© В. Г. Мазья, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

Я написал эти воспоминания по настоянию своих детей. Речь здесь идет только о периоде 1937–1968 годов.

По мере поступательного движения по шкале времени возникала необходимость все больше говорить о математике, которая в течение многих лет была и, к счастью, остается стержнем моего существования. Но поскольку любое описание этого материала, по сути своей, не может быть понято неспециалистом, оно было заранее обречено на неудачу. И в этом – основная причина довольно ранней остановки моих воспоминаний.

Мне остается лишь сердечно поблагодарить за помощь жену Таню, детей Мишу и Гали-Дану, а также друзей юности Леню Друзя и Аркадия Алексеева.

Автобиографическая книга Владимира Гилелевича Мазья, выдающегося математика с мировым именем, яркого представителя петербургской-ленинградской математической школы[2], рассчитана на широкую аудиторию, включающую лиц, далеких от математики. Поэтому, представляя автора книги читателю, вряд ли имеет смысл описывать и перечислять здесь его научные достижения. Скажу лишь, что сильное впечатление производит не только огромное количество его публикаций (их список насчитывает более пятисот статей и сорок книг)[3]. Впечатляют, прежде всего, глубина полученных им результатов и фундаментальных новых идей, разнообразие тематики и искусная техника. Сведения, подтверждающие сказанное, можно найти в интернетовской Википедии, где, кроме того, есть список званий, наград, а также университетов СССР, Западной Европы, США, в которых работал В. Мазья. Мне посчастливилось быть его соавтором и другом, и я хорошо знаю, что он – Мастер (в булгаковском смысле этого слова; о соотношении этого понятия со списками званий, дипломов и т. п. см. главу «Талант» в конце книги).

Доступности и привлекательности книги для широкого читателя никоим образом не препятствует тот факт, что математика появляется на многих ее страницах.

Сведя к минимуму употребление специальных терминов и формулировок, автор все же дает почувствовать драматизм и напряжение, сопровождающие математика в его борьбе с проблемой, в охоте за ускользающим решением. Для примера упомяну рассказ об открытии нового подхода к теории пространств Соболева (глава «На четвертом курсе») и о решении (с неожиданным результатом) двух проблем из знаменитого списка Гильберта. Но математика в обсуждаемой книге (как и в жизни каждого математика) неотделима от повседневности, от отношений с окружающими (и не только с коллегами), от быта. Эта связь, великолепно переданная автором, определяет своеобразие книги и делает ее интересной для читателей, как причастных, так и не причастных к математике. Обилие острых наблюдений, конкретных зарисовок и живых портретов придает тексту своего рода энциклопедичность и делает его ценным источником для историка советской жизни сороковых-шестидесятых годов прошлого века.

Сюжеты, связанные с математикой, появляются в книге не сразу. Ее первая половина от них свободна. Вначале рассказано о раннем детстве, которое пришлось на военное лихолетье. Отец автора и два дяди погибли на фронте. (Поневоле вспоминаются стихи Слуцкого: «Пуля меня миновала, чтоб говорилось не лживо: «Евреи не воевали. Все возвратились живы»). Эвакуация, школьные годы в послевоенном Ленинграде, нужда, коммунальная квартира (характерная и – увы – все еще существующая примета советской жизни). Все это живо описано в первой половине книги. Здесь, как, впрочем, и во второй половине, много реалий советского быта, которые требуют слов, исчезающих (к счастью) из обихода. Эти слова нуждаются ныне в пояснении для современного читателя, которому придется ориентироваться на контекст (я имею в виду такие термины, как «коммуналка», «керосинка», «пятый пункт», «выездной-невыездной», «идеологическая комиссия» и многие другие).

Примерно с середины книги математическая нота начинает звучать и звучит все сильнее. Отрицательные стороны советской действительности сочетались с хорошо поставленной образовательной системой – по крайней мере в физико-математической ее части. Читая книгу В. Мазья, мы узнаем много хорошего о математической жизни Ленинграда, о его математической среде – сперва о школьниках, увлеченных математикой, о математических кружках и соревнованиях (олимпиадах), а затем о матмехе (так в просторечии называется математико-механический факультет ленинградского-санкт-петербургского университета). Перед нами проходит целая галерея портретов – словесных и любовно подобранных фотографических – напоминающая о математической жизни тех лет в Ленинграде. Она была весьма интенсивной и богатой на людей и события. Начинающему было у кого учиться. Его учили и маститые профессора, и сверстники. Общаться с преподавателями можно было не только на занятиях. Примером такого неформального и поистине судьбоносного общения служит разговор студента Мазья с профессором Михлиным (в главе «Мои сомнения»). Во второй («матмеховской») части книги ярко проявляется ее особенность, о которой говорилось выше. Эпизоды творческой жизни автора – поиски пути в науке, работа над проблемами, озарения – чередуются с рассказами о событиях и встречах жизни внематематической. Рассказ об открытии нового понимания пространств Соболева сменяется главой, посвященной поездке на целину. После описания двух защит – кандидатской и докторской – мы переходим к так называемым «спецмагазинам и к «запретам на загранкомандировки. Значительное место уделено встречам с представителями мира искусства и музыкальным впечатлениям.

Я бегло упомянул лишь немногое из того, о чем говорится в книге. Надеюсь, что читателю она доставит такое же удовольствие, которое испытал я сам. А автору я желаю (и, наверное, не буду в этом одинок) написать продолжение.

Оно, конечно, будет несколько более математическим, но не менее интересным для широкой публики.

Родившись в Ленинграде 31 декабря 1937 года, за четверть часа до полуночи, я, хотя и далеко не сразу, понял, что поспешил. Из-за этих пятнадцати минут меня обычно считают на год старше, что никому, очутившемуся на моем месте, не понравится. У родителей была возможность записать меня тридцать восьмым годом, но они ею не воспользовались, чтобы сынок «раньше пошел в школу».

Через несколько дней новорожденному, как и полагалось, сделали «брис» (обрезание). Произошло это «при огромном стечении народа» в квартире 55 дома 17 по Загородному проспекту, где жил Марк, старший брат моего деда по отцу, с женой Ханой и детьми.

Меня, долгожданного продолжателя фамилии и единственного малыша в большой еврейской семье, вернее в той ее части, которая находилась в Ленинграде, боготворили, нещадно баловали и постоянно хвалили за успехи в интеллектуальном развитии. Не исключено, что именно последнее обстоятельство породило высокую самооценку и несгибаемое стремление оказаться ее достойным. А может, дело только в генах?

Впоследствии мама не раз рассказывала, снова и снова переживая апофеоз своей жизни, как еще в родильной палате упросила медсестру позвонить знакомым Гиндиным из нашего дома, у которых, в отличие от нас, был телефон, и та радостно оповестила их: «У вас мальчик!» Соседи, собравшиеся за новогодним столом, не ожидали прибавления семейства, но, быстро сообразив, о чьем ребенке может идти речь, отправили кого-то из своих в нашу квартиру, где отец и мои многочисленные родственники тоже встречали 1938 год.

«Как они были счастливы!» – говорила мне мама со слезами на глазах. «Мам, ну не плачь!» – отвечал я. Из-за этих слез меня впоследствии, как правило, раздражали ее рассказы о прошлом. К тому же, из раза в раз они повторялись слово в слово и надоели мне страшно. В числе других имелась быль о том, как я, родившись, отказался сосать грудь, из-за чего у мамы началась грудница. «Ты так плохо ел, что я из-за тебя два раза перенесла операцию под общим наркозом». Я чувствовал себя преступником. Как часто слышал я этот упрек от мамы в детстве и юности, когда подолгу сидел за столом, страдая над тарелкой! Аппетит у меня был отвратительный даже в самые голодные годы, и еда, особенно под мамин аккомпанемент «ну, съешь еще ложечку» была для меня мучительным кошмаром. Мама, опасаясь, что у меня разовьется «малокровие», всегда побеждала. У нее был сильный характер.

Здесь мне, вероятно, года два

Но пора возвращаться в счастливые предвоенные годы. Как ни стараюсь ощутить себя в коляске или на руках у мамы, произносящим свое первое слово «циты» перед витриной цветочного магазина на Марата, пробиться сквозь пелену времени не удается. Самое раннее мое воспоминание относится, по датировке матери, к дням, когда мне было около полутора лет. Помню, как на каком-то семейном празднике я вылил на себя чай. Наверно, он был не особенно горячим, потому что я не заплакал, а скорее обрадовался общему вниманию. А потом вижу над собой испуганных женщин, а себя – лежащим голеньким на широкой кровати, и, наконец, чувствую, как по коже течет подсолнечное масло.

Летом 1938 г. с бабушкой Гитой

Нечто более интересное, сохранившееся в памяти, относится, судя по всему, к прекрасному летнему утру 1940 года, когда мне было два с половиной года. Отвечая на мой вопрос много лет спустя, мама сказала, что мы проводили лето где-то в деревне под Гомелем. А мне вспоминается, как лежу я один в своей комнате, полупроснувшись и глядя сквозь деревянные планки в боковине кроватки на блики сияющего за окном солнца. На окне медленно колышется занавеска. И вот внезапно во мне возникает сильное незнакомое чувство. Сейчас я бы назвал его озарением, a тогда вдруг явственно ощутил себя отдельной личностью, понял, что я – это я, и это открытие вызвало во мне прилив необыкновенной радости. Не уверен, что смог внятно описать этот момент, но лучше не получается.

Мы жили до войны в центре Ленинграда, на улице, названной в память французского революционного вождя Марата. Когда я родился, мамины родители, мои дедушка Гиля и бабушка Гита, были прописаны в крошечной комнате коммунальной квартиры 4 дома 19/18 на углу с Колокольной. Я же расположился в другой, так называемой «большой», сорокасемиметровой комнате той же квартиры, с окнами, выходящими на Марата. В ней, кроме меня, жили бабушка Хая и дедушка Лейба, то есть родители отца, и он сам с мамой. Ширма и пара шкафов, перпендикулярных к ней, отделяли примыкающее к углу небольшое прямоугольное пространство, где стояли кровать моих родителей и моя детская, а также угловая белая изразцовая печь. О звуковой изоляции, разумеется, речь не шла.

Дядя Арон, около 1938 г.

Отправляться спать за ширму в разгаре продолжающейся активной жизни взрослых я очень не любил. «А утром у тебя под подушкой будет шоколадка», – утешали родственники – и не обманывали. Снабжать меня шоколадом было в обычае дяди Арона, младшего из трех братьев отца, студента Горного института, прописанного в общежитии, но часто ночевавшего на Марата. Возможно, поэтому, выстраивая родственников в ряд по принципу, кто меня больше любит, я ставил его на третье место после мамы и папы.

Помню, была у меня привычка, устроившись в постели, перед сном крутить чубчик. А как я любил посреди ночи перелезать из своей кроватки в родительскую и засыпать, устроившись между ними! Однажды умильная просьба пустить меня на любимое место была удовлетворена (могли ли они огорчить сыночка?), но не сразу, а после некоторой дискуссии. Уже перебираясь к ним, слышу шепот: «Осторожно, здесь ему будет мокро», непонятный, а потому застрявший в памяти.

Одну из стен большой комнаты украшало живописное, потемневшее от времени полотно в тяжелой золоченой раме. На картине, как я знаю теперь, был изображен библейский сюжет: «Рабыня передает корзинку с младенцем Моисеем дочери фараона».

Потолок в большой комнате был лепным, а пол – паркетным, и последнее позволяло трехлетнему Вовочке тренироваться в прыжках в длину, постепенно улучшая показатели. Из игрушек не помню ничего, но вот окруженный картонными стенками аквариум с рыбками и удочкой с магнитом вызывал каждый раз ощущение чуда.

Могу рассказать стишок

Мне постоянно читали: «Курочку Рябу», «Репку», «Муху-цокотуху», и мама гордилась количеством стихов, воспроизводимых мной наизусть. Во время праздников карапуза Вовочку традиционно ставили на стул, и он без передышки декламировал для потрясенных гостей одно стихотворение за другим. По-видимому, у меня выработался условный рефлекс – я начинал «с выражением» читать стихи со стула уже по собственной инициативе, иногда неожиданно для окружающих, едва кто-нибудь посторонний появлялся у нас дома.

Вот запомнившееся мне на всю жизнь начало одного из «моих» стихотворений довоенного периода:

Карандаши цветные, резинка и тетрадь,Два мальчика, два брата уселись рисовать.Один сказал: «Смотри-ка, я дом нарисовал».«А я его сломаю», – другой ему сказал.

Я привел эти строчки потому, что впоследствии никогда не видел их напечатанными. Не знаю, кто автор и чем закончился спор братьев.

День 22 июня 1941 года в моей памяти не сохранился, но я хорошо помню сирену воздушной тревоги, издаваемую тем летом черной тарелкой домашнего репродуктора. Вой был непонятен и вызывал страх. Поэтому, если взрослых поблизости не было, я становился коленями на стол, чтобы дотянуться до розетки, и выключал радио. Моя маленькая хитрость всегда обнаруживалась, и меня слегка журили, поскольку все были обязаны при звуке сирены бежать в бомбоубежище. В какой-то момент населению выдали противогазы, резиновые шлемы с гофрированными хоботами. Помню, что я, будучи напуган слоновьими головами на плечах взрослых, с ревом отказался натягивать свой. И в моей дальнейшей жизни мне ни разу не довелось подышать в противогазе.

К началу войны я почти достиг трех с половиной лет, папе было тридцать два, а маме – тридцать три, но она никому не признавалась, что на год старше мужа. Мама была красива. Немногие ее фотографии, тогда, вообще, снимали несравнимо меньше, чем сейчас, убеждают любого в ее миловидности, и после войны она не раз повторяла мне, что приятельницы завидовали цвету ее лица и расспрашивали, какую косметику она употребляет. «А я ровным счетом ничего не делала», – с гордостью сообщала мне она. Дожила мама до девяноста двух лет, и умерла здесь, в Швеции, в 2000 году.

Родители мамы жили в городке Ромны Полтавской губернии. Мой будущий дедушка Гиля Шейнин родился в 1869 году, а бабушка Гита была моложе его на три года. Согласно маминому рассказу, любви в их браке не было – Гите нравился другой, и замуж за Гилю она вышла не по своей воле. В 1896 году у них родился сын Израиль и через год дочь Соня. Материально семья процветала, поскольку Гиля владел универсальным магазином, где можно было купить все что угодно. «У меня был самый настоящий «Мюр и Мюрелиз»[4]! – вспоминал он с гордостью.

Мама, около 1930 г.

Дедушка Гиля до революции

Евреи составляли около трети населения города. Жизнь текла спокойно, но восемнадцатого и девятнадцатого октября 1905 года погромщики сожгли в Ромнах все еврейские магазины, аптеки, две синагоги, две типографии, несколько школ, еврейскую часть базара, убили 8 человек и ранили более тридцати. После погрома Гиля уехал с женой и детьми в Александрию. Однако, в Египте им не понравилось, и они вскоре начали подумывать об эмиграции в Америку. Но до того, как решиться, Гиля и Гита спросили совета у друзей, оставшихся в Ромнах, на что те ответили: «Возвращайтесь домой! Появились прекрасные деловые возможности».

Гиля и Гита с детьми в Ромнах, до 1908 г.

Мама – девочка

Вот они и вернулись, и спокойная жизнь в Ромнах продолжалась. В ней, правда, не хватало прежнего размаха – у Гили теперь была только небольшая лавка. Жила семья в центре города в удобном доме с фруктовым садом, и там в 1908 году появилась на свет Маня, моя будущая мать.

Гиля, по-видимому, мечтал о мальчике и был разочарован. Во всяком случае, нежности от отца Маня не чувствовала и побаивалась его. Когда она, через много лет, уговаривала меня сидеть за столом прямо, то обязательно рассказывала, как отец, без комментариев, больно шлепал ее ладонью по спине, отучая (безуспешно) от сутулости. Но свою мать Маня очень любила и впоследствии упоминала ее не иначе как «Бедная моя мамочка».

В 1919 году в городе попеременно хозяйничали петлюровцы, деникинцы или крестьянские банды. Мама рассказывала через много лет, как она, дрожа от страха, спрятанная в доме под периной, слышала крики родителей – их пороли шомполами во дворе.

В 20-х годах мама училась в русской школе типа гимназии, с преподаванием немецкого и французского. Ее брат Израиль женился на Рите, дочери известного раввина, и у них в 1926 году родилась дочка Люся (Любовь Израилевна), моя любимая двоюродная сестра. Мамина сестра Соня вышла замуж и в 1927 году, будучи беременной, скоропостижно умерла, вернувшись домой из театра.

Уже по Конституции РСФСР 1918 года Гилель Шейнин попал в категорию «лишенцев» как частный торговец. В конце НЭПа около 1930 года все имущество его семьи было конфисковано, включая дом. Их выселили за черту города, в село Засулье. Несмотря на то, что тогда шла кампания по исключению детей-лишенцев из старших классов, маме удалось закончить среднюю школу, но думать о высшем образовании не приходилось.

Однако, через знакомого отец выправил ей справку о рабоче-крестьянском происхождении, и в 1930 году мама приехала одна в Ленинград. Жить ей поначалу было негде, но она поступила работницей на Судостроительный завод имени Марти[5] и поселилась в общежитии. Вскоре Мане Шейниной, Марусе, как ее называли на заводе, предложили поступить на курсы счетоводов, закончив которые она перешла на работу в бухгалтерию. В этот момент ей и предоставили девятиметровую комнату на Марата, 19. А затем кто-то из администрации уговорил маму поступить в Кораблестроительный институт – они были обязаны кого-нибудь послать по разнорядке[6]. В то время никакого конкурса для поступающих не было, и с упомянутой справкой и некоторым стажем работы на заводе Маруся была немедленно принята.

Увы, студенчество ее оказалось недолгим. Через короткое время справку о пролетарском происхождении следовало подтвердить, но человек в Ромнах, который мог помочь, повесился. К тому же в институте Маруся увидела кого-то из земляков, испугалась, что он на нее донесет и, опасаясь позора, перестала ходить на занятия.

Приблизительно в то же время ее родители с сыном, невесткой и внучкой Люсей приехали в Ленинград. Жили они сначала в пригородном поселке Парголово, а затем все пятеро переехали в двадцатидвухметровую комнату коммунальной квартиры 3 дома 22 по Кирилловской улице, где бабушке и дедушке пришлось спать в коридоре.

Люся в 1936 г.

А в 1935 году Маня Гилелевна Шейнина вышла замуж за своего соседа по квартире на Марата, 19 – Гилеля Лейбовича Мазья – и перешла жить в «большую» комнату, а родители Гиля и Гита поселились в ее, «маленькой». В 1940 году дедушку Гилю вытолкнули из трамвая на ходу, и он стал калекой, лишившись обеих ног.

Мне неизвестно, в каком году семьи лишенцев – братьев Марка и Лейбы Мазья – перебрались из Могилева в Ленинград. Вероятно, это произошло вскоре после 1920 года, то есть тогда, когда их меднолитейный и механический завод в Могилеве был национализирован[7].

Дедушка Лейба

Бабушка Хая

У Лейбы и его жены Хаи было семеро детей: в Могилеве у них родились три дочери Кейля, Дора и Груня, в 1909 году появился Гиллель (Гилель по паспорту, а для родственников и друзей Гиля), мой будущий отец, и затем еще три сына Гирш (Гриша), Шолом (Сема) и Аарон (Арон). Около 1930 года каждая из сестер вышла замуж и уехала с мужем из Ленинграда.

Гиля был старшим сыном и должен был помогать отцу содержать семью. Получить высшее образование он не мог как сын лишенца и с 1930 года работал слесарем, a с 1934 года – механиком на ленинградском заводе «Словолитня», где изготавливали оборудование для типографий.

В последний раз я видел своего отца в середине июля 1941 года. Как ни напрягаюсь, сколько-нибудь отчетливо вспомнить его живым не могу. На мое собственное, не стершееся до сих пор детское ощущение кого-то большого, улыбающегося и ласкового наложились его изображения на нескольких фотографиях и рассказы матери. Она говорила, что он любил шутить. С увеличенного снимка 1941 года, висящего в моем домашнем кабинете, на меня смотрит симпатичный, серьезный молодой человек, но неужели это – мой папа? Два моих сына выглядят старше.

От слесаря к мастеру

Папина характеристика, 1934 г.

Папа у станка

Папа перед войной

Мама рассказывала мне, что в тот год они строили радужные планы. Зарплату папы увеличили, и он купил ей беличью шубку, которую, уже сильно истершуюся, она донашивала через несколько лет после войны.

Бабушка Гита в 1941 г.

Между прочим, на заводе отца звали Ильей, а не Гилелем, как в паспорте, и это обьясняет выбор моего имени. Наивные родители полагали, что, именуясь «Владимир Ильич», как Ленин, я смогу легче вписаться в окружающую среду.

В начале войны на «Словолитне» налаживалось производство военной техники. Отец имел право на бронь, но отказался, сказав жене, что ему стыдно по улицам ходить, когда другие воюют. Отправившись в военкомат в начале июля, он записался добровольцем.

Через несколько дней мать со мной эвакуировали в Свердловск[8], а дедушки и бабушки остались в Ленинграде, уверенные, что немцев близко не подпустят и что война скоро кончится. Впрочем, родители матери и не могли уехать, поскольку ее безногий отец был прикован к постели.

Дядя Гриша (1912–1942)

Дядя Сема в Германии

Мой папа погиб под Ленинградом 21 декабря 1941 года. В «похоронке» сказано, что он убит у деревни Венерязи вблизи Пулкова (ныне не существующей), а недавно я прочитал на сайте «Мемориал» в графе «Где похоронен», что он был «оставлен на поле боя после отхода наших частей». И вот смотрю я на его фото и спрашиваю: «А что если ты был еще жив, бедный мой то ли папочка, то ли сынок, когда тебя там оставили? И долго ли ты мучился в своем окопе или сугробе, в ожидании смерти? А может, тебя раздавил танк или какой-то наступающий немец пристрелил из человеколюбия?» Мне было нелегко расти без отца, а о том, как его гибель искалечила жизнь моей матери, и говорить нечего.

Похоронка моего отца

На фронте в самом начале войны погиб также папин младший брат Гриша (он еще не был женат) и пропал без вести единственный брат мамы Израиль Шейнин, оставивший дочку Люсю, на 12 лет старше меня. Двое других, более молодых братьев отца, мобилизованных в 1943 году, танкист Сема и артиллерист Арон дошли до Берлина и невредимыми вернулись в Ленинград, первый в начале 1946 году, а второй на полгода позже.

О четырех годах, проведенных в эвакуации, я кое-что расскажу, но немного. И не потому, что забыл, а просто время было невеселое и погружаться в него не хочется.

Смутно помнится переезд в теплушке[9] из Ленинграда в Свердловск. Вагон был набит, спали на нарах. Поезд часто останавливался.

По приезде нас поселила у себя тетя Груня, родная сестра папы. Она жила в двух комнатах коммунальной квартиры 15 в доме 11 на улице Тургенева с сыном Зориком, старше меня на семь лет, и дочкой Ирой, моложе меня на год. Муж Груни, Юда Итин, уже тогда находился на фронте и вскоре, в январе 1942 года, погиб. С самого начала Груня приняла нас как чужих. Оставшись одна с двумя детьми, она видела в нас потенциальных нахлебников. Впоследствии она свое мнение изменила, почувствовав болезненную щепетильность моей матери. Случалось, что та жила впроголодь, но «куска хлеба» у золовки не брала, чтобы не быть в тягость. Обиду мать сохранила навсегда.

О гибели отца мы не знали всю войну. Писем не было, и на мамины запросы о его судьбе либо не отвечали, либо сообщали: «В списках убитых и пропавших без вести не числится».

По этой причине в течение трех с половиной лет в Свердловске мама не получала пенсию за отца. Первые полтора года она подвизалась в должности счетовода в разных местах, в частности, на мукомольном комбинате и на почтамте, а также сдавала кровь, так как донорам полагался специальный паек, и работала на лесозаготовках.

А моя жизнь в Свердловске в основном прошла в детских садах. С 19 декабря 1942 года по 16 мая 1945 года мама работала воспитателем в круглосуточном детском саду номер 166. Можете не сомневаться, туда она перевела и меня. Я находился в средней, а затем в старшей группе, а мама была занята в младшей. Помню, что она гордилась своим умением делать обитые материей игрушечные диваны, кровати и кресла для малышей. В интернате дети проводили все дни недели, кроме воскресенья.

Незабываемый детсадовский кошмар – застывшая манная каша с огромными комками. Я ее есть не мог. В какое-то время нас угощали финиками, зараженными червями. Из деликатесов запомнились компоты из сухофруктов, сладкая светло-коричнев патока[10], серые макароны с американской свиной тушенкой и омлет из яичного, также американского, порошка. По словам матери, кормили нас безобразно не только из-за плохого снабжения детсада, но и по причине интенсивного воровства на кухне.

Одно из воспоминаний того времени – пение хором. Мы разучивали: «Ты, моряк, красивый сам собою…», «Вот лягушка по дорожке скачет, вытянувши ножки», и даже «Из-за острова на стрежень». Сам процесс хорового пения мне нравился, да и музыкальный слух у меня присутствовал. (Мать хотела после войны учить меня музыке, но денег на учительницу не хватило, а потом и пианино, стоявшее с довоенного времени в «большой» комнате, было продано.)

В детском саду мы обожали играть в войну. Ползешь по полу «по-пластунски», как разведчик, или в атаке на фрицев строчишь: «Та-та-та-та-та», как бы из автомата, а затем:

– Падай, ты убит!

– Нет, я ранен! – и валяешься на полу с восхитительным чувством реальности битвы и собственного героизма. В 1943 году я впервые в жизни побывал в кино, когда нашу группу повели на фильм «Два бойца», после чего я вместе со всеми пел:

С мамой в Мурзинке, июнь 1945 г.

Мама привезла меня домой из Свердловска летом 1945 года, вскоре после победы над Германией. Она мгновенно избавила меня от следов уральского диалекта, убедив, в частности, сменить «некультурное» «чо» на ленинградское «что», но легкую ностальгию по временам эвакуации я испытывал довольно долго.

Вдвоем мы с волнением ждали великого дня моей жизни, и вот он настал! Первого сентября мама привела меня в 207-ю мужскую школу Куйбышевского района, расположенную на Невском проспекте в глубине двора кинотеатра Колизей. Утро выдалось теплым и солнечным. У дверей школы толпились мамы и бабушки с сыновьями и внуками, а мужчин почти не было – подавляющему большинству пап еще предстояло вернуться после войны, или, как в моем случае, не суждено было вернуться. Незнакомая молодая тетя Нина Васильевна собрала мой первый «Д» класс и строем увела в новую жизнь.

Моя первая школа

Второй «Д» класс, декабрь 1946 г. Я – третий слева в нижнем ряду

Хотя после снятия блокады прошло полтора года, и нанесенные городу раны начинали исчезать, следы войны встречались на каждом шагу. Помню, что в том же дворе, где стоит моя первая школа, чуть дальше от Невского, в направлении ул. Восстания, находились развалины жилого дома, и иногда в хорошую погоду мы забирались в эту «разрушку». Мне кажется, я и сейчас чувствую запах висящей в воздухе кирпичной пыли. Она золотилась в солнечных лучах, проникавших сквозь выбитые окна и разбитые стены. Вдоль каких-то ограждений тянулись плохо теплоизолированные трубы метрового диаметра, на которых сидели и грелись оборванные беспризорники постарше нас, так называемая колизеевская шпана. Приближаться к ним было рискованно. Помню, у кого-то из наших отобрали ранец.

А напротив арки кинотеатра «Колизей», в Невский упирается моя улица Марата. Возвращаясь из школы домой, я любил задержаться на углу Марата и Невского, у газетного киоска, где продавались и коллекционные почтовые марки, недосягаемый предмет моих мечтаний.

«Колизей», 2012 г.

Вид на ул. Марата от кинотеатра «Колизей», 2011 г.

Только не подумайте, что марок у меня совсем не было. Конечно, были. Целая коробка из-под довоенного мармелада! И дореволюционные с портретом Николая Второго, и послереволюционные с рабочим и красногвардейцем, и марки с папанинцами и челюскинцами, с памятником Пушкину и даже несколько заграничных, ознакомивших меня с латинским алфавитом. Но марки эти я не покупал, а отпаривал над носиком кипящего чайника с использованных почтовых конвертов. Конверты эти попадали ко мне от родственников и маминых сослуживцев, оповещенных ею о моем увлечении. Частенько марки, будучи приклеены «неправильным» клеем, например, предназначенным для резины, повреждались. Точнее, повреждались их зубчики, или они местами безобразно утончались. Такие, «бракованные», марки тоже помещались в мою коробку, хотя разглядывать их было неприятно. Находились в коробке и несколько экземпляров, которые я считал «ценными». Они, вероятно, были «двойниками» в чьей-то коллекции и выменены во дворе или в школе. Но когда мне довелось увидеть у кого-то из ровесников настоящий альбом марок, подаренный ему отцом и пополняемый вместе с ним, сколь ничтожными показались мне мои сокровища.

В том же первом учебном году, в возрасте восьми лет, я нарушил заповедь «Не укради», когда, вытащил поутру из-под маминого матраца и рассовал по карманам и в портфель значительную часть ее месячной зарплаты. Надеялся, что она не заметит и что остатка ей хватит на хозяйственные нужды. Мама к тому моменту уже ушла на работу, и вот я, преисполненный радостного ожидания, шагаю по Марата к Невскому. Наконец-то, заветный киоск с марками! Но еще рано, он, к моему разочарованию, закрыт. Не беда – покупку марок можно отложить до конца уроков, и я отправляюсь в школу.

В классе начинаю хвастаться своим богатством. Впрочем, купюры сильно оттопыривают карманы, и избежать вопроса «что это у тебя?» все равно было бы невозможно. Часть денег немедленно переходит в руки одноклассников, а я чуть-чуть растерян, чувствуя, что ситуация вышла из-под контроля. Однако, результат сравнительно благополучен – казначейские билеты оказываются у Нины Васильевны и после уроков возвращены законной владелице, явившейся, чтобы забрать непутевого сына домой. Ох, как она была напугана, опасаясь, что я стану вором, но не ругала меня, а говорила, что мой папа никогда бы так не сделал и что-то еще, столь же убедительное. Мне было стыдно и без ее объяснений, и в дальнейшем я без спросу денег не брал. Но мечта разбогатеть меня не покинула и, признаюсь, не покидает по сей день.

А в школе мы менялись не только марками, но и другим своим достоянием, в частности, конфетными фантиками, игра в которые была одно время в моде – кладешь его на открытую ладонь, сложив определенным, ныне мною забытым способом, и бьешь сжатыми пальцами снизу вверх по краю парты или подоконника. Если твой взлетевший по инерции фантик накрывает чужой, забираешь оба. Если нет, аналогичную попытку предпринимает соперник. Допускаю, что не полностью воспроизвел правила – столько лет прошло.

Возвращаюсь на угол Невского и Марата по пути из школы домой. С трудом отрываюсь от соблазнов киоска и продолжаю неторопливое движение в сторону Колокольной. За спиной – фанерный ранец. В нем у первоклассника – букварь, арифметика, тонкие тетрадки в 12 листов с полями, на первых порах в две косые, а затем и в одну, ну и в клеточку, с метрической системой мер и таблицей умножения на последней странице обложки. Да, чуть не забыл про чернильницу с отвинчивающейся крышкой и про пенал с ручкой-вставочкой и пером номер восемьдесят шесть. Старшеклассникам разрешалось писать другими перьями, в частности, так называемой «уточкой», но я упорно оставался верен восемьдесят шестому, пока, много позже, не появились относительно не протекающие шариковые ручки. Среди них особенно роскошными считались металлические, многоцветные, заграничные, но они часто ломались, и заряжать их было негде.

Ул. Марата, д. 19/18, мой дом, как он выглядит в 2011 г.

Черная лестница

Ул. Колокольная, д. 18/19. Здесь я спрыгивал с подножки трамвая

Лет через шестьдесят из любопытства потянуло меня в антикварную писчебумажную лавку в парижском квартале Марэ и вдруг я разглядел на витрине восемьдесят шестое перышко, неожиданный грустный привет из далекого советского детства. И уточка и гусиные перья там под стеклом тоже находились, но мне не было дела до них.

Рядом с булочной, на обшарпанной штукатурке дома номер три (уже не в Париже, а снова на улице Марата тысяча девятьсот сорок пятого), можно было прочитать еще довольно явственную надпись: «Эта сторона улицы опасна при артобстреле». Миную гастроном на углу Стремянной, пересекаю ее и прохожу мимо маленькой телефонной станции на Марата, 7, откуда можно вести междугородные переговоры. Станция помещалась в основании отделанной разноцветными изразцами заброшенной церкви без куполов, снятых, вероятно, еще до войны. По обычаям той поры церковь использовалась как склад или спортзал. А над строгим ликом, глядящим на улицу с высоты примерно третьего этажа, – потемневшая от времени надпись золотой, с трудом читаемой славянской вязью: «Приидите люди добрые, христианскому Богу поклониться». Говорили, что Поварской и Димитровский переулки были разрушены особенно сильно, потому что немецкие летчики, используя старые карты, принимали эту церковь за расположенную рядом с Московским вокзалом другую, перестроенную в молокозавод в 30-х годах. Они думали, что бомбят вокзал.

Свидетельство о смерти дедушки Гили

Церковь на Марата, 7 снесли в 70-х годах, а на ее месте воздвигли бани. Впрочем, посетив Санкт-Петербург в 2004 году после долгого отсутствия, я и бань на том месте не обнаружил. Их сменила безвкусная стеклянная коробка торгового центра.

Но пора заканчивать прогулку. Оставляю позади еще пять красивых, но в те годы остро нуждавшихся в ремонте зданий, и подхожу к нашему скромному, почти без архитектурных излишеств, трехэтажному дому номер 19/18, на углу Марата и Колокольной. Открываю низкую парадную дверь и попадаю в темный вестибюль с узким сквозным ходом во двор.

Описываемые далее строительные особенности этого дома сейчас не существуют. Они исчезли в 1956 году после капремонта. Тогда убрали парадную лестницу, по которой я поднимался в сороковых годах прошлого столетия, и ее роль перешла к лестнице черного хода. В том же году над нами пристроили четвертый этаж.

Однако, сейчас еще только 1945 год, и я поднимаюсь по парадной лестнице с поврежденными каменными ступенями и погнутыми металлическими перилами. Окон здесь нет, но в капитальной стене пробита амбразура на черную лестницу, где имеются окна во двор. Днем – это единственное освещение парадной лестницы, а вечером на втором этаже должна гореть тусклая лампочка. Кто-то ее обычно вывинчивает в корыстных целях, и тогда на лестнице – хоть глаз выколи, а мне надо идти на третий этаж. Однажды, продвигаясь во мраке к лестничной площадке между первым и вторым этажами, я увидел там высокую белую фигуру, рядом с которой мне предстояло пройти. И без того было страшно, но когда фигура громко захохотала, меня охватил ужас и не помню, как выскочил обратно на улицу. Через полчаса, поднимаясь наверх с кем-то из жильцов, вернувшихся с работы, я никакой фигуры не обнаружил, но, клянусь, она там раньше стояла. Мне кажется, именно после того случая я начал бояться темноты.

Свидетельство о смерти бабушки Гиты

В этом доме, вернувшись в Ленинград, и поселился я с мамой на последнем третьем этаже, в той самой коммуналке, где мы жили до войны, но теперь принадлежала нам только комнатушка площадью 9 квадратных метров. Большую комнату в той же квартире после войны занимали родственники отца.

Наши окна со двора (на третьем этаже). Воронку от бомбы засыпали уже после войны.

