На Москву медленно опускалась ночь. Давно уже зажглись фонари, кое-как осветив месиво грязного снега на тротуаре, сугробы по сторонам, свисающие с крыш сосульки и превратив кусты на обочине в призраков из недавно прочитанного романа английского автора по фамилии Толкин. В дополнение к картине издали раздался долгий собачий вой. Ирина поежилась. Вот надо же: почти центр города, столица, прости Господи, тысяча девятьсот семьдесят седьмой год на дворе, а как в трущобах каких-нибудь. Чудится всякая дрянь.

Вдалеке подмигнул красным светофор. Там была ярко освещенная Ленинградка, но туда ей как раз было не надо, а надо ей было вон в тот переулок, совсем уж темный. Ближайший фонарь горел метрах в тридцати и в его отсвете она с трудом различила на ржавой табличке номер дома: одиннадцатый. Ей нужен тринадцатый, то есть вон та, следующая пятиэтажка. Ну да, так ей дорогу и объяснили: будет пустырь, потом перекресток, а рядом с ним – теплотрасса и хрущевка. Вон она, хрущевка, а вон теплотрасса в алюминиевых листах поверх теплоизоляции.

Аккуратно ставя ноги в венгерских кожаных сапожках, купленных с рук по случаю, в давно нечищеный снег, она свернула к первому же подъезду. Вот и номера квартир на табличке. Сорок шестая должна быть на первом этаже. Как будто в ответ в ближайшем к ней окне вспыхнул электрический свет. Открылась форточка, изнутри послышался кашель. Кто-то был дома. Ну раз так, то… не зря же шла. На мгновение Ирине показалось, что она затеяла ненужное дело. Глупости все, ересь, сказки для детей дошкольного возраста. При чем для тех, кто еще не разучился верить в Деда Мороза. Потом на перекрестке показались две человеческие тени, помедлили, свернули в ее сторону и она, решившись, потянула на себя фанерную дверь.

В подъезде горел свет. Несмотря на призывы партии и правительства быть экономными, советские люди не спешили его гасить. И то сказать: а вдруг покурить захочется в подъезд выйти? Не тянуть же руку к выключателю.

Нужная дверь была слева от лестницы. Номера квартиры на ней не было, но на соседней он как раз был, не ошибешься. Ирина нажала на кнопку звонка. Тот не работал. Она подняла руку, чтобы постучать, но сделать этого не успела. Дверь вдруг отошла от косяка и тихо открылась, примерно на четверть.

– Входи, раз пришла! – послышалось изнутри.

Голос звучал довольно приятно. Не молодой, но и не старый. Прокуреный слегка, с хрипотцой, но сильный и уверенный. Похоже было, что человек привык распоряжаться и приказывать. Она ожидала чего-то другого… Но раз уж ее приглашают… Девушка перешагнула порог, оказавшись в маленькой прихожей. Слева горел свет в маленькой кухне.

– Проходи. Да не разувайся, не надо…

– Я натопчу. Там снег.

– Не волнуйся. Снег – не грязь. Хотя у вас в городе что грязь, что песок, что трава, что люди – и не разобрать. Тем более тебе волноваться не о чем.

В кухне горела тусклая лампочка без абажура. Спиной к ней у плиты стоял невысокий, худощавый человек. Джинсы, рубашка-толстовка, очень коротко стриженый, изрядно седой – это все, что она могла увидеть со спины.

Кухня была почти пустой. Раковина железная, плита, выглядевшая ровесницей этого дома, стол, три табуретки и стул с высокой спинкой. Небольшая полка на стене, на которой светил экраном маленький телевизор. На столе – пепельница и странная зажигалка. Присмотревшись, Ирина разглядела на ней орла, держащего в лапах свастику. Трофей с войны? Со спины человек не выглядел старым.

– Слушаю тебя, – произнес хриплый голос.

Он так и не обернулся. Девушка вздохнула и сказала:

– У меня умирает отец.

– Язва…

– Рак.

– Это врачи умные говорят: “рак”, а для меня рак – это зверь мелкий, что в речке живет. Это язва. Неделя ему осталась, не больше.

– Откуда вы?..

– Да знаю уж… Ты только что от него. Вся больницей и болезнью пропахла. Тоже мне: секрет.

– Врач сказал, что месяц-два.

– Наврал. Он потому и врач, что ему по должности врать положено. Ты садись, в ногах правды нет.

Чем-то железным он там позвякивал над плитой. Что-то делал. Пахло почему-то паленым сеном. Снова спросил ее:

– Ну так и что? Все когда-то умирают.

– Я слышала… Мне сказали, вы помочь можете.

– Чем помочь? От смерти не спасешься. Ни я, ни ты не сумеем, ни даже он! – Не глядя, он ткнул пальцем в беззвучно работавший телевизор. На экране шевелил губами трижды герой Советского Союза и генеральный секретарь. – Ее только отсрочить можно. Скажешь, не так?

Она промолчала, глядя ему в спину и думая, что на самом деле зря сюда пришла. Схватилась, называется, за соломинку. Подумалось почему-то о двери, которая сама перед ней открылась и сама закрылась за ее спиной. Человек, будто чувствуя ее взгляд, пожал плечами и повернулся. Самое обычное, славянское лицо. Что называется: без особых примет. Усы и борода коротко подстрижены. Во рту курительная трубка. Действительно на моряка похож и не выглядит стариком. Лет тридцать, на крайний случай сорок, не больше. В руках чайник и большая фарфоровая кружка.

– …и помочь кому? Если тебе, так тебе помощь моя ни к чему. Матери твоей давно уже все равно. Брату – тоже. А отцу… Может и лучше ему было бы дома помереть, в постели. Ты сейчас за него решаешь, но надо ли так делать?

– Я думала…

– Что жить – оно завсегда лучше, чем умирать? – он покачал головой. – Не всегда. Это смотря, как жить и смотря, как умирать. И где. И с кем. Тот, кто тебе про меня рассказал, тоже думал, что так будет лучше. Но будет ли?

Он снял с полки два стакана и через чайное ситечко налил в них из кружки какой-то настой, до половины. Разбавил кипятком и придвинул один стакан ей. Второй взял сам, понюхал и снова покачал головой.

– Не то… Ну ладно.

Пахло из стакана приятно. Ирина осторожно попробовала. Настой чуть горчил, но вкус был неплохой. Чувствовалась мята и еще что-то, непонятное. Она спросила:

– Так вы можете вылечить отца? Я понимаю, что это вера в чудо, но мне и ему сейчас только это осталось.

– Я не святой, чудес не творю. Отодвинуть срок твоему отцу не трудно. Правда потом он об этом пожалеет, но сделать это можно, хоть и ненадолго. И что мне за это будет?

– Все, что хотите.

– Так-таки все, что захочу?

Он первый раз посмотрел ей прямо в глаза. Странно. Раньше они ей показались серыми, но теперь в них явственно отсвечивала зелень.

– Конечно! У меня есть деньги.

– На что мне твои деньги?

Человек присел на стул, вынул из кармана рубашки небольшой кожаный мешочек, высыпал оттуда на ладонь немного какой-то травы, аккуратно положил ее в трубку и прикурил от той самой старой зажигалки. Мешочек же плотно завязал тесемкой и положил перед ней на стол.

– Держи. Пусть сделает самокрутку и выкурит.

– Ему врачи запрещают курить.

– Запрещают. Однако он курит. Скажешь, нет?

Ирина кивнула. Отец был заядлым курильщиком.

– Ну тогда сам и скрутит из газеты. Тут хватит раз на пять. Этого будет достаточно. Смотри-ка! А ведь они тебя ждут.

Он показал в окно. Занавесок на нем не имелось и было видно: те двое, что свернули в ее сторону тогда на улице, по-прежнему торчали неподалеку от подъезда. Ирина не нашла ничего лучше, чем спросить:

– Кто они?

– Мелочь. Сявки подзаборные. Пойду, шугану их.

