ami. Боюсь, правда, что это забота лошадиного барышника о владельце племенных конюшен, но все же очень мило.

Он встал, кряхтя и держась за поясницу.

– Мы потеряли порядочно времени. Идемте, нам пора в лагерь.

Ральф Кеннел сидел в палатке, которую занимали они с профессором. Он закончил очередное письмо и потряс листом, чтобы просохли чернила.

– Милый, – сказала тетя Элизабет на следующий день после завтрака, – разве у тебя нет никаких дел?

Саммерс спустил ноги с кровати. Выспался он отлично, настроение было бодрым. Он вышел на балкон. Было рано, часов шесть, улицы только что облили водой. Солнце, жарившее с утра до поздней ночи, обладало здесь странным свойством: даже пекло было очень приятно. Солнечные лучи, пронизывавшие тело, наполняли душу чувством безмятежной радости. Коммерсант вдохнул аромат цветов, и собрался набросить халат, но утро было таким упоительным, что он отказался от этого намерения. В конце концов на улицах только начали собираться первые торговцы. Решив, что любоваться на его особу некому, он посмотрел, как ведут ослика с бурдюками воды, как толстый торговец прохладительным неторопливо идет с своим подносом, и подумал, что неплохо бы купить лимонаду.

Отъезд прошел с помпой. Обыск, который немедля приказал устроить Вандерер в палатках Лоу и Хэтфильда, обнаружил много интересного. У Засса, который тоже был подвергнут унизительной процедуре, не нашли ничего компрометирующего, если не коллекции порнографических открыток. Экспедиция профессора Кейна с достоинством перенесла оскорбление и отбыла с гордо поднятыми головами. Положение портили только крики: «Ральф!» «Ральф!» и бегущая за грузовиком Эдна.

Скоро машина вывернула на дорогу, оставив позади и рыдающую девочку, и Вандерера, который даже не подозревал, что пассажиров в грузовике не трое, а четверо.

Четвертым была громоздкая мумия сидящего на корточках Артемия с головой крокодила и невероятно толстым туловищем. Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед обернули ее мешками, сунули сверток в брезентовый чехол от палатки и у всех на глазах погрузили вместе с прочим добром.

Теперь следовало дождаться дахаби.

Дахаби – небольшие крытые лодки, использовались для доставки по Нилу всевозможных грузов. Артемий остался в гараже «Шепердс», ожидая путешествия до Александрии вместе с партией табака, а Кейн с Ральфом и его теткой вернулись в прежний свой номер.

– Приходило ли вам в голову, коллеги, – поинтересовался профессор – он пил сельтерскую, – почему Вандерер с таким энтузиазмом хотел познакомиться с доктором Филипсом?

Ответом ему был дружный хохот. Подельники уселись на диван.

– Вы правы, – профессор отсалютовал стаканом. – Если бы доктор Филипс на самом деле копал в Красной Пирамиде, немедленно состоялись бы торги! Несчастный потерял бы концессию. Заметьте – никакой кражи. Все было бы совершенно законно.

– Законный налет, – засмеялся Джейк.

– Скорее, абордаж, – поправил его Фокс.

– Вот будет смешно, если после того, как мы украли мумию, кто-то уведет ее у нас, – заметил Саммерс.

– Полагаю, вы можете пойти дальше в своих размышлениях, – улыбнулся профессор. – Однако, уповаю, что следующее звено цепи появится несколько позже того дня, когда я передам мумию клиенту.

Фокс содрал парик.

– Дело сделано, – произнес он, – и теперь нас интересуют вопросы морали. Хочется быть хорошим, не так ли? И вот что интересно: для кого? Для людей? Но ведь они ничего не узнают? А если бы узнали, это все равно ничего бы не изменило. Одни сказали бы: «таков бизнес» и больше не прибавили бы ничего. Другие: «такова жизнь». И стали бы рассуждать, кто в этой истории вел себя более грязно. Ответ на этот вопрос зависел бы в большой мере от того, с какой стороны судьи – со стороны Вандерера или с нашей. Третьи отвернулись бы с презрением, но мы с вами понимаем, что это за люди. Они очень любят рассуждать о высоких материях, но никогда ничего не предпринимают сами. Вряд ли их мнение будет иметь вес для кого бы то ни было, кроме них самих. Тогда для кого мы ищем оправданий?

Саммерс пожал плечами.

– Какое нам дело, кто что скажет? Я не работаю на публику. Я работаю на себя.

– Хорошо, – улыбнулся Фокс. – Перед собой я не чувствую вины. А вы? Тоже нет? Но тогда для кого? Для бога? Насколько мне известно, ни один из присутствующих не является верующим. Ну, вы, Джейк – безбожник. Найджел, может быть, с момента нашего последнего разговора что-нибудь изменилось?

Профессор покачал головой.

– Не верю. Точнее, верю в существование неких сил. Силы эти носят разное название в разных уголках света, но человек, думается, изрядно преувеличивает их власть над собой. Страх перед неизвестностью – вот истинная власть над человеком.

– Великолепно расплывчатый ответ, – съехидничал Фокс.

– Ну, Алекс, вы же знаете. Увольте меня от подобных дискуссий.

– А вы, Джейк? Вы, полагаю, не раз думали над словами, которые сказали бы своему отцу.

– Я сказал бы ему только одно: Поступки. Только они имеют значение.

– Но ведь есть вещи, которые вы считаете правильными, как есть и противоположные вещи? Значит, существует некая величина, которая эту правильность определяет.

– Пусть существует. Я не сторонник теорий. Слушайте, вы меня утомили своими рассуждениями. Напоминаете моего папеньку.

– Ах, вот какого вы обо мне мнения? Между прочим, то обстоятельство, что ваш отец – священник, проясняет для меня многие вещи.

– Какие именно?

Фокс обмахивался бумажным веером.

– Прежде всего, ваш дух протеста. Жизнелюбивые натуры вроде вас сопротивляются тем сильнее, чем строже существующий порядок, но одновременно и нуждаются в нем. Как иначе вы стали бы авантюристом? Вас с мсье Кеннелом, Джейк, роднит одно качество: всю свою жизнь вы чувствуете себя шкодливым мальчишкой.

– Это вы обо мне или о себе? – прищурился коммерсант.

– Пока что о вас. Хотя вы правы: мы похожи. Но я говорю о том, что ваша нравственная чистота, которая так не дает вам покоя, и которую вы так или иначе пытаетесь сохранить, все же восходит к религиозному воспитанию.

Коммерсант расхохотался.

– Какая еще чистота, Фокс? Что вы несете?

– Вы как-то упомянули, что нуждаетесь в огромной сумме. Вы могли бы смириться с существующим положением – ради, как вы это сказали когда-то, больших денег. Вы этого не сделали.

– Алекс, вы меня все время романтизируете. Мне действительно нужны огромные деньги. Но они нужны мне, чтобы получить свободу. От Форда, от Вандерера, от любого другого, кто пожелает распоряжаться, что мне делать и чего не делать.

– А если бы вы были сейчас бедны? Вы бы подумали о том, что если изловчиться и сыграть на привязанности мадемуазель Вандерер достаточно продолжительное время, в конце концов можно было бы жениться на ней?

– Я был беден, когда подписывал контракт с Фордом.

– Это означает: «да»? Будь вы бедны сегодня, подумали бы о женитьбе на богатой наследнице?

– Будь я беден сегодня, я бы счел, что гонорар за наше дело сделает меня более счастливым, чем женитьба на приданом и переход в собственность корпорации. Как раз думал: подвернись мне такое дело пятнадцать лет назад – это было бы…

Коммерсант запнулся, не в силах даже облечь в слова охватившие его чувства, но Фокс оборвал:

– Пятнадцать лет назад вам не могло подвернуться такого дела, потому что вы бы с ним не справились. Видите, вы противоречите самому себе. Даже при вашем… назовем это «не вполне законным» хобби вам, тем не менее, дороже нечто более ценное, чем деньги. И лишнее тому доказательство – то, что вы, имея возможность, все-таки не прикоснулись к золотым украшениям, в отличие от неразборчивого господина Лоу!

– А вы? Вы что, тоже их не тронули?

– Бог мой, нет, конечно! В нашей ситуации было бы безумием прикасаться к золоту, а я не настолько глуп, чтобы позволить любви к деньгам возобладать над здравым смыслом.

– Так, значит, и не вы подбросили побрякушки в палатку этим бабуинам, Лоу и Хеттфильду?

– Неужели вы думаете, что в этом была необходимость?

Саммерс усмехнулся.

– Вы ловкий человек, Фокс. Ваша ловкость позволила бы вам спрятать украденное достаточно надежно, чтобы его не нашел никакой Вандерер. Вы не тронули золота по другим причинам.

Фокс засмеялся.

– Вспомните, Джейк, наш разговор о феллахах. Можно обчистить иностранца, но нельзя – соотечественника. Нельзя красть у человека, который живет в отеле, но совершенно необходимо сделать это у путешественника, поставившего палатку в пустыне. Можно…

– …свистнуть сокровище, провернув аферу, но некрасиво брать то, что просто плохо лежит?

– Да. Теперь вы понимаете?

– Но… – Саммерс не мог избавиться от недоумения, – вы ведь все-таки были карманником.

– Видите ли, друг мой, я действительно был вором. Этот талант проявился у меня еще в приюте, и было бы грешно им не воспользоваться. Однако, как бы вам сказать, – Фокс, глядя в потолок, рассмеялся. – И у воров имеются свои понятия о чести, о дозволенном и недозволенном. Я ни в коей мере себя не оправдываю, но… то было тяжелое время. Теперь, когда в этом нет никакой необходимости – вы ведь понимаете, что я хочу сказать?

Саммерс расхохотался. Профессор улыбнулся. А Фокс продолжал:

– Моя тетушка была набожной женщиной. Так что и здесь у нас с вами имеется сходство. Другое дело, что детство, проведенное за кулисами в обществе кордебалета, наложило на меня свой отпечаток. Который беспечная жизнь с тетей, не имевшей других объектов для излияния своей привязанности, а также избыток времени, который я тратил на чтение, лишь усилили. Единство противоположностей. Суровые правила – и свобода от всяких правил. Эгоизм и человеколюбие. Добро и зло, si vous comprenez[12]. Джейк, вы могли стать блестящим проповедником. Я – недурным ученым. Но некая невидимая рука подмешала в состав любовь к шуткам – и процесс кристаллизации завершился.

– И я очень этому рад! – с заметным раздражением проговорил профессор. – Жаль только, что эта рука сделала вас таким занудой. Давайте же приведем себя в приличный вид и пойдем, наконец, обедать!

– Надо же, – медленно произнес Саммерс, когда официант, накрыв на стол, удалился, – а ведь мы гораздо более похожи, чем я думал…

– Скажите, Джейк, вы думали о проклятье фараона? – поинтересовался Фокс.

