«Пошло, – подумал Дьобулус. – Вульгарно. Кто вообще додумался до этой идеи?»

Из-за кислого винного запаха, обильно поднимающегося с поверхности, боль в голове усилилась. Задница девицы скакала вверх-вниз, гладкая, упругая и блестящая, как резиновый мяч, вздымая снопы винных брызг, которые сползали по боковым стенкам ванны, оставляя кроваво-красные потеки. За левым глазом будто кто-то скреб большой ложкой. Пытаясь отвлечься, Дьобулус вперился взглядом в татуировку на раскачивающейся пояснице, но это оказалось еще худшим решением, чем ванна, наполненная вином. Безвкусный узор, вписанный в ромб. Придуман бездарью с претензией на креативность. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Горло сжалось в спазме.

– Слезь, меня укачивает, – Дьобулус выпихнул девицу из ванны.

Игнорируя оскорбленные вопли, он свесил голову с края в надежде, что его вырвет. Но в желудке давно не осталось ничего, кроме желчи.

– Никалауш, вытащи меня отсюда. И приготовь дозу.

Привычное ворчание начальника охраны воспринималось как фоновый шум – так просто не обращать внимания. Шатающийся, липкий от вина и абсолютно голый, с таким безнадежно поникшим членом, будто на его кончике повисли все беды мира, Дьобулус прошел к зеркалу и оперся на раковину. Из зеркала плохо сфокусированным взглядом пялился щуплый человек ста пятидесяти лет с дико всклокоченными грязно-рыжими волосами. Кровь из лопнувших сосудов окрасила белки глаз, придав ему вид жертвы душителя. Дьобулус действительно чувствовал себя жертвой – потому что его убивали. Изнутри.

– Сколько можно возиться, Никалауш?

«Вероятно, мне стоит покончить с собой, – отстраненно подумал Дьобулус. – Но что, если эта тварь продолжит существовать без меня? Выйдет на свободу. Кто мог бы ее изничтожить? Разве что тот, кто ее создал. Разве что».

– Не хочу больше ждать, – резко сказал он по-ровеннски. – Приведи мне кого-нибудь. Прямо сейчас. Впрочем, и эта сгодится, – он мотнул головой в сторону девицы. – Мне плевать, что однажды она перестанет шляться по клубам и пойдет учиться на медсестру. Мне плевать на ее родителей.

Девица не поняла ни слова, но на всякий случай улыбнулась. Первый шок от грубости Дьобулуса прошел, теперь она была не прочь примириться. Если, конечно, удастся что-то сделать с его эрекцией.

– Это не решает проблему, – возразил Никалауш, тоже по-ровеннски.

Дьобулус не понял, о чем он – о наркотиках или потенциальном убийстве. Хищный импульс потух так же внезапно, как вспыхнул. Спустя пару часов Дьобулус вернется к своему намерению, а пока протянул руку для инъекции. Никалауш всегда колол его сам, потому что в тот момент, когда сознание Дьобулуса погружалось в вату, он становился беззащитным. Чуть перебрать с дозой – и все кончено. Иногда Дьобулус жалел, что начальник охраны оказался столь ответственным.

Все еще цепляясь за край раковины, Дьобулус опустился на колени, а затем и лег на кафельный пол – прямо на россыпь волос, окурков и таблеточных блистеров. Никалауш потянулся поднять его, но Дьобулус вяло отмахнулся.

– Оставь меня. Мне хорошо.

В ушах шумело, он почти ослеп. И все же в момент, когда его раскаленный лоб прижался к приятно-прохладному кафелю, он почувствовал. Однажды Дьобулус уже испытывал это чувство. И в тот раз погибло очень много людей.

Ощущение готовности. Как будто электрический разряд прошел по позвоночнику – снизу-вверх. Ночная улица, прохладный ветер в лицо. И вот ты весь распрямился, как пружина, до этого туго сжатая.

Дьобулус приподнялся на четвереньки в тщетной попытке встать на ноги.

– Оденьте меня и вытащите на воздух, – прохрипел он. – Он вернулся.

В последний момент он оглянулся на девушку и осведомился по-роански:

– Милая, в чем смысл твоей татуировки?

– Это символ удачи. Оберег.

Дьобулус фыркнул.

К тому времени, как его выволокли наружу, он сумел восстановить некоторую ясность мышления. Уже в машине он выставился наружу и потряс головой, выбивая из мозга последние клочки тумана. С его волос посыпались блестки, сверкая во тьме, как крошечные звезды, и затем исчезая в чернильно-черной луже между машиной и бордюром.

Дома ему пришлось сорок минут проторчать в душе под почти кипящей водой, пока его организм не очистил себя от остатков отравы. Выходя, он едва не врезался в Микеля, поджидающего под дверью с обычной нотацией. На Микеле был бордовый халат, руки свирепо скрещены на груди, недовольная морда синяя от щетины. Обычно Микель начинал рассуждать о психологической зависимости от наркотиков, потенциальных врагах, с которыми лучше не расслабляться, а также тщетности и неправильности данного образа жизни. Но в этот раз он только посмотрел в лицо отца и констатировал:

– Он вернулся.

Кивнув, Дьобулус натянул трусы, носки, светло-коричневые брюки, белую жесткую рубашку с гофрированной передней частью, сюртук. Вспомнил про галстук и, после секундного размышления, выбрал красный. Затем нанес на волосы гель и пригладил их.

– Как я выгляжу?

– Тебя ждать обратно? – растерянно спросил Микель.

– Кто знает. Иди в свою спальню, Микель, не мешай мне собираться.

– Я хочу поехать с тобой.

– Они еще даже не приняли решение насчет тебя.

– Я буду там работать, – упрямо возразил Микель.

– Вот поэтому я и еду. Чтобы ты смог там работать.

Уже у двери Дьобулус развернулся и обнял Микеля. Тот стоял окаменевший, с опущенными руками. Всполохи боли в его груди прожигали насквозь.

– Вас троих я вырастил, – сказал Дьобулус, как будто оправдываясь.

На крыше его ждал вертолет.

Поднявшись над светающим Льедом – городом, которому он причинил столько зла, – Дьобулус заглянул внутрь себя, надеясь отыскать привязанность или сожаление. Все же Льед принял его, когда он был вынужден покинуть родину и бежать в Роану, став ему если не домом, то вполне сносной заменой. Однако Дьобулус ничего не чувствовал. Легкой ностальгии – и той нет. Какое разочарование.

Живот ныл. Дьобулус понимал, что первые кровоточащие ранки уже начинают открываться в его желудке. Но сейчас у него не было времени заниматься этой проблемой.

– Как вы думаете, у вас была хорошая мать? – спросил Октавиус на автомате. Он снял очки и невозмутимо протер их тряпочкой.

Его спина расслабленно опиралась на спинку кресла. У Октавиуса было приподнятое настроение. Несмотря на начавшийся сентябрь, птицы пели за окном совсем по-летнему. Сегодня Октавиус заканчивал в четыре, и его ждал законный выходной плюс еще два дополнительных, подаренных себе за труды праведные. Жена собиралась напечь пирогов, почти половина их семейной банды грозилась нагрянуть в гости, в общем, было с чего повеселеть. За неделю он успевал соскучиться по родне. Хотя Октавиуса и его семью, живущую в маленьком ровеннском городке, разделяло относительно малое расстояние – три часа лету на вертолете, – он остро чувствовал границу между собой и ими, его жизнью в прагматичной Роане и их странным существованием, как будто всегда между сном и явью, в Ровенне, стране, которую он боялся и жаждал.

– Ваш отец всегда соглашался с ней в вопросах вашего воспитания? – спросил Октавиус вдруг примолкшего пациента. Мысленно Октавиус уже сидел на веранде, вытянув ноги под солнышко, и потягивал кофе с сахаром и сливками – редкий напиток с тех пор, как возраст сказался на скорости его обмена веществ.

Прекрасные мечты о благостном отдыхе разбились вдребезги, когда в кабинет ворвался Дьобулус. Он пылал, как пламя над автозаправкой, а это был дурной, очень дурной знак. Хорошее настроение Октавиуса мгновенно почернело и скукожилось.

– У меня прием, – рявкнул Октавиус, как будто это могло спасти ситуацию. Как будто еще можно было хоть что-то спасти.

– Брось, этот парень безнадежен. Его девушка сделает аборт, а мать вышвырнет его из дома. Он умрет за мусорным баком возле какой-то рыгаловки, и еще неделю на него будут ссыпать мусор, прежде чем кто-то обратит внимание на то, что воняет больше обычного. О, нет, – Дьобулус удивленно выгнул рыжую бровь. – Его судьба изменилась. У него появился шанс. Кажется, я лучший психотерапевт чем ты, Октавиус. Что ж, пациент, можешь не благодарить, пошел вон.

Дьобулус плюхнулся в освободившееся кресло. Октавиусу захотелось снять очки, чтобы не видеть хорошо знакомое нахальное выражение на лице старого приятеля.

– Или мне следует занять твое место? – уточнил Дьобулус.

– Он вернулся? – раздраженно осведомился Октавиус, верно угадав причину лихорадочной оживленности Дьобулуса.

– Возможно. Ну или я просто соскучился по старому другу. Единственному в моей жизни другу. Да еще и лучшему. Я даже привез тебе подарок.

Дьобулус извлек из кармана нечто и положил это на стол перед Октавиусом. Маленькая прямоугольная карточка из серого пластика.

– Что это? – спросил Октавиус, не прикасаясь к карточке.

– Твой пропуск в здание СЛ. Ты не представляешь, какие усилия мне пришлось приложить, чтобы выбить его для тебя. Стер подметки, бегая по инстанциям.

– С ума сойти. Не могу поверить, то ты говоришь серьезно, – Октавиус поднялся из-за стола, тем самым увеличивая расстояние между собой и Дьобулусом. – В моей жизни было два бедствия, Дьобулус – дружба с тобой и шесть часов в обломках разрушенного здания. Не уверен, какое хуже. Я бы поверил в твои квази-дружеские мотивы, будь ты обдолбан и одет как сутенер, но, раз уж ты принарядился в гротескно пристойной манере, нет сомнений – грядет большое дело. И ты намерен меня в него втянуть. Нет уж, Дьобулус. На этот раз не сработает. Разбирайтесь без меня. У меня пятеро детей. И почти одиннадцать внуков.

– Почти?

– Моей младшей рожать в ноябре.

– Даже не спросишь, что он сделал?

– Что он сделал? – вздохнул Октавиус.

– Пока ничего. Но он сделает. Ты нужен нам. Ты нужен Ровенне. Вспомни о своем патриотизме.

– Если бы я мог о нем забыть.

– Ты был прекрасным психиатром.

– Я продолжил быть прекрасным психиатром в другом месте.

– Здесь? – вытянув губы трубочкой, Дьобулус обвел рукой кабинет. – Ты правда считаешь, что нянькаться с гнилыми нариками – вершина твоей профессиональной карьеры?

– «Серебряная Лисица» продемонстрировала абсолютную неспособность защитить своих сотрудников. Уйти оттуда было здравым решением разумного человека.

– Всего лишь парочка открытых переломов и черепно-мозговая травма. Зачем принимать все близко к сердцу.

Октавиус сощурил глаза.

– Тебя не было там, когда я лежал и слушал стоны раненых и умирающих, лишенный возможности помочь себе или им. Я обычный человек, Дьобулус. Я не могу за пару часов залечить свои раны и израненную психику. В сырую погоду я до сих пор начинаю хромать.

– Со мной тебе нечего бояться. Я буду защищать тебя, как пес.

Октавиус покачал головой.

– В тот день почти все, кто был в нашей половине здания, погибли. А я выжил. По соотношению живых и мертвых – один из десяти. Ситуация может повториться. Я бы не рассчитывал на такое везение еще раз.

– Ты можешь предотвратить повторение ситуации.

– Я не герой, – Октавиус сцепил пальцы. – Я люблю комфорт, ненавижу боль. Ценю покой, терпеть не могу непредсказуемость и риски. Я врач и исследователь.

– И коллекционер.

– Я не коллекционер, – Октавиус выставил перед собой ладони. – Это ради науки.

– Шкаф, набитый банками с мозгами преступников. Не слишком ли далеко зашло увлечение наукой? Уверен, для тебя смотреть на них что-то вроде онанизма.

– Я продолжаю искать тот маленький дефект строения, который объяснит почему у таких, как ты, начисто отсутствует совесть.

– Кстати о таких, как я, – Дьобулус откинулся в кресле и вальяжно вытянул ноги. – Ты можешь получить мой мозг. Если проявишь немного… участия к нашему делу.

Октавиус дернул уголком рта.

– Ты, что ли, помирать собрался?

– Я не знаю. Но у меня есть отчетливое ощущение, что я смогу сдержать свое обещание.

Лицо Октавиуса впервые с начала разговора выразило пытливое внимание.

– Ты что-то видел?

– О, я видел струю мочи, ударяющую в дно унитаза. Мне кажется, он просто издевается. Едва ли он позволит ускользнуть информации, которую считает опасной для себя. Зато мне доступно кое-что другое. И оно касается непосредственно тебя.

– С чего бы мне тебе верить?

– Ни с чего. Но если я утверждаю, что в течение двух недель у тебя станет на одного внука меньше, достаточно подождать, чтобы в этом убедиться.

Октавиус попятился и сел на подоконник. За окном пели птицы, деревья шелестели листвой. Он словно находился в кошмаре, которые начинается как обычный сон, но затем ужас начинает раскручиваться по спирали.

– Кто из них?

– Ты знаешь, что мне нужно. Твое участие.

Октавиус скрестил руки на груди. Руки у него были сильные. Обнаружив что-то для себя важное, он вцеплялся в это и уже не отпускал. Когда он познакомился со своей нынешней женой, она была счастливо замужем за другим. Кроме этой его цепкости, у него было еще одно ценное качество: он всегда быстро понимал, где у него есть шансы победить, а где нет.

– И как я могу это предотвратить?

– У твоей невестки есть комбинация винного цвета. Она должна немедленно ее выбросить. На твоем месте я бы позвонил прямо сейчас.

– Это действительно поможет? – с подозрением спросил Октавиус, положив трубку по завершении звонка.

– Возможно. Или же просто твоя невестка задумается, откуда свекру известно, что лежит в ее ящике с нижним бельем.

– Ты всегда любил сволочные шутки, Дьобулус.

– Смех продлевает жизнь.

– Убийства, убийства продлевают твою жизнь.

– О, они даже больше. Не дуйся. Даже если сейчас ты никого не спас, своим бездействием ты подвергнешь всю свою семью потенциальной угрозе.

– Я все равно давно подумывал перевезти их в Роану.

– Но ты этого не сделал. Потому что они будут несчастливы и нездоровы в Роане. И тебе это известно.

– Как я могу, спустя столько лет, вдруг взять да заявиться в СЛ? Даже если ты сумел каким-то сомнительным образом добыть для меня пропуск – уверен, шантаж и запугивание имели место быть, – на каком основании меня допустят к расследованию?

– Ты все еще являешься их сотрудником.

– Что-о?

– Не припомню, чтобы ты писал заявление об увольнении.

– Я написал заявление на бессрочный отпуск. И не появлялся в СЛ много лет. Полагаю, меня уволили в одностороннем порядке.

– Я потребовал оставить за тобой должность и кабинет. Хотя зарплату платили неважнецкую. Все же сумма скопилась. Как все уляжется, купишь летний домик.

– Не могу поверить, что ты провернул все это. Хотя что там. Конечно же, могу, – Октавиус подошел к столу, сгреб карточку и убрал ее в карман.

Дьобулус поднялся на ноги.

– Нам надо торопиться. Родина ждет своих героев.

– Ты помнишь, что пообещал мне свой мозг?

– Я все еще обещаю.

– Вчера вечером я наткнулась на него в парке неподалеку от места работы. Он был с женой. Пузо такое, будто вот-вот родит, и все равно худая как щепка. И что он в ней нашел? Нам было так здорово вместе, а потом он вдруг заявил, что устал все время бороться со мной. Что это значит вообще? Если он смазывает некоторые удары, так ему лучше узнать об этом от меня, а не от того, кто будет бить его уже всерьез. Хотя, думаю, он просто поддавался. Идиот. Если бы он хоть раз свернул мне шею, я бы уважала его больше.

Все еще думаю об отце для ребенка. Через две недели мне стукнет сорок, я должна сделать выбор. В моем возрасте женщины не беременеют мгновенно, что тоже стоит учесть. И единственный, кого я считаю подходящим, уже практически опапился для другой тетки! Бесит. Все бесит. Вообще происходит что-то странное. Встаю с утра вялая, даже есть не хочется. И это непонятное ощущение… как будто сердце сжали в кулак. Я стала больше тренироваться, но это не помогает. Прикажу секретарю записать меня к кардиологу.

Кстати о секретаре. Он абсолютно невыносим, Лецци. Надо бы уволить его, но я слишком занята, чтобы искать нового. Вчера приказала ему найти папку с кое-какими документами, а он ее не нашел. К тому же, когда я наехала на него, заявил, что я ни о чем его не просила! Что я сама все забываю и в голове у меня бардак! Нет, зря я ему это спустила. Надо срочно вызвать его на работу и уволить! Но сначала пусть запишет меня к врачу! – переведя дыхание после длинной тирады, Лисица принялась копаться в сумочке в поисках телефона.

Лецисия выпустила изо рта кончик ручки, который она жевала все это время, сняла очки, протерла лоб и заговорила вкрадчивым голосом:

– Лисица, давай сверим наше видение событий: в субботу, в 5:30 вечера, ты позвонила и попросила срочно принять тебя прямо сейчас, аргументируя тем, что у тебя жуткий дискомфорт и ты не дотерпишь до утра понедельника, когда у меня начинается прием.

– Да, так и было.

– А потом ты пришла и вылила на меня все это.

– Да, – недоуменно подтвердила Лисица.

– А что твой зуд?

– Какой зуд?

Лецисия надела очки и наклонила голову, как будто готовилась боднуть.

– Боюсь, сейчас придется тебе послушать меня, дорогуша. Во-первых, я гинеколог, а не психиатр, и если за утроенную плату я согласна выйти на работу в выходной и заглянуть в твою вагину, то это вовсе не значит, что я готова терпеть все, что ты вываливаешь из своей поганой пасти. Во-вторых, у твоего бывшего уже глаз, наверное, дергается, когда он тебя видит. В-третьих, твой секретарь либо отчаянный мазохист, либо однажды раскромсает тебя на части и разбросает по всему городу, потому что, боги мне свидетели, ты способна довести человека до греха, Лисица! В-четвертых, сними свои каблучищи, дылда. И последнее: пошла вон из моего кабинета!

– Но… – начала Лисица.

Лецисия сгребла со стола стопку бумаг и запустила их в лицо собеседнице.

Слегка удивленная, Лисица вышла на улицу.

Стоял чудесный вечер, мягко светили уличные фонари. То самое благостное начало осени, когда дождей еще нет, а несносной жары уже нет. У Лисицы было прекрасное настроение, никак не омраченное инцидентом с врачом (разве что легкая досада: придется искать нового гинеколога, так как старый сломался). Про намерение уволить секретаря она и не вспоминала.

Чувствуя непреодолимую потребность потренироваться, она направилась в тренажерный зал при работе. Лисица обожала свою работу. Настолько, что, если попадалось сложное дело, могла запросто вырабатывать сто десять – сто двадцать часов в неделю, перебиваясь коротким сном на выездах или на диване в своем кабинете. Ей хватало. Она редко ощущала усталость, обычно ее переполняла энергия. Единственное, что ее растаивало, так это необходимость регулярно высиживать над бумажками, потому что куда адвокату без них.

Часы вынужденной неподвижности Лисица компенсировала тренировками. Гиперкомпенсировала. Ее спина запросто бы продержалась на мышечном корсете без всякого позвоночника. В лихие времена она занялась бы отловом опасных головорезов. К сожалению, уже долгие века ее страна жила удручающе мирной жизнью. У Лисицы не было ни единого шанса получить законный ордер на преследование и убийство человека, а все незаконное вызывало яростный протест ее папы, который больше всего на свете хотел, чтобы дети не пошли по его дорожке (даже если отдельные эксцессы иногда случались). А Лисица любила папу. Ради него она согласилась бы на что угодно. На то, чтобы убивать людей, и даже на то, чтобы не убивать.

В такое время и день недели тренажерный зал был восхитительно безлюден и приятно прохладен. Потягав железки, насладившись распирающим жаром в мышцах, Лисица сунула свою растрепанную голову под душ. В этот момент в небрежно брошенной на пол сумочке зазвонил телефон. Намокнув под шумным потоком воды, длинные темно-рыжие волосы Лисицы стали красными. Телефон звонил. Когда она наклонилась, чтобы провести бритвой по голени, ее голова оказалась ближе к двери, и она наконец услышала.

Это был ее знакомый оперативник, с которым она переспала пару раз в предыдущий мертвый сезон, когда на работе было нечего делать.

– Привет, – Лисица прижала телефон к мокрому уху.

Сообщение было кратким, но произвело в ней грандиозную перемену. Ее кровь вскипела, а взгляд стал холодным, как лед. Наспех промокнув волосы полотенцем, Лисица накинула на плечо ремешок сумочки и прошла через тренажерный зал к двери. В коридоре ее босые ступни утонули в мягком ковровом покрытии. В здании уже появились первые люди, ощущалась подступающая суета. Мужчины в лифте сделали вид, что с интересом изучают потолок.

Ее секретарь Бинидиктус уже был в кабинете, вместо привычного костюма одетый в потертые светло-голубые джинсы и мятую полосатую рубашку с короткими рукавами. Склонившись над столом, он листал книжку для записи телефонных номеров. Русые волосы, обычно уложенные гелем, сегодня топорщились как хотели.

– Он вернулся, – уведомила Лисица.

– Я тут шлялся неподалеку и, как сообщили, сразу прибежал, – он развернулся и окинул ее изучающим взглядом сверху вниз. – Ты опять пришла голая.

– В раздевалке, при тренажерке. Мои юбка и жакет. Принеси, – отмахнулась Лисица. Рухнув в кресло, она потянулась к телефонной трубке. – Я пока разузнаю подробности.

Когда Бинидиктус вернулся, она все так же сидела за столом, в задумчивости подперев щеку ладонью. С ее волос еще капала вода.

– Я не нашел твои трусы.

– Может, я пришла без них, – рассеянно отозвалась Лисица. – А нет, вот они, в кармане жакета. Теракт в кинотеатре. Здесь неподалеку. Погибло много людей. Пока не могут сказать, сколько. Тела валяются кусками, сразу и не сосчитаешь.

– Выжившие? Свидетели?

– Нет. Бежим.

– Куда бежим? Мы адвокаты. Это вообще не наше дело.

– Это дело моего отца, а значит и мое. Пошли.

– Надо что-то сделать с твоими волосами. Я могу заплести тебе косу.

– Даже не дотрагивайся до моих волос.

– А что? Я умею. У меня две дочери. Десять и двенадцать лет.

– Правда? – вяло удивилась Лисица. – Я забыла.

– Ты не только это забыла.

– Что еще я забыла?

– Вероятно, недостаток каких-то витаминов влияет на твою память. Я куплю. Тебе не помешает пропить.

– Он вернулся, – произнесла Делоре.

Взгляд жены, острый, как нож, скользнул по его щеке. Делоре скрестила руки, и шелковая ткань халата, наброшенного после душа, натянулась над выпирающим животом – в выходные дни она принимала душ пораньше и долго читала в постели перед сном. Пупок торчал, как пуговица. Томуш отвернулся.

– Да.

– И ты идешь.

– Да, – он распустил свои рыжеватые волосы, которые сразу разлетелись непокорными волнистыми прядями, и надел болотного цвета брюки со множеством карманов и серый, плотный не по погоде свитер, в котором его мощная массивная фигура приобрела грузный вид.

– Ты подумал, что будет со мной, если ты не вернешься? С Милли? С этим ребенком? Мы даже имя ему еще не придумали, – из-за подступивших слез голос Делоре звучал надтреснуто.

– Я думаю о вас троих. Поэтому я иду, – Томуш нацепил очки с толстыми стеклами и расслабил мимические мышцы, отчего его жесткое лицо приобрело добродушный, простоватый вид.

– Кого на работе ты надеешься обмануть этим маскарадом? – раздраженно осведомилась Делоре.

– На работе никого. Но мне так привычнее.

Томуш обнял Делоре, дотянувшись сквозь окружающее ее темное облако. После событий, произошедших два года назад, Делоре утратила большую часть своей смертоносности, но теоретически еще могла причинять вред, будучи в таком состоянии, как сейчас: уязвленном и сильно напуганном. Возможно, в данный момент клетки мутируют в его организме, превращаясь в раковые. Или стенка сосуда в мозге истончается, готовя место аневризме. Томуша это не беспокоило.

– В самую жесть, в самое мясо, в самую мерзость они всегда посылают тебя. Почему?

Он поцеловал Делоре в нахмуренный лоб.

– Потому что я ничего не боюсь.

В холле здания «Серебряной Лисицы» Дьобулус бросил взгляд на часы. Однако. Пересекать просторы родины было делом для терпеливых, плюс разница во времени.

– Проклятье. Ты посмотри, сколько народу. Все сбежались узнать, что происходит. Их нельзя обвинить в недостатке преданности работе, но каким местом думал старый кретин? Прошлый раз его ничему не научил, – Дьобулус замахал руками, привлекая к себе внимание. – Всем и каждому! Срочно покинуть здание! Это будущий приказ начальства!

Кто-то смотрел на него с недоумением. Кто-то узнавал и показывал пальцем.

– Идиоты непуганые, – процедил Дьобулус сквозь зубы. – Не понимаю, как вся эта конторка раньше не навернулась.

– Чего ты ждешь от них. Эти сотрудники по большей части появились уже после Эпизода, – напомнил Октавиус.

– Побежали к Медведю.

– Кто бежит, а кто быстро хромает.

– Я мог бы тебя вылечить, ты знаешь.

– Держи свои лапы подальше от меня.

Вместо очаровательной – всегда приятно посмотреть – Лизы, за секретарским столом сидела строгая старушенция, у которой уже каждая химическая кудряшка на голове стояла дыбом. Она было подскочила, чтобы остановить их, но что-то во взгляде Дьобулуса заставило ее захлопнуть рот и вернуть задницу на стул.

– Ты, – возмутился Медведь, попытавшись встать со своего кресла, но возраст, грузность и увечные ноги не позволили попытке завершиться успехом. – Только тебя здесь не хватало!

– Старый пень, – Дьобулус сплюнул на истертый ковер. – Сейчас ты поднимешь трубку и выдворишь всех отсюда.

– У нас кипит работа.

– Один работает. Десять смотрят. Все вместе представляют собой прекрасную мишень. И ни один не понимает, что их согнали как овец на убой.

Медведь осекся. До него дошло.

– Две минуты.

Набрав номер, он поспешно проинструктировал службу охраны, и уже минуту спустя заработал громкоговоритель, уведомляющий сотрудников обоих отделов о необходимости покинуть здание, если иные указания не получены персонально. Затем, подгоняя самых нерасторопных, заорала сирена тревоги.

Под пронзительные трели сирены дверь распахнулась, и в кабинет влетел высокий рыжеволосый человек. На нем были джинсы и красный свитер с отчаянно вцепившейся в него секретаршей. Отбиваясь от секретарши, человек одновременно бурно извинялся перед ней за грубость. Октавиус узнал Илию, который запомнился ему как странный парень, что после Эпизода отбывал на скорой с парой переломов и безоблачной улыбкой на лице.

Вцепившись в край массивного стола начальника и таким образом надежно зафиксировав себя в пространстве, Илия заорал, пытаясь перекричать сирену:

– Я остаюсь!

– Я знал, что ты придешь, Илия… – вздохнул Медведь.

У Илии было моложавое, приятное, открытое лицо, вызывающее доверие. Большие карие глаза оттенка темного меда, мягкий голос. У него спрашивали дорогу, к нему приходили поплакать, незнакомые дети кричали «Привет!», собаки виляли ему хвостом. Его все любили. Иногда он просыпался по утрам с мыслью, как же его всё задолбало.

Он выбирался из постели, тихо-тихо – чтобы не разбудить жену, которая тоже его любила – выходил на задний двор и выкуривал три-четыре сигареты подряд. Потом он жевал мятную жвачку. Даже если запах оставался, никому и в голову не приходило, что он действительно курил. Он был слишком хорош для курения. И для того, и для того, и для того. Всю свою жизнь он был слишком хорош для вещей, которыми хотел заниматься. К сорок одному году он впал в уныние. И больше не намеревался сдаваться так легко.

Начатую Медведем привычную увещевательную тираду сирена перекрыла почти полностью. Когда сирена стихла, он уже резюмировал:

– По всем этим причинам, Илия, ты отправляешься домой. Я не вижу смысла рисковать тобой сейчас.

– Сейчас, тогда, никогда! – рявкнул Илия, и секретарша, отскочив, выпучила на него глаза. – У вас всегда есть аргументы, и раньше я их слушал. Пока вы берегли меня на лучший день, я совсем протух. Мне надоело сидеть в архиве! Я хочу сделать… что-то значимое, поучаствовать хоть в чем-то важном!

– Илия, – терпеливо объяснял Медведь, – для таких ситуаций есть специальные люди. Вот Томуш, например. Добрый вечер, Томуш!

Вошедший Томуш сдержанно кивнул.

– Тебя, Илия, – продолжал Медведь, – все ценят, тебе все доверяют, но ты не тот человек, который сегодня останется здесь. Если ты не уйдешь сам, я попрошу тебя вывести.

– Ах вот как, – Илия резко успокоился. – Тогда попробуйте сдвинуть меня с места, – и он улегся на пол.

Октавиус усмехнулся и налил себе воды из графина со столика в углу. Даже после десятков лет работы человеческие взаимодействия все еще вызывали у него интерес.

Медведь открыл рот, чтобы заявить, что это совсем уже ребячество, но отвлекся на Лисицу, которая влетела красным вихрем и бросилась обнимать Дьобулуса. На каблуках она была на голову выше отца. За Лисой, как обычно, в кабинет проследовал невозмутимый Бинидиктус. Он наклонился к Илии, чтобы пожать ему руку.

– Добрый вечер, – Илия ответил на рукопожатие, но подниматься не спешил.

– Надо переговорить с Джулиусом, – Дьобулус отстранился от дочери. – Чтобы избежать проблем с его сотрудниками. Или… – в этот момент дверь отлетела от сильного удара ногой. С потолка посыпалась штукатурка. Дьобулус даже не оглянулся. – Или с ним самим. Вот и он. Узнаю его очаровательные манеры.

– Только не это, – пробормотал Медведь, прикрывая глаза, как будто надеялся спрятаться под собственными веками.

– Я хочу знать, что происходит! – возопил Джулиус, вваливаясь в кабинет и едва не растягиваясь поперек Илии. – Мой отдел вышвырнули из здания, а ваш устроил тут шабаш!

Таки поднявшись на ноги, Илия стряхнул со свитера отпечаток подошвы истеричного начальника Второго отдела и прошептал на ухо Бинидиктусу:

– Сейчас он скажет, что их опять зажимают.

– Попытка в полном составе отстранить мой отдел от дела чрезвычайной важности совершенно возмутительна! – яростно выплюнул Джулиус. – И, прошу заметить, она отнюдь не первая!

– И заговорит о снижении финансирования, – прошептал Бинидиктус Илии.

Шепот не имел смысла. Когда Джулиус начинал визжать, он напоминал собачонку, у которой окончательно сносит башню от собственного лая.

– У меня есть смутное подозрение, – Джулиус попытался изобразить сарказм, но его состояние человека с горящей петардой в заднице этому не способствовало, – что с вашей стороны замешан финансовый интерес. Нет сомнений, что…

Блестящие черные волосы, обычно гладкие и прекрасно уложенные, воинственно встали дыбом, лицо покраснело, костюм намок в подмышках. Джулиус распылялся бы долго, если бы в поле его зрения не попал Дьобулус, переключивший внимание на себя.

– И ваше дрессированное чудовище тоже здесь! Мало вам одного монстра. Смотрите, как бы они не спелись.

Медведь вцепился в бороду, ища в ней успокоения, и через силу кивнул:

– Мне тяжело соглашаться с Джулиусом, но сейчас я признаю, что тебе действительно стоит покинуть территорию не только СЛ, но и Ровенны, Дьобулус. В ситуации, когда нам угрожает опасность снаружи, мне не нужны неблагонадежные люди внутри.

– Это мой папа неблагонадежный? – взорвалась Лисица.

– Лиса? – дернулся Джулиус, суетливо поправляя галстук. – Ты что же – была здесь все это время?! Поверь, когда я назвал твоего отца чудовищем… я имел в виду в хорошем смысле.

– Не, на это я не обиделась… Хотя, слушайте все, мой папа почти такой же обычный человек, как вы!

Томуш, тихо стоящий в стороне, задумчиво потер колючий подбородок и выдал:

– Поскольку Дьобулус почти обычный человек, как и тот, с кем нам предстоит иметь дело, он необходим для лучшего понимания ситуации.

– Вы вообще в курсе, что обсуждаете закрытую информацию? – сердито рявкнул Медведь. – Прекратить дискуссию. Дьобулус уходит.

– Думаю, он действительно очень важен для нас, – резко сменил курс Джулиус, льстиво поглядывая на Лисицу. Выглядела она к тому моменту весьма прилично: глаза подкрашены, волосы заплетены в изящную сложную косу – Бинидиктус продемонстрировал настоящий талант к плетению.

– Или он, или я, – отрезал Медведь.

– Решено. Голосуем! – объявил Илия. – Дьобулус или Медведь. Кто за Дьобулуса, поднимите руки. Медведь против, остальные за. Кто за Медведя? Один за, остальные против. Результаты очевидны, – он развернулся к начальнику и пылко поклонился. – Нам будет очень не хватать вашего ценного руководства.

– Илия, – поразился Медведь.

– Я ухожу! – закричала престарелая секретарша, снова влетая в кабинет. – Не буду это терпеть! Этот бандит меня оскорбляет! Он меня толкнул!

– Старая курица настолько тупая, что даже меня не узнала. О, Дьобулус, Илия, привет, дружищи!

Все взгляды устремились к вновь прибывшему, вдруг возникшему в кабинете – без света софитов и штормового предупреждения. Сияя золотой серьгой в ухе и хищной улыбкой с заточенными клыками, на них смотрел правитель Ровенны, энергичный и развязный, как всегда. За ним ворвался Верховный советник, чьи распахнутые в попытке удержать правителя руки и длинное, в пол, церемонное одеяние наводили на мысль то ли о кладбищенском призраке, то ли о переполошенном вороне.

Дьобулус оглядел собравшихся.

– Идеальная компания. Сколько нас? Один, два… десять. В два раза больше, чем нужно.

С тоской вспомнив о бутылке коньяка в шкафчике его кабинета в наркологической клинике, Октавиус подытожил:

– Мы обречены.

Зал совещаний с его темно-зелеными стенами создавал впечатление, что они находятся в большом аквариуме. Зеленый, заявил Октавиус, успокаивает и настраивает на рациональный лад. Оглядывая лица присутствующих, рассевшихся за большим овальным столом, он понимал, что только на обои и надежда.

– Как твоя жена? – спросила Лисица, которая по чистой случайности оказалась рядом с Томушом (сразу после того, как вышибла с этого места Илию). – Согласись, я прекрасно сработала, вытащив ее из того дела, когда она чуть не утопила в ванне своего сына. И это невзирая на то, что ты порвал со мной из-за нее.

– У нее дочь.

– Какая разница – девочка, мальчик. Это одна статья, – Лисица смотрела в холодные голубые глаза, прикрытые толстыми стеклами, и ей было сложно сосредоточиться на разговоре. Это был взгляд сильного, сильнее ее, человека, которому она смертельно надоела. Возможно, именно по этой причине она все еще не могла успокоиться и отстать от него.

– К тому же мы расстались не из-за Делоре. Я просто устал брать тебя за загривок и доказывать, что я главный.

– А что, если я сама тебе сдамся?

– Томуш, пересядь, пожалуйста, на мое место, – вдруг материализовался поблизости Бинидиктус. – Как напарник Лисицы я должен быть рядом с ней. Ты смотри, как удирает, – фыркнул он, усевшись. – Лисица, как это тебе удалось запугать такого плечистого парня?

– Я не звала тебя! – взгляд Лисицы стоило приравнять к колюще-режущему оружию.