Положил трубку рядом с пепельницей, повернулся и вышел в прихожую. Ирина услышала, как открылась и закрылась дверь квартиры. Люди за окном вдруг шарахнулись прочь и побежали в сторону фонаря. Один упал, но второй даже не остановился, чтобы помочь. Она привстала, посмотрела в окно и увидела на снегу, в падающем из подъезда свете, черную тень огромной собаки. Вот значит кого они испугались… Потом дверь закрылась и тень исчезла.

Теперь ее слегка пробрало холодком. Выходит, эта псина уже была там, лежала где-то. Может быть на площадке между этажами, потому что иначе не увидеть ее было бы невозможно. Судя по размерам тени, пес был высотой в холке метра полтора, так что и слава Богу, что не увидела. Тем временем хозяин вернулся. Ирина поинтересовалась:

– Там собака. Она ваша?

– Он сам по себе. Свой собственный.

– Как же мне идти?

– Ногами. Не бойся, никто не тронет тебя. Иди спокойно. Но сначала послушай, что еще скажу.

Она остановилась и обернулась.

– Когда срок твоего отца выйдет, найдешь меня. Поняла?

– Здесь же?

– Да. Теперь иди.

– А деньги?

– Не нужно денег. Иди.

Ирина в который раз перечитывала письмо. Сложенный вчетверо листочек серой писчей бумаги, вынутый из простого конверта без марки, с армейским штемпелем. Сослуживец отца сообщал о том, что тот пропал без вести, а его документы найдены на неопознанном трупе. Писал, что надежда еще есть, что может быть полковник в плену и просил не отчаиваться. Утешать у него получалось плохо. Да чего уж там? Правду тот знахарь сказал: костлявую можно отсрочить ненадолго, но сколько не бегай, совсем от нее не убежишь. Не получится. К тому шло.

По правде сказать, отец отдалился от нее тогда, после выписки из больницы. Стал частенько выпивать, хотя на службе, в штабе округа, по-прежнему был на хорошем счету. Пьющий офицер? Так кто сейчас не пьет? “Веселие на руси есть пити”, а офицеру Советской Армии вроде даже положено. Потом у него начались командировки, а она чуть было не вышла замуж, но потом передумала… Отец ее делами особо не интересовался. В общем, чужой человек погиб и все тут.

Кстати, о знахаре! Он ведь просил зайти, когда срок выйдет. Срок вышел, чего откладывать? Делать все равно нечего. Диплом на руках, с институтом она попрощалась два дня назад. Ирина сложила листок, сунула его обратно в конверт и бросила в сумочку. Проверила, на месте ли ключи. Газ? Выключен. Свет? Нигде не горит. Кот? У матери, на даче. Окна закрыты. Можно идти.

– Вот и пришли. В прихожей ведра стоят. Сходи к роднику, за водой.

За водой!? Ирина смотрела, как Лесь вытаскивает веточку из дверных петель. Замка не было. Небольшая изба-пятистенок стояла в одиночестве на большой лесной поляне. Бревна, из которых она была сложена, почернели от времени. Из щелей между ними торчал мох. Только крыша, покрытая оцинкованной жестью, выглядела новой и весело блестела на солнце. Электрических проводов заметно не было. Как он тут живет?

Она спросила:

– Где здесь родник?

– Видишь ту тропинку? Прямо к нему выведет.

У порога был врыт в землю большой круглый камень. Дверь открылась без скрипа, петли были хорошо смазаны. В маленькой прихожей и правда стояли на лавке два больших пустых ведра, а рядом с ними висел на гвоздике маленький ковшик.

– Нет ли ничего на плечи накинуть? А то я в платье…

– Есть. Там на гвозде куртка висит. Одень ее.

Все-таки дорога сюда была. Две еле-еле видимых колеи заканчивались у сваленной рядом с сараем кучи дров. Лесь подошел к ней, выбрал один чурбак и махнул стоящим здесь же тяжелым колуном. Половинки с громким треском разлетелись в стороны.

– Что смотришь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Первый раз вижу, как дрова колют.

– Так ведь огонь сам по себе гореть не будет.

Утром Ирину, спавшую в маленькой комнате, разбудили голоса за дверями. Она выглянула в окно. Лесь о чем-то говорил с полным, усатым мужчиной. Потом гость сел в стоящий за забором “козлик”, завел мотор и уехал. Лесь вернулся в дом, сразу пошел к печи и вытащил из под нее два небольших горшка. Сказал ей:

– Пойдем, поглядишь.

И вышел. Ирина вышла за ним.

– Приезжал председатель, жаловался, что засуха идет. Помочь просил. Иван ему рассказал, что я приехал.

– Вы и это можете?

– Это как раз самое простое. Любая деревенская ворожея справится, если знает, как. Сложнее в меру все сделать, чтобы дожди не лили потом пару месяцев. И надо помнить, что из ничего дождь не возьмется. Если где-то ливень, то в другом месте будет сухо. Здесь тоже своя мера нужна. Гляди теперь!

Он зачерпнул из бочки немного стоялой, зазеленевшей уже дождевой воды. Сложил горшки вместе, устьями один к другому. Потряс их и резко развел руки в стороны. Вода веером разлетелась в стороны.

– Вот и все. Теперь подождать.

Мимоходом он толкнул полную зазеленелой воды бочку. Та упала. Вода выплеснулась на двор. Лесь снова поднял ее и поставил под водосток. Вдалеке лениво, будто нехотя громыхнул гром. Ветер, и до того еле ощущавшийся, совсем стих и над землей разлилась жаркая духота.

– Вот так хорошо… Править не нужно. Главное: аккуратно все делать и тогда оно к добру будет.

Над их головами с криком пронеслась ласточка, за ней еще одна. Лесь проводил их взглядом, повернулся и ушел в дом. Ирина смотрела, как далеко на юге небо постепенно заволакивается тучами.

У нее было странное ощущение того, что кто-то смотрит на нее. Безразлично, даже и не замечая почти, как она бы не заметила песчинку в горсти родниковой воды. Ну лежит, так и пусть себе лежит. Пить-то хочется. И в то же время ее явно заметили и сделали отметку на память: вот, мол, есть такая, стоит во дворе босиком и надо учитывать ее наличие. Она села на лавку, привалилась спиной к бревенчатой стене и закрыла глаза, слушая тишину. Мир медленно вращался вокруг нее, в нем что-то менялось и тихо гудела огромная, невидимая струна. Потом это гудение превратилось в шум мотора и она открыла глаза.

– Когда был создан первый человек, то первое, что он сделал, это начал изучать окружающий его мир, а значит собирать знания о нем. Давал имена окружающим его вещам и животным. Верно сказано, что знания – сила. Но он, хоть и был создан по образу и подобию, не смог справиться один и тогда в помощь ему была создана Ева. Так и вышло, что у женщины гораздо больше любопытства, чем у мужчины и способность к именам у нее особая. А заговор – это и есть правильно произнесенные имена. Там, где мужчина приказывает, женщина просит и уговаривает.

– И что лучше?

– От человека зависит. От таланта его, от способностей. У одних к лечению душа лежит, у других – к войне, у третьих – к богатству. Куда пошел – туда и пойдешь, но как далеко – зависит только от тебя. А что выбрать – сам, заранее, не узнаешь. Учитель может помочь, подсказать, но тех, кто способен учить, очень мало, по пальцам пересчитать можно. Поэтому и шарлатанов так много вокруг. Чувствует человек, что может что-то сделать, а как – не знает. То вспыхнет его искра, то погаснет, то чадит и воняет. Где-то получится, где-то нет. Где-то он поможет, где-то навредит.

– То есть только три направления есть?

– Это я так сказал, для примера. Но я считаю, что главных путей и есть три. Можно менять мир, можно менять людей и можно менять самого себя. Учитель должен все три дела уметь, а уж куда эти дороги его заведут: к жизни, или к смерти, никто заранее не знает. Теперь понимаешь, почему учителей так мало?

