Сегодня я первый день работаю в Ангеле. Точнее, в шпиле Петропавловской крепости, увенчанном Ангелом. В моём распоряжении небольшая круглая комната на самой верхотуре. По окружности комнаты – панорамные окна, но снаружи их не видно – современные технологии. Отсюда открывается шикарный вид: весь Питер как на ладони.

У меня ответственная должность. Об этом мне сказал Пал Палыч, мой начальник. Ведя меня по винтовой лестнице в мой будущий рабочий кабинет, он наставлял:

– Кира Сергеевна, у вас очень важная работа. Эксклюзивная. Я бы сказал, штучная. Зарплатой мы вас не обидим. У вас семичасовой рабочий день. Время обеда выберите сами. Но ровно в полдень каждый день, а это значит – без выходных, вы должны находиться на рабочем месте.

В кабинете Пал Палыч задумчиво обошёл вокруг стола, на котором, кроме небольшого пульта, ничего не было. Он указал на пульт и продолжил:– В 12 часов по Москве вы должны нажимать на эту красную кнопку. Особых сложностей возникнуть не должно. Как только услышите традиционный выстрел пушки, тут же жмите на копку. Сегодня я вам продемонстрирую, как это делать. А дальше вы справитесь сами.

Пал Палыч снова обошёл кабинет, выглядывая в окна. Он повернул пару горшков с цветами на подоконнике другой стороной к свету и добавил:

– Я должен предупредить кое о чём. Предыдущий работник не понимал важности возложенных на него обязанностей и был уволен.

Я обеспокоенно спросила:

– Как это произошло?

– Он опоздал с нажатием кнопки на 5 секунд. А это недопустимо.

Начальник сел в кресло перед пультом и стал ждать. Вскоре громыхнула крепостная пушка. Пал Палыч всей ладонью надавил на красную кнопку. Кнопка вошла мягко, без звука.

– Ну, вот и всё, Кира Сергеевна. В остальное время вы можете заниматься своими делами. Можете читать. У нас здесь хорошая библиотека. Можете писать. Я слышал, вы пишете?

– Да, немного.

– Не стесняйтесь. Пишите. Теперь вы можете делать это регулярно и много. Но не забывайте о своих должностных обязанностях. Во-первых, это кнопка. Во-вторых, поливайте цветы. Здесь они хорошо растут. Много света и тепла.

Прежде чем начальник вышел, я задала ему мучивший меня вопрос:

– Павел Павлович, а для чего эта кнопка?

– Честно сказать, я и сам толком не знаю. Но заведён этот обычай не нами, а в 1936 или 1937 году. С тех пор работа не прекращалась ни на один день. Кроме того случая, о котором я упоминал.

Пал Палыч ушёл. Я села в кресло и уставилась на кнопку пульта. Она казалась безжизненной. Постепенно я успокоилась. В конце концов, решила я, рано или поздно я узнаю о предназначении этого механизма.

Потекли рабочие будни. Каждый день я поднималась к Ангелу и выполняла несложную работу. Много читала и писала. За два года мне удалось выпустить два романа и сборник рассказов. Мне нравилась моя должность. Постепенно я забыла о своём желании узнать, в чём смысл красной кнопки.

Однажды осенним днём я услышала звонок снизу. Это случалось крайне редко, поэтому я удивилась. У Пал Палыча и других сотрудников был доступ к коду на замке. Кто бы это мог быть?

Спуск по лестнице занял какое-то время. За это время посетитель мог уйти. Но нет, когда я открыла дверь, увидела возле двери группу женщин пожилого возраста. Шесть бабушек. Одеты они были по старой моде. В платках, длинных темных юбках и плюшевых полушубках. Одна из гостий держала в руках большую корзину, накрытую белым полотенцем с красной вышивкой.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, в чём дело. Но бабушка с корзиной опередила меня:

– Добрый день, Кира Сергеевна.

– Здравствуйте.

Мне хотелось поскорее от них избавиться, поскольку на объект нельзя было пускать посторонних.

– Мы вам гостинцы принесли, – продолжила женщина с корзиной.

Бабушка в синем платке, стоявшая справа от неё, добавила:

– Корюшку копчёную, пироги с капустой, варёные яйца, яблоки…

– Мне? Зачем? – удивилась я.

– Берите, Кира Сергеевна, не отказывайтесь. Вы нам каждый день жизнь спасаете. Мы хотим отблагодарить вас. Берите, – и женщина протянула корзину.

– Как я могу спасать вам жизнь, если я вас впервые вижу? – я чувствовала нарастающее недоумение.

– Как же? Вы помните рассказ Хармса «Вываливающиеся старухи»? – спросила женщина в синем платке.

Я кивнула.

– Так вот, мы и есть эти старухи.