– Ты вспомнила? – невозмутимо перебил ее Бинидиктус.

– Опять ты об этом? Да что я должна вспомнить? – вознегодовала Лисица. Она потянулась к уху Бинидиктуса и прошептала: – Ты о моем маленьком затмении разума? Ну было, гордись собой. Я была пьяна и расстроена. Я вообще могу накатать на тебя заявление об изнасиловании.

– Ты – жертва? Ха-ха-ха, очень короткий анекдот. Иди и подай заявление. Если не примут, разгроми весь участок. Потому что нечего игнорировать пострадавших, нуждающихся в помощи.

Лисица моргнула.

– Ты ведешь себя иначе. С чего вдруг ты так обнаглел?

– О, ты поймешь, – Бинидиктус отпил крошечный глоточек кофе. – Когда вспомнишь.

– Ты катастрофа, Деметриус, – замогильным тоном упрекал Верховный советник правителя Ровенны. – Ты либо летишь к месту бедствия, как муха к дерьму, либо тебе скучно, и ты сам устраиваешь бедствие.

– На этот раз я ни при чем, Эфил.

– Не сомневаюсь, у тебя еще будет шанс проявить себя…

– Илия, – обратился Деметриус к своему соседу слева, – ты помнишь ту забавную давнюю историю? Как мы с Эфилом застряли в Долине Пыли?

– Это когда вы сбежали из дома, переполошив всю страну и едва не сведя вашего отца в могилу? А потом, прихватив с собой будущего советника, забрались на закрытый смертельно опасный объект? И там оба чуть не погибли? Да уж, забавная была история…

Вызволять правителя отправили тогда еще совсем молодого Илию, в надежде, что он сумеет поладить со вздорным подростком. Илия сумел. Но это не развернуло его карьеру в желаемую сторону.

– Это было не забавно, – прошипел Эфил. – Ты искалечил мне руку. Ты меня чуть не убил.

– Твоим обижулькам пора рассыпаться от старости.

Уши у Октавиуса начали сворачиваться в трубочки. «Ладно, – решил он, – машину мне сегодня не водить». И достал из кармана блистер с таблетками. Всего лишь легкое успокоительное, которое поможет сосредоточиться на деле, не отвлекаясь на эмоции, чужие или собственные. Будучи врачом, он привык доверять химическим соединениям, добиваясь того или иного эффекта. Впрочем, он начал полагаться на вещества еще до того, как получил диплом.

– Рекомендую и вам принять парочку, – он наклонился к то багровеющему, то снова бледнеющему Джулиусу, сконцентрированному на подслушивании разбирательств Лисицы и Бинидиктуса.

Медведь посмотрел на наручные часы, прокашлялся, смочил глотку кофе и встал, стараясь не опираться на левую, более поврежденную ногу. Будучи жертвой Эпизода, он страдал от настолько сильных болей, что в периоды ухудшения ему приходилось пользоваться костылями.

– Десять часов. Начальник охраны обещал, что к этому времени здание будет полностью очищено от посторонних, так что я начинаю наше экстренное совещание. Поскольку не все здесь знакомы между собой, кратко представлю вас друг другу, – Медведь начал с Деметриуса, развернувшись к нему всем телом. – Правитель Ровенны, решивший поддержать нас в тяжелой ситуации, – Медведь не стал упоминать, что само присутствие Деметриуса делает тяжелую ситуацию абсолютно невыносимой.

– Никакого официоза, просто Деметриус, – лучезарно осклабился правитель. Он расстегнул пиджак, демонстрируя черную футболку с изображенным на ней флуоресцентным черепом.

– Эфилус, Верховный советник.

Эфил слабо клюнул носом. На секунду на его лице проступило откровенное уныние, но затем он собрался и принял непроницаемый вид. Несмотря на относительно молодой возраст – тридцать три года, его волосы уже начинали седеть.

– Глава Второго отдела Джулиус.

Джулиус перестал грызть ноготь, но кивнуть не удосужился.

– Томуш, наш управомоченный. Илиус, тоже наш управомоченный.

– Формально, – отстраненно объяснил Илия. – А на деле я архивариус. Двадцать лет архивариус.

– Лисица и Бинидиктус, наши адвокаты, которых тут быть не должно, – Медведь свирепо покосился на них, все еще продолжающих громким шепотом препираться друг с другом. – Полагаю, вам следует покинуть помещение.

– Я останусь с папой, – решительно заявила Лисица. – А мой секретарь останется со мной.

– Дьобулус, ты намерен вмешаться? – с надеждой осведомился Медведь.

Дьобулус пожал плечами.

– Она взрослая, совершеннолетняя. Но если кто-то решит выволочь ее вон, я не буду препятствовать.

– Попытайтесь, и я вам руку сломаю, – хладнокровно пообещала Лисица.

Среди присутствующих не отыскалось никого с лишними руками. Медведь вздохнул и продолжил:

– Это Октавиус, нас бывший психиатр, который решил к нам вернуться.

– Почти под дулом пистолета, – пояснил Октавиус.

– Я, Медведь, начальник Первого отдела. И Дьобулус, почти обычный человек, – Медведь тяжело опустился на свое место. – Ваше Величество, в настоящий момент здание СЛ является местом повышенной опасности. Ваша жизнь слишком ценна, чтобы ставить ее под угрозу.

– Полагаю, тебе было бы безопаснее в Закатоннском замке, Деметриус, – неожиданно поддержал Дьобулус.

– Когда это я бежал от опасности? Я не трус.

– Конечно. Ты не бежишь от опасности. Ты бежишь навстречу, вывалил язык от счастья. Ты не трус. Ты кретин! – выпалил Эфил.

Со стороны советника, известного своим сдержанным поведением, это было крайне нетипично. Теперь уже все присутствующие задавались вопросом, какая паршивая кошка пробежала между этими двумя.

Медведь притворился, что не замечает неловкости ситуации.

– Все вы находитесь на разных уровнях доступа к секретной информации. Однако, ввиду экстремальности ситуации, соблюдать ограничения нет возможности, поэтому мне придется дать некоторые пояснения. Надеюсь, вы осознаете, что данным сведениям запрещен выход за пределы этого кабинета.

Все сделали вид, что осознают. Некоторые даже сделали вид, что нуждаются в пояснениях.

Медведь протянул к чашке кофе холодные руки. У него было странное ощущение. Как будто все стало менее реальным. Как будто темнота, повисшая за окном, уже никогда не рассеется. Как будто весь мир вдруг уменьшился до размеров этого зала – вызывающей клаустрофобию бетонной коробки, оклеенной зелеными обоями.

– «Серебряная Лисица» была создана много веков назад с целью взять под контроль все возрастающее количество спровоцированных спиритом проблем. На протяжении ее долгой истории СЛ то приходила в упадок, то становилась главной властью в стране, но жила, в любом случае. Сложно сказать, что представляет собой спирит. Химически его выявить не удалось. Все, что нам известно о нем, получено в результате наблюдения за местами его скопления. Одно определено: в выраженном количестве эта субстанция присутствует только в нашей стране.

– Спирит, или первичная материя, или сила – это базовое вещество для творения, то есть то, что является первоисточником любой вещи или живого существа, – буднично дополнил Дьобулус. Его глаза были остекленевшие, как будто он прислушивался к ощущениям внутри себя. – Спирит пребывал в дезорганизованном состоянии до тех пор, пока некая его часть, которую мы именуем «Бог», не сумела осознать себя. Отделив свое сознание от хаотичной аморфной массы, Бог обрел разум и способность воздействовать на спирит, придавая ему любую желаемую форму – этот процесс мы назвали «структуризация». Путем структуризации Бог создал миры и все их изначальное наполнение. Есть основания считать, что Бог неоднократно инспектировал наш мир. Так получилось, что все его посещения пришлись на ту территорию, где в конечном итоге расположилась наша страна. И, поскольку Бог представлял собой высококонцентрированную первичную материю, он оставлял за собой след.

– Как слизняк – полоску слизи, – хрюкнул Деметриус.

– Именно, – Дьобулус сложил на животе сцепленные пальцы, пытаясь отвлечься от карябающей боли в желудке. Зуб мудрости справа тоже начал ныть, словно кто-то толкал его изнутри, и уже подкровавливал. Дьобулус глотнул кофе, пытаясь успокоить зуб, но от горячего боль только усилилась. – Сам по себе, в неструктурированном виде, спирит не представляет опасности.

– Всего-то превращает нас в наркоманов, – фыркнул Октавиус. – Для нашего тела соприкосновение со свободным спиритом это все равно, что соприкоснуться с Богом – нашим верховным родителем, источником самой нашей жизни. Здесь, в Ровенне, спирит гасит наши тревоги, потому что близость Бога успокаивает. Это состояние можно сравнить с комфортом младенца, ощущающего согревающую близость матери. Но стоит нам покинуть страну, и мы оказываемся в непривычном одиночестве. Мы чувствуем страдание, наш мозг разваливается на куски. Вот она, цена божьего благословения. Мы узники его благодати.

Из присутствующих никто не высказал обеспокоенности. Только советник посмотрел на Октавиуса с затаенной грустью. Медведь возобновил лекцию:

– Основные сложности обусловлены тем, что спирит стремится к структуризации. По косвенным признакам удалось установить, что он распределяется по стране неравномерно, склонен накапливаться в некоторых веществах, например, воде. Кроме того, он собирается в облакоподобные сгустки, так как уплотнения спирита стягивают свободный спирит с близлежащих областей. Получается участок повышенной напряженности. В таких местах воздействия сильных человеческих эмоций достаточно, чтобы спирит структурировался под их влиянием. Возможно, вы объясните это лучше, Октавиус.

– К сожалению, негативные эмоции и чувства, как более интенсивные, гораздо эффективнее структурируют спирит, чем положительные, – подключился Октавиус. – Резкий выплеск эмоций, сопутствующий экстремальной ситуации, способен запечатлеться и остаться на долгое время. В результате возникает то, что в народе назвали бы призраком, а мы называем «образ». Эти образы могут оказывать влияние на людей, особенно при наличии уязвимости в виде сходства направленности мысли. Например, в дом, где некогда в ходе супружеской ссоры была убита женщина, въезжает другая пара. Однажды во время рядовой размолвки муж бросается на супругу с ножом. Очнувшись у мертвого тела, он не понимает, почему сделал это. Многие случаи одержимости, так красочно запечатленные в народных историях, объясняются именно воздействием спирита.

– Наша организация разбирается, действовал ли преступник по собственному почину либо же оказался беззащитен перед внешним влиянием. В первом случае он должен быть наказан, во втором – освобожден как невиновный. Лисица и Бинидиктус выступают на стороне защиты, – пояснил Медведь.

– И нередко спирит оказывается вообще ни при чем, – заявила Лисица. – У нас был случай, когда в одном многоквартирном доме в течение десяти лет женщины убили нескольких своих любовников. Мы долго с этим разбирались. А что узнали в итоге? Некоторые мужики так себя ведут, что напрашиваются на убийство.

– Явно камень в мой огород, – пробормотал Бинидиктус.

– В следующий раз подумай, где разводить свои огороды, – прошипела Лисица.

– Ты сама согласилась предоставить мне участок. На особо выгодных условиях, – громким шепотом возразил Бинидиктус.

Медведь подавил импульс запустить в этих двоих чем-нибудь и заставил себя сконцентрироваться на собственной речи:

– Разумеется, работая с пострадавшими и полицией, мы вынуждены жестко лимитировать информацию и, скажем так, предоставлять альтернативные объяснения произошедшего. Сама специфика происходящего исключает возможность информирования населения. Мы не можем предсказать, где произойдет вспышка спирит-активности, потому что не способны обнаружить скопление спирита раньше, чем оно себя проявит. Сгустки спирита нередко смещаются под влиянием друг друга и погодных условий, что лишает нас возможности составить точную карту опасных точек. Это означает, что в нашей стране нет места, свободного от потенциальной опасности. И если мы объясним населению, что в Ровенне воображаемый монстр, живущий под кроватью, становится тем реальнее, чем чаще о нем думать… есть вероятность, что воображаемых чудовищ станет больше.

Октавиус зевнул в кулак. Это заставило Медведя впервые обратить внимание на скучающие лица присутствующих.

– Это секретная информация! – рявкнул он. – Хотя бы изобразите удивление!

– После обширного блока теории мы можем наконец-то перейти к практической части? – перебил его Дьобулус.

Медведь посмотрел на него с выражением уязвленной гордости.

– Я должен был ввести всех в курс дела.

– О, не сомневайся, все прекрасно осознают, насколько глубоко они введены в курс дела, – осклабился Дьобулус. Бриллиант в его левом клыке вызывающе сверкнул в вечернем освещении.

Медведь заставил себя разжать кулаки и продолжил:

– Более полувека назад «Серебряная Лисица» начала сталкиваться с необъяснимыми случаями гибели людей.

– С 39 года, – тихо подсказал Илия.

– Да, с 39 года… – кивнул Медведь. – Тела пострадавших покрывали кровоподтеки и раны. При этом предметы окружающей обстановки либо оставались на своих местах, либо были разбросаны самими жертвами, мечущимися в агонии. И ни следа атакующего. Поначалу эти странные происшествия даже не связали со спиритом, так как они приходились в том числе и на районы с благополучной историей. Однако позже был сделан устрашающий вывод: кто-то создает чудовищ, вкладывает в них импульс уничтожать, а затем рассылает по стране. Впервые мы столкнулись со случаем, когда спирит структурировали умышленно. Это превышало человеческие способности, значит, нам предстояло противостоять кому-то, обладающему сверхъестественными силами. Хотя произведенные им чудовища не достигали уровня объективной материи, они, тем не менее, представляли собой более чем убедительные ментальные образы, поражающие психику людей. И для жертв эти существа были абсолютной реальностью, как и наносимые ими увечья.

– Тот же механизм, что и при глубоком гипнозе, – объяснил Октавиус. – Вы внушаете загипнотизированному, что на его ладони раскаленная монета, – и его тело реагирует ожогом. Потому что он верит, что монета существует. Но под воздействием спирита реакция более острая, недостижимая при обычном гипнотическом воздействии.

Медведь кивнул.

– В следственной группе ответственный за эти преступления получил прозвище «Киношник».

– И так же его называли все остальные. В вашем отделе никто не в состоянии держать язык за зубами, – бросил Джулиус.

Медведь угрюмо покосился в его сторону. Едва ли от Джулиуса стоило ожидать чего-либо кроме уничижительных ремарок. Тем не менее уйти Джулиус отказался, заявив, что они не имеют права отстранить от дела единственного представителя Второго отдела.

– В дальнейшем список жертв Киношника продолжал расти, пополняясь среди прочих и за счет сотрудников СЛ. Лишь одна из его жертв выжила. Дьобулус, – Медведь небрежно качнул головой в сторону упомянутого. – Как ему это удалось, большая загадка. Возможно, у некоторых людей есть врожденная способность накапливать в себе спирит и управлять им.

– Я бы сказал, у него талант выворачивать любую ситуацию себе на пользу, – не удержался Октавиус.

Польщенно улыбнувшись, Дьобулус объяснил:

– Проглотив монстра, который должен был убить меня, я напитался спиритом и приобрел некоторые способности. Хотя до нашего фокусника, который не просто вытаскивает кроликов из шляпы, а запихивает их прямо в мозг, мне далеко. И еще одна маленькая проблемка. Монстр, то есть его программа на разрушение и убийство, все еще живет во мне. И регулярно требует мяса и крови, – Дьобулус небрежно улыбнулся, как бы говоря «всякое случается».

Лисица посмотрела в свою чашку, раздумывая, достаточно ли черен ее кофе. Джулиус снова вгрызся в ноготь, поглядывая на Лисицу с тоской и неутоленной страстью. Деметриус широко улыбался, расслабленно откинувшись на спинку стула. Ему не хватало только коктейля в руке. Приглушенный свет отенял морщины на лбу Верховного советника, придавая его усталому лицу совсем изможденное выражение.

– Тем не менее Дьобулус стал неофициальным сотрудником СЛ, согласно решению некоторых влиятельных лиц, к числу которых я не отношусь, – буркнул Медведь.

– «…так как не являюсь влиятельным лицом», – дополнил Дьобулус.

Если раньше напряжение между ним и начальником Первого отдела можно было резать, как масло, теперь его пришлось бы колоть, как лед.

Ответная реплика Медведя была уже на подходе, но ее оборвал Октавиус:

– У нас нет времени на распри. Расскажите об Эпизоде.

Медведь сцепил пальцы на столешнице. Его мясистое лицо пылало.

– Четырнадцать лет назад это здание было атаковано. Атака пришлась на левое крыло, где располагался Первый отдел. Некие странные создания убивали людей и крушили стены. Атака продолжалась около шести часов, после чего здание приняло прежний вид, но к тому моменту многие наши сотрудники были мертвы. Это тяжелейшее происшествие поставило под угрозу само существование Первого отдела.

– И доказало вашу полную беспомощность, – встрял Джулиус. В нагрудном кармане его пиджака лежала пачка сигарет. Он ни на минуту не прекращал думать о ней. – Если бы мне поручили возглавить расследование…

– Во времена Эпизода ты еще школу прогуливал, Джулиус, – буркнул Медведь. – Борьба с Киношником была и останется задачей нашего отдела.

– У вас была масса времени разобраться с ним.

– После незначительной активности в течение нескольких лет после Эпизода, Киношник никак не проявлял себя. У нас не было новых данных. Дело оказалось в подвешенном состоянии.

– Так стоит ли впрягаться снова, если вы уже однажды эпично облажались? – не отставал Джулиус. – Хотя, с вашей одержимостью идеей доминирования, это очевидно, что вы не отступитесь, даже ценой колоссальных последствий для страны.

– Да не дрейфь, Джулиус, и без твоих мальчиков справимся, – потянувшись через Илию, Деметриус успокаивающе хлопнул Джулиуса по спине, отчего тот едва не впечатался челюстью в столешницу.

Выпрямившись, Джулиус бросил на Деметриуса взгляд разъяренной маленькой собачки, пасть которой надежно забита ватой. Нервы Джулиуса оплавлялись. Ему нужно было успокоиться. Он достал сигарету и прикурил.

– Здесь не курят, – одернул его Медведь.

– Здесь еще толком и не работают, – Джулиус обжег главу Первого отдела бешеным взглядом серебристых глаз и выдохнул в потолок плотную струю дыма.

Бинидиктус встал.

– Либо ты тушишь сигарету, Джулиус, либо я запихиваю ее тебе в задницу горящей стороной.

Все были шокированы этой вспышкой агрессии не менее, чем атакуемый объект.

– Что-о? – поперхнулся Джулиус. – С кем ты разговариваешь в таком тоне?

– Я у тебя не в подчинении, ты мне никто. Ну, я жду. Туши сигарету.

Джулиус был не так смел, когда дело доходило до физической угрозы. Наплечники, вшитые в каждый из его костюмов, добавляли главе Второго отдела столь желанной массивности, но не могли скрыть тот факт, что ростом он не вышел. Он утопил сигарету в кофейной чашке и получил удовольствие хотя бы от этого.

Дьобулус перевел взгляд с Лисицы на Бинидиктуса и усмехнулся.

– Не могу не отметить, что у нас подобралась компания с на редкость богатой историей взаимоотношений, – протянул Октавиус.

– Все успокоились? – резко поинтересовался Медведь.

– Продолжайте, пока еще кто-нибудь не подрался, – мягко поторопил Илия.

– Учитывая вашу неприемлемую осведомленность, полагаю, вы уже в курсе, что произошло сегодня, – тяжело вздохнул Медведь. Провал соблюдения секретности в отделе мучил его сильнее, чем застарелая геморроидальная шишка. – В семь вечера в расположенном неподалеку кинотеатре «Рассвет» стартовал зарубежный фильм об акулах-убийцах, – Медведь подчеркнул слово «зарубежный», давая понять окружающим, что в Ровенне такую непотребщину снимать бы не стали. – Вскоре после восьми прохожие услышали крики из кинотеатра, но решили, что это реакция зрителей на фильм, реклама которого была повсюду на здании. В 8:20 заглянувший посетитель обнаружил, что все люди в здании мертвы, включая сотрудников. Пятьдесят шесть человек, по последним данным, – у Медведя дрогнула нижняя губа.

Случай абсолютно беспрецедентный. Где-то в глубине души Медведь все еще отказывался признать реальность произошедшего. Он проработал в СЛ более пятидесяти лет – дольше, чем кто-либо другой, – и у него накопилось в памяти много вещей, в которые он не мог поверить. Иногда он просыпался по ночам и тихо сидел в темноте, чувствуя, как что-то сжимает и давит его сердце изнутри, пока не вставала жена и не приносила ему стакан воды и таблетку. Его жена ненавидела его работу: даже не имея представления, чем он в действительности занимается, она отчетливо видела все разрушительные последствия.

– Судя по анализу обстановки, в какой-то момент акулы просто выплыли из экрана в зал и потом в коридоры здания. Они двигались очень быстро и за считанные минуты расправились с присутствующими. После чего исчезли.

– Киношник показал кино, шутка для посвященных, – ухмыльнулся Октавиус. – Чего вы все на меня так уставились? Это он был циничным, не я.

– Или же таким образом он дал нам понять, с кем мы имеем дело, – предположил Илия.

– Ну или так, – согласился Октавиус.

– Список жертв устанавливается, однако уже известно, что среди них были родственники наших сотрудников, – Медведь тоскливо посмотрел в свою опустевшую чашку.

– И, учитывая нашу невероятную секретность, новость разлетелась среди сотрудников СЛ как триппер в борделе, – процедил Дьобулус. – Летом люди отдыхали, им было не до драм, проблем со спиритом поубавилось, меньше сотрудников вели расследование на выезде. Затем стартовал сентябрь, отпускники вернулись, но объем работы еще не поднялся до привычного уровня. Тут-то и происходит теракт. И все из СЛ, кто был в городе, то есть почти все, рванули в здание. Я не удивлен, что этот истеричный придурок из Второго отдела не сообразил, но почему ты позволил им, Медведь? «Эпизод 2. Только сегодня в «Серебряной Лисице!»

– Моя вина, – глухо буркнул Медведь.

– Сегодня я спас твою жирную морщинистую жопу, а ты все эти годы добиваешься моего отстранения. Дай тебе возможность, ты вернулся бы в прошлое, чтобы уничтожить меня пока я был еще ребенком.

– Потому что ты демон, Дьобулус! – прорычал Медведь.

– А ты старый идиот, – небрежно бросил Дьобулус, – который ничего не видит за своей высокоморальностью. Идиоты нанесли миру куда больше ущерба, чем демоны. Почему бы тогда не отстранить тебя?

– Ты думаешь, я не осведомлен о твоих интригах, Дьобулус? – взревел Медведь. – О том, что ты плел между Ровенной и Роаной? Ты рискнул населением двух стран ради своих амбиций! Ты готов поставить все на карту ради призрачной возможности выиграть, при этом человеческая жизнь имеет для тебя нулевую значимость. Я не понимаю, как они могли оставить тебя в живых, да еще и выпустить тебя в Роану, чтобы ты творил там жуткие дела, кормя своего монстра. Мне надо полностью лишиться разума, чтобы положиться на такого человека, как ты!

– Благодаря моим интригам вы обрели «Спирит 3013». Напомню: единственную на данный период возможность решить нашу деликатную национальную проблему.

– Мы чуть не ввязались в войну с соседней страной!

– Но не ввязались, – холодно возразил Дьобулус. – Иногда риск – это все, что тебе остается. Потому что бездействие само по себе приведет к ужасному результату.

– Ты не имеешь права принимать такие решения самолично.

– Имею. Если все остальные, вместе взятые, глупее чем один я.

Илия поднялся с места.

– Послушайте! Наше совещание может в любой момент прерваться самым неприятным образом. Если Дьобулус прав, то все здание СЛ находится у Киношника на прицеле, атаки можно ожидать в любой момент. А мы пока не сдвинулись с места в расследовании. Никто из присутствующих не согласен уйти, все хотят принять участие. Мы должны забыть о личных разногласиях и эффективно работать вместе. Так давайте же вернемся к теме.

Его спокойный голос отрезвил спорящих. Медведь прокашлялся и сообщил:

– Тела были неимоверно повреждены, как будто действительно подверглись нападению гигантских акул. Следы зубов обнаружены даже на обивках кресел.

– И что это значит? – уточнил Илия.

– Что наш старый приятель стал сильнее, – Дьобулус невозмутимо промокнул салфеткой каплю брызнувшего на стол кофе. – Теперь он может создавать материальные предметы, пусть и существующие лишь ограниченный период времени.

– Каким образом ему это удается? – спросил Илия.

– Способности Киношника обусловлены тем, что его тело буквально пропитано спиритом, который он может контролировать, растрачивая на свои затеи. Качество поделок тем выше, чем больше спирита пошло на их изготовление.

– Хочешь сказать, у Киношника стало больше ресурсов?

– Да. Именно с этим связан длительный период затишья, предшествующий сегодняшней атаке. Киношник сильно потратился на первый Эпизод, ему потребовалось время на восстановление. Являясь, по сути, сгустком спирита, он, как любой другой сгусток, притягивает свободный спирит из окружающей среды. И с увеличением количества накопленного спирита скорость этого процесса возрастает.

– Все эти годы он наращивал мощь для следующей атаки.

– Именно.

– И сейчас способен сровнять СЛ с землей.

– Ты все отлично понимаешь.

– А если в процессе атаки он растратит все силы? Что тогда? – не отстал Илия. – Он станет обычным человеком?

– Спирит вызывает физическое привыкание. Когда количество спирита в теле падает, самочувствие становится абсолютно невыносимым, вплоть до смерти. Не сомневайся – Киношник такого не допустит. Почувствовав, что уже на грани, он просто отступит на время.

– Погодите, – очнулся Джулиус. – Вся эта история началась пятьдесят пять лет назад. Вы серьезно считает, что это продолжает один и тот же человек? Тогда нас атакует чокнутый старичок.

– Календарный возраст не имеет значения, так как спирит замедляет процессы старения, – возразил Дьобулус. – Физически Киношник соответствует… учитывая его поразительные способности… я бы сказал, двадцати – двадцатипятилетнему возрасту. Хотя по сравнению с Киношником я очень слаб, влияние спирита прослеживается и на мне. Сравните меня и Октавиуса. Мы практически ровесники, Октавиус чуть младше. Но если он выглядит как дряхлый старикашка, то я – цветущий мужчина средних лет.

– Хм, этот подкол так нелеп, что я даже не стану его комментировать… – пробормотал Октавиус, недовольно дернув уголком рта.

Эфил постучал перстнем по кофейной чашке. Пальцы его правой руки не функционировали нормально, и Эфил вспоминал об этом каждый раз, когда сжимал их в кулак.

– Давайте перечислим известные нам факты о Киношнике, – предложил он.

– Едва ли нам вообще что-то о нем известно. Он не знал жертв перед убийством, он не присутствовал на месте их гибели, он ни с кем никак не контактировал. Он не оставил ни единого следа, – напомнил Илия.

– Дьобулус? – вопросительным тоном обратился Эфил.

– Видимо, как следствие пережитого мною воздействия, я иногда улавливаю слабую связь между моим и его мозгом…

– Я же говорил: они могут быть заодно, – ввернул Медведь, но его никто не слушал.

– Иногда в моем сознании возникают образы… – продолжил Дьобулус. – На долю секунды. Как будто я вижу что-то его глазами. Но зацепиться не за что.

– То есть нам надо найти человека, о котором мы не знаем ничего вообще? – уточнил Бинидиктус. – Прекрасно. Продолжаем надеяться на успех.

– Если ничего не знаете о преступнике, посмотрите на жертв, – предложил Октавиус и сам безнадежно посмотрел в пустую сахарницу.

– Я многократно перечитывал материалы по данному делу, – Илия толкнул к Октавиусу полную сахарницу с противоположной стороны стола. – Разумеется, количество убитых сотрудников СЛ привлекает внимание – и это не считая тех, что погибли во время Эпизода. Но прочие жертвы… Иногда гибли семьи. Иногда отдельные люди. Разного возраста. Единственное, что их объединяет, так это то, что им всем не повезло оказаться на пути созданных Киношником чудовищ.

– Спасибо, Илия… – Октавиус всыпал в чашку четыре ложки сахара – бодрящая порция глюкозы для напряженного мозга. – Основной вопрос, который меня интересует… Его обуяла страсть к убийству сотрудников СЛ до того, как организация начала его преследовать, или после? Если…

– Какое значение имеют эти праздные вопросы? – нетерпеливо перебил Джулиус. – Можем мы уже приступить к настоящему расследованию?

Октавиус смерил его взглядом.

– Вы можете. В соседнем помещении. Потом сравним результаты.

– Личная неприязнь к СЛ? – предположил Бинидиктус.

– Возможно, – Октавиус размешал кофе, с громким стуком ударяя ложкой о фарфор. – Фиксация на СЛ определенно прослеживается. И не похоже, чтобы Киношник просто защищался, чувствуя угрозу – ведь к нему не подобрались хоть сколько-то близко.

– Я согласен, – кивнул Илия. – Ведущееся расследование едва ли доставляло ему хлопоты, фактически у «Серебряной Лисицы» ничего на него не было. Но он все равно пошел на вторжение непосредственно в здание СЛ. И не намерен на этом останавливаться, согласно теории Дьобулуса о надвигающемся на нас Эпизоде 2.

– Если дело в личной вражде, значит, какой-то инцидент произошел между сотрудником СЛ – которого мы для удобства назовем, допустим, Н – и Киношником еще до того, как стартовала цепочка преступлений, – Октавиус задумчиво потер подбородок. – Некий конфликт, поджегший фитиль.

– Причем Н не обязательно должен находиться в самом начале цепочки. Киношнику мог потребоваться период тренировки, когда он пробовал себя в деле на случайных людях, – дополнил Дьобулус. – С другой стороны, Киношник наверняка добрался до цели в течение года-двух от начала его деятельности. Нам следует внимательно изучить этот период.

– Вы полагаете, мы не подумали об этом? – насупил брови Медведь. – Да мы годами изучали биографии сотрудников, пострадавших от его руки, и не сумели отыскать ни единой точки соприкосновения с Киношником, ни единого обоснования, почему Киношник вдруг возжелал добраться до них. Большинство погибших даже не вели его дело. Если вы считаете, что в один вечер вам удастся обнаружить что-то, чего мы не замечали все это время, то предупреждаю: это путь в никуда и трата времени, которого у нас нет.

Илия мотнул головой.

– Я чувствую, что тут что-то есть. Нам следует проверить эту теорию еще раз. Подумать, что вы могли пропустить.

– Что мы могли пропустить? У нас был список сотрудников. Мы сопоставили его со списком жертв. И изучили биографии тех, кто оказался в обоих списках, вплоть до младенчества.

– Возможно, в этом и проблема… – пробормотал Илия. Он зажмурился на секунду, пытаясь сосредоточиться на неясной мысли. Открыв глаза, он увидел, что взгляды всех присутствующих так и впились в него. – Конфликт обычно ударяет по всем его участникам, Представьте: между Киношником и неким управомоченным произошло нечто, после чего Киношник начал убивать, в конечно итоге прикончив и своего обидчика. Едва ли заурядное событие могло привести к столько драматичным последствиям, верно? Но тогда и другая сторона – то есть Н – могла оказаться травмирована.

– Решил, что его достала эта работа и уволился, – уловил советник ход рассуждений Илии. – И сложно сказать, в каком году это произошло. Ведь увеличенная продолжительность жизни Киношника дает нам большой временной разброс.

Эфил и сам периодически задумывался об уходе, но его отставка вела к длительной и сулящей грандиозные проблемы процедуре отстранения Деметриуса от должности правителя страны. Каждый из них оставался на своем месте по принципу оба или ни один. Иногда Эфил пытался представить, как сложилась бы его жизнь, если бы предыдущий правитель, отец Деметриуса, не принял такое поражающее оригинальностью решение. Вот прямо в этот момент, что бы он делал? Вероятно, читал бы книгу перед сном, лежа в уютной постели и знать не зная о раскручивающихся в стране тревожных событиях. Возможно, ему бы даже удалось полностью отделаться от Деметриуса. Эфил устал от компаньона. Иногда он ощущал себя пятилетним мальчиком, выгуливающим молодую, игривую и очень непослушную собаку, чей вес в два раза превышает его собственный. То есть как будто его протащили по асфальту, затем столкнули в лужу, а напоследок еще и сбили с ног бурным проявлением любви и привязанности.

– Кому как не вам понимать его, советник, – Дьобулус посмотрел на Эфила с насмешливой искоркой во взгляде.

– Да, – кивнул Илия. – На момент преступлений Киношника Н мог уже не числиться в штате СЛ. Как следствие, было невозможно установить его причастность к СЛ, сверяясь со списками сотрудников, актуальных на тот период.

– А это именно то, что они сделали, – Дьобулус сверкнул бриллиантом в зубе. – Так ведь, Медведь?

– Да, – через силу признался Медведь.

Дьобулус глумливо фыркнул.

– К их оправданию, у них могло и вовсе не быть возможности проверить список выбывших, – вступился Илия если не за начальника, то за честь Первого отдела. – Тот период отличался повышенной турбулентностью для СЛ, архив находился в ужасном состоянии. Значительная часть архивных материалов была утрачена при пожаре, в том числе досье выбывших сотрудников. Досье актуальных сотрудников не пострадали, так как хранились в кабинете главы СЛ.

Лица присутствующих значительно помрачнели.

– То есть эта ветка расследования для нас полностью заблокирована? – осведомился Бинидиктус, выражая общую тревогу.

– Я… я не знаю, – качнул головой Илия. – В начале лета нам поступил обширный массив данных, ранее считавшийся безнадежно утерянным. С одной стороны, эти документы относятся к более раннему периоду, чем тот, что нас интересует. С другой стороны, сам тот факт, что убийства начались пятьдесят пять лет назад, не означает, что предполагаемый нами конфликт обязательно произошел незадолго до этого. Определенно, есть смысл проверить эти документы. Мне сложно сказать, что там. Я еще не успел разобраться с ними.

– Неясно, каким образом Киношник обрел способность вбирать в себя спирит и какое отношение имел к этому конфликт с сотрудником СЛ, – задумчиво произнес Дьобулус. – Но стать тем, кем он стал – длительный процесс. Он будто родился заново. Ему пришлось учиться, набираться сил. Это то, что занимало его многие годы еще до начала нападений. Следовательно, у нас есть шанс что-то обнаружить в старых записях.

Медведь прокашлялся, и Илия обернулся на него, заранее хмуря брови.

– Хотел бы я знать, Илия, как так получилось, что с лета в подведомственном тебе архиве лежит груда документов, а ты до сих пор не удосужился их обработать.

– Возможно, это потому, что при восьмичасовом рабочем дне я работаю двенадцать, – кротко ответил Илия. – И это только чтобы справляться с моими текущими обязанностями. Сегодня, например, суббота. И по каким-то причинам я вынужден торчать здесь с самого утра, при том, что переработки мне даже никак не оплачиваются.

На лице Медведя возникло и скрылось виноватое выражение, и все же он продолжил:

– Ты должен был написать мне рапорт, уведомляя о поступлении новых материалов.

– Я написал, – ровно произнес Илия. – Пять штук.

– Типичная для вас халатность! – взорвался Джулиус. – Если бы делом занимался Второй отдел, оно бы не было в столь плачевном состоянии!

Медведь стиснул зубы.

– Это дело нашего отдела. В него вовлечены наши сотрудники, и наши сотрудники понесли драматический урон от Киношника.

– Итого, ваши достижения укладываются в два слова: гора трупов. Вам проще сдаться, – фыркнул Джулиус.

– Ваши достижения тоже укладываются в два слова: штучки-дрючки. Есть ли от ваших изобретений хоть какой-то результат, кроме обеспечения рабочих мест для сотрудников Второго отдела? – огрызнулся Медведь.

– Если показать наши статистические выкладки…

– Тебе показать нашу статистику, Джулиус? – зарычал Медведь. – Свернем этот спор. Он неуместный и несвоевременный. Так, что у нас? Документы… Давайте-ка покопаемся в тех бумажках и проверим на совпадение еще раз.

«Давайте покопаемся в бумажках. И кто же этим займется?» – с долей раздражения подумал Илия и встал. В этот момент его мобильный зазвонил.

