– Все началось с кроличьей норы, – сказал Габриэль.

Последний Угодник смотрел на трепещущее пламя лампы, словно на лица давно ушедших. В воздухе, замутняя его, все еще витали остатки красного дыма; слышно было, как горят, потрескивая на разные лады, волокна фитилька. В уме, оглашенном кровогимном, годы, разделявшие тогда и сейчас, казались минутами.

– Вспоминаю это все, – вздохнул Габриэль, – и смешно становится. Я оставил позади гору пепла высотой, наверное, до небес. Соборы в огне, города в руинах, могилы, переполненные телами праведников и мерзавцев… Но вот с чего все поистине начинается… – Он недоуменно потряс головой. – Так это с небольшой дыры в земле. Люди, конечно же, все запомнят иначе. Барды станут петь о Пророчестве, а священники – трепаться о замысле Вседержителя. Но я еще не встречал ни одного честного менестреля, холоднокровка, и ни одного священника, который не был бы дрянью.

– Ты вроде бы и сам – человек веры, Угодник, – напомнил Жан-Франсуа.

Габриэль де Леон встретил взгляд чудовища со слабой улыбкой.

– До наступления ночи оставалось еще два часа, и Бог решил поднасрать мне. Местные обрушили мост через Кефф, и пришлось тащиться на юг, к броду у Гахэха. Земля суровая, но Справедливый долж…

– Погоди, шевалье. – Маркиз Жан-Франсуа крови Честейн вскинул руку и положил перо между страниц. – Так не пойдет.

– Нет? – удивился Габриэль.

– Нет, – подтвердил вампир. – Это рассказ о том, кто ты есть. Как все это произошло. История не начинается с середины. История начинается с начала.

– Ты хочешь узнать о Граале. Рассказ о нем и начинается с кроличьей норы.

– Как я уже сказал, эта история для тех, кто станет жить спустя долгое время после того, как сам ты отправишься на корм червям. Начинай потихоньку. – Жан-Франсуа помахал изящной рукой. – Родился… рос…

– Родился я в луже грязи под названием Лорсон. Рос сыном кузнеца. Старшим из троих детей. Ничем не выделялся.

Вампир окинул его взглядом с ног до головы.

– Мы оба знаем, что это не так.

– Что ты знаешь обо мне, холоднокровка? Собери все это в кучу, отожми воду, и получишь, сука, щепотку сведений.

Тварь по имени Жан-Франсуа изобразила легкую зевоту.

– Ну так просвети меня. Твои родители. Они были набожными людьми?

Габриэль хотел уже отчитать его, но слова так и замерли у него на губах, стоило присмотреться к книге на коленях. Холоднокровка не просто записывал за Габриэлем каждое слово, он еще и зарисовки делал: пользуясь своей противоестественной быстротой, набрасывал в миг по несколько штрихов. На глазах у Габриэля линии складывались в образ: портрет мужчины в три четверти. Измученный взгляд серых глаз. Широкие плечи и черные как ночь длинные волосы. Резко очерченная челюсть, покрытая мелкой щетиной и потеками запекшейся крови. Под правым глазом – два шрама, длинный и короткий, похожие на дорожки от слез. Это лицо Габриэль знал так же хорошо, как свое.

Ведь это и было его лицо.

– Какое сходство, – заметил он.

– Merci, – пробормотало чудовище.

– А ты рисуешь портреты других пиявок? Вам со временем, поди, уже и не вспомнить своих лиц, раз уж зеркало не желает мараться и отражать вас.

– Напрасная трата желчи, шевалье. Если эту водицу вообще можно назвать желчью.

Габриэль уставился на вампира, водя пальцем по губам. Кровогимн – гудящий, пульсирующий дар того, что он выкурил с трубкой, – усилил каждое чувство в тысячу раз. По его жилам струилась мощь веков.

Он ощущал ее силу, отвагу, шедшую с ней рука об руку – отвагу, что пронесла его сквозь ад Августина, через пики Шарбурга и ряды Несметного легиона. И пусть очень – нет, слишком скоро – от них не останется и следа, прямо сейчас Габриэль де Леон ощущал себя совершенно бесстрашным.

– Ты у меня еще покричишь, пиявка. Я сцежу из тебя кровь, как из хряка, а самое лучшее, что в тебе есть, забью в трубку и приберегу на потом, и покажу, чего на деле стоит ваше бессмертие. – Он пристально посмотрел в пустые глаза чудовища. – Так достаточно желчно?

Губы Жан-Франсуа изогнулись в улыбке.

– Мне говорили, что у тебя тяжелый характер.

– Занятно. А я вот о тебе вообще не слышал.

Улыбка медленно растаяла.

Чудовище заговорило далеко не сразу.

– Твой отец. Кузнец. Он был набожным человеком?

– Он был горьким пьяницей с улыбкой, под чарами которой монашки сигали из исподнего, и с кулаками, которых страшились даже ангелы.

– Это напомнило мне о яблоках и о том, как далеко они падают от яблонь.

– Не припомню, чтобы спрашивал твоего мнения о себе, холоднокровка.

Говоря дальше, чудовище оттеняло глаза на портрете Габриэля:

– Расскажи о нем. Об этом мужчине, что вырастил легенду. Как его звали?

– Рафаэль.

– Значит, звали его в честь ангела, из тех, которые страшились его кулаков?

– Уверен, это их здорово бесило.

– Вы с ним ладили?

– Да разве же отцы с сыновьями ладят? Чтобы увидеть, каким по-настоящему был тот, кто тебя растил, надо сперва самому возмужать.

– Это не про меня.

– Да, ты же не человек.

Глаза мертвой твари блеснули, когда она подняла взгляд на Угодника.

– Лесть откроет любые пути.

– Руки у тебя белые, как лилии. Локоны золотистые. – Габриэль с прищуром оглядел вампира с ног до головы. – Ты из Элидэна?

– Пусть будет так, – ответил Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

– Прежде чем мы перейдем к сути дела, тебе надо кое-что знать о ma famille [5]: мы северяне. У вас на востоке рождаются красавчики. А в Нордлунде? Свирепые люди. Просторы моей родины мечами секут ветры с хребта Годсенд. Это необузданная, жестокая земля. До Августинского мира к нам вторгались чаще, чем к кому бы то ни было во всей империи. Ты слышал легенду о Маттео и Элейне?

– Разумеется. – Жан-Франсуа кивнул. – Сказание о принце-воине с севера, который женился на королеве Элидэна еще до становления империи. Говорят, Маттео любил свою Элейну со страстью четверых обычных мужей, а когда они умерли, Господь превратил их в звезды и вознес на небосвод, дабы они могли вечно быть вместе.

– Это одна версия легенды, – улыбнулся Габриэль. – Маттео и правда страстно любил свою Элейну, вот только мы в Нордлунде рассказываем о них иначе. Видишь ли, Элейна своей красой славилась на все пять королевств, и от каждого из соседних четырех престолов просить ее руки прибыло по принцу. В первый день принц из Тальгоста преподнес ей табун величественных тундровых пони: умных, словно кошки, и белых, как снега его родины. На второй – принц Зюдхейма преподнес Элейне корону из мерцающего златостекла, которое добывали в недрах гор его отчизны. На третий – принц Оссвея предложил ей корабль из бесценной древесины любоцвета, дабы увезти ее за Вечное море. А вот принц Маттео был беден. Уже когда он родился, на его земли совершали набеги и Тальгост, и Зюдхейм, и Оссвей. Ни пони, ни златостекла, ни любооцвета подарить он не мог. И тогда он поклялся Элейне любить ее со страстью четырех обычных мужей, а в доказательство он встал у ее трона и, обещая свое сердце, возложил к ее ногам сердца остальных соискателей. Принцев, грабивших его родные земли. Всего получалось четыре сердца.