– Если умеешь одно, то к остальному не тянет.

– Да. Тяжело одновременно и добрым быть, и жестоким, и сильным, и слабым. Еще тяжелее другого этому научить. Учить нескольких людей сразу – во сто крат тяжелее. Даже у Иисуса всего тринадцать учеников было, а ведь он мог мертвого на ноги поднять. Сейчас таких людей нет и браться учить кого-то приходится с большой опаской. Ну как возьмешь, а он окажется дураком? Его ведь не бросишь потом.

– Почему? Выгнал, да нового взял.

– Это только на словах просто: “выгнал”. Есть очень старая пословица: “Когда учишь – учишься”. Если у тебя ученик есть, то и сам учитель быстрее силу набирает. Выгони его, а он часть твоей силы с собой заберет. Кому лучше будет? Так можно и вовсе без нее остаться и копить потом сто лет! Поэтому учить нужно до тех пор, пока не сможешь сказать, что более ты ему ничего передать не можешь. Тогда и отпускать можно. Сейчас редко такое бывает. Чаще ученик доживает до своей смерти, а научиться ничему толком не так и не сумеет.

– Ты тогда говорил, что силу можно любому человеку передать.

– Можно, да. Но и тут все не так просто. Во-первых: согласие требуется у обоих. Насильно нельзя заставить ни отдать, ни принять. Хоть ты человека на костре жги – не получится. Во-вторых: из одного в другого все не перельешь. Это как водопад, все очень быстро происходит и часть знаний обязательно прольется. Хорошо, если меньшая часть. И в-третьих: от одного знающего к другому тоже знания не передашь и в ученики его не возьмешь. Запрет на этом. Пытались раньше доминиканцы, псы господни, святая инквизиция. Много колдунов сгорело, но без толку. Сила расточалась и ее приходилось по частям собирать, а это долго и те, кто пытался, сами плохой смертью умирали.. Зато если умрет вдруг кто-то сильный, то тот, кто его убил, или ученик умершего, может его силу собрать быстро. Все равно, как не промывать золото из песка, а монеты разбросанные поднимать. Часть пропадет, но все равно обогатишься. Слабых, понятное дело, убивать смысла нет, а вот сильных… На них охота всегда шла.

– И на тебя?

– Конечно. Но меня достать сложно. За меня вся эта земля заступится при случае, как и я за нее заступался. Подскажет, если кто подобраться решит. Узнаю заранее и кто тогда дичью-то станет, а? Ученик может тебя предать, но и тут для него большой риск пустым остаться. Силу ведь не только он подбирать будет. Желающих много найдется и они опытнее. Как думаешь, почему Иуда повесился на осине? Он учителя предал, того убили, а что предателю досталось? Ничего, одно серебро. Вот и расстроился он так, что в петлю полез. Туда и дорога. Слышишь меня? Да ты спишь… Ну посмотри тогда сон. Мой сон…

– …кашель так со мной так с тех пор и остался. То-ли он у меня уже был тогда, в концлагере, то-ли от учителя достался, вместе с судьбой. Вот и приходится… Выкуришь парочку – полегчает.

Лесь выбил трубку, достал уже знакомый Ирине кисет и снова набил ее.

– Вылечить нельзя?

– Ты знаешь, что такое рычаг? “Дайте мне точку опоры и я сдвину землю” – это про нас и есть. Точка опоры – ты сам. Весь мир может знающий сдвинуть, но только не себя.

– Кто-нибудь другой может.

– Не может, рыжая. Мы часть этого мира. Его ось, если хочешь. Изменишь себя – и мир начнет вращаться по-другому. Поэтому себя менять сложнее всего.

– А как же тогда спортсмены? Они тренируются, становятся сильнее.

– Это другое. Они только внешне меняются, все на это направлено. Но смотри сама: даже так, даже если меняешься только внешне, все равно у тебя и поклонники появляются, и последователи, а потом ты и сам учить начинаешь. След за тобой остается и след глубокий. То есть даже так человек может за собой других людей вести. А такому, как я, меняться – страшное дело. Тебе бы понравилось, если бы здесь, вокруг нас, была пустыня и кактусы? Хотя кактус – тоже растение полезное, но пусть лучше здесь у нас растет то, что растет.

– Расскажи.

– Это показывать надо. Что толку рассказывать, если человек сам не видел? Пойдем на обход – тогда. Хотя…

Он приподнялся и взял с окна лежавшую на подоконнике сухую травку. Потер ее в пальцах. Терпкий, сильный запах ударил в нос, Ирина чихнула.

– Болиголов, – сказал Лесь. – Еще багульником называют.

– И что с ним делают?

– Кто?

– В каком смысле “кто”? – удивилась Ирина. – Люди конечно.

Лесь улыбнулся.

– Люди… Есть еще пчелы, лоси, кабаны, бобры, Солнце, Луна, нечисть разная. И каждый с ним что-то делает. Ну а он что-то делает с ними. Мир немножко сложнее, чем тебе казался. Ведь вроде бы травка простая, болотная. Растет на торфе. И вдруг на тебе: кому он только не нужен… Ты про вересковый мед слышала?

– “Из вереска напиток забыт давным-давно…”

– Да, это самое и есть.

– Из него делали?

– Не из него. Но это тоже вереск и свойства у него те же самые. Если пчелы с болиголова мед соберут, то он получается особенным. Видения может вызвать, или приступ злобы Отсюда и все рассказы о том, как в старину медом допьяна напаивали. Берсерки тоже такой мед ценили.

– Надо же…

– Крупинка знаний, крупинка силы. Но просто узнать что-то мало. Нужно понять. Попробуй послушать его, попросить рассказать о себе. Сама ему о себе расскажи. Может быть, он и отзовется, как знать? Сам тебе объяснит, для чего он и чем помочь может. Я ведь и сотой доли не знаю о нем. А еще можно у местных жителей спросить.

– Тут же болото. Здесь что, люди живут?

– Я не про людей говорил. Послушай-ка сказку…

– Озеро…

– Да. Это Свитязь. Слышала?

– Нет.

Оно показалось Ирине почти идеально круглым и было совсем маленьким. До противоположного берега было не больше двух километров. Тишина была такая, что ей показалось, будто она оглохла. Вода была зеркалом, в котором отражались облака, упавшим на землю кусочком неба. Солнце садилось и облака были подсвечены красным светом заката.

– Говорят, что здесь сердце этой земли, – сказал Лесь, присев на лежавшее возле кострища бревнышко.

– В нем можно купаться?

– Конечно.

– А водяной там живет?

– Нет. Оно родниковое. В него не впадают реки, только вытекает одна. Нечисть не любит такие места. Купайся, если хочешь.

– Конечно хочу. Вся в пыли. Сколько мы шли?

– Километров десять примерно.

– Хорошо, что ты здесь все тропы знаешь.

– Хорошо… Поймай там парочку язей на ужин.

Ирина с изумлением посмотрела на него.

– Как я их поймаю? Ни удочки, ни сети.

– Тебе и не нужно. Приплывут – и выбросишь на берег.

– С чего это они ко мне поплывут?

Ответа не последовало. Ирина ушла за кусты, быстро разделась, потрогала ногой воду.

– Холодная!

– Я же сказал: оно родниковое. Но на мелководье солнце должно было воду прогреть.

– Ну ладно… А-а-а!

Она бултыхнулась в воду и рассмеялась. Та, после первого холодного ожога, показалась вдруг теплой, как молоко. Воды у берега было по пояс. По ноге вдруг что-то скользнуло. Ирина дернулась, сунула в воду руку и недоуменно посмотрела на дергающуюся в кулаке довольно крупную рыбу.

– Лесь, я и правда ее поймала!

– Так кидай сюда.

– Держи!

Рыбина улетела за кусты. Оттуда послышалось:

– Маловата. Еще штуки три таких надо.

– Зачем они ко мне плывут?