– Извините, это жена. Вероятно, вернулась домой и хочет знать, где я. Мне нужно объясниться. Да, я на работе, – сказал он в трубку. – Как обычно. Нужно разобрать кое-какие бумаги. Да, как всегда. Ты уже вернулась? Ты не была у родителей? – Илия вдруг изменился в лице и, резко поднявшись с места, направился к двери. – Чудесно. Какое счастливое совпадение. Нет, я не возражаю. Конечно, ты можешь встречаться с друзьями. Хорошей ночи.

Повернувшись, он увидел подчеркнуто незаинтересованные лица.

– Как дела у Лизы? – нейтральным тоном осведомился Бинидиктус.

Лиза много лет работала секретарем Медведя. Она была дружелюбной, приятной, мягкой красивой женщиной, и замена ее на сердитую завитую старушенцию, пусть всего-то на три недели, была воспринята коллективом болезненно. Сейчас присутствующих в зале распирало любопытство, что вообще могло стрястись у такой умильной парочки, как Лиза и Илия. Спустя двадцать лет брака эти двое все еще неосознанно брались за руки, если им случалось пройтись по коридору вместе, и в кафетерии что-то со смехом нашептывали друг другу на ушко.

– Она собиралась к матери, но не поехала, потому что случайно встретила свою первую любовь, еще со школьных времен. Они провели вместе весь день и сейчас сидят в ресторане. Кажется, она немного пьяна.

– Ты устроишь ей скандал? – спросила Лисица. Скандал в исполнении Илии. Вот бы взглянуть. А пока это и представить-то сложно.

– Нет. Она взрослая женщина и сама решает, что приемлемо. В любом случае это сейчас неважно. Мне нужна пара человек на подмогу.

– Лисица и Бинидикт, вы, – скомандовал Медведь.

– Уверена, нас с Бинидиктом выставили как самых бесполезных, – пожаловалась Лисица в коридоре.

– Я бы сказал, вам предоставили возможность принести хоть какую-то пользу, – поправил Илия.

– Джулиус странно смотрел на тебя, Лиса, – не выдержал Бинидиктус. – Что у вас с ним?

– Да уже давно ничего нет.

– Ты спала с этим придурком?!

– А что с ним не так? Он очень мил. Разве что немного помешан на уходе за волосами. Если бы ты переспал с Джулиусом, ты бы тоже понял, что он нормальный парень.

– Я не собираюсь спать с Джулиусом!

– Ну смотри. Если что, он рядом работает.

– Вероятно, он действительно не так плох, учитывая, что Второй отдел на него практически молится, – вмешался Илия. – И нет, я с ним не спал.

Архив, освещенный ледяным голубовато-белым светом, занимал практически весь подвальный этаж. Некоторые стеллажи располагались так близко друг к другу, что между ними было едва-едва протиснуться.

– Да, в СЛ бзик на писанине, – согласился с невысказанными мыслями остальных Илия.

Лисица вдруг осознала, что за почти два десятка лет работы ни разу не спускалась в архив, хотя каждое дело требовало поднять всю историю спирит-индуцированных событий, произошедших на том же месте ранее. Она просто звонила Илии и требовала найти нужную ей информацию – а если не получала желаемое за пятнадцать минут, то звонила снова и начинала орать. Если все ведут себя так же, то у него весьма стрессовая работа.

– Стеллаж с недавно поступившими документами там. Бумаги свалены как попало, все вперемешку. Одну минуту, я распечатаю нам по экземпляру списка жертв Киношника, – Илия отошел к компьютеру.

– Какое занудство, – проворчала Лисица. Она сняла со стеллажа стопку бумаг, положила ее на пол и уселась сверху. – И есть хочется.

– Кстати о еде. Когда я в последний раз покупал тебе кексики, Лисица? – Бинидиктус снял с верхней полки стопку бумаг.

– Это викторина странных вопросов, Бинидиктус? – огрызнулась Лисица. – Ты как будто не в себе сегодня. Или всегда был? Как твоя жена тебя терпит?

– Я развелся с женой уже очень давно.

– Неудивительно. Столько лет просидеть в секретарях. Я бы тоже такого бросила.

– Так что с кексами? Может, прямо сейчас чего-то хочется? Шоколада с арахисом и солеными огурцами?

– Гадость какая, – передернулась Лисица. – Ты больной.

– Я просто пытаюсь помочь тебе вспомнить.

– Чего ты от нее добиваешься? – подошедший Илия раздал им по стопочке скрепленных скрепкой листиков – список жертв был пугающе длинным. – О чем она забыла?

– Не скажу, пусть сама поймет. Момент, когда ее озарит, обещает быть просто бесценным.

Илия достал свой телефон, посмотрел на него и убрал обратно. Затем присел на корточки и начал разгребать нижнюю полку.

Уже полчаса спустя у Лисицы рябило в глазах от букв. Даже просто отделить личные дела от прочих документов оказалось затруднительной задачей. К тому же бумаги пострадали как при пожаре, так и во время его тушения.

– В половине случае я вообще не могу разобрать, что написано, – пожаловалась она, пытаясь расцепить безнадежно слипшиеся страницы. – Похоже, плохой почерк был требованием к сотрудникам при найме. Как способ бюджетного кодирования документов. Ты действительно способен это прочесть?

– Я научился понимать практически любой почерк, – рассеянно ответил Илия, сортируя документы.

– Как ты в этом ориентируешься?

– Двадцать лет – вполне достаточный срок, чтобы научиться… – Илия не сверялся со списком. Он знал его наизусть. – Архив охватывает период более семисот лет. В связи с секретностью, временами переходящей в паранойю, ни одно событие не излагается прямо. Чтобы понять, что вообще произошло, мне приходится досконально изучать все фоновые обстоятельства, кто, когда, зачем, для кого написал этот документ, и исходя из этого уже пытаться интерпретировать содержание. Я не говорю о тех случаях, когда архивные данные кодировались с последующей утратой кода дешифровки. И есть проблема с хранением документов. Иногда они прятались, да так, что до сих пор не нашли. А иногда их просто пихали в коробки, писали карандашом «секретно» и складировали в библиотеке. Все сильно зависело от положения «Серебряной Лисицы» в тот исторический момент, отношений с властями, финансирования, непосредственного начальника СЛ…

– Звучит как полный хаос, – заметил Бинидиктус.

– Так оно и есть, – стиснул зубы Илия. – И весь этот бардак накапливался веками. Все это должно быть приведено к единому стандарту и компьютеризировано. Я разработал вполне рабочую систему, но это не тот объем работы, который я способен выполнить в одиночку. Разве что проработаю сто лет без выходных.

– Попроси у Медведя помощников, – предложила Лисица.

– Я просил, – криво усмехнулся Илия. – Он ответил, что пока не может предоставить мне рабочие ресурсы.

– Похоже на него, – кивнул Бинидиктус.

– Да, есть люди, которые пострадали и нуждаются в помощи. Есть люди, которые совершили нечто ужасное и должны быть наказаны, – продолжил Илия со вдруг прорвавшейся пылкостью. – Когда действия требуются здесь и сейчас, сложно перефокусироваться с решения актуальных проблем на нудный перебор бумажек. Я понимаю его точку зрения, но… В итоге я обратился напрямую к Деметриусу. Он обещал предоставить мне трех ассистентов. Они приступят к работе со следующей недели. Узнав об этом, Медведь вызвал меня на ковер и обвинил в махинациях у него за спиной. Так что теперь наш конфликт перешел в открытую стадию, – закончил Илия почти с удовлетворением.

Долгие годы он держал свое недовольство при себе, считая некорректным проявлять неуважение к начальнику даже в рамках личных разговоров с коллегами. Но решения Медведя становились все более нерациональными, и Илию распирал гнев. Каждый раз, пытаясь донести свою точку зрения до понимания Медведя, он натыкался на старческое упрямство, делающее любые попытки тщетными. В свое время Медведь превосходно зарекомендовал себя. Но это было давно. С тех пор глава Первого отдела ослаб и постарел. По правде, ему стоило освободить место еще десять лет тому назад, и каждый раз во время очередной бесплодной беседы у Илии чесался язык заявить об этом.

В первый раз Илия высказал просьбу Деметриусу просто от безнадеги – и получил запрашиваемое на удивление легко и быстро. После чего почувствовал, что, хотя они никогда не обсуждали те давние события в Долине Пыли и после нее, Деметриус все еще относится к нему с благодарностью. А значит чувства правителя не настолько поверхностны, как это кажется со стороны.

Хотя многие в СЛ считали, что Деметриус не тот человек, который должен занимать столь серьезную должность, Илия эту точку зрения не разделял. С Деметриусом ситуация значительно улучшилась. Взять хотя бы зарплаты. При прежнем руководстве Илия и помыслить не мог о том, чтобы купить дом. К тому же, при всей его сумасбродности, Деметриус являлся настоящим фанатом СЛ. Деметриус определенно был не плох, пусть даже Илия был единственным, кто сумел добиться от него толку без приложения титанических усилий. А вот с Медведем… между ними просто не было контакта.

Сегодня же раздражение Илии хлынуло через край, когда Медведь был готов совершить сразу две критические ошибки. Во-первых, он попытался отослать Илию домой, при том, что очень скоро они столкнулись с задачей, требующей непосредственного участия архивариуса. Во-вторых, Медведь вознамерился отстранить от расследования Дьобулуса. В тот момент Илия каждой косточкой в своем теле почувствовал, что отказ от помощи Дьобулуса гарантирует тотальный, ничем не компрессируемый провал.

Илия хорошо знал, что представляет собой Дьобулус. Однако Дьобулус стал тем, кто он есть, по независящим от него причинам, а не по собственной прихоти, и Илия догадывался обо всех тех ответственности и боли, что Дьобулусу приходилось нести. Илия был чуток с людьми, остро чувствуя их эмоциональные реакции и легко угадывая их мотивы. Интуитивно он доверял Дьобулусу и предпочитал общаться с ним как с любым другим – обращаясь к лучшей части его личности. Тем не менее в этот несчастный день что-то странно повернулось в его собственной жене, и он пока не понимал, что именно. Ее интонации звучали так странно… Против воли он постоянно прислушивался. Иногда ему казалось, что он слышит телефонный звонок.

– Час ночи. Почему Лиза не звонит? – наконец не выдержал он.

Бинидиктус и, что странно, Лисица, посмотрели на него с сочувствием.

– Вот что со мной не так, что моя жена решила пошляться среди ночи с каким-то левым мужиком? – выдал Илия с большей экспрессией, чем ему бы того хотелось. – Я даже носки не разбрасываю. Разве что сексом мы занимаемся всего три раза в неделю. Но мне сорок один год, я много работаю. Это нормально!

Бинидикт прыснул в кулак.

– Уверен, ей хватает, Илия.

– Отнесу эти стопки на свой стол, – угрюмо бросил Илия, поднимаясь.

Он скрылся за стеллажами.

Листая желтые, рассыпающиеся от старости страницы, Бинидиктус заметил с ехидцей:

– Вот так живешь, живешь, а потом от тебя только и остается, что пара ветхих листочков в личном деле. Не хочешь сделать свой плевок в вечность, Лисица? Завести ребеночка.

Лисица бросила на него обжигающий взгляд.

– Работа с таким типом, как ты, начисто отбила у меня желание общаться хоть с каким мужчиной достаточно долго для того, чтобы забеременеть.

– Долго это не обязательно. Знаешь, как бывает – сунул-вынул, немного подождать, и вот вы счастливые папа и мама.

– На что ты намекаешь? – вспыхнула Лисица. – Я не знаю, как месяц назад меня угораздило, но больше я не собираюсь с тобой путаться.

– Да, ровно месяц. Мне хочется отпраздновать наше счастливое событие вместе с тобой, но у тебя амнезия, как в сериале.

– Только месяц назад? – вернувшийся Илия перевел взгляд с одного на другого. – Я бы извинился, что подслушал ваш разговор, но вы шепчетесь так громко, что у меня и выбора-то не было… Знаете, а ведь все уверены, что у вас уже давно все случилось. В смысле, между вами такие странные отношения…

– У меня с моим секретарем чисто рабочие отношения, – отрезала Лисица.

– Да, семь дней в неделю. Даже спим в одном кабинете, – глумливо подтвердил Бинидиктус.

– Ты спишь на своем диване, я – на своем! – пылко возразила Лисица.

– Но однажды ночью ты перепутала…

Мобильный телефон Илии зазвонил. Понимая, что надежды на приватный разговор тщетны, Илия все же для проформы отошел за стеллажи.

– Да, я все еще на работе. Нет, я пока не собираюсь уходить. Ну конечно, бумажки. Чем я еще могу здесь заниматься? Нет, ничего особенного не случилось. Все так паршиво, как обычно. Где ты? – с минуту он слушал жену молча, только протяжно выдохнул сквозь зубы. – То есть как это – ты за себя не отвечаешь? Лиза! Лиза? Бросила трубку…

Когда Илия вышел из-за стеллажей, на его побледневшем лице так четко выступали обычно малозаметные веснушки, будто их подрисовали карандашом для бровей.

– Она едет домой? – невинно осведомилась Лисица.

– Да. К нему, – Илия взял одну из ближайших папок и раскрыл ее.

– Ты в порядке?

– В полном, – уверил Илия механическим голосом и заглянул в папку. – Есть совпадение, – выдал он и моргнул.

– Скажи мне, что мы с этим закончили, – взмолился Бинидиктус.

– Нет. Надо разыскать все отчеты, которые он когда-либо предоставлял. Возможно, в них будет какая-то информация о том, что привело к конфликту с Киношником. Отчеты не содержат подписей сотрудников и отмечаются кодом в верхнем правом углу. Его код 211525. Отчеты за соответствующий временной период должны быть где-то вон в том стеллаже.

– Умоляю, скажи, что ты его рассортировал.

– Документы семидесятилетней давности не были у меня в приоритете.

Лисица чихнула. Пыль витала уже повсюду.

– Я думаю, Лисице лучше пойти отдохнуть, – решил Илия. – Сядь за мой стол. У меня есть крекеры и пара яблок. Я был так занят в обед, что не успел до них добраться. Налить тебе чаю?

– Неизвестно, на какой срок мы здесь застряли. Если я съем твою еду, ты будешь ходить голодным.

– Думаю, тебе это сейчас важнее.

– Если вы не способны привнести в дискуссию ничего, кроме вашей остроумной критики, хотя бы перестаньте дымить, Джулиус, – потребовал Медведь.

Хотя Джулиус успел приспособить под пепельницу кофейное блюдечко, этот окурок он предпочел потушить о полированную поверхность стола, ощущив мелкое удовлетворение от порчи имущества конкурирующего отдела. К четырем часам утра все были раздражены и изнурены. Темнота за окном усиливала тревожное чувство, и Эфил, не выдержав, сдвинул шторы. Час за часом они перебирали документы по делу Киношника, и скоро весь стол оказался завален распотрошенными папками.

– Это бессмыслица, – отчеканил Эфил, резко отпихивая от себя папки. Перед глазами у него мелькали бесчисленные черно-белые фотографии кровоизлияний и ссадин. – Он истребляет случайных людей. И все из-за того, что его кто-то давным-давно обидел? Сомневаюсь. Какая связь? Что это дает ему? Это не похоже на преступления из чувства мести. Скорее уж, из бесчувствия.

– Я согласен с замечанием советника, – кивнул Октавиус. – Маньяк убивает в тесном контакте с жертвой, потому что жаждет насладиться страданием. Массовым убийцей движет идеология или импульс. Но в случае нашего преступника не прослеживается ни то, ни другое. Киношник просто продуцировал агрессивных чудовищ и рассылал их в разные стороны, чтобы они напали на первого попавшегося. Это очень дистанцированный вид убийства. Лишенный эмоционального окраса. Учитывая все это, я не думаю, что его вообще интересовали люди. Он использовал их как мишени в тире. Учился стрелять.

– Контроль над спиритом требует некоторого навыка, – подтвердил Дьобулус. – Поэтому версия «мишеней в тире» звучит вполне логично.

– Тренировался, чтобы метко охотиться на наших, – тихо добавил Томуш. Это была чуть ли не первая фраза, которую он произнес в ходе обсуждения. – А в какой-то момент решил, что точечное истребление малоэффективно. Зачем шлепать ос по одной, если можно облить осиное гнездо бензином и поджечь.

– Да чем ему так не угодила СЛ? – вопросил Медведь. – И, если это все началось с конфликта, что же такое мог натворить наш сотрудник, что в итоге мы получили этого психа? Как вообще Киношник вышел на СЛ? Вся ее деятельность засекречена. В газетах не пишут «управомоченные приехали сюда, управомоченные поехали туда».

Дьобулус поднял руку, привлекая к себе внимание, а затем неосознанным жестом прижал ладонь к ноющей щеке.

– Связи… – пробормотал он. – Чтобы вам было легче, представьте себе нити, тянущиеся от человека к человеку. Они могут быть разного цвета, прямые, спутанные, тонкие или же прочные, как канаты. Когда два человека вступают в отношения, между ними протягивается новая нить. Это звучит достаточно абстрактно. Однако для людей, подобных мне, связи представляют собой нечто вполне реальное. Сейчас, находясь среди вас, я могу ясно видеть тех, от кого тянутся сотни нитей. И того, с кого свисает лишь несколько, безнадежно оборванных.

Джулиус, вздрогнув, скрестил руки на груди и обвел окружающих настороженным взглядом. Дьобулус чуть усмехнулся и продолжил:

– В условиях экстремальной ситуации связи между людьми возникают быстрее и порой оказываются поразительно крепкими. Так, мы способны навсегда запомнить лицо того, кто спас нас в критический момент или же атаковал, поставив нашу жизнь под угрозу. Нечто подобное произошло между Н и Киношником. Как если бы между ними протянулась цепь. Следуя по ней, звено за звеном, Киношник смог отыскать Н и убить. Тот уже не работал в «Серебряной Лисице», но от него все еще тянулись связи к его бывшим коллегам. Это то, что привело Киношника в СЛ.

Илия, до того тихо стоящий в дверях и слушающий Дьобулуса, прошел через зал и с шумом опустил стопку бумаг на стол. Лисица заняла свое место. Недовольно кривясь от сигаретного дыма, Бинидиктус поспешил распахнуть окно.

– Похоже, мы нашли Н. Его звали Дьярнуш Сильмус. Проработал всего три года. Уволился в двадцать четвертом году. Перед увольнением на него поступали жалобы за пренебрежение рабочими обязанностями и пьянство.

Деметриус с тоской взглянул на очередную груду бумаг и шумно разгрыз кубик сахара. Ему было скучно до смерти. Заявившись сюда, он ожидал приключений, а в итоге все свелось к перелистыванию пыльных страниц и раздражающему дефициту информации.

– Каков временной интервал между увольнением Сильмуса и его убийством? – уточнил Октавиус.

– Шестнадцать лет, – подсчитал Илия. – Сильмус был убит на втором году активности Киношника.

– Если считать, что Сильмус уволился вскоре после инцидента с будущим Киношником, получается, что Киношник не предпринимал никаких преступных действий чистых пятнадцать лет, – Октавиус развернулся к Дьобулусу. – Чем, по-твоему, он занимался все это время?

Дьобулус пожал плечами.

– Мы не знаем, когда именно он приобрел свои способности. Случилось ли это до или после предполагаемого конфликта с сотрудником СЛ.

– Но если он мог прикончить Сильмуса сразу, почему тогда не сделал этого?

– Значит логично предположить, что на момент конфликта способностей у него не было. Однако же к тому времени, как он приступил к убийствам, он уже был невероятно мощный, учитывая повреждения, нанесенные жертвам, и расстояния, которые пересекали его создания. Я вот и близко не могу повторить подобное.

– Хватило бы ему этого срока, чтобы с ноля подняться до такого уровня?

Дьобулус пожал плечами.

– Теоретически… если находиться в местности, где спирит обнаруживается в экстремально высоком количестве, процесс накопления пойдет быстрее.

– В Ровенне есть такие регионы, – напомнил Илия.

– Есть, – кивнул Дьобулус. – Хотя их не так уж и много. И едва ли они пригодны для нормальной жизни.

– Значит Киношнику пришлось довольствоваться ненормальной, – пожал плечами Октавиус.

– Когда в Киношнике пробудились способности, он сразу осознал происходящие в нем изменения? – спросил Илия.

– Едва ли. Это так не работает. Ты не начнешь вытаскивать голубей из рукавов или вроде того. Просто цвета станут немного ярче. Тело легче. Звуки обретут многослойность.

– То есть?

– Я могу услышать, как во рту у Деметриуса перекатываются кубики сахара. Как пульсирует кровь в твоих сосудах, Октавиус. Как ворочаются мысли в голове у любого из вас.

– Наши мысли можно прочесть? – встрепенулся Джулиус, краснея.

– Персонально ваши, Джулиус, мне совершенно не интересны.

– Прочти мои, – предложил Илия. – Мне любопытно проверить.

– Нет, Илия, пару раз напиться в хлам, пока жена в отъезде, это еще не алкоголизм. Но при твоей наследственности я бы и на пивную этикетку боялся взглянуть.

Илия моргнул.

– Поразительно. Хотя не то чтобы я думал об этом прямо сейчас…

– Ладно, я не читал твои мысли, – усмехнулся Дьобулус. – Я просто догадался. Надо же тебе как-то снимать стресс.

– A он может читать наши мысли? – настороженно уточнил советник.

– Легко, если стоит прямо у нас над душой. С усилием на расстояниях. Вообще это затратный процесс. Не то, чем станешь заниматься для развлечения.

Томуш обвел комнату мрачным взглядом из-под нависающих волос. В животе у него висел ком льда, как всегда, когда он ощущал опасность поблизости. Он сам не понимал, что настораживает его, поэтому молчал, раз уж не может сказать ничего путного.

– Вернемся к Сильмусу, – перенаправил беседу Илия. – Я бегло просмотрел его отчеты и личное дело. В отчетах ничего подозрительного, впрочем, кто бы стал сам себя сдавать. Но есть один момент, который после того, что мы только что обсудили, кажется мне особенно важным: за год до увольнения Сильмус участвовал в эвакуации Ийдрика. Небольшой городишко, расположен в южной части Ровенны. Отметился множеством весьма неприятных происшествий. Из-за высокой концентрации спирита был признан небезопасным и закрыт в двадцать третьем году. Сложно сказать, что там творится сейчас. Территория огорожена, дорога к городу разрушена.

– Высокая концентрация спирита, – вздернув бровь, Октавиус перевел взгляд на Дьобулуса.

– И тихое безлюдное место, чтобы схорониться и спокойно нарастить силы, – добавил Эфил.

– Именно, – кивнул Илия. – Участком Сильмуса была центральная городская больница.

Томуш вытянул руки, потянулся, покрутил головой, хрустнув шейными позвонками, и резко встал.

– Я знаю, где это. Часа за три-четыре доберусь на вертолете.

– Ты помнишь правила, Томуш. Минимум три человека, – напомнил Медведь.

– Я не вижу здесь никого, кого мог бы взять с собой.

Деметриус подскочил на стуле, словно ему под зад сунули раскаленные угли, и вскинул руку.

– Я доброволец. И всеми здесь командую. Я приказываю взять меня. У меня даже есть опыт. Я выжил в Долине Пыли, помните?

– Ты немедленно сядешь на место, – прошипел советник, хватая его за локоть.

Деметриус небрежно отмахнулся мускулистой дланью, едва не повалив советника вместе со стулом.

В лице Томуша ничего не дрогнуло только потому, что он блестяще контролировал свою мимику.

– Полагаю, лучше вызвать парочку хороших оперативников.

Телефон Илии выдал звонкую трель. Со смесью надежды и отчаяния глянув на мерцающий зеленый экранчик с высветившимися на нем черными цифрами, Илия вышел из зала.

– Я не спрашиваю, что, по-твоему, будет лучше, Томуш, – заявил правитель Ровенны. – Я заявляю, что лечу в Ийдрик.

– Ты не можешь! Ты руководишь страной! – возмутился советник.

– Какой же ты нудный, Эфил, – вздохнул Деметриус. – Достал.

– Нет, это ты меня достал! – вспыхнул Эфил. – Если твой отец решил, что я должен тебя контролировать, то я буду тебя контролировать. Потому что я ответственный человек, не пренебрегающий своими обязанностями, в отличие от…

– Только и слышу «ответственность», «обязанности». У тебя сдвиг на этой теме. Иди полечись.

– Ты полечись! – заорал Эфил. – У кого угодно съедет крыша, если каждый день иметь дело с таким придурком, как ты, и твоими безумными выходками!

Илия вернулся и сел на свое место, тихий и бледный, как призрак.

– Что там? – бесцеремонно тряхнул его за плечо Деметриус, в момент позабыв о дымящемся советнике.

– Ночь любви в разгаре. Не знаю, в какой момент и позе она успела обдумать наш брак, но по итогам она пришла к выводу, что я не давал ей настоящих чувств и с нее хватит, – Илия криво усмехнулся, пытаясь сохранять невозмутимый вид, но в итоге его все-таки перемкнуло: – Каких таких «страстей» она от меня хотела? Чтобы я бил тарелки о ее голову, потому что ревную к почтальону? И почему она вообще решила изменить мне именно сегодня, когда я так занят? Вот в четверг мне вообще удалось вовремя уйти с работы…

– Кхе-кхе, – вмешался Октавиус. – Я уже понял, что у большинства из присутствующих есть проблемы, требующие длительного и дорогостоящего курса психотерапии, но почему бы вам всем не заткнуться и не вспомнить о деле?

– Да, конечно, – мгновенно собрался Илия и изобразил сосредоточенное выражение лица, хотя уголки рта все равно предательски свисали вниз.

– Он первый начал, – махнул в сторону Эфила Деметриус.

Буркнув что-то нечленораздельное, Томуш вышел из зала.

– Я пойду за ним и подсмотрю его перевоплощение, – вскочил Деметриус.

– Сидеть! – скомандовал Эфил, как будто обращаясь к собаке.

– Ладно, – внезапно решил Дьобулус. – Пусть эти едут. Хотя бы будут подальше отсюда… и от нас. Куда бы еще Лису отослать…

– Они не могут ехать. У них даже защиты нет, – категорично возразил Медведь.

– Октавиус, ты же психиатр. У тебя был курс общей медицины? – осведомился Дьобулус.

– Да. А что нужно сделать?

– Наложить пару швов. Единственная женщина здесь моя дочь. И я уверен, что шить она не умеет.

– Мне не требуется курс общей медицины, чтобы наложить пару швов, Дьобулус, – Октавиус поднялся на ноги. – Процедурная все там же? Нет, мне не надо показывать, я помню, – он поманил сладкую парочку за собой. – Идемте.

– Я принесу вам копию отчета по ситуации в больнице! – крикнул им вслед Илия.

«Многое изменилось к лучшему», – одобрительно отметил Октавиус.

Статус «любимая игрушка Деметриуса» не добавил СЛ респектабельности, зато обеспечил ей преференции. Ситуация с финансированием заметно улучшилась. В те времена, когда здесь работал Октавиус, со стен в коридорах свисали отставшие куски обоев, а паркетный пол был весь истерт. Теперь же здание было отремонтировало и подновлено. Процедурная смотрелась не хуже, чем аналогичные помещения в клинике Октавиуса. Белые чистые стены резко контрастировали с его взвинченным состоянием. Впрочем, оказавшись в привычной больничной обстановке, вдохнув слабый запах лекарств, он наконец нащупал почву под ногами.

– Вот это должно нас защитить? – с разочарованным видом Деметриус покрутил камень в руке. – Выглядит как бирюлька для бус.

– Бусы из него не изготавливают – камень редкий. А вот кулоны вполне. Сейчас я сделаю укол местного обезболивающего. Снимите футболку.

– Можно и без обезболивающего.

Деметриус стянул футболку и, скомкав, швырнул на спинку стула. Мускулистый и полуголый, с его короткими, торчащими ежиком волосами, он походил на бандита еще больше, чем обычно. Октавиус бросил камень в дезинфицирующий раствор. Когда тот стукнул о дно лотка, Эфил, стоящий у окна, вздрогнул.

– Я, пожалуй, загляну в раздевалку. Надо раздобыть какую-нибудь одежду. Не могу же я поехать в том, что на мне сейчас.

Октавиус проводил взглядом напряженную спину советника и укоризненно покачал головой. Этому парню стоит научиться расслабляться. Октавиус безошибочно отличал человека, задавленного ответственностью и чувством вины. Впрочем, из всей отправляющейся в Ийдрик троицы, он счел Эфила самым адекватным – потому что остальные двое были куда как с более существенными отклонениями.

– У него фобия, – заложил приятеля Деметриус. – Смотреть не может на порезы, – он снова бросил взгляд на темно-зеленый камень, гладкий и блестящий под слоем раствора.

– Я сделаю надрез на внутренней стороне предплечья, ближе к подмышке, и введу камень под кожу, – Октавиус обработал место разреза антисептиком. – Вы уверены насчет обезболивающего? Ранка будет достаточно глубокой.

Деметриус только отмахнулся и, действительно, даже не поморщился, когда острие скальпеля проникло в его плоть. Глаза правителя горели восторгом от предвкушения предстоящего приключения. От Дьобулуса, который знал Эфила и Деметриуса очень хорошо, гораздо лучше, чем криминальный полудемон должен знать верхушку власти в стране, Октавиус был наслышан о буйных выходках Деметриуса в подростковом возрасте, о его побегах и увлечениях странными вещами.

Октавиус начал шить, быстро пропуская иглу сквозь упругую кожу.

– Все почему-то думают, что я психованный, а он паинька, – буркнул вдруг Деметриус в пространство. – Просто никто не знает, каким он может быть, когда у него срывает крышу.

– О, я не сомневаюсь, что, как только у советника лопнет терпение, вы огребете по полной, правитель, – кротко согласился Октавиус и налепил послеоперационный пластырь. – Готово. Вы можете идти.

Успевший переодеться в нормальную человеческую одежду, Эфил сменил Деметриуса на стуле и отвернулся, чтобы не видеть процесс. Он не стал раздеваться, просто поднял рукав футболки повыше. Поморщился от холодного прикосновения смоченной в спирте ваты. Октавиус пощелкал по шприцу, проверяя наличие пузырьков воздуха. Судя по тому, как напрягся советник, уколы его тоже напрягали.

– Как называется камень? – спросил Эфил чтобы отвлечься.

– Жабий глаз. Я сделаю пробный надрез. Боль чувствуете?

– Нет. Но ведь у жаб золотистые глаза. Люди еще верят в его чудодейственность?

– Одна из моих дочерей недавно купила кольцо с жабьим глазом на рынке. Ей сказали, что оно оградит ее от всякого зла, – Октавиус погрузил кончик скальпеля глубже.

– Это отвратительно, что в такой серьезной и сложной работе, какой занимается СЛ, приходится зависеть от мнения рыночных торговок.

– Люди всегда зависят от других людей, чем бы ни занимались. На этом выстроено все человеческое общество, – Октавиус пропихнул камень под тонкую бледную кожу советника и подумал: «Ему стоит почаще бывать на солнце. Нехватка витамина Д вызывает нервозность».

– Хотел бы я быть свободным ото всех этих пут, – вздохнул Эфил.

– Не сомневаюсь, советник. Иногда близкие больше тяготят, чем радуют. Накапливаются претензии, все кажется невыносимым. Но стоит лишь немного отдохнуть друг от друга – и все возвращается на круги своя, правда? Иначе люди не смогли бы поддерживать отношения длительное время.

Эфил промолчал, печально глядя в пространство.

– У меня одно требование. Передайте, пожалуйста, остальным, – Октавиус стянул шов и обрезал нить. – Если наше предположение верно и Киношник действительно провел в заброшенном городе все эти годы, то он оставил после себя достаточное количество следов. Мне нужны все детали, чтобы понять с какой личностью мы имеем дело.

– Будет сделано, – Эфил посмотрел на свежий шов и поморщился. Камень выпирал под кожей, как опухоль.

– Будет болеть. Но это лучше, чем отправиться в такое место совершенно беззащитным. Потом, когда все закончится…

«Если это все закончится…» – одновременно подумали оба. Хотя какой-то финал в любом случае должен быть. Пусть такой, которого им не пережить.

– …камень можно будет извлечь. Но останется небольшой шрам.

– Если по итогу этой истории весь мой урон сведется к небольшому шраму, я буду рад до смерти, – не удержался Эфил.

В процедурную шагнул Томуш. За его спиной Деметриус корчил восхищенные рожи и показывал на него пальцем: «Круто!» Изменения во внешности Томуша действительно могли впечатлить даже менее падкую до мужской брутальности персону. Больше не скрытая объемной одеждой, его кажущаяся грузность обернулась сверхразвитой мускулатурой. Он стянул волосы в хвост и заменил очки на контактные линзы, открыв резкую линию скул и ледяные, пронзительно-голубые глаза. Обернувшись, Томуш с отвращением посмотрел на Деметриуса.

– Я вижу ваше отражение в оконном стекле.

Нисколько не смущенный, Деметриус одарил Томуша широкой улыбкой, продемонстрировав острые обточенные клыки.

– Я вызвал пилота, – продолжил Томуш. – Он уже должен был прибыть.

Погруженные каждый в свои эмоции, они поднялись на крышу здания к вертолетной площадке.

Наблюдая, как лопасти вертолета раскручиваются, набирая достаточную для взлета скорость, Октавиус попытался вычистить из головы все обрывки предыдущих мыслей, подготовить ее к продолжению работы. Подкрадывался рассвет. «Воскресенье, – усмехнулся Октавиус сам себе. – Выходной». Странно, но он давно не чувствовал себя настолько на своем месте. На смену сонному оцепенению пришла бодрость. Дьобулус был прав. Он всегда прав, старый уродец.

В вертолете Деметриус стянул куртку и с обожанием посмотрел на свое предплечье, перевитое зелеными и красными змеями.

– Как тот мужик аккуратно зашил. Даже моя новенькая татуировка не разошлась.

– Татуировка?! – взвился Эфил. – Деметриус, ты в своем уме? Ты вообще осознаешь, что ты главное официальное лицо страны? Мало твоих клыков, которые приходится постоянно маскировать?

– Кто бы говорил. Ты вообще ходишь в платье.

– Это традиционная одежда для моей должности!

– Если у чего-то есть подол, это платье. И потом, ты же не возражал против пирсинга.

– Твой пирсинг в таком месте, где его никому не видно.

– Почему же, многие видели мой пирсинг, – ухмыльнулся Деметриус.

– Меня не интересует, сколько народу видело твой пирсинг, – отрезал Эфил. – Я женат.

– Ты был женат. Твоя жена бросила тебя, потому что ты пидор.

– Я – БИСЕКСУАЛ! – завопил Верховный советник, меняясь в лице. – У нас были прекрасные отношения с женой, и были бы дальше, если бы ты все время не вмешивался!

– Ага, ее дети даже стали называть тебя папой.

– Это мои дети! – взвизгнул Эфил.

– Это она тебе так сказала?

Над головой советника снова заструился отчетливый дымок.

– Я никогда не прощу тебя за то, что ты испортил мои отношения с женой!

– Ты сам их испортил. Ты ей изменял со второго года брака.

– Это вообще не подлежит обсуждению! Это моя личная жизнь!

– И моя тоже, – прыснул Деметриус.

Томуш подергал за дверь.

– Пожалуй, я выйду здесь.

Они замолчали. Деметриус смотрел в окно, на свою еще спящую страну, и улыбался. Настроение было самое беззаботное.

Илия бросил взгляд на часы.

– Без четверти шесть. Ночь на исходе. С одной стороны, надо бы разбудить Джулиуса. С другой стороны, в воскресенье каждый хочет поспать подольше.

– Не будите его, – взмолился Медведь.

– Объективно говоря, он совершено бесполезен, – пожал плечами Октавиус. – Пусть спит.

– Дьобулус, какова вероятность, что наш враг там, куда мы отправили правителя? – спросил Илия.

– Нулевая. Он сосредоточен на происходящем здесь, в Торикине. С чего бы ему сидеть в Ийдрике.

– Я так и подумал, – Илия уставился в зеленый экранчик своего телефона. Черные жидкокристаллические пиксели равнодушно уведомляли его: пропущенных вызовов – 0. Он думать не хотел, чем сейчас занимается его жена. В какие-то моменты он ощущал себя совершенно больным. – У кого-нибудь есть таблетка от головной боли?

– Прими сразу две, – Октавиус передал ему таблетки на блюдечке из-под кофе.