Я рассмеялась.

– Кира Сергеевна, смех смехом, а мы живы до сих пор только потому, что вываливаться-то мы вываливаемся, но не разбиваемся.

Бабуля в белом платочке, стоявшая слева от той, что с корзиной, уточнила:

– Правда, года три назад что-то случилось, и я упала на мостовую. Ногу сломала. Три месяца в больнице пролежала. Но потом, слава Богу, сбоев не было.

– Я ничего не понимаю! При чём здесь я? – мне хотелось уйти.

Бабушка в белом платке дотронулась до моего рукава:

– Очень даже при чём, Кира Сергеевна. Недавно мы узнали, что нас спасает красная кнопка. Цыганка поведала. Она и сказала, как вас найти.

– Спасает кнопка? Но как?! – мне стало интересно.

– Всё просто. Когда мы начинаем вываливаться, из-под земли появляются мягкие перины, на которые мы приземляемся. И ничего с нами не случается.

– А перины выскакивают из-под земли по нажатию кнопки, – добавила одна из ранее молчавших бабушек.

– Интересно! А вы не пробовали не вываливаться?

– Нет! Это невозможно! – загалдели женщины разом.

– Почему?

– Всё, что написано в книгах, есть на самом деле. Не в этом мире, где вы живёте. В другом – нашем. Но и в нашем всё по-настоящему. И падать из окна тоже больно.

Я очумело посмотрела на шестерых бабушек из прошлого века и не нашлась, что сказать. Они всучили мне корзину, попрощались и ушли. Одна из них прихрамывала на правую ногу.

Поднявшись наверх, я автоматически умяла пирог с капустой. И лишь потом начала соображать, что к чему.

Оказывается, моя работа имеет смысл! Я – почти сотрудник МЧС. Я спасаю людей! Я работаю ангелом.

– Итак, Антонина, что привело вас ко мне? – спросил психиатр, грузный брюнет в очках с толстой чёрной оправой. Он смотрел на даму, устроившуюся в красном кожаном кресле.

Нервно теребя ручки белой сумки, она произнесла:

– Понимаете… Я не понимаю, что со мной происходит.

– Продолжайте, – сказал доктор, записывая что-то в толстую тетрадь.

– Сегодня утром я проснулась не дома.

– Так-так, интересно, – мужчина посмотрел на даму поверх очков.

– На мне была моя голубая пижама. На полу лежали мои розовые тапочки. Но кровать, стол, вообще вся мебель были чужими. На столе стояла чашка кофе, на тарелках лежали тосты, кусочки сыра, глазунья. Я развернула свёрнутую в трубочку газету – она была на иностранном языке. Не на английском. Английский я помню со школы. Включила телевизор – в нём тоже говорили на иностранном. Мне казалось, что я всё ещё во сне. Выглянув в окно, я увидела океан. Или это, наверное, море?

– Да, море. Продолжайте, Антонина.

– Открыв шкаф, обнаружила там чемоданы со своими вещами и документами. Я не понимала, как очутилась в столь непонятном месте.

– И что вы сделали дальше?

– Оделась и вышла на улицу. С крыльца сразу же попала в сад. Кругом цвели розы и летали неизвестные мне птицы. Из-за ограды соседнего дома высунулась рыжая вихрастая голова мужчины. «Тоня, привет!», – весело крикнул сосед. Я так обрадовалась соотечественнику, что кинулась к нему. Если бы не забор, разделяющий нас, я бы его расцеловала.

– Хм, кхе-кхе, – откашлялся психиатр.

– Бабушка, смотри, жираф! – крикнула Марина, показывая пальцем в окно.

– Какой жираф? У нас тут и коровы-то последние десять лет не ходят, – проворчала бабушка Анфиса, орудуя кочергой в большой печи.

– Настоящий, бабушка, погляди! – настойчиво звала внучка.

Бабушка отставила кочергу. Подошла к окну, присмотрелась, прищурив глаза. В испуге отпрянула и перекрестилась:

– О, господи! И правда, жираф!

Бабушка с внучкой придвинулись ближе к оконному стеклу.

От леса к деревне, грациозно покачиваясь, шёл жираф. По земле стелился лёгкий туман, и казалось, что животное плывёт по нему. Своим появлением жираф распугал ворон, сидевших на поле. Птицы поднялись в воздух и кружили над невиданным гостем.

– Вот бедолага, и как его в наши края-то занесло? – удивлялась бабушка Анфиса.

– Может, он из цирка сбежал или из зоопарка? – предположила внучка.

– У нас цирка нет, да и зоопарка вроде тоже.

Тем временем жираф приближался. Он поочерёдно вскидывал мощные передние ноги, отталкивался ими от земли, легко подтягивая туловище.