– Ты же есть хочешь? Вот и плывут.

Когда она оделась и вышла к стоянке, держа кеды в руках, на кострище уже весело потрескивал небольшой костерок и на рогатке над ним висел котелок с водой. Сев рядом с ним, она блаженно вытянула ноги. Спросила:

– Значит если я есть захочу, то ко мне рыба сама приплывет?

Лесь усмехнулся и спросил в ответ:

– Ты сюда половину дороги босиком прошла. Хоть раз ноги наколола, или поранила?

– Нет…

Ирина подогнула ногу, осмотрела ступню.

– Даже кожа не загрубела.

– Вот это и есть ответ. Пока ты на этой земле, ничто не причинит тебе вреда. Рыбы сами приплывут, зайцы сами прибегут, в лес зимой выйдешь и не замерзнешь. Но только если это тебе действительно нужно. Помнишь того зайца, которого жарили по дороге сюда из Москвы?

– Он тоже сам?

– Ты думала, я за ним по полю гонялся? Нельзя конечно сказать, что он этого хотел, но…

Она покачала головой.

– Сам прибежал… В голове не укладывается.

– А что такого? Человеку и ангелы служат, что уж о зверях говорить? Прикажешь – и придут. Тебе даже и приказывать не нужно было, рыба сама приплыла. Но если сейчас попробуешь еще хоть одну поймать – не получится.

– Почему?

– Потому, что тебе больше не нужно и ты сама это знаешь.

Он посмотрел на огонь и улыбнулся, будто что-то вспомнив.

– Когда ты так глядишь, это значит, что что-нибудь расскажешь.

Он кивнул головой.

– Жил здесь неподалеку один жадный пан. Он небогатый был, из той шляхты, что сама землю пашет, потому что земли у нее – кот наплакал. Но гонору у него было – хоть отбавляй, а уж жаден… словами не описать. И решил он нанять батрака. Нанял, пообещал зерна с урожая, одну меру из пяти. Это было щедро, потому что и сам пан на той же земле работал, и жена его, и дети. Работящий пан был, неглупый, только очень жадный. А когда после жатвы настало время с батраком расплачиваться, пан ему и говорит:

“Ты у меня работал?”

“Работал”.

“Все, что я говорил, выполнял?”

“Все выполнял”.

“Признаю это. Выполни и еще одно. Сходи на осеннюю ярмарку в соседние Сорочинцы, да принеси оттуда мне “Ой!” и “Ай!” Понял ли?”

Ничего не понял батрак, но на ярмарку пошел и у всех там спрашивал, есть ли у кого охи и ахи. Этого добра у всех хватало, но как его с собой унести? Так ничего он и не добыл. Что делать? Сел он тогда у дороги и горько плачет. А на ту беду мимо шел колдун деревенский. Спросил: “Чего ревешь?”

Батрак ему рассказал, как дело было. Колдун посмеялся и говорит: “Обманул тебя пан. Но я знаю, что делать. Пошли…”

Вместе зашли они в лес. Там колдун подманил ежика колючего, сунул в мешок, завязал и отдал батраку. “Иди, отдай пану!”

Батрак пришел и отдает хозяину мешок. Тот руку внутрь сунул, на ежиные иголки наткнулся и кричит: “Ай-ай-ай!” Батрак ему: “Видишь, сколько их там много! Ты поглубже сунь руку-то, поглубже! Там и “Ой!” сыщется.” И пришлось пану отдать батраку заработанное.

Ирина рассмеялась.

– Сам себя, значит, перехитрил.

– Так оно всегда и бывает. Если жадность и хитрость человека оседлали, то будут на нем ездить, пока не загонят до смерти. Нельзя им этого позволять. Пан один заболел как-то раз. Позвал знахаря. Тот ему говорит: “Простудился ты, надо больше кушать, тогда на поправку пойдешь”. Но тот пан был скупым, скупее некуда и всегда питался впроголодь, как и его семья. Кушать вволю не стал, так и помер. Зато деньги сберег. Ни земля таких не любит, ни вода.

Ирина приподнялась и заглянула за кусты.

– Лесь, там лодка плывет.

– Я давно уже слышу.

– К нам?

– Конечно. Кто-то видел, как ты купаешься.

– Ой!

Ирина прижала ладонь к губам.

– Вот тебе и “Ой!” Там еще и “Ай!” есть. Не забыла?

– Неудобно как…

– Неудобно – это когда соседские дети на тебя похожи. Все остальное – мелкие неприятности. Ну да ничего… Я знаю, кто это плывет. Ему твои прелести без надобности. Ему другое надо.

Лодка с тихим шорохом ткнулась в берег. Слышно было, как пассажир кряхтя выбирается из нее и, шумно топая ногами, идет в обход кустов к ним.

– Что, Микола, почуял, что уху без тебя готовят? – громко спросил Лесь.

Из-за кустов охнули и к стоянке вышел пожилой мужик, одетый в свитер, зеленые брюки и резиновые сапоги.

– Лесь, ну ты хоть бы предупредил! – сказал он. – Есть же телефон в санатории. Мог бы и позвонить, что зайдешь.

– Я бы так и так завтра зашел, – ответил тот, помешивая варящуюся в котелке рыбу.

– Завтра… Друг, называется! Засел там у себя, как медведь в берлоге.

Пришедший уселся рядом с ними напротив костра и сказал, обращаясь к Ирине:

– Вот не поверишь, но мы с ним полвойны вместе прошли, а он теперь и носа не кажет. Как это называется?

– Чего людей зря тревожить? – Лесь улыбался. – Я и так знаю, что у тебя все в порядке.

– Еще бы тебе не знать… Это кто с тобой?

Старик кивнул на Ирину.

– Практикантка из Москвы, в наше лесничество.

– Красивая. А я сторож местный. Смотрю: дымок поднимается. Думал, опять туристы, да как бы лес не попалили. Как звать-то?

– Ирина.

– Вот, Ирина… В этих местах мы все леса и болота на пузе исползали с сорок первого по сорок четвертый.

– Да, – подтвердил Лесь. – И не надо думать, что здесь все вокруг были друзьями. Друзей как раз было очень мало. Восточнее – там да: партизанское движение было, а здесь крестьян запугали. Здесь ведь до тридцать девятого года была польская территория. Поляки советских не любили. Еще неизвестно, что лучше было: на немцев напороться, или на Армию Крайову. Нам везло, они на нас напарывались, а не мы на них. И так три года.

– Из тех, кто в сорок первом начинал, осталось три человека. Я, Лесь и еще один мужик. Он в позапрошлый год умер. Сколько тут крови пролито, девка… Если всю собрать, так наверное на это озеро с лихвой хватит. Лесь, поплыли ко мне? Сейчас никого почти нет в санатории. Три человека всего живет.

– А уха?

– Бери с собой. У тебя здесь ни перца нет, ни листа лаврового. Там, у меня и сварим. Поплыли, а?

– Уговорил…

Они погрузились в плоскодонку и сторож короткими взмахами весел погнал ее на другой берег, к видневшейся у воды деревянной пристани.

– …ну и нашли его потом знаешь где? Ни за что не догадаешься. Было в лесу дерево, которое громом расщепило, а оно потом снова срослось. Посередине ствола получилось сквозное дупло. И вот туда-то леший мужика и засунул, да так, что ни вперед ему, ни взад. Висит там, орет! Деревенские прибежали и стали думать, как его вызволить. Решили вырубить стенку у дупла. Сбегали за топорами, лестницу принесли, начали махать, а дерево-то и не рубится вовсе. Искры летят, как от железа. Наконец догадался кто-то сбегать в деревенскую церкву и принести святой воды. Окропили ею березу – мужик и выпал сразу. Вывалился, да как побежит! Только у самой деревни его догнали. С тех пор он позабыл, как в лесу ругаться.