Лисица зевнула.

– Не мучай себя, приляг в нашем кабинете, – Бинидиктус накрыл ее руку своей.

Лисица неприязненно отдернула руку.

– Я остаюсь здесь. Не хочу ничего пропустить. И не смей решать, что мне делать.

– Ты вспомнила? – решил отыграться Бинидиктус.

– Если ты еще раз спросишь меня об этом, я тебе врежу, – пригрозила Лисица.

– Ты злая. Тебе бы не помешало съесть кексик и успокоиться.

– Опять кексы? Я не понимаю твоих намеков… Я вообще не люблю сладкое. Я почти никогда его не ем.

– Почти.

– Мы должны продолжать, – Октавиус встал, опершись ладонями на столешницу. За столом осталось семь человек, причем реальной помощи можно было ожидать лишь от двоих из них. Все выглядели крайне измученными, не считая умиротворенно пускающего в стол слюни Джулиуса. Лицо Медведя приобрело пепельный оттенок, Илия походил на иллюстрацию к медицинской статье «Депрессивное расстройство», Лисица беспрестанно терла глаза, добавляя макияжу эффектности. – Думаем, думаем. Что еще нам известно?

«Почему я такая сонная в последние недели? – спросила себя Лисица, ощущая, как в ней раскручивается странное тревожное чувство. – Не похоже на меня. Кексики… кексики…»

– По итогам анализа данных… – начал Медведь и вдруг запнулся, осознав, что все взоры выжидающе обращены на Илию. Вместе с этим пониманием пришла страшная горечь, как будто он разжевал, не запивая, целую упаковку его сердечных таблеток. «Я стал слишком старым, – подумал Медведь. – Никто не воспринимает меня всерьез». И он не нашел в себе сил продолжить фразу. Тем более что сказать ему было нечего.

– Да ничего нам не известно, – Илия с досадой хлопнул по стопке папок. – Одно мы можем предположить с высокой уверенностью: Киношник находится в том же городе, где и мы, – в Торикине. Держит руку на пульсе.

– Нашем затихающем пульсе, – криво ухмыльнулся Бинидиктус. – Сколько жителей в Торикине?

– 4,9 миллиона, – ответил Илия.

– Ну, порасспрашиваем. Вдруг кто признается.

– Верх остроумия, Бинидиктус, – буркнула Лисица. – Если бы мы только знали, сколько у нас осталось времени…

Повисла напряженная тишина. Все думали о том же. В любой момент их может атаковать нечто и растерзать в клочья. Или произойдет взрыв. Или на них упадет потолок. Что угодно, ведь их врага ограничивает только его собственная фантазия. Илия посмотрел на телефон. Ему вдруг захотелось позвонить Лизе и признаться, что чем бы она сейчас ни занималась, он ее прощает; рассказать о происходящем; объяснить, что – есть такая вероятность – они могут никогда больше не увидеться. Но он не имел права раскрывать жене текущие события, да и в его прощении она очевидно не нуждалась.

– Да позвони ты ей уже, – не выдержал Бинидиктус.

– Сейчас слишком рано для звонков.

– Пока ты торчишь на работе, она тебе изменила не пойми с кем, а ты боишься показаться невежливым?

– Извините, – схватив мобильный, Илия вылетел за дверь.

– Все же кое-что у нас есть, – Октавиус снял очки и протер их салфеткой. – Те образы его восприятия, которые утекли к тебе, Дьобулус.

– Я перебирал эти обрывки много раз. Ничего полезного. Мусор.

– Их больше, чем ты считаешь. Они короткие, не несут в себе очевидного смысла. В большинстве случаев они просто проскальзывали сквозь решетку твоего сознания, а ты и не замечал. Но они никуда не исчезли.

– И где же они?

– Складированы где-то в твоем мозге. Есть теория, что люди в действительности ничего не забывают. Номера проезжающих машин, имена одноклассников из младшей школы…

– …выключить утюг, проверить плиту, запереть дверь. А нет, это они как раз-таки постоянно забывают. В случае моей дочери, так вообще все плохо.

– Я серьезно, Дьобулус. Информация где-то хранится и теоретически может быть извлечена.

– Практически, – возразил Дьобулус, – я не знаю, как извлечь то, о чем я не имею понятия. Я могу заставить себя забыть что-то, но не наоборот. Вот забыть – вообще без проблем. После некоторых особо гнусных инцидентов я пользовался этой способностью.

– Здесь, в «Серебряной Лисице», мне приходилось заниматься восстановлением воспоминаний, так как я работал с людьми, прошедшими через ужасные вещи, будучи в помраченном состоянии сознания. Мне придется погрузить тебя в гипноз.

– Попробуй.

– С тобой даже пробовать не буду. Всегда есть медикаментозный вариант.

– Собираешься накачать меня наркотиками? – осклабился Дьобулус. – Это как предложить ребенку тележку леденцов.

Вернулся Илия, хмурый, как утро понедельника в феврале.

– Она не отвечает. Если кто-то решит пошутить про крепкий сон после секса, закидаю кофейными чашками. Их тут много скопилось.

– Вот теперь мы все думаем об этом, – пробормотал Бинидиктус.

Джулиус дернулся и поднял голову с прилипшим к щеке окурком.

– Где мы? А… Вы уже раскрыли дело? Нет? Так и знал, что без меня вы ни на что не годны.

– Дьобулус, у тебя кровь под глазом, – встревоженно уведомил Илия.

Дьобулус сгреб со стола салфетку и прижал ее к нижнему веку.

– Острые ногти. Случайно поцарапал себя.

Илия продолжал пристально смотреть на него.

– Не болит? – заботливо спросила Лисица. – Я посмотрю…

– Нет, – резко остановил ее Дьобулус. – Все в порядке.

Кровь больше не сочилась. Илия заставил себя отвернуться.

– В мой кабинет, Дьобулус, – поторопил Октавиус. Поднимаясь, он не привлекающим внимания жестом подцепил Дьобулуса под руку.

– Без этих двоих, которые только мешали, мы без труда со всем разберемся, – пообещал сонный Джулиус, прикуривая.

– О, просто заткнись, – бросил с внезапной грубостью Илия. – И потуши сигарету.

У Джулиуса отвалилась челюсть, но Илия даже не заметил. Он хмурился и думал о чем-то, вращая в чашке остатки кофе.

Лисица встала.

– Ты куда? – поинтересовался Бинидиктус.

– Ты всегда покупал мне кексы в одном и том же месте. С цукатами, шоколадной крошкой, лимонной цедрой, карамелью и мятой.

– Гадость какая, – скривился Джулиус.

– Это должен был быть спецзаказ… наверняка, информация где-то сохранена. Я узнаю, когда в последний раз заказывала кексы. Пекарня уже должна приступить к работе.

– Мы теперь расследуем что-то другое? – не понял Джулиус.

Илия вздохнул и придвинул к себе бумаги.

– Он заметил, Дьобулус, – пробормотал Октавиус. – Он догадался, что с тобой происходит. Причем практически сразу.

– Илия?

– Да. Проницательный парень. До этого как-то не доводилось с ним работать. Кем он здесь числится?

– Архивариусом.

– Медведь блестяще умеет сливать толковых сотрудников.

– Это точно, – Дьобулус кокетливо пригладил волосы.

– Архивариус быстро улавливает смену настроений и понимает полунамеки. В острых ситуациях мы можем на него рассчитывать.

– Вполне возможно, нас ждет настолько острая ситуация, что нам не останется рассчитывать даже на то, что наши головы удержатся на шеях.

– Тоже верно, – вздохнул Октавиус, поднося карту к считывателю. Дверь распахнулась, и, озираясь, Октавиус шагнул в кабинет. – Не могу поверить. Здесь все осталось как было, кроме трещин на потолке и обшарпанных обоев. Но на это я не жалуюсь.

Свет нового дня заглядывал сквозь прозрачные звезды на бархатистых шторах цвета индиго, просачивался сквозь ткань, окрашивая всю комнату в синий, будто она находилась на дне моря.

– Иногда мне снились эти шторы. Что сквозь звезды на меня смотрит огромный глаз. Не то чтобы я не скучаю по этой стране. Просто она слишком живая для меня. Давно обрела собственный разум.

– Так и есть, – Дьобулус улегся на кушетку и расслабленно прикрыл глаза. – Немного наркотиков, и мне совсем захорошеет.

– Лекарства, наверное, все просрочены, – Октавиус застучал по кнопкам на кодовом замке ящичка с медикаментами. Поразительно, что он все еще помнил код. Обычно он выбрасывал информацию из головы сразу, как решал, что более она ему не понадобится.

– Нет, они в порядке. Я настоял на регулярной замене, – под закрытыми веками Дьобулус продолжал видеть звезды. Красные звезды на черном фоне. – Помнишь старые времена? Как мы бесились в Льеде. У тебя было столько девок. Жена выгонит тебя из дома, если узнает, что ты творил.

Октавиус внимательно проверил даты на всех ампулах и приготовил иглу.

– Не выгонит. Наш дом записан на меня.

– Как неблагородно, Октавиус.

– Как предусмотрительно и разумно. Кроме того, этот дом купил я – на деньги, полученные от убитых горем родственников роанских наркоманов.

– Все еще считаешь, что возиться с этими жалкими созданиями твое призвание?

– Никогда не считал, – Октавиус сосредоточенно наполнял шприц. – Но это приносит хорошие деньги, а в некоторых случая – когда дело касается особенных людей – огромные. Особенно в сравнении с теми крохами, что я получал здесь. Хотя не могу сказать, что сочувствую своим пациентам. Они знали, на что шли, и теперь разгребают последствия.

– А те, с которыми ты работал в СЛ?

– Они стали жертвами обстоятельств – и я хотел помочь им. Либо же они являлись настоящими преступниками – и я выводил их на чистую воду. В любом случае я чувствовал, что занимаюсь праведным делом.

– Жизнь имела больше смысла, правда? А потом ты продал его за горсть монеток.

– Зато я сохранил себя. Я отказался нести ответственность за эту страну. В отличие от тебя, Дьобулус. Хотя сейчас я здесь, старый идиот, только и жду, когда рванет, – Октавиус с тревогой посмотрел на шприц. – Эта доза коня свалит. Но иначе мне не пробить твои барьеры, Дьобулус.

– Коли. Может, эта тварь угомонится ненадолго и перестанет жрать мои внутренности, – с горечью разрешил Дьобулус.

– Почему демона успокаивают наркотики?

– Ему нравятся любые деструктивные акты. В том числе и самодеструктивные.

Октавиус протер вену Дьобулуса спиртом.

– Сначала все потемнеет. Это нормально. Затем у тебя начнутся видения. Мой голос ты будешь слышать в любом случае. Твоя цель – добраться до места, которое связывает тебя с Киношником. И тогда ты начнешь искать.

– Я заказывала коробку кексов каждые двадцать восемь дней. Прослеживается цикл. Это кажется загадочным. Связано с моей работой? Но что происходит на работе каждые двадцать восемь дней? Нам даже зарплату дают раз в две недели. Илия! – окликнула Лисица. – Женщина, цикл, двадцать восемь дней – у тебя есть идеи?

Илия посмотрел на нее стеклянными глазами. Волосы у него стояли дыбом, потому что до этого он долго ерошил их на нервной почве. На столе перед ним лежали бесполезные бумаги и молчащий телефон.

– Менструальный цикл?

– Какое это может иметь отношение к кексам? – свела брови Лисица.

– Видишь ли, – начал Бинидиктус голосом доброго диктора из детской передачи, – во время овуляции гормон эстроген достигает максимального уровня в женском организме. Если оплодотворение не наступает, его количество начинает снижаться и за пару дней до менструации резко падает, зато количество прогестерона, наоборот, возрастает, что может спровоцировать изменение аппетита и тягу к сладкому. Как раз твой случай. А еще это способствует истеричности и раздражительности, что в особенности твой случай, Лисица.

– Откуда ты все это знаешь? – подозрительно осведомилась Лисица.

– У меня две дочери. Первую половину месяца они проводят у матери, а вторую – у меня. Разбрасывают свои вещи повсюду. Так иногда со скуки и почитаешь энциклопедию для девочек. Возвращаясь к моему вопросу. Сейчас сентябрь. Когда в последний раз ты заказывала кексы, Лисица?

– В пекарне сказали, тридцать первого июля…

– Тебя ничего не смущает?

– А что меня должно смутить? Что я забыла про гребаные кексы? Перестань водить меня вокруг да около, Бинидикт.

– Я получаю истинное удовольствие, водя тебя вокруг да около, дорогая.

– Что за фамильярность? Я твой начальник.

– Начальник, у вас грудь стала больше.

– Может, вы обсудите Лисицины грудь и кексы где-то еще? – предложил Илия. – В конце концов, это деликатная тема.

– Вчера вечером она пересекла половину здания в чем мать родила и даже не покраснела! О чем ты говоришь, Илия? Это Лисица, дочь Дьобулуса, ее вообще ничего не смущает, – отрезал Бинидиктус.

– Ладно, продолжайте, если вам не мешает, что я пытаюсь здесь работать. И не напрягает присутствие начальства.

Они впервые вспомнили о начальстве за последние полчаса. Медведь горбился за столом, запустив пальцы в бороду. Глаза его стали странно матовыми, как будто он погрузился так глубоко в самого себя, что перестал различать внешний мир. Учитывая, что он до сих пор ни разу на них не рявкнул, так и было. Джулиус сидел белый, что на контрасте с его темными, неестественно-блестящими волосами придавало ему вид куклы, и прислушивался к разговору, охваченный жутким подозрением.

Глаза Лисицы гневно светились на багровом от злости лице.

– Я не обмеряю свои сиськи каждое утро. У меня нет времени на ерунду. Я много работаю. Тем более что в последнее время работы прибавилось. В два раза больше обычного! Странно… а ведь мертвый сезон…

– Она прекрасный адвокат, – театрально вздохнул Бинидиктус. – Как профессионал очень сообразительная. А во всем остальном тупая, как дерево. Особенно если дело касается ее самой. Ладно, я уже понял, что с говорить с ней намеками так же бессмысленно, как зачитывать стихи кобыле. Лисица, задержку в две недели ты могла как-нибудь заметить?

– Задержку чего? Я опять забыла сдать какой-то идиотский отчет? А-а! – Лисица зажала рот руками.

– Наконец-то. Я уже не надеялся.

– Я беременна?!

– Поскольку твой хорошо отлаженный организм не склонен к случайным сбоям, весьма вероятно, что да.

Лисица продолжала смотреть на Бинидиктуса квадратными глазами человека, у которого удалили половину мозга.

– От кого? Отвечай, ты мой секретарь, ты должен знать!

– Учитывая, что повышенная загруженность не оставила тебе времени на сексуальные эскапады, то от меня, – Бинидиктус самодовольно усмехнулся и старательно стряхнул пылинку с рукава своей клетчатой рубашки. Он явно намеревался добавить что-то еще касательно того, какой он молодец, но был прерван Джулиусом, набросившимся на него с кулаками и боевым кличем.

– Я тебя убью! – для начала Джулиус вцепился Бинидиктусу в волосы, как будто верил в смерть через порчу прически.

Тот попытался отпихнуть его, и они начали молотить друг друга по чему и как попало. Лисица наблюдала сцену с апатичностью коровы, жующей на лугу траву. Джулиус попытался боднуть Бинидиктуса головой. Бинидиктус отпрянул, налетел на стол, и с противоположного края посыпались чашки, заливая остатками кофе ковер. Рискуя получить по физиономии чисто заодно, Илия ввинтился между дерущимися.

– Что за кошачья свалка? Вы на работе. Прекратите немедленно!

– Я-то тут при чем? – прохрипел Бинидиктус, отдирая руки Джулиуса со своей шеи. – Этот псих…

– Джулиус, стоп, – скомандовал Илия. – Лисицу уже не разоплодотворить, смирись. И потом, Бинидиктус тоже может начать вырывать тебе волосы.

Джулиус обмяк, вдруг теряя весь запал. Кинув на Бинидиктуса ненавидящий взгляд, он вылетел за дверь.

Лисица вышла из ступора и заявила:

– Мне нужно к папе.

– Сейчас его нельзя беспокоить, – напомнил Илия.

– Тогда я просто погуляю по зданию. Мне нужно подумать.

– Лучше оставайся с нами, – попросил Бинидиктус. – Если Киношник решит атаковать, ты можешь погибнуть в одиночестве.

– Нет, – сардонически усмехнулась Лисица. – В одиночестве уже не могу.

Сначала было темно. Шум в ушах застилал все остальные звуки, если они вообще были, конечно. Почувствовав нечто непонятное под ногами, Дьобулус застыл. Он как будто стоял на груде перегнивших дынь. Они проминались внутрь и источали жидкость. Это было омерзительное ощущение.

– Я с тобой, – услышал он Октавиуса. – Опиши мне, что ты видишь.

В этот момент зрение вернулось – так резко, будто с глаз сорвали повязку. Дьобулус дернулся и отпрянул, едва не поскользнувшись. Вокруг себя, до самого горизонта, он видел головы. Распложенные близко-близко, они полностью закрывали собой землю – впрочем, вместо земли там могли быть их тела, крепко притиснутые друг к другу. Лица с плотно закрытыми глазами устремлялись к небу, губы шептали, бубнили, бормотали. Все сливалось в монотонное гудение, которое он и принял поначалу за шум в ушах. Частичкой мозга Дьобулус осознавал, что все это просто видение. Ни одна галлюцинация не сравнится с мерзостями, которые ему пришлось наблюдать в реальной жизни. И все же на него накатила волна отвращения и ужаса. Хотя, казалось бы, что могли ему сделать головы?

– Что ты видишь? – нетерпеливо допытывался Октавиус. Его голос звучал искаженно и холодно, будто сгенерированный искусственно.

Дьобулус рассказал.

– Кто чего боится, то с тем и случится… Это не то место. Ты должен искать выход.

– Здесь нет выхода.

– Если ты не можешь найти выход, сначала сам разреши себе выйти.

– Фразочки из дешевых научно-популярных книжонок по психологии мне не помогут, Октавиус. Ладно. Тогда уж просто пойду…

Дьобулус сделал шаг. Приняв вес его ступни, рыжая длинноволосая голова лопнула, извергнув маслянистую темную жидкость. Дьобулуса передернуло. В следующий момент головы поблизости дрогнули и, разлепив веки, посмотрели на него. Их глаза были одинакового мутно-коричневого цвета, как будто сгнили изнутри, и не выражали ни единой мысли, только чистое страдание. Сфокусировавшись, взгляды выразили узнавание. В следующий момент головы закричали. Их дикий, нечеловеческий вопль ворвался в мозг Дьобулуса, как снаряд. Зажав уши, он сгорбился, пережидая…

Когда все стихло, Дьобулус обнаружил, что взмок насквозь и дрожит.

– Это мои жертвы? Те, чьи жизни я забрал?

– Если тебе так кажется, значит так оно и есть.

Дьобулус старался не размышлять лишний раз о тех, кого ему приходилось пускать в расход. Пусть они останутся для него совершенно безликими. Но здесь, сейчас, его окружали сплошные лица. Он почувствовал, что его вот-вот вырвет.

Октавиус словно подслушал его мысли.

– Все это не имеет отношения к тем, кому ты причинил вред в реальности. Это просто образ, созданный твоим воображением. Я рад, что ты оказался таким совестливым, Дьобулус, но это категорически не вовремя.

– Неужели я действительно погубил такое количество людей?

Октавиус помолчал.

– Я не знаю. В любом случае люди смертны. Ты просто ускорил неизбежное.

– Они оплатили своими жизнями мое существование.

– Существование любого человека подразумевает чью-то гибель. Мы пожираем животных, уничтожаем леса, загрязняем атмосферу автомобильными выхлопами и не видим в этом проблемы. Но стоит покуситься на себе подобного, и сразу вой до Луны, – отмахнулся Октавиус.

Дьобулус едва слышал его. Он чувствовал, что вина стягивает его по ногам и рукам, тело каменеет и становится тяжелым. Он проваливался, как в трясину. Вот он уже не видит своих ботинок, вот уже погрузился по колено, скользит по скользким, холодным телам. Он не мог помешать этому. Его мозг парализовало.

Встревоженный его молчанием, Октавиус продолжал говорить быстро, еще быстрее:

– Однажды тебе пришлось сделать выбор – уйти или остаться. И ты остался, так как твоя страна нуждалась в тебе. Пытаясь ужиться со своим демоном, ты стал проклятием для Роаны, чтобы оставаться благословением для Ровенны. Убивая и спасая, невозможно подсчитать, причинил ты больше зла или блага. Но кому удалось быть хорошим для всех? И был ли у тебя настоящий выбор? Ты просто солдат, Дьобулус. Ты делаешь то, что должен. Ты можешь сочувствовать своим жертвам, а можешь обойтись без этого – какая разница, ведь значение имеет только результат. И ты знаешь, что нам нужно от тебя. Ты единственный, кто может спасти нас сегодня.

– Я – солдат, – сказал себе Дьобулус. – Я – солдат.

В этот момент его рвануло вверх. Едва шагнув на поверхность, он бросился бежать. Головы лопались, как воздушные шарики, выплескивая липкую жижу, нефтью оседающую на его ботинках и брюках. Вопли сливались в какофонию, раскручивая в его черепе спираль боли.

– Твои жертвы больше не существуют. Они не могут винить тебя. Их съели черви. Они больше не существуют, – уверял Октавиус, повторяя предложения по кругу.

В следующий момент пространство словно обрезали ножом: острый край и пустота под ним. Не успев даже затормозить, Дьобулус упал вниз, в темноту.

Казалось бы, они не так далеко продвинулись к югу, но погодные условия отличались значительно. Солнце жарило вовсю. Предгрозовая духота, плотная, как ватное одеяло, затрудняла дыхание. Под куртками по их спинам стекали потоки пота, но в гуще растений, среди которых встречались и колючие, разоблачаться было не лучшей идей. Приятная прохлада Торикина вспоминалась с ностальгией. В другой ситуации они бы мечтали о дожде. Но точно не сейчас. Не здесь.

Они шли уже минут сорок, но продвинулись не так далеко. От некогда широкого шоссе не осталось даже тропинки – в течение многих лет разрастающиеся кусты наступали с обеих сторон, пока не встретились посередине. О том, что когда-то здесь лежал асфальт, напоминали лишь обломки под ногами, угадывающиеся под слоем травы.

– Такое буйство зелени – типично? – поинтересовался Эфил у Томуша.

– Обычно да. Растения тоже тянутся к богу. А вот животные чаще сваливают. Им атмосфера не нравится, – Томуш прокладывал путь резкими ударами ножа, как будто продирался сквозь джунгли. – Хотя бывают и нетипичные картины. Не угадаешь.

– Почему нас не доставили вертолетом прямо до места? – Деметриус с недовольным видом отодвинул ветку, тычущую ему прямо в глаз.

– Потому что пилотам запрещено летать над зараженной территорией, – необходимость отвечать Деметриусу добавляла взмахам Томуша ярости и силы.

– Я самый главный, могу разрешить.

– Правила пишутся кровью, – напомнил Томуш, озверело продираясь сквозь кусты.

– Причем по большей части кровью таких идиотов, как ты, Деметриус, – добавил Эфил. – Наверху облака. Облака состоят из капель воды. Вода хорошо вбирает спирит. Летать с галлюцинирующим пилотом – затея так себе. Чего тут непонятного?

Деметриус открыл рот, чтобы ответить, но мысль ушла, и он раздумал. К лучшему. Пока они добирались до Ийдрика, Томуш успел узнать правителя получше и теперь мечтал о том, чтобы вернуться к прежнему уровню осведомленности. Вот именно таким кретинам, заключил он, как раз следует держаться от подобных мест подальше.

Вскоре они наткнулись на очередную машину. Их тут попадалось немало, что заставляло задаться вопросом, кто на них приезжал и что в итоге сталось с владельцами.

– Куст практически врос в нее, я сейчас обрежу, – Томуш начал подрубать кусты, чтобы обойти машину сбоку.

Но Деметриус был слишком крут, чтобы ждать. Его не могли остановить ни преграды, ни здравый смысл. Прежде, чем кто-либо успел крикнуть «Стоп, придурок!», он вскочил на машину, намереваясь пробежать прямо по ней, и провалился в проржавевший, хрупкий капот по колено. Томуш вытащил его одним рывком, как будто Деметриус не весил с хорошего кабана, и поставил на землю, подавив соблазн перевернуть правителя и запихнуть в капот обратно уже вниз головой.

– Если мы прикончим его здесь, мы не сможем все выставить как героическую гибель во время выполнения опасного задания, – предупредил Эфил.

Деметриус был непрошибаем.

– Я хочу есть. И пить, – из своего рюкзака он достал бутылку и отвинтил крышку.

Томуш выхватил бутылку и зашвырнул ее подальше в кусты.

– Я говорил, что воду пить нельзя. Она вступает во взаимодействие со спиритом. Вода в желудке делает человека более уязвимым для влияния.

В ответ Деметриус расстегнул штаны и помочился бы Томушу прямо на ботинки, если бы тот вовремя не отпрыгнул – прямиком в высоченный, возвышающийся над их головами куст чертополоха.

– Избавляюсь от жидкости, – пояснил Деметриус. – Снижаю риск.

Эта выходка поразила даже видавшего виды советника.

– Когда я встретил тебя, тебе было шестнадцать и ты был мудаком. Прошли годы. Теперь ты тридцатичетырехлетний мудак.

Томуш посмотрел вниз на свои ботинки. Потом поднес кулак к гениталиям правителя и выразительно стиснул пальцы. Очень крепко.

– Какое бы положение вы ни занимали в стране, Деметриус, в данной ситуации я отвечаю за вашу жизнь и сейчас я руковожу. И вы либо подчиняетесь мне, либо я даю вам такого пинка, что вы летите всю обратную дорогу до вертолета, держась за корму.

Обещание пинка не напугало Деметриуса, так же как и плохо завуалированная угроза кастрации ранее. Он повернулся к Эфилу.

– Брутальный мужик. В моем вкусе.

Эфил молча взял у Томуша нож и начал прорубаться дальше. Все же Деметриус несколько успокоился. Он уважал грубую силу и людей, готовых к прямой агрессии. Скорее всего, на этом список уважаемых им вещей и заканчивался.

Спустя полчаса, проведенного в отнюдь не дружелюбном молчании, покрытые потом и местами расцарапанные в кровь, они вышли к здоровенной груде мусора, преграждающей вход в город. Не говоря ни слова, Томуш перемахнул на другую сторону. Эфил неприязненно принюхался, посмотрел на свою дисфункциональную руку и тем не менее перебрался без проблем. Деметриус взмыл на мусорную кручу, поскользнулся на чем-то и благополучно съехал на заднице.

– Правитель Ровенны прибыл в город Ийдрик с неофициальным визитом, – объявил он и рассмеялся.

Эфил не слушал его. Он смотрел на город, и тот точно отражался в его синих беспокойных глазах. Деметриус встал рядом и оскалился, показав заточенные клыки.

– Какая красота. Мне такое снилось много раз.

Казалось, только во сне и возможно увидеть подобное. Залитые солнечным светом улицы были абсолютно пусты. Брошенные машины догнивали на обочине или прямо посреди дороги. Они были меньшего размера, чем современные автомобили, и отличались характерными округлыми линиями, выделяющими первую модель, получившую массовое распространение. Трава разрослась по пояс, деревья, вопреки началу осени, излучали неоновую зелень. Рассыпающийся асфальт кое-где провалился, открывая зияющие проломы, из ближайшего выглядывало велосипедное колесо. Деметриус был прав, находя в этом месте определенную эстетику. Но для Эфила все затмевала тревога.

– Что они сказали местным жителям о причинах эвакуации, Томуш? – спросил он.

– Сослались на проблемы с гидроэлектростанцией, размещенной тут неподалеку. Якобы что-то стряслось с плотиной, и весь город может смыть спустя несколько дней. Все это спровоцировало шквал опасений относительно безопасности прочих гидроэлектростанций в стране… в общем, больше они так не делали. Нам лучше держаться обочины – тот асфальт, что еще сохранился, не выглядит надежным, – Томуш угрюмо посмотрел на здание, от верхнего этажа которого осталась только зубчатая стена. – Надеюсь, больница в лучшем состоянии. В таких местах все ветшает с поразительной скоростью.

– А уж пыли сколько, – Эфил непроизвольно зажал рот ладонью. – Незадолго до смерти на лице моей матери лежал слой пыли. Или так мне показалось.

Томуш вопросительно посмотрел на него.

– Я из Рареха, – коротко пояснил Эфил.

– Не повезло, – разумеется, Томуш слышал о Рарехе. Среди отравленных зараженным спиритом городов он был одним из худших. Даже после эвакуации местные жители не могли освободиться от яда.

– Моя мать умерла, отец покончил с собой, друг детства свихнулся, сестру убили. Я рос в окружении дегенератов и даже не мог объяснить себе, почему они стали такими, – спокойно продолжил советник, продолжая смотреть на мертвый город синими, как озера, глазами. – Рарех оставил в моей душе дыру, по размерам сопоставимую с ним самим. Некоторые считают, что от спирита в конечном итоге больше пользы, чем вреда, но я так не думаю. Если божью благодать порой сложно отличить от проклятия, мне она не нужна.

– «Спирит 3013» должен постепенно решить эту проблему… Мы сможем очистить такие места, как это, и сделать их снова пригодными для жизни, – напомнил Томуш.

– В теории все звучало так просто… Открыто соединение, которое впитывает спирит… которое затем можно охладить до экстремально низкой температуры и деструктурировать заключенный в нем спирит… но на практике возникло столько проблем. Тестирование эффективности, хранение и так далее, – Эфил осторожно пошел вдоль разбитой дороги. – Столько лет прошло, а его вот только начали внедрять. Тебе еще долго будет хватать работы, Томуш. Осторожно, облако.

Томуша поразило, что советник почувствовал облако раньше, чем он сам. Возможно, Эфил в итоге может даже оказаться полезным.

Когда на них впервые нахлынуло, улыбка Деметриуса, ослепительная, как фары встречных машин в ночи, погасла. Чужие эмоции погребли его собственные в один момент. И все краски жизни померкли. «Все тщетно, – замелькало у него в голове. – Нам некуда бежать. Он найдет нас везде. Что мы можем тут выяснить, в этих руинах, чтобы поймать его? Ничего. Мы проиграли. Страна потеряна». Он почувствовал тошноту и сложился пополам. И тут оно схлынуло.

Томуш свистяще выдохнул.

– Должно быть, нас коснулось уныние людей, оставляющих обжитые дома… Под влиянием спирита могут возникать мысли соответствующей его заряду направленности. Вырывайте их, как сорняки. Иначе вы позволите негативному образу, несомому спиритом, проникнуть в ваше сознание, – проинструктировал он. – Старайтесь думать о чем-то другом.

– О еде? – уточнил Деметриус.

– Ну, хотя бы.

Эфил смотрел в небо и хмурился.

– Солнце спряталось. Если пойдет дождь…

Он не договорил.

До больницы им оставалось ходу не менее часа.

В ее кабинете было тихо и спокойно. Словно все как обычно. Словно у нее внутри не бушует. Перед тем, как подняться сюда, Лисица совершила долгую прогулку, блуждая туда-обратно по длинной аллее перед зданием. Но это не помогло – ни успокоиться, ни хотя бы снизить уровень шума в голове.

Она открыла свой ящик и среди ручек, скрепок, хирургических перчаток, тюбиков помады и прочего нашла коробку с тампонами. Восемь штук. Без зазрения совести она переместилась к столу Бинидиктуса и рылась там до тех пор, пока не выкопала большой потрепанный ежедневник. Листая страницы, испещренные витиеватым неразборчивым почерком Бинидиктуса, она знала, что найдет. Восьмерка, украшенная завитками, отыскалась на первых страницах августа. Она перелистнула еще несколько страниц и увидела нарисованную зеленым карандашом лисичку с длинным пушистым хвостом.

Лисица почувствовала странный холод в желудке. Он ее изучал, следил за ней. Вел учет интимных физиологических моментов, о которых она сама была в неведении. И потом она вдруг залетает от него. В ступоре она присела на подлокотник кресла, пораженная осознанием, что все это время на нее велась тихая охота. И теперь она поймана в капкан.

Ей нужно поговорить с кем-то. Папа занят. Лисица достала из сумочки телефон и набрала Илию. Он ответил в ту же секунду.

– Да? – столько надежды и отчаянья в одном коротком слове.

– Просто хочу узнать, где ты.

– А, Лиса… – он подавил разочарованный вздох. – Я в комнате отдыха.

Илия полулежал в кресле, вытянув длинные ноги. При виде Лисицы он выпрямился и с усилием придал лицу вменяемое выражение.

– Решил сбежать от остальных?

– Просто чтобы перевести дух. Мы пытались уговорить Медведя немного поспать, но он отказался. Сидит в зале совещаний в полном ступоре, притворяясь, что читает бумажки. Там нет ничего способного нам помочь. Он просто не может принять тот факт, что беспомощен. Джулиус и Бинидиктус продолжают собачиться. После ночи без сна все начали вести себя наихудшим образом, прямо как усталые дети.

Лисица села на диван, и из-под диванных подушек выкатился маленький розовый мячик. При нажатии он глубоко продавливался внутрь, как желе, а затем упруго возвращал форму.

– Говорят, такие штуки снимают стресс.

– Дай мне, – попросил Илия. Он тщательно прицелился и швырнул мячик в вазу с конфетами, стоящую на телевизоре. Ваза упала и разбилась на куски, конфеты разлетелись по полу. – Да, немного помогло.

– Послушай… Я понимаю, что мой вопрос звучит несколько запоздало, но… У тебя не возникало ощущения, что Бинидикт как-то странно ко мне относится?

– Если ты так называешь его одержимость тобой, то да.

– Одержимость?

– Лисица, он развелся с женой из-за тебя. Это известно всем в СЛ. Знаешь, как его прозвали? Мазохист. Потому что он работает с тобой и ему это нравится.

– Он собирает сведения обо мне. Серьезно. Даже записывает, – пытаясь согреть свои ледяные пальцы, Лисица прижала их к щекам.

– Уверен, он знает твои рост, вес, размер обуви и цвет зубной щетки.

– Я не помню, какого цвета моя зубная щетка.

– А он помнит.

– Это ненормально.

– Или это любовь. Хотя много ли нормальности в любви? Ты думаешь, что знаешь человека, что вы вместе до конца, а потом тебе изменяют со школьным приятелем, которого за те сто лет, что прошли после завершения школы, она ни разу не вспомнила.

– Ты смог поговорить с женой?

– О да.

Они посмотрели на часы. Десять утра.

– И как дела?

– Она сказала, что уходит. Что мы будем делить дом и детей. Дом пусть хоть целиком забирает. Что касается детей, зачем их делить, когда они уже достаточно взрослые, чтобы принимать самостоятельные решения, я без идеи. Она совсем крышей поехала. Выдает фразы, будто взятые из третьеразрядных фильмов. Я не узнаю ее.

– Ты сильно расстроился? – спросила Лисица, которая никогда не была уверена, что там вообще испытывают эти нормальные люди.

– Сначала я чувствовал себя выпотрошенным. А потом… я не знаю. Все это так несправедливо, что я начинаю злиться. Ни одна из ее претензий не кажется мне достаточно серьезной. Хотя, может, она как раз потому и уходит от меня, что я не воспринимал ее жалобы всерьез? Я считал, что у меня счастливый брак и разумная жена, а сейчас оказалось, что все было прекрасно только в моем больном воображении, а женат я на взбалмошной идиотке. И при всей этой ситуации я не могу перестать думать о моем неадекватном положении на работе. Меня все раздражает. Мне хочется рвать и крушить.

– Ну так круши. Разнеси здесь все. Может, через час нас вообще в живых не будет, – усмехнулась Лисица.

– Я просто не могу прекратить вести себя как адекватный человек, – тяжело вздохнул Илия. – Даже если мне очень хочется взорваться.

– А вдруг ты зря расстраиваешься и в итоге тебе будет даже лучше? Без всех этих семейных обязанностей и обязательств. Ну, знаешь… не чувствовать себя связанным.

– Лисица, ты расстроена из-за беременности? – осторожно спросил Илия.

– Да. Нет. То есть я действительно в последнее время много думала о том, что хочу завести ребенка. Наверное, сейчас я даже рада. Но слишком встревожена из-за всего, что к этому прилагается. Забота, которую я должна буду проявлять, потеря свободы, трудности на работе. И мне придется как-то общаться с Бинидиктом, раз уж так получилось, что он отец.