– Ну вот, к нам идёт, – испуганно прошептала бабушка. – Посмотри, какой худой. Одна шея торчит. Наверное, не ел давно. Да и где поесть-то сейчас, в октябре. Трава пожухла, листья облетели. Разве что стога пощипать? Но живности в деревне не осталось, и стога уже давно никто не ставит.

– Бабушка, а давай мы его покормим, – предложила Марина.

– Чем?

– Травой. У тебя же есть на сеновале.

– Нельзя! Это для коз.

– А мы немножко, – попросила внучка.

Бабушка Анфиса на мгновение задумалась. Затем сняла с вешалки черный плюшевый полушубок, надела.

– Пойду посмотрю, – сказала она и вышла, хлопнув дверью.

Марина сунула ноги в серые валенки, накинула пальтишко и выбежала вслед за бабушкой.

Эмели утонула. Это случилось во время катастрофы на Балтике. Паром «Эстония» ушёл под воду, забрав с собой большую часть пассажиров и членов экипажа. Тёмной сентябрьской ночью Эмели не стало.

Анатолий Иванович Гутов после обеда любит почитать газету. Привычка у него такая с молодости. Особенно ему нравится узнавать о районных новостях. И сегодня после сытной трапезы, приготовленной женой Ниной Сидоровной, отодвинув тарелку из-под борща, он углубился в чтение.

В «Маяке» писали, что в райцентре открылась новая школа. Анатолий Иванович порадовался за ребятишек. Ещё писали, что сгорел частный шиномонтаж. Там же, в райцентре. Анатолий Иванович расстроился за хозяев мастерской. Так, радуясь и огорчаясь, он дошёл до последней, восьмой, страницы.

Тут на верхний край газеты села большая муха. Анатолий Иванович хотел было смахнуть насекомое, но что-то его остановило. Он стал изучать муху.

Ничего особенного. Муха как муха. Шесть тонких лапок, два полупрозрачных крыла, под которыми чёрное туловище и два выпуклых кружочка на голове – глаза.

Муха не торопилась улетать. Она потёрла передние лапки, затем лапками потёрла голову. После этого потёрла друг о дружку задние лапы. «Умывается, – подумал Анатолий Иванович. – А ещё говорят, что мухи нечистоплотные, переносчики инфекций. Вон как следит за собой. Молодчина!».

Анатолий Иванович слегка шевельнул газетой. Муха не улетела. Она поползла к правому краю газеты и остановилась на фотографии юных спортсменов, завоевавших в столице очередной кубок. «Спортом интересуется, – снова подумал Анатолий Иванович. – А ещё говорят, что у насекомых нет мозгов. Вон какая любознательная! Не только мозги, но и сердце у неё есть, несмотря на то что неразумное существо. Наверное, крохотное такое сердчишко, только под микроскопом и можно рассмотреть. А ведь тоже что-то чувствует».

Солнечные лучи осветили стол, за которым сидел Анатолий Иванович. Муха в свете, льющемся через окно, преобразилась. Крылышки стали золотистыми, а туловище казалось бархатным. «Вона, в каких богатых одеждах щеголяет – золото да парча», – продолжал восхищаться Анатолий Иванович.

Мухе надоело торчать на газете, и она перелетела на стол. Поползла к красной кружке с надписью: «Нина». Анатолий Иванович продолжал следить.

Вдруг раздался громкий хлопок. Анатолий Иванович вздрогнул и выронил газету. Он оглянулся. За спиной стояла жена. В правой руке она держала мухобойку, которой только что прихлопнула ту самую муху.

Нина Сидоровна торжествующе воскликнула:

– Попалась! И откуда они всё лезу и лезут? До чего же противные твари!

Большая серая кошка забралась ко мне в душу и заскребла по ней когтями. Звук неприятный, как будто водят железом по стеклу. К серой присоединились ещё две кошки – рыжая и чёрная. Они еле уместились в душе. И тоже сразу принялись скрести.

В комнату вбежал Шарик.

– Проснулся? Ну вот, молодец!

Пёс ткнулся мокрым носом в мою руку. Я потрепала его за ушами. Шарик завилял хвостом. Присев на корточки, взглянула в его умные добрые глаза. И словно сама стала чуточку умнее и добрее.

– Эх ты, Шарик, Шарик… Что будем делать? И почему в жизни всё так сложно? Шарик, ты не знаешь, почему?

Пёс снова завилял хвостом. Он лизнул меня в нос, в щеку.

Я отстранилась:

– Фу, Шарик. К чему эти телячьи нежности? Хочешь есть? Я тебя и так покормлю.

Открыла холодильник. Вытащила косточку с мясом, бросила собаке.

Шарик лёг на пол, прижал лапами кость и начал увлечённо грызть.