В 1945 году обстановка девятиметровой комнаты была почти той же, что перед войной, когда в ней находились мамины родители, причем бабушка Гита, добрая, болезненная, обожавшая меня старушка, спала на «моем» диване, а на «маминой» кровати лежал искалеченный трамваем дедушка Гиля, у которого, по словам мамы, был тяжелый характер. Дед умер 30 июля, а бабушка 17 ноября 1941 года. Согласно свидетельствам о смерти, им было, соответственно, 72 и 69, причем причиной смерти деда назван инсульт, а бабушки – кардиосклероз. Кто-то из уцелевших соседей сказал маме, что бабушка, ослабевшая от голода и холода, умерла из-за свиста упавшей под окном неразорвавшейся бомбы. Напоминаю, что блокада Ленинграда началась 8 сентября.

Недавно в сети я нашел, что мой дедушка по отцу Лейба умер в феврале 1942 года в возрасте 66 лет, а бабушка Хая – в марте 1943 года, дожив всего лишь до шестидесяти. Оба деда и обе бабушки были похоронены на Еврейском Преображенском кладбище, но могилы их не сохранились.

Вернувшись в Ленинград и войдя в комнату родителей, мама увидела на столе похоронку, извещение о гибели отца. Из-за блокады и смерти хозяев бумага пролежала в закрытой комнате всю войну. Наконец-то мы начали получать пенсию, но очень маленькую – отец был рядовым, красноармейцем, как тогда говорили. На похоронке его назвали Иваном Лейбовичем, но остальные данные приведены правильно.

Мама изо всех сил старалась, чтобы я «не умер с голоду и не ходил оборванцем». В основном она работала бухгалтером или учетчиком в разных местах, и всегда за нищенскую зарплату. Гордо показывала мне свое умение считать в уме и на «счетах». «Вот я всю ночь просидела, чтобы подготовить годовой отчет. Так быстро никто бы не сделал!» – хвасталась она. Иногда ее увольняли «по сокращению штатов» и ей долго не удавалось устроиться снова, поскольку в тот период «евреев не брали».

В 1947 году мама работала надомницей в абажурном ателье – шила абажуры со сдельной оплатой. С того времени я кое-что запомнил: «плиссе или с гладкой набивкой», «из крепсатена, шелка или бархата», «с оборкой шнурами или с фестончатым краем». Тогда матерчатые абажуры не были «ретро» и стоили дешево. На шкафу у нас в то время громоздились металлические каркасы, обмотанные или еще не обмотанные белой тесемкой.

Однажды какие-то родственники покойного маминого отца, дедушки Гили, до революции уехавшие в Америку, передали нам через третьих лиц посылку с подержанной, но по нашим меркам новой, одеждой (был момент, когда получать посылки разрешили). Матери ничего не подошло по размеру, и она продала свою часть вещей. А я долго ходил в вишневой вельветовой курточке на молнии – вспомнил сейчас, взглянув на групповую фотокарточку четвертого «Д» класса. Позднее один из незнакомых американских родственников мамы приехал в Ленинград и каким-то образом сообщил ей, что хочет встретиться. Дабы не навредить своему юному пионеру, она проигнорировала приглашение, опасаясь, что ее засекут. Через много лет, совсем в другую эпоху, я спросил у нее об американских родственниках, но она ничего не знала.

После работы мама обычно забегала на расположенный рядом Кузнечный рынок, намереваясь купить что-нибудь вкусненькое для сыночка. Возвращалась с трофеями, усталая, и с гордостью объясняла удачу тем, что «весь рынок обегала», и доказывала на примерах, что туда следует приходить непременно к закрытию, чтобы купить подешевле.

Иногда по вечерам она гадала себе на картах, раскладывая пасьянс, а я, когда читать было нечего, со скуки приставал к ней: «Сыграем в картишки», и мы дулись в подкидного дурака или что-нибудь другое, незамысловатое. Впрочем, к картам меня никогда особенно не тянуло. В «Слова» одно время играли не только мы с мамой дома, но и наиболее грамотные мои одноклассники во время уроков. На всякий случай, поясняю. Вся компания выбирает слово, и из составляющих его букв участники составляют слова поменьше, тайно друг от друга, разумеется. У кого больше список, тот и выиграл.

Радио было включено всегда: Утренняя зарядка – ноги на ширину плеч! Пионерская Зорька, репортажи о футбольных матчах, Последние Известия, Литературные Передачи, военные и народные песни, симфонии и оперы. Все это составляло звуковой фон нашей тогдашней жизни, а маленькие телевизоры КВН без линз, а потом и с линзами, появились только около 1950 года, но не у нас, конечно, а в более обеспеченных семьях.

На пенсию по старости мама вышла в 1963 году и стала получать 52 рубля в месяц, а я уже был на третьем курсе и имел повышенную стипендию.

Моя двоюродная сестра Люся, старше меня на 12 лет, осталась после войны моей единственной родственницей по маминой линии. Ее отец, как и мой, не вернулся с фронта, а в конце 1941 года Люся и ее мать Рита оказались, как и мы, в Свердловске. Она и сейчас (а ей недавно исполнилось 86 лет) с умилением вспоминает, какой я был «хорошенький в меховой шубке» и ни за что не хотел подниматься пешком на пятый этаж после прогулки с ней. Она не могла тащить на руках четырехлетнего бутуза и отшлепала его по шубе. «Ты на меня посмотрел, надув губы, со слезами в огромных глазищах, и сказал: “Я все маме расскажу”», – повествует Люся. Мне самому этот случай не запомнился.

Вскоре Рита и Люся перебрались к Ритиным родственникам в Златоуст[11], где провели почти все оставшееся военное время, а в 1944 году Рита узнала, что в их комнату на Кирилловской кто-то вселился, и потому им некуда возвращаться. Тогда она написала письмо самому М. И. Калинину[12] с жалобой, не надеясь на успех. Но произошло невероятное – комнату освободили! И мама с дочкой приехали в Ленинград еще до нас, осенью 1944 года.

Люсе тогда было 18 лет, она только что окончила школу и поступила на английское отделение филфака ЛГУ. Вернувшийся из армии дядя Арон влюбился в нее и сделал предложение, но, будучи на десять лет старше, он казался ей тридцатилетним стариком и был отвергнут. Выйдя замуж за своего сверстника, Люся счастья в браке не нашла. У мужа оказался тяжелый порок сердца, и она рано овдовела.

А тетя Рита, как и моя мама, вторично замуж не вышла, но, мне кажется, жилось ей, в смысле материальном, легче, чем маме. С фронта невредимым пришел Ритин родной брат Марк, который помогал ей. Сама она работала машинисткой и подрабатывала частными заказами. Люся приносила домой повышенную стипендию, а позднее стала преподавать английский в школе.

Люся в Ленинграде, ноябрь 1944 г.

В первые годы после войны мама часто приходила со мной к Рите и Люсе, единственным людям, с кем она могла поговорить о жизни в Ромнах, о родителях и своем коротком предвоенном счастье. Да и я любил бывать на Кирилловской. Люся учила меня подбирать простенькие мелодии на рояле, играла сама и напевала неаполитанские песенки типа:

Скажите, девушки, подружке вашей,Что я ночей не сплю, о ней мечтая,Что всех красавиц она милей и краше,Что сам хотел признаться ей,Но слов я не нашел…

Володя Мазья слушал и млел от блаженства.

А коньком тети Риты была политика. Угощая чаем с вареньем, она попутно убеждала нас в неотвратимости скорой войны с американцами и обещала в самое ближайшее время атомную бомбардировку Ленинграда. Как пугали меня ее пророчества! И когда мама предлагала мне пойти на Кирилловскую, я соглашался при условии, что она уговорит Риту не затрагивать апокалиптическую тематику.

В начале лета 1950 года Люся и ее подруга Элла должны были защищать дипломные работы на филфаке по специальности «Американская литература». Темы были связаны с творчеством «прогрессивных» писателей Синклера Льюиса[13] и Эптона Синклера[14], причем моей кузине достался роман «Королевская кровь» первого из них. Героем книги является молодой преуспевающий американец, который узнает от отца, что в его жилах течет как королевская, так и негритянская кровь. Заявив об этом, он становится жертвой расовой дискриминации.

По совету своей научной руководительницы Люся посвятила первую главу своего диплома реферату работ И. В. Сталина по национальному вопросу, и защитилась без проблем.

Но у Эллы, чьим объектом был Эптон Синклер, перед самой защитой произошла катастрофа, в которой был виноват он и только он. Несомненно, прогрессивный писатель-антифашист не планировал вредить студентке ленинградского филфака, но как раз в 1950 году, отказавшись подписывать воззвание в защиту мира, он переметнулся к зачинщикам новой войны и оказался, по словам Ильи Эренбурга[15], «в одном лагере с господином Трумэном[16]». Как следствие, дипломная работа Эллы пропала полностью, но, чтобы избежать неприятностей, без вины виноватой студентке зачли старую курсовую как дипломную.

Детали этой истории я узнал через много лет, но картина слез Эллы и утешавших ее подружек на Кирилловской запомнилась.

После армии дядя Арон жил какое-то время в той же квартире, что и мы, но в «большой» комнате. Он еще не был женат и мог уделить мне внимание. Это он научил меня колоть дрова, а пилили их мы вдвоем двуручной пилой. Он брал меня с собой в баню на Пушкинской улице. Мы наполняли шайки горячей и холодной водой, мылились, терли друг другу спины и с березовыми вениками направлялись в парилку, а потом, распаренные, пили холодный квас в раздевалке. До возвращения Арона из армии в баню меня водила мама, в женское отделение, разумеется. Было мне семь – восемь лет, но голые тетки, несмотря на мамины объяснения, что я расту без отца, были недовольны моим присутствием, говоря ей: «Он уже большой». Ходить в баню с дядей Ароном было намного интереснее, но примерно через год он женился, у него родилась дочь, заболела жена, и вскоре он переехал, а я стал настолько взрослым, что мылся в бане самостоятельно. Так продолжалось до 1956 года, когда после капремонта, в квартире на Марата появилась ванна.

Дядя Арон, около 1953 г.

Играть в шахматы и шашки тоже научил меня дядя Арон, точнее он показал мне ходы. Теорию он сам не знал и играл, как любитель. Первое время я сражался с ним, затем с приятелями, но шашки, а также родственные им поддавки и уголки меня не увлекали. Шахматы – другое дело. Мальчишкой я любил их и даже, в девятом классе, записался в Шахматный клуб Дома Искусств, что на Невском между Литейным и Маяковского. Однако, выше второго разряда подняться не пришлось. По сути, я давно ощутил, что участие в каком бы то ни было спортивном соревновании меня не привлекает, и, главное, после седьмого класса у меня появилась более интересная игра – математика.

Через много лет мама сказала мне, что узнав о гибели папы, она надеялась на дядю Сему, который в соответствии с древним еврейским законом был обязан взять ее в жены как старший из оставшихся в живых братьев погибшего мужа. Приходила ли эта мысль ему в голову, теперь уже никто не ответит, но после демобилизации он женился на другой.

Мама так и осталась вдовой и всю себя посвятила мне, соединив всепоглощающую материнскую страсть с верой в мои исключительные способности. «Ты должен стать таким же умным, как папа», – внушала она, показывая мне грамоту, полученную отцом за рационализаторские предложения.

Не могу понять, имела ли ли ее убежденность в моих талантах объективные основания, но помню, что с раннего детства был полон решимости оправдать ее ожидания. Не сомневаюсь, что вундеркиндом в настоящем смысле слова я не был. Но память, судя по всему, имел отличную. Долгое время мне казалось, что она у всех такая, но сейчас я так не думаю.

Папина грамота 1934 г.

Читать я научился самостоятельно в четыре года и затем читал запоем в течение многих лет. Между прочим, в 1945 году в свалке хлама на своей работе мать нашла и принесла домой несколько книг, предназначенных в военное время для растопки печек, но, на мою удачу, избежавших этой участи. Среди них были «Борьба за огонь» Рони-старшего, «Межпланетные путешествия» Штернфельда, «Следы на камне» Рида, «Как человек стал великаном» Ильина и Сегал, «Занимательная ботаника» Цингера. Очень рекомендую эти книги всем, кто с ними не знаком.

Попробуйте!

Перечисленных книг давно нет со мной, но я как будто вижу их обложки, иллюстрации и хорошо помню свои детские впечатления от каждой из них. В частности, в связи с последней из списка, хочу спросить: «Знаете ли вы, каков самый вкусный фрукт на свете?» Сам я ответ получил восьми лет от роду в послевоенном, скудно снабжаемом продуктами Ленинграде из той самой книжки Цингера 1934 года издания. Это – так называемый дурьян, название которого созвучно с дураком и потому запомнилось. В 1978 году, женившись на Татьяне Шапошниковой[17], я пересказал ей соответствующий отрывок из «Занимательной ботаники». Будучи оба невыездными, мы были уверены, что наши шансы отведать дурьян столь же равны нулю, как и вероятность лично убедиться в реальном существовании Парижа и Лондона. Однако, времена изменились, и спустя 25 лет на Тайване мы получили возможность самостоятельно обнаружить ошибку в «Занимательной ботанике».

Нет, дурьян по вкусу ничуть не напоминает помесь клубники с ананасом, как утверждал автор книги, который, скорее всего, никогда этот фрукт не пробовал. В действительности, на вкус дурьян похож на нежный сладковатый крем. А его запах – дискуссионная тема, которую я, пожалуй, оставлю за рамками своего повествования. В настоящее время информацию о свойствах этого экзотического фрукта ничего не стоит найти в сети, а в западных странах его можно купить в хороших китайских супермаркетах.

Давно пора описать наше жилище на улице Марата, и это несложно. Представьте себе прямоугольную комнату площадью примерно 3.5 м х 2.5 м, посреди одной из коротких сторон которой расположена дверь в коридор, а напротив окно во двор. В углу, с левой стороны от двери, – печка в форме цилиндра с гофрированной металлической боковой поверхностью, выкрашенной масляной краской в бежевый цвет. Далее, вдоль левой стены – платяной шкаф, крошечный буфет и мой диванчик, на котором когда-то спала бабушка Гита, а между ним и окном – под углом 45 градусов трюмо с зеркалом. В зеркале я систематически разглядывал себя, каждый раз оставаясь недовольным своей внешностью – недостаточно умной и мужественной.

Вот как выглядела та самая девятиметровая комната

На мамином трюмо, на кружевной салфетке, помимо подаренного ей кем-то флакона духов «Красная Москва» в виде Спасской башни, находилась пудреница веджвудского фарфора с голубым портретом красивой дамы в стиле ар-нуво на белой крышке. Под крышкой лежала вата, а под ней светло-розовая пудра. На салфетке помещались также сувениры маминого детства: пара тропических раковин, в одной из которых «шумело море», и керамический раскрашенный домик со снимающейся крышей. В нем хранились пуговицы, в том числе несколько старинных. Поначалу лежал на трюмо и желтоватый резной веер, сделанный, по словам матери, из слоновой кости. Он очень меня интересовал, и вот, оставаясь дома один, я стал выламывать из него планочки, понемногу, чтобы было незаметно. К каждой из таким образом изолированных планок Вовочка подносил зажженную спичку. Тогда планка вспыхивала, горела ярким пламенем, шипя, и исчезала, оставив неприятный синтетический запах. Неужели слоновая кость могла гореть? Веер постепенно становился все реже и, наконец, исчез, но мама вопрос о его судьбе не поднимала.

Две раковины и домик под желтой крышей, которым больше ста лет, теперь у меня на книжной полке. А пудреница моей мамы по праву принадлежит ее внучке и моей дочке Гале, которая живет в Иерусалиме.

Вот как много пришлось писать о трюмо между окном и диваном. А теперь отправимся обратно к двери и повернемся лицом к окну. По правую руку вдоль длинной стены – кровать покойного дедушки Гили, а теперь моей мамы, с пружинным матрацем и никелированными спинками. Под ней – пара неинтересных чемоданов, зато за ней к спинке примыкает этажерка с моими книжными сокровищами. Над ней на стене висит радио, и, наконец, у окна стоят стол и пара стульев. Такова наша комната.

Помню, что убогость жилища не угнетала меня. Хотя я и сознавал, что мы бедны, это казалось естественным следствием войны, чем-то неважным, преходящим, а я был весь устремлен в будущее. Ложась в постель, прежде чем заснуть, я в какой-то период размышлял о вечности, бесконечности и смерти, или погружался в сладкие грезы о том, что встречу волшебника, который исполнит три моих желания. И всегда одним из них было, чтобы отец не погиб и вернулся к нам. То было время, когда во многие семьи приезжали демобилизованные фронтовики, но, увы, похоронка на отца не оказалась ошибочной.

В холодные зимние дни я приносил дрова из сарая на наш третий этаж и топил печку. Было блаженством сидеть перед ней на корточках, открыв дверцу, смотреть на языки пламени и слушать треск горящих поленьев! А в заключение следовало закрыть заслонку не позже и, главное, не раньше, чем погаснут синие огоньки – в городе ходили слухи, что где-то кто-то угорел.

С левой стороны от нашей комнаты, если смотреть в направлении окна, находилась кухня, к общей с нами стенке которой были придвинуты кухонные столы жильцов и мамин, в том числе. Такие столы стояли и на других свободных местах у стен кухни, один – между двумя окнами во двор и еще пара – у стены напротив. Композиция четвертой капитальной стены, параллельной нашей, с полным правом может быть названа необыкновенной. Во всяком случае, ознакомившись до сорокалетнего возраста с особенностями многих ленинградских коммуналок, я ни разу ничего подобного не встретил. Посередине стены была пристроена уборная, забирающая у кухни площадь примерно в два квадратных метра, с унитазом, конечно, и постоянно выходившим из строя ржавым бачком. Унитаз часто засорялся, и в такие моменты его роль переходила к ведру. Потолок у туалета отсутствовал, сквозь кое-где поврежденную штукатурку на стенках просвечивали неплотно пригнанные друг к другу доски, а тонкая дверь, закрывающаяся на крючок, открывалась в сторону кухни. Оставшаяся часть кухонной стены была занята умывальником и «черным ходом» на лестницу, ведущую во двор. Для полноты картины добавлю, что внутри двойной двери черного хода помещалось помойное ведро, опорожняемое каждый день в дворовую помойку членами семьи, дежурной по квартире. Дежурство было неприятной обязанностью, так как включало еженедельное мытье полов «мест общего пользования». Список дежурных составляла всегда одна и та же соседка, «квартуполномоченная» Мария Андреевна Лукьянова, как и мама, вдова погибшего на фронте. Она никогда не участвовала в яростных скандалах, время от времени взрывавших квартиру, но молчаливо сочувствовала маме.

Заканчивая описание нашей кухни в первые послевоенные годы, упомяну маломощную лампочку, свисающую с закопченого потолка и, наконец, серый некрашеный пол. Сквозь щели между образующими его досками, совершающими под ногами вертикальные колебания, можно было разглядеть перекрытия между нашим и вторым этажом.

А на кухонных столах коптили керосинки и шумели примусы. Походы в керосиновую лавку, в низочке на Колокольной, рядом с тогда заколоченной Владимирской церковью, с заданием принести домой брусок коричневого хозяйственного мыла или наполнить бидон керосином, не были мне неприятны. Как взрослый, вставал я в очередь а, добравшись до продавца, протягивал ему бидон и солидно произносил: «Два литра». К тому же меня приятно дурманил запах керосина, наполнявший лавку, как, впрочем, и аромат резиновых галош и бот в обувных мастерских. Хаживал я и в булочную на Марата, и как-то, при полном своем недоумении, вызвал смех в соседнем гастрономе, осведомившись у продавца: «У Вас яйца есть?» Но вообще-то мама меня почти не нагружала хозяйственными заботами, повторяя: «Главное – учеба!», с чем я был согласен всей душой. Родственники отца мягко, но дружно порицали ее: «Напрасно ты его балуешь. Вырастет эгоистом».

Однако, я несколько отвлекся от темы настоящего раздела, к которой, впрочем, осталось добавить немногое. В 1956 году наш дом пошел на капремонт, который мы пережили в предоставленной нам временно каморке где-то на Фонтанке. Запомнилось, что она находилась недалеко от Аничкова моста, рядом с районной библиотекой, куда я бегал чуть ли не ежедневно, так как брать сразу по несколько книг не разрешали. После ремонта нашу четвертую квартиру на Марата, 19 переименовали в седьмую, нам с мамой прибавили два квадратных метра, сдвинув на полметра левую стену комнаты в сторону кухни, убрали из кухни уборную, и даже умудрились, не увеличив квартиры, встроить в нее совмещенный санузел с ванной и водогреем. В город уже давно провели газ из Эстонии, и газовые плиты на кухнях вытеснили примусы, керогазы и керосинки.

Оптимизм был моим доминирующим настроением в первые послевоенные годы. Ведь я был ребенком. Но мне кажется, то же, в той или иной степени, относилось и к большинству окружающих. Уровень жизни постепенно, но неуклонно, повышался. Помню, как мать впервые принесла домой сливочное масло. Очень дорогое, но каким вкусным оно казалось! А такое лакомство как простое эскимо! Производить его после войны стали не сразу, но, вскоре я познакомился и с ним. А шоколадные (читай: соевые) батончики! А разноцветные леденцы с кислинкой «Монпасье» или, менее известные, сладкие, называемые «Пуговка»! А петушки на палочке из плавленного сахара, продаваемые цыганками и почему-то не освоенные пищевой промышленностью! Тогда же стала былью сказка о «гоголь-моголе», который я, по словам мамы, обожал до войны. Я его и сейчас люблю, но все эти современные разговоры о лишних калориях и холестерине…

В 1947 году отменили карточную систему, и затем ежегодно все радостно узнавали об очередном снижении цен. Поистине «жить стало лучше, жить стало веселей». А перед Новым Годом мы получали право купить определенное количество килограммов муки, продаваемое каждому члену семьи, присутствующему в магазине. Вот я, мама и все наши соседи встаем вечером в очередь, длиной с квартал, в ожидании утреннего открытия магазина. Падает легкий снежок. И спать не хочется, и настроение прекрасное, а утром все, кому хватило муки, расходятся довольные по домам с пакетами в авоськах. А не хватило – сами виноваты. Раньше приходить надо! Но мы с мамой всегда приходили вовремя.

Добавьте к материальным факторам идейные: школьные программы, передачи по радио, газеты, книжки, и, вообще, весь огромный пропагандистский поток, изливаемый в мою юную душу, и вы не станете ожидать от меня пессимизма и сколько-нибудь критического отношения к окружающей действительности в описываемый период. Я свято верил, как в аксиому, что буду очень счастлив вместе с замечательной страной, где «всюду жизнь привольно и широко, словно Волга полная течет»[19], великой страной, прокладывающей путь к коммунизму – светлому будущему прогрессивного человечества.

А на первом школьном экзамене в четвертом классе, когда мне попался билет с посвященным Сталину стихотворением Исаковского, я звонко, с воодушевлением, без запинки и уж, конечно, без тени сомнения декламировал: «Мы так Вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе».

Уже первый урок рисования, где мне не удалось нарисовать кувшин, убедительно показал, а вся моя дальнейшая жизнь подтвердила, что способности к изобразительному искусству у меня отсутствуют. Однако, воодушевленный общим обожанием вождя, я однажды за полдня, сидя один дома во время подлинного или вымышленного недомогания, создал по памяти его портрет фиолетовыми чернилами, работая вставочкой с восемьдесят шестым пером. Нет, не в анфас, за это я бы не взялся, но в профиль – пожалуйста! Там были и сталинская густая шевелюра, и его мудрая улыбка, и многое другое, а главное, усы. Мне самому портрет очень понравился, я просто не мог оторвать от него глаз и помню до сих пор.

Портрет И. В. Сталина работы лауреата Сталинской премии Д. Налбандяна

Я тут же представил себе, как товарищ Сталин, увидев мой шедевр, вызовет меня в Кремль, скажет что-то необыкновенно приятное, и, может, даже наградит орденом, как Мамлакат Нахангову. (В «Букваре» было напечатано: «У таджиков звучны имена. Мамлакат – это значит страна», так что все о подвиге и триумфе этой девочки, собирательницы хлопка, было мне известно). Тогда и впоследствии я любил мечтать.

Едва мама вошла в комнату после работы, я с гордостью показал ей свое произведение, но она, к моему удивлению, страшно испугалась: «Никому не показывай, порви и больше такого не делай!» Я не разделял ее страха, но послушался. Теперь-то мне понятно, что из-за карикатуры на вождя у нас могли быть неприятности.

Увы, уже в те радостные годы возникла в моей октябрятской и позднее пионерской душе, и стала монотонно расширяться некая трещинка, сначала воспринимаемая мной как недоразумение. Попробую объяснить.

В ту эпоху я, как и все мои сверстники, каждый день слышал гимн Советского Союза, где торжественно утверждалось, что наше отечество есть не что иное, как «дружбы народов надежный оплот». И вот именно это четкое утверждение подверглось испытанию моей детской жизнью и, пожалуй, не выдержало его.

Под нашим окном, рядом с помойкой, находилась воронка от неразорвавшейся фугасной бомбы, большая яма, полузаполненная водой, которую почему-то долго не закапывали. А посреди двора осенью 1945 года лежали бревна, предназначенные для отопления квартир в зимние месяцы. Расположившись на них, мы, то есть дети из нашего дома, обсуждали всякую всячину, например, договаривались, во что будем играть: в ножички, классики, лапту, штандер, прятки, войну или в города: Минск – Кострома – Актюбинск – Курск – Кинешма – Акмолинск… Здесь на бревнах мне и довелось услышать от одного из сверстников слова, запомнившиеся навсегда: «Эх, дали бы мне автомат, я бы всех евреев перестрелял». Мотивировка: они – трусы, не воевали, отсиживались в тылу. Я промолчал.

Мне было восемь лет тогда, но еще в пятилетнем возрасте, в детском саду в Свердловске я очень удивился, когда меня впервые обозвали жидом, и наивно спросил насмешника: «Да разве я – птица?», поскольку знал, что мальчишки называли жидами воробьев. Мать тогда объяснила мне, что мы – евреи, а жид – плохое слово, которым плохие люди обзывают представителей нашей национальности. Что еще говорила она мне, не помню, вероятно, уговаривала не обращать внимания, но вскоре, из тихих разговоров взрослых, я узнал, что по слухам Гитлер убивает всех евреев, и, это наполняло мое сердце первым в жизни смертельным ужасом, когда я оставался один.

И вот теперь уже в ленинградском дворе, кому-то захотелось евреев перестрелять. Похожее случалось и в школе. Например, в моем классе некий Т. «ненавидел евреев за семейственность», по всей видимости эмоционально откликаясь на обсуждение своими родителями антисемитской статейки в «Ленинградской Правде». «Будут дразнить – говори, что Карл Маркс тоже был евреем», – учила меня мать, но, когда я однажды использовал этот аргумент, оппоненты не поверили. Да и как поверишь в такой поклеп? Доказательств у меня не было и, кстати, впервые я увидел напечатанным подтверждение неарийского происхождения автора «Капитала» лишь через 13 лет в одном из томов «Детской Энциклопедии», только что вышедшем в Москве – прощальный привет хрущевской оттепели.

Мальчишкой я ужасно смущался, когда мама начинала с кем-то говорить на идиш в присутствии неевреев. Мне становилось стыдно в бане и в раздевалках, когда было видно, что я обрезан. Я стеснялся и слова «еврей», и своего отчества Гилелевич[20], когда перед всем классом приходилось диктовать воспитательнице личные данные для классного журнала. В годы жизни в СССР мое отчество воспроизводили как Гильевич, Григорьевич, Георгиевич, Гильенович и даже Галилеевич. В детстве я переживал также из-за своей «нерусской» фамилии Мазья[21], вдохновлявшей сверстников на прозвища Мазила, Мазепа или Мазня-размазня.

Как мне хотелось стать как все! Но я знал, что ничто не поможет. По мере хронологического поступления другого материала по еврейской теме я буду возвращаться к ней, но сейчас мне хочется очутиться в первом «Д» 207-й школы.

В те годы, даже в сравнительно интеллигентных семьях не было принято и даже считалось неполезным («ребенку будет скучно на уроках») учить детей чтению до школы. Но моя мать была уверена, что ее сокровище, глотающее одну толстую книгу за другой, сразу станет учиться на круглые пятерки и передала эту уверенность мне. Увы, первые дни за партой оказались для меня самым настоящим шоком. Тот факт, что я свободно читал, нисколько мне не помог. Насладившись единожды моей виртуозной техникой, учительница Нина Васильевна Смирнова больше меня не вызывала, сосредоточившись на обучении «русскому устному» подавляющего большинства. А в классе нас было ровно сорок.

А с «русским письменным», иначе говоря, «письмом», дело у меня поначалу не пошло. Помню, как сейчас, сижу за партой с открытой тетрадкой и ручкой в руке. Требуется написать строчку крючков вроде латинского «и» без точки. Скажете: «Просто», но у меня ничего не выходило. Во-первых, кляксы! Макать перо в чернильницу так, чтобы их избежать, ни за что не удавалось, а уж если кляксу посадил, надо как-то поаккуратней промакнуть – вырывать страницы строго запрещалось. Но, допустим, с кляксой примирился. Как крючок изобразить? В букваре-то он красивый: правильный наклон вдоль тетрадочной косой линии, жирная и волосяная части, скругление, а у меня что? А ничего хорошего – смотреть противно. Нина Васильевна проходит между рядами парт и повторяет: «Пишите с нажимом». А я, мальчик старательный, понимаю буквально и жму изо всех сил. Бумага, естественно, не всегда выдерживает, кое-где рвется. Прибавьте сюда разнообразие размеров и наклонов моих крючков! И, пожалуйста, результат: «Мазья, тройка!» А потом еще тройка за кружочки и другая – за запятые или точки. Они тоже получаются плохо.

Страницы личного дела Вовы Мазья

Мама встревожилась не на шутку. «В следующий раз оставлю тебя на продленке и не заберу домой», – грозит она по дороге из школы домой. Я не принимал ее слова за чистую монету, но настроение имел паршивое. Уныло плетусь за ней по Марата. «Пишу с нажимом, а красиво не получается», – в отчаянии пытаюсь оправдаться.

Поговорив с учительницей, мама достает где-то старые прописи, коих в писчебумажных магазинах в 1945 году не было, дома садится со мной за стол и я, наконец, постигаю, что значит «с нажимом». Под бдительным маминым оком я начинаю все лучше и лучше копировать прописи, и вскоре, о чудо, гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя – пошли пятерки по письму.

Страница личного дела Вовы Мазья

Правда, признаюсь по секрету, частенько, даже через год, и два, и три, приходилось мне, выполняя домашние задания, подчищать текст резинкой или бритвой. А если не помогало, то вопреки учительскому запрету, не оставалось ничего иного, как попытаться заменить испорченные страницы! Допустим, Вы посадили кляксу. На первый взгляд все просто – отгибаете сами или с помощью мамы соединительные скрепки, устраняете нежелательную страницу, заменяете новой, где воспроизведен уничтоженный текст, и зажимаете скрепки. Обнаружить следы преступления невозможно! Однако, дорогой читатель, не радуйтесь раньше времени, ибо здесь можете нарваться на осложнения, и иногда весьма серьезные. Допустим, к примеру, что на обороте испорченной страницы красными чернилами рукой Нины Васильевны было что-то начертано. Вы спрашиваете, что Вам в такой ситуации делать? А я и не знаю, что посоветовать.

Возникали и другие варианты антагонистических противоречий. Например, та же клякса, но посаженная при исполнении предназначенной к срочной сдаче контрольной работы. Сами видите, что получать пятерки по русскому письменному нелегко!

Некоторых читателей, возможно, интересуют мои успехи в арифметике в первом классе. Отвечаю честно: проблемы были, но лишь каллиграфического свойства, так что, научившись писать буквы, я смог и цифры изображать. Простейшие арифметические действия трудностей у меня не вызвали, но в уме я всегда считал средне.

А задачи «на совместную работу», появившиеся через три или четыре года, я терпеть не мог. Например, те, где трубы наполняли бассейн или поезда шли навстречу друг другу из пунктов А и Б. Было как-то странно принимать за единицу неизвестные количества литров или километров. К счастью, учительница не возражала, когда в пятом классе я начал решать арифметические задачи, используя иксы и игреки, хотя они относились не к арифметике, а к алгебре.

Как утверждает мое «Личное дело», девятнадцатого июня 1946 года я был переведен отличником во второй класс. К сожалению, красивое слово «отличник» в последней фразе следует понимать в расширенном смысле, ибо в табеле четко указано, что, кроме пятерки по поведению (не получить ее было бы ЧП) и трех пятерок по русскому и арифметике, Владимир Мазья заработал в своем первом учебном году две четверки. «Как же так?» – спросит озадаченный читатель, и я ему не без грусти отвечу: «В программе появились препятствия, преодолеть которые мог только по-настоящему одаренный ученик». Одного желания не хватало. Речь идет о «рисовании и лепке», с одной стороны, и о «физическом воспитании», с другой. «Но ведь четверка – тоже неплохая отметка», – скажет добрый читатель, и спорить с ним глупо. Однако, оценок ниже четверки по этим предметам мне бы никогда не поставили, дабы не портить отчетность. Не только отличники, но и «хорошисты» были в цене.

В самом начале моей школьной жизни, я сидел за партой, расположенной где-то в середине классной комнаты, и когда пожаловался, что плохо вижу написанное на доске, Нина Васильевна пересадила меня прямо перед собой, за первую парту среднего ряда. Шли годы, менялись учителя, а я все сидел и сидел перед учительским столом.

Вообще говоря, это место особенной популярностью не пользовалось, поскольку, с точки зрения нормального школьника, обладало очевидными недостатками: находишься под постоянным учительским контролем, списывать трудно, некого ткнуть в спину, чтобы получить подсказку.

Все это неоспоримо, но я обнаружил и достоинства своего насиженного места, частично искупавшие его недостатки. Первое, но не главное – возможность молчаливого внушения сидящему перед тобой преподавателю, что вызывать тебя к доске в данный момент нежелательно (молящий взгляд, страдальческая мина и пр.). Второе, более существенное, – знание ситуации в классном журнале. Стоит чуть-чуть приподняться, вытянуть вперед голову, и журнал у тебя, как на ладони. По галочкам против фамилий уверенно судишь, кого вызовут. Если в конце четверти видишь, что почти все побывали у доски два раза, а ты – только один, то дело ясное – готовься. Предупрежден, значит, вооружен. Оценки за контрольную узнаешь первым и т. д.

Однако, как ни важно твое удачное географическое положение в классе, оно не может открыть перед тобой те возможности, что дает общественное положение отличника. Практика показала, что отличнику жить легко. Ему позволено многое, что и не снилось простому смертному. Скажем, будучи отличником, ты всегда встретишь понимание учителя, если предупредишь до урока, что сегодня тебя спрашивать не стоит – вчера, дескать, болела голова. Учитель, в свою очередь, может намекнуть, что завтра – районная проверочная комиссия, и ты уж не ударь в грязь лицом. Стоит ли объяснять, почему учителям нужны отличники?

Однако noblesse oblige, и, будучи отличником, каждую четверку воспринимаешь как душевную травму. Некоторые из этих четверок вызывают у меня досаду и по сей день. Это – обратная сторона медали. Оглядываясь, я думаю, что невозможность расслабиться в известной мере поддерживала мою нелюбовь к школе, с годами все более сильную.

Впрочем, я так мастерски скрывал свою антипатию, что о ней не подозревал никто, включая Нину Васильевну. Вот как тепло она отозвалась обо мне, оставляя наш класс на попечение новой классной воспитательницы:

И в школе и на улице долгое время держалась мода на рогатки. Это стрелковое оружие было разных типов и обладало разной ударной силой. Наиболее совершенная рогатка представляет собой Y-образную деревяшку, к рожкам которой привязана резиновая лента. Зажимая вертикальную часть в правой ладони, помещаешь камешек посередине резинки, сильно оттягиваешь его большим и указательным пальцами левой руки и отпускаешь. Впрочем, эта конструкция у нас особой популярностью не пользовалась из-за возможных осложнений при стрельбе по живым целям. Камнем можно и глаз выбить, да и сделать хорошую рогатку такого типа не очень просто.