Оба сидели в креслах на балконе гостиничного номера.

– «Думал» было бы преувеличением, – коммерсант лениво перевернул страницу «Нью-Йорк Таймс». – Вон, даже ваш Картер пишет: «Нет на земле места более безопасного места, чем гробница».

– Но вы допускаете такую возможность?

– Я ее не исключаю.

– Но все-таки? Почти все, кто соприкасается с тайнами пирамид, заболевают потом страшной болезнью или умирают. Как вам это нравится?

– Оно или не оно? А какая разница?

– Не хотите же вы сказать, что вам все равно?

Саммерс помолчал.

– Алекс, давайте так: проклятье или там не проклятье – в самом деле неважно. Кому нужны слова? Сейчас я выведу нас на чистую воду. Предположим, вам предлагают провернуть еще одно такое дело. Согласитесь?

– Однако! – задохнулся Фокс. – Но я нуждаюсь в отдыхе!

– Вот и я в нем нуждаюсь.

Опять воцарилась тишина.

– Думаете, вывернулись? – спросил Фокс. – Давайте же будем последовательны: мы оба нуждаемся в передышке. Но затем? Что вы станете думать затем?

Красные, желтые и белые цветы в горшках одуряюще пахли. Саммерс вдохнул их аромат и улыбнулся.

– Затем? Надо мной тяготеет другое проклятие. Три тысячи гонорара – капля в море. Они меня не спасут – во всяком случае, сразу. Я надеялся, что наше дело поможет мне как-то еще. Может быть, это будет идея. Может быть, нужный человек. Что-то такое, что поможет избавиться от Форда.

– О чем вы?

Коммерсант вытянул ноги.

– Помните, вы беседовали с Вандерером о карьере Ральфа? Вандерер тогда сказал вам, что если открывать дело, то это должно быть что-то, на что всегда есть спрос?

– Ах, вот что. Деньги?

– Да.

– Определенная сумма?

– Да.

– Ну, сколько?

– Миллион.

Брови Фокса поползли вверх.

– Дело жизни и смерти, – добавил Джейк.

– Что вы говорите. Неужели смерти?

– Да, смерти. Потому что если я не… если я не добуду идею или миллион, а еще лучше, и то, и другое, жизнь моя мало, чем будет от нее отличаться.

Фокс сделал знак продолжать.

– Миллион, – сказал Саммерс, – это сумма неустойки в случае расторжения контракта.

И он вкратце объяснил, как обстоят дела. И что три тысячи Вандерера будут, конечно, каплей в море, о которой и говорить смешно. И что велика вероятность, что после того, как контракт с Фордом будет расторгнут, придется искать другой источник средств. И что, более того, эта вероятность – практически факт.

– Ergo[16]? – спросил Фокс.

– Я не отказался бы влезть на какой-нибудь крупный рынок. Туда, куда он не дотянется.

– На какой же? Алмазы, нефть, железные дороги – не советую. Зерно, сахар, не говоря уже про спиртное – не годится. Все это не годится, Саммерс. Вас убьют раньше, чем вы куда-либо влезете. А если не убьют – это возможно, если заручитесь поддержкой сильного человека, вы, скорее всего, опять попадете в кабалу, подобную вашей теперешней. Берите что-нибудь более подходящее вашей беспокойной природе. Скажем, рубиновые копи в Ратна-Пуре?

Саммерс попытался придать себе хладнокровный вид, но только сделал множество лишних движений руками.

– Пока не знаю. То, что сказали сейчас вы – да я двенадцать лет об этом думал. Я… Черт. Э. Простите, Алекс. Понимаете, в чем дело, тут нужно выбрать что-то такое, что могло бы оградить меня – нас! – нас с компаньоном от мести. Форд должен разорвать с нами отношения добровольно. Желательно, испытывая при этом чувство неловкости и так, чтобы никакое возобновление контракта было невозможно. Одним словом, нам нужно чудо.

– Хорошо, – сказал Фокс. – Ну-с, нам все равно здесь торчать. Давайте подумаем о том, что подошло бы к вашим желаниям и вашим возможностям. Между прочим, мой дорогой охотник за миллионом, вы разрешите поинтересоваться?

– Ради бога.

– Сколько у вас уже есть?

– Вместе с гонораром за мумию – тысяч тридцать.

– Помилуйте, вы какой-то джентльмен в поисках десятки.

– Пятерки, раз уж на то пошло, – поправил Саммерс. – Помните свои слова о том важном, что дается даром? Я часто о них думаю.

– Не совсем понимаю, – вежливая улыбка Фокса дала понять, что не понимает он ровным счетом ничего. – Вы хотите сказать, что все-таки оценили своего друга по достоинству? Я в этом не сомневался.

– Я хотел сказать нечто большее. Однажды я был уверен, что потеряю его. У нас не было денег отправить его в больницу. В больницах для бедных сами знаете, что. К тому же это было в 1906 году – в Сан-Франциско тогда были забиты жертвами землетрясения все больницы, все госпитали и даже холл Оперы – все, где только можно было разместить людей. Маллоу был при смерти. Я не мог представить, что кто-то станет с ним возиться. Более того, понимал, что в самом лучшем случае его приютят какие-нибудь добрые люди и он просто промучается несколько лишних дней. Словом, я тогда думал о ваших словах. Даром! Даром, Алекс! Кому он был нужен, нищий мальчишка? Кого волновало, что я останусь один? Терять мне было нечего. Я пошел ва-банк. Я потащил Маллоу к одному доктору. Денег у нас не было, и я подумал, что буду просить, плакать, умолять, вцеплюсь в него и не выпущу, пока он нам не поможет. Отработаю. Украду. Я думал, что если только он согласится, я найду эти деньги – где угодно, как угодно – найду. Но доктор Браун помог нам даром. Визит стоил пять баксов.

Саммерс помолчал.

– Эти пять баксов я часто порывался отправить ему потом.

– Не отправили?

– Нет.

– Правильно сделали. Эти, как вы выразились, пять баксов для доктора Брауна следует возвращать по-другому. Тем, кто в них нуждается так, как вы нуждались тогда. Впрочем, что я говорю. Судя по той картине, которую я видел на вокзале в Нью-Йорке, урок вы усвоили. Скажу вам больше: в в первый раз вы получили свои пять баксов не от доктора Брауна. Вы получили их…

– От вас.

– Да. Мой саквояж, который достался вам в отчаянную минуту. Не могу передать, как я жалел о нем! – но вам он был нужнее. И пять баксов вернулись ко мне. Когда я вынужден был расстаться со своим имуществом – всем, что могло бы мне помочь, мне самому помогли. Джейк, все было совсем не так эффектно, как я рассказал. Да, после того, как мне удалось уйти от пинкертонов, я нанялся в цирк. Я сочинил историю о богатой тетке, преследующей меня своей опекой, о бегстве – и…

– Подождите, так тети Элизабет не было? – изумился коммерсант. – Вы все выдумали?!

Фокс рассмеялся.

– Нет-нет, моя тетушка – персонаж совершенно реальный. Я всего лишь немного приукрасил настоящую историю своего побега из дома, сделав ее более занимательной. В своем роде я сыграл роль Ральфа – великовозрастного ребенка, отважившегося на отчаянный шаг. Думаю, mon cher ami, история вашего персонажа, будь он настоящим, закончилась бы именно так. Но дело не в этом. История, рассказанная мной в цирке, имела успех, меня приняли, дали мне костюм и ботинки – и когда три месяца спустя я вежливо напомнил, что нуждаюсь в деньгах, меня просто выкинули вон. Друзья – впрочем, какие друзья – просто товарищи – дали мне адрес своих друзей.

Эти люди были настолько добры ко мне, что прокормили меня восемь недель. Положение мое было не просто отчаянным – оно было безнадежным. Я не имел возможности найти даже простую работу без риска попасться в руки сыщиков. У меня не было денег. Все, чем я располагал – это пара брюк, пиджак, белье, которое они мне подарили, и рождественская хлопушка. Они оказали мне неоценимую услугу, Джейк. В Сан-Франциско остановился цирк Келлера. Я узнал об этом. Но у меня не было ни одного шанса, Джейк! Ни единого! Меня искали – все железные дороги были оцеплены сыщиками. Я даже не мог ни о чем просить – приютившие меня люди были небогаты. Я не знал, смогу ли отдать им деньги – а не отдать их было бы последним делом, после которого я никогда бы не смог относиться к себе с уважением. К тому же, у них было трое детей. И вот – это было за неделю до Нового Года, – они сделали мне подарок. Они переправили меня во Фриско, Джейк!

– Во Фриско! – вскричал Саммерс. – Вы были во Фриско!

– Да, во Фриско. Я прибыл туда за три дня до Нового Года.

– А я в апреле… – ошеломленно пробормотал Саммерс. – Я же знал, я чувствовал!

– Одетый евреем, – продолжал Фокс, – я прибыл к Келлеру, продемонстрировал несколько фокусов с банкнотами – меня взяли. А вы, где, вы говорите, вы были?

– Фокс! Я был в цирке, в «Орфеум»! Я смотрел Гудини!

– «Орфеум»? Святые небеса, Джейк! Вы смотрели Гудини спустя всего три месяца после того, как я сидел у Эрика в уборной!

– Эрик?

– Эрик Вайсс, мой старый друг. Вы знаете его под именем Гарри Гудини.

– Так, значит, это Гудини переправил вас через Атлантику?

– Милый мой, он только иллюзионист. Он может выбраться из любых оков, убежать из тюремной камеры и спрятать в комнате слона, но продлись любой из его номеров дольше всего на четверть часа – и его ждет скандальное разоблачение. Нет, он тоже был бессилен. Но факт нашего знакомства, кажется, неизвестен пинкертонам. Я старался проводить у него как можно больше времени. За неделю у Келлера я заработал достаточно, чтобы позволить себе наняться в один нищий цирк, и прямо в гриме, под видом спившегося фокусника, отбыл по фальшивым документам в Марсель.

– Почему же вы не остались у Келлера?

– Они нашли меня почти сразу. Бедный неудачливый Спаниель! Я опять ушел у него из-под носа! Ему понадобилось несколько недель, чтобы понять ход моих мыслей! Тем не менее, человек он неглупый. Соображай он быстрее, меня ждал бы провал. Но…

Фокс хотел продолжать, но внезапно хлопнул себя по лбу.

– Ах! Вы, между прочим, заметили? Вы встретили меня, будучи примерно в возрасте мисс Вандерер! Вам было пятнадцать. Мне – тридцать один. Пять баксов для доктора Брауна, Джейк!

Саммерс долго молчал.

– Я должен что-то сделать для Эдны? Но я ничего не сделал. Хуже того, я поступил наоборот!

– Увидим, – наклонил голову Фокс. – Такие вещи всегда непредсказуемы. Ну-с, вот что я хочу вам сказать. Я рад, что вы начинаете понимать простые вещи. Тем не менее, есть еще одна вещь – не менее простая.