Я подошла к окну и заглянула в душу: кошек там уже не было.

Густая жидкая пластмасса приобрела заданную форму. Пресс поднялся и опустился на следующую заготовку. Машина припечатала тёмно-сиреневую массу, оторвалась от неё, и на конвейер выкатился блестящий шлёпанец. На левую ногу, сорок второго размера. По сути – мужской, но есть и женщины с таким же размером ноги. Поэтому не принципиально.

Осталось найти ему пару. За этим дело не стало – по соседнему конвейеру плыли шлёпанцы на правую ногу. Проворные девушки в красных комбинезонах и косынках подхватывали обувь с ползущих лент и парами упаковывали в прозрачные пластиковые пакеты.

Пары создавались быстро. О том, что они сделаны в Китае, шлёпанцы узнавали по небольшой чёрной надписи на упаковке.

Затем был долгий путь в огромной картонной коробке, доверху набитой одинаковыми пластмассовыми тапочками, прежде чем товар попал на центральный рынок города Анапы.

На базаре шумно и многолюдно. Туристы снуют туда–сюда в поисках жизненно необходимых на курорте вещей, свежих продуктов, а также из праздного любопытства.

Вахтовик Петя, приехавший на море из Воркуты, остановился возле обувной палатки. Взяв в руки сиреневые шлёпанцы, покрутил их, рассмотрел подошву, погнул задник. Понюхал. Обратился к продавцу:

– Сколько?

– Двести рублей, – ответил загорелый мужчина в белой шляпе с широкими полями.

Петя не стал торговаться, вытащил из заднего кармана шорт две сотенные и расплатился.

Тут же переобулся в обновку и пошёл по залитым горячим солнцем улицам южного города. Вроде бы мелочь – резиновые тапки, но настроение заметно улучшилось.

Вечером Петя в компании познакомился с миловидной девушкой Зоей, учительницей музыки из Пскова. И все две недели, что он отдыхал от многомесячной трудовой вахты, виделся с ней каждый день. А накануне Петиного отъезда домой молодые люди решили ночью искупаться в море.

Петя был опьянён романтическими чувствами к Зое. Купание в тёплой воде, близость любимой девушки, солёный ветер, выпитый коньяк местного разлива – всё это делало Петю невообразимо счастливым.

Тем временем морская волна подхватила оставленные на берегу шлёпанцы. Вначале они медленно плыли рядом. А потом вода разделила их. Левый шлёпанец поплыл быстрее и вскоре растворился в темноте. Правый поболтался ещё немного возле берега, но и он вскоре исчез из поля зрения.

Петя не заметил пропажи. Он видел лишь лунную дорожку и Зою, чей радостный смех он будет ещё долго вспоминать холодными зимними вечерами.

Борис влюбился. Вначале он не сразу сообразил, что к чему. А когда понял, было уже поздно. Ловушка, поставленная жизнью, захлопнулась.

Казалось бы, что он нашёл в этой женщине? Судя по биографии в интернете, она на пять лет его старше. Выше Бориса на целую голову. Да к тому же – поэтесса. Поэтов, даже классиков, он не любил ещё со школы за то, что их стихи заставляли учить наизусть.

Впервые Борис увидел поэтессу Марину Романову в библиотеке, где работал дворником. Можно сказать, это была случайная встреча. Борис собирал сухие листья, когда заведующая Серафима Сидоровна, высунувшись в окно, крикнула на весь двор:

– Зайцев! Зайди на мероприятие. Познакомишься с интересным человеком, поднимешь свой культурный уровень. Не всё же метлой махать.

И Борис поплёлся в актовый зал.

Публика была немногочисленной. Все сидели в масках и через один стул – соблюдали дистанцию. Ждали. Борис сел с краю. Серафима Сидоровна ввела в зал высокую худую женщину лет тридцати пяти. В чёрном платье до колен, с длинными волосами и в очках в тёмной оправе, она выглядела трагично. Борис сразу затосковал, ему захотелось уйти.

Поэтесса вытащила из чёрной сумочки красный блокнот и начала читать. Борис даже не сразу понял, что это стихи. Ему казалось, женщина рассказывает о своей жизни. И о его жизни. И о жизни вообще. Он сидел и слушал с открытым ртом. Даже забывал аплодировать вместе со всеми.

Мероприятие пролетело быстро. Все разошлись, а Борис всё ещё сидел и о чем-то думал.

Несколько дней поэтесса не выходила у него из головы. А однажды вечером, возвращаясь домой, он столкнулся с ней нос к носу. Марина Романова выходила из соседнего подъезда. В руках она держала сиамского кота.

– Здравствуйте, – промямлил Борис.

Поэтесса удивлённо взглянула на него и кивнула.