– А если бы кто-то другой был отцом, не Бинидикт?

– Это невозможно. Я всегда помнила о контрацепции.

– А в тот раз что случилось?

– В моей сумочке должны были быть презервативы. Но почему-то их там не оказалось. Я могла бы порыться в ящиках стола, но мне было лень заморачиваться, – что-то подсказывало Лисице, что даже если бы она заморочилась, поиски не увенчались бы успехом.

– Какая совсем не имеющая скрытых психологических мотивов безответственность… – Илия чуть дернул уголком губ. – Лисица… раз уже тебе с Бинидиктом ребенка растить, ты не хотела бы поговорить о своих тревогах с ним?

– Я хочу поговорить об этом с тобой.

– А. Ясно. Почему-то все стремятся обсудить свои проблемы именно со мной. Вероятно, я проклят, – Илия подпер голову рукой. – Возможно, дело в том, что ты не очень представляешь себе обычную семью? Я имею в виду в стандартной комплектации: мужчина, женщина, их дети. Я не принижаю отцовских заслуг Дьобулуса, но он весьма далек от традиционной роли.

– Я представляю, что такое обычная семья. И она мне не нравится!

– Что настроило тебя так решительно против?

– Я переживаю за своего брата! – выпалила Лисица.

– Твой брат, – Илия вымученно улыбнулся и посмотрел на телефон. – Действительно, почему бы нам не обсудить твоего брата в этой чрезвычайной для всей страны ситуации. Здорово, что нам как раз больше нечем заняться.

– Я не говорю, что мой брат раньше был счастлив или хотя бы в норме, но….

У Лисицы было двое братьев, но старшего она любила больше – быть может потому, что множество раз была уверена, что потеряет его, учитывая его самоубийственный образ жизни. В последний раз она навещала Науэля в конце августа и застала его в кухне, где он кормил двухлетних близнецов.

День выдался пасмурный, к тому же в их доме с настежь открытыми окнами вечно ходили ветра, и на Науэле был свитер. Лисица заметила дырку на рукаве и указала на нее, но Науэля это не озаботило. Его вообще мало что интересовало с тех самых пор, как он женился. Он выходил из дома только за продуктами и по делам, связанным с детьми. Хотя он все еще осветлял волосы, но больше ничего с ними не делал, просто собирал в хвост. А еще он носил очки, совсем отказавшись от контактных линз. Столько лет прошло, но Лисица не смогла привыкнуть. И все равно было заметно, какой он красивый. Должно быть, на родительских собраниях мамашки глаз не могли от него отвести.

Девочки капризничали, вертелись и разбрызгивали кашу, вызывая у Лисицы желание приложить их лбами об столешницу. Добиваясь реакции, Науэль терпеливо повторял одно и то же требование минимум три раза – Лисица не могла прекратить считать и от этого накручивалась еще больше. Почему вообще так получилось, что при идеально красивом отце все дети пошли в заурядную мать? Те же круглые карие глаза и вечно взъерошенные каштановые волосы. Ну хотя бы сегодня не пришлось терпеть присутствие мамаши: Анна уехала со старшим к зубному. Повезло…

Лисице едва удавалось оставаться с женой Науэля вежливой, и та, конечно, это замечала, но старалась не реагировать. Анна часто улыбалась, часто говорила о еде, часто обнимала детей, заставляла Науэля ложиться спать вовремя. У нее были как минимум семь лишних килограмм, и она убивала массу времени в своем маленьком садике, пытаясь разводить розы, всегда неудачно. Лисица не понимала, что ее брат нашел в этой клуше. Он заслуживал лучшего, чего-то яркого и уникального, а не заурядную женщину, которая, казалось, выросла на грядке, как репка. И Лисица не понимала, почему эта ситуация так ранит ее. Почему она не может перестать об этом думать. Почему уже долгое время чувствует себя такой подавленной.

Илия выслушал ее с кротким смирением.

– Приложить об стол это ты, конечно, сильно выразилась… Хотя, признаю, с непослушными детьми такие мысли иногда мелькают… Но я так и не понял, чем тебе не угодила его жена.

– Мой брат несчастен в браке, – прямо заявила Лисица. – Он в депрессии. То есть он всегда был в депрессии, сколько я его помню, но эта его апатичность еще хуже.

– Сколько лет он женат?

– Десять.

– И все десять лет в депрессии?

– Он стал какой-то другой.

– Так он какой-то другой или он в депрессии?

Лисица просто надула в ответ губу.

– Он взрослый человек и сам о себе позаботится, – заявил Илия. – По-моему, Лисица, за беспокойством по поводу супружеских отношений брата ты прячешь страхи, касающиеся тебя самой.

– Ха? Чего мне бояться? Я успешный профессионал, я обожаю свою работу…

– А что о семье? Твоей собственной семье?

– Раньше я не задумывалась об этом.

– А потом?

– А потом я задумалась, – созналась Лисица. О своей голой прогулке она уже даже не помнила, но вот это признание ее действительно смутило. – Но это всего лишь глупый инстинкт. Или же страх, связанный с возрастом. Ну, знаешь, все эти компостирующие мозг разговоры про одинокую старость и так далее. Однако не все люди созданы для семьи. Мой брат, например. Или я. Назойливые дети… секс только с одним человеком до конца твоей жизни, или сколько лет вы там протянете вместе… глажка, готовка, домашняя суета… Я не представляю себя в этом.

– Уверен, Бинидикт не строит никаких иллюзий насчет твоих кулинарных способностей. Да и вооружать тебя горячим утюгом не рискнет…

– Бинидикт? Ха, – картинно рассмеялась Лисица. – Ладно, общий ребенок… Но отношения с ним? Это абсурд.

– Лисица, ты уже в отношениях с Бинидиктом, – терпеливо объяснил Илия. – По правде, я, кажется, впервые за все эти годы вижу тебя отдельно от него.

– Это чисто профессиональные отношения.

– Я не знаю никого, кто бы забеременел в чисто профессиональных отношениях, – вздохнул Илия. – Ладно. Тебе надо поспать. Приляг хотя бы на час. Ты взвинчена еще и от недостатка сна.

– Я не могу. Внутри меня все горит от беспокойства.

Илия проверил часы.

– Время летит, – он поднялся на ноги.

– Ты куда?

– Вернусь в зал совещаний. Подумаю, что еще могу сделать.

– Как ты думаешь, мы справимся? – Лисица посмотрела на Илию так, будто всерьез полагала, что он способен предсказать будущее.

– На данный момент у нас недостаточно данных, – сознался Илия с убийственной честностью. – Однако шанс есть всегда. Если в Ийдрике смогут что-то найти… Если у Октавиуса и твоего отца будут какие-то результаты…

– А если нет?

Илия вздернул бровь.

– Тогда, я надеюсь, Лиза осознает на моих похоронах, какого замечательного мужчину она потеряла.

Пока они шли по разбитому городу к больнице, небо затянулось тучами. Эфил хорошо понимал, чем это чревато, и впал в угрюмое состояние. Деметриус все еще был в приподнятом настроении, хотя и жалел, что по пути им не встретилось ничего интересного (смертельного), каждые пять минут громко высказывая свое разочарование. Томуш мечтал свернуть правителю шею, но отмалчивался.

На воротах больницы висел замок, который рассыпался в прах, когда Томуш ударил по нему ногой. Больничный сад пенился зеленью, темный и мрачный под пасмурным небом.

– Третий этаж исключен, – отметил Томуш.

Эфил задрал голову. Крыша с левой стороны вдавилась внутрь, как поверхность торта, по которому ударили кулаком. В целом здание до сих пор смотрелось по-своему миленько и веселило глаз облезшей лимонно-желтой краской.

У входа в здание Томуш выдал им три цветастых шарика.

– Это сирены. Они реагируют на резкие движения, такие как бег или падение. В случае ложного срабатывания одновременно нажмете синюю, зеленую и желтую кнопки и предупредите меня по рации. Деметриус, повторите пожалуйста.

Деметриус повторил на автомате.

– Это не развлечение, это серьезная и опасная работа. Мне бы хотелось, чтобы вы это осознавали, правитель, – отпечатал Томуш. – Возьмите сирену. Нет. Ее нельзя класть в карман. Она должна быть в руке. Постоянно.

Эфил повертел сирену.

– Занятная штучка. Отжали у Второго отдела?

– Да, под громкие вопли Джулиуса об эксклюзивности. По мне, так это единственная их поделка, от которой есть польза. Они смеются над нашими амулетами и средневековыми ритуалами, но и их приблуды хоть как-то работают лишь потому, что в них свято верит весь Второй отдел.

Небрежно зажав шарик в кулаке, Деметриус легко взбежал по бетонным ступеням крыльца и потянул на себя дверь, по которой еще можно было догадаться, что когда-то она была коричневой. Дверь легко распахнулась.

– Взломана, – отметил Томуш. – А через забор перелезли. Всегда находятся недоумки, которым хочется найти что-то паранормальное. К счастью, обычно они либо погибают, либо теряют рассудок с последующим отшибом памяти, так что секретность не страдает. Еще раз напоминаю: соблюдайте осторожность, будьте внимательнее к себе. Да, вам вшили защиту, но для таких мест, как это, она недостаточна. Ваша психика все равно подвергается атаке.

В холле стоял зеленоватый сумрак. Пахло сыростью, на стенах чернели пятна плесени. Под ногами валялись разлетевшиеся бумажки и вещи, оставленные в спешке людьми при эвакуации. Все покрывал жирный слой пыли, и Томуш с Эфилом немедленно надели перчатки, защитные очки и респираторы. Деметриус от средств защиты отказался. Включив яркий переносной фонарь, Томуш заскользил лучом по стенам, отыскивая план больницы, и вскоре нашел.

– Палаты и кабинеты врачей как на первом, так и на втором этажах. В подвале хозяйственные помещения. На третий поднимемся в крайнем случае. Предлагаю разделиться. Эфил, второй этаж. Я остаюсь на первом. Деметриус, подвал.

– Почему мне самое скучное? – уперся Деметриус.

– А вдруг у них в подвале морг? – закинул наживку Эфил.

– Я пойду, – клюнул Деметриус.

– Что мы ищем? – Эфил взял фонарь в левую руку, более послушную, и нажал на кнопку, протягивая стабильный яркий луч.

– Что угодно. Сообщайте по рации обо всем необычном. Даже если ничего не происходит, каждые пять минут докладывайте обстановку. Называйте свое имя, потому что сквозь помехи голос не всегда удается узнать. Могут быть следы мародеров. Либо же сами мародеры – в живом или мертвом виде. Во втором случае можно не обращать внимания. В первом рекомендую сразу уходить, разбираться будем все вместе. На крайний случай, сирены с вами.

– Понял, – кивнул Эфил. То, что ему предстояло сделать, его не радовало. А ведь он клялся, что никогда не ввяжется в подобное еще раз… Никогда, и вот опять. Деметриус… Все проблемы из-за Деметриуса…

Сжимая в руке фонарь, он миновал распахнутый мертвый лифт и толкнул двери на лестницу. Он знал, что не только чокнутый Деметриус, но многие найдут своеобразное очарование в этих разрухе и тлении. Только не он. Эфил любил упорядоченность и чистоту. Чтобы все находилось на своем месте. Когда в прошлом году его психотерапевт диагностировал у него обсессивно-компульсивное расстройство, Эфил только кивнул. Ему хватило собственного психологического образования, чтобы узнать банальное ОКР.

Дышать через респиратор было трудно, но лучше уж так, чем вдыхать всякую дрянь. Эфил вышел на этаж и сразу почувствовал, что кожу начало жечь. Сначала он даже не понял, что это ощущение реально. Потом оно несколько усилилось. Сунув фонарь подмышку, левой рукой Эфил вытащил из кармана рацию. В правой он стискивал сирену.

– Эфил. Кожу пощипывает. Иду дальше.

– Я сейчас подойду, – отозвался Томуш. – Стой там.

– Все в порядке, – возразил Эфил. – Помощь не требуется.

Он начал с правого крыла. Шагая по коридору, он распахивал двери одну за другой, и из покинутых палат на него выплескивалось прошлое. Он чувствовал то боль в шее, то в животе, то вдруг давило на грудь, то закладывало нос, то чесались глаза. Рот наполнил вкус больничной еды, уши слышали голоса, слишком слабые, чтобы разобрать слова, однако интонации распознавались легко. Кто-то жаловался, кто-то успокаивал. В одной из палат жалобно плакал ребенок. Крик доносился прямо из пустого пространства над почерневшим от плесени матрасом.

– Не плачь, – вдруг отчетливо произнес женский голос, скорее раздраженный, чем сочувствующий. – Я приду снова через неделю.

У Эфила мелькнула мысль о отце. Да, его отец покончил с собой, но, по сути, это было то же самое, как если бы он просто сбежал. Затем Эфил задумался о своих детях, которым пришлось принять тот горький факт, что папа теперь не живет с ними, погнавшись за своими непристойными желаниями. Некоторые люди слишком эгоистичны, в этом все дело. Отвратительно, непростительно эгоистичны.

В следующей палате кто-то монотонно, страдальчески стонал. Иногда Эфил будто терял фокус, и звуки пропадали, но вскоре возвращались. Призраки, вмонтированные спиритом в разгромленные временем палаты.

Эфил ненавидел больницы. После Долины Пыли они с Деметриусом провели в больницах изрядное количество времени, из которого две недели Деметриус провалялся в коме, и для Эфила все казалось черным, будто его заперли в бочке с мазутом. Потом умирала его мать, и он навещал ее каждый день и пытался с ней разговаривать, хотя в глубине души хотел лишь того, чтобы все закончилось поскорее, раз уж исправить уже ничего нельзя. Ему было двадцать три года, когда в окрестностях Рареха нашли голову и торс его пропавшей сестры. Они хотели, чтобы он опознал ее по волосам, зубам и клочкам платья, все еще липнущим к телу, но он был слишком маленький, когда она пропала, и не мог полагаться на свои остаточные воспоминания.

Так и не подтвердив ее личность, он остался в ворохе сомнений. Большую часть времени он был практически уверен, что да, это была она, смирись, признай, опусти занавес. Но порой его начинала терзать абсурдная надежда: его сестра все еще существует, живет со стертой памятью, не ведая, что где-то есть человек, мечтающий вернуть ее. Вскоре у него случился нервный срыв, и ему пришлось провести в стационаре несколько месяцев.

Воспоминания о днях, когда он лежал в палате и не мог перестать видеть слипшиеся пряди темных волнистых волос, вдруг вспыхнули так ярко, что по щекам у него потекли слезы. Ему захотелось выйти. Больничная обстановка давила на него, душила, убивала. Убежать прямо сейчас, он не выдержит и секунды больше!

Эфил прошел через промозглую полутемную палату и, встав коленями на койку, попытался распахнуть окно над ней. Сирена мешалась. Другую (и притом нормальную) руку занимал фонарь. Эфил сложил вещи на кровать и дернул оконную створку снова. Что-то хрустнуло, по стеклу пробежала длинная трещина, и створка подалась. Лицо овеял успокаивающий прохладный ветер. Эфил поднялся на подоконник и выпрямился, готовясь спрыгнуть.

– Эфил, как дела? – взревел в рации искаженный респиратором, взвинченный голос Томуша, и Эфил вздрогнул. Он вдруг осознал, что стоит на подоконнике и смотрит на острые пики металлической ограды внизу. Осторожно попятившись, он слез с кровати. Схватил фонарь и сирену и прижал их к себе.

– Эфил, не молчи!

– Порядок, – выдавил Эфил.

– Здесь два мертвеца, – уведомил Томуш.

– Трупы?

– Скорее кости. Они давнишние. Как жжение?

– В правом крыле попустило. Иду в левое.

Рация снова заговорила. Деметриус жаловался, что ему скучно.

Эфил вышел из палаты и направился в левое крыло. Когда он прошел мимо лестницы, жар возобновился. Пять дверей спустя он уже чувствовал себя как булочка в духовке – того гляди покроется аппетитной поджаристой корочкой. Дискомфорт уже превратился в боль, особенно страдала увечная рука. Прижимая руку к груди, все еще стискивая ею шарик, он бегло осмотрел кабинеты врачей. Ничего примечательного.

– Нет тут никакого морга, – уныло сообщил Деметриус по рации.

Эфил ускорился, проверяя палаты. В одной из палат он всмотрелся в зеркало, пытаясь рассмотреть свое лицо на мутной, покрытой пятнами поверхности. Вроде все в порядке. У него не пропадало ощущение, что на щеках и лбу вздуваются пузыри.

– Эфил. Жарко. Иду, – коротко проинформировал он рацию.

– Деметриус. Жрать захотелось. Иду, – послышалось ему в ответ.

Эфил зашагал еще быстрее, игнорируя мелькающие по сторонам двери. Его интересовала только та, от которой исходил жар. От боли выступали слезы, делая зрение мутным. Впереди в конце коридора тускло, как кусок слюды, поблескивало окно. Правая рука выла от боли. Он уже не мог ощущать зажатую в ней сирену.

Конец коридора, палата слева с номером «22» на облупленной табличке, ничего. Те же койки с прогнившими матрасами. Он толкнул противоположную дверь («21»), и на него дохнуло, как из духовки…

В первую секунду ему показалось, что палата охвачена огнем. Потом зрение прояснилось, и он увидел красную мерцающую сеть. Будто сплетенная гигантским пауком, она тянулась от стены до стены, провисая перевернутым куполом и соприкасаясь с одной из пустующих коек. Нити слабо пульсировали, источая красное жгучее марево, и Эфил понял, что вот оно, это место, где все началось. Его глаза заволокло красным агонизирующим светом, а потом он резко провалился в черную плотную массу, как будто упал в затянутое нефтяной пленкой озеро. Прохлада окружила его, успокаивая вопящую кожу, охлаждая раскаленную голову…

В следующий момент его рвануло вверх, в нестерпимую боль, в комнату, где, свисая сверху, его опутывала красная сеть, впивалась острыми нитями в его бедра, живот и правую руку.

Как только к нему вернулся контроль над собственным телом, Эфил развернулся, с мучительным усилием зажал три кнопки сирены, предотвращая срабатывание, и бросился бежать.

Корчась от боли, он вывалился на лестницу, со стоном вытащил из сжатых в спазме пальцев сирену и начал стаскивать перчатку. Показалась рука, красная, будто с нее сняли кожу.

– Эфил, это ты? – услышал он голос снизу, и затем Томуш прогрохотал вверх по лестнице.

– Двадцать первая палата, – произнес Эфил сквозь стиснутые от боли зубы. – Там… нечто совершенно ужасное. Это следует проверить… Нам следует искать пациента с ожогами.

– Что с рукой? – Томуш быстро глянул и зарылся в своем рюкзаке. – Будут пузыри. Давай я обработаю мазью. Она холодит и немного обезболивает. Не повезло. Лучше бы я решил подняться. На первом разве что мертвяки, ну да что нам с них.

Выдавив на обожженную кожу приятно прохладную мазь, Томуш обмотал руку Эфила бинтом.

– Что с ними случилось? С теми, внизу? – спросил Эфил.

– На скелетах заметных повреждений нет. Сложно сказать, что могло их прикончить, спустя столько-то лет.

– Как там Деметриус? Он один…

Как по заказу, рация выдала:

– Уснуть со скуки можно. Все какие-то склады… Хочу жрать, жрааать.

– Не беспокойся за него, – раздраженно дернул головой Томуш. – Дуракам обычно везет.

Первый этаж действительно производил впечатление самой обычной заброшки, не считая пары скелетов в одной из комнат. Больную руку Эфил, баюкая, прижал к груди. Сирену он убрал в карман. Учитывая, что все документы остались на своих местах, разве что покрылись одеялом пыли, выяснить, кто занимал палату под номером 21, не составило труда. Агнуш Этта, восемь лет. В регистратуре они порылись среди слипшихся и почерневших от плесени медицинских карт, но его карты не было на месте.

– Может, осталась в кабинете его лечащего врача.

Рация заговорила.

– Там внизу… бассейн. Детский бассейн. И в нем дети. То есть не настоящие дети. Какие-то искаженные головастые существа. Барахтаются на дне, как в луже, – голос Деметриуса был полон отвращения и ужаса.

– Ну наконец-то его хоть что-то развлекло, – буркнул Томуш.

– Пойдем к нему.

– Сразу, как найдем карту. И я хотел тебе кое-что показать.

В противоположном крыле было что-то вроде уголка для отдыха. Диван, пара кресел, детский столик с замшелым стаканом карандашей и стопкой намертво слипшихся книг. Ничего странного, кроме разве что маленьких детских стульчиков, стоящих в ряд сиденьями к стене.

– Посмотри, – Томуш направил луч фонаря на пол. – Видишь эти дорожки? Царапины. Кто-то толкал стулья туда-сюда от стенки до стенки. Зачем?

– Я не знаю… Может, ему звук нравился, – выдал Эфил первое, что в голову пришло.

– В одном кабинете аквариум. Так камушки из него все вытащены и разложены в линию на ковре.

Эфил задумался.

– Я слышал о таком. Во время учебы на психологическом факультете. В итоге это может оказаться менее странным, чем кажется, – студенческие годы он до сих пор вспоминал с нежностью. Хотя бы потому, что Деметриус в университете почти не появлялся.

С историей болезни им повезло. Она лежала прямо на столе врача, будто для них положили. Стряхнув с обложки плотный слой пыли, Эфил раскрыл папку и пробежался глазами по страницам.

– Термальный ожог третьей степени, с поражением тридцати процентов тела (правая рука, живот, верхняя часть бедер). Поверхность ожога инфицированная, интоксикация организма средней степени. Ожоговый шок в торпидной стадии. Реакции слабые, сознание замутнено, сонливость. Поступил на второй день (вызов скорой). Родители не заинтересованы.

– Ребенок, похоже, кастрюлю кипятка на себя вылил, а папенька с маменькой только на второй день вызывают скорую? Вот уж действительно не заинтересованы, – поразился Томуш.

Эфил мрачно кивнул и ткнул пальцем в историю болезни.

– Обрати внимание на дату поступления.

– Двадцать четвертого октября двадцать третьего года, – прочел Томуш. – Эвакуация больницы началась на следующий день.

– Тот образ… там, в его палате, наверху… Он был очень отчетливый. Намного отчетливее, чем остальные на этаже. Мог ли столь мощный отпечаток сформироваться так быстро, всего за сутки?

Синие глаза Эфила и голубые Томуша встретились. Томуш кивнул.

– Этот мальчик остался в здании после эвакуации. И очень сильно страдал.

– Но почему он не… – начал Эфил.

В этот момент завизжала сирена.

Он находился в темном помещении, напоминающем пещеру.

– Что ты видишь? – настойчиво осведомился Октавиус.

– На данный момент практически ничего, – ответил Дьобулус.

– Ох… скажи мне, что это то место. Что мы наконец дошли, – простонал Октавиус. – Все это начинает переходить границы разумного. Я сбился со счету, сколько раз мы…

– Тихо! – перебил Дьобулус. Он прислушался. Из темноты доносился слабый писк. – Это не то место. Смирись.

– У нас нет времени на то, чтобы развлекаться в посторонних видениях, не имеющих отношения к делу, – Октавиус звучал сердито. – Двигайся к цели.

– Если бы я мог контролировать где окажусь… – возразил Дьобулус. – Брось ныть и дай мне разобраться, что это за звук… То ли животное, то ли младенец.

Это действительно оказался младенец. Озвучивая для Октавиуса каждое свое действие, Дьобулус на ощупь отыскал ребенка и поднял его, пытаясь успокоить.

– Тише, маленький, тише… ай!

– В чем дело? – насторожился Октавиус.

– Я порезался.

Сквозь пеленки выпирали выступающие прямо из маленького тельца острые металлические детали.

Октавиус тяжело вздохнул.

– Ладно, Дьобулус. Давай обсудим твои отцовские комплексы. Видишь ли, твои дети, не считая Лисицы, которую ты воспитывал с младенчества, достались тебе с полным комплектом психологических проблем, и ты делал все, что мог, пытаясь нивелировать…

Для такого маленького шарика сирена производила поразительно громкий звук. «Опять Деметриус во что-то вляпался», – подумал Эфил. В нем поднимался гнев, усиленный страхом. Он сорвал очки и респиратор, готовясь бежать очень быстро.

В подвале, ориентируясь на вой сирены, они пролетели мимо душевых, прачечной и склада, мимо комнаты с табличкой «Детский бассейн» и еще каких-то безымянных помещений, в итоге оказавшись в просторном зале с раковинами и фонтанчиками для питья. В момент начала эвакуации в зале велись ремонтные работы – стояли мешки с цементом, часть стены была разобрана, из нее торчал обрезок трубы. Извлеченный фрагмент трубы лежал на полу. Эфил поднял трубу, взвесил в руке. Вроде не должна рассыпаться с одного удара. Он как будто заранее настроился на то, что сделает.

Они вошли в распахнутые двойные двери кафетерия. Неровные ряды столов и стульев, сирена, разрывающаяся дальше, в кухне. Они больше не бежали, шли осторожно, крадучись, опустив фонари.

У входа в кухню Томуш попытался оттеснить Эфила, но тот толкнул его плечом и рванул вперед. Сначала Эфил услышал хруст и шорох, потом луч фонаря высветил Деметриуса, сидящего на полу. Вокруг него валялись знакомые ярко-желтые пакеты от печенья «Ракета». Дети Эфила любили такое печенье. Бессмысленным движением Деметриус опускал руку в пустой пакет, затем подносил ее ко рту, делал жующие движения челюстью, а после повторял все снова. Луч коснулся его лица, и он поморщился от света. Эфил узнал этот пустой взгляд. Он уже видел такой… в Долине Пыли.

Деметриус отбросил пакет и встал, выпрямившись во весь свой значительный рост. Неторопливый. Угрожающий. Страшный. Сильный и самоуверенный. Я-никого-не-слушаю-Деметриус. Я-делаю-что-хочу-Деметриус. Я-втяну-тебя-в-неприятности-Деметриус. Жена (то есть теперь уже бывшая жена) много раз говорила Эфилу, что он должен дистанцироваться от правителя. Когда она обнаружила, до какой степени Эфил не способен от него дистанцироваться, она только сказала: «Я знала» – и подала на развод. Эфил злился на себя. Но больше он злился на Деметриуса – с его навязчивостью, агрессией и эгоизмом. В этом человеке Эфил видел причину всех своих бед.

Бросив фонарь на пол, он крепко взял трубу двумя руками, игнорируя боль в правой, и ударил, целясь в темное пространство прямо над зеленоватым свечением скалящегося с футболки Деметриуса люминесцентного черепа. Первый удар, казалось, не произвел особо эффекта. Эфил ударил еще раз, сильнее, и услышал, как Деметриус кулем рухнул на пол. Чувствуя изумление и торжество, Эфил бросил трубу.

Подошедший Томуш посветил фонарем на бесчувственное тело. Томуш гордился своими выдержкой и рациональностью, не подводящими даже в самых сложных ситуациях, но это был тот редкий момент, когда он не имел ни малейшего представления, как реагировать.

– Советник, вы осознаете, что только вырубили правителя Ровенны ударом трубы по голове?

– Вмазать ему как следует – это лучший способ привести его в чувство. В прошлый раз отлично сработало, – беззаботно отмахнулся Эфил.

– У него может быть черепно-мозговая травма.

– Череп у него крепкий, а в наличии мозгов вообще не уверен. Он сейчас придет в себя. Деметриус, подъем! – Эфил пнул поверженное тело носком ботинка. – Нечего разлеживаться, мы спешим.

Деметриус пошевелился и сел, со стоном обхватив голову руками. С кончика его носа капала кровь, заливая флуоресцентную футболку.

– Эфил, ты охренел…

– Потом претензии выскажешь, – хладнокровно перебил Эфил. – Давай, объясняйся.

Потирая лоб, морщась и периодически переключаясь на изобилующую обсценной лексикой критику в адрес советника, Деметриус таки рассказал, что с ним произошло.

История была краткой. Он слонялся по подвальному этажу, зевая от скуки и мечтая что-нибудь сожрать. Заглянув в душевую и обнаружив наличие в кране воды, сделал глоток – город размещался в низине, и некоторое количество воды доходило самопроизвольно, хотя водонасосные станции были давно отключены.

Бултыхающиеся на дне бассейна потусторонние дети немного пошатнули его в целом на редкость устойчивое душевное равновесие, но думать о еде, конечно, не помешали. Войдя в кухню, он увидел рассыпанные по полу пакеты от печенья «Ракета» и заглянул в один в надежде, что там еще осталась пара печенюшек. В какой момент он перестал видеть проблему в том, чтобы найти что-то пригодное в пищу в здании, пустовавшем семь десятков лет, он не помнил. Печенье он действительно нашел. Оно было одуряюще сладкое, вкуснее, чем все, что он когда-либо ел раньше. Он начал просматривать усеивающие плиточный пол вскрытые пакетики, в каждом обнаруживая печенье или два.

Чуть позже он заметил в руке непонятную круглую штуку. Он не понял, что это такое. И бросил ее. А далее провал в памяти вплоть до момента, когда Эфил пнул его под ребра.

– Это ты разбил мне башку? Злоебучий ты псих, Эфил, а еще учился на психолога…

– К некоторым людям применима только карательная психиатрия, маньяк недоделанный.

– Вы оба придурки, – безапелляционно резюмировал Томуш. – Опасные в своей дурацкой непредсказуемости. Что бы ни произошло в дальнейшем, надеюсь, мне больше не придется работать с вами двумя.

Эфил церемонно поклонился, что выглядело бы как издевка, не будь он смертельно серьезен.

– Примите мои глубочайшие извинения за этот инцидент.

– Печаль, я опять голодный, – Деметриус похлопал себя по животу. – Воображаемая еда оказалась не в счет. Я бы пожевал сейчас что-нибудь сладенькое. Печенье, например.

Эфил задумчиво оглядел разбросанные пакетики. Подняв один, прочел дату изготовления.

– Произведено за неделю до эвакуации. Вероятно, больница закупала печенье в качестве десерта для пациентов. Надо же. Столько лет прошло, а дизайн упаковки все тот же.

– Едва ли во время эвакуации кто-то судорожно бросился пожирать печенье, – заметил Томуш. – Значит упаковки вскрыли уже после.

– Мародеры? – осведомился Деметриус.

– Труп? – спросил Томуш, обращаясь к Эфилу.

– Какой труп? – заинтересовался Деметриус. – Думаете, это труп съел печенье?

Эфил помотал головой.

– Ни следа. Понятно, что за прошедшие годы тело бы разложилось. Но косточки бы остались. Здесь же даже крыс нет, заметил?

– Спустя некоторое время, может быть, несколько дней, мальчик вышел из палаты, – предположил Томуш. – И спустился в кафетерий в поисках пищи. Обрати внимание, как яростно разорваны пакеты. Он был очень голоден…

– Мальчик? – не понял Деметриус. – Какой такой мальчик?

Томуш заглянул в покрытый разводами ржавчины холодильник.

– Тут бутылки с молоком. Не вскрытые. И еще много всякого. Почему он съел только печенье?

– Меня больше удивляет тот факт, что он сумел остаться в живых, – заметил Эфил. – Ребенок… с такими ожогами… без медицинской помощи. Он встал, спустился со второго этажа в подвал, надорвал эти пакеты, в конце концов. У него была обожжена рука, помнишь? Это ему не помешало. Каким образом?

– Вы двое! – повысил голос Деметриус. – Прекратите меня игнорировать!

– Не знаю, – пожал плечами Томуш. – Ты что думаешь?

– Ладно. Обсуждайте дальше этого не пойми кого, а я пока кровью истеку, – проворчал Деметриус.

– А, точно, – вспомнил Эфил. – Надо что-то сделать с его травмой.

– У меня есть кровоостанавливающий порошок и бинты, но это только первая мера, – сказал Томуш. – По завершении операции вам нужно будет показать голову врачу, правитель. А еще лучше двум врачам.

Эфил рассмеялся. В какой-то момент его настроение резко улучшилось.

– Куда теперь?

– Сбегаем по адресу нашего пациента. Глянем, как он жил. Шустрее, там вот-вот ливанет.

Зрение начало проясняться, и Дьобулус увидел лесную дорогу. Высокие сосны вдоль дороги, застывшие, как нарисованные. Ни порыва ветра. Ни вскрика птицы. Дьобулус брел, еле перебирая усталыми ногами, и лес становился темнее и гуще. Собственно, он с самого начала был намного темнее и гуще, чем тот пронизанный светом симпатичный лесок, где отец Дьобулуса служил лесничим. Дьобулус старался пореже вспоминать жилище, что он делил с родителями, отодвигал воспоминания вглубь, заслонял их от себя, и сейчас оценил метафоричность местности.

Потом дорога резко свернула, и за поворотом он увидел дом. Стены были выкрашены темно-зеленой краской, а крышу покрывала желтая черепица. Там погибли его родители, оттуда Дьобулуса забрали сотрудники СЛ. Дьобулус постарался перенаправить мысли на текущие задачи, потушить навязчивое, болезненное чувство.

– Думаю, я нашел, – сообщил он Октавиусу. – Это не только место, где закончились мои отношения с родителями. Это еще и место, где начались мои отношения с ним.

– Наконец-то, – выдохнул Октавиус. – Я уже думал, мы проблуждаем до твоей младенческой родовой травмы.

Дьобулус поднялся на крыльцо и автоматически вытер ноги о яркий симпатичный коврик у двери. Его мать любила броские цвета и уютные мелочи. Он не мог вспомнить ее лицо, но хорошо помнил ее вещи (серьги, платья, горшки с цветами) и вкус еды, которую она готовила.

– Моя комната слева по коридору. Туда я войду. Но в комнату родителей заходить отказываюсь.

– Как пожелаешь. Все, что твое маленькое сердечко сможет выдержать. Пока нас не приперла острая необходимость.

Неужели эта комнатушка всегда была такой крошечной? На синем ковре с дельфинами лежала моделька самолета. Дьобулус помнил, как собирал ее. Потом она вдруг разлетелась на куски у него в руках. Он до сих пор помнил обжигающее ощущение трения, когда деревянные детали резко выхватило из пальцев. Затем стены просто разлетелись, как от взрыва. А дальше провал в памяти вплоть до момента, когда сотрудники СЛ нашли его. Родители пропали. Было несколько версий, что с ними случилось. Согласно любой из них, они погибли.

– Моя фотография, – Дьобулус развернул к себе фотографическую рамку на письменном столе. – Мне здесь лет десять. Совсем не похож на меня нынешнего. Вернее, я на него.

– Жизненные переживания влияют на внешность.

– Моя мама рядом… Я рад снова увидеть ее лицо. С другой стороны, даже спустя столько лет мне все еще больно смотреть на нее.

– Тогда отложи фотографию. У нас нет времени. Все это и так затянулось неприлично долго, – Октавиус не поддавался сантиментам. – Сейчас я хочу, чтобы ты взял карандаш или ручку – что найдешь. Затем осмотрись вокруг. В этой комнате я спрячу несколько карточек, на которых изображены простые символы и геометрические фигуры. Ты должен дополнить изображения тем, что придет в голову. Если голова пуста, просто брось карточку, переходи к следующей.

– Я не умею рисовать, – возразил Дьобулус, но тем не менее вытянул ящик письменного стола и достал из него карандаш.

– Я не жду от тебя работ на школьную выставку.

Дьобулус начал перебирать книги на стеллаже. На третьей ему повезло – из книги торчал квадратик картона. Что это на нем? Молния, напоминающая рваный порез. У Дьобулуса не возникло идеи, как он может дополнить символ, крайне сильный сам по себе, так что он бросил картонку.

Быстро двигаясь по комнате, он находил все новые карточки. Иногда они появлялись в местах, где он уже смотрел. Некоторые изображения он дополнял быстрыми росчерками, но в большинстве случае карточки летели на ковер в неизменном виде. Пространство вокруг темнело, будто покрываясь слоем пыли, потом начало блекнуть. Дьобулус успел схватить последнюю картинку, обнаружив ее на обороте рамки его с матерью фотографии, в момент, когда предметы вокруг него уже утратили четкость.

Томуш указал на место в заборе, где прутья слегка разошлись – Этта мог выйти с территории больницы здесь, перед этим выбравшись из здания через окна на первом этаже, располагающиеся достаточно низко.