Несколько позже появились и широко использовались при игре в войну рогатки из проволоки, где роль пуль играли рябинины. По понятной причине применялись такие рогатки лишь на природе, в конце лета. Альтернативным оружием могло служить простое в изготовлении «духовое ружье», представляющее собой часть толстого трубчатого стебля некоего растения из семейства зонтичных. Набираешь в рот горсть бузины, подносишь трубку к губам и сильно дуешь. Промахнуться трудно.

Но по настоящему удобной в употреблении и универсальной с точки зрения времени и места оказалась рогатка, не требующая для своего изготовления ничего, кроме короткой упругой резиновой нити, добываемой, например, из резинки для трусов. Не сомневаюсь, что этого намека вполне достаточно для большинства читателей мужского пола – вы знаете, о чем идет речь. Для меньшинства и для дам добавлю, что нить надевается на большой и указательный пальцы правой руки с помощью петель на концах, и становится рогаткой. Стрельба производится «пульками», то есть бумажными или металлическими скобками. Цепляешь пульку за резинку, оттягиваешь и стреляешь. Очень удобно.

Бумажная пулька – это согнутый пополам плотный жгутик, иногда обслюнявленный для сохранения формы. Она была общеупотребительна в моменты сражений на переменах и даже, хотя и реже, на уроках, когда кто-нибудь из нас хватался за шею и крутился на парте в поисках агрессора. «Мазья, не вертись!» «А чего он стреляет, Нина Васильевна?»

Металлические пульки, то есть скобки из гибкой проволоки, обычно в здании не применялись, но, например, мостовая улицы Марата временами была буквально усеяна ими. Сам я пульки не изготавливал – не было нужды, поскольку запасы можно было без труда пополнить на улице.

Если воспоминания о рогатках первых двух типов оставляют меня равнодушным и включены в настоящий отчет лишь для полноты картины, то с простенькой резиновой у меня связаны сильные эмоции. Мне было около девяти лет. Ранним августовским вечером, когда мама еще не вернулась с работы, я болтался один по Марата недалеко от парадного входа в наш дом и, по своему обыкновению, незаметно постреливал из рогатки по афишам, элекрическим столбам и другим неподвижным целям, а также по ногам девчонок или по колесам проезжавших машин. Это занятие скрашивало ожидание, придавая прогулке пикантное разнообразие.

Вдруг вижу: проезжающая по другой стороне улицы «Победа» разворачивается у Колокольной и резко тормозит рядом со мной. Выскочивший из нее таксист крепко хватает меня за руку, заталкивает в машину, ругается и обещает отвезти в милицию. Я искренне удивлен: «За что, дяденька? Что я сделал?», а он, вместо ответа, показывает трещину в лобовом стекле. Вот куда угодила моя пулька! Несмотря на мольбы о прощении и слезы, «Победа» неумолимо увозит меня от дома, по Владимирскому и Литейному. Наконец, у самой Невы мой похититель, предварительно узнав, что мать на работе, а отец погиб, останавливает машину, вытаскивает меня на тротуар, крутит мое левое ухо до крови и уезжает. Я спасен, но надо еще вернуться домой. Помню, что мне удалось легко сориентироваться, но тот, кто знает местность, подтвердит, что дойти до угла Колокольной и Марата требует некоторого времени. Одна из соседок, оказавшаяся свидетельницей похищения, уже сообщила маме, вернувшейся с работы, что меня увез таксист, но, к счастью, моя бедная родительница не успела помчаться в милицию до моего возвращения. Больше я на улице из рогатки не «пулял».

Большинством детских болезней типа кори, свинки, ветрянки, и бесчисленных ОРЗ, как их теперь называют, я переболел в Свердловске. Каждую зиму и раннюю весну ходил сопливым. Тогда говорили «простыл». Впрочем, ощущения, испытанные мной при хворях эвакуационного периода, начисто исчезли из памяти, и среди них впечатления от такой неприятности, как туберкулезный бронхоаденит.

Правда, одно обстоятельство, связанное с этой, в то время опасной болезнью, запомнилось хорошо, поскольку не раз пересказывалось мне матерью. Она вспоминала, что врач, поставивший диагноз, прописал мне полноценное питание и антибиотики. А время было тяжелое – первые два года войны, и, хотя Свердловск не голодал в настоящем смысле слова, снабжение было скудным. Действовала карточная система, зарплата матери была мизерной, и пенсию она не получала. Так или иначе, проблему моего питания требовалось решать ей самой, но ситуация с антибиотиками казалась безнадежной. Они были в новинку и в аптеках не продавались.

И далее, по словам матери, произошло вот какое чудо. На лестничную площадку этажом ниже нашего выходила дверь квартиры, где жила со своей бабушкой девочка Роза, чуть старше меня. Они были эвакуированы из Москвы. Фамилия Розы была Тевосян, в те годы известная всей стране, потому что Розин папа был наркомом черной металлургии СССР. Проводя большую часть жизни в детсадовском интернате, я Розу почти не знал, но мама здоровалась с ее бабушкой на лестнице или во дворе. «Она тебя очень любила», – говорила мне мама уже в Ленинграде. И вот, эта женщина, узнав о маминой беде, однажды принесла нам ящик с дефицитными продуктами и таблетки синтомицина. Я выздоровел и был отправлен мамой к Тевосянам поблагодарить. Помню, что робко позвонил в их квартиру и был приглашен к чаю.

Ничего интересного о кори, перенесенной в четырехлетнем возрасте, сообщить не могу. Несомненно, корь была, как корь – насморк, кашель, высокая температура, сыпь. Но пребывание в постели и одиночестве целыми днями сыграло важную роль в моей жизни. А дело в том, что именно тогда в руках у меня оказался «Букварь», и я быстро научился читать. Единственный в процессе самообучения вопрос, который пришлось задать вернувшемуся из школы двоюродному брату Зорику, относился к знакам, мягкому и твердому, лишенным звуковой нагрузки, в отличие от других букв. Приведенные кузеном примеры «угол – уголь» и «сесть – съесть» внесли в вопрос полную ясность.

С тех пор, больному или здоровому, мне никогда не приходилось скучать при наличии интересной книжки. Бывало, воспитательница детсада сажала группу вокруг меня: «Вова вам почитает». Мама с гордостью хвасталась родственникам и знакомым: «Он научился читать в четыре года!» Признаюсь, мне и самому нравилось при каждом удобном случае подчеркивать этот факт, который укреплял мою не вполне осознанную веру в собственную одаренность.

Я уже упоминал о своем теплом отношении к керосину, а теперь добавлю гипотезу, что возникло оно еще в детсадовские времена. Прекрасно помню, как именно керосин помогал избавляться от вшей, неимоверно расплодившихся в детском саду. Еще менее аппетитные воспоминания того времени связаны у меня, и уверен, у многих, чье детство прошло в не самых санитарных условиях детского интерната, с мучительным зудом в промежности перед отходом ко сну. Его вызывали маленькие глисты, так называемые острицы, откладывающие яйца в заднем проходе. Выводили их, употребляя в пищу большие количества чеснока. Признаюсь, я всю жизнь люблю чеснок, но не из-за его глистогонных качеств.

Ну, раз уж привелось вспомнить о двух источниках испытанного в детстве кожного зуда: вшах и острицах, было бы несправедливым забыть о третьем. Это малоприятное ощущение, особенно в ладонях и подошвах, сопровождает мелкую красную сыпь при скарлатине. Болезнь, некогда смертельная для детей, но после появления антибиотиков неопасная, настигла меня в Ленинграде ранней весной 1949 года.

Прихожу однажды домой, и что-то мне не по себе. Озноб. Ставлю градусник: 38,5, еще раз – 39. То жарко, то холодно. Ложусь в постель. Мама возвращается с работы, а у меня уже ртуть к сорока подбирается. Первый раз в жизни! На завтра – сыпь. Скарлатина! А с ней, делать нечего, отправят в больницу на три недели, и, между прочим, не ради твоего драгоценного здоровья, а чтобы никого не заразил.

Страшное слово – «больница», и ехать туда не хочется, но «Скорая помощь» уже у порога и долго везет нас с мамой к месту моего предстоящего заключения. Это была детская больница, расположенная где-то на окраине города. (Помню, что ее название начинается на «П», но и только.) Мама забирает домой мои вещички, а мне в приемном отделении выдают пижаму и тапки. Далее – холодный душ, и медсестра отводит меня в палату, длинную комнату с двумя параллельными рядами железных кроватей. Их большая часть занята мальчишками разных возрастов, и одна, свободная, предназначена мне.

Больничную жизнь я переносил стоически, но под конец она мне до смерти надоела. Читать было нечего, а просить маму привезти что-нибудь из дому не хотелось. Во-первых, все это я уже читал, а, во-вторых, попавшие в инфекционное отделение книги обратно не возвращались. Кормили нас скудно, даже по мнению такого ненавистника еды, как я. Из окон палаты дуло, они не были заклеены, и, вероятно, из-за того, что моя койка стояла у подоконника, а накрывались мы тонкими байковыми одеялами, у меня потекло из носу. Пришлось познакомиться с ингаляцией, то есть дышать над паром, что само по себе не противно, но помогает ли при насморке, не знаю до сих пор.

Хуже всего было то, что я оказался жертвой «мобинга», как это называется теперь. Если же объяснить понятно, без претензий, то получится, что в какой-то момент меня стали в палате дразнить еврейчиком, жиденком и т. п. Подал идею кто-то вновь поступивший, а коллектив не возражал.

Любопытно, что в моем классе в то время ничего подобного не наблюдалось, поскольку я пользовался уважением даже отъявленных хулиганов. Приходил в школу рано и давал списать домашнюю работу всем нуждающимся, на уроках подсказывал страдающим у доски и посылал шпаргалки на контрольных. Словом, мог оказаться полезен каждому, кто не нарывался.

Но, хотя в больнице рассчитывать было не на что, избавление пришло быстро. Мобер, как в Англии называют зачинщика мобинга, был неожиданно переведен в другую палату, и мои неприятности сразу закончились. А к благополучной развязке привели вот какие события.

Мама просила меня писать ей каждый день, что я и делал аккуратно, зная, что она обязательно притащится после работы получить мою весточку и ответить. И вдруг она приезжает в больницу, а моего послания в почтовом окошечке на букву «М» не видит. Обеспокоенная судьбой сына, мама с трудом уговаривает медсестру узнать у меня, что случилось, и я отвечаю, что письмо ей отправил и что у меня все в порядке. Ну что ж, пропало письмецо и пропало, – такое бывает, и мама спокойно отправляется на Марата.

Что это было за письмо и что с ним случилось? Сейчас расскажу.

Незадолго до скарлатины Фимка Б., мой закадычный друг с первого класса, дал мне почитать популярную тогда «Военную Книгу», где детям рассказывали об арбалетах, пушках, самолетах, кораблях и т. п. Был в ней и раздел об азбуке Морзе. Знаете: точка-тире-точка, и т. д.? Молодым читателям поясню, что в ту эпоху расцвета телеграфа и радиолюбительства эта азбука была весьма популярна как элемент военно-патриотического воспитания молодежи. Читать книгу было увлекательно, а попутно я и морзянку запомнил. Фимка тоже, и мы с ним иногда перестукивались.

И вот в больнице, опасаясь написать маме в открытом письме (а закрытые не принимались!), что меня обзывают жидом, я решил применить азбуку Морзе. Я полагал, что саму азбуку мама найдет в «Военной Книге», но это не потребовалось.

Не думаю, что все наши записки родителям перлюстрировались в больнице но, как впоследствии мама выспросила у одной из медсестер, моя шифровка, была перехвачена и кем-то прочитана. Вот тогда-то юдофоба из моей палаты и перевели в другую. A теперь хватит о болезнях.

Странное первое слово в заголовке – это сокращение сокращения «физкультура». Так лаконично называли мы в школе этот не любимый мною предмет.

Кто у нас вел физру в начальной школе и чем мы занимались на уроках, мною забыто, но ясно помнятся подвижные игры на переменках, в которых я принимал деятельное участие: дикая беготня по коридору, и «стыковки» друг с другом на одной или двух ногах. Вызов на единоборство «давай стыкнемся!» был стандартным предложением померяться силой и к драке не приводил.

В классе пятом, как и в последующих, мои попытки выполнить нормы БГТО[22] на уроках физры успехом не увенчались, что можно было предсказать заранее, ибо я не был готов ни к труду, ни, тем более, к обороне.

– чуть ли не ежедневно безуспешно уговаривал меня по радио Лебедев-Кумач. Впрочем, на короткое время его призыв «закаляться, как сталь» возымел действие – я начал по утрам обливаться холодной водой и закончил ангиной. Не утверждаю, что post hoc ergo propter hoc, но после болезни под холодный душ не тянуло.

А на уроках физры, прыгая в высоту, я останавливался перед планкой, бросить гранату мог только метров на пятнадцать вместо двадцати пяти, необходимых для БГТО, в беге на километр испытывал рези в боку, стойку на руках делать не умел, а брусья, перекладина, конь и козел были для меня вариантами телесной пытки. Правда, я понял, что поддерживая канат одной ногой и зажимая его на сгибе второй, можно подтянуться руками почти без усилий, и так, «итерируя», добраться до потолка, но это было недостаточным утешением.

Став постарше, в футболе я дальше роли преданного болельщика ленинградского «Зенита» не продвинулся, хотя в годы начальной школы, бывало, играл и в нападении и в защите, и даже стоял на воротах. Однажды я завоевал уважение своей команды, сняв в падении мяч с ноги прорвавшегося к воротам нападающего. Где и когда происходил матч? За какую команду я выступал? Кем были противники? Хоть убей, не помню. А вот чувство гордости осталось.

Стоп! Внезапно вспомнил, когда и где мы гоняли мяч. Это происходило осенью 1949 года в саду двести девятой женской школы на улице Восстания. Сюда под именем «школа номер 215» перевели несколько классов двести седьмой в связи с переполнением здания школы у Колизея. Мой класс оказался в числе изгнанных. Хочется продолжить – «из рая», потому что расстояние до дома увеличилось раза в два, и в этом смысле через год, когда мы получили собственное здание на Жуковского около Литейного, стало еще хуже.

А двести девятая школа находилась в помещении бывшего Павловского института благородных девиц, где когда-то происходило действие романов Чарской[23]. Для нас была выделена незначительная часть здания, полностью изолированная от представительниц прекрасного пола.

А в футбол мы играли после уроков на спортплощадке невидимого с улицы Восстания сада, примыкающего к заднему фасаду. Именно там, однажды, безмятежно пересекая площадку, я получил страшный удар футбольным мячом, посланным бутсой взрослого парня. Он в меня спокойно прицелился метров с пятнадцати, ударил изо всей силы, попал точно в лоб и радостно загоготал. Мне было не до смеха, но, к счастью, очки не пострадали.

Было бы неправильным представлять меня в школьное время ярко выраженным слабаком. На самом деле я самостоятельно научился плавать лет в десять, сначала на боку и на спине, а потом и брассом, так что и сейчас могу долго плыть, не уставая, но намного медленнее жены Тани, красиво плавающей кролем. Чуть позже овладел я и велосипедом, а в какой-то момент обнаружил, что у меня не такие уж слабые руки – недаром кольца были моим любимым снарядом, в отличие от вышеупомянутых ненавидимых. И в борьбе на руках «кто кого пережмет» я смотрелся неплохо, да так, что заслужил прозвище «мастера стального зажима» от одного из приятелей. Грести меня научил дядя Арон летом 1948 года на Даугаве.

Но ловкостью я никогда не мог похвастаться, и, к тому же, со второго класса носил очки «для дали». Их диоптрийность из года в год увеличивалась и позволила мне в старших классах получить освобождение от физкультуры, а в студенческие годы – и от военной подготовки. В юности довелось мне познакомиться и с лыжами, но весьма поверхностно, без учителя. Имелись у меня и коньки, сначала снегурочки, неудобно прикручиваемые к ботинкам, а потом, к четырнадцатилетию, родственники подарили беговые. Тогда я смог принимать участие в поездках одноклассников на каток в ЦПКО, овеянных романтикой полуосознанной мечты о встрече с прекрасной дамой. Впрочем, катался я посредственно и дамы на катке не встретил.

Описанные скромные спортивные успехи помогли мне избежать комплекса неполноценности, но одна мечта моей жизни не осуществилась – я не научился «давать в морду», хотя такое умение, ой, как требовалось, и не раз.

А уроки физры, повторяю, терпеть не мог, изыскивая отговорки типа «болела голова», чтобы увильнуть. Однажды Юрий Федорович, наш учитель физкультуы в старших классах, интеллигентный и преданный своему делу, подошел ко мне после уроков. «Володя, – сказал он, – я слышал, Вы серьезно увлекаетесь наукой. Но подумайте о своем здоровье. Физкультура Вам в жизни очень пригодится.» Сам он умер от инфаркта, не дожив и до пятидесяти.

Есть у меня медицинская гипотеза, объясняющая мой отвратительный аппетит в молодые годы, а, возможно, и отсутствие спортивных наклонностей. В 1984 году, через несколько дней после операции по поводу камней в моем желчном пузыре, профессор Ленинградской Военно-медицинской Академии хирург Нечай сказал мне: «Я утром прочитал студентам лекцию “Желчный пузырь профессора Мазья”. У Вас была интересная врожденная аномалия, и теперь ваш пузырь находится в академическом музее.» Хоть бы одним глазком взглянуть на него, на пузырь этот, но, к сожалению, в музей посторонних не пускают. А разве я посторонний для собственного желчного пузыря?

Вышеупомянутая операция оставила на моем животе длинный разрез. Она потребовала общего наркоза и в моем случае длилась четыре часа. Когда очнулся, мне казалось, что я вернулся с того света, – тело было, как лед. А сейчас мне бы все провернули под местным наркозом, проделав четыре небольших дырки в животе, и в тот же день отправили бы домой. Это называется «лапароскопия».

Вообще говоря, мигрени, или, как мама однажды выразилась в записке учителю: «головные боли на почве малокровия», были мне знакомы. И как настоящие, снимаемые пирамидоном с анальгином, так и воображаемые, они широко мною использовались, начиная, я думаю, со второго класса. С их помощью можно было, например, промотать нежелательную контрольную. При этом требовалось остаться никем не узнанным в фойе или зрительном зале кинотеатров «Колизей», «Художественный», «Титан» или «Октябрь», сгруппированных на Невском между Марата и Фонтанкой. В те годы, между прочим, почти всюду одновременно показывали одно и то же.

Билеты на утренние сеансы были доступны для меня даже при скромных маминых ссудах на покупку завтраков в школьной столовой. Поэтому я мог себе позволить роскошь не пропускать ни одного фильма, рекомендованного одноклассниками.

– Видел «Небесный тихоход»?

– Не-а!

– А там он здорово – ей: «Давай!», а она бомбу на этих: «Ба-бах!!

Все ясно, надо смотреть.

А Тарзан: «Аааа-аааа!!!»? А цветная трофейная «Девушка моей мечты»? А довоенные «Веселые ребята», «Весна», «Дети капитана Гранта»? Всего не перечислить. Искусство кино воистину скрашивало нелегкое существование младшего школьника Владимира Мазья.

(Да-да, именно так, как у Золя: «я», а не «и». У меня, товарищи, иностранная фамилия.)

Отгадывать загадки я любил еще в детском саду. Помните: «Без рук, без ног, а рисовать умеет» или «Без окон, без дверей, полна горница людей»? А вот еще одна: «Семеро одежек и все без застежек», и с годами, естественно, набор становился богаче. Здесь хочется рассказать о двух своих встречах с загадками иной природы в послевоенные годы.

На Загородном, 17, недалеко от Пяти Углов, жили две двоюродные сестры моего отца, старые девы Роза Марковна и горбунья Груня Марковна. По меркам послевоенного времени они были хорошо обеспечены и по праздникам приглашали в гости ленинградских родственников, в том числе и меня с мамой. Будучи единственным ребенком в шумной компании взрослых, я участвовать в их разговорах не собирался и поэтому между ужином и чаем с пирогами удалялся в коридор, где освещенный тусклой лампочкой стоял старый застекленный книжный шкаф красного дерева. Он был всегда закрыт на ключ, но, поклявшись ставить все на место, я получал ключ в руки и подвергал шкаф жадному исследованию.

Я и Олег Савичев в ЦПКиО им. С. М. Кирова

В основном, на полках стояли непонятные мне по сей день религиозные еврейские книги, но были там и подшивки русских журналов, включая потрясающе интересную «Ниву», где, например, из номера в номер печатались детективные романы Луи Жаколио.

Другим сокровищем шкафа оказались номера журнала «Огонек» за 1928 год. Там печаталась игра читателей «Викторина», где каждая серия состояла из пятидесяти разнообразных вопросов, таких, например, как «Кто открыл бациллу туберкулеза?», «Как называется сейчас бывший Невский проспект в Ленинграде?», «Почему в Нью-Йорке строят небоскребы?», «В каком городе родился Гомер?», «Кто такой Марк Твен?», «Какая самая известная советская кино-фильма?» За правильный ответ начислялись два очка, за приблизительный – одно. Я выпросил журналы домой и долго увлеченно играл в «Викторину», один или в компании.

Разгадывать загадки другого рода побудили меня «Ленинские Искры». Выход этой ленинградской газеты, рассчитанной на октябрят и пионеров, возобновился вскоре после войны, и подписка на нее настоятельно рекомендовалась на родительском собрании.

Почтальон приносил свежий номер дважды в неделю, и это была моя собственная газета! Я любил ее и ждал с нетерпением. Живи я сейчас в Санкт-Петербурге, обязательно отправился бы в «Публичку» (Публичную Библиотеку), чтобы освежить воспоминания, но здесь, в Линчопинге, придется довольствоваться теми, что сохранились во мне.

Приведу застрявшую в памяти выдержку из отдела юмора. Она – не позднее 1946 года, и, возможно, из письма читателя. Мальчик, по какой-то мною забытой причине, помнит лишь слова, начинающиеся с буквы «М»:

– Мама мылом морду моет.

– Не морду, а морковку, – молвит мама.

– А морковку мылом моют?

– Моют, милый, моют.

Был в «Ленинских Искрах» отдел: «Спрашивай – отвечаем», в котором, в ответ на мой и многих других вопрос, однажды появилось объяснение, как сделать детекторный приемник[24]. Тогда впервые я увидел свою фамилию напечатанной.

А потом она стала появляться систематически в связи с «Клубом смекалистых ребят», как назывался отдел газеты, посвященный головоломкам: ребусам, кроссвордам, чайнвордам и т. п.

Наш чайнворд из «Ленинских Искр»

Я и мой одноклассник Олег Савичев регулярно посылали в редакцию свои решения, и 7 октября 1950 года в разделе «Итоги» игры-викторины «Путешествуют все» обнаружили себя в числе победителей. Вдохновленные успехом, в следующем году мы приняли участие в другом конкурсе – «Клуба смекалистых ребят» – и снова стали победителями. Я был награжден скучной книгой «Хижина дяди Тома», а Олегу досталась приключенческая повесть «Кортик», гораздо интереснее. Мне кажется, успехом мы были обязаны чайнворду, который сами составили и отправили в редакцию. Он оказался столь труден, что заполнить его никому не удалось. Предлагаю и вам, дорогие читатели, проверить свои силы[25].

В детстве идея овладеть иностранными языками была близка моему сердцу. Я лелеял мечту стать полиглотом, как жюльверновский Жак Паганель, и пытался воплотить ее в жизнь самостоятельно. Старые учебники немецкого, французского, латыни и финского последовательно или параллельно оказывались в моих руках. Стоит ли говорить, что ни к чему серьезному эти детские попытки привести не могли, но я тогда так не думал и заявлял, что собираюсь сделаться лингвистом.

По-фински я не помню ни слова, и, кроме “In vino veritas”, несколько менее заезженных латинских афоризмов типа “Noli me tangere” – вот все, что осталось в памяти от того давнего увлечения. Немецким, французским и шведским пришлось заняться много позже, и признаюсь со стыдом, говорить ни на одном из этих языков я не научился.

А в третьем классе у нас начался английский. Преподаватель Аркадий Осипович, вальяжный мужчина лет сорока-пятидесяти, представившись на первом уроке, сказал, что долго жил в Англии и хочет научить нас настоящему английскому произношению. Тем не менее, из-за того, что он был абсолютно лысым, классу он сразу не понравился. Ему дали прозвище Аркашка – Плешка Солнышко и на его уроках открыто валяли дурака. Мне запомнилась скороговорка:

Так он пытался научить нас произносить звук th. У меня, между прочим, получилось. С его уроков помню еще стишок:

Когда дошло до произношения звука, соответствующего букве «а» в закрытом слоге, Аркадий Осипович призывал каждого из нас как можно шире растянуть рот, словно лягушка. Тут аудитория начинала нестройным хором квакать, а добрая ее половина принималась по-лягушачьи скакать по рядам между партами. Учитель лишь растерянно наблюдал за вакханалией, не умея прикрикнуть на распоясавшихся оболтусов. Я, помнится, оставался за партой, но разделял общее веселье. Аркадий Осипович пробыл в нашем классе до конца учебного года.

На смену ему пришла молодая Римма Федоровна, произносившая this, как «зыс», но она сразу взяла нас в «ежовые рукавицы». Вот какая страшная история произошла с ней через три года: из-за тройки в четверти по английскому повесился наш одноклассник Роман Крейман. Кто-то из учителей сообщил нам эту новость на следующее утро. Все были подавлены, внезапно ощутив дыхание смерти, и когда «англичанка» пришла на свой урок, мы не встали и хором загудели «у-у-у». Несчастная Римма Федоровна!

А у меня тем временем созревала уверенность, что лингвистика – не мое призвание.

В годы учебы в начальной школе, испытывая некое чудесное ощущение ясности мысли и собственной интеллектуальной мощи, чем только я не увлекался и кем только не хотел стать, когда вырасту. Попробую поведать кое о чем, не стремясь к недостижимой полноте описания.

Сначала, под влиянием дяди Арона, меня заинтересовала геология. Помню, как еще в 1946 году, сидя рядом на поребрике у нашего дома, мы рассматривали «образцы» щебня и гальки, подобранные на проезжей части Марата, и я узнавал, что гранит состоит из кварца, слюды и полевого шпата, определял песчаник, сланец, гнейс.

Летом 1948 года дядя Арон, назначенный начальником экспедиции Ленгидропроекта, взял меня в латышский поселок Кегумс на Даугаве, где он занимался геологоразведкой для прерванного в годы войны строительства ГЭС. Там я увидел верхний и нижний бьефы с плотины большой гидростанции, работу бурильных установок, образцы керна, обнажения мергеля и доломитов, крупные друзы кварца…

Мне больше никогда не пришлось побывать поблизости, и я не знаю, сохранилась ли за прошедшие 65 лет природа тех мест: сосновые леса, устланные ягелем, изобилие грибов и ягод, а в реках щуки, сомы, лещи, угри, миноги. В то время советская власть еще не успела уничтожить частные хозяйства в Латвии, не были вырублены фруктовые сады на хуторах, и до депортации их хозяев в Сибирь еще оставалось полгода.

Мое увлечение геологией продолжалось недолго. Дядя Арон уже не жил на Марата, занимался собственной семьей, уезжал в экспедиции, а у меня появились другие интересы.

К ботанике меня, вероятно, потянуло из-за упомянутой выше книжки Цингера. (Помните, я рассказывал о дурья-не?) Я запоминал названия растений и их классификацию. Например, с тех пор не забыл, как выглядят дикорастущие представители семейства крестоцветных сурепка и пастушья сумка. Я засушивал между страницами книг листья и цветы, но, в процессе изучения ботаники в школе, интерес сменялся отвращением. Особенно не по вкусу мне пришлись учение великого русского ученого-почвоведа Докучаева и труды академика Вильямса. И сейчас меня передергивает от выплывающих из памяти «мелко-комковатой структуры почвы» и «травосмеси из бобового и злакового компонентов – клевера и тимофеевки», а также от воспоминаний о заучивании шести звеньев травопольной системы земледелия, когда моя абсолютная память впервые начала давать сбои.

Острый интерес к экспериментальной физике возник у меня слишком рано, лет в десять. Вспыхнул, как спичка, и погас. Следуя «Занимательной физике» Перельмана, я вынимал монету из воды, не замочив пальцев. Затем я едва не устроил пожар при помощи лупы, играл с мыльными пузырями и даже смастерил детекторный радиоприемник, издававший громкий треск, но в школе был к физике равнодушен, хотя и получал победительские грамоты на городских олимпиадах. Пятерки – пятерками, но я не любил и химию: неорганическую – еще куда ни шло, а органическую терпеть не мог.

Мой роман с астрономией продолжался с четвертого по шестой класс. Парадокс бесконечности мира, не раз тревоживший меня перед сном, слегка морщинистое лицо Луны и вид усеянного звездами неба, затягивающего, если долго смотреть, в свою глубину, сильно действовали на мое воображение. «Из пушки на Луну» Жюль Верна и «Борьба миров» Герберта Уэллса не могли не подогревать детский интерес к тайнам планет. Я упросил маму сводить меня в Планетарий на Красной улице, недалеко от Адмиралтейства. Следуя где-то вычитанному рецепту, я даже начал собирать телескоп, но увеличительные стекла нужной силы оказались нам с мамой не по средствам.

А во время моего пребывания в шестом классе была объявлена городская олимпиада по астрономии. Победителям за лучшие сочинения на астрономические темы были обещаны награды. Я очень старался и приготовил богато иллюстрированный манускрипт «Космические путешествия» с обзором темы, в которой был хорошо подкован – недаром книга Штернфельда давно стояла на моей этажерке. (Полеты в космос с помощью реактивных двигателей, разумеется, считались возможными в том 1951 году, но широкой общественностью ожидались в неопределенном, сравнительно отдаленном будущем. На всякий случай, напоминаю, что полет Гагарина состоялся через 10 лет.) Сочинение было отправлено на адрес жюри, и началось ожидание, что, при моем в те годы ярко выраженном холерическом темпераменте, было мучительным.

Поскольку реакции не последовало до конца учебного года, я решил лично навести справки во Дворце Пионеров. Бандероль моя была найдена и оказалась единственной – других участников городской олимпиады по астрономии не было, и олимпиаду решили считать несостоявшейся. Мне так хотелось попасть в обсерваторию при Дворце Пионеров, где, как мне сказали, стоял настоящий телескоп, но и это оказалось невозможным. «Приходи осенью», – пригласили меня, но я не пошел. Развязка подействовала на меня столь удручающе, что оттолкнула от романтической профессии астронома. Для интересующихся: ни разу в жизни не пожалел я об этом, и, более того, взглянуть на Луну, планеты и звезды в телескоп мне больше не хочется. Кстати, теоретическая астрономия – это, по существу, один из разделов математики, а эмпирические науки, включая экспериментальную астрономию, меня никогда во взрослой жизни всерьез не привлекали.

Историю древнего мира нам преподавали в пятом классе. Попутно я детально изучил «Легенды и мифы древней Греции» Куна. Древняя история была мне интересна, но стала еще интереснее спустя много лет, когда я узнал, что принадлежу к народу, который первым стал исповедывать монотеизм, в прошлом которого фигурируют древнеегипетские фараоны, который воевал с Римом… В Советском Союзе 1950 года истории у евреев не было. Не знаю, появилась ли она в школах постсоветской России, что, мне кажется, было бы логичным, ибо неудобный народ этот имеет некоторое отношение к Библии.

Но что я все о науках да о науках? Разве нет таких прекрасных вещей, как, например, музыка или изобразительное искусство? Существуют они, разумеется, но, к сожалению, ни в одном из этих проявлений человеческого гения мне не удалось преуспеть из-за отсутствия сколько-нибудь заметных способностей.

Прекрасно помню, что впервые испытал поэтическое вдохновение в возрасте восьми лет, сворачивая с мамой в подворотню дома 17 по Загородному, где жили дети умершего в блокаду двоюродного дедушки Марка. Вот моя первая рифма: «Митинг в городе, а на станции грандиозная демонстрация». Пустячок, а приятно! Я понял тогда, что могу сочинять стихи. Привожу строки, относящиеся приблизительно к тому же периоду:

Как видите, я рано осознал ограниченность своего поэтического дара – одновременно с его первым проявлением. Но пописывать стихи не прекратил, либо, отвечая на социальный заказ – для классной стенгазеты, либо по зову сердца. Вот опубликованный в стенгазете четвертого класса образец моей пейзажной лирики:

et cetera.

Отчет о моем раннем поэтическом творчестве был бы неполным без стихов, вдохновленных любовью.

Так версифицировал Вова Мазья в восьмом классе, а сегодня в свое оправдание он может лишь повторить, что никогда не тешил себя иллюзиями относительно своих поэтических данных.

Но через много лет мне выпало редкое счастье интимно прикоснуться к большой поэзии – к стихам моей дочери[26].

Я уже имел случай упомянуть Фимку Б., моего друга с первого класса. Вместе мы просидели за одной партой почти все школьные годы и значительную часть этого времени были, что называется, не разлей вода.

В течение первых лет его обзывали «жиртрестом». Глядя сейчас на сохранившуюся у меня фотографию четвертого класса, вижу его двойной подбородок, что в то полуголодное время, вызывало раздражение социума и вело к остракизму. Мне же никогда не приходило в голову дразнить его, но ставить это себе в заслугу не могу, поскольку я просто не замечал ничего особенного в его внешности. Из книг мне было хорошо известно, что такое крепкая мужская дружба и именно такой, на мой взгляд, и стала наша дружба с Фимкой. Ему в те годы было отдано мое сердце, и я не сомневался, что он испытывает ко мне такие же чувства.

Фимка жил на Невском в доме 77, что на углу с Пушкинской, то есть в пяти минутах ходьбы от Марата, 19. Входя в коммунальную квартиру на третьем этаже, я шел направо по длинному темному коридору, куда выходили комнаты жильцов, стучал в последнюю дверь с левой стороны и попадал в Фимкину комнату. Когда мы учились в первом классе, его отец еще не демобилизовался, и Фимка жил с матерью, как и я. По-видимому, это тоже сблизило нас, но наши матери особого интереса друг к другу не почувствовали, и, сохраняя всегда хорошие отношения, не подружились. Естественно, его мама, изящная и жизнерадостная Анна Соломоновна, была существенно моложе моей, у нее была своя молодежная компания, и муж ее остался жив. На празднование Нового тысяча девятьсот сорок шестого года она позвала меня, разумеется, в соответствии с желанием сына. Моя мать самоотверженно настаивала, чтобы я пошел, хотя то был мой день рождения. «Тебе будет веселей», – убеждала она меня, и я, глупец, послушался.

На празднике, где все было очень вкусным и меня не забыли поздравить с днем рождения, до меня вдруг дошло, что я наделал, оставив ее одну. Сидя за столом, я не выдержал и горько заплакал, а на вопрос: «Что с тобой?» ответил, хлюпая носом: «Мне маму жалко». С пакетом конфет для мамы меня отвели домой.

Однажды, явившись к Фимке, я увидел его отца в военной форме. Тот день запомнился мне необычайно ярко, ибо чуть было не стал последним в моей жизни. В какой-то момент я сидел на диване, а Фимка стоял передо мной, хвастаясь отцовским трофейным «вальтером». Секунду назад тот лежал на столе рядом с кобурой и кожаным ремнем и вдруг оказался в Фимкиных ладонях, направленный мне в грудь. «Бабах!» – сказал Фимка, собираясь нажать на спусковой крючок, но отец успел схватить пистолет. С патроном в обойме, он не был поставлен на предохранитель. Я недолго завидовал Фимке, поскольку его папа не остался с ними. В войну у него появилась другая женщина, и он уехал из Ленинграда.

Какое-то время Фимка опять жил вдвоем с матерью, а я продолжал часто бывать у них. Мы просиживали вечера за шахматной доской или играли в настольные игры: лото, домино и др., но этот период длился недолго. Его мама вторично вышла замуж, у Фимки появился маленький брат, и проводить у них много времени стало невозможно. Тем не менее, оставались школа и улица.