Поднявшись в квартиру, Борис подошёл к окну. Во дворе на лужайке Марина Романова гуляла с котом, держа его на поводке. Наверняка в голове она слагала новые стихи. Борис смотрел на них до тех пор, пока соседка не зашла домой. С тех пор каждый вечер он следил за поэтессой. Даже кресло придвинул ближе к окну, чтобы было удобнее наблюдать.

Последним сентябрьским утром, выходя из подъезда, Борис увидел на двери листок с фотографией до боли знакомого кота. Объявление извещало о том, что домашний питомец поэтессы Марины Романовой пропал. Нашедшему сулили вознаграждение. При каких обстоятельствах пропал кот, не сообщалось.

Вместо того чтобы пойти на работу, Борис полдня занимался розыском пропавшего животного. Обошёл ближайшие дворы, заглянул в канализационные люки, подвалы. Он спрашивал прохожих, не встречался ли им сиамский кот. К обеду, устав от тщетных поисков, побрёл к библиотеке.

Объявление висело на двери подъезда третью неделю. Кот не находился. За это время Борис видел поэтессу два раза. Она показалась ему ещё более трагичной. «Наверное, по коту скучает», – подумал он.

В одно прекрасное солнечное утро в голову Борису пришла гениальная идея. Он открыл ноутбук и нашёл сайт приюта брошенных животных. Выбрал по фотографиям похожего кота и после работы забрал его из приюта.

Когда Борис звонил в дверь поэтессы, ему казалось, что стук его сердца слышен на весь подъезд. Марина открыла. Она была в розовом махровом халате и с намотанным на голову полотенцем. Из-за импровизированной чалмы поэтесса казалась ещё выше. Борис посмотрел на неё снизу вверх и дрожащим голосом произнёс:

– Марина Сергеевна, я принёс вашего кота…

Соседка посмотрела на чужого кота, худого и с оборванным ухом. Затем, вытащив из кармана очки и надев их, пристальнее взглянула на хвостатого зверя. Наконец она перевела взгляд на Бориса:

– Это не Марсик.

Борис не уходил. Он стоял, смотрел на женщину и не мог отвести глаза. Поэтесса хотела закрыть дверь, но что-то во взгляде Бориса удерживало её. Немного хриплым голосом она сказала:

– Проходите…

И Борис с котом вошли в новую жизнь.

«Вася-Вася-Василёк», – звучит в голове голос Василисы. Лёша сидит на диване, уставившись в стену. Он пытается вспомнить вчерашний вечер, но удаётся это с трудом. Сушит в горле, кружится голова. Дружеские попойки вошли в привычку. После них Лёше всегда плохо, но остановиться он уже не может.

Лёша сунул ноги в стоптанные тапки. Подошёл к столу, налил в стакан воды из литровой банки. Выпил. Почувствовал, как вода, орошая горло, стекает внутрь. Последние капли из стакана Лёша вылил на левую ладонь и протёр лицо.

Надо собираться на работу. В тот же бар, в котором он обычно встречается с друзьями. После того как Лёша бросил университет, ему удалось устроиться туда барменом. Мама была против Лёшиных действий, но он сказал, что это его жизнь. Выслушав сына, мама вздохнула:

– Ладно. Делай что хочешь!

И Алексей делал, что хотел. Снял однокомнатную квартиру. Познакомился с Василисой из книжного магазина, расположенного напротив бара, и позвал её к себе жить. Правда, всего два месяца и прожили вместе. Потом из-за какой-то пустяшной ссоры расстались. Но зато успели завести котёнка. Кличку дали простую – Васька.

«Вася-Вася-Василёк», – снова отчётливо прозвучал в голове голос Василисы. Лёша машинально взглянул на стену, на которую пялился пять минут назад, и обалдел: стены не было. Вместо неё открывался вид в соседнюю квартиру. В комнате, устроившись в кресле перед телевизором, сидела Анна Петровна. Она вязала носок из зелёной пряжи и слушала новости.

Лёша покашлял, проверяя, видит ли его соседка. Она не подняла головы. Тогда Алексей дотронулся до места, где была стена. Его рука наткнулась на невидимое препятствие. Стена была, но Лёша мог видеть сквозь неё, как через стекло.

Он стал озираться по сторонам. В какую бы сторону ни падал его взгляд, везде стена становилась прозрачной.

Лёша охнул и сел на табурет. «Ничего себе допился! Не иначе, как белая горячка», – Лёша боялся поднять глаза. Он смотрел в пол. Пол не был прозрачным, и это его немного успокаивало.

Постепенно приходя в себя, Лёша начал собираться. Натянул вылинявшие джинсы, футболку с логотипом «Спартака», серую толстовку. Нашёл в холодильнике потемневшую на срезе колбасу и кусок чёрного хлеба. Вскипятил воду, заварил в чашке пакетик зелёного чая. Налил котёнку в блюдце молока. Позавтракав, вышел на улицу.