Несколько секунд напряженного молчания. Казалось, что от этого молчания сгустился воздух. Наконец, Фокс произнес:

– Вам тридцать три. Вы понимаете, что в самом лучшем случае когда вы еще только подступитесь к миллиону, вам будет пятьдесят?

– Да. Я знаю, о чем вы. У меня нет времени. Ни времени, ни денег – столько, сколько нужно, ни свободы действий.

– Двадцать лет назад, когда мы с вами познакомились, у вас вовсе ничего не было. Вас тогда это не смущало. Вы зубами вырвали свою свободу. Ergo?

– Восемнадцать, – поправил коммерсант. – С тех пор прошло восемнадцать лет. Я понял, Алекс.

– Почему вас вечно нужно учить? Это же очевидно, юноша.

– Юношей было бы легче, – вздохнул Саммерс, – но… еще посмотрим.

Он старался оставаться спокойным, хотя его трясло от волнения: недостающие части головоломки, в которую он то верил, то не верил – это могли быть только они.

Фокс поднял палец, обтянутый фиолетовой перчаткой.

– Доверяйте себе, друг мой. Всегда и во всем доверяйте себе. Страх не должен парализовать мысль того, чей метод – импровизация.

– Старый зануда, – сказал коммерсант и позвал официанта. – Прогуляемся, тетушка? Мне надо подумать.

Подумать толком не получилось: к обеду карета «Скорой помощи» увезла профессора. Найтли метался на носилках. У него началась желтая лихорадка.

– Ральф! Ральф, просыпайся!

Но коммерсант спал тяжелым сном и, хотя все прекрасно слышал, не мог найти в себе силы даже открыть глаза.

– Не хочешь? – сказал голос Фокса. – Ну, конечно. Проклятый племянник. Оставил свою бедную тетушку в одиночестве! Как, как, спрашиваю я, мне управиться без вас теперь?

Коммерсант что-то пробормотал.

– Что? – Фокс в наряде тетки наклонился так, чтобы подставить ухо еле слышному шепоту.

– Не мучьте, – сухие, искусанные губы саднило. – Дайте хоть умереть спокойно.

– Умереть? – возмутилась тетка. – Он, видите ли, собрался умирать! Когда у нас творится неизвестно что! Провал! Катастрофа!

Она наклонилась к самому его уху и шепотом закричала:

– Мумию украли!

Коммерсант сел.

– Как украли? Кто?

– Вандерер, мой бедный друг.

И Фокс выпрямился, утирая лоб и виски.

Несколько секунду Саммерс смотрел на него, потом подтянул подушку повыше.

– Не может быть, – прошептал он.

– Это было бы слишком удачной шуткой, – скорбно ответил Фокс. – Впрочем, как я понимаю, умирать вы раздумали?

– Умрешь тут с вами. Говорите.

– Боюсь утомить вас долгим рассказом. Вот что, племянник. Раз вы передумали отправляться к праотцам, устроим маленький спектакль. Сейчас я, ваша тетушка, начну требовать, чтобы вам сделали рентген.

– Х-лучи?

– Именно. На все, что произойдет сейчас вам нужно только хлопать глазами и немного протестовать. Вы меня понимаете?

Фокс посмотрел на своего подельника. Тот лежал и хлопал глазами.

– Может, не надо? – робко спросил он.

– Превосходно, – сказал Фокс. – Я буду сопровождать вас. Если паче чаяния это окажется невозможно, то когда вы окажетесь в нужном нам кабинете, вам нужно будет всего лишь запомнить, какой в двери замок.

– Алекс, вы…?

– Да, да! Я хочу украсть рентгеновский аппарат!

– Но… а это возможно?

– Возможно. Не перебивайте меня, у нас нет времени! Вы подвергались когда-нибудь рентгену? Нет? Я так и думал. Сама процедура не должна вас пугать, она вполне безболезненна. Но, mon cher amis, нам будет очень на руку, если перед ней вы покажете чуточку больше волнения, чем будете испытывать в действительности. Пусть персонал проведет немного времени, улещивая вас и уговаривая – там, в кабинете. Ну, вы все поняли?

– Сейчас? – выдавил коммерсант.

– Да, да, сейчас!

– Но я болен.

– Промедление смерти подобно! – шепотом вскричал Фокс. – Завтра, ровно в шесть часов утра Вандерера ждет аэроплан. Сейчас начало восьмого, мне понадобится много труда, чтобы устроить вам исследование немедленно.

Коммерсант подумал, что устал. Разговор был слишком долгим.

– После того, как все будет устроено, – продолжал Фокс, – я заберу вас отсюда. Собирайтесь с силами, вы будете нужны мне в аэропорту. Совершите чудо, Джейк, прошу вас, – Саммерс почувствовал, как его пальцы пожали. – Обещаю, что как только все закончится, я стану ходить за вами, как родная мать.

Саммерс вздрогнул и пробормотал: «Честное слово, не притворяюсь!».

– Нет, не то? – Фокс опять наклонился к самому его лицу. – Что такое?

– Простите, – коммерсант смутился, – задремал.

– Ах, понятно. Ну, тогда я буду ухаживать за вами, как за собственным сыном.

Его оглядели с ног до головы – снисходительно.

– Тоже не устраивает? – с некоторым уже раздражением произнес Фокс. – Ах, вы, считаете, что я для этого молод. Благодарю за комплимент. Ну, как за братом. Такое родство вас устроит?

– Устроит, – согласился, наконец, Джейк.

Через три минуты в коридоре госпиталя Каср-эль-Айни тетя Элизабет кричала на медицинскую сестру. Она утверждала, что бедный мальчик при смерти. Что у него – коммерсант с трудом продирался через теткину нервную скороговорку, – какое-то «малинитэ»[19]. Что он еще что-то и еще что-то. Потом они вошли. Судя по прочно приклеенной улыбке сестры, тетка нарисовала ужасающую картину. Девушка принесла термометр, при помощи которого, сколько он мог судить, пыталась убедить старую даму, что выздоровление происходит медленно, но верно. Что, хотя сегодня у больного только двадцать семь и семь[20], он с каждым днем поправляется. Но тетка продолжала истерику. Присутствие пациентов, которые тоже были очень больны и которым, вообще говоря, полагалось спать, нисколько ее не смущало.

«Через неделю, – разобрал Ральф, – вы сможете…» О, так его дела не так плохи! Но тетку это не устроило. «Через неделю? – передразнила она. – Через неделю я смогу его…». Что такое «антеррэ»? А, очевидно, похоронить.

Пока тетка скандалила, перебудив пациентов, пришла еще одна сестра – постарше. Она знаком велела велела девушке уйти.

«Посмотрите на него!» – тетушка так трясла руками, что у нее отлетела брошка. – Он… «Интересно, что такое “муати гош”»? Что-то слева? Это еще куда – налево? А! Это же «от него половина осталась»!

Коммерсант ощупал себя, заглянул под одеяло.

– Assez vous exagérez, ma tante![21]– робко вставил он.

– Assez exagérez?! – подскочила тетка, и затарахтела с новой силой.

Теперь уже Ральф ничего не пытался разобрать – бесполезно. Он лежал и ждал, когда дойдет до главного. Он уже ухитрился задремать под все эти «Палябр!»[22] и «Шарлатанс»[23], когда выяснилось, что уже довольно долго в палате стоит тишина, и что тишину эту только что нарушил металлический скрип и дребезжание.

Через мгновение в палату вошла сестра с каталкой. Та, вторая, что занимала, по-видимому, более ответственную должность.

– Не волнуйтесь, мсье, – сказала она. – Это будет только небольшое исследование. Рентген.

– Передайте тете, что я спать хочу, – отрезал Ральф.

Он повернулся к соседям по палате и пожал плечами. Ему покивали.

– Не надо, – Ральф трусливо заглянул сестре в глаза. – Не надо, пожалуйста!

– Простите, мсье. Мадам очень настаивала. Это недолго.

Его уложили на каталку и повезли по коридору. Перед глазами проплывали тусклые лампы темных больничных коридоров, слышались стоны, кашель и плач. В полумраке проковыляла одинокая фигура на костылях – должно быть, в уборную, затем каталка наклонилась изголовьем назад, проехала вниз – наклонный коридор вел в подвал. Потом вернулась в нормальное положение. Распахнулись створки между коридорами. Каталка остановилась. Племянник взбалмошной тетки увидел, что за овальной решеткой из толстой проволоки горит красная лампочка.

«Удивительная вещь война, – думал Саммерс, пока его с уговорами укладывали на длинный деревянный стол, обтянутый кожей, – приносит столько разрушений, и в то же время столько всяких полезных штук!»

– Тетушка, а как вы узнали, что эта штука – переносная? – поинтересовался Саммерс.

– Подделка, – усмехнулся Ральф Кеннел, глядя в безумные глаза миллионера. – Сочувствую, мистер Вандерер. Чертовски жаль отправиться в тюрьму из-за двадцатидолларового чучела, которое я вам сторгую за семь в любой лавке. Правда, мумия все-таки действительно Среднего Царства, но она так изуродована, что…

До отплытия «Шампольон» оставалось не больше двадцати минут.

Коммерсант стоял, ошеломленный. Поцелуй, конечно, вышел детским – Эдна успела чмокнуть, пока он отдирал ее от себя, чтобы передать отцу. На фото наверняка вышло сущее безобразие. Саммерс не мог бы описать охвативших его чувств, но ощущал, себя как если бы надрался вдрызг. Однако, голова была удивительно ясной. Он знал это чувство.

Кураж.

Миссис Кеннел протолкалась через толпу и щелкнула застежкой сумочки – достала лорнет.

– Что это? – с неудовольствием сказала она, оглядев сначала двоих полицейских в фесках, потом адвоката, потом по очереди каждого в собравшейся толпе. – Ах, это вы, герр Засс. Magnifique[27]!

– Я узнал все! – кричал немец. – Я подам на вас в суд! Я устрою вам очную ставку с дирекцией Службы Древностей!

Пока он скандалил, тетка крутила лорнет на пальце.

– Очень мило, дорогой господин Засс, – произнесла она. – Прекрасно. Я тоже хочу видеть дирекцию.

– И я бы не отказался, – сказал ее племянник.

– Мы бы имели дивную беседу. Да, дорогой?

Тетя поправила ему галстук, заботливо пригладила торчащую щетину над его лбом, потрепала по щеке.

– Бедный мой мальчик! Оклеветали, оплевали, ограбили! Ну ничего, герр Засс, вам это так не пройдет.

– Was es bedeuted? Что это значит?

– Это значит, – охотно пояснил Кеннел, – что полиции будет интересно послушать, как мистер Вандерер хотел похитить мумию, хотя закон запрещает вывозить древности из страны, а вы ему в этом помогали. Как вы ненавидели меня и всячески старались подставить. Как вы рылись в наших вещах и оскорбили тетю. Тетя, мы же позвоним министру, правда?