Вампир фыркнул:

– Хочешь сказать, что все северяне – кровожадные безумцы?

– Хочу сказать, что мы подвержены страстям, – ответил Габриэль. – И дурным, и прекрасным. Тебе следует помнить об этом, если хочешь узнать ma famille. Наши сердца говорят громче наших умов.

– Так что там с твоим отцом? – напомнил Жан-Франсуа. – Он тоже был подвержен страстям?

– Oui, но только дурным. Он был болен, насквозь.

Угодник-среброносец подался вперед и упер локти в колени. Тишину в камере нарушало только шуршание пера, с которым холоднокровка рисовал его портрет, да шепотки ветров.

– Он был ниже меня, зато сложением напоминал кирпичную стену. Три года служил разведчиком в армии Филиппа Четвертого, пока старый император не умер, а во время кампании в горах Оссвея попал под лавину и сломал ногу. Кость так и не срослась как надо, вот он и подался в кузнецы. А работая в крепости местного барона, повстречал мою маму. Красавицу с волосами цвета воронова крыла, статную и горделивую. Он невольно влюбился в нее. Да и кто бы устоял? Дочь самого барона. La demoiselle де Леон.

– Так де Леон – фамилия твоей матери? Мне казалось, у вашего вида фамилии наследуются по отцовской линии, а женщины свои, выходя замуж, забывают.

– Родители зачали меня, не обвенчавшись.

Вампир прикрыл рот острыми пальцами.

– Какой скандал.

– Определенно, дед думал так же. Стоило животу начать расти, и он потребовал избавиться от меня, но мамá отказалась. Тогда дед прогнал ее, сопроводив всеми проклятиями, какие только измыслил. Однако мама была тверда, как скала. Ни перед кем не склонялась.

– Как ее звали?

– Ауриэль.

– Красивое имя.

– Как и она сама. Ее красота не потускнела даже в такой помойке, как Лорсон. Мама и папá поселились там, не имея ни гроша за душой. Я появился на свет в местной церквушке, потому что у их хижины еще не было крыши. Спустя год родилась Амели, а потом и моя самая младшая сестричка, Селин. К тому времени мама с папа уже обвенчались, поэтому сестренки получили отцовскую фамилию, Кастия. Я спросил у папá, нельзя ли и мне ее взять, но он отказал. Тут бы мне призадуматься… К тому же обращался он со мной…

Глядя в пустоту, Габриэль провел пальцем по тонкому шраму на челюсти.

– Ты про те кулаки, которых страшились ангелы? – пробормотал Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

– Говорю же, Рафаэль Кастия был подвержен страстям, и эти страсти управляли им. Мама была женщиной набожной и растила нас в Единой вере, благословенной любви Вседержителя и Девы-Матери. Но папина любовь была иного рода.

Отца поразил недуг. Теперь-то мне ясно: войне он посвятил всего три года, но она не оставляла его до конца жизни. Не попадалось ему такой бутыли, которую он не осушил бы махом. Или хорошенькой девицы, мимо которой он прошел бы. Правду сказать, его невоздержанности мы радовались: отправляясь на охоту за юбками, папа на день-другой исчезал из дому. Но уж если напивался дома… Мы словно жили на бочке черного игниса, пороха. Хватало одной искры.

Как-то ему показалось, что я наколол мало дров, и он сломал топорище о мою спину. А когда я забыл натаскать воды из колодца, пересчитал мне ребра. Маму, Амели и Селин он не тронул ни разу, зато я с лихвой познал его кулачищи. И думал, будто это он меня так любит.

Потом, наутро мамá ярилась на папá, а он заводил старую песню: клялся Богом и всеми Его семерыми мучениками, что изменится, непременно изменится. Зарекался пить, и какое-то время мы жили счастливо. Папа брал меня на охоту, рыбалку, обучал фехтованию, в котором поднаторел на службе, и слушать природу. Разводить костер из сырого топлива. Бесшумно ходить по сухим листьям. Ставить ловушки, которые не убьют добычу. А самое главное – он открыл мне тайны льда. Тайны снега: как он падает, как лишает жизни. Похлопывая себя по сломанной ноге, папа рассказывал все про метель, снежную слепоту, лавины. Как спать под звездами в горах. Он учил меня так, как мог учить только отец.

Но длилось это недолго.

– Не война делает из тебя убийцу, – сказал он как-то. – Она – лишь ключ, отпирающий замóк. В крови у всякого живет зверь, Габриэль. Можешь морить его голодом, запереть в клетке, но в конце концов отдашь ему причитающееся или он сам все возьмет.

Помню, как на свои восьмые именины сидел за столом, а мама смывала кровь у меня с лица. Она меня обожала, моя мама, несмотря на то, чего мое рождение ей стоило. Я чувствовал это так же верно, как тепло солнца на коже. И я спросил: «Раз ты меня так любишь, то отчего папа так ненавидит?» Тогда мама посмотрела мне в глаза и очень глубоко и тяжело вздохнула:

– Ты выглядишь в точности как он. Боже, помоги мне, ты весь в него, Габриэль.

Последний Угодник вытянул ноги и взглянул на рисунок вампира.

– Забавно, ведь папа был широк в плечах и коренаст, а я уже тогда вымахал дылдой. У него кожа была смуглой, а у меня – призрачно-бледной. Губы и серые глаза у меня от мамы, но вот от папá мне ничего не перепало.

Потом мама сняла с пальца перстень – единственную драгоценность, которую прихватила из отцовского дома. Серебряную печатку, украшенную родовым гербом де Леон: два льва по бокам от щита и два скрещенных меча. Мама надела мне ее на палец и крепко сжала мне руку. «В твоих жилах течет львиная кровь, – сказала она. – И лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем. Не забывай, что ты – мой сын. Но в тебе живет голод, остерегайся его, мой милый Габриэль. Не то он проглотит тебя целиком».

– Послушать, так она грозная женщина, – заметил Жан-Франсуа.

– Так и было. По грязным улочкам Лорсона она шествовала, точно высокородная дама – по золоченым коридорам императорского дворца. И пусть я был незаконнорожденным, свое имя она велела мне носить как корону. Отвечать чистым ядом, если вдруг скажут, будто у меня на него нет права. Моя мама знала себе цену, и в этом есть пугающая сила – когда точно знаешь, кто ты есть и на что способен. Думаю, большинство назвало бы это высокомерием, но так ведь большинство – это дурачье засратое.

– Ваши священники не проповедуют с кафедр о благодати смирения? – спросил Жан-Франсуа. – Не обещают, что кроткие унаследуют эту землю?

– Я тридцать пять лет прожил под именем, данным мне матерью, холоднокровка, и еще ни разу не видел, чтобы кроткий унаследовал хоть что-то, кроме объедков со стола сильного.

Габриэль взглянул на горы за окном. Тьма опускалась на землю, точно грешник – на колени, и в ней невозбранно гуляли страшилища. Крохотные искорки человечества трепетали, точно свечи на голодном ветру, – и вскоре им предстояло угаснуть совсем.

– Да и потом, кому, нахер, сдалась такая земля?

В комнату мягкой поступью прокралась тишина. Габриэль пялился в пустоту, затерявшись в мыслях и воспоминаниях о хоре и пении серебряных колоколов, о черных одеждах, под которыми скрывались плавные изгибы бледного тела, пока постукивание пера по бумаге не вернуло его на землю.