Пока спускался с пятого этажа, невольно заглянул во все соседские квартиры. Кто-то из жильцов завтракал, кто-то занимался любовью, кто-то ругался, кто-то ещё спал. Жизнь целого дома промелькнула перед Лёшиными глазами. А в голове плавала, как рыбка в аквариуме, одна единственная фраза: «Вася-Вася-Василёк».

На улице со всех сторон его окатил воздух, замешанный на весенних запахах. Лёша остановился и вдохнул полной грудью.

Он зашагал по улице, боясь смотреть на здания. Его пугало обилие людей в них. Даже на улице пешеходов было меньше. Лёше совсем не хотелось знать, как и чем живут горожане в этот ранний час. Он хотел, чтобы галлюцинации прекратились.

Вдруг Лёша заметил, что идёт возле дома одноклассницы Юли Селезнёвой. Когда-то в ДТП девушка получила травму позвоночника, и её семье выделили здесь квартиру на первом этаже – Юля была колясочница.

Раньше Алексей часто заглядывал к ней, чтобы проведать, поддержать, а теперь вот уже полгода как не заходил.

Он остановился под её окном. Увидел уютную комнату с пианино в углу. Рядом с Юлей стоял незнакомый юноша.

– Юля, – говорил он. – Я всё хорошо обдумал и решил. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

И протянул ей синюю коробочку. Юля смотрела на подарок, но не брала.

– Не бойся, я не брошу тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, – продолжал молодой человек.

Юля заплакала. Юноша наклонился и обнял её.

Тут какой-то прохожий толкнул Лёшу:

– Ты чего тут стоишь и пялишься на стену, как баран на новые ворота? Встать уже негде?

Лёша побрёл дальше. Возле книжного магазина он остановился. Постояв с минуту, решительно открыл дверь и вошёл. Василиса вытирала пыль на полке с книгами. Она оглянулась на звон колокольчика, подвешенного к двери.

– Привет! – поздоровался Лёша.

– Привет, – ответила Василиса, продолжая вытирать пыль.

– Васька по тебе скучает, – сказал Лёша первое, что пришло на ум.

Василиса молчала и хмурила брови.

– Я всё обдумал и решил… – начал было Лёша, но Василиса его перебила:

– Хорошо, посмотрим.

Лёша кивнул, вышел на улицу и оглянулся, чтобы через стену посмотреть, что будет делать Василиса.

Она взяла телефон и позвонила:

– Мама, мы с Лёшей помирились. Останусь сегодня у него.

Через пару недель, когда Лёша уже привык видеть через стены и смирился со своим даром, он у него пропал. Однажды утром он проснулся и вместо Анны Петровны, сидящей у телевизора и вяжущей очередной носок, он увидел родную стену с обоями в желто-красный цветочек. Лёша повернулся к Василисе и нежно поцеловал её в ухо. Она улыбнулась сквозь сон.

Позвольте представиться: я – флакон. Но обращаться ко мне предпочтительнее с заглавной буквы, вот так: месье Флакон. Ибо я не простой сосуд, а сосуд с французскими духами.

С французского на русский «флакон» переводится как «бутылка». Но посмотрите, разве я похож на бутылку? Между нами нет ничего общего. Я создан из благородного матового стекла, округл и изящен. На голове у меня не пробка и не крышка, а красный перламутровый колпак с металлическим сердечком на цепочке. Чувствуете, что значит элита?

Теперь главное: о содержимом. Как вам уже известно, родился я во Франции. Большинство здешних флаконов наполнены жидкостями, славящимися на весь мир восхитительными ароматами. Поэтому и цена соответствующая: есть парфюм дорогой, а есть – очень дорогой. Я отношусь к первой категории, но это не означает, что я простак.

Судьба многих французских флаконов связана с чужбиной. Моя судьба привела меня в Россию. А если быть точнее, в деревню Ягдор к Степаниде Антоновне Шаньгиной. С этой прекрасной женщиной мы вместе третий год. С тех самых пор, как старушка купила духи в одном из бутиков города Кирова. Тогда на это удовольствие она не пожалела полпенсии. Секретная информация открылась мне во время телефонного разговора Степаниды Антоновны с Марьей Петровной.

Отдать полпенсии – это ведь почти то же самое, что отдать полжизни! Я сразу зауважал Степаниду Антоновну. Позже выяснилась и причина спонтанной покупки. Оказывается, ныне покойный супруг Семён Семёнович в 1968 году подарил Стеше на день рождения флакончик духов, привезённый из-за границы. В бутике пенсионерка, надев очки, разглядела название духов своей молодости на моей упаковке и, не колеблясь ни минуты, вытащила из потайного кармана кофты всю наличность.