– Правда, милый, правда. Мы сделаем это из ближайшего почтового офиса. Вот только закончим с этим грязным скандалом и я выпью чашечку кофе. А вы, мистер Вандерер, я просто удивляюсь, как вы можете иметь дела с человеком, который позволяет себе такие фокусы! Я уверена, что он связан с анархистами!

Вандерера, впрочем, эта беседа не интересовала. Он кивнул Зассу и сделал небрежный жест шоферу. Тот распахнул дверцу и тут началось светопреставление.

Эдна билась в истерике. Она хватала отца за руки, умоляла поговорить с Ральфом и кричала, что ей теперь незачем жить. Засс грозил тетке судом за клевету. Тетка Зассу – министром. Кругом толклись репортеры. Хлопал магний.

Вандерер отвел коммерсанта в сторону.

– Женат? – спросил он.

– Вам-то что?

– Да или нет? – рявкнул промышленник.

– Нет, – огрызнулся коммерсант.

– Ну, так бы сразу и сказал, – Вандерер судорожным движением достал портсигар, закурил трясущимися пальцами и спросил:

– Невеста?

– Да вам-то что! – взвился коммерсант.

– Я мог бы избавиться от тебя, засранец. Это было бы проще всего. Но, дьявол меня раздери, Эдна, – Вандерер сделал короткое движение головой. – Пойдем куда-нибудь, выпьем.

Пара репортеров нахально подошла совсем близко, и он заорал:

– Убирайтесь! Без комментариев! Уберите их, Хэтфильд!

Последнее, что слышал Саммерс, удаляясь с Вандерером в сторону бара, слова Кори:

– Господа, в чем дело? Ничего не случилось, господа. Девочка поцеловала дядю на прощание. Расходитесь.

Охрана осталась снаружи, чтобы, как выразился Вандерер, даже крыса не могла проскользнуть.

– Послушай, в самом деле… – говорил он. – Что, нельзя пить? А, ты же болен, – он мрачно смотрел, как Саммерс придвигает к себе стакан сельтерской. – Ладно, давай о деле.

Он окинул коммерсанта взглядом.

– Мне сообщили, что ты хотел устроить свои дела выгодным браком. Так оно и есть, а?

– Это было для отвода глаз, – отмахнулся Саммерс. – Подсунули вам письмо, чтобы вы наблюдали за мной, а не за раскопом.

Вандерер недовольно замолк. Затем устало махнул рукой.

– Нельзя сказать, что я доволен развитием событий, но… Что поделать, у меня дочка. Пустое место. Пат. Я уже давно свыкся с мыслью, что отдам ее за того, кого она полюбит.

Коммерсант пожал плечами.

– Я бы на вашем месте не волновался. Времени у нее много, через какой-нибудь год она не вспомнит даже, как меня звали, а когда придет время выдавать ее замуж…

Но Вандерер словно его не слышал.

– Знаешь, что меня терзает?

Нефтяной магнат отставил стакан с виски и приблизил свое лицо к лицу коммерсанта.

– Навидался я отпрысков в очках. И это называют золотой молодежью? Куча бесполезного мусора. Дохляки. Слизни. Все эти балы и вечеринки, эта идиотская Студия Искусств – черт с ним. Пусть девчонка занимается всякой бесполезной ерундой. Пускай она рисует, танцует, фотографирует – это так и нужно. Но, – у него заклокотало в горле, – я понял, что получу точно такого и и ее мужа!

Вандерер тяжело дышал. От него пахло виски. Мысли, очевидно, давно бродившие у него в голове, напоминали поднимающееся тесто.

– Вероятность этого очень велика, – волосатые пальцы отбивали дробь по столу. – Так вот я подумал. Это серьезно. Я уже давно боюсь, что кто-нибудь из этих прыщавых очкариков сыграет ту роль, которую сейчас сыграл ты. Человек, пусть совершенно неподходящий, но хоть на что-то способный. Ты хотя бы попытался меня обдурить.

Он схватился за голову и забормотал:

– Господи, хоть что-то!

Саммерс потрясенно молчал.

– Так, – произнес он, наконец. – Слушайте, мы просто оба переволновались. Давайте остынем, придем в себя и потом, на свежую голову…

Внезапно Вандерер вскочил и сгреб коммерсанта за воротник.

– Иди, – прошипел он, – и скажи моей дочери, что ты на ней женишься, или я тебя уничтожу!

Джейк с трудом подавил нервный смешок.

– Шутите, – с трудом выговорил он.

Но зверское лицо промышленника не было лицом шутника. Волосатые руки с пальцами, похожими на сардельки, крепче сгребли лацканы его пиджака.

– Не расстраивай тетушку, гуманист комнатный! Ей не понравится, когда любимого племянника не найдет ни полиция, ни детективы! Ты понимаешь, о чем я?

У Саммерса кружилась голова и звенело в ушах. Он был еще слаб после болезни.

– Но я совсем не тот, за кого себя выдаю! – выдавил он.

– На*****! – отмахнулся нефтяной магнат. – Твоя биография не имеет значения. Ею займутся профессионалы. Соглашайся.

Голос его как будто отдалился, сделался выше, замелькали темные пятна. Они росли, сливались и расплывались, закрывали тяжелое лицо миллионера.

– Да, мистер Вандерер, – сквозь звон произнес коммерсант.

Его выпустили.

– Поехали в отель, – произнес промышленник. – Завтра утром рейс на Мальту. Мне нужно показать тебя жене.

Он продолжал говорить, но Саммерс его не слышал. С трудом держась на ногах, он сел сначала на стул, потом дошел до такси, где получил возможность откинуться на спинку сиденья, проклял все на свете, пока мотор трясся по дороге, вылез, поднялся по ступеням отеля, посидел, пока происходила обычная суета, на диване в холле и, наконец, оказался в кровати.

– Мы с Ральфом останемся пока в городе, – услышал он тетушку Элизабет. – Нам нужно немного времени.

– Теперь, мой друг, если вы ничего не придумаете, вас достанут из самого пекла, – заключил Фокс. – Предложение, как я догадываюсь, представляется вам не слишком привлекательным?

Саммерс отрицательно покачал головой.

– А ведь это деньги. Большие деньги.

– Идите к черту.

Фокс поморщился, но было не до моралей.

– Я полагаю, мы продемонстрируем барышне аттракцион «Ральф Кеннел – величайший идиот в мире»?

Саммерс опять покачал головой.

– Не сработает. Поверьте мне на слово: что бы сейчас ни случилось, какую бы глупость я ни сказал или ни сделал, каким бы дураком меня ни выставили – это только сделает ее чувства сильнее.

– Откуда такая уверенность? – с неудовольствием спросил Фокс, хотя у него самого не было уверенности в голосе.

– Насмотрелся на влюбленных женщин, – усмехнулся Саммерс. – Что я только не делал. Как ни старался выставить компаньона дураком, ловеласом, пьяницей – это только заставляло их яростнее его защищать. Нет, Алекс, нужно делать совсем другое – и быстро.

Он поднялся. Надо было помедленнее – в глазах опять потемнело, спина и ладони взмокли.

– Хотите куда-то идти? – поинтересовался Фокс. – Я не рекомендовал бы вам выходить на улицу, по крайней мере, три дня. Ложитесь, вам нужно отдыхать. И потом, там пресса!

Саммерс с облегчением улегся.

– Тетушка, не будет неуважением к вашим сединам попросить вас дать телеграмму? Это ему, Маллоу. Только два слова: «Немедленно приезжай!» Можете?

– Но друг мой, ваша тетя тоже не хотела бы привлекать внимания этих писак!

– Тетечка, ну как же! Вы должны им наслаждаться!

– Ох, – только и сказал Фокс. – Ну, хорошо, хорошо.

Поцелуй на миллион долларов!

Скандал у подножья пирамид!

Каирский возлюбленный дочери миллионера!

Эксцентричная выходка мисс Вандерер в Каире!

Египетские приключения нефтяной принцессы!

«Мисс Вандерер, юная дочь известного нефтепромышленника, владеющего 65 % акций «Вандерер петролеум«, чья коллекция древностей – одна из самых знаменитых и дорогостоящих в Нью-Йоркском музее (ее стоимость исчисляется тремя миллионами по самым приблизительным подсчетам), едва не стала жертвой любовного приключения.

Джон Вандерер потратил долгие годы своей жизни, чтобы отыскать мумию – предмет конкуренции среди археологов. Эта мумия неизвестного царя, утратившего свое настоящее имя, но известного под греческим именем Артемий, согласно старинном поверью, приносит счастье тому, кто ее найдет.

Известная своим отважным характером, мисс Вандерер, против воли матери, пожелала принять участие в экспедиции отца. В Каире молодая особа познакомилась с неким Кеннелом, двоюродным племянником миссис Э. Кеннел. Эта сумасбродная вдова, все свое время проводящая за чтением детективов, заподозрила, что Вандерер хочет похитить мумию (как известно, вывозить древности за пределы Египта запрещено правительством страны), и отправилась за ним, решив ему воспрепятствовать. Пожилая особа обратилась в Службу древностей Каира, где ей удалось устроить неразбериху. Пока длилось «расследование», о котором Служба Древностей предпочитает не давать никаких комментариев, молодые люди, по слухам, увлеклись друг другом. Надо отметить, что говоря «молодые люди «мы имеем в виду прежде всего четырнадцатилетнюю мисс Вандерер – предмет ее увлечения годится ей в отцы.

Юная и впечатлительная девушка приняла первое увлечение за серьезное чувство. Каким же ударом стало для нее признание неудачливого авантюриста, что вся история была устроена только для того, чтобы не дать ее отцу завладеть мумией, а сама она была только средством достижения этой цели – сомнительной во всех отношениях!

Все древности, найденные Джоном Вандерером, отправлены в Каирский Музей, и скоро станут частью постоянной экспозиции.

Но кто же такой Ральф Кеннел?

По сообщениям нашего источника, настоящая фамилия этого человека Саммерс, он работает на корпорацию «Форд Мотор«, где занимается рекламой, так называемым эвент-мэнеджментом. По словам того же источника, не одно рекламное турне из числа организованных при участии этого проходимца, прошло при подозрительных, если не сказать, скандальных, обстоятельствах.

Однако, по заявлению лично Генри Форда, человек с такой фамилией на «Форд Мотор» не работает.

Вероятно, Саммерс – если только это настоящее его имя – достойный племянник своей эксцентричной тетушки.

Остается только пожалеть, что подобных людей нельзя привлечь к ответственности по закону и выразить надежду, что американские граждане не станут жертвой их чрезмерного воображения.»