– Возможно, нам стоит начать с мертводня, – сказало чудовище. – Ты, наверное, был еще совсем ребенком, когда тень только скрыла солнце.

– Oui. Всего лишь ребенком.

– Расскажи.

Габриэль пожал плечами.

– День был самый обычный. За несколько ночей до него, помню, я проснулся от дрожи земли, будто она сама ворочалась во сне, но роковой день ничем не выделялся. Я работал в кузнице с папá, когда это началось: небо мелассой затянула тень, яркая голубизна сменилась серой хмарью, солнце стало угольно-черным. Воздух остывал, а на площади – поглядеть, как меркнет дневной свет, – собралась вся деревня. Мы, разумеется, испугались, будто это ведьмовская порча, магия фей. Дьявольщина. Надеялись, что это пройдет, как и прочие напасти.

Шли недели и месяцы, а тьма все не отступала. Представляешь, какой тогда воцарился ужас. Поначалу мы много имен ей придумали: Почернение, Пелена, Первое откровение… Но звездочеты и алхимики при дворе императора Александра Третьего назвали ее «мертводнем», и в конце концов мы подхватили это имя. Во время мессы отец Луи проповедовал с кафедры: вера во Вседержителя – все, что нам нужно, с ней мы не пропадем. Однако трудно уверовать в свет Вседержителя, когда солнце сияет не ярче догорающей свечи, а весна холодна, как зимосерд.

– Сколько тебе тогда было?

– Полных восемь лет. Почти девять.

– И когда ты понял, что наш род стал свободно ходить посреди дня?

– Впервые порченого я увидел в тринадцать.

Историк склонил голову набок.

– Мы предпочитаем термин «грязнокровка».

– Прошу простить, вампир, – улыбнулся угодник-среброносец. – Неужели я хоть чем-то намекнул, что мне есть хоть малейшее дело до ваших поганых предпочтений?

Жан-Франсуа молча смотрел на Габриэля, а того снова поразила мысль, что историк высечен из мрамора, а не создан из плоти. Он ощущал темную ауру вампирской воли; перед ним сидело чудовище в облике прекрасного чувственного юноши, но ужасная правда и опасная иллюзия никак не увязывались вместе. В самом дальнем и темном уголке разума Габриэля теплилось понимание того, как легко эти твари могут ранить его, быстро показав, кто же тут на самом деле хозяин.

Однако это не работает с теми, кого уже всего лишили.

Человек, не имеющий ничего, ничего и не теряет.

– Тебе было тринадцать лет, – напомнил Жан-Франсуа.

– Когда я впервые увидел порченого, – кивнул Габриэль.

С начала мертводня прошло пять лет. Даже ярчайшее солнце напоминало темное пятнышко за поволокой в небе. Отныне снег падал не белый, а темный, и пах он серой. По земле косой прошелся голод, и вместе с холодами он унес в те годы половину деревни. Уже тогда я повидал трупов больше, чем мог сосчитать. В полдень было хмуро, как в сумерки, а сумерки были темны, как полночь, ели мы одни грибы да сраную картошку, и никто – ни священники, ни алхимики, ни юродивые в лужах дерьма – не мог сказать, долго ли это продлится. Отец Луи всё проповедовал, дескать, Бог испытывает нашу веру, а мы, дураки, ему верили.

Но вот пропали Амели и Жюльет.

Габриэль на секунду умолк, погрузившись во тьму внутри себя. В голове звучали отголоски смеха; перед мысленным взором мелькнула милая улыбка и длинные черные волосы да серые, как у него самого, глаза.

– Амели? – переспросил Жан-Франсуа. – Жюльет?

– Амели была средним ребенком в нашей семье, Селин – младшим, я – старшим.

Я любил сестер и дорожил ими, как и моей милой мамá. С Амели нас роднили черные волосы и бледная кожа, но по характеру мы были далеки друг от друга, словно рассвет и закат. Она, бывало, облизнет большой палец и погладит им морщинку у меня между бровей, прося не хмуриться так сильно. Порой она танцевала под музыку у себя в голове и по вечерам, когда мы с Селин укладывались спать, рассказывала сказки. Ами больше всего любила страшные: о злобных феях, темном колдовстве и обреченных принцессах.

Семья Жюльет жила по соседству. Жюльет было двенадцать, как и Амели, а когда они встречались, то задирали меня до бешенства. Но однажды, когда мы с Жюльет собирали в лесу шампиньоны, я ударился пальцем ноги и всуе помянул имя Всевышнего. Жюльет пригрозила: не поцелуешь-де, расскажу о твоем богохульстве отцу Луи.

Я сразу в отказ: тогда еще девчонки меня пугали – но отец Луи каждый prièdi [6] вещал нам с кафедры о преисподней и вечном проклятье, так что небольшой поцелуй показался мне предпочтительней наказания, ожидавшего меня, если бы Жюльет наябедничала.

Она была выше меня, и пришлось встать на цыпочки. Я сперва запутался в волосах, но наконец приник к ее губам. Они были теплые, точно свет потерянного солнца, и нежные, как ее вздох. Жюльет потом сказала, что мне стоит богохульствовать чаще. Я тогда впервые поцеловался, холоднокровка. Украдкой, под сенью умирающих деревьев, из страха перед гневом Вседержителя.

Девочки пропали в конце лета. Ушли за лисичками и не вернулись. Мы поначалу не удивились, ведь Амели частенько опаздывала, против обещаний. А мама наказывала ей: смотри, мол, пропляшешь всю жизнь, витая в облаках. На это сестра отвечала: «Зато там, наверху, я вижу солнце». Однако сгустились сумерки, и мы заподозрили неладное.

Я отправился на поиски вместе с другими селянами. Моя сестренка Селин тоже пошла… уже в одиннадцать она была яростной львицей, и никто не смел ей отказать. Спустя неделю папа сорвал голос от криков. Мама не могла ни есть, ни спать. Тела мы так и не нашли, но спустя десять дней они нашли нас сами.

Габриэль провел пальцем вдоль века, ощущая подушечкой каждую ресничку. Холодный ветер трепал упавшие на плечи длинные волосы.

– Мы с Селин подкидывали топлива в горнило, и тут вернулись Амели с Жюльет. Холоднокровка, что убил их, бросил тела в топь, и платья на девочках сочились грязной водой. Обе стояли на улице, взявшись за руки, у нашего дома. Глаза у Жюльет сделались мертвенно-белыми, а губы, которые были теплы, точно солнце, почернели и приоткрылись в улыбке, обнажив мелкие острые зубы. Мать Жюльет выбежала из дому, рыдая от радости. Она обняла свою девочку, восхваляя Господа и семерых Его мучеников за то, что вернули ей дочурку. А Жюльет у всех на глазах взяла и вырвала ей глотку. Просто… впилась, нахер, зубами и сгрызла, точно спелый плод. Амели тоже припала к телу женщины, стала рвать ее руками и шипеть не своим голосом. – Габриэль тяжело сглотнул. – Никогда не забуду звуков, с которыми она пила кровь.

После того, что произошло дальше, мужики в деревне пили за мою доблесть. Хотел бы и я сказать, будто отважно смотрел, как сестра умывается в темно-красном ручье, но сейчас, вспоминая тот день, понимаю, отчего не сдвинулся с места, когда Селин с воплями бросилась прочь.

– Любовь? – спросил холоднокровка.