Дома хозяйка выделила мне уютную полку в серванте. Почти каждый день она подходит ко мне, берёт в руки, разглядывает, нюхает. Но пользуется Степанида Антоновна духами редко, бережёт. Лишь разок брызнет за ухо, когда соберётся идти в поликлинику или к Марье Петровне. Поэтому я так хорошо сохранился.

Однажды к Степаниде Антоновне заглянула в гости внучка Алина. Увидев меня, девушка не удержалась, пшикнула духами на запястье. Подумала о чём-то и спросила: «Бабуль, а можно я возьму эти духи?». Старушка замялась, но затем вежливо отказала. Вот это я понимаю – человеческая верность! После того случая я ещё больше привязался к женщине по фамилии Шаньгина. Она напоминает мне мesdames с моей родины.

Исходя из вышесказанного, я, месье Флакон, ответственно заявляю, что обязуюсь жить со Степанидой Антоновной и радовать её ароматами Франции до последнего своего пшика.

БОРИС: Лина, привет! Чем занимаешься?

ЛИНА: Выходила пить дождь.

БОРИС: Как это?

ЛИНА: Боря, у нас, наконец, дождь! Мы его больше месяца ждали. Земля потрескалась, листья пожелтели, мы тут все извелись от зноя. Сегодня к вечеру поднялся сильный ветер. Он гнул деревья, рвал шифер с крыш, поднимал пыль до неба. Ветер пригнал тяжёлые тучи, которые разразились настоящим тропическим ливнем. Когда дождь немного утих, я вышла на тротуар возле дома. Запрокинула голову вверх и приоткрыла рот… Сначала почувствовала, как капли воды падают на щёки, лоб, нос, подбородок. Дождинки были разными: одни крупные, другие – как пыль. Но они не попадали в рот. Я подумала, что, наверное, вода испаряется от жара моего языка. Я закрыла глаза. И в тот же момент ощутила, что капли летят и на язык. Я почувствовала вкус дождя…

Хочу разочаровать тебя, Боря. Дождь – это обыкновенная пресная вода.

БОРИС: Может быть, может быть…

ЛИНА: Я продолжала стоять с закрытыми глазами. Мысли успокоились. На душе стало легко. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз ловила губами дождь. И ты знаешь, Боря, не вспомнила. Мне так сильно захотелось запомнить этот миг! Эти капли на лице, июльский вечер, запах свежести и мокрой земли. Борь, знаешь, я поняла одну вещь: иногда достаточно пары мгновений, чтобы почувствовать себя счастливой.

БОРИС: Лина, да ты романтик!

ЛИНА: Наверное, не совсем. Потому что сразу после этого я подумала: а вдруг кто-то из соседей наблюдает за мной?! Что они подумают? Что я сошла с ума? Я посмотрела на дом слева. Во дворе – никого, но форточка одного окна распахнута. Затем посмотрела направо, где живёт моя эксцентричная соседка. Там тоже никого не заметила. А потом представила, как я, наверное, глупо выглядела, когда стояла посреди двора с открытым ртом. И расхохоталась.

БОРИС: Лина, ты прекрасна даже с открытым ртом посреди двора. А особенно – когда смеёшься!

Электрик Василий Старцев замучился менять лампу уличного освещения во дворе дома № 3 по Садовому переулку. Очередная замена стала восемнадцатой с начала года. Получается, что свет в родном дворе электрик восстанавливал чуть ли не каждую неделю.

Василий проверил оборудование уже раз пять, но так и не понял, отчего свет на столбе регулярно гаснет. Он давно бы уже плюнул на это дело и не стал менять вышедшую из строя лампочку, но вредная тётка Марья Петровна электрику проходу не давала.

– Почему в нашем дворе опять темно, хоть глаз выколи? – вопрошала она, когда Василий выходил утром из квартиры, чтобы идти на работу. По иронии судьбы семья электрика жила на одной лестничной площадке с одинокой пенсионеркой Марьей Петровной.

Василий вздыхал и говорил:

– Починим…

– Починят они, – продолжала возмущаться Марья Петровна вслед уходящему электрику.

С Марьей Петровной лишний раз связываться было опасно. Она обладала репутацией скандальной женщины. Сразу отсылала жалобы во всевозможные инстанции, если что-то было не по ней. Благодаря этому пристрастию, не одного человека ей удалось выжить с должности.

– Ты что, Старцев! Окончательно сдурел? Что вы там с лампочками делаете, едите, что ли? – гремел на весь кабинет бас начальника «Жилфонда» Петра Семеновича Колегова. – У меня весь бюджет микрорайона скоро уйдёт на ваш двор. Прекратить немедленно! Проверь провода, оборудование. Выясни причину, наконец. Сделай что-нибудь! И чтобы твоя соседка здесь больше не появлялась, а то я за себя не отвечаю!