После второй выпитой ими бутылки сторож разговорился. Рассказывал истории одну страшнее другой про козни нечистой силы. Двое сидевших вместе с ними у костра отдыхающих, семья, приехавшая из Минска, слушали открыв рты. Уха была давно съедена. В костре пеклась картошка.

Ирине и в институте нравились такие посиделки на природе. Выезды на практику в Подмосковье у них в лесохозяйственном были обычным делом в силу специфики обучения. Они оставались в лесу на выходные, спали в палатках, или располагались на туристических базах. Тоже брали с собой картошку, иногда мясо, или рыбу. Обязательно – гречку и тушенку. Жгли костер, пели песни под гитару и никто не задумывался о том, что лес полон иной, невидимой для них жизнью.

– …или вот еще жил тут неподалеку до войны кузнец. Матерщинник был – просто страх. В кузне когда работал, слова приличного не говорил, а пуще всего чертей любил поминать матом. Черти и сговорились ему отомстить. Притворился один чертяка молодым парнем, пришел в кузню и попросился в подмастерья. Кузнец его взял. На следующий день приходит туда же второй черт, уже в виде дряхлого старика и говорит: “Кузнец, перекуй меня на молодого!” Кузнец посмеялся только, но тут “подмастерье” ему сказал, что знает старый заговор про это и что можно попробовать. Начал он заговор читать, а “старик” полез в горн и вылез оттуда молодым. У кузнеца глаза на лоб вылезли. Побежал он домой, притащил свою жену старую и говорит “подмастерью”: “Читай заговор!” Тот опять начал читать и кузнец бабу свою кинул в горн. Она и сгорела.

– Ужас какой! – произнесла молодая женщина, сидевшая напротив Ирины и поднялась. – Пойду, проверю, как там Даша. Ей с утра нездоровится.

– Конечно ужас! – сторож усмехнулся. – А вот не ругайся где ни попадя. Нечисть этого дела шибко не любит и всегда отплатить старается.

“Нездоровится?” Ирина поглядела на Леся. Тот внимательно смотрел вслед ушедшей женщине и лицо у него было встревоженным. В костре громко треснуло сухое полено. Полетели искры. Лесь поднялся и пошел в темноту. Ирина последовала его примеру.

– Что? – тихо спросила она.

– Не понимаю… – так же тихо прошептал он. – Вроде и некому здесь пакостить…

– Объясни.

– Порча на ней. Неправильная какая-то. Непонятная, как будто с подбора. Но ведь некому… С города привезли, что-ли? Идем, посмотрим.

Они быстрым шагом пересекли поляну и Лесь потянул на себя дверь домика. Стоявшая у кровати женщина обернулась.

– Что с нею? – спросил он.

– Не знаю. Без сознания. Температура и дышит тяжело. Еще днем все в порядке было. Кошмар! Как-то до утра дотянуть и в Минск, в поликлинику…

Лесь тем временем, не обращая особого внимания на больную, осматривал комнату. Обошел ее, внимательно глядя на пол и заглядывая под кровати. Взглянул даже на потолок и пожал плечами.

– Не понимаю.

– Холодно… – сказала Ирина.

– Точно! Холодно… Сильный кто-то сделал, раз даже ты почувствовала. но зачем!? И со мной связываться, считай у меня же дома… Откуда холод идет? Присмотрись.

– С полки. Вон с той.

– Ах ты!.. Теперь вижу. Вот оно что!

Он выглянул в открытую дверь и позвал:

– Микола!!

– Что? – донеслось снаружи.

– Я знаю, что у тебя сеть рыбачья есть. Волоки сюда.

– Зачем?

– Надо. Неси бегом, кому сказал!? А ты… – он повернулся к Ирине – приготовься.

– К чему?

– К тому! Посмотри на полку. Что видишь?

Ирина подошла к источнику холода. На полке лежала книга. Стругацкие, “Понедельник начинается в субботу”.

– Книгу.

– Еще что?

– Лист сухой. Карандаш. Пуля.

Пуля выглядела очень старой. Вся черная от времени, с еле различимыми полосами нарезов. Ирина протянула к ней руку и сразу отдернула ее. Пальцы обожгло прямо таки арктическим холодом, как будто к куску сухого льда прикоснулась.

– Не трогай!

Лицо у него стало злым.

– Это оно?

– Да. Нужно в костер бросить. Взять ее сейчас в руки – это смерть.

– Может быть, вместе с полкой?

– Не получится. Нельзя ее трогать. А не трогать – девчонка двух часов не протянет. Интересно, где они ее нашли?

– Пулю? – мать девочки недоумевающе глядела на Леся. – Вчера, на дне озера, когда рыбачили. Блесна зацепилась и на дне ее подобрали.

Лесь покачал головой.

– Лучше бы вы там на гадюку наткнулись, или на крокодила… Где там Микола?

Сторож вошел, легок на помине, держа в руках старую сеть.

– Ну вот. Зачем она?

– Выйди! И этого мужика прихвати, нечего ему тут. Ирина, раздевайся.

– Зачем?

– Затем! Еще одна любительница вопросов… Снимай одежду, говорю. Всю.

Ирина торопливо стянула с себя спортивный костюм, в который была одета, потом трусики. Лесь набросил на нее сеть и, не обращая внимания на отвалившуюся челюсть дашиной матери, начал обматывать ее сетью.

– Готово. Теперь запоминай: берешь пулю, выскакиваешь из домика, бежишь к костру и кидаешь ее туда. Все делаешь быстро. Поняла?

– Поняла. Беру и в костер.

– Да… Делай!

На этот раз холод был вполне терпим. Она схватила с полки кусочек металла, который показался ей гораздо тяжелее, чем выглядел с виду и кинулась в двери, успев заметить, что узлы на сети стремительно развязываются и та превращается в простую зеленую нить, падающую на пол. Чуть не сбила с ног заглядывающего в дверь сторожа, подбежала к костру, сунула руку в пламя и разжала пальцы.

Огонь взметнулся вверх, окрасившись оттенками синего и зеленого. В темное небо полетели искры. Ее отбросило и она больно ударилась копчиком.

– Сеть туда же!

Ирина торопливо стянула с себя наполовину уже распустившуюся сетку и швырнула ее в костер. На этот раз искр не было, пламя выглядело почти нормальным, если не считать маленького темного пятна внутри на углях. По тянувшейся в домик нитке пробежал маленький огонек.

– Все… На, держи.

Лесь протягивал ей ее одежду.

– Слышишь?

Лесь, всегда просыпавшийся на рассвете, поднял голову и посмотрел в окно. Над озером висела густая пелена тумана.

– Что? – спросила Ирина, высунувшись из под шерстяного одеяла.

– Ворон прокричал. Трижды.

– Что это значит?

– Это значит: к покойнику.

– А если бы цапля кричала?

– Цапля пусть себе кричит, сколько хочет. А вот ворон… Схожу, проверю, как там эта девочка. Все ли в порядке?

Ирина снова закуталась в одеяло, но сон уже пропал. Она поворочалась с боку на бок. Заснуть не удавалось. Тогда она села на койке и вдруг с удивлением увидела на пороге большую черную птицу. Та повернула голову и вперилась в нее немигающим взглядом.

– А ты еще кто?

Птица в ответ раскрыла крылья и вдруг на ее месте появился сидящий на корточках человек в черной одежде. Это произошло так неожиданно, что Ирина попросту остолбенела от удивления. Человек между тем медленно выпрямился, устало оперся о косяк и спросил:

– Лесник здесь?

– Что? Кто?

– Не бойся так. Я спросил: здесь ли Лесник?

– К-какой еще?.. – она не поняла сразу, о ком речь.

– Я здесь! – послышалось сзади. – Что тебе нужно?

Человек обернулся.

– Не мне. Норманн прислал сказать, что его срок пришел. Он зовет тебя.

– Я понял. Передай, что приду. Кого он еще зовет?

– Татарку. Я сейчас к ней.