Последний Угодник покачал головой, зачарованно глядя на огонек лампы.

– Ненависть, – сказал он наконец. – Ненависть к тварям, в которых превратились моя сестра и Жюльет. К чудовищу, сотворившему с ними такое. Но главное – к тому, что именно такими я девочек и запомню. В памяти останутся не поцелуй украдкой под сенью умирающих деревьев, не сказки Амели на ночь, а то, как девочки стоят на четвереньках, слизывая кровь с земли, словно оголодавшие собаки. В тот момент я испытывал только ненависть, придавшую мне сил. Тем холодным днем она укоренилась во мне и, правду сказать, до сих пор не прошла.

Жан-Франсуа взглянул на мотылька, тщетно бившегося о плафон светильника.

– Излишняя ненависть сжигает человека дотла, шевалье.

– Oui. Зато хоть не замерзнешь.

Последний Угодник стрельнул взглядом по татуированным пальцам и сжал кулаки.

– Сестру я бы не тронул, потому что любил ее даже тогда. Поэтому, схватив топор, рубанул им по шее Жюльет.

Удар получился точным, но мне тогда было всего тринадцать, а ведь и взрослый не враз снесет башку человеку. Что уж говорить о башке холоднокровки. Тварь, в которую обратилась Жюльет, рухнула в грязь, цепляясь за торчащий из тела топор. Амели же вскинула голову, роняя кровавую слюну. Я посмотрел ей в глаза – все равно что в лицо преисподней взглянул: я не видел ни огня, ни серы, которыми стращал нас отец Луи. Только… пустоту.

Сраное ничто.

Сестра открыла рот, сверкая длинными, похожими на кинжалы зубами, а потом эта девочка, которая рассказывала мне сказки на ночь и танцевала под музыку у себя в голове, поднялась и ударила меня.

Господи, как она была сильна. Я, правда, ничего не понял, пока не рухнул в грязь. Но вот Амели уселась мне на грудь: ее дыхание разило гнилью и свежей кровью, а когда ее клыки коснулись моего горла, я приготовился умереть. Однако, глядя в ее пустые глаза, испытывая ненависть и страх, я хотел этого.

Ждал.

И тут во мне что-то пробудилось, словно медведь от зимней спячки. И стоило моей сестре распахнуть гнилую пасть, как я схватил ее за горло. Боже, она была сильна настолько, что раздробила бы кость, но я сумел отстраниться. А когда она ударила меня по лицу окровавленной ладонью, я ощутил жар в руке: от плеча до кончиков пальцев; от него покалывало во всем теле. Это нечто – темное – вылезло из глубины, и Амели с воплем, от которого у меня внутри похолодело, отшатнулась, схватилась за пузырящуюся рану на шее: кожа исходила красным дымом, будто кипела кровь.

Тварь верещала, обливаясь красными слезами, но к тому времени на крик Селин сбежалась вся деревня. Крепкие мужики схватили Амели и отшвырнули ее, а потом олдермен факелом подпалил на ней платье: моя сестра превратилась в пылающий рождественский костер. Жюльет так и корчилась на земле: из ее витых локонов торчал мой топор, – но вот и ее подожгли. Горя, она издавала такие звуки… Боже… в ней кричала нечисть. Я же сидел в грязи, прижимая к себе Селин, и мы смотрели, как наша сестра крутится и вертится живым факелом в жутком последнем танце. Отец держал мать, чтобы та не бросилась в пламя: мама кричала еще громче Амели.

Меня осмотрели раз десять, но на шее и царапинки не осталось. Селин крепко взяла меня за руку, спросила, цел ли я. Я же ловил на себе косые взгляды: люди не понимали, как мне удалось уцелеть, но отец Луи объявил это чудом. Заявил, что Господь спас меня для великих свершений.

Однако девочек погрести эта сволочь отказалась: они, мол, умерли без исповеди. Тогда их останки отнесли на распутье и разбросали, чтобы больше не нашли обратной дороги. Могила моей сестры навеки осталась пустой, на неосвященной земле, а ее душа была проклята навеки. Сколько бы Луи ни восхвалял меня, за это я его ненавидел.

Меня еще несколько дней преследовал запах пепла Амели. Годами она мне снилась, а порой с ней приходила Жюльет, и тогда обе сидели на мне и целовали всюду черными-пречерными губами. Я понятия не имел, что тогда со мной произошло или как, во имя Господа, я выжил, но ясно было одно.

– Вампиры существуют, – подсказал Жан-Франсуа.

– Нет. Я думаю, что в глубине души, холоднокровка, мы и так в это верили. О, напудренные владыки Августина, Косте и Ашеве сочли бы нас суеверными, но в Лорсоне у костров всегда рассказывали о вампирах. О закатных плясунах, феях и прочей бесовщине. В нордлундских провинциях чудовища были столь же реальны, как Господь и Его ангелы.

Но когда Амели и Жюльет вернулись домой, колокола в часовне били полдень, однако же дневной свет им не помешал. Мы все знали о погибели нежити, оружии, защищавшем нас: огонь, серебро, но главное – солнечный свет.

Габриэль помолчал, задумавшись, и взгляд его серых глаз затуманился.

– Мертводень, вот в чем дело. Даже спустя годы ни один угодник-среброносец в монастыре Сан-Мишон не мог объяснить, откуда он взялся. Настоятель Халид сказал, будто на востоке за морем упала большая звезда, и дым от пожаров поднялся так высоко и так густо, что вычернил солнце. Мастер Серорук сказал, что на небе прошла еще война, и Бог с ненавистью сбросил вниз мятежных ангелов, и земля от удара взметнулась и покровом повисла между адом и Его царствием. Но на самом деле никто не знал, почему пелена скрыла небо. Да и сейчас, поди, не знает.

Жители нашей деревни понимали только, что дни уподобились ночи, дети которой отныне вольно бродили по земле средь переставшего быть белым дня. И вот, стоя у распутья, где развеяли пепел моей сестры, держа за руку Селин и слушая, сука, вопли матери, я все осознал. Отчасти это понимали и остальные.

– Что? – спросил Жан-Франсуа.

– Это было начало конца.

– Утешься, шевалье, все имеет свой конец.

Габриэль поднял взгляд и посмотрел ему в блестящие кроваво-красные глаза.

– Oui, вампир. Все.

– Что было дальше? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль глубоко вздохнул.

– После смерти сестры мама так и не оправилась.

Родители больше ни разу не целовались. Как будто призрак Амели убил все, что между ними еще было. Скорбь сменилась упреками, а упреки – ненавистью. Я как мог присматривал за Селин, но та росла хулиганкой: вечно искала неприятности на свою голову, а не найдя их, учиняла сама. Печаль оставила в маминой душе шрамы, опустошила ее и наполнила яростью. Папа искал утешения в бутылке, а его кулаки сделались как никогда тяжелы. Разбитые губы, сломанные пальцы…

Нет горя глубже того, которое постигло тебя самого. Ночей темнее тех, которые прошли в одиночестве. Но к любому грузу можно привыкнуть. Шрамы уплотняются, становясь твоим панцирем. Во мне что-то зрело, точно зернышко в холодной земле. Я-то думал, будто просто мужаю… Знал бы, сука, чем становлюсь на самом деле.

Однако я рос. Здорово вымахал, а работая в кузнице, сам закалился как сталь. Девки засматривались на меня, шептались у меня за спиной. Что-то во мне влекло их, но что? Я научился превращать их шепот в улыбки, а те – в нечто более милое. Больше не приходилось целоваться украдкой: поцелуи мне теперь дарили.