На полках овощного отдела ближайшего магазинчика остались лишь разводы от полностью разложившихся овощей и фруктов. Сложно сказать, соблазнился ли Этта редиской и помидорами, но пустые пакеты от печенья оставил.

– Может, он только печенье и ест? – предположил Томуш.

Эфил задумчиво смотрел на пакеты.

– Может. Уверен, камушки в аквариуме и стулья – тоже его рук дело. Есть у меня одна теория. Хотелось бы обсудить ее с Октавиусом.

– Созвонишься с ним. Как связь появится.

На улице они побежали, иногда задевая блуждающие облака структурированного спирита. Предгрозовое небо наливалось чернотой, как новый синяк; на то, чтобы осторожничать, времени не оставалось.

– Ребенок был брошен в покинутом здании. Можно, когда доберемся до СЛ, поискать его имя в списке эвакуированных, но, уверен, оно не отыщется. Ситуация возмутительная и абсолютно незаконная. Предположим, Сильмус имеет непосредственное отношение к этому инциденту. Но зачем он так поступил? – Томуш четко работал локтями и ровно дышал, будто мог бежать неделю без устали, Эфил же старался не пыхтеть слишком громко, чтобы не провоцировать Деметриуса на проявления остроумия.

– Сильмус мог счесть мальчика нетранспортабельным, – предположил Эфил.

– Если по какой-то причине ты не можешь вывести человека из пораженного участка или если он сопротивляется эвакуации, ты его убиваешь. Это официальная инструкция.

– Тебе приходилось убивать людей во время эвакуации? – вздрогнул Эфил.

– Мне много чего приходилось делать.

– Сильмусу было двадцать три года, перед ним лежал страшно обожженный ребенок. И он не смог его убить. Оставить Этта без помощи в пустом городе было ужасным поступком, но Сильмус, вероятно, счел, что тот в любом случае не жилец. Он не решился взять на себя ответственность.

– Вот что бывает, когда серьезную работу поручают недоумкам, – Томуш все еще не мог простить начальству и провидению, что его отправили на выезд с этими двумя. – Сделай он то, что должен, у нас могло и вовсе не возникнуть проблем.

– Если бы родители были более «заинтересованы» и вспомнили о своем ребенке, потерянном во время эвакуации. Если бы эта страна была нормальной. Если бы то, если бы это. Мы имеем то, что имеем.

– То есть ты тоже считаешь, что этот мальчик впоследствии стал тем, кого мы ищем?

– Практически уверен. Я тут поразмыслил… у меня появилась версия, как он смог выжить.

– А?

– Врачи давали ему обезболивающее, приносящее некоторое облегчение. Но когда все ушли, Этта перестал получать лекарства. Его состояние ухудшилось. Пытаясь найти избавление от невыносимой боли, он каким-то образом сумел ухватить спирит и с его помощью залечить свои ожоги. Видимо, экстремальная ситуация способствует раскрытию скрытых способностей, так же как случилось с Дьобулусом позже. Этта не забыл и не простил человека, бросившего его в беспомощном состоянии, один на один со страданием. Позже он нашел Сильмуса и прикончил его.

– Лучше бы он прикончил своих родителей, которые сутки наблюдали его мучения дома, ничего не делая.

– Может и прикончил, кто знает.

Нужная квартира располагалась на первом этаже двухэтажного дома.

– Вот в чем они были заинтересованы, – Томуш пнул груду пустых бутылок. – У них был такой плотный график возлияний, что они долго не могли найти время для звонка в неотложку. Омерзительно.

Царивший разгром едва ли можно было списать на мародеров. В комнате Этта, размером примерно с кладовку, стояла металлическая кровать без постельного белья, не было никаких игрушек, кроме пивных крышек, которые Этта разложил ровными рядами, тянущимися по всему полу. Чтобы попасть в кровать, ему приходилось прыгать непосредственно из дверного проема.

– Сначала камешки и стулья, – пробормотал Томуш. – Теперь крышки. Чем он занимался?

– Играл, – объяснил Эфил.

Рассматривая убогую обстановку, он чувствовал, как саднит сердце. Чтобы ни творил Этта, став взрослым, он не заслуживал такого отношения к себе в детстве. Ни один ребенок не заслуживал. Эфил не представлял, как можно быть ответственным за жизнь беззащитного, не достигшего самостоятельности существа и при этом даже не пытаться обеспечить его хотя бы минимальным комфортом. Ленивая, лишенная мысли жестокость.

Затем его мысли привычно свернули в сторону собственных детей. Да, им пришлось пережить развод родителей, и с этой виной Эфилу жить до самой его смерти. С другой стороны, кроме способного блюсти супружескую верность отца, у них было все. Они жили в большом доме, в прекрасной местности. В свободные часы Эфил приезжал поиграть с ними и почитать им книжки, игнорируя головную боль из-за накопившейся усталости. По выходным они все еще гуляли в парке всей семьей, несмотря на пробирающее до костей чувство неловкости, что он ощущал рядом с их матерью, которую так гнусно предал. Так, может, ему стоит относиться к себе немного мягче? В этот момент ему стало чуть легче. Чуть-чуть.

– Нормальные дети так не играют, – заявил Деметриус.

– Нормальные – да, – согласился Эфил. – Но нормальные дети и массовыми убийцами не становятся.

За окном зашелестело.

– Дождь…

Все трое повернулись к окну.

– Кто хотел приключений? – осведомился Томуш с ничего не выражающим лицом. – Заказ доставлен.

Они вышли из здания и в задумчивости остановились, оглядывая улицу. Темные силуэты поднимались, разбухали под каплями дождя. Они были повсюду, вздымаясь выше фонарей. Аморфные и невнятные, существа походили на фигурки, слепленные маленьким ребенком из пластилина, и двигались совершенно беззвучно, не замечая друг друга. Что неудивительно, ведь ни у одного из них не было глаз, как и лица в целом.

– Он сам себе изготовил игрушки, – прошептал Эфил.

– Если это все, что он сумел придумать, то у него было хреново с фантазией, – брякнул Деметриус.

– Не приближайтесь к ним, – предупредил Томуш. – Уверен, излишним дружелюбием они не отличаются. И, несмотря на слепоту, способны сильно нам навредить.

– Интересно, они весь город заполонили? – поинтересовался Деметриус с детским любопытством в голосе. Повязка у него на лбу пропиталась кровью.

– Кто знает, – пожал плечами Томуш. – Посмотрим.

– Идти сейчас слишком опасно, – возразил Эфил. – Лучше остаться в укрытии и переждать.

Томуш посмотрел на часы.

– 15:20. Мы должны спешить.

– Вот именно, – закивал Деметриус. – Побежали.

– Если мы погибнем, не передав собранные сведения, вся наша вылазка пройдет впустую, – напомнил Эфил.

– Тоже правда, – согласился Томуш. – С другой стороны, если мы не пошевелимся, нам станет некому передавать сведения. Ладно, предлагаю компромисс: ждем максимум полчаса, а потом выдвигаемся в любом случае.

– По рукам, – кивнул Эфил.

– Я против, – встрял было Деметриус.

– Двое против одного, – заявил Эфил.

– Что? Я правитель этой страны, – возмутился Деметриус. – Мое мнение ценнее, чем его, – он ткнул пальцем в Томуша.

– В данный момент и в данном месте ты не правитель страны, – возразил Эфил.

– Здесь ты городской сумасшедший, – Томуш развернулся и побрел обратно в квартиру. Там он снял рюкзак, скрестил руки на груди и замер в позе терпеливого ожидания.

– Тише, – осек он готового взорваться Деметриуса. – Они могут реагировать на звук.

Деметриус, что удивительно, умолк, однако всем видом выражал горькое разочарование. Вероятно, он считал, что шанс умереть от странной твари выше фонаря ростом так редок, что просто глупо его упускать.

Эфил извлек из своего рюкзака блокнот и ручку. Присев на корточки возле стены, он положил блокнот на колено и левой рукой неловко зарисовал монстров такими, какими они ему предстали: лишенными глаз, потому что не нуждались в том, чтобы на кого-то посмотреть.

Спустя полчаса дождь не кончился. Продвигаясь по городу по причудливой траектории, Томуш улыбался самому себе. Спрятавшись за очередным укрытием, он смотрел на темных колоссов вокруг и чувствовал, как темнота в нем вытягивается, приобретая форму. Он понимал, что ему следует быть острожным, иначе его сознание захлестнет темная вода, но после долгих лет практики контроль давался ему без особого труда. Он бросил взгляд на Эфила – серьезное лицо, полная сосредоточенность на задаче. Затем посмотрел на Деметриуса. Правитель сиял. Он был в своей стихии: маленький мальчик, наслаждающийся игрой. Реальная опасность лишь добавляла игре интереса.

Перед внутренним взором Томуша проносилась череда воспоминаний. Еще ребенком он чувствовал, что в его душе зреет что-то темное. Иногда у «Серебряной Лисицы» случались проблемы с некоторыми людьми. Они что-то знали, или что-то могли сделать, или еще по каким-то причинам им нельзя было позволить жить дальше. Он приходил к ним, милый грузный парень в очках с толстыми линзами. После он не чувствовал ни вины, ни сожалений. Он возвращался домой, и его падчерица бросалась ему на шею. Он всегда был так добр к ней, не уронил бы и волоса с ее головы. Просто люди все очень разные. Каждый человек очень разный даже в пределах самого себя – один в одной ситуации, другой в другой.

Однако Ийдрик сумел угодить всем.

– Возвращайся, – голос Октавиуса теперь звучал совсем рядом, возле самого уха. – Возвращайся. Возвращайся! Да очнись ты, наконец!

На щеки Дьобулуса обрушились шлепки. Последний особенно удался – жгучий и звонкий. Дернув головой, Дьобулус разлепил веки и сморщился от света – шторы были раздвинуты.

– Знаю, свет неприятен, – признал Октавиус. – Зато быстрее придешь в себя. Пить?

– Да, – прохрипел Дьобулус, нетерпеливо хватая предложенный стакан и парой глотков осушая его до дна. – Не знаю, что ты мне вколол, но больше я на это не согласен.

– Я второй час пытаюсь привести тебя в чувство. Я даже подумал, что перестарался с дозировкой и таки отправил тебя к праотцам… Рубашка в подмышках до сих пор мокрая после перенесенного стресса, – признался Октавиус. – Я как раз размышлял, что вот мне подфартило – прикончил не только лучшего друга, но одновременно еще и ключевую фигуру в расследовании, как вдруг услышал твое сладкое сопение. Ты просто уснул! Очень крепко. Нашел время для релакса.

– Мне было с чего утомиться. Ты провел меня сквозь череду психологических пыток.

– Я не виноват, что ты начал каскадно галлюционировать с места в карьер. Тебе давно следовало заняться своим психическим состоянием. Оно сильно так себе.

– Только с тобой, мой друг.

– Я старый, оставшейся мне жизни не хватит, чтобы разобрать твои проблемы. Что ж, по итогам нашего протяженного психотического трипа могу резюмировать, что рисуешь ты и правда паршиво. Большинство карточек не идентифицируемы. Но вот эти три меня заинтересовали, – Октавиус раскрыл карточки веером.

– Подожди, эти карточки существовали на самом деле? – поразился Дьобулус. – Ты не мог просто показать их мне?

– Если бы все было так просто, все не было бы так сложно, Дьобулус. Взгляни.

К изображенному на карточке кругу была подрисована вертикальная линия.

– Хм… – протянул Дьобулус. – Когда ты держишь карточку так, выглядит как леденец на палочке. А если перевернешь, получается… петля.

– Если бы у Киношника были суицидальные мотивы, то, наверное, за такое количество лет они бы проявились, – кисло заметил Октавиус. – Или это он намекает, что нам конец?

Дьобулус стиснул зубы.

– Жаль, наши силы несопоставимы и я не могу внушить ему желание отрезать себе член, чтобы он умер от потери крови.

– Бедренная артерия кажется более надежным вариантом. Целишь в верхнюю часть бедра, с внутренней стороны. Удобно бить снизу, когда тебя уже повалили на землю. Кровь хлынет фонтаном. Несколько минут – и противник мертв.

– Ты явно уже думал об этом, маньячный докторишка. И мое бедное, бессознательное, беззащитное тело лежало перед тобой…

– Избавь меня от твоих извращенных фантазий, Дьобулус. В Льеде было много опасных районов, пока ты их не расчистил. С бурных студенческих лет и до сих пор по привычке ношу с собой скальпель, – Октавиус похлопал себя по нагрудному карману жилета. – Продолжим. Вот эти две карточки. Что это за безобразные каракули?

– Это я так пишу «1» и «2».

– То есть это две части одной картинки? Как ее соединить? Вот так? – Октавиус свел карточки вместе. – Звезду ты оставил как есть. А вот эта блюющая комета, это что?

– Твой вариант так хорош, что мне и предложить нечего, – Дьобулусу наконец удалось приподняться и сесть. – Но вообще это хвост, как у петуха. Вот и клюв.

– Петух и звезда. Что это может значить?

– Понятия не имею.

– Петух и звезда… – рассеянно повторил Октавиус и вдруг резко поменялся в лице. – Сейчас ты встанешь и пойдешь со мной.

– Легко сказать, встанешь. Дай мне руку. Я ужасно ослаб.

Октавиус нахмурился.

– Это не от лекарств. Как твой демон?

– Замер. Наслаждается моей агонией. Сколько времени?

– Четыре.

Дьобулус присвистнул.

– Однако. Есть новости от отважной троицы в Ийдрике?

– Пока нет. Надеюсь, они не переубивали друг друга еще в вертолете.

– Касательно того, что ты сказал о моих жертвах. Я не ожидал, что ты можешь быть настолько циничным, мой друг.

Октавиус сжал губы.

– Я говорил то, что ты хотел от меня услышать. А вот что я думаю на самом деле, Дьобулус: кроме трупов, ты оставил за собой толпы скорбящих близких. И за это тебе нет прощения.

– То есть звезда и петух тебе совершенно ни о чем не говорят? – в десятый раз спросил Октавиус.

– Нет. А должны?

– Когда-нибудь забредал в эту часть здания?

– Не доводилось.

– Мы на месте. Входи, – Октавиус поманил Дьобулуса в приоткрытую дверь.

– Я не знаю, чем ты собираешься удивить меня, но все, что мне могли показать в мужских туалетах, я уже видел, – хмыкнул Дьобулус. – К тому же есть туалеты и поближе. Не обязательно было тащиться в такую даль.

– Да, этот туалет на отшибе. Сюда редко кто заглядывает. Я однажды заскочил и… – Октавиус решительно проволок Дьобулуса мимо кабинок. За последней оказалась ниша с раковиной. – Вот эти петух и звезда? – спросил он, указывая пальцем. – Я их помню еще с тех лет, когда здесь работал. Точнее, не сумел забыть.

Они были изображены на грубо сделанном витражном оконце, размещенном под самым потолком: петух, раскрывающий клюв на звезду, как будто пытаясь ее проглотить. Даже после масштабного ремонта в здании витраж остался на своем месте – вероятно, его сохранили как тонкий пример абсурдистского направления в искусстве.

Задрав голову, Дьобулус смотрел на витраж, и тревожные мысли пронзали его мозг.

– Эти? – нетерпеливо повторил Октавиус.

– Да.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Он был здесь. В своем настоящем физическом теле – раз ему приспичило в туалет.

– Ты обратил внимание, сколько раз нам пришлось прикладывать карту на пути сюда?

– Твою карту. Это поразительно, но у твоей карты оказалось больше прав допуска, чем у моей, – кисло усмехнулся Дьобулус.

– При мне этой системы еще не было.

– Она была введена вскоре после Эпизода.

– Все ли помещения СЛ заперты?

– Все, кроме комнаты отдыха.

– То есть передвигаться по зданию без карты-ключа невозможно?

– Далеко не уйдешь, факт.

Октавиус задумчиво потер подбородок.

– Он мог обмануть систему безопасности в здании?

– Теоретически, – Дьобулус оперся на раковину. На свое изможденное отражение он старался лишний раз не смотреть. Даже его рыжие волосы будто поблекли и, увядшие, прилипли к черепу. – Но на практике… Видишь ли, посредством спирита проще всего влиять на тонкие материи – мысли, чувства, любые психические процессы. Производить клеточные изменения в живых организмах гораздо сложнее и спирито-затратнее, зато это осуществляется интуитивно, с опорой на телесный ответ. То есть тебе не обязательно знать, что именно разладилось в организме, чтобы избавиться от боли – ты выдавливаешь боль, и физическое состояние нормализуется следом. В случае же неживых объектов такого мостика нет. Их надо перестраивать на уровне атомов, при этом четко понимая, что именно ты делаешь. Это требует огромного количества спирита и не всегда приводит к нужному результату.

– Он мог просто украсть карту? Воспользоваться чужой?

– Карты на строгом учете. Стоит сотруднику выбыть или сообщить о потере – и его карта немедленно блокируется. Единственное исключение – та, которая ждала твоего возвращения. Если Киношник посещал или посещает здание СЛ регулярно, эта система создала бы ему массу неудобств.

– Ясно, – кивнул Октавиус. – Ты хочешь сказать, что, вероятнее всего, у него есть собственная карта допуска и он может проникать в здание легально.

– Да. Он сотрудник.

– Будь ты им, где бы ты сейчас находился?

– Прямо здесь, – усмехнулся Дьобулус. – С удовольствием наблюдая отчаянные попытки меня поймать.

Октавиус кивнул.

– Надо сообщить остальным.

Зал совещаний видел много дискуссий, но сейчас в нем по большей части просто орали. Казалось, все уже забыли, что вообще изначально собрало их здесь. В общем веселье не участвовал только Медведь, который крепко спал, уронив голову на столешницу. Пару раз он всхрапнул, но затем затих окончательно.

– Нет, Джулиус, ты никак не можешь быть отцом этого ребенка, – отрезала Лисица. – Задержку в полтора года я бы как-нибудь заметила.

– Уж тем более ты бы заметила девятимесячного ребенка, – хихикнул Бинидиктус.

– А ты вообще заткнись, ничтожество, – налетел на него Джулиус. – Я приложу все усилия чтобы тебя сняли с должности…

– Пока ты даже не смог снять меня с этой женщины, – самодовольно парировал Бинидиктус.

– Да замолчите вы наконец! – взревел Илия, ударяя по столу с такой силой, что запрыгали кофейные чашки, которых успело скопиться не менее трех десятков. – На этот раз, вместо того чтобы вас разнимать, я предпочту дать вам ножи, чтобы вы прикончили друг друга.

– Хорошо, – притих Джулиус. – Пусть это не мой ребенок, но я готов стать ему отцом, и я надеюсь, Лисица, что ты оценишь мой благородный…

– У этого ребенка есть отец, – перебила Лисица. Она с отвращением ткнула пальцем в Бинидиктуса. – И как минимум следующие двадцать лет он будет постоянно рядом, выполняя свои обязанности.

– Я и не пытаюсь уклониться, – пожал плечами Бинидиктус.

– Я вообще не понимаю, зачем ты упорно лезешь в это, Джулиус, – безжалостно продолжила Лисица. – То, что я с тобой один раз перепихнулась, вовсе не означает, что теперь я должна на тебе жениться. Отвали.

Глаза Джулиуса выразили столько боли, как будто его пырнули ножом. Прямо в спину. А затем медленно прокрутили лезвие. Возможно, кто-нибудь бы ему и посочувствовал, но не в текущей ситуации, когда он успел всех изрядно достать. Его рука автоматически потянулась за сигаретами, но сразу три голоса гаркнули:

– Никаких сигарет!

– Пожалуй, я покурю в туалете, – надтреснуто сообщил Джулиус.

– Поплачет – успокоится, – бросил с видом победителя Бинидиктус, едва за Джулиусом закрылась дверь.

– А ты чего лыбишься? – огрызнулась Лисица. – Сейчас я займусь тобой.

Телефон Илии зазвонил.

– Счастливо оставаться, – он вышел за дверь.

Бинидиктус уселся за столом поровнее, сложил кисти рук перевернутой лодочкой и принял самый невинный вид.

– Что такое? – осведомился он с фальшивым интересом.

Лисице подумалось, что раньше она бы поверила в его спектакль. Хотя бы потому, что считала его недостаточно умным, чтобы обманывать ее. Но сейчас она знала, что он ее обманывает. Она еще не решила, как к этому относиться. Ей хотелось отшвырнуть его, как ядовитую змею. В то же время она испытывала любопытство, на что еще он готов пойти.

– Мне сказали, что ты развелся из-за меня.

Бинидиктус даже глазом не моргнул.

– Вот как? Ну да кто теперь докопается, что там стряслось в действительности.

– Что конкретно указала твоя жена в качестве причины развода?

– Она была на взводе, у нее была психологическая травма, она сама не понимала, что несет. На это можно не обращать внимания.

– Не увиливай!

– Ладно-ладно, – пожал плечами Бинидиктус. – Если обобщить, то ей не нравилось, что я провожу время на работе с тобой, а не с ней дома. В том числе по вечерам и в выходные дни.

– Если переработки наносили вред твоим семейным отношениям, ты мог уволиться и поискать работу, оставляющую больше свободного времени.

– Не знаю, почему я этого не сделал. Наверное, я трудоголик, – вздохнул Бинидиктус.

– Забирай все. Забирай мои трусы и бритву, если тебе так хочется! – донесся до них вопль Илии, звенящий от боли. Илия ходил взад-перед по коридору, периодически оказываясь поблизости от двери и тогда отчетливо прослушиваясь в зале. – Только оставь мне твое любимое платье. Я наряжу в него чучело, оболью бензином и сожгу. Нет, я вовсе не сержусь! Просто ты сказала, что нам не хватало огня!

Лисица кашлянула, переключая внимание Бинидиктуса на себя.

– Ты покупал мне эти проклятые кексы, и ты знал, почему меня тянет на сладкое. Ты считал мои тампоны, извращенец паршивый. И я уверена, что тебе хватило мозгов высчитать, в какие дни я могу забеременеть!

– В этих энциклопедиях для девочек печатают вещи совершенно им не по возрасту, – посетовал Бинидиктус.

Лисица вскочила с места и отстучала каблуками яростный круг вокруг стола.

– Я хочу вспомнить тот день, когда меня угораздило залететь от тебя…

– Чего вспоминать? Мы напились, все случилось. С кем не бывает, – небрежно пожал плечами Бинидиктус. – Сплошь и рядом.

– Мы поехали в суд, но там выяснилось, что заседание перенесено на вечер. Они уверяли, что отправили тебе письменное уведомление еще две недели назад, но ты заявил, что уведомление не пришло.

– Здесь претензии не ко мне. Им стоит проверить работу их почтовой службы.

Лисица поморщилась, прижимая пальцы к вискам.

– Ты знал, что я беспокоюсь о брате, что я давно нахожусь во взвинченном состоянии из-за его семейных проблем. И в то утро ты предложил мне заехать к нему, раз уж заседание перенесли.

– Я ничего не предлагал. Ты сама решила.

– Значит, ты сказал что-то, что заставило меня так решить, – огрызнулась Лисица. – Помню, ты спросил меня, не считаю ли я, что у него депрессия. Ты сказал, что, возможно, он нуждается в моей поддержке.

– Это общие фразы, Лисица. Их все произносят, обсуждая подобные темы.

– Знаешь, о чем я жалею больше всего? – снова донесся голос Илии. – Что никогда не изменял тебе. Уверен, воспоминания об оргии с твоими сестрой и тремя лучшими подругами очень скрасили бы сегодняшний день. Ну да, сестры у тебя нет, но вот касательно твоих лучших подруг… не могу сказать, что они не делали мне намеков.

– Если ты продолжишь вилять, я тебе врежу, Бинидикт, – пообещала Лисица. – Будь уверен, у меня хватит сил сбить тебя со стула одним ударом.

– О да, сильная независимая женщина, – ухмыльнулся Бинидиктус.

– Ты знал, что разговор с братом меня расстроит! Когда мы вернулись на работу после заседания, у тебя была бутылка вина. Сколько лет мы проработали вместе? Девятнадцать? Двадцать?

– Я не помню.

– Уверена, гаденыш, ты помнишь все с точностью до дня, – процедила Лисица. – И за все эти годы я ни разу не видела, чтобы ты пил. И тут ты вдруг предложил снять стресс. Почему я вообще так упилась с бутылки вина? Ты туда что-то подмешал?

– Потому что их было четыре, моя дорогая.

– Потом ты сказал, что я выгляжу подавленной… К тому моменту я уже развеселилась. Но после твоих слов меня понесло. Я разрыдалась… Ты начал меня утешать… Сволочь… Ты сделал это умышленно, спланировал заранее!

– Еще остается маленький шанс, что все это просто совпадение. В конце концов, даже самый тонкий расчет не гарантирует зачатия.

– Ты слизняк! Циничный, подлый тихушник! – закричала Лисица.

– Я думаю, ты сама должна объяснить все детям, – огрызнулся за дверью Илия. – Скажи им, что мама тоже человек и у нее есть потребности. Иногда маме хочется пойти в кабак с каким-то давним приятелем, чье имя она вспомнила с третьей попытки, напиться и устроить потрахушки, похерив многолетний брак. Уверен, они поймут.

– Моя бывшая жена часто говорит, что я себе на уме, – согласился Бинидиктус.

– Ты не понимаешь, что ты натворил? – у Лисицы выступили слезы.

– Что я натворил? Ты хотела ребенка. Вот я сделал тебе ребенка.

– Я не говорила, что хочу ребенка от тебя! Я тебя не люблю!

– О нет, ты любишь меня, – хладнокровно возразил Бинидиктус. – Ты ни дня не можешь прожить без меня. Когда меня свалила язвенно-некротическая ангина, ты приезжала ко мне в больницу каждый день.

– А ты думал, я позволю тебе пренебрегать твоими должностными обязанностями только потому, что у тебя миндалины отваливаются?

– Иногда ты просто поражаешь меня, Лиса. Прешь по жизни, как трактор, не глядя, что там под гусеницами. Не разбираешься ни в людях, ни в себе самой!

Вошедший Илия выгнул бровь. Волосы у него на голове стояли дыбом, потому что он беспрестанно теребил их во время разговора с женой.

– Вы продолжайте, – подбодрил он. – Я внимательно слушаю. Ваш омерзительный скандал поднимает мне настроение. Я уже развожусь, а у вас еще все впереди. Но вот вашего ребенка мне жаль.

– Я скорее влюблена в собственную задницу, чем в тебя, – даже не глянув на Илию, прошипела Лисица Бинидиктусу.

– Тебе дискомфортно без меня, тебе нравится заниматься со мной сексом, и ты готова воспитывать со мной ребенка! Тогда я и не знаю, как назвать то, как ты ко мне относишься.

– Да с чего ты взял, что мне понравилось заниматься с тобой сексом?

– Где мои пиво и удобное кресло, – вздохнул Илия и присел на край стола. – Хочу смотреть представление с максимальным комфортом. Поразительно, что Медведь до сих пор спит. Вы же орете как бешеные.

– Ты так намучилась в первый раз, на столе, и в тот же вечер на диване ты снова героически пересилила себя! Дважды!

– В качестве отца моего ребенка я планировала подыскать совсем другого мужчину!

– Я не знаю, кого ты планировала, но хочешь ты меня. И ты меня получила. Назовем нашего ребенка «Триумф».

– Ты не имел права решать за меня!

– Ха! – выдал Бинидиктус. – Лисица, ты же обожаешь интриганов! Твой отец всю жизнь только тем и занимается, что плетет сети. Решает все за всех. И ты его боготворишь. Или тебе просто не нравится, что на этот раз ты оказалась той, кого развели?

– Вы подходите друг другу, – подтвердил Илия. – Ты садистка, он мазохист. Иногда вы меняетесь ролями.

Лисица распахнула окно.

– То есть ты утверждаешь, что я втайне влюблена в тебя? Как насчет доказать свои слова? Прыгай в окно, Бинидикт! Если твоя теория верна, то я с воплями брошусь остановить тебя. А если верна моя – то я совершенно не расстроюсь, когда ты убьешься! Но за Джулиуса замуж тоже не выйду. На его полке в ванной нет места для моих бутылочек.

– Чего? Мне не пятнадцать лет, чтобы прыгать в окно лишь бы кто-нибудь расстроился. И вообще, здесь всего-то третий этаж. Я не собираюсь лежать внизу со сломанной ногой только ради того, чтобы ты смогла поглумиться надо мной сверху, – Бинидиктус перевел дух, заставляя себя сбавить тон. – Я понимаю, что ты шокирована, Лисица. Ты провела много времени без сна, это негативно влияет на эмоциональное состояние. Сейчас мы оба не в лучшей форме, мы нервничаем. Но подумай – как тебе повезло, что ты забеременела именно от меня. Я же единственный человек, который способен тебя вынести.

– Слушая этот диалог, я уже склоняюсь к мысли, что она единственный человек, способный вынести тебя, Бинидиктус, – протянул Илия.

Лисица рухнула на пол возле подоконника, закрыла лицо руками и застонала.

– Беременна от своего секретаря. Какой кошмар.

– Раз уж сегодня вечер срыва покровов, я тебе больше скажу, Лиса, – Бинидиктус закрыл окно и стряхнул с ладоней воображаемую пыль. – Я даже не твой секретарь.

– Что? – выдохнула Лисица, в ужасе глядя на него в щелочки меж раздвинутых пальцев.

– Я такой же адвокат, как ты. С такой же зарплатой. На той же ступени карьерной лестницы.

– Но… когда я только начала здесь работать… мне сказали, что ты…

– Тебе ничего не говорили. Ты просто набросилась на меня с кучей поручений.

– Почему ты меня не остановил?! – всхлипнула Лисица.

Бинидиктус скрестил на груди руки.

– Я не спорю с ураганом. Я не спорю с цунами. И я не спорю с тобой, Лисица.

– Но почему коллеги не указали мне на ошибку?

– Мы были убеждены, что это ваши ролевые игры, и потому не вмешивались, – объяснил Илия. – И ведь так оно и оказалось.

– А твои обязанности… – попыталась Лисица подступиться с другой стороны.

– Все это время я выполнял свои обязанности – и частично твои, раз уж ты решила, что я обязан тебе прислуживать. Но ты настолько занята собой, что едва замечаешь, что происходит с тобой в одном кабинете.

– Понятно, – голос Лисицы сел. – Вот почему у меня вдруг стало так много работы в последнее время. Потому что ты прекратил делать свою. Ты обеспечил себе позицию моего единственного мужчины, лишив меня времени на других.

– Я больше не переживаю за будущее вашего ребенка, – решил Илия. – Будет ли он такой же пуленепробиваемой скотиной, как мать, или изворотливым слизняком, как отец, он в любом случае выживет.

– Все складывается прекрасно, – согласился Бинидиктус. – Лиса, выходи за меня замуж.

Лисица издала странный булькающий звук и затем вдруг громко зарыдала.

– Замуж? Ты и сегодня пил, Бинидикт? Как ты себе это представляешь? Я буду готовить пюре с жареной курицей на ужин? Стирать пеленки, кормить малыша кашкой? Встречать тебя с работы поцелуем? Изо дня в день, изо дня в день одно и то же?! Это не жизнь, это конец! Я лучше умру прямо сейчас!

– Не напрашивайся, – Илия с тревогой покосился в сторону окон.

– Надо дать ей воды, – решил Бинидиктус.

– У нас нет воды. Но кофейник полон.

– Меня тошнит от кофе! Меня тошнит от вас! – закричала Лисица.

– Только от него, – поправил Илия. – Ко второму триместру пройдет.

– Тебе надо полежать, – Бинидиктус присел рядом с Лисицей и положил руку ей на плечо. – Пошли в наш кабинет, приляжешь на диване.

– Не подходи ко мне, – отшатнувшись, истерически застучала зубами Лисица. – Никогда не прощу тебя за то, что ты сделал. Чтоб ты сдох!

– Не оставляй нашего малыша безотцовщиной, дорогая.

Дверь распахнулась, и Лисица вскочила на ноги, торопливо вытирая глаза.

Торопливым шагом в зал прошел Октавиус. За ним проследовал Дьобулус.

– У нас две новости, – объявил Октавиус. – Одна хорошая, другая плохая.

– Начинай с хорошей, – настороженно предложил Илия. Он расправил плечи и выпрямился, ощущая, как внутри бешено трепыхается сердце.

– Мы установили предположительное местоположение Киношника.

– А плохая?

– Есть вероятность, что он находится непосредственно здесь.

Все оглянулись на громкий икающий звук.

– Что значит – здесь? – застыв в дверях, возвратившийся Джулиус смотрел на них широко раскрытыми глазами.

– Киношник может быть в этом здании. С нами. Он – сотрудник, – объяснил Дьобулус, падая на ближайший стул.

Илия потянулся было к своей безумной прическе, но заставил себя опустить руки и ровным тоном произнес:

– Перемещение по территории СЛ осуществляется с помощью карт доступа, что фиксируется системой безопасности. Если он действительно в здании, его расположение высветится в компьютере начальника охраны. Однако доступ к компьютеру заблокирован, а начальник охраны на рабочем месте отсутствует.

– Ключ доступа записан на карте памяти. Их три – одна у начальника охраны, одна у Медведя и одна у меня, – Джулиус пошарил в кармане пиджака и вытащил карту. – Вот она. Если этот тип… Нет, я решительно не понимаю, как это могло получиться. Начальник охраны не мог уйти, не убедившись, что в здании остались только указанные в списке остающихся. Он бы обратил внимание на лишнего человека.

– Какой смысл обсуждать это сейчас? – осведомился Илия. – Для начала мы должны проверить компьютер. Я иду. Кто со мной?

– Я, – вызвался Октавиус.

– А я, пожалуй, посижу тут, – в голосе Дьобулуса вдруг проступило такое изнеможение, что Бинидиктус уставился на него с тревогой, а Лисица подошла к отцу со спины и, наклонившись, порывисто обняла его за плечи.

– Джулиус?

Тот помотал головой и уцепился за спинку стула, будто видел в этом предмете мебели последний оплот безопасности.

– Я пойду, – Бинидиктус выхватил у Джулиуса карту.

Спускаясь по лестнице, Бинидиктус подбросил ключ на ладони.

– Наконец-то и от Джулиуса хоть какая-то польза.

– И все равно он остается менее полезным, чем крошечный кусок пластика и микросхем из его кармана, – усмехнулся Октавиус.

В маленьком лишенном окон кабинете начальника охраны экран компьютера светился приятным голубым светом. Тесное помещение создавало уютное ощущение, но ни один из вошедших не мог проникнуться атмосферой.

Илия сел во вращающееся кресло, потянулся к системному блоку, нашел гнездо и вставил карту. Экран компьютера разблокировался, демонстрируя программу системы безопасности.

Октавиус склонился над плечом Илии.

– Ну что там?

– Восемь человек числятся в здании, – прошептал Илия. – А нас семь…

– Кто восьмой?

– Дагнуш Годвурус, курьер…

Курьер. Одна из немногих мелких должностей, предполагающая обширный доступ к помещениям здания. Октавиус хмыкнул.

– И где он? – спросил Бинидиктус.

Илия щелкнул по плану здания, увеличивая его. Секунду он не верил своим глазам. Потом пошептал:

– В зале совещаний.

Их словно окатило ледяной водой. Давя друг друга в узких дверях, все трое вывалились в холл и в секунду взлетели по лестнице обратно на третий этаж. У дверей в зал совещаний они остановились и прислушались. Тишина. Выдохнув, Бинидиктус толкнул дверь…

Джулиус курил, свесившись в окно. Лисица до сих пор, сгорбившись, стояла позади Дьобулуса и обнимала его за плечи. Медведь спал, даже не изменив положения.

– Он убежал? – ошеломленно выпалил Бинидиктус.

– Кто убежал? – Лисица выпрямилась.

– Киношник.

– Что? – не поняла Лисица.

Илия, Октавиус и Бинидиктус посмотрели друг на друга.

– Он был здесь. Но они его не видели.

– Возможно, он все еще в этом зале, – взгляд Илии ощупывал пространство.

– Он тут? – не удивился Дьобулус и обвел комнату лунным взглядом.

– Да. Но каким-то образом он невидим для нас. Курьер… курьер, – повторил Илия, вдруг стремительно бледнея.

– Какие обязанности у курьера? – спокойно осведомился Дьобулус.