Раз, будучи учениками четвертого класса, мы шли вдвоем из школы. Стояла ранняя осень. Было тепло и сухо. У каждого из нас на шее алел красный галстук. Мы заглянули в мороженницу у арки Колизея, выпили по граненому стакану томатного сока, предварительно ответив на вопрос: «Вам с солью или с перцем?», и пересекли Невский. Далее наши пути должны были разойтись: ему – налево, мне – прямо, но расставаться не хотелось, и Фимка решил проводить меня до дома. В таких случаях, дойдя до цели, мы поворачивали обратно и еще долго, меняя направления, болтались по Марата и Невскому между нашими домами.

В тот день мы, размахивая портфелями, самозабвенно спорили о счастье человеческой жизни. Если коротко, я утверждал, что умрет счастливым тот, чья жизнь прошла в полном соответствии с благом человечества. Н. Г. Чернышевский был бы мною доволен, но выслушать, что думал по этому поводу Фимка, я не успел, ибо шедший за нами мужчина громко произнес: «Ишь, жидята расшумелись!» Мы притихли и пропустили его вперед.

Кстати, не приходилось ли вам испытывать удар кастетом? Надеюсь, что нет. А мне довелось однажды, в седьмом классе. Сейчас расскажу об этом случае.

В Фимкиной квартире на Невском, 77, двигаясь по коридору к его комнате, надо было миновать пару дверей, за одной из которых жил парень Юрка С., года на два старше нас. Был он, выражаясь по-нынешнему, приблатненным, но Фимку не обижал, рассказывал ему о своих приключениях, а тот кое-что и мне передавал. В то время Юрка в школе уже не учился, ушел в техникум. Он собирался стать писателем и заполнял бисерным почерком записные книжки. И вот однажды в школе после уроков спускаюсь я по лестнице, открываю дверь в вестибюль и останавливаюсь, разинув рот, не в состоянии сделать вдох. «В зобу дыханье сперло», – как выразился поэт. Помню свой ужас и недоумение от внезапной боли в груди и остановки дыхания, но, в конце концов, вдохнуть удалось, и я попытался понять в чем дело. Передо мной стояли Фимка и Юрка. «Что? Понравилось?» – поинтересовался Юрка, показывая ребристую металлическую пластину, удерживаемую на правой руке четырьмя пальцами. «Ты что, с ума сошел?» – с трудом выдавливаю я. «Да я пошутил», – отвечает мне будущий Джек Лондон, помахивая кастетом и широко улыбаясь.

В пору полового созревания постоянным местом наших с Фимкой вечерних прогулок был Бродвей[27]. Отправившись туда, можно было обязательно наткнуться на кого-нибудь из приятелей. Компании «чуваков» «хиляли» от одного конца Брода до другого и обратно, пытаясь «клеить» приглянувшихся «чувих». Не знаю, как с другими, но в нашем случае – всегда безрезультатно. Тем не менее, романтика Бродвея тянула, как магнит.

Душевную травму, полученную в пятом классе, о которой сейчас пойдет речь, я пережил болезненно, но она стала мне уроком, научив спокойнее воспринимать аналогичные ситуации, не раз повторявшиеся в жизни. Без поправок на время и конкретные обстоятельства не обойтись, но суть оставалась без изменений.

Начну с рукописного документа, заверенного школьной печатью.

Характеристика после пятого класса

В шестом классе наша двести пятнадцатая уже находилась на Жуковского, и я частенько преодолевал путь от школы до дома на подножке трамвая – это еще было возможно технически. И когда на повороте с Колокольной на Марата трамвай притормаживал, я спрыгивал на булыжную мостовую. В момент прыжка было важно не попасть под машину, одновременно совершающую тот же поворот. Пару раз, приземляясь, я обдирал колени, но несерьезно. Зато родной угловой дом оказывался совсем под рукой.

Однажды вечером на обратном пути по Владимирскому, рядом со Стремянной, раздался визг и мой вагон тряхнуло.

Оказалось, что женщина бросилась под трамвай, и он переехал ее, насмерть. Собралась толпа, я увидел что-то белое под колесами и поспешил уйти.

А вот отрывок из характеристики, данной мне Софочкой семнадцатого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года.

В связи с этим текстом сделаю следующие четыре замечания.

Во-первых, грамоту я получил несмотря на то, что именно в шестом классе заработал единственную в своей жизни годовую тройку – по черчению! Воспоминания о рейсфедере, готовальне, ватмане, лекалах и т. п. бросают меня в дрожь. К счастью, этот ненавидимый мною предмет не засчитывался, то есть в табеле не появлялся.

Во-вторых, постороннюю литературу я читал. Тут Софочка ошиблась. «Оливер Твист», «Давид Копперфильд», «Шерлок Холмс», «Всадник без головы», «Последний из могикан», «Два капитана», «Швамбрания»… Что касается, литературы, «углубляющей знания по предметам», спорить не стану. Читал все, что попадалось – из интереса и из желания покрасоваться на уроках.

В-третьих, Софочка повысила меня в должности, осознав, что в новом учебном году от умудренного горьким опытом пионера Владимира Мазья в роли заместителя никакого толку не будет: aut Caesar aut nihil. Впрочем, она ничем не рисковала, потому что в конце года должна была выйти на пенсию. А обязанности председателя я выполнял исправно, хотя после прошлогоднего разочарования уже никогда не испытывал большого удовольствия от общественной работы и прежних головокружительных высот не достигал.

В-четвертых, участие в математическом кружке шестого класса вовсе не означало появления у меня сильного интереса к математике. Не могу припомнить, чем мы там занимались в последний год арифметики. Навыками быстрого счета? Признаками делимости?

Добавлю, что в программу шестого класса, кроме русского, арифметики и английского, входили естествознание, география, история и физика.

В седьмом классе к четырем только что названным предметам присоединились химия и Конституция СССР. Русский письменный и устный никуда не делись, а вместо арифметики появились алгебра и геометрия. Мне сейчас трудно представить, как обрушившийся на нас шквал знаний можно было выдержать без ущерба для психики.

В том учебном году школьный математический кружок подготовил пьесу, где мне досталась роль треугольника. Я говорил, представляясь зрителям: «Зовусь я треугольник. Со мной хлопот не оберется школьник. По разному всегда я называюсь, когда углы иль стороны даны», и так далее. Но отнюдь не этот театрально-математический опыт вызвал во мне всплеск интереса к математике в седьмом классе, а нечто более прозаическое: учебник геометрии Киселева.

Со стыдом признаюсь, что именно седьмой класс я закончил без триумфа, единственный из всех десяти. На экзамене по русскому письменному, за пару лишних запятых в сочинении «Образ Евгения Онегина» учительница поставила мне четверку, и вот – в руках аттестат об окончании неполной средней школы без отличия – свидетельство вечного позора.

В январе 1952 года, через пару недель после четырнадцатого дня рождения, меня поздравили со вступлением в комсомол, где мне было суждено провести следующие четырнадцать лет, и откуда я выбыл по возрасту.

Я всячески отодвигал рассказ о своем психосексуальном развитии, но далее это становится неестественным – вот уже и в комсомол вступил. Ну, подумаешь, не учился в школе с девчонками. Зато еще в пионерские годы в дискуссии на тему: «Возможна ли дружба между мальчиками и девочками?» активно участвовал и имел по этому вопросу аргументированное положительное мнение. Правда, только теоретическое.

Впрочем, первую свою влюбленность я пережил в Свердловске, в возрасте пяти лет, в детском саду-интернате. Нежное чувство вызвала у меня блондинка Катя, которую я сейчас описать не могу, потому что забыл, как она выглядела. Девочка не обращала на меня ни малейшего внимания, а мне очень нравилась, и, ложась вечером в постель, я грезил о том, как буду с ней дружить, разговаривать, играть. Вымышленные события казались на утро реальностью, и я даже как-то раз начал рассказывать о них удивленной девочке. Она, кажется, решила, что я ненормальный, мне стало стыдно, и мои чувства к ней угасли.

Любопытно, что в те годы проявления моего либидо не были связаны со стандартными эрогенными зонами. Эрекцию члена я воспринимал только в связи с желанием пописать и не ждал от письки никакого удовольствия. Но как раз в возрасте пяти-шести лет мне было свойственно ярко выраженное гедонистическое поведение, о котором я никому не рассказывал. Однажды в темной детсадовской спальне, прежде чем заснуть, я лежал в состоянии, которое мне хочется назвать нирваной.

И вдруг, сделав волевое усилие, я почувствовал тягучее блаженство, сконцентрированное в области затылка. Впоследствии мне удавалось перед сном сознательно воспроизводить это оргастическое ощущение, но в Ленинграде я о нем забыл и больше никогда испытать не мог. Более того, мне ни разу не удалось прочитать о чем-то подобном.

В точности по Фрейду[28], в семилетнем возрасте я вошел в латентный период и через четыре года из него вышел. Эротические мысли и ощущения в то время меня не посещали, а девочки абсолютно не интересовали. В частности, женская анатомия оставляла меня безразличным, так что посетительницы Пушкинских бань стеснялись зря.

Начальные уроки я получил ранней осенью 1946 года на Марата. Провожая меня из школы домой, Фимка поделился со мной парочкой анекдотов. Из первого я запомнил только заключительные слова:

«Ты что, не знаешь, как дети делаются?» – с недоверием спросил Фимка, столкнувшись с моим абсолютным непониманием, а затем, снисходительно усмехнувшись, разъяснил азы процесса и значение основных терминов.

«А как же второй анекдот? – спросят меня любознательные читатели, – его ты тоже забыл?» Нет, нет, пожалуйста, не волнуйтесь. Я его хорошо помню и сейчас воспроизведу:

Начиная со второго класса, когда мы уже освоились в школе, половой вопрос был на слуху постоянно. Заподозренного в дружбе с девочкой дразнили «бабником», употребление мата стало нормой, и какие-то женские имена, оканчивающиеся на «ка» (Манька, Ленка, Анька…) упоминались одноклассниками в контексте «всем дает» или даже «как дает». Все это, конечно, на переменках – не на уроках. Публика в классе была разнородная. Для иллюстрации сообщаю, что в 1949 году наш одноклассник К. ударил финкой в живот другого нашего одноклассника С. Первый был отправлен в колонию, а второй выжил и из нашей школы ушел.

В тот сентябрьский день 1946 года, когда Фимка просветил меня относительно отношений между полами, я воспринял урок с интересом, но без огонька. Огонек, а точнее, пожар, вспыхнул, когда мне исполнилось одиннадцать, но эту сторону моей дальнейшей жизни освещать не стану. Сообщаю только, что более основательные сведения по деторождению и примыкающей к нему обширной области знаний скрытно приобрел из расположенных на полках в «большой комнате» на Марата томов старинной энциклопедии Брокгауза и Эфрона, и особенно, из дореволюционного, переведенного с немецкого, богато иллюстрированного трактата «Мужчина и Женщина».

В школьные годы своих книг у меня было мало, в основном, подаренные на день рождения или по случаю окончания учебного года. Наиболее ценными были подписки на 30 томов Горького и 14 томов Льва Толстого, но они появились, когда я подрос. Основными книжными источниками были школьная и районная библиотеки.

Уроки литературы вызывали у меня стойкое отвращение к материалу, включенному в программу. Читать из-под палки и к сроку было противно, а заучивать положительные и отрицательные черты героев – и вовсе невыносимо. Я почувствовал гениальность Пушкина, только перечитав «Евгения Онегина» в зрелом возрасте. Мне повезло, что ни Шекспира, ни Диккенса в школе не проходили.

В 40-x годах я запоем читал доступные в то время приключенческие и научно-фантастические книги.

«Не читай лежа, – говорила мне мама, – испортишь глаза». Но я не слушался. Читал. Вот неполный список книг, ответственных за мою близорукость: «Таинственный остров», «Тимур и его команда», «Остров сокровищ», «Приключения капитана Врунгеля», «Граф Монте-Кристо», «Капитан Сорви-голова», «Борьба за огонь», «Белеет парус одинокий», «Последний из могикан», «Приключения Тома Сойера», «Всадник без головы», «Серебряные коньки», «Робинзон Крузо», «Маугли», «Легенда об Уленшпигеле», «Старик Хоттабыч», «Необыкновенные приключения Карика и Вали», «Оливер Твист», «Приключения барона Мюнхгаузена», «Волшебник Изумрудного города», «Два капитана», «Двадцать лет спустя», «Голова профессора Доуэля», «Пятнадцатилетний капитан», «80 000 километров под водой», «Золотой ключик или Приключения Буратино», «Кондуит и Швамбрания», «Три мушкетера», «Человек-невидимка», «Земля Санникова», «Записки о Шерлоке Холмсе», «Гиперболоид инженера Гарина», «Малахитовая шкатулка», «Три толстяка», «Трое в лодке, не считая собаки», «Белый клык», «Борьба миров», «Овод», «Человек-амфибия», «Кортик», «Дети капитана Гранта»… Авторов не называю, поскольку читатели их и без меня знают.

Став старшим школьником, сместил акценты. В круг моего чтения вошли «Милый друг», «Отец Горио», «Жизнь Клима Самгина», «Давид Копперфилд», «Мартин Иден» и «Смок Беллью», «Гений», «Титан» и «Стоик», «Портрет Дориана Грэя», «Крейцерова соната»…

Отдельно упомяну юмористов Ильфа и Петрова, Зощенко, Гашека, Марка Твена и Джерома К. Джерома, да и без поэзии не обошлось: Фет, Надсон, Байрон, Шекспир, Блок и даже Шота Руставели в переводе Бальмонта.

Наступило лето 1952 года. Мама сняла комнату на окраине Павловска для того, чтобы я провел каникулы на свежем воздухе. Поэтому после экзаменов за седьмой класс я «отдыхал на даче», пока она работала в городе. И если вы спросите, не было ли мне скучно, то услышите в ответ твердое «нет!»

Перед домом под деревом стояли деревянные стол и скамейка, превращенные мною в рабочее место. Там я просиживал с утра до вечера, если позволяла погода, а если шел дождь, перебирался в комнату. Соседи считали меня не вполне нормальным, а мама боялась, что у меня от переутомления разовьется менингит.

Чем я занимался? Математикой. Тем, кто интересуеся деталями, отвечаю: «Во-первых, читал учебники для старших классов, и, во-вторых, решал задачи.» В те годы Ленинградский университет и Дворец пионеров[29] проводили районные и городские математические олимпиады для школьников восьмых, девятых и десятых классов[30]. Для подготовки к олимпиадам по школам рассылались книжечки с задачами, которые должны были «помочь глубже понять школьный курс математики, развить навыки к самостоятельной научной работе». (Представляете: «развить навыки к научной работе»? Каким обещанием это звучало для меня!)

Моя первая книжечка тренировочных задач, 1953–1954 гг.

Вот эти тренировочные задачи я и принялся решать, и это было так увлекательно, что к первому сентября вопрос о будущей профессии был мною окончательно решен – я выбрал математику!

Мне трудно разделить в памяти восьмой, девятый и десятый классы. Конечно, каждый из них имел свои особенности, но сейчас детали кажутся маловажными по сравнению с главной, полностью захватившей меня в течение трех последних школьных лет idée fixe – сделаться математиком и, в частности, поступить на матмех.

Гриша Лозановский.

В сентябре 1952 года восьмиклассником, я записался в математический кружок Дворца пионеров, которым руководила очаровательная Елена Наумовна Сокирянская, аспирантка матмеха (я только что нашел ее недавнюю подпись на сайте Ходорковского и Лебедева). Мы занимались решением задач на занятиях кружка и получали домашние задания. Я все время что-нибудь решал и дела у меня шли неплохо – несомненно, интенсивная летняя тренировка помогла. Теоретических занятий в кружке почти не было, и это меня вполне устраивало.

В нашем кружке я подружился с удивительно талантливым парнем Гришей Лозановским[31]. Вот кто умел и читать математическую литературу и решать задачи! Он стал впоследствии прекрасным математиком, но безвременно погиб в возрасте 39 лет, когда врачи одной из ленинградских больниц прооперировали его, приняв инфаркт за аппендицит. Моим другом в том году стал Юра Бураго[32], учившийся тогда в кружке девятиклассников и ставший впоследствии блестящим геометром.

Е. Н. Сокирянская с нашим математическим кружком (я во втором ряду справа)

Но отвлекусь от кружка. Я никогда в жизни не прочитал ни одну математическую книгу, начав с первой и закончив последней страницей. Когда возникала нужда в книге или большой статье, я применял свою собственную ленивую, интуитивную схему: сначала просматривал начерно, а затем читал и перечитывал бегло, выбирая страницы на удачу, часто в транспорте или в другой мало подходящей обстановке, пока не привыкал до такой степени, что лакуны в понимании заполнялись сами собой.

Юра Бураго

Я не любил и не люблю лекций на априори незнакомые мне математические темы. Не успеваешь освоиться с каким-нибудь понятием или обозначением, как на тебя вываливают десяток других. На семинарах подавляющее большинство докладов посвящены одной теме: «Посмотрите, какой я умный и какие вы дураки», несмотря на формальное разнообразие названий.

Однажды в магазине старой книги мне, восьмикласснику, попался дореволюционный учебник высшей математики для реальных училищ. Из него я узнал, что такое производная и интеграл, а через год совсем иные горизонты открыл передо мной первый том «Курса дифференциального и интегрального исчисления» Г. М. Фихтенгольца[33].

Г. М. Фихтенгольц

Как раз в конце того самого учебного года Фихтенгольц прочитал на матмехе в 66-й аудитории лекцию «Что такое интегральное исчисление?» для школьников, на которую я пришел. До того мне не приходилось слышать настоящего виртуоза-лектора. «Итак, о уважаемые мои товарищи!» – торжественно начал Фихтенгольц свой рассказ хорошо поставленным голосом и продолжал так, что мы не могли оторвать от него взгляд. Это был самый настоящий театр одного актера, красавца, с правильными чертами лица, зачесанными назад черными волосами с проседью, седыми усами и бородой.

Фихтенгольцу тогда было 64 года, а умер он через семь лет вскоре после травли группой антисемитов с матмеха.[34]

А. Г. Пинскер

Страница моего конспекта лекции «Что такое функционал?»

А в девятом классе мне повезло послушать в той же аудитории еще одну лекцию для школьников на казалось бы менее элементарную тему: «Что такое функционал?» Прочитал ее, очень понятно и интересно, профессор А. Г. Пинскер[35], внешне не столь импозантный, как Фихтенгольц, но не менее искусный лектор. «Функционал, – объяснял он, – это функция, аргументом которой является черт знает что».

Само слово «профессор» вызывало у меня в те годы трепет, а стать профессором математики казалось несбыточной мечтой. Смешно, не правда ли, уважаемые молодые читатели двадцать первого века?

Когда 13 января 1953 года в «Правде» появилась статья о врачах-вредителях, я уже поумнел настолько, что не поверил ни одному слову. В стране началась открытая антиеврейская пропаганда. Пациенты боялись лечиться у врачей-евреев, коих под разными предлогами увольняли с работы. Вскоре поползли слухи о готовящейся поголовной высылке евреев в Биробиджан для того, чтобы спасти их от праведного народного гнева.

Когда пятого марта умер Сталин, было непонятно, как это отразится на нас, но, к счастью, спустя месяц объявили, что дело врачей сфабриковано. О существовании в прошлом планов депортации еврейского населения СССР в печати никогда не сообщалось. Ни Хрущев в своем сенсационном докладе на XX съезде КПСС, ни более поздние властители России ни о чем подобном не упоминали. Неужели разговоры о построенных для нас неотапливаемых бараках в Восточной Сибири были пустой выдумкой?

Лишь в восьмом классе мы, наконец, получили хорошего учителя английского. Хорошего? Нет, сказано слабо, – отличного учителя! Школьник, по крайней мере, тот кто хочет учиться, тонко чувствует, чего стоит преподаватель. Вот и наша элита сразу осознала, что повезло, когда в школе появился Юрий Борисович Голицынский, изящный, ироничный, всего лет на семь нас старше[36].

Учебник Ю. Б. Голицынского

Юрий Борисович

У меня сохранилось его фото от 1956 года, подаренное им, когда я уже был студентом. На нем Ю.Б., в белой рубашке с открытым воротником, со слегка волнистыми волосами, стоит на берегу озера, опираясь рукой о ствол склонившегося к воде дерева, с легкой улыбкой на устах и мечтательным взглядом. Вылитый Лорд Байрон! Даже симпатичнее! По созвучию его фамилии «Голицынский» с княжеской: «Голицын» мы заключили, что он принадлежит к древнему дворянскому роду[37].

Учить нас английскому ему явно нравилось. Мы чувствовали, что он талантлив. Вдохновлялись. Старались. Только сейчас, в 2011 году, увидев на сети рекламу его многочисленных книг, я понял, что Ю.Б. развивал свою собственную методику преподавания английской грамматики. В моем случае его система оказалась эффективной, пишу без ошибок.

Что же касается активного владения языком, то на него в школьной программе времени практически не отводилось. В 50-х предполагалось, что с живыми носителями языка массе советских школьников общаться не придется, поскольку с политической точки зрения это было нецелесообразным.

Не в нашем «В», а в классе «А» имелось единственное в школе исключение из правила: Аркашка Алексеев бегло говорил по-английски. Не помню, что послужило искрой, но, так или иначе, мы с ним крепко подружились в восьмом классе. В его характере присутствовали мягкость и теплота, да и внешнее обаяние, которым он не был обделен, вызывало во мне симпатию. Но, пожалуй, самое главное, что меня привлекало в Аркашке, – его яркая гуманитарная одаренность.

Жил он недалеко от меня, на Стремянной, между Марата и Поварским переулком, и мы после школы проводили много времени в его квартире. Он часто оставался дома один, поскольку его мать и отчим, актеры Театра Балтфлота, были заняты на репетициях или спектаклях.

Я уговорил Аркашку обращаться ко мне только по-английски и робко, без заметного успеха, пытался отвечать. Помню, мы взялись переводить на английский некоторые популярные в те дни лирические песни, и, как мне казалось, дело шло на лад. Вот запомнившееся начало одного шлягера из репертуара Муслима Магомаева на русском и в нашем английском переводе:

Заключенный Алексеев в лагере, Мордовия

Ближе к окончанию школы каждый из нас занялся своими проблемами, и встречи стали редкими. Отчетливо помню, что как-то раз пытался убедить Аркашку подать документы в Университет на филологический, но романтик выбрал философский. Спустя короткое время он был оттуда исключен за антисоветчину: разорвал и выбросил в урну в коридоре Университета красную именную путевку на стройку, а какой-то бдительный энтузиаст собрал клочки и возбудил дело. Позднее я узнал, что Аркадий и его жена, балерина, пытались перейти турецкую границу вблизи Батуми, но были задержаны и два с половиной года провели в лагерях.

С тех пор много воды утекло. Алексеев с женой и сыном давно живет в Америке. Он преподает в Калифорнийском университете в Беркли. Семь лет назад мы с Татьяной навестили их и провели вместе несколько прекрасных дней. Не верилось, что прошло полвека со времени наших встреч в Ленинграде.

А на днях я позвонил Аркашке и попросил пополнить мои воспоминания о нашей дружбе в юности. Времени на работу я дал ему мало, да и объем ограничил, и в результате получил следующее:

Рассказ Алексеева

«Меня зовут Аркадий Алексеев. Я родился в Ленинграде. Но это было давно, 74 года назад, и я уже почти забыл Ленинград, тем более что он теперь и не Ленинград.

И вот недавно утром зазвонил телефон, и я услышал в трубке:

– Аркашка?

– Кто же это? И вдруг дошло: только один человек меня так называл, когда я был уже взрослым. Ну, конечно, это Вовка Мазья, математик, большой трепач, любитель пофилософствовать, иногда делавший это по-английски, хотя и не слишком успешно, но важен энтузиазм, который был ему присущ в высокой степени. Помню, как однажды, когда мне было лет пятнадцать, я после долгих колебаний решил прочитать ему мои стихи. Он сидел на диване, а я встал, думая, что читать стихи нужно стоя, и начал душить его своим творчеством. Прочел штук десять, не меньше, и вдруг вижу, что Вовка давится от смеха.

– Что, тебе смешно? – спросил я хрипло.

– И ты это написал?

– Да, а что?

– Ты написал “пускай ликует кровь”?

– Ну и что?

– А то, что кровь не ликует.

И он искренне расхохотался.

Я захлопнул тетрадку и больше ничего не читал. Вдобавок, я и не писал больше (стихов, я имею в виду, не прозу[38]). И может показаться невероятным, но я на своего первого литературного критика не обиделся. Почувствовал: он не мог кривить душой, а это ведь дело редкое, как я понимал уже тогда. Наверное, в нем был какой-то блок против вранья.

Вот видишь какую-то мазню, и художник спрашивает: “Ну как?” (иногда с дрожью в голосе). Хотелось бы сказать: “Дрянь!”, но не могу, хотя хвалить тоже не получается. И что же? С годами научился полезному слову: “интересно”. Скажешь это гладкое словечко художнику, и он доволен, и все довольны, и даже я сам. А вот Вова Мазья, что говорит в таких случаях? Он (с женой) написал толстую книгу о гениальном французском математике, где они восхищаются всем, что сделал этот человек[39]. И здесь видишь, что восхищение искреннее.

Однажды, еще в Ленинграде, я зашел к Вовке домой (по-моему, это была коммуналка) и увидел математика в работе. Вокруг лежали книги, кажется, даже на полу, разбросанные бумажки и тетради, исписанные формулами. Домашних компьютеров тогда не было (даже в Америке), но и пишущей машинки у него я не увидел, хотя, может, и стояла где-нибудь[40].

А. Алексеев читает стихотворение (не свое)

И я понял, что попал в забой шахтера или хижину каменотеса. Был 1975 год. Тогда я как раз собрался в Америку. Я думал, а он бы поехал? И в той комнате мне стало ясно: каменотесу не до Америки, ему нужен стол, бумага и ручка, а где, наверное, не важно. И я решил: не поедет. Но был не прав. Он поехал, хотя и позже, чем я. Что его заставило? Нас, эмигрантов, так часто спрашивают, почему мы уехали из России, что хочется плюнуть. И я его не спрашивал… Но интересно, почему он уехал из России? У него идеальный математический ум, а значит, имеются и формулы для своих мотивов.»

Еще в восьмом классе мне стало ясно, что непоступление на матмех станет для меня катастрофой, и я решил, во что бы то ни стало, избежать ее. Получить золотую медаль было необходимо, и, хотя школа с каждым годом надоедала все сильнее, приходилось держаться отличником. Впрочем, даже золотая медаль не давала гарантии, и, чтобы сделать свое положение неуязвимым, я задался целью ежегодно побеждать на городской математической олимпиаде. По ночам меня преследовали кошмары, в которых я представлял себе, что чего-нибудь не решу.

Стр. 110–111. Победительские грамоты городской олимпиады по математике за восьмой, девятый и десятый классы

В конце концов, страхи оказались напрасными: золотую медаль, а также три победительские грамоты по математике я заработал и даже добавил к ним три – по физике[42]. Таким образом, после десятого класса моя амбициозная программа была перевыполнена.

Впрочем, сейчас я думаю, что именно в год моего поступления, 1955-й, судя по количеству принятых на матмех евреев, сколько-нибудь серьезной дискриминации не было, и я мог обойтись без столь грандиозных планов. Но кто мог предсказать заранее? И много ли было таких спокойных лет впоследствии? А если кто-нибудь и мог предсказать отсутствие дискриминации, это бы для меня едва ли многое изменило.

В заключение скажу несколько слов о неприятной для меня черте собственного характера, которая проявилась уже в школьные годы. В момент получения грамоты, медали, звания, премии и т. п. я не умею чувствовать себя счастливым и, более того, не испытываю никакого удовольствия. Жду, чтобы тягостная процедура побыстрее закончилась, а слабую положительную эмоцию вызывает лишь избавление от страха провала. Знаю, что есть люди, умеющие наслаждаться достигнутым, но у меня это почему-то не получается.

Зная, что избавиться от нищеты и занять место под солнцем мне не поможет никто, я уже в пятнадцать лет повторял про себя: «Пробьюсь! Пробьюсь! Пробьюсь!» и примерял на себя слова, сказаные Растиньяку Вотреном[44]:

«Иметь честолюбие, дружочек мой, дано не каждому. Спросите женщин, каких мужчин они предпочитают, – честолюбцев. У честолюбцев хребет крепче, кровь богаче железом, сердце горячее, чем у других мужчин».

Спрашивать, «каких мужчин они предпочитают», юному честолюбцу Володе Мазья было некого. Школа была мужская, в математическом кружке ни одна из представительниц прекрасного пола мне не нравилась, а вне его, в восьмом классе, знакомых среди девочек у меня не было совсем.

Однако, у Фимки Б. имелись родственницы нашего возраста, которые приглашали его к себе домой на вечеринки с танцами. Я ему страшно завидовал, тем более, что он регулярно расписывал мне, как там было весело. Надо признать, что Фимка в переходном возрасте уже не был толстяком, а превратился в симпатичного, хорошо сложенного парня. Я же казался себе худым и угловатым. Разглядывая свои фото того времени, не вижу в своей внешности ничего отталкивающего, но тогда я себе положительно не нравился. Однажды, преодолев самолюбие, я спросил у Фимки, почему бы ему не взять меня с собой.

Я в десятом классе

И тут он вылил на меня ушат холодной воды, объяснив, что не каждый способен нравиться девочкам. Он, в частности, – да, а я – нет. В раздражении мой лучший друг добавил, что ему вообще надоело всегда быть вторым рядом со мной. Мы тогда страшно поссорились и полгода не разговаривали, хотя по-прежнему сидели за одной партой, затем помирились, но прежней дружбы не было.

В девятом классе и у меня появилась смешанная компания, а с ней влюбленность, катание на коньках на Кировских островах, прогулки по зимнему Летнему саду и, самое главное, танцы. Обойдусь без детализации, но похвастаюсь, что именно тогда я научился танцевать вальс, фокстрот и танго – на любительском уровне, но прилично, чем, хотя и к сожалению, редко пользуюсь по сей день.

Может, стоит пояснить, что в последние сороковые и первые пятидесятые годы джаз, фокстрот и танго официально считались явлениями, чуждыми советской молодежи. Достойными пионеров и комсомольцев парными танцами считались так называемые «бальные»: па-де-патинер, па д’эспань, па де грас, русский лирический, вальс, и некоторые другие. Но когда я заканчивал школу, фокстрот (официальное наименование: быстрый танец) и танго (медленный танец) были как бы восстановлены в правах и вместе с вальсом монополизировали танцплощадки. В рамках борьбы со стилягами законодатели культуры тогда и позднее сражались с буги-вуги, твистом, шейком и рок-н-роллом, но эти танцы, увы, прошли мимо меня.

Д. К. Фаддеев

Вся моя студенческая жизнь прошла на десятой линии Василиевского острова в здании старого матмеха. Я был зачислен в пятнадцатую группу, где сразу и навсегда установилась дружеская атмосфера: помогали друг другу, если требовалось, устраивали групповые вечеринки по случаю праздников, готовились вместе к экзаменам.

Вечером 15 октября 1955 года во время большого наводнения, когда вода на Неве поднялась почти на три метра, транспорт, соединяющий Васильевский остров с другими районами, не работал. Я, как и многие, оставался на факультете. Стемнело, вода все прибывала, и когда возникла опасность для находившихся в подвале книг факультетской библиотеки, бывшей библиотеки Бестужевских курсов[46], мы выстроились длинной цепью и какое-то время переправляли тома наверх, передавая их из рук в руки. Все испытывали ощущение студенческого братства, важности общей работы и гордость от принадлежности к матмеху.

Мы не сомневались, что поступили на лучший факультет Университета, и с энтузиазмом распевали свой гимн «Мы – соль земли, мы – украшенье мира, мы – полубоги. Это – постулат…», в котором, в частности, утверждается, что «физики, младшие братья, с восторгом нам славу поют». Вообще, песен на матмехе пели много – на собраниях, вечерах и в небольших компаниях. Некоторые я не забыл и по сей день: «Раскинулось море по модулю пять…», «Сквозь окна спящие луна льет синий свет…», «Служил на заводе Сергей-пролетарий…» и другие.

Ну и, разумеется, лекции! На матмехе в те годы они читались только по памяти. Лектор никогда не заглядывал в шпаргалку. Шедевром был курс анализа, прочитанный профессором И. П. Натансоном[47]. Он говорил ясно, фактически диктовал. В его лекциях было все, что требовалось, и не более того. Опоздавшим Натансон входить в аудиторию не разрешал категорически. Между прочим, он обладал талантом помнить фамилии всех своих слушателей, что производило на нас сильное впечатление.

И. П. Натансон

Г. М. Фихтенгольц пару раз замещал заболевшего И. П. Натансона, и мы могли сравнивать романтическую манеру одного с классической – другого. Потом мы спорили, кто лучше, но к единому мнению не пришли. Лично мне больше нравился Натансон: он не произносил ни слова лишнего, и в моей голове все отпечатывалось дословно, включая интонации лектора. Название «теорема о двух милиционерах» для теоремы о сжатой переменной принадлежит Фихтенгольцу.

Другим прекрасным лектором был Д. К. Фаддеев, читавший нам высшую алгебру на первом курсе. Слушать приходилось, напрягаясь из-за дефекта речи профессора, но его темпераментная манера действовала на нас вдохновляюще, а чтобы понимать фаддеевский выговор, я просто садился поближе. Помню ощущение необычайной талантливости, которое у меня вызывал ДК (таким было его прозвище). Кстати, он мог в уме перемножать и обращать матрицы четвертого порядка.

Были, разумеется, на матмехе и нудные лекторы, слушать которых было мучением, но nomina sunt odiosa.

Я начал покупать книги по высшей математике, выпускаемые большими тиражами и баснословно дешевые[48]. Вошло в привычку часто наведываться в магазин Академкниги на Литейном рядом с Невским, почти напротив углового магазина «ТЖ»[49]. С годами я собрал большую математическую библиотеку, которая и сейчас со мной, в Линчопинге.

В целом, первый год пролетел, наполненный новыми впечатлениями, в основном, интересными, если не считать марксизма, а также военной кафедры, где я не блистал. К счастью, в середине второго семестра мне выдали «белый билет» из-за сильной близорукости, и у меня, как у девочек нашего курса, появился лишний свободный день. Кстати, из-за плохого зрения от физкультуры я тоже освободился.

И еще, чуть не забыл вычислительную практику, которая ничего, кроме отвращения, у меня не вызывала. Сначала мы что-то считали на арифмометрах, затем осваивали некий язык программирования для занимавшей около ста квадратных метров ЭВМ «Урал-1». Вот откуда моя стойкая идиосинкразия к практическим вычислениям на компьютере![50]

Но появилось у меня на первом курсе и захватывающее занятие, о котором расскажу отдельно.

В первые дни первого учебного года на стенде, установленном на лестничной площадке второго этажа, можно было прочитать результаты прошлогоднего студенческого конкурса по решению задач. Среди официальных участников первое место занял Марк Башмаков, решивший все пятнадцать задач, за ним следовала небольшая группа призеров. Конкретные результаты не указывались, но я знаю, что Юра Бураго решил четырнадцать. Были среди победителей и двое неофициальных участников, не поступивших на матмех в прошлом году: Рудик Зайдман и Эрик Рапопорт. На вступителых экзаменах оба получили двойки за сочинение, но они сдали все за первый курс (не считая военной подготовки, разумеется). Преподаватели допускали их к экзаменам и записывали оценки. После блестящего результата на студенческом конкурсе обоих приняли на матмех. А затем, поскольку все экзамены были сданы и Д. К. Фаддееву удалось урегулировать вопрос с военной кафедрой, их зачислили на второй курс. Мне, птенцу желторотому, Башмаков и Зайдман, решившие все конкурсные задачи, представлялись суперменами[51].