Когда пришла моя пятнадцатая зима, я стал встречаться с девушкой по имени Ильза, дочерью олдермена и племянницей самого отца Луи. Оказалось, когда надо, я становлюсь тем еще пронырой, могу влезть посреди ночи в дом к деревенскому голове: я взбирался на умирающий дуб под окном Ильзы и шепотом просил впустить меня. Неопытные, мы жадно целовали друг друга, предаваясь суетливым ласкам, от которых у юноши закипает кровь.

Мама не одобряла. Мы с ней нечасто ссорились, но – Боже Всемогущий! – когда речь заходила об Ильзе, от наших криков, сука, небеса дрожали. Раз за разом мама предостерегала, чтобы я держался от этой девки подальше. Однажды вечером мы сидели за столом: папа тихо топил горе в бутылке водки, Селин ковыряла ложкой картофельное рагу, а мы с мама ругались. Снова она предупреждала о голоде у меня внутри. Чтобы я стерегся его, как бы он не поглотил меня целиком.

Страхи родителей, будто я повторю их ошибки, осточертели. Потеряв терпение, я указал на папá и яростно выкрикнул: «Я – не он! Во мне от него нет ни капли!»

Тогда папа посмотрел на меня и – некогда такой красивый, а теперь опухший и размякший от пьянства, – промямлил:

– Ну еще бы, дьявол подери, мелкий ты ублюдок.

– Рафаэль! – вскричала мама. – Не говори так!

Тогда отец перевел взгляд на нее и скривился в горькой ехидной улыбке. На том бы все и кончилось, но лев внутри меня, рассвирепев, не захотел оставить его слова без ответа.

– И слава Богу, что ублюдок. Уж лучше вообще без отца, чем с таким никчемным, как ты.

– Это я-то никчемный? – вставая на ноги, прорычал папа. – Знал бы ты, чего я стою, сопляк. Пятнадцать лет я безропотно терпел и растил тебя, приблудного.

– Если я от греха, то грех этот – твой. То, что ты имел глупость обрюхатить девушку вне брака, еще не значит…

Договорить я не успел: папа ударил быстро, как и сотни раз до этого. Мама закричала, но в ту ночь кулак цели не достиг. Я перехватил его у самого лица. Папа был ниже ростом, но вот ручища у него была толстенная, что жена пекаря. Он бы прихлопнул меня, как муху, но я оттолкнул его. В голове застучало. И когда папа, уставившись на меня от удивления, треснулся башкой об очаг, мне застило глаза: он рассадил кожу на голове и рухнул, а на полу стало расползаться ярко-красное лоснящееся пятно.

Кровь.

Казалось бы, что такого? Я и прежде видел кровь: размазанную по сломанным пальцам и опухшему лицу. Просто раньше не замечал, какого она яркого цвета, не слышал пьянящего запаха: соль, железо и аромат цветов, – и все эти ощущения переплелись с гимном грохочущего сердца. В горле пересохло, язык стал как старая кожа, в животе от голода будто разверзлась пропасть. Я протянул к расползающемуся пятну дрожащую руку.

– Габи? – шепнула Селин.

– Габриэль! – закричала мама.

И будто чары, что рушатся с пением петуха, все прошло: боль, сухость, жажда. У меня дрожали ноги; я посмотрел мама в глаза. Увидел по взгляду, что у нее есть некий секрет. Ужасное бремя, становившееся от года к году тяжелее.

– Что со мной, мама?

Она лишь покачала головой и опустилась на колени возле папа.

– В тебе это есть, Габриэль. Я надеялась… молила Бога, чтобы сие миновало.

– Да что во мне такого?

Она молча смотрела на тени на полу.

– Мама, скажи! Помоги мне!

Она подняла взгляд – эта львица, что взрастила меня, научив носить свое имя как корону, – и тогда я увидел в ее глазах отчаяние матери, которая на все пойдет, лишь бы защитить детеныша. Но тогда у нее был только один выход.

– Я не могу, милый. Но, пожалуй, знаю того, кто сумеет.

Я понятия не имел, о чем еще просить. Не знал, какого искать ответа. Больше мама со мной не говорила, а Селин стала плакать. Я присматривал за сестренкой, как и прежде, но с той ночи все изменилось. Я пытался поговорить с папа – Боже милостивый! – и даже попросил прощения, но он в мою сторону и не взглянул. Я наблюдал за его работой: вот он стучит по наковальне, сжимая в кулаке молот. Его руки воплощали величие и ужас. Я вспоминал, как они, большие и теплые, сжимали мои маленькие ребяческие кулачки; как папа учил меня ставить силки и махать мечом; как он осыпал меня градом ударов. Мой папа умел создавать и ломать, и возможно, среди сломанных им вещей был и я.

Утешение я находил только в объятиях Ильзы и сбегал к ней, когда мог. Взбирался по дереву и стучался в окно, встречаясь с ней там, где слова не имели значения. Нас растили в Единой вере, и над нами витал призрак греха. Но когда парень и девушка желают друг друга, то и Господь не встанет между ними. Ни у какого писания, монарха или закона на этой земле нет силы их разлучить.

Как-то ночью мы подошли особенно близко к грани. Мы горели: Ильза отбросила сорочку, а я расшнуровал брюки; она целовала меня до боли в губах. Голова кружилась, когда наши нагие тела соприкасались, а желание взять ее росло во мне жаждой. Я изнывал, слыша запах ее вожделения. Мои пальцы запутались в ее длинных каштановых волосах, а она просунула свой юркий язычок мне в рот.

– Ты меня любишь? – прошептал я.

– Люблю, – ответила она.

– Хочешь меня?

– Хочу, – выдохнула она.

Мы упали на кровать. Ильза дышала часто-часто; ничего, кроме меня, больше не видела.

– Нельзя, Габриэль. Нам нельзя.

– Это не грех, – умолял я ее, целуя в шею. – Мое сердце принадлежит только тебе.

– А мое – тебе, – прошептала она. – Но у меня лунное кровотечение, Габриэль. Надо подождать.

В животе у меня затрепетало. Она еще что-то говорила, но слышал я только про кровь и тогда же все понял: дело в запахе, дело в желании – это оно сейчас кипело во мне.

Я бы не смог ничего объяснить, да и не думал о причинах. Мои губы скользили все ниже по гладким холмам и долинам ее тела, лаская изгибы; кончиками пальцев я ощущал, как колотится ее сердце. Она задрожала, стоило мне языком очертить ее пупок, и вяло зашептала возражения, а сама раздвинула ноги и запустила мне пальцы в волосы. Я же уткнулся лицом между ее бедер, ощутил ее трепет. В тот момент я был пятнадцатилетним юнцом, тревожным, как молодой барашек, желающим только служить и угождать. Но остальную, большую часть меня переполнял голод, темнее которого я еще не знал.

Ильза зажала себе рот ладонью, сомкнула бедра у меня на голове. А я, запустив язык внутрь нее, ощутил наконец ее вкус, и он – о Боже! – чуть не свел меня с ума. Соль и железо. Осень и ржа. Он омывал мой язык, давая ответы на все вопросы, которые я хотел бы задать. Ведь ответ был неизменен.

Он всегда был один.

Кровь.

Кровь.