Человек снова присел на корточки. Мгновение – и на его месте снова была черная птица. Ворон разбежался, захлопал крыльями и полетел сквозь туман, набирая скорость. Лесь проводил его взглядом и сказал негромко:

– Значит Норманн…

– Кто это был? – спросила Ирина.

– Ученик его.

– Что это значит?

– Как что? Ты же слышала: срок пришел. Умирает Норманн. И это плохо, потому что для него настоящего наследника нет. Наследник учителя – его ученик, но этот, которого ты видела, слаб. Сгорит он.

– Как же “слаб”? Он только что на моих глазах птицей стал.

– Ну и что? – Лесь пожал плечами. – Подумаешь, талант к оборотничеству! Такое многие умеют, да только зачем оно нужно? Девок пугать, разве что. Нет, он конечно тоже не слаб, но знания Норманна он не поднимет, уж это я вижу точно. Плохо… Ладно, пойду к Миколе. У него там в конторе телефон есть, позвоню в совхоз. Вызову Ивана на его “Ниве”. Не самим же ногами топать.

– А если…

– Воронами? Даже не думай. Сложно не обернуться, а разум при этом сохранить. Ты этого не сможешь. Мне сова, или тетерев в учениках не нужны.

“Все-таки у нее есть что-то азиатское в глазах” – подумала Ирина. – “Уголки немножко раскосые. Без макияжа это сразу видно. А фигура!”

Они сидели в бане, стоявшей на сторожке Леся. Княжна, блаженно закрыв глаза и привалившись к стене, дышала ароматным травяным паром. Свою черную гриву она заплела в косу, причем завязывать ее не стала. Волосы как-то держались сами.

Интересно, что когда “шестерка” княжны затормозила у забора, баня уже была протоплена, в ней стояла вода, кувшин с квасом (холодным!) а пол был застелен свежей соломой.

– Нечисть местная постаралась, – не открывая глаз сказала Княжна.

– Что?

– Баню нам приготовили и прибрались везде.

“Она тоже мысли читает, что-ли?”

– Это не трудно, если мысль всего одна.

Княжна наконец открыла глаза и улыбнулась.

– Ты сейчас на простыни поглядела, потом на солому. Ясно, о чем подумала: “Откуда взялось?” А это Лесь своим жильцам дал знать, что гость приезжает, вот они и расстарались. Они умеют, когда хотят.

– Боятся Вас?

– Тебя.

– Меня!?

– Нет, меня. Говори мне “ты”.

– А почему тебя боятся?

Княжна с улыбкой посмотрела на нее.

– Шутишь? Они хорошо помнят то, что семьсот лет назад творилось. В этих местах тумены не проходили. Тут нечего взять было. Нищие поселки, да городища, а северные торговые пути до Смоленска Норманн отстоял. Зато южнее – там все горело, от горизонта до горизонта. То, что люди забудут, нечисть будет помнить вечно.

Она посмотрела на полок и сказала:

– Эй, хозяин местный! Хороший квас у тебя.

– Рад послужить, – глухо донеслось из-за стенки. – Может быть, пирожков попробуете?

– С лягушками?

– Обижаете! Яички перепелиные, лучок полевой. А домовой вам там чай приготовил.

– Хорошо, попробуем. Видишь, Рыжая, боятся – значит уважают. Так и надо. Не будут бояться – на шею сядут. Ну что, пойдем? Оценим местный чай, сравним с китайским.

Она ловким, пружинистым движением поднялась, прихватив со столика кувшин с квасом и, не затрудняя себя одеванием, толкнула дверь. Ирина все-таки решила, что для нее это слишком и обмоталась простыней.

– Хорошо тут у вас… А ты еще что за чудо!?

Посреди двора сидел и глядел на них Серко. Княжна щелкнула пальцами свободной руки. Волк-оборотень вдруг взвизгнул, припал к земле и метнулся к забору так быстро, что с разгона ударился об него. Скрылся в высокой траве и там залег.

– Что с ним?

– Ничего особенного. Слепым часик походит – потом думать будет, когда надо глаза пялить, а когда и спрятаться подальше.

– Он хороший.

– Все они хорошие, пока сытые. Этот хотя бы обычным человеком раньше был, а бывает всякое.

Они вошли в дом. Стол был накрыт. Ароматно дымился котелок с чем-то, судя по запаху, очень вкусным. Горкой лежали на большом деревянном блюде булочки и пирожки. Отдельно стоял горячий чайник.

– Не удивляйся, Рыжая. Это мужикам все равно, как ходить, а мне и тебе одежда только мешает. Да и сама подумай: кого мне здесь стесняться? Людей в округе нет. Леся после шабаша этим не смутить, да и видит он через одежду насквозь. Он же знахарь. Нечисть смотрит – да и наплевать. Ведьмы мы с тобой, или нет?

– Ой, да какая из меня ведьма?

– Самая обычная. Если уж есть к этому способности, то куда денешься? А тебе еще и к Леснику в ученицы повезло попасть, хотя ему конечно с тобой повезло еще больше. Что тут у нас? Картошка… А на мясо кто пошел? Надеюсь, не ежик?

– Заяц, – послышалось откуда-то из-за печки.

– Да шучу я! Пахнет вкусно…

Она поднялась, вышла из избушки и через минуту вернулась с бутылкой “Столичной”.

– Полгода уже в машине лежит. Пригодилась. Ну что, помянем Норманна и пожелаем удачи ученику его.

Ирина выпила и налегла на картошку с зайчатиной. За всеми делами как-то и забылось, что она не ела почти двое суток. По телу побежали струйки тепла, выступил пот. Простыня на теле промокла. Княжна первая расправилась со своей порцией, положила добавки, съела ее тоже и наконец откинулась на спинку с полным стаканом настоя в руке.

– Наелась так, что сейчас лопну. Хорошо тут у вас. Надо на подольше остаться.

Тут она покосилась на печь и усмехнулась.

– Что? – спросила Ирина.

– Да так… Домовик сейчас подумал: “Спаси и сохрани!” Эй! Подумал ведь?

– Не так, – донеслось глухо.

– Не бойтесь. Норманн, когда умирал, рассказал об огне бесцветном и о мертвом лесе, который в то же время живой. Слышали когда-нибудь о таком?

– Нет, не слыхали, – ответили из-за печки. – Лесник уже спрашивал. Не знаем мы.

– Плохо, что не знаете… Рыжая, пойдем загорать!

– А купальник? Вдруг кто-то пойдет мимо?

– Смотри!

Княжна поднялась. На ней неизвестно откуда оказался зеленый закрытый купальник с длинными вырезами на бедрах и на спине. Наверняка импортный.

– Нравится?

– Еще бы! А погляди на себя.

– Ух ты!

На Ирине теперь был такой же, только синего цвета с красными вставками.

– Это иллюзия, но если в нем в святой воде не купаться, то продержится долго. Ну что, идешь загорать? Потом еще разок в бане погреться можно будет.

Ирина кивнула. Они вышли и расположились на пятачке мягкой травы у сарая. Она почти сразу задремала и проснулась, услышав разговор рядом. Повернула голову, убрала с глаз мешающую прядь. Ага! Да это же тот самый парень, который не так давно вместе с нею принимал роды. Как его? Петр, кажется. Чего это он прибежал? Но если и по делу, то об этом деле он уже забыл напрочь. Стоит, о чем-то разговаривает с лежащей на боку Княжной и лыбится во все тридцать два зуба, да еще и пялится на вырез купальника довольно-таки откровенно. А ей это, кажется, нравится…

Княжна обернулась.

– Ирина, ты когда успела прославиться? Тебя тут уже роды принимать зовут.

– Меня!?

– Ну не меня же. Конечно тебя.

– Что, срочно? Где она?

– Не беспокойтесь пожалуйста! – заторопился Петруха. – Завтра срок врачи определили. А в роддом она ехать не хочет. Боится, дура.

– Кто “она”?

– Сеструха моя. Мать сюда и послала.

– Впрочем не важно. Схожу, поговорю с ней.