Ни одна рыба не хочет быть съеденной. Эту аксиому знают все члены семьи Ерша Ершовича. От самых великовозрастных до новорождённого Ёршика 267. Малютка резвится с братьями и сёстрами в глубине реки Буб и всплывает глотнуть свежего воздуха только за компанию с кем-нибудь из старших. И всегда в одном и том же месте – под раскидистой ивой, нависшей над водой. Там безопасно. Рыбоедов не видно.

Но с каждым днём всё больше и больше Ёршика 267 мучит вопрос: а что же там дальше, за ивой? Какая там жизнь? Даже по ночам не спится от этой мысли. Ёршику представляются фантастические подводные картины, невиданные рыбы, бирюзовые водоросли причудливых форм. Его манит мир, полный тайны.

– А что там, за деревом? – пристаёт Ёршик 267 к отцу.

– Там опасность, сынок.

И отец в сотый раз повторяет рассказ о том, какие ловушки расставляет против рыбьего народа человек.

– А зачем он это делает?

– Он хочет есть.

– Хочет есть нас?

– Не только. Но нас – в особенности. Есть такое племя – рыбаки. Они фанатически желают нашей смерти. Их надо остерегаться.

Но уже через неделю Ёршик 267 забывает об этом разговоре. Его неумолимо тянет путешествовать вниз по течению. И в один солнечный тёплый день он решает рискнуть отплыть от дерева на метр. «Метр – это же так мало, почти ничего», – рассуждает он. И, собравшись с духом, выплывает из тени ивы…

Однажды чёрный ворон влюбился в белую голубку. Но голубка была замужем.

Единственное, что мог позволить себе ворон – издали смотреть на любимую, когда она вместе с семьёй важно прохаживалась по земле, выискивая съедобные семена и травинки. Или когда она взлетала в небо и кружилась со стаей голубей над старинными домами. Иногда голубка садилась на крышу, подставляя крылья солнечным лучам. И тогда ворон не мог отвести от неё глаз.

Чёрного ворона трудно было назвать робким. Но он так и не осмелился подлететь к белой голубке. И в один пасмурный осенний день решил улететь. Навсегда оставить край белых ночей и белой голубки.

Ворон сделал прощальный круг над родиной и направился на юг. Он слышал, что там есть море. Когда он спросил, что такое море, ему ответили, что это место, где много солёной воды.

Чёрный ворон думал, что на море он забудет про свою любовь. Но это ему не удалось. На море летало столько белых птиц, что в каждой он видел свою голубку. Правда, эти птицы были больше и неприятно кричали. Их крики ещё больше усиливали тоску ворона.

И тогда ворон решил, что лучше умереть. Он поднялся высоко-высоко в небо. Выше облаков. Летел прямо на солнце. «Пусть оно сожжёт мои крылья, пусть испепелит меня жаркими лучами», – думал он.

Но вскоре ворон устал. Он закрыл глаза, сложил крылья и вздохнул: «Упаду на землю. Разобьюсь в лепёшку. Всё равно мне жизнь не мила». И камнем ринулся вниз.

Ворону казалось, что он падает целую вечность, а земли всё нет и нет. Но глаз он не открывал. Ведь всё и так уже решено.

И вдруг что-то мокрое обволокло его со всех сторон. Ворон открыл один глаз. Потом другой. Вокруг была вода. Солёная. Море. Здесь и там сновали разноцветные рыбки. Они были прекрасны.

Чёрный ворон так увлёкся созерцанием подводного мира, что чуть было не утонул. Но тут кто-то большой и скользкий подтолкнул его снизу вверх, и он, как пробка, вылетел из воды.

Берег был рядом. Ворон еле добрался до него и рухнул на песок. Никогда он ещё так не уставал.

Между тем приближался вечер. Солнце задело своим боком воду, и она накалилась докрасна. А потом наступила ночь. Чёрная, как крыло ворона.

Однажды табуретки затеяли битву. Сражались не на жизнь, а на смерть. Колошматили друг друга, что было сил, как будто были в руках матёрого дебошира. Драка продолжалась два часа. А может, и больше. Никто же время не засекал.

Сторож Петрович крепко спал в соседнем кабинете на разложенном в длину кресле-кровати. Ему снилась рыбалка. Уютный летний вечер. Комаров-мошек не было, зато была огромная щука. Её чешуя блестела в лучах заката. От такого шикарного улова захватывало дух, поэтому не удивительно, что Петрович улыбался как младенец.

То есть да, засекать время сражения табуреток было некому. Но любая битва имеет начало и, слава Богу, конец, после которого обычно идёт подсчёт потерь.