Я и не знал, что можно ощущать себя настолько полным. Я познал покой, о котором не ведал. Я ощущал девушку, которая извивалась на простынях, шепча мое имя, и, хотя мгновение назад говорил, будто все мое сердце – ее, без остатка, сейчас она стала для меня лишь тем, что могла мне дать, сокровищем, запертым за дверьми этого нежного храма и взывающим ко мне без слов. У меня зачесались десны и, проведя по зубам языком, я заметил: они стали острыми, как ножи. Я слышал биение крови в бедрах Ильзы, крепко сжимающих мою голову. Повернулся, и она зашептала возражения. Тогда – Господи, спаси! – я впился в нее зубами. Она выгнула спину, напрягла все мышцы и, запрокинув голову и еще крепче вжимая меня в себя, пыталась не закричать.

Тогда же я познал цвет желания. Цвет был красный.

«Что я такое? Что я творю? Что, во имя Господа, со мной происходит?» Казалось, вот какие мысли должны были роиться у меня в мозгу. Их задал бы себе любой разумный человек, но для меня не осталось ничего. Ничего, кроме моих губ, прижатых к коже Ильзы, и истекающей мне в рот прокушенной вены. Я пил с жадностью путника в тысячелетних пустынных песках. Пил так, будто наступил конец света, и спасти мир, меня, всех нас от ожидающего во тьме грандиозного финала мог лишь очередной глоток. Я не мог остановиться. Да и не хотел.

– Стой…

Шепот Ильзы пробился через нескончаемый гимн у меня в голове, сквозь хор наших соединившихся сердец: ее уже почти не билось, теряя силы и слабея, а мое стучало как никогда горячо. Но все же часть меня, любившая эту девушку, сообразила, что творит другая. Я наконец отнял рот от вены и дрожащим от ужаса голосом вскрикнул:

– Боже!

Кровь. На простынях. На ее бедрах и у меня во рту. Чары моего поцелуя развеялись, охватившее Ильзу темное желание прошло, и она увидела, что я наделал. Ее животная часть взяла верх, и я лишь успел вскинуть руки, прося ее быть потише, но с посиневших губ уже сорвался визг. Это был визг девочки, которая поняла: под кроватью чудовища нет. Чудовище уже в кровати, с ней.

Раздались торопливые шаги, приглушенное проклятие. Ильза снова закричала, в ее глазах застыл чистый страх, который передался мне; внутри все похолодело. Это был ужас мальчика, причинившего вред любимой; мальчика в кровати девушки, отец которой уже мчится к ее спальне; мальчика, что проснулся от кошмара и понял: кошмар – это он сам.

Дверь распахнулась. На пороге стоял олдермен: в ночной рубашке, с кинжалом в руке. Глядя, как я, перемазанный кровью, вылезаю из кровати, он заорал: «Боже Всемогущий!» Ильза вопила, и олдермен с ревом взмахнул клинком. Лезвие прочертило огненную полосу у меня на спине, но ловить меня было поздно: охнув от боли, я с быстротой, от которой все кругом расплывалось, сиганул в окно, во тьму.

Босиком приземлился в грязь. Спотыкаясь, на ходу стал натягивать липкими от крови руками штаны. Деревня проснулась; крики Ильзы звонко разносились над грязной площадью, и во тьме полыхнула огненная цепочка – часовые бежали ко мне с факелами.

Я растерялся. Бежал Бог знает куда, и при этом, к собственному удивлению и ужасу, видел, как оживает, становясь ярче и прекраснее дня, ночь. Ноги у меня были будто стальные, сердце громыхало грозой, и я поистине ощущал себя львом. Во мне кипели жизнь и страх, но в голове уже прояснилось, и я подумал: что со мной творится? Что я сам натворил? Неужели мне как-то передалась доля проклятия Амели? Или же я – нечто совершенно иное?

Пошел снег, зазвенели церковные колокола, и я устремился к единственному прибежищу. Другого я просто не знал. К кому бежит детеныш, если его за пятки кусают волки? Кого зовет солдат, когда он истекает кровью в поле?

– Мать, – ответил Жан-Франсуа.

– Мать. – Габриэль кивнул.

В ту ночь, когда я оглушил папа, когда ко мне впервые воззвала кровь, мама пыталась что-то мне сказать. И вот я ворвался в нашу хижину, окликнул ее. Мама встала с постели, а сестренка в ужасе уставилась круглыми глазами на мои окровавленные руки и лицо. Папа зарычал: «О Боже, что ты натворил, сопляк?» Селин зашептала молитву, но мама обняла меня и сказала: «Не бойся, милый. Все будет хорошо».

В дверь заколотили тяжелые кулаки. Раздались гневные голоса. Мама и папа переглянулись, но папа не пошевелил и мускулом. Тогда моя львица, плотно сжав губы, накинула на плечи шаль и, взяв меня за руку, повела назад, на холод.

Нас встретило полдеревни. Пришли кто с фонарями, кто с факелом, а кто с иконой Спасителя. Среди селян был олдермен; отец Луи тоже пришел: в руках он, словно меч, сжимал Заветы. Вскинув священную книгу, он ткнул ею в мою сторону и хриплым от праведной ярости, с которой проклинал еще мою сестру, голосом выкрикнул:

– Мерзость!

Мама попыталась что-то возразить, но ее голос потонул в поднявшемся гвалте. Коваль схватил меня за руку, но в моих жилах еще гудела – горячо и звонко – украденная кровь, и я отбросил его, словно соломинку. Навалилось еще несколько человек, но я отбросил и их: кости трещали, плоть рвалась… Но вот на меня накинулись всей гурьбой под вопли священника:

– Валите его! Во имя Господа!

– Он один из них! – прокричал кто-то.

– Пропал, как и его сестра! – взревел другой.

Мама кричала, Селин сыпала проклятиями, и где-то посреди свалки я услышал рев отца, мол, это же мальчик, всего лишь мальчик. Меня, окровавленного и почти без чувств, подняли на ноги. Тогда я вспомнил Амели, как она горела, кружась и вопя. Может, и меня ждала эта же участь? Я заглянул в глаза отцу Луи, этой сволочи, отказавшей моей сестре в панихиде. Не удержался и с ненавистью бросил:

– Сраный безбожный трус! Молюсь, чтобы ты подох с воплями.

Грянул выстрел колесцового пистолета, и у меня зазвенело в ушах. Толпа застыла, обернувшись к двум всадникам, неспешно ехавшим по раскисшей дороге.

Они восседали на бледных жеребцах, точно ангелы смерти со страниц Заветов. Впереди ехал тощий малый: худой, что твое пугало, в пальто из плотной черной кожи. На лоб он надвинул треуголку, а зашнурованный поднятый воротник закрывал и рот, и нос; в получившуюся щель проглядывали только пряди сухих соломенных волос и глаза. Таких бледно-зеленых радужек я еще не видел; зато белки налились кровью и казались красными. Поперек спины крепкого тундрового пони лежал мешок, а то, что было в нем, очертаниями напоминало человека. На плече у всадника сидел сокол: серые перья птицы лоснились, глаза золотисто поблескивали.

Второй ездок выглядел моложе, шире в плечах, но его лица я тоже почти не видел. Одежда на нем была такая же, что и на первом всаднике, а на поясе висели ножны с длинным клинком. Взглядом льдисто-голубых глаз из-под низко надвинутой треуголки он окинул толпу.

Снег валил уже гуще, холод впивался мне в голую кожу. Жирные хлопья отражали свет охотничьих фонариков, подвешенных к седлам незнакомцев. Я заметил, что на груди у обоих всадников сверкали вышитые серебром семиконечные звезды.