– Ездить по поручениям, – вопросительно посмотрев на Илию, начал перечислять Бинидиктус. – Передавать бумажную корреспонденцию от сотрудника к сотруднику внутри отдела и из отдела в отдел, если понадобится. Ну и всякие дополнительные мелочи, типа кофе налить…

Илия прижал ладони ко рту.

– Кофе, – взгляды Октавиуса и Дьобулуса встретились, а затем одновременно сместились к столу, заставленному пустыми кофейными чашками.

– Кто-нибудь вообще задумывался, откуда берутся эти нескончаемые чашки с кофе? – надтреснуто осведомился Октавиус.

– На месте нашего противника я бы сейчас очень смешно пошутил, – протянул Дьобулус.

И тут Бинидиктус захрипел. Его глаза выпучились, рот раскрылся в попытке сделать вдох. Он схватил себя за шею, качнулся на ногах и с грохотом рухнул на пол.

– Бинидикт! – завизжала Лисица, падая рядом с ним на колени.

Она приподняла его голову, но он не реагировал. Из горла Лисицы вырвался дикий, отчаянный крик. Она попыталась что-то сказать, но зашлась в рыдании…

– Видишь, – Бинидиктус разлепил один глаз. – А говорила, что тебе будет плевать.

Улыбка радостного удивления, едва возникнув на лице Лисицы, сменилась выражением бешеной ярости. Она замахнулась, но Бинидиктус проворно схватил ее за запястье.

– Даже не думай, что я позволю тебе себя ударить.

Как во сне, Илия сделал шаг к Медведю.

– Октавиус…

Октавиус приподнял тяжелую, чуть теплую руку главы Первого отдела и попытался нащупать пульс.

– Он мертв.

– Если бы только он отреагировал на мой долбаный рапорт, хотя бы на один из моих долбаных рапортов. Если бы только… – прошептал Илия, пусто глядя в пространство широко раскрытыми глазами.

Октавиус похлопал его по плечу.

– Ты здесь ни при чем, Илия.

Илия запустил пальцы в волосы и сгорбился.

– Я должен был разобрать те бумаги… тогда бы…

– Мы можем сделать лишь то, что мы можем сделать. И способны потратить лишь то время, которое у нас есть, – мягко возразил Октавиус. – Сейчас ты возьмешь себя в руки и продолжишь как обычно: будешь делать то, что можешь.

Илия медленно кивнул, опустил руки и выпрямился.

– Может, перенесем его на диван? – предложил Бинидиктус.

– Нет. Пока оставьте как есть, – приказал Октавиус. Он взял недопитую чашку, стоящую перед Медведем, и понюхал ее. Кофе не пахло ничем странным, но, макнув кончик языка в остывшую бурую жидкость, Октавиус ощутил горьковатый лекарственный привкус. – Как давно Медведь заснул?

– Не знаю… мы с Бинидиктом ругались и не смотрели на часы, – Лисица отошла от Бинидиктуса к противоположной стороне комнаты. – Час, может быть, полтора назад.

Октавиус попробовал кофе из кофейника.

– Яд добавили непосредственно в кофейник. Кто пил кофе в течение последних двух часов?

– Мы сидели и молчали… потом Медведь налил себе чашку и вскоре уснул, – ответила Лисица. – Я помню, Илия упоминал, что кофейник полон… Но мы все ругались. Нам было не до кофе.

– Ваши вздорные характеры вас спасли, – усмехнулся Октавиус.

Дьобулус поморщился, отгоняя от себя видение мертвой дочери, уронившей голову на столешницу, и заметил:

– Уверен, что средство, добавленное в кофе, взято из шкафчика с лекарствами в твоем кабинете, Октавиус.

– Весьма вероятно, – Октавиус осторожно поставил чашку Медведя рядом с кофейником и накрыл ее салфеткой. – Увидел лекарства, схватил… Это не выглядит как запланированное убийство. Иначе он положился бы на что-то более надежное, чем наша любовь к кофе. Скорее уж жестокая шутка, издевка. Даже не уверен, что у него было представление о том, насколько опасно вещество в ампулах. Он мог действовать наугад. Но это оказался седатив, в высокой дозировке останавливающий сердце. Хм… – задумавшись, Октавиус потер подбородок.

– Что «хм»? – не выдержала Лисица.

– Когда я открывал шкафчик, чтобы достать лекарства, необходимые для сеанса с Дьобулусом, все, казалось, было на месте… защитные печати не тронуты… Илия, мы можем посмотреть в компьютере начальника охраны траекторию перемещений Дагнуша Годвуруса в течение дня?

– Да, конечно. Каждый раз, как он использует карту на входе и выходе из комнаты, в компьютере остается пометка.

– Даже не рассчитывайте отправить меня вниз, – внезапно окрысился Джулиус. – Я никуда не пойду один.

– Я схожу, – выскочил за дверь Бинидиктус.

Лисица проводила его угрюмым взглядом.

– Илия, можешь раздобыть личное дело Дагнуша? – спросил Октавиус.

– Пять минут, – Илия растворился в воздухе.

– Интересно, куда он дел ампулы, – Октавиус заглянул под стол. – Вот они. Да, они из моего кабинета.

– Как насчет отпечатков пальцев? – спросила Лисица.

– Даже если они и обнаружатся на ампулах, то едва ли имеются в полицейской базе – это же не обычный преступник, – мотнул головой Октавиус. – Впрочем, почему бы не проверить.

– У меня есть дактилоскопический порошок, – Лисица потянулась к своей сумке. – Иногда я вместе с группой выезжаю на место происшествия. Чтобы лучше понять, что случилось.

Октавиус присыпал порошок на колбу.

– Чисто.

Вернулся Бинидиктус – страшно бледный, с растерянной улыбкой на лице.

– В компьютере отображается, что он все еще с нами, в зале совещаний? – уточнил Октавиус.

– Да, – Бинидиктус кивнул, тревожно озираясь. – Единственное объяснение, которое я могу предложить: его карта заныкана где-то здесь. Хотя как бы тогда он вышел из зала? Ведь для открытия двери нужна карта, что снаружи, что изнутри. В любом случае я распечатал список его перемещений по зданию.

– Дай мне взглянуть, – Октавиус принял из рук Бинидиктуса лист принтерной бумаги. – Он находился в моем кабинете с 10:17 до 14:05… в это время я работал с Дьобулусом… Киношник мог сделать вывод, что скоро мы докопаемся до факта его присутствия в СЛ. И взял из шкафчика лекарство…

Вошедший Илия, с перевитой красным шнурком папкой в руках, остановился неподалеку, внимательно прислушиваясь к разговору.

– Подожди, – не выдержал Бинидиктус. – Он был в твоем кабинете, одновременно с вами двумя. Позже он появился в зале и отравил кофе в кофейнике. В нашем присутствии. И сейчас он якобы находится здесь. И мы его не видим. Да как такое возможно?

– Сделал себя невидимым? – предположила Лисица. – У него же особые силы. Он может, – она направила вопрошающий взгляд на отца.

– Я так не думаю, – покачал головой Дьобулус. – Это требует очень серьезного преобразования всего тела. Не уверен, что такое в принципе возможно, но даже если возможно, едва ли бы он пошел на это, учитывая, какой расход сил это предполагает – и это в период, когда у него планов громадье. Нет, крайне маловероятно.

– Тут еще один момент, – добавил Илия. – Ладно, Киношник сделал себя невидимым. Но каким образом Октавиус не заметил, что шкафчик с лекарствами вдруг распахнулся сам по себе? Почему никто не обратил внимания на самопроизвольно раскрывающиеся двери? И уж тем более мы не могли проигнорировать парящие вокруг кофейные чашки!

– После того как мы распивали кофе, ни разу не задавшись вопросом, откуда он вообще берется, меня уже ничего не удивляет, – угрюмо усмехнулась Лисица.

Все присутствующие застыли в глубоком потрясении. Наконец молчание прервал Октавиус:

– Этому есть объяснение, – усевшись за противоположный от Медведя конец стола, он соединил пальцы домиком. – Негативная галлюцинация. В принципе, это под силу и обычному психиатру с хорошими способностями к гипнозу, хотя, конечно, не в таком масштабе, как это провернул Киношник. По сути, это внушение человеку что он чего-то не видит, неважно, предмет это или другой человек. Между органами зрения и сознанием возникает блок. При этом человек не осознает внушения. Для него этот предмет просто отсутствует.

– Похоже на правду, – согласился Дьобулус. – Вместо того, чтобы полностью менять свои физические характеристики, Киношнику проще кое-что по мелочи подправить в наших мозгах. Чего напрягаться. Спирит быстро расходуется. И медленно накапливается.

– Но разве вместо Киношника мы не должны видеть… какую-то дыру в пространстве? – уточнил Бинидиктус.

Октавиус покачал головой.

– Если человек, которого запретили видеть, стоит между тобой и, например, стеной, то сознание само достроит фрагмент, оказавшийся заслоненным. При этом предметы, находясь в руках запрещенного человека, тоже перестают восприниматься загипнотизированным. Вот почему появление кофейных чашек постоянно ускользало от нашего внимания.

– Все же это не объясняет, как Киношник проник в здание после того, как оттуда удалили всех посторонних, – напомнил Бинидиктус.

– Это как раз-таки не сложно, – возразила Лисица. – Между входной дверью и следующей, где уже необходимо активировать карту, есть небольшой проем. Достаточно встать там, дождаться, когда начальник охраны покинет здание, а затем снова войти, активировав карту. Конечно, обычный человек не сумел бы остаться незамеченным на таком крошечном клочке пространства, но Киношник в прямом смысле запретил себя видеть.

– Он прямо рядом с нами, – выдохнул Илия. – Был все это время, слушал наши разговоры. За этим проклятым столом так много свободных мест…

Джулиус с ужасом посмотрел на пустующий стул рядом с собой и пересел поближе к Октавиусу.

– Ему повезло, что никто не плюхнулся к нему на колени, – буркнула Лисица.

– Мы бы этого не сделали, – возразил Октавиус. – Потому что наши глаза его все-таки видят, просто мозг блокирует информацию об объекте. Тем не менее, подсознательно мы признаем его существование, а потому не можем случайно налететь на него.

– Хорошо, пусть так, – Бинидиктус с отвращением смахнул со стола ближайшую кофейную чашку. – Но теперь-то мы знаем, что Киношник здесь. Так почему мы до сих пор не прозрели?

– Это не так просто. Запрет остается в силе. Его не снимешь парой фраз.

– Вот уродец, – Лисица погрозила кулаком в пространство.

– Я бы попросил всех воздержаться от вербальной агрессии и любых попыток физической, – Дьобулус задумчиво поскреб бриллиант в клыке. – Один из нас уже мертв. Не надо провоцировать Киношника добавить к списку выбывших… еще человек шесть. Даже если бы у вас была возможность его схватить, у него достаточно способностей, чтобы ударить так, что ошметки вашей плоти разлетятся по всему залу. Стоит учесть и то обстоятельство, что, когда он находится так близко, каждая ваша мысль слышна для него столь же отчетливо, как то, что вы произносите вслух.

Бинидиктус протяжно, напряженно выдохнул, выражая общие эмоции.

– Тогда что нам делать? – нахмурилась Лисица.

– Вести расследование, пока он нам позволяет, – Дьобулус сжал пальцы в кулак, рассматривая свой перстень.

– И до каких пор он нам позволяет?

– Пока мы не представляем для него реальной угрозы.

– То есть наше расследование в любом случае не приведет к положительному результату?

Дьобулус безразлично пожал плечами.

– Видимо.

Лисица застыла, но ее глаза метали молнии. Она была человеком действия. В ситуации беспомощности она начинала оплавляться изнутри.

– По крайней мере, хорошо, что мы избавились от Деметриуса, – подал голос Октавиус. – Его холерический темперамент нам здесь совершенно ни к чему.

– Осталось избавиться от Джулиуса, и… – начал Бинидиктус.

– Бинидикт, достаточно, – Октавиус примирительно поднял ладонь. – Что с личным делом?

Илия сдернул с папки резинку.

– Дагнуш Годвурус, шестьдесят два года. Поступил на работу в восьмидесятом году, вскоре после Эпизода.

– Как он вообще прошел проверку и был нанят? – удивился Бинидиктус.

– По понятным причинам, в тот период СЛ испытывала большие проблемы с персоналом, и было принято много неосторожных кадровых решений. К тому же, при его способностях он мог изрядно заморочить принимающему голову, – Илия продолжал перебирать бумаги. – Копии документов прилагаются. Город рождения: Торикин. Вот и фотография… Кто-нибудь видел это лицо?

Все молча покачали головами. Лисица сузила глаза. Это он, их враг? Ничем не примечательная физиономия. Довольно обрюзгшая. Пустой, тусклый взгляд. Он не казался ей противником. Скорее тихим сумасшедшим, копающимся в мусорках.

– Постойте, даты не сходятся, – сообразила она. – Если убийства начались в тридцать девятом году, то Дагнушу на тот момент было всего-то семь лет. В документах неправильная дата рождения. Или они полностью фальшивые.

Илия повертел в руках бумаги.

– Я склоняюсь к мысли, что документы настоящие, – заметил он. – Но пользуется ими другой человек.

– То есть Киношник устроился в СЛ по чужим документам? – уточнила Лисица.

– Именно. Он мог избавиться от Дагнуша и воспользоваться его именем. Учитывая, что Киношник умеет оказывать воздействие на психику, несоответствия бы никто не заметил, – объяснил Илия. – В документах указан адрес проживания. Вполне вероятно, что Киношник не только похитил личность Дагнуша, но и его место жительства. Мы должны проверить.

– Поехали, – Дьобулус ухватился за предплечье Октавиуса и встал. – Кто-нибудь в состоянии вести машину?

– Я поведу, – поднял руку Илия.

– Бинидикт, Лисица и Джулиус. Я думаю, вам лучше пока пойти проветриться, – решил Октавиус.

– Нет, папа, я еду с вами, – Лисица вцепилась в руку Дьобулуса. – Я не хочу расставаться. Если с тобой что-то случится… я лучше тоже умру.

– Лиса, – Дьобулус притянул ее голову себе на плечо. Для этого Лисице с ее ростом пришлось довольно сильно сгорбиться. – Все в порядке. Пока что все в порядке. Я осторожен. Ты выглядишь очень усталой. Тебе нужно уехать отсюда. Отдохнуть, поспать.

– Я не могу спать! – воспротивилась Лисица. – Я не могу есть. Не сейчас. Расслаблюсь, когда все закончится.

– Ты забываешь о своем состоянии, – Дьобулус мягко отстранил ее от себя. – Бинидикт, позаботься о моей дочери. Отведи ее куда-нибудь поесть. И постарайтесь не ругаться хотя бы два часа. Джулиуса вам придется взять с собой. Он не в себе.

– Хорошо, – Бинидиктус взял Лисицу за руку. Она была слишком расстроена чтобы сопротивляться.

Илия бросил виноватый взгляд на Медведя.

– Мне не по себе, что мы просто оставляем его здесь.

– Я понимаю, что нехорошо глумиться над телом оппонента, но тот факт, что его смерть заметили только полтора часа спустя, демонстрирует его исключительную важность в расследовании, – съехидничал Дьобулус.

– Интересно, кто теперь будет вместо него, – заинтересовался Бинидикт. – Если бы я мог решать, я бы поставил Илию.

– Меня? – Илия польщенно улыбнулся. – Спасибо.

– Илия, – согласилась Лисица.

– Он кажется хорошим вариантом, – заметил Октавиус.

Дьобулус кивнул.

– Илия, – подтвердил Джулиус. – Что вы уставились? Мне нравится Илия. Но в любом случае кандидатуру будут определять правитель и советник.

– Тогда дело решеное, – уверил Дьобулус.

– Одна машина. Четыре места. Три человека, – резюмировал Илия общие мысли, вертя в руках ключи.

Стоянка была вся завалена осенними листьями. Погода резко испортилась, и ледяной ветер пробирал до костей.

– Мы можем взять с собой Джулиуса, и тогда Киношнику придется идти пешком, – усмехнулся Дьобулус.

– Не стоит его провоцировать, мешая его передвижениям. Поехали, здесь холодно, – поторопил Октавиус.

Илия уселся за руль, Октавиус справа от него. Дьобулус тяжело опустился на заднее сиденье и, повернув голову, посмотрел на пустое место рядом с собой усталым, насмешливым взглядом.

– И что нам не живется в этом мире вместе, друг?

Илия потер глаза.

– Чувствую себя так, будто неделю беспробудно пил.

– Уверен, когда все закончится, у тебя будет возможность сравнить, – пробормотал Октавиус.

– Уеду в Роану, устрою кутеж с проститутками.

– Правда? – усомнился Октавиус.

– Нет, – вздохнул Илия и вставил ключ в замок зажигания.

Выезжая, он порадовался, что стоянка пустынна. Его текущее состояние затрудняло сложные маневры. Воскресенье… Несмотря на похолодание и подступающие сумерки, люди гуляли по улицам, толкали коляски с детьми, разговаривали, пили кофе навынос. У Илии было предвоенное ощущение. Ему хотелось поговорить с Лизой об этом, но в том месте его души, которое она занимала раньше, зияла огромная дыра, как будто пробитая бронебойным залпом. Когда он позволял осознанию ситуации просочиться в мозг, он ощущал себя страшно одиноким, что запускало цепочку смутных воспоминаний. Он не был уверен, что это настоящие воспоминания, а не образы, подброшенные воображением, хотя теоретически мог припомнить множество отвратительных моментов. В голове точно открылись шлюзы, и потоки было не остановить. У него все болело.

Телефон Илии зазвонил.

– Я не отвечаю на звонки за рулем, – бесцветно произнес Илия, глядя перед собой.

Настойчивая трель вызывала желание выбросить телефон в окно. Наконец она стихла, но через минуту снова возобновилась.

– Октавиус, это уже твой телефон, – указал Илия.

– А, точно, – Октавиус прижал телефон к уху и пояснил: – Эфил…

Он слушал довольно долго, изредка задавая вопросы. Илия напряженно прислушивался к звукам из динамика, но не мог разобрать слова.

– Я согласен с твоим предположением… У меня складывалось то же впечатление. Я не знаю. Будем думать дальше. Сейчас твоя задача продержать Деметриуса в больнице как можно дольше – подальше от разборок. Если понадобится, стукни его по голове еще раз.

Завершив разговор, Октавиус откинулся на спинку сиденья.

– Новости? – осторожно спросил Илия.

– Его зовут Агнуш Этта. На момент эвакуации ему было восемь лет. Поступил в стационар с серьезными ожогами – очевидно, родители недосмотрели. Неблагополучная семья… – Октавиус пересказал услышанное от Эфила.

– В таких проблемных городах, как Ийдрик, каждая вторая семья неблагополучная, – Илия смотрел только на дорогу перед собой.

– У меня недостаточно данных, чтобы поставить точный диагноз, но, вероятно, у него было психическое расстройство аутистического спектра. В частности, на это указывает болезненная привязанность только к одному виду пищи.

– Аутист? – Дьобулус поморщился, когда их тряхнуло на кочке, и попытался поудобнее расположить свое несчастное, страдающее каждой клеткой тело. – Что это может для нас значить?

– Пока сложно сказать. Посмотрим, как он живет, оценим его текущее состояние.

– Это многое объясняет. Проблемный ребенок в проблемной семье, – Илия сжал челюсти. – Если бы родители заявили о пропаже, его бы забрали из города прежде, чем он стал тем, кем стал. Но он был болен. Наверное, они только порадовались, что избавились от него.

– Я бы сказал, что его болезнь – это в принципе причина всего им начатого, – добавил Октавиус.

– Вот этот дом, – Илия притормозил на аллее.

Они вышли из машины и, двигаясь вдоль ничем не примечательного жилого здания, вошли сквозь арку во двор. Годвурус Дагнуш, он же Киношник, он же Агнуш Этта, он же Проклятый Злобный Аутист, жил на втором этаже.

– Поразительно, что никто из нас не задался вопросом, как мы собираемся проникнуть в квартиру, – Октавиус наклонился к замочной скважине.

Илия молча отодвинул Октавиуса и с силой пнул дверь ногой. Что-то хрустнуло, вылетела пара щепок, и дверь распахнулась.

– Какая вонь, – Илия непроизвольно зажал нос и рот ладонями и тревожно вгляделся в темную квартиру. – Как человеческое существо может жить в такой обстановке?

– Да уж, уютненько, – бросил Октавиус, нащупывая выключатель на липкой стене. Тот щелкнул, но ничего не произошло. – Выключатель сломан. Или же электричество отключено. Одну секунду. Где-то в карманах жилета у меня был фонарик…

Фонарик, несмотря на миниатюрные размеры, испускал широкий яркий луч. Они прошли в единственную комнату, тускло подсвеченную уличным фонарем, чье сияние с трудом просачивалось сквозь грязное окно. Здесь почти не было мебели: пустой шкаф с заваленными хламом полками, ободранное кресло, со спинки которого свисала неопрятная одежда, тумба с пыльным телевизором. Кровать представляла собой жалкое зрелище – ком грязного, остро пахнущего белья с хаотично набросанными сверху подушками. Пол усеивали комки непонятной дряни, собирающиеся грудами в углах.

Все еще зажимая нос, Илия бросился к окну и раскрыл его, впуская свет и свежий воздух.

– Спасибо, так лучше, – поблагодарил Октавиус.

– Это странно, – Дьобулус, казалось, единственный не испытывал брезгливости. – Он столько лет плескался в чане со спиритом. Если он сумел залечить свои раны, то мог бы и психику подлатать.

– Он устранил некоторые мешающие ему элементы, но в целом, как мы можем наблюдать по этой комнате, принципиальных изменений не произошло. Интересов нет… живет в грязи… – Октавиус в пять шагов достиг крошечной кухни и заглянул в стенной шкафчик, подцепив дверцу кончиками пальцев, – …все еще ест одно печенье. Вероятно, для него это норма. Другого существования он не представляет.

– И собачий корм, – подошедший Илия потянул за сине-белый уголок, выглядывающий из-под пакетиков с печеньем «Ракета». – Похоже, он даже более больной, чем мы думали.

Это действительно оказался пакет сухого собачьего корма.

– Корм качественный, не из дешевых, – прокомментировал Илия. – Я тоже такой покупаю.

– Не знал, что у тебя есть собака, – рассеянно пробормотал Октавиус, забирая пакет у Илии. Перевернув пакет, посмотрел срок годности корма. Свежий.

– У меня есть собака с моей почти бывшей женой. Учитывая, что Лиза намерена захапать все что только возможно, вероятно, это теперь моя почти бывшая собака…

Телефон Илии зазвонил. После секундного сомнения, Илия ответил на звонок.

– Да, я все еще на работе, – он прошелся взглядом по изгаженному кухонному столу и открытому нараспашку черному от грязи холодильнику. – Почему я должен ехать домой? Меня бросила жена, я свободен как ветер. Нет, я действительно работаю. Я не понимаю, чем ты так недовольна. У тебя новая любовь, удели ей внимание. Почему ты продолжаешь названивать мне? У меня нет времени на разговоры, – он нажал на кнопку сброса и убрал телефон в карман.

– Дьобулус, – позвал Октавиус и, не дождавшись реакции, повторил громче: – Дьобулус!

Илия и Октавиус вернулись в комнату. Дьобулус стоял позади кресла, вперив в спинку застывший взгляд.

– Я вспомнил. Здесь был поводок. Он располагался вот так, свисал со спинки, – Дьобулус изобразил пальцами кольцо.

– Петля с твоей карточки. Так вот что это было…

– Да. И сейчас он отсутствует.

– Значит поводок на собаке. Той самой, которой предназначен корм в шкафу.

– А где же сама собака? – спросил Дьобулус.

– Октавиус, посвети мне, – Илия вдруг рванул с себя свитер.

Несколько минут он пристально осматривал ткань, потом передал свитер Октавиусу и снял джинсы, оставшись в одних трусах. Тело Илии было в прекрасной форме. Дьобулус прошелся по всей длине плотоядным взглядом, заметив который, Октавиус неодобрительно закатил глаза.

– Ну а что? – возразил Дьобулус. – Ты посмотри на него. Он же просто красавец, он идеал. Чего его глупой жене не хватало?

– Илия, что ты ищешь? – поинтересовался Октавиус.

– Шерсть. Вот она, на моих джинсах. И на свитере тоже.

– Если здесь живет собака, шерсть повсюду, Илия. Ничего удивительного.

– Я никуда не садился, ни к чему не прислонялся, – объяснил Илия. – И это не шерсть моей собаки – джинсы чистые, утром я достал их из шкафа, оделся и сразу уехал. Да и цвет немного отличается. Где тогда я мог насобирать этой шерсти, по-вашему?

– В здании «Серебряной Лисицы», – сделал вывод Октавиус. – Собака там же, где и хозяин.

– Если мы продолжим копать, чувствую, мы обнаружим в здании СЛ целую конную кавалерию, – взорвался смехом Дьобулус. – Нет, серьезно. Это уже забавно.

– Илия, ты когда-нибудь замечал шерсть на одежде, находясь на работе?

– Никогда, – мотнул головой Илия. Его светлое тело, мерцающее в свете фонаря, выглядело беззащитным и уязвимым на фоне окружающего безобразия.

– Оденься, пожалуйста, – напомнил Октавиус.

– Да, точно, – Илия поспешил натянуть джинсы.

– Мне нужен фантик от конфеты или просто бумажка, – Октавиус аккуратно собрал со свитера шерстинки. – У вас есть?

Илия дал ему обертку от жевательной резинки, и Октавиус завернул в нее найденную шерсть, добавив еще подобранную с пола.

– Проверю в «Серебряной Лисице». Уверен, развернув обертку там, мы обнаружим, что она пуста. На территории СЛ мы не увидим ничего, что физиологически связано с этой собакой. Ни шерстинки, ни капли слюны. Он это предусмотрел.

– Это все, с чем мы вернемся в СЛ? С клоком грязной шерсти и психиатрическим диагнозом Киношника? – губы Илии дрогнули.

– Мы будем продолжать. Продвигаться дальше, – в голосе Октавиуса зазвучали успокаивающие нотки.

Илия стоял оцепенелый, стискивая свой красный свитер. Он вдруг словно провалился глубоко-глубоко. В самую безнадегу. Смутные гадкие образы, вызывающие тошноту, снова зашевелились в его мозгу: воспоминания с тех времен, когда он жил не со своими добрыми приемными родителями, а с биологическими, которых, как он был убежден до этого, совершенно не помнил. Город типа Рареха, Ийдрика и прочих. Маленький ненужный ребенок, голодный и грязный, шляющийся сам по себе… Медведь собирал информацию о нем, знал подробности его забытого детства, о которых Илия не спрашивал. Вероятно, по этой причине начальник и не выпускал Илию никуда. Относился как к чашке с трещиной, в которую лучше не наливать кипяток, а то еще расколется. Возможно, это мнение было небезосновательным, ведь именно так он чувствовал себя: разбитым, разваливающимся на куски.

– В этом есть смысл? – горько спросил Илия. – Он наблюдает за нами. В любой момент, как только ему покажется, что мы близки, или же ему просто надоест играть с нами, он нас уничтожит.

– У нас два варианта, – голос Дьобулуса был мягок как бархат. – Продолжать работать, несмотря на всю тяжесть ситуации. Или же лечь и ждать расправы. Даже если результат одинаков, первое куда как менее неприятно.

– Ты прав, Дьобулус, – Илия натянул свитер и заставил себя улыбнуться. – Пойду умоюсь.

В крошечной ванной комнате горячей воды не было вовсе, а холодная текла рыжая от ржавчины. В засоренной раковине источала запах тухлятины оранжевая лужа. Илия открыл кран над ванной и подождал пару минут, позволяя воде протечься. Когда он отряхивал руки от капель воды, зазвонил телефон.

У Илии жгло глаза от усталости, у него гудела голова, у него не было уже никаких чувств. И тогда он просто положил телефон в раковину. Как только тот исчез под ржавой водой, сразу стало чуть легче. Как будто, окончательно отказавшись от брака, Илия снял с себя часть груза и стало проще нести оставшийся. Он вышел из ванной и наткнулся на Октавиуса, ждущего за дверью.

– Нужно расспросить соседей.

– Нет проблем, – Илия улыбнулся своей широкой, очаровательной улыбкой «я всегда рад помочь».

– Вот-вот, – кивнул Октавиус и похлопал Илию по спине. – Тебе они точно расскажут все, что знают. Как заглянут в твои медовые глаза, так сразу расколятся.

– Мне нужно имя его собаки, – Дьобулус смотрел в окно, тяжело опираясь ладонями о грязный подоконник. – Выясни.

– Я постараюсь, – Илия помедлил, глядя на Дьобулуса. Он предложил бы свою помощь, но отчетливо ощущал, что в проблемы Дьобулуса его посвящать не намерены. Поэтому просто вышел.

Как только за Илией закрылась дверь, Дьобулус сполз на пол, цепляясь за подоконник.

– Я не хотел, чтобы дочь заметила, в каком я состоянии. А потом не хотел, чтобы Илия догадался, в каком я состоянии. Но сейчас я на пределе.

– Илия замечает даже когда у кого-то пятка зачесалась, – Октавиус потрогал лоб Дьобулуса и отдернул руку. – У тебя жар. Думаю, не меньше сорока градусов. Тебя надо охладить. Пойдем в ванную. Держись за меня.

Ванна была вся полосатая от рыжих и серых потеков, но Дьобулус был не в том состоянии, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Октавиус начал расстегивать на нем одежду.

– Как мило, – ухмыльнулся Дьобулус. Его глаза были полузакрыты. – Моя мамочка собирается купать меня. Так не хватало этих нежных рук.

– Твои попытки пошутить весьма жалкие. Ложись в ванну.

Все тело Дьобулуса покрывали багровые пятна разлившейся под кожей крови. Октавиус отвел взгляд.

– Даже смотреть больно.

– Я залечиваю повреждения, но они продолжают появляться. По крайней мере мне удается сохранять кожу чистой на открытых частях тела.

– Мучительно?

– Очень. Я хотел отключить способность чувствовать боль, но подумал, что эдак мой демон меня прикончит, а я и не пойму.

Дьобулус обессиленно положил на край ванны раскаленную голову и даже не вздрогнул, когда кран, поплевавшись, выплеснул на его ноги струю ледяной воды. Минут десять он лежал без движения, ощущая, что ему действительно потихонечку становится лучше.

– Спасибо. Должен признать, все эти годы, несмотря на постоянные попытки отбрыкнуться от меня, ты каждый раз, когда требовалось, приходил мне на помощь. Ты настоящий друг.

– Возраст сделал тебя сентиментальным, Дьобулус. Почему ты дотянул до крайнего предела? Раньше ты просто швырял кого-нибудь своему демону, не дожидаясь, когда тот с голодухи начнет грызть твои собственные внутренности.

– Ты уже ответил на этот вопрос. Я стал сентиментальным. Пока мои дети были маленькими, я смотрел на них и понимал, что не смогу обидеть ни одного ребенка. Время было лихое, и рыбы в водоеме, то есть в Роане, хватало. Днем я резал бандитов на куски, ночью спал как младенец. Хотя я признаю, что порой дотягивался до обычных людей. Довольно часто, наверное. Совесть меня не мучила – меня не заботили взрослые. А потом мои дети выросли. И сами стали обычными взрослыми людьми. Жена моего сына работает учительницей в начальной школе. И я понял, что теперь едва ли смогу использовать и обычных взрослых тоже. А бандиты тем временем кончились, – Дьобулус страдальчески усмехнулся. – Остался я один. Я победитель. И я умираю.

Из-под его пальцев, обессиленно распластанных на груди, поползла длинная красная змея очередного подкожного кровоизлияния, и Октавиус ощутил металлический вкус во рту. Он рассчитывал на Дьобулуса. Дьобулус всегда выкручивался. Если ему отрубали голову, он отращивал новую.

– Это преувеличение, – рассмеялся Дьобулус над его мыслями.

Сейчас Октавиус осознал, что Дьобулус уязвим и смертен. Это открытие принесло страх и тоскливое предчувствие одиночества.

Дьобулус вытянулся в воде, быстро нагревающейся от его жара, и закрыл глаза.

– Даже после всего пережитого… я бы не хотел, чтобы моя жизнь сложилась иначе. Частично из-за моих детей. Но главным образом дело в спирите. Потому что, однажды получив такую силу, ты ни за что не откажешься от нее. Это нужнее, чем зрение, важнее, чем слух. Киношник не мстит «Серебряной Лисице» за то, что его бросили умирать в пустом городе. Это мелкая, личная причина. Он давно забыл о ней. Чего он действительно хочет, так это владеть и управлять спиритом. Может быть, это единственная вещь, которая доставляет ему удовольствие. Наша страна – его среда обитания, как для зверя – лес. Его территория. Тогда как СЛ – наглый вторженец, невесть с чего возомнивший, что имеет право распоряжаться в этих угодьях. А теперь СЛ начала внедрять «Спирит 3013», вещество, способное вбирать в себя спирит, расчищая участок. Что для Киношника равно как если бы кто-то начал вырубать его деревья. Он ощутил весомую угрозу. Теперь избавление от СЛ – принципиальный вопрос для него. Он не отступится.

– Тогда это либо он, либо мы.

– Именно так. Отчасти я понимаю его. Мы во многом похожи. Единственное значимое отличие – я согласился быть дрессированным чудовищем, а он дикий зверь. СЛ воспитала меня, дала мне наставника и использовала мою привязанность к нему, чтобы навязать мне определенную идеологию. Я принял эту идеологию, потому что она была мне удобна. Потому что позволяла остаться частью человеческого общества – хотя бы до некоторой степени. Но я всегда цеплялся за людей. А ему это было не нужно с самого начала. Он сам по себе. Он близок только к Богу. Он сам бог. Мы для него ничто, букашки в траве. Максимум, что он испытывает по отношению к нам – слабое любопытство, наблюдая, как мы засуетились в панике. Он знает, что держит все под контролем. Как только ему надоест наблюдать, он прижмет нас ногой.

– Он изначально был обособлен из-за его болезни. Люди учатся устанавливать связи с другими людьми в раннем возрасте. Когда он был ребенком, он не мог, или не хотел, или и то и другое.

– А позже сказалось еще и влияние спирита, – дополнил Дьобулус. – Знаю по себе. Мои силы возрастают с годами. Одновременно мои чувства блекнут. Начинаешь мыслить по-другому. Видишь ли, чем больше ты бог, тем меньше человек. Однажды даже собственное тело станет тебе ненужным, и ты обратишься в чистый дух. Все связи, что когда-либо соединяли тебя с людьми, окажутся разорваны. В тебе останется только идеология, вектор.

– Это то, чем в итоге обернется Киношник? Враждебной силой, стремящейся избавиться от нас?

– Да. И тогда он превратится в проблему и вовсе не предполагающую решения. Ведь то, что не имеет физической основы, невозможно уничтожить.

– А ты? К чему движешься ты?

– К тому же самому. Но мне потребуется намного больше времени – трудно подняться до достаточного уровня, проводя большую часть года вне Ровенны. А пока мне приходится пребывать в промежуточном состоянии. Жить с нарастающим ощущением неполноценности. Я благодарен судьбе, чтоб собрал свою семью по кусочкам, когда еще мог. Успел.

– Ты слишком сгущаешь краски, Дьобулус.

– Нисколько. Я двигаюсь по инерции в старых отношениях. Но больше не способен на новые. Я утратил способность устанавливать привязанности.

– В жизни есть вещи поважнее, чем привязанности.

– Ты ли это говоришь, психиатр? О нет. Привязанность – это самое главное в человеческой жизни. То, что и делает тебя человеком. Вспомни, что мы наблюдали среди наших коллег в последние сутки. Казалось бы, в столь угрожающей ситуации страх смерти должен доминировать в их сознании. А что по факту? Илия в отчаянье из-за жены, Лисица препирается с Бинидиктом, Эфил ненавидит Деметриуса, Джулиус оплакивает свое разбитое сердце. И это абсолютно естественно. Потому для человека самое важное –отношения с другими людьми.

– А как же более острые потребности? – напомнил Октавиус. – Голод, боль.

– О, не со мной тебе спорить, – осклабился Дьобулус. – Ниточки. Связи… Это то, что я изучал всю мою жизнь. Сплетал и разрывал их так, как мне было нужно. Ты поразишься, с какой выдержкой некоторые люди переносят боль. Они умирают от болевого шока прежде, чем от них удается хоть чего-то добиться.