А вскоре, когда на том же стенде поместили новый список задач, я понял, что появилось настоящее дело! В этом списке были задачи, отдельно для первого и второго курсов. Их начали решать многие. Решениями, конечно, не делились, но спрашивать и отвечать на вопрос типа: «Ты третью решил?» было допустимо, и, вообще, секрета из того, кто сколько набрал, не делали. Постепенно напор уменьшился. Когда же выяснилось, что я иду с сильным опережением, из первокурсников остался один Лозановский. Потом и он сошел с дистанции. В момент окончания конкурса я оказался единственным с обоих курсов, кто сдал решения[52]. И по этой «скандальной» причине члены жюри пятикурсники Ильдар Ибрагимов и Володя Судаков предпочли победителя не объявлять. Déjà vu! Как похоже на городскую школьную олимпиаду по астрономии в 1951 году.

Ильдар сообщил мне tête à tête, что ему особенно понравилось полученное мной усиление оценки корней многочлена в одной из задач второго курса[53], и вернул обе мои тетрадки с решениями. Как-то раз, совсем недавно, мне случилось копаться в своем архиве, и, когда они, желтенькая и голубенькая, изготовленные фабрикой «Светоч» в первом квартале 1956 года, попались на глаза, я мысленно спросил их: «Почему же в том конкурсе не было победителя? Ведь вот он – я!» Но молчали выцветшие тетрадки…

Надо сказать, что, работая над задачами, я сильно запустил обязательные лекции и практику. До какого-то момента хватало эрудиции, приобретенной в школе и на лекциях первого семестра, но весной я почувствовал, что держаться на плаву трудно и пережил нечто вроде депрессии. Ощущение эйфории от поступления на матмех исчезло.

В следующем учебном году на студенческом конкурсе обошлось без «скандала». – Я уже не оказался единственным участником. Учредители нового конкурса учли прошлогодний опыт и разрешили представить не более одиннадцати задач. Хотя и без прошлогоднего энтузиазма, я работал над задачами, и подал решения в точности одиннадцати. По социалистическому принципу уравниловки тогда отметили всех, кто участвовал, а занятые места не уточняли.

Мои тетрадки с решениями задач студенческого конкурса 1955–1956 гг.

И, наконец, скажу пару слов о понравившемся Ильдару усилении оценки корней. Я сделал его темой своей курсовой по анализу во втором семестре и получил оценку «четыре». «А за что четверка? – спросил я у ассистентки Галины Петровны Сафроновой, которая вела у нас практику, – Ведь я же сам эту оценку придумал». «Вот потому и четверка», – раздраженно ответила она. – Все предложенные ею темы курсовых были реферативными. Не каждый преподаватель, как видите, поощрял самодеятельность!

Были ли у меня в то время друзья вне матмеха? Ответ: были и, к счастью, остались. Замечательные друзья!

Заканчивая школу, я сблизился с Гришей Гамером, учившемся в параллельном классе, а через него, уже после первого курса, с нашими одногодками Леней Друзем, Виталием Гутиным и Сашей Штутиным.

Ленька приходится Гришке двоюродным братом, а Витька и Сашка учились с Ленькой в одном и том же классе не нашей с Гришкой школы. Называю их фамильярно, потому что они не возражают, а я привык за полвека. Витька, Гришка и Ленька учились на трех факультетах Политехнического института, а Сашка – в Корабелке.

Еще до моего знакомства с ними ребята издавали иллюстрированный журнал «Вопль», из которого мне кое-что запомнилось. Вот, например, извлеченный оттуда образец поэзии Александра Штутина:

А вот еще, тоже штутинское: «Моряк вел девушку под руку. Она отвечала ему тем же» или начало его стихотворения: «Я помню муки родовые, когда меня рожала мать!».

Но фундаментальным литературным произведением, родившимся из лона той еврейской компании, была и остается стихотворная пьеса Виталия Гутина и Леонида Друзя «Любишь меня – люби мою собаку»[55], описывать которую здесь не берусь из-за недостатка способностей. Однако, оборвать таким, явно не удовлетворительным, образом рассказ о бессмертной пьесе никак нельзя, и мы еще вернемся к ней, но в несколько неожиданном ракурсе, чуть позже.

А сейчас публикую без разрешения Гутина его экспромт, сочиненный в моем присутствии 15-го апреля 1984 г.

Когда мы встречались, дуэт Гутина и Штутина становился неиссякаемым фонтаном хохм. Сравниться с ними мы, трое остальных, шансов не имели и только надрывали животики. Оба, и Витька и Сашка, прекрасно пели, а Сашка, с сигаретой в зубах, еще и наигрывал на пианино, изображая тапера. На старой пленке сохранилось несколько немых кинокомедий с субтитрами, снятых ими. А в одной из них, под названием «Красная повязка», играю и я, двадцатичетырехлетний. С тех пор, кажется, почти не изменился. Как был лысым, так и остался, по-прежнему две руки, две ноги. Ну, разве что потолще стал.

Передо мной темноголубая дерматиновая обложка размером 6.5 на 9, с продавленной, некогда бронзовой, а сейчас грязно-желтой, надписью: УДОСТОВЕРЕНИЕ. На ее внутренней стороне наклеена белая бумажная полоса, а на ней, слева, моя фотокарточка паспортного формата, лет двадцати отроду. Описывать ее не берусь, – не Лев Толстой, но я себе нравлюсь: интеллигентный молодой человек в больших очках с едва заметным намеком на улыбку в уголках мягко очерченных губ и грустным взглядом. А ведь в то время это фото ничего, кроме отвращения, у меня не вызывало, и особенно постыдной казалась уже отлично развитая лысина. Я и профессором-то хотел стать поскорее, чтобы сделать ее легитимной.

Преодолевая приступ нарциссизма, перевожу взгляд на содержательную часть удостоверения:

На фотографии и примыкающей к ней части текста стоит печать Консерватории. Документ, стало быть, – подлинный, хотя и не для всех понятный. Он вызывает как минимум три вопроса:

Удостоверение учащегося музыкальной школы

1) Какое отношение имел студент матмеха В. Г. Мазья к Политехническому институту?

2) Что это за музыкальная школа Политехнического института при Консерватории?

3) Научился ли чему-нибудь В. Г. Мазья на фортепианном отделении?

Мы имеем сейчас дело как раз с тем случаем, когда ответы на вопросы становятся понятны лишь после известной артподготовки. Впрочем, не стремясь к доходчивости, ответить на первый и третий вопросы легко:

1) Никакого отношения к Политехническому институту я не имел.

3) В музыкальной школе я не только ничему не научился, но учиться не собирался, будучи одним из отцов-основателей этого невиданного в мировой практике учебного заведения.

Впрочем, слушать музыку я любил, и по этой причине мы с мамой купили с первой моей стипендии радиолу «Рига». Тогда появились у меня и первые пластинки: Глазунов, Бетховен, Бах, Сибелиус, Равель… По одной на каждого, максимум, по две. Но музыкально безграмотен я был, не отрицаю.

Вот видите, дорогие читатели, туман в ваших головах не только не рассеялся, но стал гуще. Одна надежда – на второй вопрос. К ответу на него я и перейду, но не самостоятельно, а при неоценимой помощи моего друга Леонида Вольфовича Друзя.

Леня Друзь закончил музыкальную школу и, хотя классическую музыку любил страстно, продолжать музыкальное образование не стал, не желая связывать с музыкой свою судьбу.

Далее предоставляю слово ему:

Опера. У меня были маленькие руки и стать профессиональным пианистом мне не грозило. Чтобы прилично играть, следовало много заниматься, а я был ленив, да и общеобразовательная школа отнимала много времени. Я был способным в теории музыки, и у меня была хорошая музыкальная память, но, тем не менее, я так и остался дилетантом. Однако, в кругу своих друзей у меня был непререкаемый авторитет по части классической музыки, которую я неплохо знал и многое играл и по нотам и по слуху.

Трагедия «Л.м. – л.м.с.»[57] возникла спонтанно, никаких глубоких замыслов и мучительных размышлений не было. Пьеса (пародия на «трагедию») – «Л.м. – л.м.с.» была написана в школе, в десятом классе, мной и Гутиным, и закончена уже на первом курсе Политеха в 1956 году. Мы были молодые, веселые, валяли дурака и банально думали, что так будет вечно.

«Л.м. – л.м.с.» представляла собой пьесу с действующими лицами и действующими мордами. Лица были – ОН и ОНА (Муж и Жена), морды – собаки различных пород и национальностей. Основной конфликт пьесы выражался в реплике Мужа:

Начало пьесы «Любишь меня – люби мою собаку», рукопись Л. Друзя

В пьесе все любят друг друга, но невпопад, без взаимности, в результате – все погибают, кроме одного пса.

Текст трагедии был написан стихами, различными по форме и ритмике, и, по существу, был готовым либретто для музыкального воплощения.

Почти каждый вечер мы собирались своей компанией дома у кого-нибудь из друзей, чаще у меня или у Штутина, у которого в квартире тоже было пианино (прекрасный Блютнер!) Вечера превращались в яркие импровизации – поэтические, музыкальные и т. п. В один из вечеров 1956 года и произошло «напевание» текстов из «Л.м. – л.м.с.». До этого я практически ничего не сочинял, я умел немного импровизировать на темы, похожие на темы венских классиков[58]. В такие минуты мне казалось, что я настоящий композитор. Но это всегда было только в кругу друзей, которые по сравнению со мной были полными профанами в музыке, и я их не стеснялся. В кругу незнакомых профессиональных музыкантов я бы близко не подошел к инструменту. В те годы мне представлялось, что сочинять стихи, прозу, писать картины могут многие, но сочинять Музыку – удел гениев! Я даже не пытался придумать мелодию, мне это казалось невозможным. И вдруг, как-то, при чтении второго действия «Л.м. – л.м.с.», возникла мелодия «Ух, и душно нынче летом», я сел за пианино, наиграл ее сразу с аккомпанементом и мне стало очень смешно – получилась такая веселая пародия на классическую арию. При этом тема сильно смахивает на тему из первой части второго фортепианного концерта Бетховена. Я показал свое сочинение друзьям, оно вызвало бурный восторг, и работа началась.

Она шла бессистемно, я выхватывал отдельные куски из «трагедии» и перекладывал их на музыку. Но все сочинение сразу укладывалось в рамки пародии на классическую оперу. Главным было – доставить удовольствие друзьям, которые умели ценить шутки. Музыка получалась довольно мелодичной и легко запоминалась, тем более, что вся компания была музыкально одаренной: Сашка сам играл «джазуху» на фортепиано, у Витьки был прекрасный тенор, я был безголосым, но со слухом.

Сочиненные отрывки пели у меня дома, потом опробовали у Штутина, сестра которого была флейтистка, а ее муж Алик Соколов – фаготист, работавший в оркестре Мравинского. Опера им нравилась, и этих профессионалов я не стеснялся, ибо они знали меня «с пеленок». Но положить всю «Л.м. – л.м.с.» целиком на музыку у меня не получалось: драма была очень длинная. Поэтому я ограничился несколькими действиями и отдельными ариями. В музыкальном тексте я пользовался студенческим фольклором, некоторыми классическими цитатами с намеками и оперными штампами. В опере, как и положено, были арии, хоры, ансамбли и даже фугетта. Вся музыка находилась только в моей голове и нигде не была записана.

Начало арии Сеньки

Появление Мазьи. Летом 1957 года встал вопрос: куда ехать отдыхать: Сашка с Витькой были пристроены, я и Гришка хотели на юг. Тут подвернулась знакомая моих родителей, дочь которой с двумя подругами собиралась на Кавказ, в Лазаревскую. Нам предложили ехать туда же. В это же время неприкаянным оставался и Мазья, с которым я еще не был знаком. От брата (Гришки) я слышал, что у них в школе есть талантливый парень-математик, но он немного чудаковатый, ну вроде как не в себе. Моя тетя (мама Гриши) знала маму Мазьи, и в результате этого знакомства нам сосватали Мазью в поездку на юг. Я с опаской воспринял это известие, но не возражал, и мы поехали.

В поезде оказалось, что Мазья – отличный парень, не выпендривается своими математическими достижениями, хорошо чувствует юмор и сам юморит отменно. И началось мое с ним первое совместное творчество. Дело в том, что в этом же поезде ехали наши друзья-политехи, один из которых – Б.Б., интеллигентный, культурно подкованный, но болезненно самолюбивый, начал разговор о живописи, в частности, об эпохе Возрождения. Зашел разговор о Леонардо да Винчи. Чтобы снизить пафос беседы и вообще уйти от серьезности разговора, я ляпнул, что Леонардо был голубым. В те времена это было смело. Мазья, не сговариваясь, активно поддержал мою мысль и, обвинив великого художника в педофилии, рассказал с детальными подробностями о мальчике, который жил у Леонардо. Б.Б. на полном серьезе стал доказывать абсурдность наших утверждений, но Мазья бросил на помощь тяжелую артиллерию в лице Микельанджело, обвинив его и всю эпоху Возрождения в содомском грехе. Тут мы припомнили Б.Б. еще и Чайковского. Такого кощунства он не выдержал и раздосадованный ушел в свой вагон. А мы с Мазьей рыдали навзрыд от смеха и тут же сочинили прекрасное стихотворение о Б.Б., Леонардо и развратной эпохе Возрождения. К сожалению этот шедевр не сохранился, и, хотя в памяти остались отдельные фрагменты, они не могут быть здесь воспроизведены по цензурным соображениям. С этого дня мы с Мазьей стали закадычными друзьями.

Жизнь в Лазаревской достойна отдельного рассказа, но вкратце отдых выглядел так. Купание в море. Поездки на рынок за виноградом «Изабелла». Походы в горы. Однажды мы серьезно заблудились, искали дорогу почти полдня, уже темнело, когда, продираясь сквозь густые заросли колючек, исцарапавшись до крови, мы увидели тропинку, на которой был козий помет. Наша радость была безмерной: «Ура! Здесь прошли люди! И, действительно, двигаясь по тропинке, мы вышли на дорогу.

Археологи Леня Друзь и я

Мы с Друзем возле дольмена

В другой раз мы решили раскопать древнее захоронение (в том месте было много дольменов), но из этого ничего не вышло: грунт был тверд, как камень, а снаряжение у нас было несовершенное: кирки и лопаты. Девушки, с которыми мы якобы вместе приехали отдыхать, оказались не очень привлекательными, даже скорее некрасивыми, и тем не менее они (нахалки!) нас игнорировали. Но мы и сами не очень-то горели. Поэтому ходили на пляж отдельно. Там мы с Мазьей оборудовали себе под тентами «кабинеты», из плоских камней сделали столы и сиденья, и работали. Мазья занимался таки настоящим делом – математикой, а я валял дурака – записывал по памяти клавир оперы на нотной бумаге.

Здесь Мазья и познакомился с оперой – с текстом и немножко с музыкой. А уже по возвращении, в Ленинграде, он услышал ее, так сказать, в концертном исполнении. Ибо с этого времени опера пелась и игралась на всех днях рождения, общегосударственных пьянках (1 мая, 7 ноября, Новый Год) и т. д. практически в одном и том же составе исполнителей.

Тогда же возник псевдоним, которым я стал подписывать клавир: Леон Ковалло. Это была неплохая идея: с одной стороны возникала прямая ассоциация с великим оперным творцом, с другой – соединяла псевдоним с моим именем, ну а тупая фамилия Ковалло говорила сама за себя. Это имя прижилось, и им я подписывал все свои последующие эксперименты в сфере музыкального сочинительства.

Консерватория. В 1958 году, студенческий совет Политехнического института, куда входил мой брат Гриша, решил установить прямой контакт «физиков», т. е. будущих инженеров, с «лириками» – студентами Ленинградской консерватории. Время для контакта было выбрано очень удачно: 1958 год – год Первого конкурса им. П. И. Чайковского. Питерские студенты консерватории имели мало шансов пройти на конкурс перед москвичами, но тем не менее многие готовились и мечтали одолеть хотя бы первый тур. Политех предложил консерваторцам свой замечательный актовый зал для выступлений, а взамен потребовал, чтобы студенты-консерваторцы приобщали технарей к музыке и давали уроки желающим политехникам. Этим убивалось сразу несколько зайцев. Консерваторцы получали возможность обыгрывать свои программы на публике, обучение политехников зачитывалось им как производственная практика. Политехники же приобщались к высокому искусству. Занятия решили проводить вечерами в консерватории в незанятых классах. Для свободного прохода в консерваторию были отпечатаны специальные пропуска (один из которых восприведен Мазьей выше) и вручены будущим учащимся так называемой «Школы при консерватории».

Возникает вопрос: а причем тут Мазья, который и не музыкант, и не политехник? Ответ простой – куда же после Лазаревской мы без Мазьи! И Мазья тоже получил пропуск.

Габи Тальрозе

Лариса Линдберг

Для меня первое посещение консерватории, в которой я до этого ни разу не был, было равносильно посещению святыни – еще бы, ведь там учатся будущие небожители, а преподают Музыку Боги!

Первые девочки, которые решили с нами заниматься, были Габи Тальрозе[59] и Лариса Линдберг, обе не ленинградки, Габи из Риги, Лариса из Харькова. Симпатичные девчушки, смешливые и робевшие с нами, уже третьекурсниками. А тут еще Мазья впридачу: с серьезной лысиной, с прищуренным протыкающим сквозь сильные очки взглядом, с блестящей, безупречно логически выверенной речью, иногда говорящий о совершенно непонятных вещах, прекрасно эрудированный в живописи, производил впечатление недосягаемости.

В общем, ужас да и только, но его они сильно уважали. С моей стороны к консерваторцам было аналогичное отношение – я их просто боялся, робел, был внутренне скован и стеснялся до ужаса – ведь они ТАК играют, и я в этом смысле полное ничтожество, чтобы не сказать точнее.

Но постепенно все вставало на свои нормальные места. С Ларисой Линдберг я начал заново учить Патетическую сонату Бетховена (все три части) и Экспромт-фантазию Шопена. В процессе этой работы вдруг выяснилось, что девушки и ребята из консерватории вовсе не небожители.

Оказывается, их музыкальные возможности весьма ограничены рамками изучаемых произведений – и в плане владения инструментом, и в плане эрудиции. И многого они не слышали, и не знают, и не умеют импровизировать и транспонировать и фантазировать за роялем. Моя репутация стала тихо возрастать.

Уровень наших пианисток был различен, но Габи выделялась из всех своим исполнительским дарованием. Ее игра захватывала внимание и не отпускала, а это очень ценное качество исполнителя. Помню, в Политехе она играла Первое скерцо и двадцать четвертый этюд Шопена, играла замечательно. С тех пор мы так и называем: Габино скерцо, Габин этюд.

Наши девушки-консерваторцы жили в общежитии в Автово. Там в каждой комнате было пианино в довольно хорошем состоянии. Однажды они пригласили нас к себе в гости. И мы – я, Мазья и Гриша – пришли в общежитие. Вот здесь и состоялось, можно сказать, первое публичное исполнение оперы. В начале игры я сильно робел, но потом разошелся, играл и пел на полную катушку. Стон от смеха стоял на всю комнату, пришли еще и другие консерваторцы, пришлось повторять отдельные номера. В общем успех был полный, Бизе лопнул бы от зависти.

Через полгода занятий в консерватории состоялся отчетный концерт. Я должен был играть Патетическую сонату. Готовился я к этому событию под тщательным руководством Мазьи. Мы ставили на проигрыватель запись Рихтера, слушали отдельные фрагменты сонаты, потом я пытался воплотить услышанное на пианино, а Мазья давал оценку, естественно, моему исполнению. Сказать, что это исполнение было далеко от идеала, значит не сказать ничего. Но в целом соната уже была похожа на настоящую.

Концерт состоялся в учебном классе консерватории, народу было довольно много: консерваторцы, и наши политехники. Ну и, конечно, среди публики Мазья.

Играл я средненько, но, главное, без ошибок, никуда не залетел, ни одной лишней ноты не захватил. Когда я взял заключительный аккорд, раздался громкий возглас «браво!» Это крикнул Мазья и зааплодировал.

Майский. В Риге в консерватории с Габи учился Валерий Майский[60]. Это был очень талантливый музыкальный парень, да и вся его семья состояла из музыкантов: сам он скрипач, пианист, органист и теоретик, его брат Миша – нынче выдающийся виолончелист, сестра – пианистка. Валера Майский должен был перевестись в это же время в Ленинградскую консерваторию. О нем нам много рассказывали и мы с интересом ждали его появления. Познакомившись с Майским, мы немного разочаровались: в нем была какая-то провинциальность, он не сразу вписался в наш стиль и юмор. Но притирка произошла быстро, и мы крепко подружились. Оперу он воспринял с интересом. Не придавая ей серьезного значения, оценил ее юмор и она ему понравилась. Он взял у меня клавир и тщательно его отредактировал, исправив кучу ошибок. Возможно он почувствовал мою музыкальную душу, уловил мои пристрастия, потому что попросил у меня клавир на время. Я знаю, что он его показывал кому-то на кафедре композиции, хотел понять, стоит ли мне заняться всерьез этим делом. Опять же я знаю, что ему сказали: не стоит. Впрочем, я это понимал раньше и без Майского.

Валерий Майский незадолго до эмиграции

Майский был человеком дела и знал толк в музыке. Он сразу организовал в консерватории БАХОВСКОЕ ОБЩЕСТВО. Что же это было за общество? Валерка задался целью сыграть и прослушать все произведения Баха: инструментальные, органные, хоровые. В то время значительная часть творчества Баха еще не была широко известна даже музыкантам. Хоровые его вещи (страсти, кантаты) не исполнялись, записей не было. Общество собиралось раз в неделю и студенты играли на фортепиано произведения Баха, которые должны были подготовить к этому дню. Мы с Мазьей часто ходили на эти сборища, а в один из вечеров я играл Прелюдию и фугу из второго тома ХТК[61] в числе других. После моего выступления Майский сказал: «А я и не знал, что у Баха были педали». Это к тому, что я все пилил на правой педали.

Какой-то Новый Год мы встречали в консерваторском общежитии. Штутин громко объявлял всех приходящих гостей. Когда появился Майский с девушкой, которую Штутин не знал, он торжественно объявил: «Майский с девушкой Майского!»

При мне Майский часто напевал музыку из оперы, практически он знал ее наизусть.

«Долой Шопена!» Через короткое время мы с Мазьей уже были с консерваторией на «ты». Мои музыкальные вкусы в тот период были ограничены венскими классиками (особенно Бетховеном), которых я пытался изучать тщательно. И я с прохладцем относился к Шопену. Мазья разделял мои пристрастия. И вот как-то сам-собой возник лозунг «Долой Шопена!» Это было то, что сегодня называется «прикол». Мы стали его активно пропагандировать в среде консерваторцев. Конечно, это была шутка, и, конечно, всерьез ее никто не принимал. Мы даже написали Манифест (наподобие Манифеста Маркса и Энгельса) на эту тему, на сборищах в общежитии вывешивали плакаты с призывами «Долой Шопена!» Когда начался «прием» следующих политехников в известную «музыкальную школу», среди членов комиссии были и мы с Мазьей (такой у нас уже был авторитет). И первый вопрос, который мы задавали поступающему, был: А любите ли Вы Шопена? Конечно, следовал положительный ответ и мы демонстративно вычеркивали этого провинившегося из своих списков. Впрочем, это ни на что не влияло, поскольку в школу принимали всех желающих.

Еще один музыкальный момент. В начале шестидесятых годов магнитофоны были у считанных людей, в продаже их просто не было, а если они появлялись, то цена их была для нас фантастической. Я же очень хотел послушать свое исполнение со стороны: мне было интересно – похоже ли это на настоящих мастеров. Стал искать, у кого из знакомых есть возможность исполнить это мое желание. И вдруг выяснилось, что в школе у Мазьи, у учителя английского языка, имелся магнитофон, да еще и пианино![62] Короче, в один прекрасный день я, Мазья и Гриша были у этого преподавателя дома. Он оказался приятным моложавым человеком, который нас принял очень по-дружески. Я играл Патетическую, а хозяин дома записывал. Так Мазья помог мне обессмертить свое имя: запись мне понравилась, правда, только в некоторых местах, где она была действительно похожа на профессиональное исполнение. Запись эта не сохранилась.

Володя Мазья в гостях у Юрия Борисовича

Урна. С Мазьей мы жили рядом, в десяти минутах ходьбы друг от друга: я на углу Невского и Владимирского (в доме, где располагался кинотеатр «Титан»), а Мазья – на углу Марата и Колокольной. В те годы мы виделись почти каждый день. Вечерами раздавался телефонный звонок, Мазья интересовался свободен ли я, а так как я занятым уже быть не мог, он или приходил ко мне, или мы встречались где-то около моего дома и шли шататься по Невскому или другим сказочным местам Питера, которых в городе бессчетное число. Очень часто, почти каждую неделю, мы отправлялись в филармонию, благо входные билеты стоили недорого. Кстати, в феврале 1960 года мы были на первом исполнении в Союзе оратории «Кармина Бурана» Карла Орфа и были потрясены этой музыкой. Я пытался максимально запомнить ее мелодии (к сожалению, я не Рахманинов), потом часто их наигрывал Мазье дома на фортепиано, (лет через десять мне удалось в Москве купить партитуру этой оратории). Вообще, в тот период Мазья был не очень силен в музыкальном отношении, и мне доставляло большую радость приобщать его к миру музыки. Я утешал себя тем, что не только он мне, но и я мог ему хоть что-то дать.

Концерт в Капелле, февраль 1960 г.

После концертов мы, праз-днично настроенные (а концерты и сияющий огнями Невский всегда были праздниками), возвращались к месту жительства и тут однажды встал вопрос о справедливости! Мы доходили до моего дома, я собирался откланяться, но Мазья энергично протестовал, требуя от меня продолжения движения в обратную сторону, то есть к улице Марата.

Точки расставания варьировались. Но на то Мазья и математик, чтобы не пускать это дело на самотек. Было решено подсчитать расстояние от моей до его парадных и, разделив это расстояние пополам, определить точку расставания. Вот пример строгого решения серьезной математической задачи! И эту задачу мы решили: сначала молча считали шаги от моего дома до его, сверяли показания, затем проводилась проверка в обратном направлении. В результате местом расставания оказалась урна у одной из парадных на Владимирском, почти на углу Колокольной. С того дня мы прощались только в названной исторической точке Санкт-Петербурга.

Теперь, когда Леонид Вольфович Друзь, ведущий специалист одного из московских НИИ, закончил рассказ о прекрасных днях нашей юности, мне, Владимиру Мазья, придется кое-что добавить о своем участии в деятельности нашего музыкально-политехнического общества.

Записка Иры Таймановой

Как же ты, Друзь, мог забыть, кто читал общеобразовательные лекции для участников? Конечно, Мазья! Вот названия двух: «Что такое математика?» и «Импрессионизм в живописи». Как свидетельство успеха привожу записку, полученную от Иры Таймановой[63]:

Володя, простите, что

я задаю Вам этот вопрос, но…

Когда в Консерватории

будет Ваша лекция?

Мне Таня Бибикова говорила

о том, что эта лекция состоится.

Это верно?

Все-таки, честное слово,

есть и музыканты,

интересующиеся Вашей областью!

Обе, и Ира и Таня, были одними из первых преподавателей Музыкальной школы.

И еще одним из своих воспоминаний о тех давно ушедших временах хочу поделиться с читателями, причем именно здесь.

Обладая абсолютным слухом и феноменальной музыкальной памятью, Валерий Майский (на четыре года моложе нас, он был для меня, Гамера и Друзя просто Валеркой) постоянно что-то тихонько напевал. Мы знали, что он воспроизводит И. С. Баха, почти все необъятное творчество которого знал наизусть. Окончив Ленинградскую консерваторию как клавесинист и органист по классу выдающегося педагога И. Браудо[64]а так же как музыкант-теоретик, он вскоре защитил и кандидатскую на тему «Голосоведение у Баха», а затем, во второй половине шестидесятых, много концертировал. Репертуар органной и клавесинной музыки у него был богатейший, больше, чем у кого-либо другого в СССР в тот период, но несмотря на необыкновенную активность зарабатывал Майский мало, в соответствии со смехотворно низкими ставками Ленконцерта.

Майский играет

На четверг, 21 сентября 1972 года в Большом Зале Ленинградской Филармонии был назначен сольный вечер клавесинной музыки, в программе которого стоял Бах. Играл Валерий Майский: в первом отделении – Итальянский концерт фа мажор и Соната ре минор, и во втором – Токката ми минор и Французская увертюра си минор[65]. Хлопали ему громко, долго не отпускали, и на бис Майский играл щедро – в том числе, исполнил «Граунд» Перселла[66]. Вот к этой недлинной, изысканно красивой музыкальной пьесе и будет привязано мое особое воспоминание.

Программка концерта В. Л. Майского в Большом зале Филармонии

Начну с того, что утром я ее уже слушал в том же исполнении, но не из зала, а в Красной комнате, за сценой, где стояло чембало. Валерка должен был репетировать и захватил меня с собой. И вот, я сидел рядом с ним, по левую руку, отодвинувшись, конечно, чтобы не мешать, но пальцы его видел. В аналогичной ситуации мне бывать приходилось, когда рядом на рояле или пианино играли Ленька или кто-нибудь из консерваторцев, но в тот момент произошло со мной нечто необычное. Майский, закончив «Граунд», взглянул на меня, а у меня – лицо мокрое от слез – вот как он завел меня своей игрой! И пока мы шли до Невского, я не мог произнести ни слова, потрясенный. Разговорились только в метро, и он сказал, что, когда играл, мое волнение заводило и его по принципу обратной связи.

В будущем я неоднократно слышал эту прекрасную музыку, с другими исполнителями и в разных переложениях, но никогда она не вызывала во мне столь сильного эффекта, как в то утро. Перед отъездом в Израиль в 1973 году Майский пообещал записать для меня эту самую «Граунд» и как-нибудь переслать. Не знаю, сделал ли он это.

Тогда с эмигрантами прощались навсегда, не рассчитывая на встречу. Кое с кем из уехавших мне все же удалось увидеться лет через двадцать, но не со своим другом Валерием Майским. Он погиб тридцатидевятилетним в 1981 году в автомобильной катастрофе, на автостраде в Западной Германии.

«Что значит “не любило”? – вправе спросить читатель, – заглавие двусмысленно: не испытывало любви или испытывало нелюбовь?» На этот интересный вопрос отвечаю так: «До середины второго курса, точнее, до декабря 1956 года – не любило в первом смысле, а позднее – во втором.»

Упомяну три события того года: 25 февраля – речь Хрущева на XX съезде о культе личности Сталина, в ноябре – ввод советских войск в Будапешт и в декабре – выставка Пикассо в Эрмитаже.

Первое событие произошло в период, когда я интенсивно решал задачи студенческого конкурса, и более или менее одновременно, страдая из-за разрыва со своей знакомой, старался забыться и бродил по залам Эрмитажа. Я даже занимался там в кружке у замечательного педагога Нины Александровны Лифшиц и знал назубок, что где висит в каждом из залов европейского искусства[67].

Будучи поглощен своими проблемами, я принял к сведению разоблачения Хрущева, но особенно не удивился и сильных эмоций не испытал. После дела врачей новыми в докладе партийного лидера были для меня детали, но не существо дела. А на факультете в тот момент я был просто одним из списка хорошо успевающих первокурсников и не возбуждал у начальства никаких чувств.

Венгерские события застали меня членом факультетского бюро комсомола, и вот неосторожный В. Мазья, в возрасте восемнадцати лет, обожавший обсуждения и споры, наивно высказывает свое недоумение по поводу решительных действий советских войск. Прекрасно помню, с какой ненавистью смотрел на меня влиятельный комсомольский деятель А.М., обвиняя в измене Родине. Кажется, эта локальная стычка не привела ни к каким неприятным последствиям для меня. Сообщили ли о ней в вышестоящие инстанции, не знаю.

А вот, казалось бы такая безобидная вещь, как эрмитажная выставка живописи, вызвала недовольство мною, и не только на 10-й линии, но и в Главном здании Университета. Требуются пояснения? Сейчас дам.

В ту эпоху право на спокойное существование имели лишь художники, строго следовавшие законам «соцреализма». Даже на французских импрессионистов смотрели косо, как на классовых врагов, а о фовистах, кубистах, экспрессионистах, сюрреалистах и говорить не приходится. В музеях все русское и советское вне официальных рамок пылилось в запасниках.

И вдруг на третьем этаже Эрмитажа, в отделе современной западной живописи, открывается выставка Пикассо. Сенсация! В залах столпотворение, шум. Народ обсуждает, кое-кто ругается: «Мой сын бы лучше нарисовал!» Я, разумеется, выставку посетил и даже не один раз, тоже спорил, доказывал. Чувствовал себя экспертом!

Вскоре и на факультете мой общественный темперамент ярко проявился. Я вывесил на втором этаже стенгазету под названием «Мы об искусстве». В ней ничего криминального не содержалось, даже по меркам того времени. Были, например, мои статьи об «укийе-э», японской школе гравюры на дереве, и о графике Фаворского[68]. Словом, это была общеобразовательная газета. Красиво написал ее название и заголовки к статьям мой приятель и сокурсник, астроном Миша Данилов. В тот же день после лекций мы устроили в 66-й аудитории дискуссию о выставке Пикассо. Из чистого энтузиазма и без чьего-либо разрешения. Дискуссия была горячей, но в рамках приличия и без антисоветчины. Тем не менее, назавтра газету на площадке второго этажа я не обнаружил, да и, вообще, больше никогда ее не видел. Сняли ее по указанию А. А. Никитина, а еще через несколько дней меня вызвали в партком ЛГУ. За столом сидел вежливый мужчина, который меня расспросил о подробностях, и я ему все рассказал, подчеркнув, что действовал как активный член комсомольского бюро третьего курса матмеха, ответственный за культмассовую работу. Он, кажется, поверил, что злого умысла у меня не имелось, а по поводу газеты сказал: «Занимаетесь комсомольской работой? Прекрасно! Но все, что вывешивается на стены, надо согласовывать.»

Много позже я понял, что, не имея об опасности никакого представления, мог тогда сильно обжечься. Ведь 21 декабря 1956 года на площадь Искусств была направлена милиция только для того, чтобы помешать дискуссии о Пикассо. Как писал в своих показаниях Револьт Пименов[69], именно тогда он осознал невозможность борьбы с государственной системой легальными средствами и приступил к созданиию тайной оппозиционной группы.

Не исключено, что в связи со мной у администрации факультета были неприятности, и что именно в те дни возникла неприязнь начальства, которую я чувствовал на протяжении всей своей дальнейшей тридцатилетней жизни в Университете.

Клянусь, что ни тогда, ни впоследствии никакого интереса к политической борьбе я не испытывал и в возможность низвержения Советской власти не верил. Любить-то я ее, эту власть, не любил, а с годами уже и ненавидел, но меня поглощала математика, и тратить время и душевные силы на что-то другое не было ни малейшего желания.

А Револьта Пименова я недавно упомянул неслучайно. Его в то время не знал, но слышал, что в 1949 году, на втором курсе матмеха, он подал заявление о выходе из комсомола, после чего провел какое-то время в психиатрической больнице, а за год до моего поступления закончил матмех по кафедре геометрии. Говорили, что в ноябре 1956 года, во время дискуссии на филфаке о новой тогда книге Дудинцева «Не хлебом единым»[70], он заявил находившемуся в президиуме ректору А. Д. Александрову[71]: «Вы ведете себя применительно к подлости!»[72]

Познакомился я с Пименовым много позже, после его освобождения из тюрьмы в 1963 году. Он работал в ЛОМИ[73], и его стол находился в той же комнате, что и стол Юры Бураго, с которым мы в те годы сотрудничали.

В Ленинграде я несколько раз встречался с Пименовым и в домашней обстановке, потому что его жена Виля[74] приходилась племянницей тети Мариам, жены моего дяди Семы. Виля обладала литературными способностями и, кажется, публиковала детские сказки. Еще мальчишкой, я, затаив дыхание, слушал ее импровизированные приключенческие истории.