Папа снял со стены старый меч, а мама стояла, затаив дыхание, с растрепанной косой. Селин, моя маленькая чертовка, сжала кулачки и вышла вперед, защитить старшего брата от чужаков на пони, которые медленно приближались к нашему дому. Важность момента ощутили все. Я наблюдал за странными пришельцами, отметив про себя, какие у них славные скакуны, какой четкий крой пальто и что звезды у них на груди вышиты вовсе не нитью, а самым настоящим серебром. Тот, что ехал первым, убрал пистолет за пазуху и, перекрикивая пение моего пульса, назвался:

– Я – брат Серорук, угодник-среброносец Сан-Мишона.

Он указал на меня:

– Я приехал за этим мальчиком.

Ветер завывал голодным волком, снег лип к моей окровавленной коже. Я обернулся на отца Луи: тот помрачнел.

– Мсье, – сказал священник, – этот мальчишка – чернокнижник, творит богомерзкие кровавые обряды. Он – зло. Он проклят!

В толпе забормотали, но человек, назвавшийся Сероруком, лишь вынул из-за пазухи пергаментный свиток, скрепленный императорской печатью: единорог и пять скрещенных мечей в застывшей капле яблочно-красного воска.

– По велению Александра Третьего, императора Элидэна и защитника Святой церкви Господней, которому не смеет возразить ни один человек под этим небом, я наделен полномочиями рекрутировать по собственному усмотрению любого и всякого гражданина для нашего праведного дела. И я выбираю его.

– Рекрутировать? – взорвался олдермен. – Это чудовище? Для чего?

Человек достал из ножен меч, и у меня перехватило дыхание. Побитый и в крови, я все же оставался сыном кузнеца: клинок был подлинным предметом вожделения. Полотно стали, точно светлые волокна в темной древесине, пронизывали серебряные прожилки. Навершием служила звезда – семиконечная, по числу мучеников, – окруженная ободом Спасителева колеса. Меч словно светился в тусклом свете фонарей.

– Мы – Ордо Аржен [7], – ответил Серорук. – Серебряный орден Святой Мишон, и чудовища – именно те рекруты, которые нам требуются, мсье. Ибо враги, с которыми мы сражаемся, еще чудовищней, и если падем мы, падет могущественная Божья церковь, и Его царствие на земле, и весь мир человеческий.

– Кто же эти враги? – строго спросил отец Луи.

Серорук взглянул на священника красными глазами, в которых отражался свет фонарей. Отпустив сокола, он развернулся к мешку на спине скакуна, ослабил державшие груз цепи и спихнул его в грязь. Ударившись о землю, сидевший в мешке фыркнул; сперва мы думали, будто это человек, но то, что выбралось наружу, им не было.

Облаченная в лохмотья, мертвенно худая, тварь походила на обтянутый кожей скелет. Глаза – белые, губы – иссохшие, зубы – длинные и острые, как у волка. Поднявшись, создание издало звук, похожий на шипение кипящего воска. Селяне закричали от ужаса.

Внезапно я снова стал тринадцатилетним мальчишкой, стоящим посреди грязной улицы в тот день, когда Амели с Жюльет вернулись домой. Я, несомненно, испугался, но вместе со страхом пришла и память о сестре. Я ощутил знакомую ненависть, опаляющую грудь изнутри и заставляющую стискивать зубы. Ненависть придает силы, и только гнев выпестует особый род отваги. Я не закричал и не попятился, как прочие мужи вокруг, но встал, широко расставив ноги. Вдохнул и поднял, сука, кулаки.

– Впечатляет, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Я не впечатлить хотел, – прорычал Габриэль. – Зная то, что я знаю теперь, я от души жалею, что тогда не побежал. Лучше бы Господь заставил меня обмочиться и взвыть.

Габриэль со вздохом убрал со лба прядь.

– Называй это как угодно: инстинкт, глупость… Такими уж мы рождаемся, и этого не отменить, как не изменить воли ветра или цвета глаз Господа.

Той твари, разумеется, срать было на мои кулаки, но серебряная цепь, которой она была прикована к седлу Серорука, остановила ее: упырь тщетно тянул ко мне руки. Угодник же слез с коня и, клянусь всеми семью мучениками, при звуке, с которым его сапоги коснулись раскисшей земли, тощее и голодное чудовище обернулось и завыло. Серорук вскинул клинок, в темноте блеснула сталь… Боже милостивый, ударил он так быстро, что я почти не заметил.

Серебряное навершие врезалось чудовищу в челюсть. Брызнула темная кровь, полетели зубы. Работал мечом Серорук ужасающе, и я вздрагивал, когда он снова и снова бил чудовище, пока то, скуля, не рухнуло и не сжалось. А когда Серорук втоптал его лицом в грязь и посмотрел на отца Луи, то в его глазах я заметил ту же ненависть, что кипела в моем сердце.

– Кто наш враг, добрый отче?

Он обвел взглядом красных глаз селян и задержал его на мне.

– Нежить.

Сидя в холодной камере, Габриэль де Леон молча огладил щетинистый подбородок. Голос Серорука в его голове звучал так отчетливо, будто наставник был в узилище вместе с ним. Габриэль чуть не поддался искушению обернуться: ну как старая сволочь стоит за спиной?

– Какая театральность, – зевнул Жан-Франсуа крови Честейн.

Габриэль пожал плечами.

– Сероруку она не была чужда.

Когда он посмотрел на меня своим красными глазами, я понял, что он меня оценивает. Наконец угодник расшнуровал воротник, и я увидел его лицо: кожа – мертвенно-бледная, черты – каменные. После таких, как он, на кровати остаются мозоли.

– Ты уже видел таких прежде, – сказал Серорук, кивнув на чудовище.

Я долго думал, что ему ответить.

– Моя… моя сестра.

Он посмотрел на мою мама, потом снова на меня.

– Тебя зовут Габриэль де Леон.

– Oui, угодник.

Он улыбнулся, будто мое имя показалось ему смешным.

– Отныне ты принадлежишь нам, Львенок.

Тогда я обернулся к мама и, видя, что она не возражает, наконец понял: эти люди прибыли по ее зову. Серорук и стал той помощью, о которой я просил, – помощью, оказать которую сама она не могла. В глазах у мама стояли слезы: то была мука львицы, готовой на все, лишь бы спасти детеныша, и не видящей иного выхода.

– Нет! – выкрикнула Селин. – Вы моего братика не заберете!

– Тише, Селин, – шепнула мама.

– Я его не отдам! – заплакала сестренка. – Спрячься за мной, Габи!

Она зло вскинула кулачки, а я заслонил ее собой от всадников и крепко обнял. Я знал: дай ей хоть шанс, и она выцарапает Сероруку его холодные глаза, заглянув в которые я кое-что понял.

– Это Божьи люди, сестра, – сказал я Селин. – И на это Его воля.

– Тебе нельзя уезжать! – отрезала Селин. – Так нечестно!

– Может быть, но кто я такой, чтобы перечить Вседержителю?

Не стану лгать, я испугался. Желания покидать ma famille, мой маленький мирок, не было, но нас по-прежнему окружали селяне, глядевшие со страхом и яростью. Зубы у меня снова стали прежними, но во рту все еще стоял привкус крови Ильзы. И на мгновение мне показалось, будто время застыло на кончике ножа. Душой такие моменты всегда чувствуешь. Эти люди предлагали мне спасение. Путь в жизнь, о которой я и не мечтал. Но я понимал, что заплатить за нее придется ужасную цену. Знала это и мама.