М.Р. Маллоу швырнул газету в стопку. Мисс Дэрроу скупила все: «Детройт Дейли Таймс» и «Уэйн Уикли», «Ивниг стар» и «Сэтурдей ньюз», «Детройт Ивнинг Таймс» – все газеты, какие еще можно было купить в Блинвилле, после того, как старый Фрейшнер вручил ей «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост».

Не выпуская из зубов трубки, Дюк перечел телеграмму. Потом пожал плечами. Посмотрел на фотографию компаньона. Рожа Д.Э. вышла препакостно: застали на месте преступления.

– Вляпался, – сказал М.Р. Маллоу, – я так и знал.

Саммерс волновался. Телеграмму из Марселя он получил еще три дня назад, но ни вчера, ни сегодня Маллоу в толпе сходивших на берег видно не было.

С гигантского борта уже давно опустили трап. Дамы хватались за юбки, мужчины судорожно взмахивали руками, когда, стоило им ступить на шаткие доски, как совсем рядом из люков брызгало паром, начинала хлестать желтоватая теплая вода – или что-нибудь похуже, – словом, все было, как обычно.

Коммерсант спиной ощущал тяжелый взгляд Вандерера. Чувствовал он себя вполне неплохо, и, пожалуй, мог бы совершить путешествие – если бы имел такое желание. Если Маллоу задержится, придется врать. Но, черт возьми, если его что-нибудь задержало, почему он не сообщил?

Нефтяной магнат явно подозревал, что будущий зять хочет сбежать. Сообщение о том, что со дня на день ждут приезда друга-писателя, решившего навестить Ральфа по дороге из Европы, удивительно смахивало на вранье. Вероятно, поэтому, когда семейство Кеннелов отправлялось в порт, за ним увязывалась вся компания: и Вандерер, и Эдна, и, разумеется, охрана.

Хэтфильд, злой, как тарантул после скандала с Эдной, за который, конечно, получил от шефа солидную тыкву, сверлил коммерсанта глазами, ожидая только команды. Тетка нервничала. Эдна говорила без умолку.

– А вы знаете, что я была на краю света? Туда даже туристов не возят! Там сахарный тростник выше вас ростом! А еще там узкоколейка, все время дымят трубы и пахнет жженным сахаром. Папа говорит, все европейцы пьяны там в дрезину, потому что это ром!

«Все, – подумал коммерсант, – сейчас свихнусь.»

Он машинально слушал, как Эдна испугалась, когда грузовик остановился у госпиталя, вошли феллахи и девочка еле успела нырнуть под брезент, который только чудом никто не тронул. И как она пришла в ужас, увидев, что Кеннелы пересели в такси. И как из-за суеты не смогла выйти. И как уснула, пока грузовик трясся по пустыне, отправляясь в неизвестном направлении. (Направление это Вандерер определил как Кену). И что Эдну, как только она выбралась наружу, когда Мухаммеды заливали в радиатор воду, немедленно остановил какой-то старик и отвел в кофейню, где сидели местные уважаемые люди. И что эти уважаемые люди тут же дали телеграмму в Нью-Йорк, а Эдну посадили на поезд. И также то, что секретарь ее отца, первым узнавший, что девочка нашлась, тут же дал другую телеграмму – с распоряжением отправить Эдну в Александрию. И что там, в отеле, она узнала про Ральфа и едва успела на пристань. Слава богу, что феллахи купили несколько больших кожаных мешков воды и бросили их в кузов – это спасло девчонку от страшной смерти.

За прошедшую неделю коммерсант слышал о ее приключениях уже раз тридцать и давно уже слушал их, как шум ветра.

Вдруг он почувствовал, что что-то произошло. Но что? Ах да: Эдна замолчала. Саммерс, а за ним остальные, повернули головы вслед за ней. По набережной, спустившись с трапа, явно в их сторону, шла пара. Он – с застенчиво опущенными ресницами и смущенной улыбкой. Она – с гордо поднятой головой. Его бронзовое лицо было лицом бывалого путешественника. На нем были белоснежные брюки и темно-синий блейзер. Черные кудри под «морской» фуражкой трепал ветер. Пальцы уверенно лежали на пальцах спутницы. А она держала его под руку и всякий, кто посмел бы отметить, что она выше его на добрую голову, умер бы на месте, потому что это не имело никакого значения.

И тут Саммерс не только перестал верить своим глазам, но и лишился дара речи.

Бледное лицо с пронзительными серыми глазами выражало сдержанное раздражение. Синий костюм был строг и лаконичен. Длинную мраморную шею обрамляло белое гофре блузы. Словом, вся эта дама была безупречна и холодна, как тот айсберг, благодаря которому капитан Джон Смит несколько преждевременно пообещал пассажирам, что через неделю они увидят берега Америки.

– Мистер Маллоу! – закричала тетушка Элизабет и замахала зонтом. – Дорогой, смотри, он приехал!

– Да-да, – пробормотал Ральф и прочистил горло.

– Что-то не так, милый? – тетка наблюдала за этими двумя в лорнет. – Что с тобой?

– Ничего, тетя.

– Кто эта дама? Ты ее знаешь? Что ты молчишь, Ральф? Ральф?

Но ее племянник уже сделал два неуверенных шага вперед, потом еще, пошел быстрее и, наконец, остановился перед эффектной парой.

– Ты хорошо выглядишь, – тихо произнесла дама, не делая ни одного движения навстречу.

– Я… – Ральф запнулся.

– Мистер Маллоу, как хорошо, что вы навестили нас! – тетушка Элизабет обняла М.Р., как если бы они были знакомы давным-давно. – Где вы были, наш дорогой путешественник? У вас совершенно тропический загар!

– Я, э, это еще с Гвианы, – бодро сказал Маллоу. – Миссис Кеннел, позвольте представить вам…

Он посмотрел на Ральфа.

– Ну, ты может, сам представишь тете свою невесту?

– Невесту? – воскликнула тетя Элизабет. – Ральф? Что это значит? Эта дама – твоя невеста?

Эдна помрачнела. Лицо Вандерера приняло скучающее выражение.

– Старик, ну, сколько можно прятаться, – Маллоу рассмеялся. – Все равно рано или поздно пришлось бы ей сказать.

– Да, – обрел дар речи Ральф Кеннел. – Тетушка, э… э… да.

– Хватит мычать, Ральф! – возмутилась тетя Элизабет. – Почему ты не говорил мне?

– Видите ли, тетя, – Кеннел, не обращая внимания на ледяной взгляд, взял руки дамы в свои, – мисс Бэнкс – доктор. У нее такой характер – ох, если бы вы знали!

– Ты тоже не подарок, – проворчала миссис Кеннел. – Так вы говорите, душечка, вы врач?

– Она не просто врач. У нее своя практика! – похвастался Кеннел.

– Что вы говорите? – воодушевилась тетка.

– Это правда, – подтвердила доктор.

– Строгая, как учительница, – продолжал Ральф. – Безжалостная, как инквизитор. Упрямая, как дьявол. Принципиальная, как…

– Мне кажется, ты увлекся, – заметила доктор Бэнкс.

Тем временем миссис Кеннел с живейшим интересом рассматривала ее в лорнет.

– Кто ваши родители, дорогая? – поинтересовалась она.

– Моя семья из Энн-Арбор, – вежливо ответила доктор.

– Энн-Арбор! – воскликнула тетушка Элизабет. – Вы знаете, там у меня была подруга. Такая Люси Росси де Понт. Не слыхали?

– Да, я помню семью с такой фамилией, – в некотором удивлении ответила доктор. – Мне кажется, отец брал меня к ним в гости. Я была совсем маленькой.

– О! Так ваш батюшка был знаком с мистером Росси де Понт? Как его звали?

– Тетя, я хотел вам сказать, – перебил Кеннел. – Мисс Бэнкс живет очень скромно. Она ужасно гордая. До сих пор гоняет на своей старой жестянке, которую купила десять лет назад. Я уже замучился объяснять ей, что…

– Неважно, – отмахнулась тетка. – Замолчи, Ральф, ты нам мешаешь.

Она дружески взяла доктора за локоть.

– Вы действительно хотите за него выйти?

Повисла пауза. Этой паузы не планировали ни Фокс, ни Маллоу, ни Д.Э. Саммерс, и даже сама доктор Бэнкс, которую тщательнейшим образом проинструктировал Дюк относительно того, что придется импровизировать и быть готовой к любым неожиданностям, не ожидала, что растеряется.

– Возможно, если он изменит кое-что в своем поведении… – сухо начала она.

– Вы будете прекрасной парой! – не слушая, воскликнула тетя Элизабет. – Он, конечно, сделает все, что вы ему скажете. Ральф, ты слышал? Ты сделаешь все, что потребуется!

Наступила зловещая тишина. Коварное заявление тетки, которая вчера еще выражала Вандереру всяческий восторг относительно судьбы своего племянника, никто не прокомментировал.

– Боюсь, миссис Кеннел, вы будете огорчены, узнав, что именно меня не устраивает, – сказала доктор Бэнкс.

– А что же вас не устраивает?

– Его финансовые дела.

– Ах, это пустяки! – тетушка Ральфа замахала рукой в перчатке. – У нас были небольшие долги, но я уже рассчиталась. Он вполне обеспечен!

– Именно это мне и не нравится, – еще суше заметила ее собеседница. – Ваш племянник должен научиться зарабатывать на жизнь, как…

Она умолкла, подыскивая наиболее точное слово.

– Как все порядочные люди? – с улыбкой предложил Ральф.

Доктор повернулась к нему. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

– Честно, – уточнила доктор Бэнкс.

– Какая женщина! – воскликнула миссис Кеннел. – Нет, вы видели? Вандерер, видели вы этот характер? Ах! Гордость – наша фамильная черта. Дорогая, вы мне уже нравитесь! Вы сделаете из него человека!

– Да? – пробормотал ее племянник.

– Да! – подтвердила тетка. – Пора, наконец, тебе стать серьезнее. Вандерер, правда, они удивительно подходят друг другу?

– Не знаю, – отозвался миллионер. – Что ж, господа, увидимся за обедом.

За обедом диспозиция была такая:

Стол у окна – лучший в ресторане отеля – Вандерер со своей дочерью

Стол за ними, ближе к двери – мистер Маллоу и миссис Кеннел

Стол перед ними, ближе всего к оркестру – мистер Кеннел и мисс Бэнкс.

– Ну что же, мистер Саммерс, вот вы и добились, чего хотели, – сказала доктор. – Форд разорвал контракт.

– Как? – поразился коммерсант. – Уже? Я ждал этого, но… так скоро?

– В тот же день, когда вышла газета, насколько я поняла. Прислал письмо с нарочным.

– Очень мило, очень мило.

– Мистер Маллоу читал мне это письмо. Форд ссылается на пункт «форс-мажорные обстоятельства«.