– Знать не хочу, как ты это выяснил.

– Но привязанности… это то, что делает людей по-настоящему уязвимыми. Даже кожу сдирать не придется. Просто несколько неприятных обещаний, несколько угроз в адрес самых близких. Мой любимый способ воздействия.

– Именно так ты поступил со мной, – криво усмехнулся Октавиус. – Но с нашим пациентом твой старый трюк не сработает. Если привязанности ослабляют, то он лишен этой уязвимости благодаря своей патологии.

– У всего есть оборотная сторона. Ты не задумывался о том, почему он устроился на эту работу? Он приходил каждый день. Невидимый для всех. Похоже, он даже выполнял свои обязанности.

– Занимал время. Наблюдал, – предположил Дьобулус.

– Точно, наблюдал. Находился среди людей, но ни с кем не вступал в контакт. Не позволял кому-либо осознать его присутствие. Самая безопасная позиция. И одновременно избыточная, если его единственной целью был сбор информации. Нет, здесь другое. Для него это было формой общения. Единственной, на которую он способен. И это именно то, что может его подвести.

– Что? Неспособность к нормальным отношениям с людьми? – Октавиус задумчиво потер подбородок. – Если мы сядем все вместе и составим план борьбы с ним, он услышит и помешает нам. Но он не понимает более тонких взаимодействий. Намеков, подтекста, всполохов эмоций, скрытых во внешне малозначительных репликах. Его опыт социальных взаимодействий крайне ограничен. Он не видит этих прозрачных ниточек между людьми и сам ни с кем ни связан.

– Именно. И еще один момент… он не связан с людьми… однако у него есть собака, – медленно произнес Дьобулус. Вода вокруг него стала неприятно горячей, и он встал. – Он кормит ее. Он берет ее с собой. У него больше никого нет. Она может представлять для него ценность? Какую ценность?

– Я… я не знаю. Иногда у аутистов формируется симбиотическая привязанность к кому-то, обычно к матери. Как будто вся любовь, что в норме должна быть распределена среди нескольких объектов, сосредотачивается на одном и носит характер чрезмерной. Сложно сказать наверняка, как это в его случае. Спросить у него самого нет возможности, – вздохнул Октавиус. – Здесь есть полотенце, но я бы не стал его использовать даже за месяц дополнительного отпуска. Сохни так.

Дьобулус застегивал последнюю запонку, когда вернулся Илия.

– Соседи говорят, что квартира пустует больше десяти лет. Жил один тип, но он то ли умер, то ли съехал – вероятно, это и был Годвурус Дагнуш. В смысле, настоящий Дагнуш. С тех пор квартира стоит закрытая.

– Это им так кажется.

– Тип был странный. Ни с кем ни разговаривал. Выходил во двор и сидел на лавке. Молча.

– Подобрал жертву под стать себе, с дефектом, – пояснил Октавиус. – Легче было подойти. Промыл ему мозги и отправил восвояси, оставшись жить в его квартире и под его именем.

– А что собака? – спросил Дьобулус, пытливо глядя на Илию.

– Старая дворовая собаченция, однажды прибилась к Дагнушу, в итоге совсем перебралась к нему. Вместе с ним и пропала. Но это не может быть та же самая собака, верно? Столько лет прошло.

– Может. Скорее всего, это она. Досталась вместе с квартирой. Киношник продлевает ее жизнь с помощью спирита. Это нелегко. Но куда как проще, чем оживить уже умершее животное. Как ее звали?

– Никак. Желания кликать ее ласковыми именами собака не вызывала. Сказали, смердела. Воняла как помойка. Дело давнее. Если кличка и была, сейчас ее не вспомнят.

– Нам надо возвращаться, – решил Дьобулус.

Уже в машине его снова начало колотить. Илия спиной чувствовал исходящий от него жар.

– Книжные полки, ничего, кроме мусора, – бормотал себе под нос Дьобулус. – Думаю, остались со времен прежнего владельца. У Дагнуша не было фотографий, не было книг. Он был пуст внутри. Дают ли имена люди, которых едва ли интересует собственное имя? Но как-то же собаку все-таки звали. Если имя не дают, оно появляется самой собой. Потом старика сменил Етта. Который тоже был пуст. Собака досталась ему по наследству. Вместе с ее прозвищем.

– Почему ты продолжаешь думать об этом?

– Потому что это важно. Я чувствую, что это важно, – Дьобулус закрыл глаза, и из обеих ноздрей и рта у него хлынули потоки крови, заливая сюртук.

Октавиус протянул ему платок и с ужасом увидел, что у Дьобулуса на животе, там, куда не накапало из носа, проступают сквозь ткань пятна крови.

– Ты долго не протянешь, – констатировал он с резкой прямотой.

– Я жалею, что не отрезал Удаче голову. Это бы избавило меня от проблем дня на три. На целую неделю, если бы я отправил голову ее родителям.

– Будь серьезен, Дьобулус, – скривился Октавиус. – Ты должен прекратить это. Выйди из машины и прикончи первого попавшегося, если необходимо. Ты нужен этой стране. Ты не можешь просто свалиться и сдохнуть в луже крови, как паршивая собака. Не в нашей ситуации.

– Это невозможно.

– Что невозможно? Я дам тебе скальпель.

– Добрый доктор Октавиус, – хохотнул Дьобулус. – Много лет назад я поклялся, что, чем бы я ни занимался в Роане, я никогда не причиню вреда жителю Ровенны. В юности я пару раз нарушал это правило, но за истекшие годы мое обещание превратилось в заклятие, которое я не способен разрушить. Я даже не могу приказать тебе убить кого-то для меня.

– То есть как – не можешь?

Дьобулус выплюнул новую порцию крови и застонал.

– Взлети, Октавиус, взлети выше фонарей. Потом и я, если что, поверю в себя, – Дьобулус свернулся в клубок, прислонив голову к дверце машины. – Если вас это утешит, данное заклятие – еще и то, что мешает мне атаковать вас, обезумев под гнетом захватившего мой разум демона. Так что возрадуйтесь и оставьте меня в покое.

Октавиус достал из кармана жилета блистер и съел сразу четыре таблетки, не запивая. Чтобы успокоить себя, он попытался представить улыбку жены, или двухлетнего внука, поедающего вишневый пирог, вымазываясь по уши, или уютное плетеное кресло на веранде его дома. Но ничего не представлялось, и в голове пульсировало: Дьобулус умирает. Оставляя его без ближайшего друга и их всех без защиты.

Дьобулус даже не заметил, когда машина остановилась, лежа все в том же даже с виду некомфортном положении.

– Мы приехали, – Октавиус вытащил Дьобулуса наружу. – Илия, возьми его под другую руку.

– Я сам, – отпихнув их, Дьобулус пошатнулся, отыскивая равновесие. – Я восстановился. Я в порядке.

Октавиус посмотрел на него с глубочайшим сомнением.

– Войдя в здание в таком виде, ты перепугаешь всех до смерти, Дьобулус, – напомнил Илия.

Он достал из машины бутылку минеральной воды и прямо на парковке они отмыли Дьобулуса, как могли. Октавиус снял свой жилет и помог Дьобулусу надеть его вместо сюртука, прикрывая окровавленную рубашку. «К счастью, жилет черный», – отметили все трое. Продолжающая выступать кровь будет менее заметна.

До здания Дьобулус дошел сам. Илия и Октавиус шли рядом, готовые поймать, если он начнет падать.

Прежде, чем приблизиться к остальным, ожидающим снаружи, Октавиус потянул Дьобулуса за рукав.

– Пока ты еще жив, ответь: из трех твоих детей, хотя бы Лисица является твоей биологической дочерью?

– Никогда не задавался этим вопросом.

Ключ от здания находился у Илии, так что им пришлось ждать снаружи.

Если бы с тоски умирали, Джулиус так бы и сделал. Но он не мог, поэтому просто сидел на лавочке неподалеку от входа в здание СЛ, ожидая остальных. Сверху на него лил меланхоличный свет уличный фонарь. Было около одиннадцати вечера. Они провели предыдущую ночь без сна, а теперь подступала следующая. Тем не менее у Лисицы и Бинидиктуса все еще хватало сил спорить.

– Это совершенно нелогично, Лисица, ну подумай, ты же адвокат. Твой брат несчастлив в браке, поэтому у тебя тоже не сложится. Это звучит как «моя собака писает на улице, поэтому я тоже писаю на улице».

– Ты не понимаешь. Мы с ним ужасно похожи.

– Ты похожа на бисексуального наркомана в завязке, пишущего порно-романы, не более, чем на любого другого человека в мире. Он тебе даже не кровный брат…

Лисица застучала зубами.

– Как же холодно.

– Хочешь, я обниму тебя для согрева?

– Лучше обними Джулиуса.

Джулиус обхватил голову руками.

– Просто оставьте, оставьте меня в покое.

Бинидиктус дернул Лисицу за рукав:

– Они идут.

Лисица оглянулась, нащупала взглядом отца и оцепенела. Она и раньше замечала, что с отцом творится что-то неладное. Сейчас же его тяжелая походка и повисшие плечи привели ее в ужас.

– Папа…

– Прекрати это. Даже если я немного не в порядке, это не повод гарцевать вокруг, – Дьобулус отстранил ее от себя с такой категоричностью, что Лисица послушалась и просто пошла рядом, больше не пытаясь поддержать его. – И избавь меня от лишних вопросов.

Они вошли в здание. По пути Илия заскочил в кабинет начальника охраны взглянуть на монитор. Этта был с ними. Все слишком устали, чтобы продолжать тревожиться по этому поводу.

– Что вы узнали? – спросил Бинидиктус.

– Мне начать с хорошего или плохого? – осведомился Октавиус.

– Давай уж, вываливай все плохое, – решил Бинидиктус.

– Если вкратце… Его зовут Этта, он аутист. У него есть собака, она, кстати, где-то здесь. На любые попытки установить с ним контакт он отреагирует неадекватно и скорее всего крайне агрессивно. Он намерен избавиться от «Серебряной Лисицы» как от досаждающей мухи и превратить всю страну в свою игровую. Что при этом будет происходить с населением, ему плевать.

– А чего в этом хорошего-то? – угрюмо поинтересовалась Лисица.

– Он нас не ненавидит, – дернул уголком рта Октавиус. – Правда. Ему просто на нас глубоко наплевать.

– Куда мы идем? – спросил вдруг Илия. – В зал совещаний? Но там…

Все подумали о Медведе, все еще занимающем место во главе стола. Тело начальника очевидно не способствовало поддержанию оптимистичного настроя среди уцелевшего коллектива.

– Надо найти место побольше. Еще не хватало случайно наступить на его собаку, – пробормотала Лисица.

– Мы не наступим на его собаку, – возразил Октавиус. – Мы не сможем ощутить прикосновение к его собаке, увидеть ее шерсть или слюну на ковре, услышать ее дыхание. Уверен, он подумал даже об отпечатках ее лап в дождливый день.

– В крыле Второго отдела тоже есть зал для совещаний, – вспомнил Бинидиктус.

– Ну уж нет! – категорически заявил Джулиус. – Если враг предпримет решительные действия, я не хочу, чтобы пострадала наша собственность.

– Если враг предпримет решительные действия, сомневаюсь, что у тебя будет возможность позлорадствовать по поводу разгромленной собственности нашего отдела, – ухмыльнулся Бинидиктус.

– В прошлый раз он ограничился только Первым, – напомнил Джулиус.

– В прошлый у него силенок было меньше. Вот он и решил, что начну-ка я с тех, кто представляет опасность. А до клоунов из Второго отдела можно добраться и потом, – разъяснил Бинидиктус.

Джулиус попытался испепелить Бинидиктуса взглядом. Бинидиктус не испепелялся. Отчаянье Джулиуса углубилось.

– Пойдемте в библиотеку, – предложил Илия. – Там просторный читальный зал. А столы сдвинем, чтобы не мешались, – «Первый этаж, – добавил он мысленно. – Никаких лестниц, которые кому-то слишком сложно преодолеть».

Дьобулус поспевал за остальными, но только он сам знал, чего это ему стоило. Он все еще сберегал силы для последнего удара, однако, даже пусти он все их в расход, едва ли этого будет достаточно, чтобы удержать его ускользающую жизнь. Плюс демон, который продолжит повреждать ткани в тот же момент, как они будут восстановлены. Плюс голод по спириту, сам по себе смертельно опасный. «Я мертв, – осознал Дьобулус со спокойной уверенностью – Прошел точку невозврата. Все».

Он почувствовал, как ткань жилета снова намокает от крови, и дотронулся до груди, проверяя, насколько все плохо. В кармане прощупывался скальпель. Какая-то смутная мысль мелькнула в его мозгу, слишком невнятная, чтобы ее прочесть. Он оглядел всю их команду. Усталые, осунувшиеся лица. Но никто из них не сдался, все готовы продолжать, даже осознавая, что шансы на победу весьма сомнительны. Дьобулус знал, что может рассчитывать на них.

Ниточки. Связи.

Пошатнувшись, Дьобулус ухватился за Октавиуса, и тот почти втащил его в библиотеку. «Думай, – сказал себе Дьобулус. – Думай». Его взгляд метался по залу, готовый вцепиться во что угодно. Зал сверкал, как драгоценный камень. Все в нем было новенькое и свежее, от столов и стеллажей со стеклянными дверцами до свежеокрашенных стен и перестеленного пола – результат очередного приступа щедрости Деметриуса. И повсюду кричаще-красные наклейки с перечеркнутой сигаретой. Это понятно – пожароопасное место: книги, бумага. И все же не слишком ли параноидально они боятся курильщиков?

(в его голове начало обрисовываться что-то, принимать форму)

П

Дьобулус скользнул взглядом по потолку, не позволяя себе сфокусироваться на одной точке.

(он еще сам не понимал, что задумал)

Л

Дьобулус постучал по ближайшей наклейке ногтем, привлекая внимание Октавиуса.

– Покажи Джулиусу.

(Этта уже что-то почувствовал. Он никогда не смотрел на людей прямо в реальности, но мысленно вперил свой взгляд в Дьобулуса)

А

– Что? – не понял Октавиус. – К чему ты это сказал?

(Этта тоже ничего не понимал, но успел встревожиться. Опасно. Пора избавляться)

Н

Дьобулус предпринял небольшое усилие, как будто пытался протолкнуть застрявшую в горле рыбью косточку. Октавиус все еще смотрел на Дьобулуса. И заметил тот момент, когда понимание ушло из его глаз: какая бы идея ни возникла в его мозге, Дьобулус заставил себя забыть о ней.

Недоумевая, Октавиус развернулся к Джулиусу. Он не знал, чего от него хотят, но хорошо знал старого приятеля. Дьобулус плевал на правила. Если они мешали ему, он отодвигал их и делал что хотел. В остальных же случаях просто не обращал внимания. Весь кафетерий СЛ еще с семидесятых годов был оклеен аналогичными наклейками о запрете курения. Порой Октавиус рассматривал одну из них сквозь слой сизого дыма, размышляя, в курсе ли Дьобулус, что она вообще тут висит. И если сегодня Дьобулус обратил внимание на запретительные знаки, это было для чего-то нужно. И Октавиус подчинился указанию.

– Джулиус, ты все еще с нами? – наигранно изумился он. – Не слишком ли мы глупы для тебя? Послушать твои разглагольствования, так Киношник давно у тебя в кармане. А на деле от тебя никакой пользы. Даже Бинидиктус хоть чего-то добился: захомутал Лисицу. Но тебе и с ней не повезло, неудачник.

Пораженный этим внезапным нападением, Джулиус уставился на него во все глаза.

– Я не неудачник.

– Да ладно?

– Я занимаю руководящую позицию в одной из самых важных организаций страны, – попытался оправдаться Джулиус.

– И что с того? Тебя никто не любит. Ты никому не нужен. Уверен, ты и сам это прекрасно знаешь.

– Это неправда, – торопливо возразил Джулиус, машинально шаря в кармане в поисках сигарет.

– И не смей здесь курить! Слышишь? Нас всех это достало, – Октавиус обернулся в поисках поддержки и уперся взглядом в вопрошающий взор Илии.

– «Не смей»? – упавшим голосом повторил Джулиус. – С чего это вы так со мной заговорили? Кто вы вообще такой, психиатришка паршивый?

– Он прав, – с жаром вмешался Бинидиктус. – Ты только портишь воздух – в прямом и переносном смысле. Надо было скрутить тебя и вышвырнуть из здания.

– Да, Джулиус, так и есть, – подхватил Илия. – И сейчас ты либо подчинишься нашим требованиям, либо уходишь отсюда.

– Требованиям? – вспыхнул Джулиус. Он все-таки вытащил пачку из кармана. Его руки заметно дрожали. – Да плевать мне на ваши требования! – завизжал он, истерично выхватывая из пачки сигареты одну за другой и тут же вкладывая их в рот. – Я докажу… докафу… – он прикурил свою нелепую гигантскую сигарету и выдохнул целое облако дыма.

Если он хотел произвести впечатление, он произвел. В первую очередь на дымовые датчики.

– \Это пожарная тревога. Немедленно покиньте помещение\, – произнес синтетический голос откуда-то сверху. – \Это пожарная тревога…\

В следующий момент потолочные разбрызгиватели заработали, выплевывая на оторопевшую компанию потоки белой пены.

– \… покиньте помещение\, – долдонил голос.

Первым очнулся Илия. Он побежал, налетая на стеллажи и поскальзываясь на пене, поднимаясь и снова начиная бежать, отчаянно выискивая что-то на полу. К моменту, когда к нему присоединились Лисица и Бинидиктус, Илия уже увидел то, что хотел: отпечатки собачьих лап на половицах, тут же скрывшиеся под новой порцией пены. Киношник многое предусмотрел, налагая заперты на их психику. Многое. Но не все.

Следуя по направлению следов, Илия нагнал запаниковавшего пса и, ориентируясь на возникающие в пене отметки, потянулся и схватил его. Не ощущая собаки в руках и не чувствуя ее веса, он даже не мог быть уверен, что действительно держит ее. Однако отсутствие новых отпечатков подтвердило, что ему удалось.

В следующий момент он ощутил стремительно нарастающее жжение в запястьях и, резко развернувшись, перебросил собаку подоспевшему Бинидиктусу. Тот, крутнувшись на подошвах, сунул собаку Лисице. Это походило на игру с воображаемым мячом. Не задумываясь, Лисица отправила собаку отцу, и тот, цепко обнимая пустое пространство одной рукой, другой занес скальпель. Все произошедшее заняло менее минуты.

– Появись! – крикнул Дьобулус. – Или я убью ее!

Он возник в пространстве мгновенно, и одновременно проявилась его собака, нелепо висящая вниз головой, свесив длинные уши. Дьобулус прижимал скальпель к ее заднице, но сейчас мало кто был способен оценить юмор ситуации. Илия попятился, налетел задней поверхностью бедра на угол стола и даже не заметил боли. «Совсем не страшный», – мелькнуло у него в голове.

Неужели эта сутулая фигура принадлежала тому, кто держал их в таком ужасе? С тощего тела свисала неопрятная одежда, острый подбородок выглядывал из-под нависающих на лицо светло-русых косм. Он выглядел как человек, с которым произошло что-то по-настоящему плохое. Вызывал желание помочь. Этта поднял голову, открывая поразительно-голубые, как вода в бассейне, глаза с отсутствующим, пустым выражением. Вся взгляды были устремлены на него, но сам он смотрел мимо и сквозь.

– Отдай Этта, – бесцветно произнес он, практически неслышный из-за работы системы оповещения, и это было все, что он согласился им сказать.

Дьобулус почувствовал, что его сознание сминается, как бумажный стаканчик, на который наступили ногой. Пальцы разжались сами собой, роняя пса на пол. «Это поражение», – подумал Дьобулус. Он не сможет отбить удар. Нет места, где он мог бы спрятаться. Или все-таки есть?

Всю жизнь его и Этта связывала прочная нить – ведь Дьобулус был его порождением, почти как одно из чудовищ, которых Этта насылал на людей. Нитка. Трубка. Канал. Коридор между двумя сознаниями. Только секунда, чтобы пробежать по нему, ворваться в соседнюю комнату, вытолкнуть того, кто там находится. Это не было бы проблемой, будь у Дьобулуса преимущество в силе. Но сегодня, постоянно подлечивая себя, он был даже слабее обычного. Впрочем, если не можешь одолеть врага силой, попытайся застать его врасплох. Нужно что-то, что парализует его соперника на секунду… вызовет реакцию… заденет его чувства… переключит внимание… даст Дьобулусу возможность столкнуть его с места… зловонная собака… имя… имя…

– Псина! – выплюнул Дьобулус.

В следующий момент в него ударила жесткая волна. Удар был такой силы, что тело Дьобулуса отбросило на стену позади, мгновенно раздавливая каждую кость, расплющивая плоть в кровавое пятно. Отделившись от размозженного торса, голова стукнула об пол и закатилась под ближайший стол.

На лицо Лисицы полетели красные брызги. Она дернулась, но не вскрикнула, не отшатнулась. Просто застыла, с расширенными от шока глазами глядя на останки отца.

«Это невозможно, – изумленно подумал Октавиус. – Этого просто не может быть».

– Ты, – Лисица развернулась к изможденной неподвижной фигуре. – Я тебя…

Что-то менялось. Его тело выпрямлялось, вытягивалось. Плечи расправились, голова поднялась. Он убрал с лица лохмы и вдруг посмотрел прямо на нее. Лисица завороженно уставилась на него в ответ.

– Лисица, – Бинидиктус схватил ее за руку.

– Папа? – позвала Лисица. Она медленно шагнула вперед.

– Не вздумай, – Бинидиктус вцепился в нее. – Он опасен.

– Отпусти меня.

– Не подходи к нему!

– Это не Киношник. Папа жив, идиот!

– Что?! – Бинидиктус обмяк на секунду. У Лисицы от горя крыша поехала?

– Посмотри на него, – настаивала Лисица. – Он стал другим. Это папа. Там, в его мозге. Мой папа не мог умереть. Он хитрый. Изворотливый. Он всегда все повернет как ему нужно.

– Ты не можешь это проверить, – простонал Бинидиктус. – Не подходи…

– Помнишь, что Октавиус сказал? Если это все еще тот, странный, и я прикоснусь к нему, он не выдержит.

– Он убьет тебя! – Бинидиктус все еще пытался оттащить Лисицу. Но эта женщина была сильная как лошадь. Она просто мало-помалу сдвигала его вместе с собой.

– Ну и что. Зато мы узнаем правду.

– Ты не можешь…

– Нет. Я хочу знать правду.

Бинидиктус оглянулся на остальных с молчаливой просьбой о помощи. Но увидел потрясенные, растерянные лица. Тогда он разжал хватку, отпуская Лисицу. Внезапно он совершенно успокоился.

– Что ж, мы столько времени были вместе. Останемся вместе и сейчас.

Он протянул руку, и Лисица с готовностью схватилась за нее. Вместе они преодолели последние метры.

– Папа? – увидев подтверждение в бирюзовых глазах, Лисица обняла его, и он обвил ее руками в ответ. – Он оказался там? – ее зрачки чуть вильнули в сторону кровоточащих останков. – Он погиб в твоем теле?

Система оповещения умолкла на полуслове, пена перестала падать. Лисица все еще обнимала тощего грязного незнакомца. Илия вдруг осознал, что пес отчаянно воет, и, успокаивая, взял его на руки.

Выйдя из здания, Илия увидел Лизу. Она стояла неподалеку от парковки, дрожа от холода, маленькая и изящная, как куколка. На ней было ее любимое платье, синее, с черными цветами. То самое, которое Илия намеревался сжечь.

Он попытался пройти мимо, но она бросилась за ним.

– Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?! Я жду тебя здесь уже полтора часа! – схватив за руку, Лиза развернула Илию к себе и вперилась в его лицо умоляющим взглядом серо-зеленых глаз. – Я пробовала постучаться, но мне никто не ответил. В чем твоя одежда? И что с твоим телефоном?

У Илии всегда мелькала мысль, какая же она хорошенькая, когда он смотрел на жену. Но сегодня он чувствовал только странное оледенение всех чувств.

– Не знаю. Может быть, он разрядился, лежа в раковине, полной воды. А что случилось с твоим любовником? Он тоже отмокает в ванной?

– Мне нужно объясниться.

– Объясняйся, – он сам ненавидел это в себе, но, как бы все ни складывалось, не мог развернуться и уйти, не выслушав прежде бесполезный поток оправданий.

– Не было никакого любовника. Ты понимаешь… мы никогда, никогда не ссорились. Все эти годы. Говорят же люди, что если пара совсем не ссорится, то это тоже не очень хорошо. Мы так привыкли друг к другу… иногда казалось, что ничего уже не осталось, кроме привычки. Никакой остроты. То есть я была уверена, что люблю тебя, и уверена, что ты ко мне хорошо относишься, но ты ко всем хорошо относишься, и… в общем, я проверить, как ты отреагируешь, если я скажу тебе, что…

Лиза продолжала, и продолжала, и продолжала. Ветер мотал ее светло-рыжие волосы по-всякому, порой придавая ей нелепый вид. Мягкий желтоватый свет фонаря сглаживал мелкие морщинки на ее лице, делая кожу Лизы гладкой, как в те дни, когда у них все только начиналось.

– Ты закончила? – холодно поинтересовался Илия, когда она наконец умолкла, переводя дыхание. – Я был чутким, понимающим мужем и не лез в бутылку, даже если что-то меня не устраивало. И ты решила, что это не к добру. Лиза, все, что я могу сказать по этому поводу, прозвучит очень грубо.

– Этот глупый розыгрыш не должен был зайти так далеко и столько продлиться… Но я начала, и ты… ты не расстроился достаточно сильно для того, чтобы я успокоилась. Ты как будто думал о чем-то другом в тот момент. И меня это так задело… Я уже не могла остановиться. Я ждала, когда ты приедешь домой, чтобы посмотреть на тебя, прийти в себя, все объяснить. Но ты не приезжал, и… – она начала плакать.

Илия мотнул головой.

– Я доверял тебе. Я никогда не думал, что ты пропустишь меня сквозь такую мясорубку только потому, что тебе что-то там показалось. Если у тебя были какие-то сомнения насчет наших отношений, ты могла меня просто спросить, – и он пошел прочь.

– Твоя машина осталась на стоянке! – закричала Лиза.

– Ты, кажется, собиралась все у меня отнять? Так бери, – Илия бросил ключи к ее ногам. – Видишь, я совсем не сопротивляюсь.

– Куда ты идешь?!

– Не знаю. Наверное, поживу первое время у каких-нибудь друзей.

– Первое время?! И каких таких друзей? У тебя есть только коллеги!

– Ну, значит, пойду к коллегам.

– Нет! Прости меня, нет, не уходи, прости меня!

Он остановился.

– Я прощаю тебя. Но домой не вернусь. Кстати, есть вероятность, что меня повысят и я стану твоим непосредственным начальником. Даже не знаю, на что тебе придется пойти, чтобы вернуть мое расположение.

Он ускорил шаг и скоро исчез из виду. Лиза попыталась догнать его, но быстро поняла, что это бесполезно, и бессильно опустилась на скамейку. С рядом стоящего дерева ей на голову падали желтые листья. Она смотрела во тьму в конце аллеи и плакала как безумная.

– Где ты живешь? – спросила Лисица. Она сама проживала неподалеку. Но почему-то вариант отправиться к себе даже не пришел ей в голову.

– Тут рядом. Можно дойти пешком.

– Отведи меня.

Квартира Бинидиктуса была вся в светлых тонах, кроме кричаще ярких абстрактно-геометрических картин на стенах.

– Ты пойдешь в душ?

– Мне надо собраться с силами.

– Тогда я первый. Помочь тебе раздеться?

– Да, – апатично согласилась Лисица.

Он снял с нее все, кроме прозрачных кружевных трусиков, и подтолкнул к кровати.

– Я быстро, – Бинидиктус накрыл ее одеялом и ушел.

Лисица свернулась клубочком, чувствуя себя едва живой от усталости. События дня были сложны для осмысления. Она все еще не понимала, как относиться к произошедшему с ее отцом. Впрочем, с ним и раньше случались странные вещи. И еще столько всего беспокоит, со стольким надо разобраться…

На тумбочке возле кровати, прямо на уровне ее глаз, стоял красный телефон. Рука Лисицы потянулась к нему, пальцы сами набрали номер брата.

Он подошел не сразу.

– Что случилось? Почему ты звонишь так поздно?

– Ничего не случилось. То есть слишком много всего. Я потом расскажу. Сейчас я хочу расспросить тебя.

– О чем? – напрягся Науэль. – Об Анне? Я бы тоже хотел узнать, чего ты до нее докапываешься в последнее время…

– Почему ты с ней? Ты живешь как в летаргическом сне. Ты не можешь быть счастлив! – к своему удивлению, Лисица обнаружила, что ее голос дрожит от слез.

На том конце провода повисла пауза. Лисица представила Науэля у телефона. Наверняка, на нем очередной безразмерный свитер. Однажды она проберется в его дом и сожжет их все.

– Жизнь, которую я вел, оставила на мне ожоги, – наконец заговорил Науэль. – Но я бы соврал, если б сказал, что никогда не скучаю тем дням. Иногда мне хочется забыть про семью, уехать в Роану, встретиться со старыми знакомыми – если кто-то из них еще жив, путаться с разными людьми и колоться. Мне хочется катиться под уклон, потому что это то, к чему я всегда стремился. Тогда я сажусь и пишу самую омерзительную книжонку, какую только могу придумать, а потом с успехом продаю ее в Роане. Писательские гонорары избавляют меня от необходимости ходить на работу и контактировать с людьми, которых когда-то в моей жизни было так много, что однажды я устал – раз и навсегда. Слив гной и успокоившись, я понимаю разницу между моими прихотями и тем, что мне действительно нужно. А то, что нужно, Лисица, – хлеб и вода. Самые простые, необходимые для выживания, избавляющие от дискомфорта вещи. Ты можешь есть шоколад и пить вино. Они более привлекательны, потому что их вкус интенсивнее, но сами по себе они не насытят тебя и не утолят жажду. И если я не летаю в эйфории, это еще не значит, что я несчастлив, потому что покой, мир и тишина – это тоже счастье.

– То есть Анна – твои хлеб и вода?

– Лисица, сейчас половина второго ночи. Я стою в коридоре голый, и мне холодно.

– Я тебя разбудила?

– Нет.

– Анну?

– Нет.

– Чем вы занимались среди ночи?

– Животноводством, – кисло ответил Науэль.

– А, понятно, извини, – Лисица вдруг смутилась.

«Хлеб и вода». Ей стало легче дышать. Как будто спазм в горле разжался.

Хлопнула дверь ванной. Лисица нырнула под одеяло.

– Ты пойдешь?

– Нет, я засыпаю, – пробормотала она, отчаянно зевая.

Бинидиктус скользнул под одеяло и прижался к ней. Он был совсем голый и влажный после душа. Ощущение его кожи успокаивало.

– Жалко, что сейчас у нас ни на что нет сил, – пальцы Бинидиктуса обхватили ее правую грудь. – Но завтра…

– Завтра понедельник, нам на работу. То есть уже сегодня.

– Раньше полудня я никуда не пойду. И ты тоже.

Чувствуя его нежные, ласкающие пальцы, Лисица окончательно погружалась в сон.

– Послушай, Лиса, тебе не стоит так нервничать, – прошептал Бинидиктус. – Все будет как обычно. Мы и так почти сутками торчали вместе на работе. Мы просто съедемся, поженимся и у нас родится ребенок. Все будет хорошо.

От Лисицы не поступило ни единого возражения. Она крепко спала.

Томуш осторожно, чтобы не звякнули, положил ключи возле зеркала и прошел в квартиру. Дверь в комнату падчерицы была приоткрыта. Заглянув, он увидел, что одеяло сползло и лежит на полу. Укрыв спящего ребенка, он присел возле. Ровное дыхание Милли порождало в нем ощущение глубокого покоя. Заставляло все холодные, злые голоса в его душе разом умолкнуть.

Делоре фыркнула, чтобы привлечь к себе внимание. Одетая в белую ночную рубашку, она стояла в дверях – руки скрещены над животом, брови сердито сведены.

– Чем бы ты ни занимался сутки на работе, я тебя прощаю.

Томуш рассмеялся и, подойдя, обнял ее холодными руками.

В своей крошечной ванной комнате, все еще в перепачканном противопожарной пеной костюме, Джулиус сидел на краю ванны и, чтобы успокоиться, считал бутылки с шампунями. Это не помогало. Не то чтобы он никогда не испытывал краха в личной жизни. Но сейчас ему было особенно больно. Может, кошку завести? Или двух. Но затем он подумал: что, если они не полюбят его? И отказался от этой идеи.

Открыв глаза, Деметриус увидел в свете фонаря с улицы бледные стены больничной палаты и ужасную картину с желтыми тюльпанами. Он повернул голову: на соседней койке, поверх одеяла и полностью одетый, лежал Эфил. И смотрел на него.

– Когда я наконец оклемался после Долины Пыли, ты так же на меня пялился, – напомнил Деметриус.

– На этот раз я надеялся, что ты впадешь в кому, а не выйдешь из нее.

– Я случайно заснул, пока мне накладывали швы.

– Избавил меня от необходимости накачивать тебя снотворным. Мне звонил Октавиус. Киношник мертв. С нашей стороны погиб Медведь.

– Вот видишь, все закончилось хорошо. Как обычно, ты зря грузился, – Деметриус потрогал тонкий шов, начинающийся на лбу и уползающий дальше в волосы. – Твоя работа. Доволен? Тебя, наконец, отпустило?

Эфил посмотрел в потолок.

– Думаю, да.

– Эфил… я знаю, ты бесишься из-за того, что твой брак пошел по пиз… не так, как тебе бы этого хотелось, и испытываешь эту… как там ее…

– Фрустрацию.

– Точно. И ты, видимо, опять начнешь вопить на меня, когда я это скажу, но… Я не виноват в том, что случилось. Даже если ты изменял ей со мной, это было твое решение. Я ей ничего не говорил. По правде, меня никогда не колыхала твоя жена. У нас было много третьих. Где они все? Ты сам ей признался, устав от собственного вранья. И это тоже было твое решение. Она распсиховалась и ушла. Все.

Эфил смотрел в потолок.

– Мне кажется, я наконец понимаю, что ты хочешь мне сказать.

Деметриус потянулся к Эфилу и взял его за левую, не обмотанную бинтами, руку.

– В конце мы всегда остаемся вдвоем. Это судьба.

– Это рок.

– Ты так не думаешь. Нам надо устроить пьянку. Выговорить все это дерьмо, переключиться, встряхнуться. Мы три месяца только и делали, что ругались из-за твоего развода.

– Я подумаю об этом.

Эфил повернулся на бок и моментально вырубился.

Окруженный светом настольной лампы, Октавиус лежал на кушетке в своем кабинете, придерживая на животе чашку чая, и думал. Он видел белые, спокойные коридоры своей клиники и всхлипывающих состоятельных родителей, рыдающих над склоненными головами их беспутных детей. Но стоило ему моргнуть, и все заслоняли меланхоличные пейзажи страны, в которой призраков было еще больше, чем елок. Он бежал от этого столько лет, но сейчас чувствовал мучительную тягу вернуться. «Ты слишком стар, – сказал он себе. – Живи спокойно». Но не мог перестать думать об этом.

Вдруг вспомнив о чем-то, он встал, прошел к шкафу и просмотрел находящиеся в нем емкости. Образец несколько поврежден, после удара головы Дьобулуса об пол. Зато прекрасно поместится в эту колбу.

Отсутствие света больше не мешало ориентироваться. Он знал здесь все до сантиметра.

– Псина, мы дома, – он спустил собаку с рук.

Оказавшись на полу, собака привычно процокала когтями по грязным половицам и свернулась под креслом. Зловонный воздух щекотал ноздри. Он поморщился. Потребуется много времени, чтобы навести здесь порядок. Но начать следует с этого тела. Хотя он сомневался, что задержится в нем надолго.

Пусть скверно, но душ работал. Он шагнул в ванну. Струйки окрашенной ржавчиной холодной воды скользили по коже, оставляя потеки, как кровь. Лишенный привычной боли, он ощущал себя странно легким. Он почувствовал, как все его чувства мельчают. Все, что было для него важным, что было нужным, образы людей, привязанности и воспоминания истончаются и бледнеют, утекают в сток вместе с потоками ржавой воды.