Сам Револьт производил на меня сильное впечатление. Не знаю, думал ли он заинтересовать меня своей борьбой, но моя мама, страшно напуганная перспективой для меня побывать в тюрьме, помчалась к тете Мариам и потребовала, чтобы меня ни в коем случае не втягивали. Так оно и произошло, и я, честно скажу, рад этому. Не стоило мне, еврею, заниматься политическим «обустройством России»[75], которая не раз давала мне понять, что я ей чужой. Ведь государственная дискриминация евреев в СССР расцветала на фоне массовой бытовой юдофобии.

Мы с Даниловым были одногодками и поступили на матмех одновременно, но он на астрономическое отделение, в отличие от меня, выбравшего математику. Не помню, как это произошло, но мы вскоре подружились, и я стал бывать у него дома. В то время он жил один, без родителей, и мы могли свободно болтать, просиживая вечера в захламленной, но уютной комнате с окнами на Мойку. Меня удивляло его, абсолютно мне самому не свойственное, гедонистическое отношение к времяпрепровождению.

«Знаешь, – однажды сказал мне он, – больше всего мне нравится сидеть вечером в полутьме на диване, включив “телефункен”[76], смотреть на зеленый огонек и слушать музыку.» Все, что окружало молодого Мишу Данилова, становилось необыкновенным, самым лучшим, и, по его словам, каждый из его друзей обладал талантом, был интереснейшей личностью.

Но к астрономии Миша любви не питал, чувствовал, что его настоящее призвание – театр. Еще в школе он занимался в каком-то театральном кружке и был замечен Зоей Карповой, актрисой БДТ им. Горького, которая посоветовала ему продолжить обучение в руководимой ею театральной студии Университета. От меня Миша не скрывал, что поступил на матмех лишь с целью получить разрешение учиться в студии. Был сразу принят и немедленно стал своим и уважаемым человеком.

Однажды, когда мы были на втором курсе, он предложил мне выучить и рассказать стихотворение Маяковского «Мелкая философия на глубоких местах». Помните: «Превращусь не в Толстого, так в толстого»? Прослушав мою декламацию, он посмеялся и уговорил меня сдавать экзамен в студию, но не в старшую группу, конечно, где он находился с самого начала, а в младшую.

Почему уговорил? Неужели обнаружил актерское дарование?

Нет, обнаруживать было нечего. А уговорил, скорее всего, потому что преодолевать расстояние между 10-й линией и Главным зданием веселее вдвоем, чем в одиночестве. Короче, для компании.

Почему согласился я? Неужели захотел стать актером?

Нет, конечно, не захотел, а согласился из острого любопытства.

Замечательным оказалось то, что меня, не без мишкиной протекции, приняли. Тогда младшей группой руководил молодой Игорь Горбачев[77], бывший студиец и ученик Карповой. Сначала я пару раз сходил на «этюды». Это – вот что такое: у тебя в руках нет ни иголки с ниткой, ни носка, но делаешь вид, что штопаешь, и т. п. Вскоре я это занятие бросил, но поскольку в студии было страшно интересно и меня там уже знали как мишкиного друга, я туда ходить не перестал. Миша, который, как я уже отмечал, всегда подчеркивал элитарность своих друзей, театральному сообществу рекомендовал меня как гениального математика.

Довелось посещать и театральные спектакли студийцев, и капустники. Стоя за кулисами, я мог видеть, как волнуются актеры перед выходом на сцену и как реагируют, покидая ее, как гримируются и снимают грим. Я слушал, как они обсуждают свои и чужие промахи. А когда после спектаклей на сцене устраивались ночные застолья с водкой и немудреной закуской, я вместе с другими хохотал, едва не падая со стула, от анекдотов, рассказанных истинными мастерами жанра. Дополнительное очарование придавало, естественно, и присутствие противоположного пола с яркими внешними данными.

Я знал, что все это – по сути своей не мое и скоро для меня кончится, и тем более ценил экзотические впечатления, неожиданно подаренные мне жизнью.

Несколько слов по поводу вышеупомянутой водки. Недавно мне попалась научно-популярная статья, где утверждалось, что у евреев имеется особый ген, препятствующий пить больше нормы. Может, у меня и есть этот ген, но в той молодой веселой театральной компании он иногда забывал о своих «обязанностях». Тогда приходилось, с трудом сохраняя равновесие, шагать через Дворцовый мост, по Невскому и, наконец, по Марата до моего дома, где мама выхаживала меня после приступов тошноты. Кружилась голова, я засыпал, а наутро, как положено, мучился от похмелья. Но вскоре мой ген-хранитель перестал отлынивать – водку, хорошо охлажденную, я пить научился и всегда пью в меру[78].

Миша Данилов имел множество талантов: прекрасно рисовал, занимался художественной фотографией, был необыкновенно музыкален. Как-то раз я стал свидетелем того, как он экспромтом заменил заболевшего ударника на репетиции университетского джаза. Уже в зрелом возрасте Миша научился вытачивать курительные трубки, и сам великий трубочный мастер Алексей Борисович Федоров выделял его среди своих учеников. Трубки Миша дарил друзьям. Сам он курил только «Амфору», и в его квартире всегда приятно пахло именно этим табаком.

Статья о М. В. Данилове в «Ленинградской Правде»

Когда Данилов окончил матмех, мы стали встречаться реже. Расскажу об одном из моих визитов к нему, относящемуся, по-видимому, к концу 1960 года. Я сидел у него на Мойке, когда позвонил Юрский и сказал, что он и Саша Белинский хотят заглянуть. «Заходите, заходите», – ответил Миша.

Юрского до того я видел на сцене БДТ и пару раз в студии, где Миша меня ему представил. Но никакой уверенности, что он меня запомнил, у меня не было. Что касается Александра Белинского, то это сейчас он – прославленный режиссер, а тогда ему было тридцать два года, и знали его только в театральных кругах. Конечно, он придет с Юрским, но само его имя мне ничего не говорило. В общем, я застеснялся и собрался уйти. Но Миша отговорил: «Оставайся, они ненадолго», – сказал он. Я остался и до сих пор, спустя полвека – под впечатлением. Попробую объяснить почему.

Через полчаса гости пришли и начали обсуждать дела Белинского. Он, если не ошибаюсь, ставил что-то в театре на ул. Рубинштейна и искал в Ленинграде постоянную работу.

Но затем тема сменилась. Речь пошла о каком-то спектакле, где участвовали актеры и актрисы, известные всем присутствующим, кроме меня. В целом, гости не одобряли ни пьесу, ни режиссуру, ни игру исполнителей, и критиковали все это, каждый по своему, используя как речь, так и дар имитации. Миша в разговоре почти не участвовал, а я, вообще, не произнес ни слова, испытывая что-то вроде транса и ступора одновременно. Я был буквально потрясен возникшим в двух шагах от меня блестящим импровизированным диалогом двух гениальных мастеров театра. Их речь казалась мне более образной, логика – более гибкой, восприятие мира – более красочным и многогранным, чем у меня. Сравнение подсказывало, что привычка к логизированию в речи и в вопросах повседневной жизни, выработанная спонтанно как следствие занятий математикой, обедняет и мою речь и мою жизнь[79].

В 1965 году Данилов закончил Институт театра, музыки и кинематографии, на чем настаивал Г. А. Товстоногов, затем недолгое время работал в Лениградском театре драмы им. Пушкина, а в 1966 году Г.А. взял его к себе. В БДТ Миша получал маленькие характерные роли. Он неоднократно снимался в кино и на телевидении, в частности, у Белинского.

Как-то осенью 1975 года Миша позвонил мне и пообещал показать нечто интересное. Он привел меня к закрытой на висячий замок двери во дворе Главного здания Университета, и пока где-то доставали ключ, перед дверью собралось человек десять. Большинство из них были мне незнакомы, но кое-кого я узнал: Юрского, Тенякову, Стржельчика, Рецептера… За дверью оказался маленький зал с несколькими рядами стульев и кинопроектор. Затем нам показали «Фиесту», блестящий фильм, сделанный Юрским в 1971 году, в котором играли некоторые из присутствующих, Миша Данилов, в том числе. Рассказывать драматическую историю «Фиесты» не стану – ее легко найти в сети. Напомню лишь, что в 1974 году партийные власти приказали уничтожить все копии фильма, в котором роль матадора блестяще играл Михаил Барышников[80], но одну пленку сумели спрятать. Именно эту спасенную копию и показали на том секретном просмотре.

В 1987 году Ленинградское телевидение готовило передачу, посвящнную 50-летию Данилова. Юбиляра попросили назвать троих друзей, которые могли бы рассказать о нем. Он назвал режиссера А. Белинского, фотокорреспондента ЛенТАСС Ю. Белинского и меня. Я был потрясен, горд и страшно волновался! Приготовил текст, выучил наизусть – так мне казалось, во всяком случае.

И вот 30 апреля отправился я на Центральное телевидение. Перед съемкой меня впервые в жизни напудрили, как положено, чтобы лоб и лысина не блестели под софитами, и посадили за стол перед камерами. Вот-вот начнут снимать, а я вдруг чувствую, что голова пустая, ни слова не помню. Тем не менее, как-то собрался, и обошлось. То был мой первый, незабываемый и единственный в жизни опыт телевизионного выступления. Как жаль, что на телевидении в то нищее (и докомпьютерное) время записи передач такого рода не сохраняли в целях экономии пленки.

В 1988 году Данилов стал заслуженным артистом РСФСР. Кое-какую информацию о его работе читатель может найти в сети. С моей стороны было бы самонадеянным пытаться характеризовать его творчество. Но мое непрофессиональное мнение – имею же я на него право и никому не навязываю – заключается в том, что Данилов, в известном смысле, оказался жертвой собственной скромности. Не будучи внешне похож на героя, он, несмотря на ярчайший талант, с самого начала смирился с характерными ролями второго плана. Он делал их мастерски! Ценная находка для режиссера, но амплуа, не самое благодарное для актера. К тому же жаль, что Товстоногов поздно взял Данилова в БДТ. Вероятно, раньше было невозможно из-за отсутствия в то время у Миши высшего театрального образования.

Умер он в 1994 году от рака после операции в Бостоне. Я прочитал, что урна с его прахом захоронена в Санкт-Петербурге на Большеохтинском кладбище.

Примерно год назад здесь, в Линчопинге, я увидел Данилова по телевизору. Он играл Берлиоза в фильме «Мастер и Маргарита», снятом в 1994 году, но впервые показанном в 2011-м. Увидел его живым, на экране, «и на очи, давно уж сухие, набежала, как искра, слеза».

Жизнь на 10-й линии В.О. продолжалась до позднего вечера, и я часто проводил там целый день, как и многие другие студенты. Если лекции заканчивались в три часа, то семинары обычно начинались в шесть, чтобы быть доступными для людей из других вузов.

Поэтому столовая в здании матмеха не могла не играть важную роль в моей жизни. Ввиду того, что почти всю стипендию я отдавал матери, и с карманными деньгами у меня было негусто, я предпочитал факультетскую столовую двум соседним, более дорогим: на Среднем и 8-й линии, где кормили лучше.

Наша столовая располагалась на первом этаже в левом крыле здания. Незадолго до следующей стипендии для меня становился важен ее, т. е. столовой, полукоммунистический характер – утолить голод там можно было бесплатно, ибо на каждом столе имелся нарезанный хлеб. Как же вкусен ломоть черного хлеба, намазанный горчицей и посыпанный солью! Сейчас представил и слюнки потекли, хотя то была пища не для каждого желудка.

Но «ведь не хлебом единым жив человек»[81], и в факультетской столовой, не разорившись, можно было полакомиться винегретом или получить крутое яйцо. Да и компот из сухофруктов стоил копейки. Его многие любили, и я не составлял исключения. A мясные котлеты, набитые хлебом, были ужасны. Это запомнилось отчетливо.

Летели мои студенческие годочки, менялись деканы и секретари парторганизации, их заместители. Менялась атмосфера в стране и на факультете. Менялся я сам. Одна наша матмеховская столовая оставалась прежней.

Хотя еще в школе придумать что-то новое в математике казалось мне наивысшим счастьем, осуществить мечту в те годы не удалось. Но в начале второго курса матмеха был момент, когда показалось, что я совершил открытие в матанализе: изобрел производные дробного порядка.

Мысль простая – определить оператор, зависящий от вещественного параметра, при натуральных значениях которого он совпадает с дифференцированием целого порядка. Если опустить детали, то я действовал вот как: разложил функцию в ряд Тэйлора, сумму заменил на интеграл, а факториал – на Гамма-функцию. Получился интегральный оператор, который после обращения давал требуемое. В книгах мне ничего подобного не встретилось[82]. В ответ на мой вопрос профессор С. Г. Михлин направил меня к доценту В. М. Бабичу[83].

В. М. Бабич (до 1967 г.)

Тот взглянул на мои выкладки и произнес: «Из-за таких в точности производных Лиувилль на всю жизнь обиделся на Гаусса. Он изобрел эти дробные производные и послал свои формулы великому Гауссу, а тот ответил: «Молодой человек, не занимайтесь ерундой!» Так Василий Михайлович мгновенно разрушил мои юношеские иллюзии. В утешение он добавил: «Если бы Вы жили в то время, считались бы хорошим математиком», что несколько компенсировало ущерб, нанесенный им моему авторскому самолюбию.

Я мало занимался обязательной программой со второго по четвертый курсы. Не говорю – совсем не занимался, а скажи – вы бы не поверили, поскольку, в конце концов, диплом-то у меня – с отличием, с единственной четверкой по ненавистному теормеху.

Но чем же объяснялось мое «несознательное» поведение, которое осложняло жизнь и нервировало меня, вызывая чувство неуверенности? Да очень просто: я категорически не умею работать из под палки. Подозреваю, что эту мою черту в полной мере, а, может, и в большей степени, унаследовала моя дочь, поэт Гали-Дана Зингер[84]. Вот, что она отвечает на вопрос интервьюера: «…Это очень интересное наблюдение. Может быть, такой эффект возникает из-за моей общей неспособности учиться в каких-либо образовательных системах. Я прогуляла почти полностью девятый и десятый классы, бросила институт… Список можно продолжить, но суть его в том, что, избежав, хотя бы отчасти, педагогических сетей, я добровольно обрекла себя на положение “вечного студента”, ищущего и находящего свои уроки в самых неподходящих местах. Зато в моих стихах отсутствуют экзамены, и уроков несопоставимо больше, чем учителей.» Вот и я отчаянно пытался найти себе работу по вкусу. Как уже писал, мне еще в школе страстно хотелось сделать в математике что-то свое, новое… И поздней осенью 1957 года случай, наконец, представился. В одном из залов библиотеки Главного здания в открытом доступе были свежие журналы, в том числе математические, и, посещая библиотеку, я взял себе за правило их просматривать. Не терпелось увидеть, что делали в то время настоящие математики.

Как-то раз, перелистывая выпуск американского журнала Quarterly of Applied Mathematics за октябрь 1955 года, я наткнулся на трехстраничную заметку Хартмана и Уинтнера «Об осцилляционном критерии де ля Валле-Пуссена». Применительно к обыкновенному дифференциальному уравнению второго порядка авторы улучшили условие разрешимости первой краевой задачи, предложенное в 1929 году бельгийским математиком, упомянутым в заглавии заметки. Прочитать ее оказалось делом нескольких минут, после чего я вдруг понял, как результат де ля Валле-Пуссена можно усилить. Это меня вдохновило, и я начал разрабатывать тему. Она оказалась достаточно благодатной, правда, не столько с моей нынешней точки зрения, сколько по представлениям В. Мазья, студента третьего курса в 1957 году. Так появилась моя первая научная работа, и она даже была «квазиопубликована», о чем расскажу чуть позже.

После истории с Пикассо моя комсомольская работа сошла на нет. Вернутся ли когда-нибудь в душу Володи Мазья те светлые порывы, что гнали его посещать отсыревшие подвалы в окрестностях матмеха, агитируя обитателей прийти на выборы в обмен на обещания ремонта? Станет ли он по-прежнему увлеченно организовывать культпоходы или корпеть над стенными газетами? Ответ – отрицательный. Такая моя деятельность впоследствии не возобновлялась – я по характеру максималист, и либо отдаюсь делу без остатка, либо бросаю его.

Но перспектива отказатся совсем от общественной работы меня не привлекала, и, к счастью, на матмехе имелась прекрасная альтернатива комсомольскому бюро, называемая Советом СНО. Это сокращение, как известно, означает «Студенческое Научное Общество». В нем в то время играл первую скрипку Гера Цейтин[85], о котором скажу прежде всего, что он был настоящим вундеркиндом. У него и странности были соответствующие: например, никогда и никому не пожимал он руку во избежание инфекции.

Гера, всего годом старше меня, поступил на матмех в 1951 году в возрасте пятнадцати лет. Осенью 1957 года, когда я, третьекурсник, ближе познакомился с ним, он уже был аспирантом второго года и занимался теорией алгоритмов и конструктивной математикой. Мне Гера казался богом – я был уверен, что он знает всю математику. В подтверждение, едва перелистав мой вышеупомянутый опус, который я собирался представить на конкурс студенческих работ, Цейтин очень точно посоветовал воспользоваться принципом неподвижной точки Шаудера[86]. Я об этой фундаментальной топологической теореме, не входившей ни в один из лекционных курсов того времени, не имел понятия, но быстро освоил и применил. (Роль Цейтина удостоверена в тексте.)

А Гериным хобби были иностранные языки[87]. Он даже серьезно изучал китайский, но моей первой точкой соприкосновения с ним оказалось эсперанто. Ни для кого не секрет, что это – очень простая вещь. По словам Льва Толстого, он «после не более двух часов занятий был в состоянии если не писать, то свободно читать на том языке». А Цейтин владел эсперанто в совершенстве – не знаю, сколько времени понадобилось ему. Мои успехи не были столь впечатляющи, но и я с какого-то момента смог бегло общаться с Герой на эсперанто.

Под эгидой СНО мы вдвоем с Цейтиным организовали «Английский Клуб», о чем свидетельствует наша заметка в факультетской стенгазете. Я ее сохранил и воспроизвожу:

Далее следовало объявление:

Announcement The Honourable member of the English Club Mr. Aleksandroff, DSci, Corresponding Member of the USSR Academy of Sciences, will deliver a lecture about his Indian impressions.

А. Д. Александров (около 1967 г.)

Это происходило осенью 1956 года. Долго ли просуществовал наш клуб? Кто в нем участвовал? Не помню. Только и осталось, что два пожелтевших листка с приведенными мальчишескими рассуждениями, и под ними две подписи: Mazya, Tseitin.

Сейчас Григорий Самуилович Цейтин работает в Стэнфордском университете и, вероятно, неплохо освоил английский. А что он совершил в математике, судить не берусь, будучи круглым невеждой в матлогике, конструктивной математике, матлингвистике и теории программирования.

В те годы СНО проводило студенческие конкурсы по решению трудных задач, организовывало популярные лекции профессоров для студентов и кружки на матмехе для школьников. Недавно Толя Слисенко[89] напомнил мне, что, будучи в десятом классе, учился в моем кружке в 1957–1958 учебном году. Мы начали издавать ротапринтный «Студенческий научный журнал». Появились два номера, один в мае 1958 года, а другой – в октябре 1959 года. Технически оба были сделаны весьма несовершенно, особенно второй. Многие страницы второго номера невозможно читать, но как курьез, как реликвию того времени разглядывать его любопытно.

Моя статья в первом выпуске Студенческого Научного журнала матмеха

Доклад В. А. Рохлина

В первом номере нашего журнала были помещены статьи студента первого курса Рафы Вальского «О наименьшем числе умножений для возведения в данную степень» с добавлением аспиранта 2-го курса Геры Цейтина и моя «О критерии Валле Пуссена». Как приложение был напечатан доклад Владимира Абрамовича Рохлина[90] с обзором результатов геометрической топологии. В то время с этим предметом студентов не знакомили. Рохлин начал работать на матмехе лишь через два года, а до него нам лишь Н. А. Шанин[91] читал полугодовой курс теоретико-множественной топологии.

Только что упомянутую свою первую статью я позже не отправил в нормальный журнал, так как в ней было много наивного. Но за нее я получил первую университетскую премию 100 рублей (на конкурсе студенческих научных работ).

Рекомендовал ее профессор С. М. Лозинский, заведующий кафедрой анализа в 1956–1960 годах. В заключение его отзыва говорилось: «Результаты могут составить отличную дипломную работу по любой из кафедр: анализа или обыкновенных дифференциальных уравнений».

С. М. Лозинский (около 1967 г.)

Сергей Михайлович был сыном умершего за два года до описываемых событий замечательного поэта и переводчика Михаила Леонидовича Лозинского[92], о котором я услышал много позже. После его смерти Сергей Михайлович, человек высокой гуманитарной культуры, написал блестящие воспоминания о том, как его отец работал над переводом «Божественной комедии» Данте Алигьери[93]. Со студентами он держался уважительно, но суховато, с едва заметной, я бы сказал, снисходительной улыбкой. Отличаясь особой требовательностью к оформлению научных работ, он даже прочитал всем студентам лекцию о том, как писать статьи. Кстати, в упомянутом его отзыве о моей рукописи имеется комплимент: «Работа написана много лучше, чем можно ожидать от студента третьего курса».

Отзыв С. М. Лозинского о моей первой студенческой научной работе

Чтобы высказать свои замечания о моей работе, С.М. пригласил меня к себе домой. И вот я появился в расположенной на Каменноостровском проспекте его квартире, первой увиденной мною профессорской квартире. С.М. провел меня в огромный кабинет, где все стены, от пола до потолка, были закрыты книжными шкафами. То была библиотека как минимум трех поколений – еще дед Сергея Михайловича, присяжный поверенный, т. е. адвокат в Российской империи, был известным библиофилом. Входя в кабинет, я увидел по правую руку от двери огромный письменный стол красного дерева, покрытый зеленым сукном и освещенный большой настольной лампой под зеленым абажуром. Этот кабинет оставил во мне благоговейное воспоминание на всю жизнь. Вот в каком храме должен творить настоящий профессор!

В 1960 году С.М. покинул Университет, где работал по совместительству[94]. То был год, когда Хрущев, запретив такую работу, нанес удар по материальному благосостоянию научно-технической элиты. Ощутимый удар испытал и матмех, потеряв личность столь высокого морального уровня, как Лозинский. В том же году Ю. В. Линник[95], Л. В. Канторович[96] и А. Д. Александров ушли с заведывания кафедрами теории вероятности, вычислительных методов и геометрии, соответственно. Напомню еще, что в 1959 году скончался Г. М. Фихтенгольц. Таким образом, буквально за год матмех сильно обеднел.

Вот документ, характеризующий другую часть моей жизни на третьем курсе. Это – грамота, выданная

Грамота за пение в хоре

Возвращаюсь к математике. Несмотря на описанный выше локальный успех с критерием де ля Валле-Пуссена, мне казалось, что я отстаю. Друзья регулярно посещали семинары и слушали спецкурсы. Например, Юра Бураго, на год старше меня, давно выбрал геометрию, ходил на лекции и посещал семинар А. Д. Александрова, Рудик Ясногородский, с моего курса, учствовал в алгебраическом семинаре Д. К. Фаддеева. Оба щедро делились впечатлениями со мной. Юра жил тогда на улице «Правды», и домой нам было по пути. Поэтому, когда мы возвращались с 10-й линии пешком, он излагал мне геометрические теоремы, услышанные на семинаре. А я незнакомую математику на слух воспринимаю плохо. И, вообще-то, ни алгебра, ни геометрия меня не привлекали.

Начинался третий курс. Я решал в то время задачи из двухтомника Полиа и Сеге[97], а также пытался освоить великолепную книгу Харди, Полиа и Литтлвуда «Неравенства». Однако, не имея определенных планов на будущее, начинал нервничать.

И тогда мне неожиданно помог профессор С. Г. Михлин. В один из слякотных осенних дней я оказался одновременно с ним на трамвайной остановке рядом с 10-й линией на Среднем проспекте. Мне было неловко заговорить, но Михлин сам спросил: «Какую специальность Вы думаете выбрать?» Ответив, что еще не решил, я добавил, что колеблюсь между анализом, ТФКП[98] и обыкновенными дифурами[99]. И тут он уверенно дал мне совет: «Идите на матфизику. При таком выборе Вы сможете заниматься чем угодно: уравнениями в частных производных, обыкновенными дифференциальными уравнениями, теорией функций, функциональным анализом, топологией, алгеброй, и даже теорией чисел».

С. Г. Михлин у доски

Воспользовавшись случаем, я поделился с С.Г. терзавшими меня сомнениями относительно собственной безграмотности, на что получил ответ: «Я никогда ничего не учил просто так, для эрудиции, и Вам не советую. Выберите задачу и изучайте материал, так или иначе связанный с ней. Тогда и на учебу будете смотреть со своей собственной колокольни, а Ваши знания будут расти, как снежный ком.»

Соломон Григорьевич был мудрым человеком. За пять минут он обрисовал стратегию всей моей дальнейшей научной работы. Я пришел на остановку трамвая одним человеком, а уехал другим!

С.Г. знал, что я вырос без отца и, я бы сказал, по-отечески опекал меня в течение многих лет. Часто приглашал к себе, рассказывал о своей жизни, отвечал на самые разные вопросы. Это от него, еще будучи студентом, я с удивлением услышал, что Ленин был не менее жестоким убийцей, чем Сталин, что, в частности, концентрационные лагеря появились при нем. С.Г. говорил мне, имея в виду партийно-административных университетских деятелей: «У них только власть, а у нас теоремы. Поэтому мы сильнее!»

В нем самом, сыне меламеда[100], было много от ребе. Когда в 1978 году я сказал ему, что собираюсь жениться на Татьяне, его бывшей аспирантке, он прокомментировал: «Не понимаю, где были Ваши глаза раньше!»

Он объяснял мне правила научной этики, в частности, важность ссылаться на предшественников, независимо от своих симпатий, антипатий и конъюнктурных соображений.[101]

Убежденный атеист, С.Г. знал Пятикнижие и, между прочим, порицал Томаса Манна за его черезчур смелое обращение с Торой в «Иосифе и его братьях»[102]. Он не любил ни этот роман, ни «Мастера и Маргариту». Я-то обеими книгами упивался, но возражать не посмел, поскольку тогда еще Библию не читал и, пожалуй, даже никогда не видел, а моими источниками библейской истории были Эрмитаж и популярная книга Зенона Косидовского «Библейские сказания» 1963 года издания (между прочим, в те годы достать Библию было очень непросто. В книжных магазинах она не продавалась). Спорить с С.Г. на гуманитарные темы было трудно из-за его убежденности, эрудиции и силы аргументов.

Но, если вернуться к математике, то скажу, что он непосредственно не поставил мне ни одной задачи и что темы своей дипломной работы и обеих диссертаций я придумал сам. И если я иногда развивал его тематику, то лишь по собственному побуждению. В этом смысле он был моим учителем не в большей мере, чем, скажем, С. Л. Соболев или О. А. Ладыженская[103].

По большому счету С.Г. делил свои исследования на «работы», каждая из которых собиралась из статей, и, как правило, заканчивалась написанием книги. В книге он собирал и упорядочивал результаты «работы», считая это своим долгом. У меня создалось впечатление, что С.Г. приступал к «работе», движимый не столько собственным любопытством, сколько более высокими объективными соображениями полезности соответствующей теории для развития математики или ее приложений. Конечно, без научного любопытства тут не обходилось, но как бы во вторую очередь. Спортивный аспект математичесого творчества был С.Г. глубоко чужд.

С. Л. Соболева, который когда-то учился с ним в одной группе и всегда называл его Зямой, Соломон Григорьевич считал великим математиком. Его другим кумиром был Адамар[104], и С.Г. с гордостью говорил мне, что некто нашел внешнее сходство между ним самим и знаменитым французом.

Монографии и учебники С.Г., особенно, по вариационным методам и разным классам интегральных уравнений, прекрасны с педагогической точки зрения. Их стиль и доступность для слабо подготовленного читателя прославили имя С.Г. в инженерном мире, что было среди математиков редким явлением.

Наивысшим математическим достижением С.Г. было создание теории многомерных сингулярных интегральных уравнений, которой уже в 1936 году он посвятил обширную статью в «Математическом Сборнике». Именно Михлин ввел понятие «символа» сингулярного оператора, что сделало его предтечей такого фундаментального направления в анализе XX века, как теория псевдодифференциальных операторов.

Однако, тематика С.Г. некоторыми влиятельными ленинградскими специалистами по уравнениям в частных производных не считалась находящейся на «главном направлении», что стоило ему немало крови. Его даже ни разу не выдвинули в членкорры АН СССР, что сейчас, когда читаешь имена некоторых обитателей «святилища науки» того времени, звучит смешно.

Но пора мне сменить пластинку и добавить несколько черточек к портрету необыкновенного человека, которому я столь многим обязан.

Чувство юмора было присуще С.Г. Он хохотал над произведениями обэриутов[105], доступными в мои студенческие годы только в Самиздате, помнил наизусть «Плиха и Плюха» в переводе Хармса и многие переведенные Маршаком стихи Эдварда Лира: «Кота и Сову», «В стране Джамблей», «Поббла без пальцев ног» и др.

На концерты он не ходил – говорил, что музыку воспринимает как шум.

Самокритично утверждал, что не обладает способностями к языкам, хотя мне приходилось слышать, как он говорил по-немецки и по-французски.

Никогда не подсказывая слабым аспирантам, он любил повторять за Ильфом и Петровым: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Его речь была логична и афористична, хотя не все его утверждения, как я понял позднее, соответствовали истине. Например, «В соавторстве один вносит талант, а другой труд» или «Из Университета не уходят, из Университета выносят». Я сам нарушил последний постулат, покинув душную атмосферу ЛГУ в 1986 году, и ни разу не пожалел об этом.

В июне 1981 года С.Г. был избран иностранным членом Национальной Итальянской Академии (Accademia Nazionale dei Lincei[106]). Когда поехать в Италию ему не разрешили, итальянский математик Гаэтано Фикера и его жена привезли в Ленинград маленькую золотую рысь, значок академика, и вручили С.Г. в его квартире 17 октября 1981 года. Мы с Таней были единственными гостями на этой «церемонии».

В последние годы жизни Соломон Григорьевич мечтал уехать в Израиль, но осуществить мечту не смог по семейным обстоятельствам.

С осени 1958 года я получил «свободное расписание» и почти не ходил на лекции. И после того, как Михлин посоветовал мне учиться в связи с конкретной задачей, решил обобщить свои «одномерные» результаты на решения эллиптических уравнений в частных производных второго порядка. Опубликованный в то время русский перевод монографии Миранды[107], которая давала широкую картину теории таких уравнений, вскоре стал мне знаком от корки до корки. Вскоре мне удалось сильно продвинуться, и новые результаты, касавшиеся условий однозначной разрешимости задачи Дирихле для линейных и квазилинейных эллиптических уравнений, вошли во второй выпуск Студенческого Научного журнала. Их краткое изложение стало моей первой настоящей публикацией. То была заметка в «Докладах Академии Наук», представленная академиком В. И. Смирновым третьего июля 1959 года[108]. Доказательства так и остались лишь в студенческом журнале, поскольку я эту работу ценил не очень высоко.

Моя первая «настоящая» публикация, 1959 г.

Чрезвычайно полезными для меня в то время и впоследствии оказались два толстых красных тома «Математика в СССР за 40 лет». Первый содержит прекрасно написанные обзорные статьи по всем разделам математики, а во втором собраны ссылки. Эти книги позволили мне быть в курсе всего, чем занимались советские математики в теории функций, функциональном анализе и теории дифференциальных и интегральных уравнений. Я шел в библиотеку и просматривал интересовавшие меня статьи. Так я узнал, например, что успела к тому времени сделать О. А. Ладыженская. Нормальному студенту слушать ее спецкурс по уравнениям в частных производных второго порядка было тяжело, но я приходил на него подготовленным и, понимая каждый нюанс, ничего, кроме удовольствия, не испытывал – ведь О.А. рассказывала только свои работы, а я их уже читал! Спецкурсы С. Г. Михлина по многомерным интегральным уравнениям и М. Ш. Бирмана[109] по теории операторов я не любил, но в будущем их тематика повлияла на меня не меньше, чем спецкурс О. А. Ладыженской.

Упомянутая только что библиотека принадлежала ЛОМИ[110], то есть была расположена совсем близко от Марата, на Фонтанке, 25. Я начал в ней бывать систематически, начиная с четвертого курса. Снабжалась эта библиотека огромным количеством журналов, замечательная выставка новых поступлений обновлялась раз в десять дней, тесная связь с Библиотекой Академии Наук делала доступной всю мировую математическую литературу. Обслуживание читателей было быстрым, квалифицированным, доброжелательным. И с каким энтузиазмом работники библиотеки помогали каждому! Я обязательно приходил раз или два в неделю, искал, что вышло нового по теории уравнений в частных производных, читал, конспектировал. Со временем мне стало казаться, что я знаю все, сделанное к тому моменту в этой огромной области.

А весной 1959 года ко мне пришла большая удача. Начну с того, что, начиная со второго курса, я много лет вел тетради, куда записывал математические вопросы, мысли от прочитанного или свои собственные идеи, ссылки на статьи и книги. Все эти тетради хранятся у меня до сих пор, и вот, в первой из них, я вижу слова «изучать рост функций по поведению их поверхностей уровня». То было смутное предчувствие фундаментальной идеи, осознать которую мне удалось в начале пятого курса. Вот как это произошло.

В моем дипломе, как и у всех, закончивших матмех по специальности «математика» в те годы, стоит «математик, преподаватель математики средней школы». И это – не просто слова, поскольку в осенне-зимнем семестре на четвертом курсе мы слушали лекции по педагогике и затем проходили практику в школах. Каждый из нас был обязан дать урок в старшем классе. В это время другие студенты из группы присутствовали в классе, а затем обсуждали урок, отмечая его недостатки и достоинства.

Однажды я сидел на задней парте во время такого урока и, чтобы не скучать, думал над некоторым неравенством между нормами функции и ее градиента. Вышеупомянутая идея об изучении функций вдруг приобрела конкретные очертания. Это было как озарение! Внезапно я понял, что получил новое доказательство классической теоремы С. Л. Соболева[111]. А острое внутреннее ликование, испытанное в тот момент, показывает, что мое подсознание уже чувствовало: это – далеко не все. И, действительно, в течение нескольких дней до меня дошло, что речь идет не только о новом доказательстве известного факта, сколько о мощном и, в известном смысле исчерпывающем, подходе к важной области теории функций. Здесь, разумеется, не место объяснять математическое существо дела[112]. Психологически для меня оказалось решающим то, что, нырнув однажды на максимальную глубину, я почувствовал вкус к этому и подсознательно сделал своим sine qua non продолжать в том же духе. В каком-то смысле, тот школьный урок на педпрактике задал уровень моей будущей исследовательской работы. Я всегда стараюсь разобраться с проблемой до конца.

В августе между четвертым и пятым курсами большую группу студентов матмеха послали на целину, в Кокчетавскую область. Я поехал из энтузиазма и в будущем не пожалел об этом. Жили мы посреди степи в собственноручно возведенных шалашах. Над нами – безоблачная пиала неба, а вечерами – поразительной красоты закаты. Воду нам привозили в бочках из ближайшего населенного пункта, а еду готовили дежурные тут же в поле. Пшеницей были засеяны огромные площади. Поэтому, несмотря на низкую урожайность, зерна было собрано много. Кое-кто из нашей группы помогал комбайнерам, но в основном мы работали на току, грузили зерно или лопатили его, чтобы не сгорело. Ближе к осени строили сараи, устанавливая опалубку и заполняя ее саманом. К концу рабочего дня мы, конечно, изматывались, но после ужина, сидя у костра, пели песни, травили анекдоты, пекли картошку.