Она поднялась и пошла к дому.

– Особо не отговаривай, – сказала княжна ей в спину. – Хочет дома – пусть дома. Здесь и стены помогут.

И она снова повернулась к Петрухе.

Ночью Ирина проснулась от звуков тихого смеха во дворе. Она выглянула в приоткрытую дверь. В свете луны в сарайчике лежали на сене два тела. Вот, значит, о чем они там с Петькой говорили…

Лесь вернулся поздно вечером, усталый, но довольный. Отдал Ирине большой кусок мяса, завернутый в листья лопуха, выслушал ее рассказ о том, как она в очередной раз принимала роды. Кивнул и сказал:

– Так пойдет – местные только к тебе и станут бегать. Отправляй их в роддом районный. Нечего тут…

– Что с мясом сделаем?

– Закоптим завтра. Оставь его здесь, чтобы Серко не унюхал.

– Сила впору пришлась, да, Лесник? – спросила Княжна.

Он снова кивнул.

– Очень даже впору. Прошелся, представился обитателям местным. поглядел новым взглядом. Но и вы тут, я гляжу, не скучали?

– Мы так, по мелочам.

– Местных только не портите. Знаю я ваши “мелочи”. Оглянуться не успеешь, а вокруг все уже на метлах летают и скотина бесится.

– Я задержусь у тебя немного, Лесник, – сказала Княжна. – Можно? Поучу ее тому, что сама знаю из простого. Силу она набирает быстро, а вот понимать ее – с этим пока никак. Может, и по пророчеству Нормана какую-то зацепку найду.

– Оставайся конечно. Что мне, места на печке жалко? Но пока я ходил, у меня одна мысль появилась насчет этого.

– Да? Какая?

– Давно уже, сразу после войны, искал я московскую библиотеку. Не нашел. Но сейчас можно опять попробовать. Что скажешь?

– Ничего не скажу, – Княжна покачала головой. – Несбыточное задумал.

– Библиотеку?– удивленно переспросила Ирина.

– Не простую библиотеку, а библиотеку Ивана Грозного. Давно меня эта тайна занимает.

Княжна взяла с подоконника кожаный мешочек с травами, посмотрела на Леся. Тот достал из кармана свою трубку. Пока он ее раскуривал, все молчали.

– Грозный силен был, уж я-то знаю, – сказала Княжна, затянувшись первой. – Сам поднялся по власти и еще тысячу лет могли бы Рюриковичи править, если бы не потянуло его на некромантию. Сгубил и сына, и себя, и страну в Смуту загнал. Тем более опасно его наследство искать. Между прочим и твой наставник, который тебе знания перед смертью отдал в сорок первом году, тогда на Москву ходил и ходил не с добром. Видимо он тоже эти книги к рукам хотел прибрать, да не нашел и тебе это желание завещал.

– Может, и так. Даже наверняка так. Ну и что? Знания есть знания, а слова про мертвые города с этим очень хорошо вяжутся.

– Знания знаниям рознь. Все, кто к этой силе тянулся, плохо кончили. Все, о ком я слышала. Шейх, Грозный, фра Томмазо, Зигфрид… Ты Зигфрида не встретил на последней войне, совсем немного разминулся, а вот я с ним столкнулась лоб в лоб. Не прикончи твой учитель его ученика, я бы здесь не сидела. Но даже мне его убить не удалось, только сковать.

– Все спросить хотел: та война из-за него началась?

– Вряд-ли он к этому руку приложил. Он воин был, а не фанатик. Просто воспользовался возможностью. Но некромантией он занимался, я уверена.

– Может быть, он про атомное оружие говорил? – спросила Ирина.

– Атомная бомба не так действует, – подумав, ответила ей Княжна. – Там огонь самый обычный и города она разрушает, а не убивает. Их можно отстроить заново. Может быть Лесник и прав. Мертвечиной попахивает Но почему старик так прямо и не сказал, что кто-то опять с запретным связался?

Она оперлась подбородком на сложенные руки и казалась теперь обычной усталой женщиной.

– Спросить бы у мертвых, но нам они не ответят. Нет у тебя, Лесник, знакомого медиума на примете? Так и думала… А медиум тут нужен хороший, потому что спрашивать нужно не о прошлом, а о будущем. Значит так и так надо на Перекресток ехать. Есть тут еще один момент: она сама родом с Перекрестка, ей проще будет вопросы задать. Будет ли ответ, я не знаю, но попытаться можно.

– Это где? – не поняла Ирина.

– Перекресток – это Москва, – сказал Лесь. – Там все дороги сходятся, поэтому это ничья земля. Место встреч. Туда каждый из нас может прийти и жить там. Главное: не пытаться захватить ее и своей сделать. Да это и не получится. Слишком уж много там людей полегло. Старые города, Рыжая, это разговор отдельный. Чтобы из них силу брать, нужно быть старше их, а таких знающих на планете можно по пальцам пересчитать, причем на одной руке пальцев хватит. Если город еще и большой, то и вообще его подчинить невозможно.

– Тогда едем?

– Не спеши. Я до сих пор этим особо не интересовался. Подумать нужно, у людей поспрашивать, кто там с кем дело имел.

– Лесник, а ведь полнолуние скоро, – сказала Княжна. – У вас шабаш давно не собирали?

– Читаешь мои мысли. Не очень я такие мероприятия люблю, ну да так уж и быть. Лишний раз старого берсеркера помянем.

– Надеюсь, ты ученицу не собираешься туда брать?

– Еще чего! Молода слишком.

Уехавшие днем перед полнолунием Лесь и Княжна вернулись только на через день, за полночь. Машина остановилась прямо посреди двора. За рулем был Лесь. Княжна выбралась с заднего сидения и приветственно помахала Ирине пивной бутылкой. Ее шатало. Бутылка явно была не первой. На ее светлой блузке расплывалось красное пятно, казавшееся в свете луны черным.

– Эй, рыжая! Мы вернулись! Держи, про тебя не забыли, – она сунула ей сумку с бутылками и пошла к дому, на ходу расстегивая пуговицы на своей блузке. – Прекрасная ночь… В такую ночь мне всегда хочется немножко полетать. Жаль, что не время сейчас.

Блузка полетела к стене избушки. Лесь смотрел на это, слегка улыбаясь. Княжна между тем скинула туфли и закружилась в лунном свете так, что ее волосы разлетелись вокруг тяжелой волной.

– Знаю, чего хочу! Купаться! Рыжая, пойдем?

Ирина пожала плечами.

– Я даже не знаю… Август, поздно уже.

– Ничего не поздно! – Княжна наконец справилась и с юбкой, оставшись обнаженной. – Пойдем, на русалок посмотрим. Ведьмы мы, или нет? А, Лесник?

Тот отозвался:

– Ведьмы-ведьмы… Водяного только до смерти не перепугайте.

– Слышала, Рыжая? Пойдем. Местный хозяин разрешил. Ах, какие тут у вас нравы в провинции… Сплошная патриархальщина. Знаешь, что они мне тут подарили? Черного петуха. Сто лет не пила крови.

– Кровь?

Ирина посмотрела на валяющуюся на земле блузку с красными пятнами на ней.

– Да. Ты думаешь, я от вина такая пьяная? Лесник, айда с нами!

– Не пойду.

– Ну и как хочешь… Рыжая, бери еще пиво в машине. Мы на Лыса-Гура были, в Польше. Пиво их с чешским никак не сравнить, но для сельской местности сойдет. Вкус приятный.

Маленький речной плес в лунном свете казался большим зеркалом. Местная речушка была не широкой, в некоторых местах ее можно было даже перепрыгнуть с разбегу, но здесь, в балке, она образовала маленькое и довольно глубокое озерцо.

– То, что надо!!

Княжна с разбегу бросилась в воду, проплыла несколько метров и перевернулась на спину, все также не выпуская из руки бутылку. только сейчас Ирина только сейчас обратила внимание на то, что сети у нее на поясе больше не было. Она спросила:

– Княжна, а где сеть?