Форс-мажорные обстоятельства! Этот пункт он знал наизусть. Эти слова снились коммерсанту, и разбуди его ночью – в любое время и в любом состоянии, он без запинки бы процитировал:

«Контракт расторгается при возникновении обстоятельств, которые делают, полностью или частично, невозможным выполнение договора одной из сторон по обстоятельствам, не зависящим от ее вины и намерений.»

– И «от себя лично» прислал отступные – пятьдесят долларов, – прибавила доктор Бэнкс.

Коммерсант прищурился.

– О! Он все-таки почувствовал себя виноватым. Видите, у меня получилось!

Доктору Бэнкс оставалось только смеяться.

– А кто был этим источником, на который ссылаются газеты? – спросила она. – Вы?

– Нет. Вы разрешите? – Саммерс, тоже смеясь, прикурил. – Это все тетушка.

И он передразнил скрипучим голосом:

– «Что это вы тут понаписали? «Некий Кеннел«? Милейший, я вам удивляюсь. Нет, вы просто болван! А может быть, мой племянник – тоже известный человек? Этого вы не допускаете? А еще репортер! Вы даже не удосужились поинтересоваться его личностью!»

– Значит, это и самом деле был поцелуй на миллион долларов? – доктор ахнула и прикрыла рот ладонью. – Боже! Да это же вы! Вы подсказали этот заголовок репортерам, чтобы сообщить Маллоу!

– Мисс Адлер! – развел руками коммерсант. – Вот не думал, что вам понадобится столько времени догадаться! Ну, конечно, я. Я знал, что Форд будет действовать быстро. Не думал, правда, что настолько, но все равно: Маллоу должен был успеть принять кое-какие меры, чтобы мы не остались совсем уж с голой… э, простите.

– Ничего-ничего. Мне кажется, сегодня можно. Кроме того, это правда. Вы избавились от Форда, но остались при этом – вот именно то, что вы сказали.

Саммерс задумчиво размешал лед в стакане с водой.

– Когда мы познакомились с Фоксом, он произнес удивительную вещь: «Делать деньги – искусство. Искусством это становится тогда, когда вы, во-первых, любите свое дело, и, во-вторых, любите деньги, которые оно приносит. В равной пропорции».

Так вот, доктор, почти двадцать лет я пытался найти ее, эту пропорцию. Но, наверное, равновесия между любовью к деньгам и любовью к своему делу не бывает. Наверное, так. Рано или поздно приходится делать выбор.

– В таких вещах не бывает равновесия, мистер Саммерс.

– В каких вещах?

Она, смеясь, покачала головой.

– Это что, – поразился коммерсант, – вы что… вы заговорили о любви?

– Ну, раз я беседую с «каирским возлюбленным дочери миллионер»«, – доктор любовалась лепниной на потолке, – отчего бы и мне не вставить два слова.

– Ах, так.

– Да, так. А вы думали, я буду молча любоваться на ваши подвиги?

– Ну, я… надеялся как-нибудь отбрехаться.

– Интересно, как вы собирались это сделать. Я верно понимаю, семья мисс Вандерер взяла вас в оборот?

– А вам смешно, да?

– Так вам и надо. Нечего было использовать девочку в своих целях.

– Помилуйте, Эдна – ребенок! Нельзя же относиться к этому всерьез!

– Мистер Саммерс, мне было одиннадцать лет, когда я испытала нечто подобное, и это было очень серьезно.

– Да? – коммерсант помялся. – А… а кто он был, доктор?

– Мистер Жиллет[28], – сухо ответила доктор.

Коммерсант уставился на нее.

– В чем дело? – раздраженно спросила Кларенс-Вирджиния Бэнкс.

– Ни… ни в чем, просто полюбопытствовал. Но доктор! Он же был старикан еще, когда мы с вами родились!

– Мне не хотелось бы обсуждать такие вещи.

– Ах, я понял! – коммерсант откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. – Вы втрескались в карточку. У девчонок это бывает.

Доктор вонзила ложку в мороженое.

– У мальчишек, полагаю, тоже.

– М-может быть, – не стал спорить коммерсант. – Правда, я никого такого не знал…

А что, да? – он наклонился ближе. – Так и было? Влюбились в карточку?

– Мистер Саммерс, давайте сменим тему.

– Надо же, а меня никогда не водили в театр.

– Тетя тоже нечасто ходила в театр. Мы не могли себе этого позволить. Это был особый случай. Мы смотрели спектакль на Бродвее.

– А что, – коммерсант еще больше понизил голос, – держали его карточку под подушкой, да? И на ночь целовали?

– Мистер Саммерс, я прошу вас!

– Ну, ладно… Знаете, я же и представить не мог, что Маллоу возьмет, и привезет вас.

Доктор удивленно приподняла бровь.

– Как? – она выпустила ложку и отодвинула вазочку с мороженым. – Вы же сами дали телеграмму!

Саммерс запнулся.

– Э-э… – протянул он. – Простите меня, доктор, отвлекся. Так что вы сказали?

– Но разве это не вы дали телеграмму?

– Естественно, я! Я имел в виду, я не думал, что вы согласитесь.

– А я, в свою очередь, не думала, что вы решитесь впутать меня в свои сомнительные дела. Мне показалось, что только крайняя необходимость могла заставить вас просить…

– Знаете, я очень волновался. Так долго придумывал, как бы вам все объяснить… я, вообразите, не помню, что сам написал!

– Вы написали: «любой ценой уговори ее приехать».

– Ах, да! – воскликнул Саммерс. – Да, конечно! И что, вы немедленно согласились?

– Вы написали, что положение отчаянное, – доктор внимательно смотрела на него. – И вы упомянули желтую лихорадку. Это правда?

Тем временем за соседним столом тетушка Ральфа кушала пирожное.

– Скажи, дорогой, – спрашивала она Маллоу, – давно это у них?

Маллоу заметил, что девчонка, глядя в его сторону, поправила очки, и улыбнулся ей. Спина Вандерера, который нарочно уселся так, чтобы дочь не видела Д.Э. Саммерса с невестой, напряглась.

– Да лет пятнадцать уже, – сказал Дюк. – С тех пор, как он встретил ее под Фриско.

Миссис Кеннел без всякой совести рассматривала обоих в лорнет.

– Гм, гм, – бормотала она. – Я ничего не знала. Что же так долго… Это все мисс Бэнкс, правда?

– Кто же еще? – весело поинтересовался Маллоу. – Больше некому. Он, понимаете ли, для нее – сомнительная личность.

По спине Вандерера было понятно только то, что он все слышит.

– Ах, так? – воскликнула тетушка Элизабет. – Мой Ральф – сомнительная личность? Да порядочнее болвана не найти на всем свете! Он воспитан лучше, чем все эти денежные мешки, вместе взятые! Он из уважаемой семьи, наконец!

– Нет, нет, миссис Кеннел. Все это ей прекрасно известно. Она, понимаете, не одобряет его род занятий.

– Гм, – пробормотала тетка. – Что ж, я ее понимаю. Но… милый, а ведь он ей очень нравится?

– И не говорите. Пятнадцать лет спокойно смотреть на него не может.

– Не была замужем?

– Еще чего.

– Гм. Гм. А ты что же?

Маллоу подскочил.

– А что сразу я?

– Что ты бабник – у тебя на лбу написано, – махнула рукой тетка. – Я спрашиваю, ты что, наблюдаешь за ними столько времени – и никому ни слова?

– Да какие уж тут слова… Он убил бы меня на месте. А она тем более. Знаете, как они ругались!

– Гм, – тетушка продолжала лорнировать двоих за столиком, – ругались?

– Как ненормальные! – подтвердил Маллоу. – Все эти пятнадцать лет. Или, вернее, она ругала его.

– Ругала его? – возмутилась тетка. – Впрочем, конечно. Это вполне естественно. Ах, как я ее понимаю!

– Пятнадцать лет, представляете? – Маллоу воскликнул это так, словно дьявольски гордился компаньоном, выкинувшим такой номер. – Они еще перед самой вашей поездкой… э-э-э… поскандалили, – он осторожно покосился в сторону Д.Э., но тот как будто его не видел, всецело занятый разговором с доктором, – а потом я приезжаю, представляете, ночью…

– Ночью?! – еще больше поразилась тетушка Ральфа. – Как – ночью?

– Миссис Кеннел, – М.Р. наклонился к ней за столом и мягко взял за руку, – вашему племяннику давно стукнуло тридцать. Она тоже уже не девочка. И я плюну в глаз тому, кто назовет вас ханжой!

– Я? – возмутилась тетка. – Я – ханжа? Никогда! Ну-ну, дорогой? Дальше что было? Той ночью?

– Миссис Кеннел, миленькая, этого-то я и не знаю! – Маллоу приложил руки к груди и почти перешел на шепот. – Я приехал, а у нее сломалась машина, и они в библиотеке, и у них такие рожи, то есть я хотел сказать, лица… Видели бы вы его глаза!

– Боже милостивый! – опять вскричала миссис Кеннел. – В нашей библиотеке?

– Ну да!

– И ты притащился к нам ночью?

– Я был пьян.

– А… я где была в это время?

Маллоу подумал.

– Это было накануне его отъезда. В Нью-Йорке?

– Ну, конечно, я была в Нью-Йорке! – тетка всплеснула руками. – Я должна была купить билеты. Ты же знаешь, ему ничего нельзя поручить. Боже! И… и что?

Маллоу откинулся на спинку стула.

– Да ничего, – сказал он. – Утром он уехал в Каир. А она осталась.

– Ах, боже мой, – бормотала тетка. – Ах, боже мой! Теперь он просто обязан на ней жениться, как порядочный человек! Пусть только попробует этого не сделать! Я заставлю его, слышите? – она взмахнула лорнетом, так, что у того подпрыгнула цепочка. – Силой приведу к алтарю!

Неизвестно, что бы еще добавила тетушка Ральфа, потому что за соседним столом повысили голос, произошло какое-то движение, отодвинули стулья, и затем, чуть не сбив с ног официанта, ее племянник выскочил в холл.

– Мерзавец! – доктор шла за коммерсантом неотвратимо, как архангел в день Страшного Суда. – Шаромыжник! Пройдоха! Авантюры – твоя натура. Твое призвание. Твоя душа, твоя плоть и кровь. Ты просто…

– Дорогая, ты всегда так хорошо меня понимала! Ай! – зажмурившись, Ральф принял пощечину.

– Негодяй! Как у тебя только хватает совести смотреть мне в глаза! – доктор Бэнкс оттолкнула его и бросилась к лифту.

Мальчишка-лифтер едва не был сбит с ног. «Бах! Бах!» – сказали двери лифта.

– И сразу по морде, – пробормотал себе под нос коммерсант, обернулся – и столкнулся с остальной компанией.

– Хм, – сказала Эдна, наблюдая, как стрелка лифта медленно ползет по циферблату, останавливаясь у цифры «три».

– Вот я и говорю, – подтвердил Маллоу.

– Ну, – мисс Вандерер философски пожала плечами, – это он заслужил.