Мы были молоды, и физическая нагрузка не казалась чрезмерной. А вот что я не могу вспомнить без отвращения – это самодельную уборную. Она представляла собой неглубокую, поскольку грунт был ужасно твердым, быстро наполнившуюся яму, накрытую загаженными досками. Вокруг – мириады навозных мух и вонь невыносимая. Стенок нет, а неподалеку еще один туалет той же конструкции, но женский. Не убедившись, что он свободен, мы свой не посещали, ну и vice versa.

На мотив «Я помню тот Ванинский порт» ваш покорный слуга сочинил:

И так далее, в том же пессимистическом духе.

Еще дома я решил все свободное время на целине тратить на французский и взял с собой учебник и пару книг. Просыпался на два часа раньше общего подъема, учил слова, читал по-французски. Начал с французского перевода «Шерлока Холмса», которого недавно прочел по-английски, что очень помогало. Словаря у меня не было, кроме того маленького, что находился в конце учебника. Поэтому я по многу раз читал одни и те же страницы, уходил по книжке вперед, возвращался и перечитывал, пока не добивался более или менее сносного понимания. В итоге у меня почти не оставалось непонятных слов. Покончив с Конан Дойлем, я перешел к Мопассану и аналогично освоил «Милого друга».

Эта лингвистическая деятельность украшала мое однообразное целинное существование, которое неожиданно затянулось. Из-за нехватки транспорта, занятого срочной перевозкой зерна, нас продержали в степи до заморозков. Утром, когда мы, наконец, уезжали, вода в бочках покрывалась тонким ледком.

На матмехе я записался на французский факультатив в группу для начинающих, поскольку у меня никогда не было учителя. Преподавательница группы, с одной стороны, пришла в ужас от моего произношения, а с другой, была удивлена беглостью перевода. Так и повелось: говорить по-французски я стесняюсь, а читаю свободно без словаря.

Весь пятый курс я наслаждался свободой и делал, что хотел. От эллиптических уравнений перешел к параболическим и для них довольно быстро, опираясь на некоторую идею своей «эллиптической» работы, получил кое-что любопытное: необходимое и достаточное условие справедливости принципа максимума в произвольном нормированном пространстве[113].

В этот момент в Ленинград приезжает и делает доклад на семинаре Владимира Ивановича Смирнова профессор Марк Александрович Красносельский[114], в те годы признанный глава воронежской математической школы.

М. А. Красносельский (Берлин, 1995 г.)

Статья о полугруппах

Соломон Григорьевич показывает Красносельскому мою теорему и слышит, что похожая только что доказана его аспирантом Павлом Соболевским[115]. В конце концов, мне и Соболевскому посоветовали написать совместную статью, что и было сделано. Расширенный вариант этой статьи и стал моей дипломной работой.[116] А совсем другие вещи, которыми я тоже постоянно занимался, восходившие к памятному уроку на педпрактике четвертого курса, были по совету Соломона Григорьевича оставлены для кандидатской диссертации.

Из других впечатлений моего последнего 1959–1960 учебного года на матмехе выделю необязательный спецкурс И. Я. Бакельмана[117], посвященный геометрическим методам исследования эллиптических уравнений. Илья Яковлевич излагал результаты своей докторской диссертации, только что защищенной в Педагогическом институте, где он преподавал. Хотя название моей первой заметки в ДАН СССР[118] напоминает тему его докторской[119], но результаты и методы не имеют ничего общего.

П. Е. Соболевский (около 1967 г.)

И. Я. Бакельман (около 1967 г.)

Конечно, мои теоремы были новыми, и их доказательства опирались на кое-какие методические находки, но, если говорить серьезно, моя работа была традиционной. Я еще учился, овладевал техникой. Накопленный скромный опыт вызвал во мне интерес к курсу Бакельмана и позволил, как когда-то учил Михлин, увидеть его со своей колокольни.

Излагавшиеся Ильей Яковлевичем методы оказались полезными для дальнейшего развития теории нелинейных уравнений в частных производных. Особенно важной оказалась установленная им оценка решения эллиптического уравнения с ненулевой правой частью, не зависящая от модулей непрерывности коэффициентов. В России ее называют принципом максимума Александрова, а на Западе – принципом максимума Александрова – Бакельмана – Пуччи[120].

У доски Илья Яковлевич вел себя темпераментно, громко смеялся, радуясь теоремам, и, вообще, напоминал большого ребенка. Несмотря на разницу в возрасте и положении, между нами сразу установились дружеские отношения. Иногда вместе возвращались домой после его лекции. Однажды он предложил мне развить теорию нелинейного уравнения: сумма квадратов всех производных второго порядка равна единице, но я не заинтересовался. Не знаю, привлек ли к себе этот вопрос чье-либо внимание впоследствии.

Бакельман уехал в Америку в 1979 году, два года проработал в Университете Миннесоты, а затем получил постоянную профессорскую позицию в Техасе. Он погиб в автомобильной катастрофе тридцатого августа 1992 года. В 1994 году издательство Springer издало его капитальную монографию Convex Analysis and Nonlinear Geometric Elliptic Equations.

Еще в начале пятого курса Соломон Григорьевич обсудил с Владимиром Ивановичем вопрос о моем будущем. Перспектива аспирантуры была более или менее реальной, но можно ли меня оставить в Университете? Очевидно, это был непростой вопрос из-за «пятого пункта». Владимир Иванович охотно поддержал идею и обещал попытаться. Но задача оказалась сложной даже для академика В. И. Смирнова. Он бился над нею несколько месяцев, а в конце учебного года с огорчением признал, что надежды нет.

В то время директором НИИММ ЛГУ был гидроаэромеханик С. В. Валландер[121], закончивший войну флагманским штурманом авиационного полка, не только ученый, но и сильный администратор, и партийный деятель (в разные годы он избирался в Горком партии, был деканом матмеха и проректором ЛГУ). Валландер, по словам Соломона Григорьевича, преклонялся перед Владимиром Ивановичем, и поэтому лично с его стороны проблемы не должны были возникнуть.

Все годы присутствие В.И. очищало атмосферу на факультете, и, вообще, в Университете он пользовался огромным влиянием. В 1956 году В.И. «пробил» М. Ш. Бирмана[122] на физфак, причем в схватке с руководством Университета заявил: «Или берете Бирмана, или я ухожу из ЛГУ».

Несомненно, и в моем случае трудности возникли в Главном здании, где находились партком и могущественный проректор по кадрам Сергей Иванович Катькало, «специалист по еврейскому вопросу».

Сам я не воспринимал перспективу аспирантуры как трагедию, в отличие от С.Г., который смотрел в будущее. Он знал, что после окончания аспирантуры мне будет невозможно остаться в Университете. Но буквально за неделю до распределения, Владимир Иванович с заговорщицким видом завел С.Г. и меня в пустую аудиторию и, посмеиваясь, сообщил, что все получилось, что меня возьмут. Он предупредил: «Вам предложат на выбор: аспирантуру или НИИММ[123]. Не вздумайте согласиться на аспирантуру.»

Так я попал в НИИММ, точнее, стал младшим научным сотрудником лаборатории матфизики Модеста Михайловича Смирнова[124]. Не являясь заметным математиком, он был на редкость доброжелательным человеком. В 1968 году меня перевели в лабораторию методов вычислений, которой руководил С. Г. Михлин. И все годы в НИИММ я занимался тем, чем хотел. «Мазья работает на себя», – поставила на мне клеймо администрация, но это было не совсем верно. В течение многих лет я читал лекции студентам и руководил дипломниками. Вот отрывок из моей характеристики того времени: «В разные годы В. Г. Мазья читал на общественных началах курс математической физики на матмех факультете, курсы анализа на экономическом и географическом факультетах ЛГУ, а также различные спецкурсы, в том числе “Теоремы вложения функциональных пространств” и “Дополнительные главы теории эллиптических уравнений”. Вместе с С. Г. Михлиным руководил семинаром кафедры математической физики по общей теории уравнений.»

Только что упомянутый семинар работал с начала марта 1967 года по вторникам на 10-й линии. Начался он с доклада В. А. Солонникова[125] об эллиптических системах. Среди докладчиков были: М. А. Красносельский, И. Ц. Гохберг, А. И. Кошелев, Н. Н. Уральцева, Г. Ангер, Г. М. Вайникко, А. Лангенбах, Г. Вильденхайн, Л.-И. Хедберг, М. И. Фрейдлин, И. Б. Симоненко, З. Пресдорф, Н. Л. Василевский, Г. С. Литвинчук, Б. Зильберманн. Чувствую, что не всех назвал, но кого пропустил – не помню.

То, что было очевидно школьникам и студентам моего времени, возможно, требует пояснения сегодня. Полученное моим поколением воспитание «в духе пролетарского интернационализма» исключало ненависть по национальному признаку. По классовому – ненавидь на здоровье, а по национальному – нельзя. Даже тот факт, что мой отец погиб на войне с Германией и что в результате войны я лишился многих близких, никогда не вызывал у меня неприязни к немцам как таковым. Виноваты во всех ужасах были фашисты.

Зигфрид Пресдорф в 1990 г.

Поэтому не было ничего неестественного в том, что в годы молодости одним из моих близких друзей стал Зигфрид Пресдорф[126]. Я познакомился с ним в 1958 году, в начале четвертого курса, когда он поступил на первый курс, хотя был всего годом моложе меня.

Зигфрид приехал из ГДР[127] с довольно слабым знанием русского, но вскоре начал говорить с нормальной скоростью и едва уловимым акцентом, напоминавшим прибалтийский. В течение его студенческих лет мы общались не слишком часто, но, несомненно, испытывали взаимную симпатию. Я узнал от него, что он, как и я, рос без отца, который в начале войны погиб на Восточном фронте.

А в 1963 году Зигфрид защитил диплом под руководством С. Г. Михлина и уехал в Лейпциг, где получил разрешение поступать в аспирантуру ЛГУ – рекомендация С.Г. многого стоила для математиков ГДР. В аспирантуре Зигфрид провел три года.

Как сейчас помню нашу первую встречу на семинаре В. И. Смирнова осенью 1963 года. А затем мы стали видеться регулярно – или на семинаре, или у Соломона Григорьевича дома: я в те годы был близок с С.Г., научным руководителем Зигфрида. Темой его будущей диссертации должны были стать одномерные сингулярные интегральные уравнения с вырождающимся символом, а я, под влиянием С.Г., интересовался в то время близкой тематикой, но в принципиально отличающемся многомерном случае. В результате у нас с Зигфридом появилась и математическая тема для разговоров.

Жизнь в общежитии на Детской улице, где он провел семь лет, была не слишком комфортабельной, не говоря уже о нерегулярном столовском питании. Последнее, возможно, вызвало у Зигфрида язву, которую оперировали в Ленинграде. Выходила его после операции жена Розвита, в то время студентка одного из ленинградских медицинских институтов.

Оставшись с половиной желудка, он в будущем никогда не чувствовал себя здоровым. Впрочем, понять это, глядя на него, было невозможно. Элегантный, и, хочется сказать, красивый, он никогда не жаловался и таким выглядел всю жизнь.

После защиты кандидатской он вернулся домой, и мы теперь встречались редко, только когда он и Розвита приезжали в Ленинград. Сам я, пока работал в Университете, не мог ездить в загранкомандировки. Но для частных визитов в страны «народной демократии» ограничения были мягче, и, когда в 1980 году Пресдорфы пригласили меня и мою жену Татьяну в гости, нас выпустили. Мы провели две недели в ГДР, делая доклады в Берлине и других городах, что, по советским порядкам, путешествующим по частному приглашению, было запрещено. В добрую старую доинтернетовскую эру сведения о нашей преступной деятельности в Ленинград не просочились, и она нам сошла с рук.

Мы наслаждались поездкой. Не говоря уже о музеях и достопримечательностях, сама жизнь в ГДР, в отличие от советской, брежневского периода, казалась нам цветущей и свободной. У них, подумать только, была многопартийная система, а магазины, как продуктовые, так и промтоварные, нельзя было сравнить с полупустыми нашими. И среди магазинов и мастерских даже встречались частные, где начинали обслуживать, не успеешь войти, и обходились с нами, как с родными. В одном из обувных магазинчиков мне подобрали мягкие туфли фирмы «Саламандер», избавившие меня на несколько лет от страданий из-за унаследованной от матери косточки на ноге. Короче, мы чувствовали, что попали в рай, и, между прочим, наш Deutsch, особенно Татьянин, рос, как на дрожжах.

27 июля, в день годовщины своей свадьбы, Зигфрид на своем новом синем ситроене повез Розвиту, Татьяну и меня в поселок Капут (Caputh), расположенный в шести километрах от Потсдама[128]. Он хотел показать нам летний дом Эйнштейна, где великий физик проводил много времени в 1929–1932 годах. K сожалению, калитка оказалась заперта, и на ней мы прочли надпись «Астрофизическая лаборатория». Хозяин одной из соседних дач, как мы вскоре узнали, владелец магазина электротоваров в Магдебурге, заметив нашу четверку на улице, пригласил нас в свой сад, где сам располагался голышом в бассейне, и угостил вином. Впоследствии, поскольку мы забыли фамилию этого бонвивана, Зигфрид называл его Zweisteinom. А в тот день, спустившись к озеру, мы купались, а потом взяли напрокат лодку, попали под сильнейший ливень с громом и молнией и, промокнув до нитки, причалили у маленького ресторанчика. Там дамы отогрелись коньяком, а мы с Зигфридом воздержались. Он – как водитель, а я – из солидарности. По пути в Потсдам мы проезжали многолетние деревья, только что поваленные шквальным ветром. Нам тогда очень повезло: оказались под крышей вовремя.

Были у нас и другие встречи: в СССР, Германии и Швеции. Например, вместе ездили в Шварцвальд и на Бодензее в июне 1997 года, обсуждали планы совместной работы.

В последний раз мы виделись в феврале 1998 года в Дармштадте на конференции по случаю выхода на пенсию нашего общего друга Эрхарда Майстера[129]. На обратном пути, сидя в машине, заметили на ветвях гнездо аистов, что, по немецкому поверью, приносит счастье. Но, увы, примета не оправдалась – вскоре Зигфрид сгорел от рака. Он скончался 19 июля 1998 года, не дожив до шестидесяти лет.

Пресдорф был теплым и очень добрым человеком. Мой итальянский друг, математик Паоло Эмилио Риччи когда-то в разговоре со мной назвал его «настоящим джентльменом», и эта, непривычная в наше время, характеристика подходила Зигфриду как нельзя лучше.

В мои цели не входит описание его жизни и работы[130]. Упомяну лишь, что в 1980 году за математические исследования Пресдорфу была присуждена Национальная премия ГДР и что в Берлине он возглавлял лабораторию в Математическом Институте АН ГДР.

Пользуясь своим влиянием, он несколько раз в конце семидесятых – начале восьмидесятых помог мне с публикацией статей и книг в ГДР, когда возникли трудности в СССР. Так, благодаря ему в лейпцигском издательстве Teubner-Verlag была напечатана в виде трех книжек на немецком первая версия моих «Пространств Соболева», отвергнутая «Наукой» без объяснений[131].

К осени 1961 года результаты диссертации были получены, требовалось ее напечатать, вставить формулы в несколько экземпляров, переплести и, главное, следовало сдать кандидатский минимум, который, напоминаю, состоял из трех экзаменов: по специальности, иностранному языку и по философии. Со специальностью никаких проблем не возникло: Соломон Григорьевич поставил мне пятерку, не задавая вопросов – тогда подходило к концу удивительное время, когда профессор имел право решать, как провести экзамен без бюрократического надзора.

Экзамен по английскому меня нисколько не беспокоил, но философия – другое дело. Отвертеться от нее шансов не было, так что я записался на сдачу экзамена в самом начале учебного года.

И вдруг напасть: в начале сентября меня, вместе с другими нииммовскими комсомольцами, собираются отправить на картошку. Поскольку перспектива была крайне некстати, я отправился к А. А. Никитину[132], парторгу то ли факультета, то ли НИИММа, и сказал, что из-за экзамена по философии поехать в колхоз не могу. Он ответил: «Не можешь ехать – поработаешь в городе», – и поручил таскать стальные листы по лестнице, выходящей во двор матмеха. Они были привезены на грузовике и свалены во дворе, а от меня требовалось поднять их на 5-й этаж и сложить на чердаке. Выбиваясь из сил, я занимался этим с неделю, и, закончив, был отпущен на свободу.

Алексей Алексеевич, с рукой на перевязи в из-за ранения на фронте, в те годы носил кожаную кепку и по манере держаться походил на идейного пролетария-большевика времен Октябрьской революции. По его комментариям было понятно, что он как председатель партбюро воспитывал меня, белоручку, приучая к физическому труду.

Примерно через год, уже после моей защиты, Алексей Алексеевич поручил мне стать общественным директором ЮМШ[133], на что я согласился, а затем с удовольствием проработал в этом качестве до начала 1963–1964 учебного года.

Здесь самое время вспомнить, что при Хрущеве шла пропагандистская кампания по восхвалению «его величества рабочего класса» и уничижению интеллигенции. В частности, шла борьба с самовоспроизведением этой «гнилой» прослойки. Поскольку обойтись без нее совсем было невозможно, следовало свести ее состав преимущественно к интеллигентам в первом поколении. И вот, перед следующим приемом в ЮМШ Никитин поручил мне собирать данные о социальном происхождении поступающих и принимать в основном детей рабочих и крестьян. Реклама школы была развернута широко, и на экзамен явилось человек триста. Анкеты были заполнены, но в дальнейшем, не обращая на них никакого внимания, я полностью проигнорировал политику партии. Дело в том, что экзамен в ЮМШ фактически был формальностью – мы брали всех, кто хоть что-то решил, и в тот раз поступили также.[134]

Но крамольному директору это с рук не сошло. Ознакомившись со статистикой приема, Алексей Алексеевич вызвал меня и, объяснив, что Октябрьская революция была проведена исключительно в интересах рабочего класса и трудового крестьянства, грустно заключил, что, поскольку я этого не понимаю, он вынужден отправить меня в отставку[135]. Пришлось сдать дела.

Что касается общественных наук, то в студенческие годы я свои пятерки получал, хотя всю эту говорильню тоскливо ненавидел. Прерывать наслаждение от занятий математикой ради экзамена по философии было мучительно, вследствие чего подготовился я плохо, и, хотя билет мне попался счастливый, провалился, причем исключительно по собственной глупости.

Считаю своим долгом изложить всю историю в назидание грядущим поколениям. Сначала, читателю придется ознакомиться с идеальным ответом на вопрос о соотношении возможности и действительности, который мне тогда попался. Не подумайте, пожалуйста, что этот ответ я воспроизвожу по памяти – просто нашел в сети выдержку из Философского словаря:

Защищаться в ЛГУ я не мог, потому что в тот момент, борясь с блатом, не разрешали защищать диссертацию в своем Ученом Совете. Для меня беда была невелика. По совету С.Г. я представил работу в МГУ.

Защита происходила 6 апреля 1962 года в аудитории 14–08 и началась в полчетвертого под председательством академика П. С. Александрова[137]. Оппонентами были O. A. Олейник[138] и В. А. Кондратьев[139], а отзыв «головного предприятия» подписали М. А. Красносельский и С. Г. Крейн.

Все четверо предлагали присудить мне сразу докторскую степень. На защиту приехал С. Г. Михлин, который выступил в поддержку[140]. Единогласно проголосовали за присуждение кандидатской, затем еще раз – признать работу выдающейся (в то время такое иногда бывало, но в дальнейшем ни в каких документах не отражалось). Оставалось лишь проголосовать за докторскую, но сделать это не успели. В четыре часа у некоторых членов Совета начинались лекции и кворума для третьего голосования не хватило. Был назначен другой день голосования – в точности через две недели. Перед возвращением в Ленинград С.Г. просил Г. Е. Шилова[141] проследить, чтобы все прошло гладко.

В назначенное время я появился в МГУ на мехмате и скромно пристроился в последнем ряду в зале заседаний Ученого Совета. Просто провести голосование не получилось – среди членов Совета появились те, кто отсутствовал в прошлый раз. Началось обсуждение, обратились к Г. Е. Шилову как к специалисту, но он, расхваливая работу, объяснить ее не мог, поскольку никогда не видел. Я ждал, что меня вызовут к доске, но этого не произошло, а потом раздали бюллетени, и я получил на два голоса меньше необходимого числа. Подхожу к Г. Е. Шилову сразу после объявления результата, а он хватается за голову: «Почему же Вы не сообщили, что присутствуете? Объяснили бы свою работу сами!»

Г. Е. Шилов (около 1967 г.)

О. А. Олейник (около 1967 г.)

М. И. Вишик (около 1967 г.)

Но, как говорится, поезд ушел, и я вернулся в Ленинград 21 апреля 1962 года не солоно хлебавши, но и не очень расстроенный. A через два дня появилась на свет моя дочь Галя[142].

Увидев меня на факультете, А. А. Никитин сказал прямо: «Получи ты сразу докторскую – помогли бы с квартирой, а так – нет.» Жилищный вопрос и тогда и некоторое время впоследствии стоял передо мной во весь свой гигантский рост.

Ну вот, кажется, все рассказал про защиту своей кандидатской. Ах нет, забыл самую малость. О чем она была, эта диссертация? И почему вызвала вышеописанные события? Попробую пояснить.

Работа называлась «Классы множеств и теоремы вложения функциональных пространств». Для специалиста суть ее можно выразить одной фразой: «Неравенства типа С. Л. Соболева для функций, заданных на области, эквивалентны изопериметрическим или изоемкостным неравенствам для произвольных подмножеств этой области». Будучи абракадаброй для неспециалиста, приведенная формулировка казалась тавтологической и большинству окружавших меня матфизиков. А когда я демонстрировал эффективность своих условий на конкретных областях с нерегулярными границами, мне говорили, что в приложениях математики такая экзотика не встречается. Однажды С. Г. Михлин заметил: «Володя, Ваши примеры очень интересны, но ни одна мама не пустит своего ребенка гулять по таким оврагам.»

Тем не менее, в том же 1962 году за работу по теоремам вложения я получил только что объявленную премию Ленинградского Математического Общества «Молодому математику», обогнав на один голос Осю Романовского[143].

Я решил, что должен срочно защитить докторскую и сделал это 28 октября 1965 года. В итоге мне даже помогло, что не стал доктором в 1962 году, поскольку появился стимул быстро написать новую большую работу. В то время у меня появилось понимание универсальной роли понятия емкости множества в теории эллиптических уравнений, и конкретные результаты сыпались, как из рога изобилия. Диссертация называлась «Задачи Дирихле и Неймана в областях с нерегулярными границами».

О. А. Ладыженская (около 1967 г.)

На этот раз запрет на защиту в ЛГУ уже не существовал, и ехать дальше 10-й линии не пришлось. Декан С. В. Валландер был председателем заседания Ученого совета. Оппонировали О. А. Ладыженская, М. Ш. Бирман и В. П. Ильин[144], отзыв «головного предприятия» написал Л. Н. Слободецкий[145], и из МГУ пришла поддержка от Е. М. Ландиса[146]. По стенограмме защиты воспроизведу выступление Владимира Ивановича Смирнова:

Для того, чтобы подчеркнуть значение работы, я хочу вспомнить историю вопроса.

Изучение разрешимости задач Дирихле и Неймана насчитывает более полутора веков. Этот вопрос уже давно стал классическим. У нас в России его изучением занимались, в частности, А. М. Ляпунов, В. А. Стеклов, Н. М. Гюнтер, которые широко развили для этой цели методы теории потенциала. Вообще, избранная диссертантом проблематика продолжает традиции Петербургского университета.

Между прочим, уже через четыре года после того, как Стеклов прочел нам курс по математической физике, где рассматривались эти вопросы, Н. Винер на основе других методов нашел полное решение вопроса о регулярности граничных точек, применив для этой цели понятие емкости.

М. Ш. Бирман (около 1967 г.)

В. П. Ильин (около 1967 г.)

Л. Н. Слободецкий (около 1967 г.).

Е. М. Ландис (около 1967 г.)

Сегодня я перечитал отзыв Ляпунова на диссертацию Стеклова. К тому времени уже были развиты два основных направления в изучении краевых задач. Это – так называемый “Methode de balayage” А. Пуанкаре и теория потенциалов простого и двойного слоя. Разумеется, в то время еще не были развиты функционально-аналитические методы.

В. И. Смирнов

В своем отзыве Ляпунов подчеркивает, что метод Пуанкаре дает возможность решить задачу Дирихле практически для любой области, однако, не приводит к явному аналитическому выражению для решения (в то время ведь стремились не только к получению теоремы существования, но и к построению явного алгоритма).

Вопрос об исследовании областей и тогда привлекал пристальное внимание и считался чрезвычайно трудным. Именно поэтому можно сказать, что представленная диссертация в известном смысле близка к классике. Владимиру Гилелевичу на основе современных методов удалось достигнуть решения ряда классических задач.

Я всячески приветствую эту работу, как дающую завершение тех усилий, которые были сделаны в то время, и приводящую для ряда задач к окончательному результату.

И вот результат голосования: 23 – за, против – нет, недействительных – 2.

После защиты диссертации стенографистка пригласила меня приехать к ней домой и проверить подготовленный ею текст, что я и сделал в назначенный день. Она оказалась кузиной Владимира Ивановича Смирнова, поила меня чаем и рассказывала о нем. Я узнал, что он был одним из десяти детей православного священника, что с детства отличался «благонравием», что его первую жену зарубили красные около Одессы в 1918 году, когда он находился в Петрограде, что В.И. был до войны членом «церковной двадцатки», что всю жизнь всячески помогал людям, в том числе и деньгами.

В. И. Смирнов. Автолитография Георгия Верейского

У меня дома, в кабинете висит литографический портрет Владимира Ивановича выполненый в 1961 году и подписанный Г. С. Верейским[147]. Добрая полуулыбка и взгляд, напоминающий мне о другом человеке столь же богатой души Александре Мене[148].

Мне приходилось несколько раз бывать у Владимира Ивановича как дома на Петроградской стороне, так и на даче в Комарово, и каждый раз я уходил от него просветленным. Не хочется казаться выспренним, но это – в точности то слово, которое описывало мое состояние. Таким удивительным был этот человек.

Я бывал у Владимира Ивановича не в гостях, а по делу. Одним из дел была подготовка обзорной статьи для готовившейся к печати «Математики в СССР за 1958–1967 гг.» Этот труд должен был стать продолжением упомянутой выше «Математики в СССР за 40 лет», и Владимир Иванович был ответственным за огромную тему «Уравнения в частных производных». Он должен был не только написать свою собственную часть, но и включить материалы ленинградцев, москвичей и коллег из других городов. Многие участники большого семинара с энтузиазмом помогали ему, и я не являлся исключением. Наконец, статья В.И. была готова и вместе с другими, за которые также отвечали уважаемые и активно работавшие люди, оказалась в Москве. Вскоре мы узнали, что обзорные статьи уже набраны, а затем произошло варварское событие, прекрасно иллюстрирующее закономерность «рыба гниет с головы».

Кое-кто из влиятельных академиков-математиков, недовольных тем, что картина математической жизни в Советском Союзе получилась не такой, какую им хотелось бы видеть, приняли решение рассыпать набор, что и было сделано. В московском издательстве «Наука» книги с обзорными статьями не вышли, а публикация «Наукой» двухтомной библиографии за 1958–1967 годы без обзоров наводила на мысль, что уникальный труд пропал.

Я так думал, пока мне в руки не попалась четырехтомная «История Отечественной Математики», вышедшая в 1968 году в украинском издательстве «Наукова Думка». Обзоры (с неполной библиографией, но с фотографиями математиков[149]) были включены в последние два тома, и, в частности, статью Владимира Ивановича, можно найти в первой книге четвертого тома этого издания. Мне неизвестно, каким образом рукописи, предназначенные для Москвы, оказались в Киеве, но, так или иначе, конец оказался благополучным. Перелистывая сейчас те старинные обзорные статьи, я с грустью смотрю на молодые лица своих современников. «Иных уж нет, а те далече.»[150]

Вернусь к своей докторской диссертации, судьба которой оказалась счастливой. В ВАК[151] ее не послали на отзыв «черному» оппоненту и утвердили почти мгновенно: 16 апреля 1966 года. О решении мне сообщил в личном письме академик С. М. Никольский[152]. Почему он это сделал? Может, хотел меня поблагодарить – незадолго до того я помог математическим советом одному из его аспирантов.

С. М. Никольский (около 1967 г.)

Тот 1966 год оказался очень интересным для меня с профессиональной точки зрения из-за двух конференций. 26 мая начался так называемый Симпозиум по теоремам вложения в Баку, а в конце августа я участвовал с кратким сообщением в Международном Конгрессе Математиков в Москве.

Теоремы вложения утверждают, что одни пространства дифференцируемых функций являются частью других. Они впервые были доказаны в 30-х годах С. Л. Соболевым, с тех пор активно развивались в различных направлениях, превратившись в обширную область математического анализа. Поскольку моя кандидатская диссертация имела к этой области самое прямое отношение, приглашение на Симпозиум я получил. Организован он был бакинцами с восточным гостеприимством, помню, например, что пару дней мы провели на курорте Бильга на берегу Каспийского моря, загорали на пляже, купались. После моего доклада меня представили С. Л. Соболеву и С. М. Никольскому[153].

Конгресс в Москве. Толпа, бесчисленные незнакомые лица, участники, сидящие на ступеньках лестницы МГУ. Запомнилось, что я переводил беседу М. Ш. Бирмана и К. Фридрихса[154] с русского на английский и обратно, помню разгуливающего босиком и в рваных джинсах А. Дуади[155], свой упомянутый выше разговор с Карло Пуччи о принципе максимума Бакельмана – Александрова, начало дружбы с американским математиком Гансом Вейнбергером, продолжающейся по сей день.

Стояли чудесные летние дни. Я был преисполнен оптимизма. Мне было только двадцать восемь лет, а я уже стал доктором. Я верил теперь, что каждая доказанная мной теорема не будет последней.

Поздравительное письмо С. М. Никольского

В Академгородке с С. Л. Соболевым. Начало 1970-х гг.

Вдобавок, в начале следующего года мне дали двухкомнатную квартиру на Гражданке в ответ на письмо секретарю Ленинградского Горкома КПСС Г. И. Попову, подписанное тремя ленинградскими академиками В. И. Смирновым, Ю. В. Линником[156] и В. В. Новожиловым[157]. Инициировал это письмо Владимир Иванович. Скольким еще я обязан этому необыкновенному человеку! В семидесятых годах активный администратор, но никакой ученый, Георгий Петрович Самосюк[158] старался сделать меня «полезным». Ему и в голову не могло прийти, что от меня был толк и без его вмешательства. Однажды он предложил мне стать заведующим кафедрой в Калининградском университете, над которым шефствовал ЛГУ, что означало для меня изоляцию и потерю времени. Я, к его неудовольствию, отказался.

Г. П. Самосюк

В другой раз он вызвал меня к себе и порекомендовал заняться машинным переводом в лаборатории Г. С. Цейтина. К моему счастью, эта попытка администрации пристроить меня провалилась благодаря Владимиру Ивановичу. «Мне известны случаи, – сказал он, узнав об инициативе Самосюка, – когда молодой человек не по собственному побуждению резко менял направление исследований, и это никогда ни к чему хорошему не приводило». В 1965 году Самосюк сделал еще одну попытку «утилизации», присоединив меня к теме машинного распознавания образов в лаборатории профессора Владимира Андреевича Якубовича[159]. Какое-то время я честно занимался этой тематикой и даже получил небезинтересный результат: оценку величины рецептивного поля на ретине, гарантирующей возможность распознавания[160].

Благие намерения администрации заставить меня заниматься конкретными прикладными задачами чуть было не сломали мою теоретическую работу, но, в конце концов, вмешался блаженной памяти Владимир Иванович Смирнов, и меня оставили в покое.

А с докторской я успел вовремя. Прошло совсем немного времени, как начались провалы евреев-диссертантов на ученых советах и в ВАК, а в лучшем случае – многолетние ожидания утверждения. После шестидневной войны[162] и разрыва дипломатических отношений между СССР и Израилем в 1967 году полускрытый антисемитизм в среде советских математиков стал открытым – аргумент «Мы не должны готовить кадры для Израиля» обогатил привычный неофициальный принцип «евреев не увольнять, не принимать, не продвигать».

Тогда Американское Математическое Общество еще только начинало систематически переводить на английский советские журналы. (Переводы Докладов АН СССР появились в 1959 году, а «Известий АН СССР» – в 1964 году[163]). То обстоятельство, что американцы начисляли авторам гонорары, привело в конце 60-х годов к интересному результату. Для математиков с «пятым пунктом»[164], а позднее, и «чистых», но далеких от академической мафии, доступ в «хорошие» журналы, то есть переводимые в США, стал затруднителен. Одна из причин: за переводы американцы платили валютой, и авторы получали сертификаты, которые можно было отоварить в спецмагазинах. Поскольку статьи в «Математическом Сборнике» или «Известиях АН» подымали благосостояние авторов, доступ к кормушке ограничивали. Другая причина дискриминации – нежелание популяризировать за рубежом математиков-евреев.

«Ну вот, сейчас начнет жаловаться, – подумает искушенный читатель, взглянув на этот заголовок, – подумаешь! В те годы многих в загранкомандировки не выпускали.»

С последним согласен. На Западе даже существовало название «русский час» для перерыва между докладами на конференции из-за неожиданного отсутствия советского участника. Очень многим было хуже, чем мне, но я пишу только о себе. А на матмехе и в ЛОМИ кое-кто ездил за рубеж даже без приглашения. И когда мне систематически, без объяснения причин и после месяцев неопределенности, не позволяли поехать за счет приглашающей стороны, я чувсвовал себя скверно. Пусть толстая пачка непринятых приглашений спокойно пылится в моем архиве – не буду утомлять вас их перечислением. Но по поводу пары отказов, самых первых, а потому особенно болезненных, я вам немного поплачусь в жилетку.

Йена. Впервые в жизни я собрался съездить заграницу летом 1963 года, когда получил письмо из ГДР с приглашением прочитать курс лекций в университете Йены. Возражений от матмеховской администрации не последовало, я подготовил документы и, в частности, представил

Далее следуют планы двух только что упомянутых спецкурсов.

Мама и все мои приятели знали, что я еду в ГДР! Осталось совсем немного подождать, и я ждал. Начался учебный год – ждал. Когда же наступил Новый Год, ждать перестал, и вдруг подходит ко мне Борис Михайлович Макаров[165], отводит в сторонку и говорит: «Я недавно читал лекции в Йене. Они ждали Вас и были разочарованы моим приездом, но я заранее о Вашем приглашении ничего не знал. Вы, пожалуйста, меня извините.»

Дело в том, что меня позвали в Йену, потому что интересовались моей работой в теории потенциала, хотели сотрудничать, и чтение лекций студентам позволило бы оплатить поездку. Разумеется, за Борей Макаровым никакой вины не было. А от тех, кто устроил подмену, можно ли было ждать извинений?

Миннеаполис. Я упомянул Ганса Вейнбергера, рассказывая о Международном Конгрессе в Москве в августе 1966 года. В то время мы одновременно и независимо начали применять близкие методы исследования эллиптических уравнений и следили за работами друг друга. В Москве познакомились, но в суете Конгресса всерьез поговорить на математические темы было невозможно, и Ганс спросил: «Как Вас пригласить, чтобы Вам разрешили приехать в Штаты?» Я ответил, что шансов мало, но что они могут увеличиться, если просьба о моей командировке будет отправлена непосредственно ректору. Примерно через год я получил из Америки копию следующего письма:

Я после Конгресса в Москве

Второе письмо Веинбергера

Университет Миннесоты

Технологический институт

Математическое отделение,

Миннесота 55455

сентябрь 8, 1967

Профессору К. Я. Кондратьеву,

ректору Ленинградского Государственного университета,

Ленинград, СССР

Дорогой профессор Кондратьев, это письмо имеет целью просить Вас разрешить профессору математического института ЛГУ Мазья В. Г. посетить математическое отделение университета Миннесоты в течение зимнего квартала 1969 года, приблизительно с 1 января до 15 марта 1969 года.