– Расплелась, почти вся. Три ячейки осталось. Знала бы ты, сколько на меня всего вчера повесить пытались! Ну да Бог им судья, дуракам-то… Прыгай сюда. Будем пить пиво и смотреть на луну.

Ирина разделась, вошла в теплую воду и по-собачьи поплыла к центру заводи. Княжна отдала ей бутылку.

– Допивай. Я же говорю: патриархальность тут у вас прямо таки бьет ключом. Лесь меня представил, как свою гостью, но его-то здесь знают все, а меня – никто. Местные и подумали, что со мной побаловаться можно. Ха-ха-ха! Сижу, а сеть на мне неторопливо так расплетается… Они и понять ничего не могут. Не выходит – давай еще! Лесь смотрит, улыбается, а я их силу в комок по ниточке собираю. Собрала, да и показала, что после крови сделать могу. Вот тут-то их и припекло!

– Что им сделала?

– Одному хвост отрастила, другому рыло свиное и рога. Они же мне сами себя слили, с потрохами. Третьему его мужское достоинство удлинила в пять раз. Видела бы ты его рожу! Этакая смесь гордости и страха… Давно так не веселилась. А Лесник-то как смеялся… Посмотри-ка! Там, на берегу.

Из травы высовывалась большая серая голова. Ирина присмотрелась.

– Это Серко. Не обижай его, не надо!

– И не подумаю. Зачем? Он его и послал, присмотреть за нами. Беспокоится, как бы мы его русалкам хвосты не накрутили. Чувствуешь, какая вода?

– Теплая.

– Луна прогрела.

– Разве луна может прогреть воду?

– Конечно может.

Княжна перевернулась и поплыла по заводи, бесшумно разводя воду руками. Ирина вытянула ноги вниз, достав песок на дне. Небо на востоке посветлело. Полная луна полная висела над самым горизонтом, просвечивая насквозь редкие облака и аркой изгибался над нею Млечный Путь. На берегу оборотень вынес, держа в пасти, сумку с бутылками и снова ушел за кусты.

– Он пиво притащил.

– Вижу. Поплыли?

– Поплыли.

Она оттолкнулась ногами от дна. По ноге что-то проскользнуло. Рядом плеснулась большая рыба, а на берегу громко пшикнула открытая Княжной бутылка. Ирина вышла из воды, легла на траву.

– Красиво, – Княжна сделала глоток и посмотрела в небо. – Знаешь, что это, Рыжая?

– Млечный Путь.

– Это Стеклянный мост. Он очень крутой и только чистая душа может взойти на него и попасть на небо. У подножия его вечно горит огонь. Те, кто жил плохо, падают в него, снова начинают карабкаться вверх и так, пока их грехи не сгорят. Все эти звезды на нем – это души людей. Но бывало, что и живые забирались туда. Один юноша искал наставника. Он думал: “На земле я не могу найти себе учителя, так найду на небе! Заберусь к самому Солнцу и попрошу его. Может быть, он мне не откажет?” Долго ехал, но добрался до подножия моста. Смертного огонь пропустил, а чтобы подняться по стеклу, он одел сапоги и рукавицы с нашитыми на них рысьими когтями. Когда же забрался наверх, то увидел там огромный костер, вокруг которого сидели двенадцать духов, слуг солнца, каждый из которых считался одним из двенадцать месяцев в году. Они спросили его:

“Живому здесь не место. Зачем ты здесь?”

Он ответил:

“Хочу, чтобы Солнце стало моим учителем!”

Духи рассмеялись.

“Разве ты не знаешь. что Солнце зимой держится очень далеко от земли? Сейчас зима только началась и оно не услышит тебя. Возвращайся домой и приходи летом!”

“Постойте!” – сказал самый старый дух – “Пока он спускается, у него вся жизнь пройдет. Давайте поможем ему, ведь наш господин давно ищет ученика, который мог бы подменить его хоть на пять минут”.

Духи запели песню. Поочередно каждый из них вставал и пел, а юноша видел, как внизу, под Стеклянным мостом, зиму меняла весна, а ее лето. Вдруг сверху раздался голос самого Солнца:

“Что это вы делаете? Почему на земле беспорядок?”

“Этот юноша хочет быть твоим учеником!” – ответили двенадцать духов.

“Хорошо, я приму тебя. Но учти, что учиться придется долго и на землю ты больше не вернешься”.

Юноша согласился и Солнце взял его с собой в небо. Иногда рядом с ним на рассвете видна маленькая яркая звездочка – это он и есть. Но то-ли ученик оказался бесталанным, то-ли учитель плохим, то-ли наука очень сложна, но подменить Солнце в небе ученик так и не смог.

Княжна сдернула крышку еще с одной бутылки. Снова плеснула в заводи вода. В листве окружающих ее деревьев зашелестел ветер и громко закричала какая-то птица.

– Скажи, – спросила Ирина, – а зачем там был черный петух?

– Это старый обряд, – ответила Княжна. – Очень старый. Слышала загадку: “Два раза родился, ни разу не крестился, сам всю жизнь пел, а умер – не отпели”?

– Нет. Кто это?

– Петух. Первый раз рождается, когда курица яйцо несет. Второй – когда вылупляется. И всю жизнь поет, встречая рассвет. Это символ похоти, Рыжая, а черный петух еще и символ Нави, мира мертвых. Есть очень сильное заклятье, на подчинение. Один из местных, когда у них там ничего не вышло со мною, вспомнил про него. Принес мне петуха, дурачок… Тогда я и показала, что с ним на самом деле нужно делать. Им не очень понравилось. Ничего, умнее будут. Кроме того, был там один симпатичный парнишка, который не пытался мне напакостить и мы с ним чудно провели день… Заодно перьями запаслась.

– А перья тебе зачем?

– Ты же видела мой лук. К стрелам нужно оперение и воробьиные перышки тут, сама понимаешь, не подойдут.

Она потянулась.

– Ах, какая ночь!.. Я уже отвыкла от такого. У меня дома стоит куда-то выйти – все разбегаются, а здесь хозяин свой и отношение другое. Опасаются, боятся, но не шарахаются, как от огня. Водяной сидит, притаился, но не уплывает… Там в сумке хлеб есть. Брось ему.

Внутри сумки действительно нашлась половинка батона и Ирина всю ее забросила на середину заводи. В воде снова плеснула рыба.

– Ну что, Лесник? Развлеклись мы хорошо, но никто нам ничего толкового не посоветовал. Собираемся на Перекресток?

– А я сразу сказал, что путь туда лежит.

– Значит так тому и быть. Только я тебя прошу: не рыскай ты за книгами этими проклятыми. Не доведут они до добра. Давайте я покажу вам, чем кончается, когда знания ищут в мире мертвых. Пойдемте!

Они втроем вышли во двор. Княжна повернулась к заходящему солнцу, выпрямилась вся, склонив голову и сложив руки перед грудью. Постояла так немного, потом развела ладони.

Закат разошелся, как огромный занавес. Перед ними был город. Огромный, от горизонта до горизонта. Дворцы, маленькие домики, какие-то храмы, городские стены, улицы, площади… и на этот город медленно падала синяя звезда. Маленькая, совсем не страшная, она спокойно плыла вниз и облака вокруг нее обращались в ничто. Потом звезда коснулась земли и город исчез в ослепительной вспышке, а когда синий свет наконец погас, на его месте были только океанские волны. Исчезло все, даже горы вокруг города.

– Так бывает, когда кто-то переходит предел.

Голос Княжны звучал глухо, как будто издалека.

– Это была Атлантида? – спросила Ирина после долгого молчания.

– Про Атлантиду я ничего не знаю. Слушайте меня и запоминайте! – Княжна повернулась к ним. – Я за свою жизнь убила довольно много людей. Убью и вас, если вы обратитесь к запретному. Запомните мои слова.