– Вы так и будете здесь стоять? – поинтересовался коммерсант у присутствующих. – Представление окончено.

– Ну да, – Маллоу прокашлялся.

– Не дерзи мне, засранец! – рявкнул Вандерер.

– Ах, Ральф! – вскричала тетушка Элизабет. – Когда за мной ухаживал твой дядя, я тоже делала ему сцены! Так романтично!

Спустя полчаса миссис Кеннел швырнула на вазу парик, вымыла руки и сообщила в раскрытую дверь комнаты племянника:

– Ну-с, mon cher ami, ак бы там ни было, нас ждут наши процедуры. Приступим.

Саммерс тяжело вздохнул, собрал волю в кулак и приготовился спустить штаны, но, к счастью, не успел этого сделать, потому что в номер вломились репортеры.

– Мой племянник еще нездоров! – заявила тетя Элизабет (парик сидел на ней чуточку криво), с неженской силой выпихивая их за дверь. – Он ничего не будет комментировать!

После этого Фокс вернулся, отломил кончик ампулы и вытянул шприцем содержимое. Закрепил иглу своими нервными пальцами.

– Готовы? Разоблачайтесь.

С трудом преодолевая нерешительность, коммерсант коснулся брюк, как вдруг в окно просунулась стриженая женская голова:

– Я – Дороти Томпсон! Женщины Европы потрясены вашим поступком! Как вы…

Окно захлопнули. Жалюзи опустили. Балкон заперли.

– Миссис Кеннел, правда ли, что эта дама – невеста вашего племянника? – доносились голоса через балконную дверь.

– Когда свадьба?

В дверях показалась опять показалась голова: усатая мужская голова в шляпе, лихо сдвинутой на затылок.

– Как вы прокомментируете пощечину, которую мисс Бэнкс дала вашему племяннику? Связано ли это с инцидентом с доч…

– Без комментариев! – рявкнули оба. – Вон!

Саммерс не без удовольствия впечатал ладонь в эту радостную рожу, выпихнув обладателя рожи в гостиную и оторопел: гостиная была полна репортеров. Причем, среди них настойчиво высовывалась та стриженая, которая настаивала, что она Дороти Томпсон. По-видимому, это должно давало ей некие преимущества.

– Ральф, оставайся у себя! – приказала тетка, протиснулась мимо и просто-напросто заперла его снаружи.

Коммерсант покосился на блюдце со шприцем. Встал, прошелся по комнате. Сел, открыл книгу. Снова встал, открыл шкаф. Бессмысленно перебрал галстуки, закрыл дверцы, опять сел на кровать и закусил палец. Хлопнул себя по карманам – но сигареты остались на балконе.

Тем временем в гостиной стоял невыносимый гвалт. Хлопала дверь. Репортеры бесцеремонно сновали по номеру, задавали вопросы и пытались прорваться в запертые комнаты. Послышался слабый голос профессора. Задергалась дверная ручка.

Коммерсант тихо выругался и на всякий случай достал из ящика туалетного стола револьвер. Положил рядом.

Где-то отозвалась сонетка, за стеной, похоже открыли дверь в холл – сквозь шум прорывалось визгливое требование тетки сейчас же удалить прессу, голоса с арабским акцентом и возмущенный гам. Наконец, все стихло.

Несколько раз повернулся в замке ключ. Щелкнул замок комнаты коммерсанта. Потекла вода в ванной – Фокс мыл руки.

– Идиоты, – бормотал он, входя опять к подельнику и не обращая внимания на то, что коммерсант не сводит с его рук взгляда. – Ну, друг мой, у меня все готово.

И едва не выронил шприц. Саммерс сидел на кровати. В руках у него был револьвер.

– Вы с ума сошли, – изумленно сказал мсье Паркур. – Какая муха вас укусила? Что еще за фокусы?

Коммерсант сглотнул. Он молчал. Взгляд его был тем самым взглядом, за который дядюшка Фалвиус когда – то назвал Д.Э. «молодым головорезом».

– Положите оружие, Джейк. Это дурная шутка.

Никакого результата.

– Дайте мне ваш револьвер, – Фокс протянул руку. – Не дадите? Ну что же, – он с улыбкой положил шприц на туалетный столик, – тогда стреляйте. Раз взяли в руки оружие – стреляйте. Стреляйте, mon cher ami, и пусть вам будет стыдно за мою нелепую смерть. Или… может быть, вы намерены меня только ранить? На вашем месте я не стал бы оставлять свидетелей. Ведь я с интересом выслушаю ваши объяснения вашему компаньону. А также Вандереру. И мисс Эдне. И репортерам, которых, несомненно, заинтересует эта история. И вашей невесте, доктору Бэнкс.

– Боже мой, – непослушными губами выговорил Саммерс, не выпуская оружия. – Не… не говорите ей.

– Положите ваш револьвер.

Коммерсант перевел взгляд на свои руки, опять на Фокса, потом на шприц – и покачал головой.

Фокс закатил глаза. Прокашлялся. Сел на край кровати.

– Mon cher ami, – произнес он, – вы даже не представляете, как вы меня измучили. Четыре недели я ловлю подходящий момент и заговариваю вам зубы. Отвлекаю вас, как только позволяет моя скромная фантазия, и только что не играю с вами в ладоши. Но пусть бы это произошло два раза. Три раза. Четыре, наконец. Un peu trop, mais rien [Немного слишком, но ничего]. Я был снисходителен к вашей слабости. Но вот уже почти месяц вы вынимаете из меня душу. Вы меня утомили. Считаю до трех и предупреждаю: возиться с вами я не намерен. Ну, раз! – еще не передумали? – … два… три.

Фокс подождал еще секунду-две, потом повернулся и вышел из комнаты.

Хлопнула дверь номера. Коммерсант рухнул лицом в подушку.

– Ну, почему я такой идиот! – простонал он.

– Да, я знаю, – доктор Бэнкс протерла место укола йодом – процедура прошла быстро, спокойно, без единого лишнего слова. – Я стараюсь не заставлять таких пациентов ждать.

– Полагаю, – спросил Фокс, – что передал вашего пациента опять в ваши руки?

– Конечно.

Тон доктора был, как всегда, вежливым. Тон мсье Паркура позволял предположить, что для некоторых общение с ним в ближайшее время будет не из приятных. Он учтиво склонил голову.

– С вашего позволения, мадемуазель.

Саммерс подтянул брюки. Револьвер лежал на своем месте, в ящике туалетного стола. От переживаний страшно хотелось пить, но было стыдно даже поднять глаза.

– Боюсь даже представить, как вы вели себя в госпитале, – доктор налила в стакан воду и подала ему.

– Да как все, – выдавил он, пожав плечами.

– Да?

– Да.

– Хотелось бы мне это видеть.

– Что, не верите?

– Ах да, – доктор нахмурилась, – желтая лихорадка. Должно быть, вам было не до душевных тонкостей. Мистер Саммерс, вы не замечали, что каждый раз, когда вы врете, самые незначительные затруднения превращаются в нелепую историю? Зачем вы сказали, что не были больны?

Коммерсант вернул пустой стакан на туалет. Он молчал.

– Впрочем, можете не отвечать. Боялись, конечно.

Доктор достала фонендоскоп.

– Я только не могу понять, чего. Ну, что, что я могла сделать вам страшного?

Впрочем, ответа доктор, по-видимому, не ждала. Она послушала своего пациента, посчитала пульс, попросила показать язык. Потом заставила лечь на спину, пощупала живот и сказала:

– Думаю, завтра-послезавтра можно будет прекратить впрыскивания. Дневной сон пока оставьте. Диета?

Коммерсант встал, чтобы привести костюм в порядок.

– Да он измучил меня этой диетой.

– Очень хорошо.

– Послушайте, – с надеждой обернулся Джейк, – нельзя ли мне хотя бы овсяной каши? Я уже готов застрелиться при одном взгляде на толокно!

– Теоретически… – без энтузиазма в голосе начала доктор Бэнкс.

– А практически? – перебил он.

– Практически – нет.

– Но почему? – коммерсант повернулся к ней. – Вы что, издеваетесь? Это месть? Чтобы наказать меня за мое поведение? Мелко, мисс Бэнкс!

– Никакого издевательства, – покачала головой доктор. – Просто мистер… я хочу сказать, ваша тетя, тоже смотрит на вещи с практической стороны. Никакой беды не случится, если вы съедите тарелку овсянки, это правда. Но вот если вы попросите в ресторане, чтобы вам подали каши – это существенная разница. Здешний персонал наверняка отнесется к вам сочувственно, и по своей доброте добавит вам в кашу мед, орехи, фрукты или варенье – а это неизбежно повлечет за собой неприятности. Придется вам потерпеть, мистер Саммерс.

– Ладно, – Саммерс вздохнул. – Знаете, доктор, почему я вам соврал?

Они встретились глазами.

– Я хотел посмотреть, что это из этого выйдет, – нахально сказал коммерсант.

Это была вторая пощечина за вечер.

– Ого, как вы разошлись в роли моей невесты! – заметил он.

– Я вошла в роль, – мрачно ответила доктор Бэнкс прежде, чем хлопнуть дверью.

Саммерс потер горевшую щеку и не без злорадства подумал о судьбе репортеров, карауливших в холле.

– Хотите совет? – не отрываясь от газеты, произнес Фокс, когда подельник, как ни в чем ни бывало, вошел к нему в комнату.

– Не хочу.

– Обиделись?

– Нет. Что касается укола, я сам дурак, а что касается нее… – Саммерс сел в кресло. – Знаете, тетечка, меня всегда шокировали люди, которые бегают спрашивать совета, что им делать, к другу, подруге, маменьке, тетушке или дамскому Меркурию, и потом удивляются, что у них все рухнуло. Дело двоих должно остаться делом двоих.

– Я, кажется, вторгся в некие ваши планы?

Коммерсант пожал плечами.

– Что, думали, я позвал Маллоу от собственной беспомощности? Решили подстраховаться?

– Да, ведь я не видел вашего компаньона с того самого момента, как мы встретились в поезде, – немного растерянно отозвался из-за газеты Фокс. – Я и представить не мог, что из этого застенчивого юноши вырастет такая продувная бестия! Кстати, где он?

– Осматривается, – Саммерс помялся. – Как вы догадались про нее?

Фокс опустил газету.

– Друг мой, это было слишком очевидно. С самого первого дня вы слишком часто впадали в задумчивость – хотя горели искренним интересом к делу. Вы ни разу не отправили ни одного письма сверх того, что писали компаньону, а между тем, в вашей корзине для бумаг весьма часто попадались разорванные на мелкие клочки послания – хотя в них только и было, что одна-две строки, да и те тщательно замараны. Стало быть, даже обратиться к адресату представляло для вас проблему – это с вашим-то родом занятий! Вы слишком болезненно реагировали на безобидные вопросы, которые охотно поддержал бы всякий мужчина – будь он свободен и не испытывай поистине священного трепета перед своей дамой. И даже душевный мир юной барышни интересовал вас немного слишком. Un peu trop. Вот почему девочка привязалась к вам больше, чем вы того хотели – вы слушали ее искренне. Эдна Вандерер даже не подозревала, что на ее месте вы представляете другую юную особу.