Мы предполагаем платить профессору Мазья зарплату в размере 4000 долларов за этот период, что включит его дорожные расходы. Мы ожидаем, что профессор Мазья прочтет один курс и примет участие в нашем семинаре по дифференциальным уравнениям с частными производными.

Многие мои коллеги, включая профессоров Серрина, Ниче, Литтмана, Мейерса, Файфа, Дженкинса, Фейбса, Ривейра, а также я сам, глубоко заинтересованы в изучении дифференциальных уравнений с частными производными и вариационного исчисления. Поэтому я полагаю, что визит профессора Мазья может быть очень полезен для нас и для него и, следовательно, как для Вашего, так и для нашего университетов.

Поэтому я буду очень признателен за положительный ответ на эту просьбу о разрешении визита профессора Мазья. Если не вполне в Вашей власти сделать возможным визит профессора Мазья, я был бы очень признателен, если бы Вы сообщили мне, какие другие письма или документы необходимы.

С уважением,Ваш Ганс Веинбергер, глава математического отделения

Теперь я ждал реакции ректора. Время шло, но ничего не происходило. Вейнбергер прислал мне еще одно письмо, где сообщил, что Кондратьев[166] ему не ответил. «Полагаю, он все еще ректор[167]», – писал Вейнбергер. Тогда я показал его письма Валландеру, нашему декану. «Неужели Вам так необходимо ехать в Америку?» – спросил он.

Май 1967 года. Очередное заседание семинара Владимира Ивановича подошло к концу. Я, как всегда в таких случаях, обсыпанный мелом, тряпкой стирал с доски остатки своих формул, когда Василий Михайлович Бабич подошел ко мне: «Вы не торопитесь?» Спешить мне было некуда, и мы одни остались в аудитории. Тут он мне и выдал правду-матку: «Интересный доклад, – говорит, – но я заметил, что Вы беретесь за задачи, о которых знаете заранее, что можете их решить.»

Такая точка зрения меня не обрадовала. Я что-то хмыкнул невнятное и, сохранив присутствие духа, приготовился к худшему.

«Не подумайте, что я считаю Вашу работу слабой, – уточнил В.М. – Другому она бы подошла, но, если Бог одарил Вас талантом, не следует размениваться.»

Наличие собственного таланта всегда было для меня под вопросом, так что последняя фраза В.М. пилюлю несколько подсластила. А в целом, смысл его демарша заключался в том, что мне необходимо срочно взяться за что-нибудь «зубодробительное». Я робко спросил, что он посоветует.

«А вот, – отвечает В.М., – тут было много разговоров о девятнадцатой проблеме Гильберта, но ведь все рассматривают только вариационные задачи первого порядка[168]. А для высших порядков – ни одного результата. Вот и обобщите.»

Мы вышли на 10-ю линию. Был тихий вечер. Погода стояла прекрасная. «Вам куда?» – спросил В.М. «На Большой, к троллейбусу», – ответил я, и нам оказалось по пути. «Побежали, – потребовал В.М., – Я здесь всегда бегаю».

Я не бегал никогда, по крайней мере, в тот период, но, что было делать? Добежали до Большого. Я – отдуваясь, Василий Михайлович – свеженький. «Возьмите себе за правило бегать, – посоветовал он, – будете здоровы.»

На том мы и расстались, но через пару месяцев я навестил его в больнице после (удачно!) прооперированной язвы.

А в моей жизни кое-что тоже развивалось драматично. Как я ни пытался доказывать аналитичность решений вариационных задач высокого порядка, дело не шло. Я подбирался к вопросу и так и этак, но решение каждый раз ускользало. Не хотела задачка решаться, хоть тресни!

Но однажды! Будучи в отчаянии, я решил проанализировать конкретные примеры, чтобы хоть что-то понять, и почти сразу обнаружил, что гипотеза аналитичности неверна – такого никто не ожидал! Нина Николаевна Уральцева[169] была первой, кому я показал контрпримеры. Она нахмурилась: «Не может быть!», – но взяла рукопись домой и обещала проверить, а через неделю объявила всему Большому семинару, что я прав.

Я ликовал. То был самый настоящий подарок. Подарок свыше! Вот каким совершенно неожиданным образом обернулся совет В. M. Бабича.

Что касается моего упомянутого доклада на семинаре В. И. Смирнова, то боюсь, Вася Бабич был излишне критичен. Несомненно, приступая в то время к работе, я был уверен, что добьюсь успеха, поскольку применял к краевым задачам свои собственные новые методы исследования функций в областях с нерегулярными границами. Разве мне не следовало собрать урожай?

К близким методам на Западе подошли через несколько лет. Там появились свои пророки, а мои работы из-за публикации в труднодоступных советских журналах и языкового барьера замечены не были, и некоторые из них остаются свежими по сей день, то есть через 40–50 лет после выхода из печати.

Не скрою, моему самолюбию польстило упоминание моего таланта Василием Михайловичем. Без тени сомнения он высказал то, в чем у меня самого уверенности не было. Еще в школе я прочитал в «Дневнике» Ренара[170]:

«Талант – вопрос количества. Талант не в том, чтобы написать одну страницу, а в том, чтобы написать их триста. Нет такого романа, который не мог бы родиться в самом заурядном воображении; нет такой прекрасной фразы, которую не мог бы построить начинающий писатель. И тогда остется только взяться за перо, разложить перед собою бумагу и терпеливо ее исписывать. Сильные не колеблются. Они садятся за стол, они корпят.

Они доведут дело до конца, они испишут всю бумагу, они изведут все чернила. Вот в чем отличие людей талантливых от малодушных, которые ничего не начнут. Литературу могут делать только волы.

Самые мощные волы – это гении, те, что не покладая рук работают по восемнадцать часов в сутки. Слава – это непрерывное усилие.»

Книга Жюля Ренара

Заменить здесь литературу на математику труда не представляло. Мысль, высказанная писателем, звучала вдохновляюще для ознакомившегося с ней в восьмом или девятом классе Володи Мазья. В сравнении с жестким постулатом Шолом Алейхема: «Талант, как деньги: есть – так есть, а нет – так нет», ренаровская установка оставляла надежду.

Как-то раз, в 60-х, уже после матмеха, мы с Гришей Лозановским, прогуливаясь, обсуждали вопрос о наших собственных способностях: «Являются ли они специфически математическими?» И, к моему изумлению, Гриша, бывший для меня безусловным обладателем таланта к математике, немного подумав, высказался в том духе, что, серьезно занявшись с самого начала литературой, мы бы и в ней преуспели. «Ты так думаешь?» – только и спросил я тогда.

Готов ли я согласиться с ним сегодня? Достаточны ли для успеха в литературе или в математике острый интерес к предмету, ясный ум и умение работать? Стоило бы поставить эксперимент на однополых однояйцевых близнецах.

Одно скажу твердо: ни диплом об окончании матмеха, ни ученая степень доктора физико-математических наук, ни даже членство в Академии Наук не позволяют на вопрос «вы – математик?» возразить, как герой романа Михаила Булгакова: «Я – мастер».

«Прощай, молодость!» назывались боты и сапоги специальных моделей из моего детства, но их реклама не входит в мои цели. Просто чувствую, что уж слишком расписался, пора ставить точку. Вопрос: где ее поставить? Принимаю волевое решение: пусть она отмечает 31 декабря 1968 года. К 23 часам 45 минутам того дня я прожил ровно тридцать один год. Не то, чтобы, проснувшись первого января, я ощутил резкий переход в стадию зрелости, но ведь почти все в нашей жизни размыто и относительно.

А пока вы, многоуважаемые читатели, будете думать над последней сентенцией, отыскивая контрпримеры, я успею привести ссылку на упомянутые выше контрпримеры, свои собственные: В. Г. Мазья, «Примеры нерегулярных решений квазилинейных эллиптических уравнений с аналитическими коэффициентами», Функц. анализ и его прил., 2:3 (1968), 53–57. Пусть эта, не самая худшая из моих статей отделяет математически молодость автора от его зрелости.

К тому времени я существенно приблизился к мечте стать математиком-профессионалом. Просматривая список своих (порядка тридцати) работ за 1959–1968 годы, снова переживаю эмоции, сопровождавшие появление каждой из них[171]. В большинстве статей того периода я – единственный автор, поскольку они содержат результаты двух диссертаций, куда включать совместные работы не поощрялось. (В дальнейшем администраторы ВАК дошли до того, что обязали диссертанта представлять справки от соавторов с указанием процента их вклада. Как в банке!)

Но вот в списке – стопятидесятистраничная ротапринтная книжка, написанная вместе со старым другом Юрой Бураго. В первой ее части решена проблема теории потенциала, поставленная в 1953 году Ф. Риссом и Б. Секефальви-Надем, а во второй, вспомогательной, получены нетривиальные результаты в новой тогда теории функций, производные которых суть меры[172].

Среди статей 1967–68 годов вижу три – по теории аппроксимации аналитическими и гармоническими функциями, выполненные с новым в те годы другом Виктором Петровичем Хавиным (так, по имени-отчеству, я называл его в студенческое время, поскольку он – на пять лет старше меня. Когда же мы начали работать вместе, формальное обращение и вежливое «Вы» по его инициативе исчезли[173].) Чуть позже, но уже в мои «зрелые» годы, появились наши с Витей совместные статьи о задаче Коши для гармонических функций[174] и о «нелинейной теории потенциала»[175].

Совместная книжка с Ю. Д. Бураго

С В. П. Хавиным в 1980 г.

Дружба и математическое сотрудничество с замечательными людьми и математиками Юрием Бураго и Виктором Хавиным – это радость, подаренная мне судьбой в дни молодости и безоблачно продолжающаяся по сей день.

О первых полученных мной в течение работы в НИИММ отказах в зарубежных поездках я рассказал в разделе «О непоездках заграницу». Почему бы не описать и последний случай такого рода в моей университетской жизни? В 1985 году я был приглашен в Варшаву Богданом Боярским, директором Института Математики Польской Академии Наук и моим теперешним другом, для чтения лекций в Международном Банаховском Центре. Зная, что я невыездной, Богдан попросил о поддержке самого академика Н. Н. Боголюбова, директора МИАН СССР[176] в 1983–1989 годах. Тот написал письмо ректору ЛГУ, но даже оно не помогло. Не пустили, потому что не прошел «идеологическую комиссию ЛГУ». Я позорно не знал, сколько у нас ракет средней дальности установлено в Европейской части СССР: «Число было опубликовано в открытой печати, а Вы что же? Газет не читаете?»

Письмо Н. Н. Боголюбова ректору ЛГУ

Вскоре после этого издевательства я из Университета ушел.

– Неужели последняя соломинка сломала шею верблюду? – спросите вы.

– Только отчасти, – отвечу я. – Были и другие причины.

Кто-то, по-видимому, оклеветал Владимира М., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под наблюдение органов КГБ[177]. А узнал я об этом случайно, благодаря следующему стечению обстоятельств.

Перед самым моим тридцатилетием шла интенсивная подготовка к празднованию 150-летия Университета, в которой, естественно, участвовал и матмех, выделивший одну из аудиторий для демонстрации своей истории и достижений. Ответственным за юбилейную выставку назначили молодого астрофизика Севу Иванова[178], который, закончив работу, должен был получить одобрение члена партбюро А. И. Буравцева[179]. Должен был, но получил не сразу, потому что бдительное око обнаружило на стене аудитории некую Доску Почета.

– Уберите, – приказал Буравцев.

А дело было в том, что на доске бронзовыми буквами были обозначены фамилии лауреатов ежегодной премии Ленинградского Математического Общества «Молодому математику», и первым стоял В. Г. Мазья, получивший эту премию, как вы, возможно, помните, в 1962 году.

Сева Иванов удивился. «Почему?» – спросил он. «Нельзя, – объяснил Буравцев. – Мазья – под наблюдением КГБ.»

Через некоторое время Сева передал эту информацию Юре Бураго, а тот предупредил меня.

Я был… (привожу дословно выдержку из первой главы «Процесса» Кафки) «конечно, очень удивлен, но когда проживешь тридцать лет на свете, да еще если пришлось самому пробиваться в жизни, как приходилось мне, то поневоле привыкаешь ко всяким неожиданностям и не принимаешь их близко к сердцу».

Вот так и началось «кафкианское» существование Владимира Мазья на матмехе. Впрочем, в отличие от судьбы Йозефа К., в моем случае конец истории не оказался трагическим.

До сих пор ума не приложу, чем я мог заинтересовать органы, поскольку ни «антисоветчиком», ни «сионистом», ни «агентом иностранной разведки» не был. Занимался только теоремами, и меня, как и в студенческие годы, никто калачом не заманил бы тратить время на что-то постороннее. Да и был ли я под надзором?

Но начальство проявляло бдительность. Когда мне изредка приходилось входить в кабинет декана З. И. Боревича, если, скажем, требовалась его подпись, он разговаривал со мной тоном, презрительно-подозрительным, как следователь на допросе.

Н. Н. Уральцева (около 1967 г.)

Однажды, много позже, я, не раздумывая, согласился на предложение Нины Уральцевой стать профессором кафедры матфизики, которой она заведует, но Боревичу идея не понравилась, и, разумеется, процедура остановилась, не начавшись. А ведь я любил преподавать, и в будущем, в должности профессора, двадцать лет вполне прилично читал лекции в Швеции, США и Англии, успешно руководил многими ПиЭйч-Ди. Но вот для родного матмеха негоден оказался.

Vladimir Maz’ya, Differential Equations of My Young Years. – Springer International Publishing, Swizerland 2014.

См.речь В. И. Смирнова, процитированную в главе «Защита в ЛГУ».

Среди них объемистая и увлекательная монография, посвященная жизни и творчеству знаменитого французского математика Ж. Адамара и вполне доступная неспециалисту (Jacques Hadamard, A universal Mathematician, V. Maz’ya, T. Shaposhnikova, AMS, LMS; есть русский перевод).

«Мюр и Мюрелиз» – универсальный магазин в Москве в XIX веке, названный по фамилиям двух шотландцев, его основателей и владельцев.

Андре Марти (1886–1956) – французский коммунистический деятель, статью о котором можно прочитать в Википедии.

Здесь: документ, полученный от вышестоящей инстанции, с предписанием отправить на учебу определенное число сотрудников.

Завод существует и сейчас, см. в сети: Могилев, «Завод братьевМазья».

Город Екатеринбург с 1924 по 1991 гг.

Товарный вагон с печкой, приспособленный для перевозки людей.

Вязкая жидкость – продукт переработки крахмала.

Златоуст – город в Челябинской области.

Михаил Иванович Калинин (1875–1946), с 1937 г. председатель Президиума Верховного Совета СССР. Его называли «всесоюзным старостой».

Sinclair Lewis (1885–1951), первый американский лауреат Нобелевской премии по литературе (1930).

Upton Sinclair (1878–1968), автор более 90 книг. Между прочим, в одной из них, “Mental Radio” (1930), он доказывает существование телепатии, описывая эксперименты, проведенные им и его женой.

Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967), писатель, журналист, общественный деятель. См. Борьба за мир – долг каждого. Беседа с писателем Ильей Эренбургом, Огонек, N36, 3 сентября 1950 г., стр.8.

Harry S.Truman (1884–1972), президент США (1945–1953).

Татьяна Олеговна Шапошникова, 1946 г. р. – математик. В 70-х гг. переводила с английского для «самиздата» К.С. Льюиса, в частности «Нарнию». Среди ее переводов со шведского, опубликованных в последние годы, – книги Астрид Линдгрен, Барбру Линдгрен, Свена Нурдквиста и Ульфа Старка.

«Жить стало лучше, жить стало веселее!» – вариант фразы, произнесенной И. В. Сталиным.

Из песни «Широка страна моя родная»

Гиллель (75 г. до н. э. – около 5–10 г. н. э.) – наиболее значительный из еврейских законоучителей эпохи Второго Храма. Я впервые услышал о нем от замечательного человека академика Владимира Ивановича Смирнова, будучи студентом пятого курса матмеха. При этом он мягко указал мне на отсутствие одного «л» в моем официальном отчестве.

Согласно семейному преданию, фамилия ведет свое начало от первосвященника Маазия (Оплот Господа), семейство которого – сыны Маазия – последняя, 24-я стража при втором храме в Иерусалиме, упоминается в Библии – в книгах Эзры и Нехемьи, а также в Вавилонском Талмуде. В честь этого священнического семейства, поселившегося в основанной римлянами Тверии (Тиберии), этот город в эпоху раннего средневековья носил их имя: Маазия.

«Будь готов к труду и обороне СССР»

Лидия Алексеевна Чарская (1875–1937)

Это самый простой вид радиоприемника. В принципе, его можно было собрать самому из «подручных материалов».

Чайнворд был помещен в Ленинских искрах от 16 мая 1951 г. № 39, а 2 июня в № 44 в разделе «Проверьте ваши решения» появились ответы: 1. Хатор, 2. Регул, 3. Леонид, 4. Демодок, 5. Красс, 6. Спартак, 7. Катон, 8. Нерва, 9. Ахилл, 10. Лисипп, 11. Перикл, 12. Лисандр, 13. Рем, 14. Менуа, 15. Август, 16. Тит, 17. Телемах.

Гали-Дана Зингер (урожд. Мазья) – поэт и переводчик (русской литературы на иврит, израильской – на русский). Родилась в 1962 г. в Ленинграде. Книга ее стихов «Хождение за назначенную черту», М.: Новое литературное обозрение, 2009, посвящена мне. A в 2012 г. в Петербурге вышел журнал поэзии «Воздух», где она – «автор номера», Проект «Арго», ISSN 1818–8486.

Бродвей или Брод – отрезок Невского проспекта от площади Восстания до Литейного проспекта.

Зигмунд Фрейд (1856–1939). Долго, даже сделавшись взрослым, я ни одной публикации Фрейда не видел, но, нарушая историческую последовательность, с увлечением прочитал в 18 лет книжечку «Психологические типы» Карла Густава Юнга (1875–1961) дореволюционного издания – купил по случаю в магазине старой книги на Среднем проспекте В.О., рядом с 10-й линией. Я решил, что принадлежу к ярко выраженному экстравертированному сенсорному типу, и поэтому для удобства читателей настоящих мемуаров, желающих лучше понять психологию автора, процитирую Юнга: «Нет другого человеческого типа, который по реализму равнялся бы экстравертированному сенсорному типу. Его объективное чувство действительности необыкновенно развито. В своей жизни он накопляет опыты из конкретных объектов, и чем сильнее он выражен, тем меньше употребления от делает из своего опыта. Его переживание в известных случаях вообще не становится тем, что заслуживает название опыта. Все, что он ощущает, служит ему только поводом для новых ощущений, и все новое, что входит в круг его интересов, приобретается путем ощущений и должно служить только для этой цели. Поскольку имеется склонность считать сильно выраженное чувство к чистой действительности очень разумным, такие люди оцениваются как разумные. Но в действительности они совсем не являются таковыми, так как в такой же степени подвержены ощущению иррациональной случайности, как и ощущению рационального свершения.»

Обе организации носили имя А.А. Жданова.

Международные и всесоюзные математические олимпиады были впервые проведены в 1959 и 1967 гг., соответственно, когда я давно окончил школу.

Григорий Яковлевич Лозановский (1937–1976)

Юрий Дмитриевич Бураго, 1936 г. р.

Григорий Михайлович Фихтенгольц (1988–1959) был основателем ленинградской школы теории функций вещественной переменной.

И. Поляк, Об антисемитизме в Советской науке http://www.proza.ru/2003/12/24-97

Арон Григорьевич Пинскер (1905–1986)

Он прекрасно знал язык, но не имел высшего образования. Последнее, из-за нехватки учителей, не помешало взять его на работу в школу в то, еще не слишком обюрокраченное время.

Его не спросил и не знаю, так ли это. Предком Ю.Б. мог оказаться и крепостной князей Голицыных.

Аркадий Алексеев – автор исторического романа Adventures of Giulio Mazarini в четырех томах. Сейчас он заканчивает книгу о жизни Маркиза де Лафайетта. (В.М.)

Jacques Hadamard (1865–1963). См. книгу В.Г. Мазья и Т.О. Шапошниковой «Жак Адамар – легенда математики», Москва, Издательство МЦНМО, 2008. (В.М.)

В то время не было у меня никакой пишущей машинки, зато была на матмехе замечательная машинистка Нина Ивановна, которая почти задаром печатала математические рукописи. Оставалось только самому вставить формулы тушью. (В.М.)

Книга Екклезиаста, гл. 1, ст. 2

В отношении математики результат был закономерным. Ведь я сверхмного готовился и был сильно натренирован. Но для меня до сих пор остается загадкой, как удалось успешно выступать на физических олимпиадах при относительно скромной подготовке. Школьный курс физики казался мне нудным и малопонятным.

Из песенки Бони, одного из героев оперетты Имре Кальмана «Сильва».

Оноре Бальзак, «Отец Горио».

Дмитрий Константинович Фаддеев (1907–1989) в 1955 г. возглавлял Математическое отделение матмеха.

Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге (1878–1918).

Исидор Павлович Натансон (1906–1964)

Одними из первых на моей полке были курсы И.Г. Петровского по интегральным (1951 г., тираж 10 000 экз., цена 4 руб. 50 коп.) и обыкновенным дифференциальным 1952 г., тираж 15 000 экз., цена 3 руб. 50 коп.) После денежной реформы 1961 г. цены следовало разделить на десять. Курс Петровского по уравнениям в частным призводным, изданный в том же году тиражом 22 000 экземпляров, стоил 75 копеек. Для сравнения: до реформы повышенная стипендия составляла примерно 400 руб., а моя первая зарплата младшего научного сотрудника в 1960 г. была 980 руб.

Так с довоенных времен назывались парфюмерные магазины: аббревиатура от «Трест Жиркость».

Тем не менее, методы численной аппроксимации в задачах матфизики принадлежат к числу моих любимых областей. См., например, книгу V. Maz’ya and G. Schmidt, Approximate approximations, Amer. Math. Soc., 2007.

Меня удивляет тот парадоксальный факт, что оба они рано ушли из большой математики.

В двух моих тетрадках были решены двадцать одна задача за первый курс и двенадцать – за второй.

В следующем учебном году оно появилось в ротапринтном Студенческом Научном журнале матмеха как решение конкурсной задачи.

Из 2-й картины 1-го действия биологической трагедии Шпица Сен-Бернара «Любишь меня – люби мою собаку» в переводе с собачьего В. Гутина и Л. Друзя, 1956.

Love me, love my dog – английская поговорка.

Гутин изучал в школе немецкий, a в институте английский. Здесь это заметно. А выбиться в академики (и не советские, а шведские) мне довелось только через восемнадцать лет.

«Любишь меня – люби мою собаку», см. главу «Мы жизнь свою ведем в мажоре».

Гайдн, Моцарт, Бетховен

Габриэла Тальрозе много лет была солисткой Академического симфонического оркестра Ленинградской Филармонии и преподавала в Консерватории, в начале 90-х эмигрировала в Израиль, выступает с Иерусалимским симфоническим оркестром и камерными ансамблями.

Валерий Леопольдович Майский (22 февраля 1942 г. – 2 июня 1981 г.)

«Хорошо темперированный клавир» – цикл произведений И.С. Баха. (В.М.)

Имеется в виду Ю.Б. Голицынский (см. раздел «Учитель английского») Мы уже были студентами, но с Ю.Б. дружили. Он жил в маленькой комнате на Садовой вблизи Невского, еще не был женат. Помню, что Ю.Б. систематически смотрел вышедший на экраны летом 1955 г. аргентинский фильм «Возраст любви». Влюбившись в Лолиту Торрес, он подбирал и наигрывал на своем пианино ее песни. (В.М.)

Ирина Евгеньевна Тайманова, 1941 г. р., режиссер-постановщик, журналист, музыкальный комментатор, профессор Санкт-Петербургской консерватории, заслуженный деятель искусств России, сестра знаменитого шахматиста Марка Тайманова.

Исайя Алексадрович Браудо (1896–1970)

Передо мной – программка, приобретенная в тот вечер за 6 копеек при входе в Большой зал.

Henry Purcell (1659–1695), Ground in C minor.

И как мне это пригодилось, когда, получив возможность путешествовать спустя тридцать пять лет, я посетил большинство лучших музеев Европы и Америки!

Владимир Андреевич Фаворский (1886–1964)

Револьт Иванович Пименов (1931–1990) – диссидент и математик, Воспоминания: в 2 т. / Информ-эксперт. группа «Панорама». – М.: Панорама, 1996

Владимир Дмитриевич Дудинцев (1918–1998)

Александр Данилович Александров (1912–1999), ректор ЛГУ в 1964–1970 гг.

Из сказки «для детей изрядного возраста» под названием «Либерал» (1885) Михаила Евграфовича Салтыкова Щедрина (1826–1889)

Ленинградское Отделение Математического Института АН СССР.

Вилена Анатольевна Шрифтейлик (Пименова) (1931–2005)

Цитата: Александр Солженицын, «Как нам обустроить Россию», статья, опубликованная 18 сентября 1990 г. одновременно в «Литературной газете» и «Комсомольской правде».

Трофейный радиоприемник

Игорь Олегович Горбачев (1927–2003)

Пользуюсь случаем предостеречь неопытных читателей: не смешивайте коньяк с шампанским. Это – вкусный, но весьма ядовитый напиток.

Практических выводов из этого наблюдения я не сделал.

В 1974 г. во время гастролей в Канаде ведущий солист балета Мариинки и член ЦК ВЛКСМ Михаил Барышников стал «невозвращенцем».

Цитата из Библии.

Следовало заглянуть в «Тригонометрические ряды» Зигмунда, 1939 г. издания, но мне это в голову не пришло.

Совет, как я понял через несколько лет, был дан неспроста. В.М. Бабич и Л.Н. Сободецкий опубликовали в 1956 г. заметку в «Докладах АН СССР», т. 106, с. 604–606, где фигурировали пространства функций с гладкостью дробного порядка. Это было совсем не то, что я придумал, то есть не лиувиллевские производные, но, как выяснилось впоследствии, тоже оказалось известным еще с 1930-х годов. (см. стр. 350–353 в книге В.Г. Мазья и Т.О. Шапошниковой «Жак Адамар – легенда математики», Москва, издательство МЦНМО, 2008. А с удивительным человеком Василием Михайловичем Бабичем мы в будущем подружились и перешли на «ты».

«Воздух», журнал поэзии, 1–2/12, Проект Арго, ISSN 1818–8486.

Григорий Самуилович Цейтин, 1936 г. р.

Юлиус Павел Шаудер (1898–1943). Пусть X – банахово пространство и F – вполне непрерывный оператор, отображающий ограниченное выпуклое замкнутое множество С на свою часть. Тогда F имеет в С хотя бы одну неподвижную точку.

В 1960 г. он стал заведующим экспериментальной лаборатории машинного перевода в НИИММ.

Сергей Михайлович Лозинский (1914–1985)

Анатолий Олесьевич Слисенко, 1941 г. р.

Владимир Абрамович Рохлин (1919–1984)

Николай Александрович Шанин (1919–2011)

Михаил Леонидович Лозинский (1886–1955)

Дантовские чтения. 1987. Под общей редакцией Игоря Бэлзы. М.: Наука, 1989.

Основным местом работы С.М. Лозинского была Ленинградская Военно-воздушная академия.

Юрий Владимирович Линник (1915–1972)

Леонид Витальевич Канторович (1912–1986)

«Задачи и теоремы из анализа»

Теория функций компексной переменной

Дифференциальные уравнения

Учитель в начальной религиозной еврейской школе.

При кажущейся очевидности, этот закон то и дело нарушался как рядом с нами, так и на Западе. А с превращением математики в массовую профессию в некоторых азиатских и африканских странах скрытый и даже явный плагиат в начале XX века принимает все более угрожающие размеры.

На русском языке роман появился в 1968 г.

Ольга Александровна Ладыженская (1922–2004)

См. сноску 36 на стр. 108.

ОБЭРИУ (Общество Реального Искусства) – ленинградское литературное объединение 20-х – начала 30-х годов. Многие обэриуты были репрессированы.

Академия зорких (буквально: «рысье-глазых»), основанная в 1603 г. старейшая академия в мире. Галилео Галилей стал ее членом в 1611 г.

Карло Миранда, Уравнения с частными производными эллиптического типа. М. 1957

О решении задачи Дирихле для уравнений эллиптического типа, ДАН СССР, 129, 2, с. 257–260

Михаил Шлемович Бирман (1928–2009)

Ленинградское Отделение Математического Отделения АН СССР им. В.А. Стеклова.

Сергей Львович Соболев (1908–1989)

Желающие понять, о чем идет речь, могут обратиться к книге Vladimir Maz’ya, Sobolev Spaces with Applications to Elliptic Partial Differential Equations, Grundlehren der Mathematischen Wissenschaften, vol. 342, Springer, 2011.

Понимаю, что даже эта упрощенная формулировка останется темной для неспециалиста, но мне требуется только обозначить результат.

М.А. Красносельский (1920–1997)

Павел Евсеевич Соболевский, 1930 г. р.

12 июля 1960 г. мы представили заметку «О производящих операторах полугрупп» в редакцию Успехов Математических Наук, а вышла она через два с половиной года, в ноябре-декабре 1962 г. Тем временем, в 1961 г. появился близкий результат Люмера-Филлипса, и под этими именами теорема вошла в учебники.

Илья Яковлевич Бакельман (1928–1992)

См. сноску в разделе «На четвертом курсе».

И.Я. Бакельман, Первая краевая задача для нелинейных эллиптических уравнений, Диссертация на соискание ученой степени доктора физико-математических наук, Ленинградский педагогический институт, 1959.

Carlo Pucci, Ann. Mat. Pura Appl. (4) 74, 1966, 15–30. О том, что результаты этой статьи давно известны в СССР, Пуччи узнал от меня на Международном Конгрессе математиков в Москве в августе 1966 г., и он успел включить соответствующее примечание при корректуре.

Сергей Васильевич Валландер (1917–1975)

Михаил Шлемович Бирман (1928–2009)

Научно-исследовательский институт Математики и Механики ЛГУ.

Модест Михайлович Смирнов (1921–1990)

Всеволод Алексеевич Солонников, 1933 г. р.

Siegfried Prössdorf (1939–1998)

Германская Демократическая Республика.

Потсдам – город в 20 км к юго-западу от Берлина.

Erhard Meister (1930–2001)

См. Problems and Methods in Mathematical Physics. The Siegfried Prössdorf Memorial Volume, Editors: J. Elschner, I. Gohberg, B. Silbermann, Birkhäuser 2001.

Только в 1985 г. эта книга была напечатана в ЛГУ и одновременно, без разрешения советского начальства, международным издательством Springer-Verlag.

Алексей Алексеевич Никитин (1918–2003)

Юношеская Математическая Школа – объединение математических кружков на матмехе для школьников старших классов..

Опыт показывал, что естественный отсев поступивших в ЮМШ происходил после первых уроков.

Говорили, что в 1968 г. А.А. Никитин написал письмо в партийные инстанции, выразив несогласие с введением советских войск в Чехословакию в августе того года, едва не был исключен из партии и оказался в опале.

Профессор Сергей Григорьевич Шляхтенко (1925–1999) – специалист в онтологии и теории познания.

Павел Сергеевич Александров (1896–1982)

Ольга Арсеньевна Олейник (1925–2001)

Владимир Александрович Кондратьев (1935–2010)

Это было крайне необычно. Докторскую степень за кадидатскую диссертацию получил только А.А. Кириллов в том же 1962 г., но восходящие звезды тех лет Ю.И. Манин, В.И. Арнольд, С. П. Новиков защищались дважды.

Георгий Евгеньевич Шилов (1917–1975)

Я упоминал ее в разделе «Поэзия».

Иосиф Владимирович Романовский, 1935 г. р., в настоящее время – профессор матмеха.

Валентин Петрович Ильин (1921–2001)

Лев Наумович Слободецкий(1914–1974)

Евгений Михайлович Ландис (1921–1997)

Георгий Семенович Верейский (1886–1962) – известный график и живописец.

Александр Владимирович Мень (1935–1990) – священник Русской Православной Церкви, зверски убитый выдающийся богослов и проповедник. У меня с ним был лишь короткий разговор в 1978 г., но глаза его не забуду никогда.

Почти все фотографии математиков в этой моей книге заимствованы из упомянутого четырехтомника.

Из романа в стихах «Евгений Онегин» А.С. Пушкина, (гл. 8, строфа 51).

Высшая Аттестационная Комиссия.

Сергей Михайлович Никольский, 1905 г. р.

В 1987 г. С.М. рекомендовал меня в действительные члены АН СССР, а С.Л. Соболев это предложение поддержал. Однако я набрал только 8 голосов.

Kurt Otto Friedrichs (1901–1982)

Adrien Douady (1935–2006)

Юрий Владимирович Линник (1914–1972)

Валентин Валентинович Новожилов (1910–1987)

Г.П. Самосюк, директор Вычислительного центра ЛГУ с 1961 по 1979 гг., директор НИИММ ЛГУ с 1963 по 1981 гг.

В.А.Якубович (1926–2012)

В.А. Якубович, О некоторых общих принципах построения обучающихся опознающих систем. В сборнике «Самообучающиеся автоматические системы», М., 1966, 9–20.

Русская пословица.

Третья война между Государством Израиль и арабскими странами (Египет, Сирия, Иордания, Ирак), продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 г.

К сожалению, том 28 «Известий АН СССР» за 1964 г. с моей статьей «К теории многомерного оператора Шредингера» оказался одним из последних непереведенных, и в течение многих лет был не известен иностранным специалистам по спектральной теории операторов.

Пятым пунктом в анкете была графа «национальность».

Б.М. Макаров (1932–2012) – профессор матмеха ЛГУ.

Кирилл Яковлевич Кондратьев (1920–2006), ректор ЛГУ в 1964–1970 гг.

В оригинале: “I assume he is still Rector.”

В 19-й проблеме требуется показать, что все решения «регулярных» вариационных задач суть аналитические функции независимых переменных. Относительно истории этой проблемы см. книгу «Проблемы Гильберта», Издательство «Наука», Москва, 1969, стр. 204–219. Главные действующие лица в решении этой проблемы: С.Н. Бернштейн (двумерный случай, 1904 г.), независимо: Ennio de Giorgi (1957) и John Nash (1958), многомерный случай и каноническая нелинейность, О.А. Ладыженская и Н.Н. Уральцева (1964, многомерный случай, общая нелинейность).

Н.Н. Уральцева, 1934 г. р., с 1974 г. – заведующая кафедрой математической физики матмеха.

Жюль Ренар (1864–1910) – французский писатель.

Согласно MathSciNet сегодня на моем счету около 500 работ и не меньше двадцати разных книг с изложением математических результатов, полученных мною и моими соавторами.

Ю.Д. Бураго и В.Г. Мазья, Некоторые вопросы теории потенциала и теории функций для областей с нерегулярными границами, Записки Научных Семинаров Ленинградского Отделения Математического Института им. В.А. Стаеклова АН СССР, Ленинград, 1967.

Начало нашей работы Виктор Петрович описал в статье “On some potential theoretic themes in function theory”, The Maz′ya anniversary collection, Vol. 1, 99–110, Oper. Theory Adv. Appl., 109, Birkhauser, Basel, 1999.

В.Г. Мазья и В.П. Хавин, О решениях задачи Коши для уравнения Лапласа (единственность, нормальность, аппроксимация) Труды Моск. Матем. Общества, 30, (1974), 61–114.

В.Г. Мазья и В.П. Хавин, Нелинейная теория потенциала, Успехи Матем Наук, 27, 6 (1972), 67–138.

Математический Институт Академии Наук СССР.

Первая фраза романа Франца Кафки «Процесс»: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест.»

Иванов Всеволод Владимирович, 1934 г. р., сейчас профессор кафедры астрофизики ЛГУ.

Анатолий Иванович Буравцев, 1923 г. р., секретарь партбюро матмеха в 1971–1976 гг.