Словом, то, что она существует, я понял быстро. Дальнейшее было делом одной телеграммы. Я действительно полагал, что приезд этой дамы решит многое. И, как видите, не ошибся.

– Не ошиблись? – расхохотался коммерсант. – Старая ведьма, да вы наломали дров так, как я и сам бы не смог! Но, к счастью, я знаю, что все всегда идет наперекосяк, так что мне остается только извлечь все, что можно из этого вашего парада в посудной лавке.

Фокс посмотрел на него с иронией.

– В посудной лавке? – уточнил он.

– Да, – коммерсант в задумчивости терзал зубами заусенец. – Кстати, вы неправы насчет Эдны – мне было с ней интересно. Дети вообще интересные ребята, а Эдна еще и необычный ребенок. Вернее, она в необычных обстоятельствах.

– И тем не менее, предметом вашего любопытства была, скорее, другая маленькая девочка. Уж не ее ли мир вы хотели сравнить с миром Эдны? Поэтому постеснялись написать?

– Фокс! Вам знакома русская поговорка: «Любопытной Барбаре на базаре нос оторвали»?

– Вы сами виноваты – не захотели быть со мной откровенным! Так, значит, в моих советах вы не нуждаетесь?

– Я нуждаюсь в том, чтобы меня избавили от советов. Есть вещи, где они не нужны.

– Однако, пятнадцать лет…

– Тетечка, – оборвал Саммерс, – ваше любопытство ублаготворено достаточно, чтобы больше не совать свой длинный нос туда, куда вас не приглашали. Не вздумайте дуться.

– И не подумаю, – пробормотал уязвленный Фокс. – Теперь я могу смотреть представление из партера.

За ужином, который на сей раз был накрыт на семерых, царила странная скованность. Размышляя о ее причинах, доктор Бэнкс поймала на себе взгляд коммерсанта. Взгляд этот, одновременно ласковый и страшный, был направлен куда-то ниже ее лица.

Миссис Кеннел прокашлялась.

– Ральф, – она потихоньку пихнула племянника в бок, – будь любезен, передай мне соль.

– Да, тетя.

Ее просьба была выполнена, не глядя.

– Слушай, старик, – легкомысленным тоном позвал Маллоу, – помнишь, ты обещал показать мне крик пуэрториканского козодоя?

– Нубийского, – машинально поправил Кеннел.

– А? – напомнил о себе Маллоу, не дождавшись иного ответа.

– Что? – спросил Ральф.

– Convenances[29]! – прошипела тетка. – Convenances, Ральф!

– Кеннел! – взревел Вандерер. – Ведите себя прилично, черт бы вас побрал!

– Мистер Кеннел, – позвала Эдна, – о чем вы думаете?

Прежде, чем он ответил, прошло почти полминуты.

– Да? Вы что-то говорили, мисс Вандерер?

– Я говорю, интересно, о чем можно думать с таким лицом, как у вас! – гаркнула девочка.

Воцарилось общее молчание. Коммерсант, кажется, опять забыл, что его о чем-то спрашивали. Он не сводил глаз с доктора.

– Прошу прощения, – сказала, в конце концов там, и вышла из-за стола.

Саммерс провожал ее взглядом до тех пор, пока доктор не скрылась за дверью. Дверь закрылась. Коммерсант вскочил.

– Я… – он оглядел присутствующих, как будто только что с изумлением обнаружил, что здесь есть кто-то еще, – прошу прощения.

– Вы полагаете, можно вести себя подобным образом? – поинтересовалась доктор, когда он догнал ее у самых дверей номера. – Стоило мне согласиться помочь вам в ваших сомнительных делах, как вы распустились?

– А чего теперь-то суетиться? – отозвался коммерсант. – Я позвал, вы приехали. Можно сказать, дело в шляпе.

– Да, правда, – сказала доктор Бэнкс. – Ну, тогда счастливо оставаться, мистер Саммерс.

И она захлопнула за собой дверь номера.

Он постучал.

– Доктор? Ну, не сердитесь. Это я не нарочно, правда! Я в несколько возбужденном состоянии!

– Я это заметила, – сказала она из-за двери.

– Но ведь не мог же я вас обидеть? Вы же так хорошо меня знаете!

– Да, слишком хорошо.

– Доктор Бэнкс! Ну, простите меня! Пожалуйста, не сердитесь и дайте какой-нибудь знак, что вы не сердитесь.

– Ничего подобного, я сержусь, дело не в шляпе и вы меня оскорбили.

– Кто сегодня сказал «ляпайте что хотите, только не выдавливайте из себя слова, как индюк надутый?»

– Вы.

– Доктор Бэнкс, я же не мог вас обидеть, честное слово.

– Это вы так думаете.

– Доктор Бэнкс! Ну, неужели вы поняли мою глупость про шляпу всерьез? Или это выглядит еще ужаснее, чем мне кажется?

– И даже еще ужаснее.

– Но это все равно только слова! Слова ничего не значат! Я разошелся! Простите!

– Вы черствый, жестокий, бессердечный человек.

– Я просто глупо пошутил. Только это. Ну, простите меня!

– Вы жулик, – холодно отозвалась доктор. – И эгоист. Между нами ничего не может быть. Идите спать, мистер Саммерс.

– Что это вас так разобрало? – неприятным тоном поинтересовался Фокс, когда коммерсант вернулся к себе в номер. – Неужели одна только мысль о… гм… о том, что возможно, довела вас до такого состояния?

– А? – Джейк очнулся от размышлений. – Что такое, тетенька? Вам что-то не нравится? А где ваше пылкое желание устроить мою семейную жизнь? Вы ничего не хотите мне посоветовать? Может, вы с ней хотите поговорить? Что-нибудь ей там посоветовать. Или, может быть, мне?

Алекс что-то неразборчиво пробормотал и спрятался за газетой.

– Что, страшно даже подойти к ней? – коммерсант ехидно поднял бровь. – Не ожидал, что вас в состоянии испугать какая-то там дамочка.

– Нет, я к ней не пойду. Простите, друг мой, но я не сумасшедший. Она дракон. Сатана в юбке.

– Ирен Адлер? – с улыбкой поинтересовался Саммерс.

– Да, да. Очень точное сравнение.

Джейк рассмеялся.

– Это она сама себя так назвала. Утверждает, что это первое имя, которое пришло ей в голову.

– Ничего удивительного, что ей вспомнилась именно эта особа. С чего ей вздумалось брать себе псевдоним?

– Ну, может быть, с того, что в школе она стреляла мальчишкам в шею сапожными гвоздиками? – коммерсант закурил и теперь невозмутимо пускал дым в потолок.

Некоторое время длилось молчание.

– Это она вам рассказала? – поинтересовался Фокс.

– Да.

– Вероятно, я зря волновался, – в голове Алекса отчетливо слышалась неловкость. – Вам не нужна моя помощь. Но вы мне расскажете, при каких обстоятельствах эта особа решилась выдать себя за Ирен Адлер?

– Позже, – Саммерс барабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Слушайте, мне все-таки нужен ваш совет. Это касается дела. Как по-вашему, чем бы я еще мог заниматься?

– Что же вы собираетесь делать?

– Просто хотел узнать ваше мнение.

– Ну, если бы вы сказали, что собираетесь, подобно Вандереру, заняться нефтью или играть на бирже, я бы сказал – не делайте этого. Если бы вы решили податься в артисты – я сказал бы, вы слишком капризны для этого. Капризны и своевольны, тогда как театральная карьера требует послушания прежде всего – и отнюдь не музам и не вдохновению, а вашему режиссеру, антрепренеру, директору, словом, разным людям. Покориться им вам не позволит характер. Так, как в свое время не позволил мне. Если бы вы решили бросить все и жить, как живут все – каким-нибудь служащим, я пожалел бы вас. Из вас вышел бы недурной репортер – но вы слишком не терпите над собой начальства. Открыть собственную газету или журнал? Стать издателем? Эта идея все еще не достигла головы вашего друга?

– Если эта идея достигнет его головы, нам понадобятся деньги. Они все равно нам понадобятся. Сейчас мы оплатим учебу его братьев, положим, сколько получится, на счет его родителей, остальное уйдет на дом. Второго Форда не будет, слово «кредит» отныне под запретом, так что…

Фокс пожал плечами.

– Подпольный бизнес также не ваша чашка чая – это довольно скучная вещь, и неизбежно заканчивается плохо. Вы хотите чего-нибудь определенного?

– Может быть.

– Je comprends[30]. Ну, что ж, это именно та материя, в которой бессильны теории. Дерзайте, юноша.

Саммерс кивнул и вышел. Его ждал компаньон, чтобы обсудить дальнейший план действий.

На следующее утро поехали смотреть катакомбы Ком-Эль-Шукафа. Отстояли ужасающую очередь, чтобы спуститься в душную глубину по гулкой винтовой лестнице. Оценили глубину тоннеля и изображения усатых змеев на стенах. Потом были в зверинце. Потом решили играть в теннис.

Синела небесная вышина, растворяя городской гомон.

– Четыре унции колючек опунции! – кричал через весь корт Маллоу. – Удаляет трудновыводимые пятна с одежды и коров! Треска без единого волоска!

Он играл с Эдной – под мрачными прищурами Хэтфильда с напарником. Саммерс и доктор Бэнкс остались у Помпейской колонны, и Эдна с тоской бросала взгляды в ту сторону. Вандерер сидел в плетеном кресле: изучал, как обычно, биржевые сводки. Время от времени его взгляд хмуро блуждал поверх газеты. Миссис Кеннел, шевеля губами, вязала в кресле напротив – нечто воздушное и удивительно безобразное.

– Перед тем, как кануть в Лету, я желаю съесть котлету!

– Плоские шутки. Думаете, это сделает вас выше? – Эдна Вандерер подошла, снисходительно осмотрела невысокую фигуру своего соперника.

– Куда мне до этой оглобли – пожаловался Дюк. – Не ругайте меня, мисс. Меня нельзя ругать, я уже старенький. Голова стала не та – все забываю в стакане вставную челюсть.

Он сделал такое лицо, как будто и в самом деле во рту у него не осталось зубов и сказал:

– Шям-шям-шямпанского!

Все засмеялись.

– Фигляр! – Эдна ушла на свою половину и подала мяч.

Маллоу ответил. С каждой подачей девчонка злилась все больше, пока не опустила ракетку и не отвернулась, показывая, что игра окончена.

– Пойдемте лучше, погуляем, – сказала она, когда М.Р. подошел.

– Пусти!