Разве у меня был выбор? Остаться не выйдет, только не после случившегося. Я не знал, во что превращаюсь, но вдруг ответ найдется у этих людей? Да и не мог я, как уже сказал сестренке, перечить воле небес. Бросать вызов своему Творцу. И вот я, тяжело вздохнув, пожал угоднику руку.

Габриэль возвел очи к потолку и вздохнул.

– Так агнец отправился на закланье.

– Они забрали тебя в тот же миг? – спросил Жан-Франсуа.

– Дали проститься с ma famille. Папа сказать было почти нечего, но, видя меч у него в руке, я понял: ради меня он сделал бы все, что было в его небольших силах. Я боялся за Селин, которая останется теперь без моего присмотра, но поделать ничего не мог. Но папá я предупредил. Я его, сука, предупредил: «Не забывай о дочери. Больше у тебя детей не осталось».

Мама плакала, когда я целовал ее на прощание. Я и сам плакал, обнимая Селин. Мама велела мне остерегаться зверя. Зверя и всех проявлений его голода. Мой мир трещал по швам, но что мне оставалось? Меня уносила река, однако уже тогда мне хватало опыта понять: есть те, кто плывет с потопом, и те, кто тонет, пытаясь с ним бороться. Просто одни обладают мудростью, другие – нет.

– Не уезжай, Габи, – взмолилась Селин. – Не оставляй меня.

– Я вернусь, – пообещал я, целуя ее в лоб. – Присматривай тут за мама, Чертовка.

Парень, что ехал следом за Сероруком, отнял меня от Селин и без утешений толкнул к своему пони. Затем он снова обмотал хнычущее чудовище джутом и серебряной цепью и водрузил на спину второго скакуна. Угодник же посмотрел на собрание бледными, налитыми кровью глазами.

– Это чудовище мы изловили в трех днях пути к западу отсюда. Их станет еще больше: грядут темные дни и еще более темные ночи. Зажигайте свечи в окнах. Не пускайте в дом чужаков. Не гасите огни в очагах и любовь Бога в сердцах. Мы победим. Ибо мы носим серебро.

– Мы носим серебро, – отозвался его молодой спутник.

Кроха Селин ревела, и я на прощание вскинул руку. Крикнул мама, что люблю ее, но она смотрела в небо, и на ее щеках замерзали слезы. Я еще никогда не чувствовал себя таким одиноким, как когда покидал Лорсон. Я смотрел на ma famille, пока они не скрылись вдали, поглощенные мраком.

– Пятнадцатилетний мальчишка, – вздохнул Жан-Франсуа, оглаживая воротник из перьев.

– Oui, – кивнул Габриэль.

– И ты еще нас зовешь чудовищами.

Габриэль посмотрел в глаза вампиру и звенящим, как сталь, голосом ответил:

– Oui.

Жан-Франсуа едва заметно улыбнулся:

– Итак, из Лорсона в Сан-Мишон?

Габриэль кивнул.

– Путь занял несколько недель. Мы ехали по Падубовому тракту. Стоял мороз, а плащ, который мне дали, от холода не спасал. Голова так и шла кругом от воспоминаний о том, как я поступил с Ильзой, о темном блаженстве, подаренном ее кровью, о виде чудовища, которое Серорук извлек из мешка, а сейчас вез на спине пони. Я не знал, что и думать.

– Брат Серорук не говорил, что уготовил тебе?

– Рассказал чуть менее, чем нихера. Да я поначалу и побаивался его расспрашивать. В Сероруке ощущался огонь, грозивший спалить, если подойти слишком близко. Кожа да кости, острые скулы и подбородок, волосы – грязная солома. Еду´ угодник пережевывал как будто с ненавистью, каждую минуту свободного времени проводил в молитве, прерываясь лишь время от времени, чтобы ударить себя ремнем по спине, а заговоришь с ним – будет смотреть, пока не заткнешься.

Если к кому он и проявлял теплые чувства, так это к соколу. Сраную птицу он назвал Лучником и сдувал с нее пылинки, точно отец с сына. Но самое странное я увидел в то утро, когда угодник впервые омылся при мне.

Серорук сбросил блузу, собираясь плеснуть на себя водой из ведра, и я увидел татуировки, сплошь покрывавшие его торс и руки. Чернильные рисунки я видел и прежде: спиральные узоры фей на оссийцах, – но ничего подобного меткам угодника не встречал.

Габриэль провел пальцами по собственным расписанным рукам.

– Чернила были вроде этих. Темные, с металлическим, благодаря примешанному серебру, отливом. У Серорука во всю спину красовался лик Девы-Матери. Вдоль рук тянулись спирали свято-роз, мечей и ангелов, а на груди он носил семь волков – в честь семерых святых. У молодого ученика, что ехал с ним, татуировок было меньше, но по груди у него все же вились гирлянды роз и сплетенные змеи. На левом предплечье красовался Наэль, ангел благости, на бицепсе – Сари, ангел казней, раскинувшая прекрасные крылья, как у мотылька. И еще у обоих, ученика и наставника, на левой ладони было выведено по семиконечной звезде.

Габриэль показал вампиру раскрытую ладонь. На ней, вписанная в идеальный круг, среди мозолей и рубцов поблескивала семиконечная звезда.

– Любопытно, – вслух подумал Жан-Франсуа, – ради чего твой Орден так осквернял свои тела?

– Угодники-среброносцы называли это эгидой. Когда сражаешься с чудовищами, которые способны кулаками пробить нагрудник, доспехи носить смысла нет. Броня замедляет. Шумит. Но если крепко веришь во Вседержителя, то эгида делает тебя неприкасаемым. Неважно, кого ты выслеживаешь – закатного плясуна, фею, холоднокровку, – ни один из них не вынесет прикосновения серебра. А твой вид, вампир, Бог ненавидит особенно: вы бежите от одного только вида священных икон, съеживаетесь перед семиконечной звездой, колесом, Девой-Матерью и мучениками.

Жан-Франсуа махнул рукой в сторону ладони Габриэля.

– Так что же я не съеживаюсь, де Леон?

– Потому что меня Бог ненавидит еще сильнее.

Жан-Франсуа улыбнулся.

– Думаю, у тебя есть и другие рисунки.

– Много.

– Можно взглянуть?

Габриэль встретился с ним взглядом. Повисла тишина, продлившаяся три вдоха и выдоха. Вампир облизнул ярко-красные блестящие губы.

– Как угодно. – Угодник-среброносец пожал плечами.

Он встал со скрипнувшего кресла. Не спеша сбросил пальто, расшнуровал блузу и стянул ее с себя через голову, обнажил торс. С губ вампира слетел тихий и нежный, как шепоток, вздох.

Тело Габриэля сплошь состояло из мышц и сухожилий, резко очерченных в свете лампы. Кожу украшали оставшиеся от клинков, когтей и Спаситель знает чего еще шрамы. Но главное – Габриель де Леон был покрыт татуировками: от шеи до пупа и костяшек пальцев. Если бы летописец дышал, то от вида рисунков у него перехватило бы дух. Вдоль правой руки угодника спускалась Элоиз, ангел воздаяния, с мечом и щитом наготове. На левой была Кьяра, слепой ангел милосердия, и Эйрена, ангел надежды. На груди щерил пасть лев, с семиконечными звездами вместо глаз; а на поджаром животе выстроился круг из мечей. Руки и тело украшали голуби и солнечные лучи, Спаситель и Дева-Матерь. Габриэль ощутил плотный темный ток в воздухе.

– Прекрасно, – прошептал Жан-Франсуа.

– Художник попался уникальный, – ответил Габриэль.

Угодник-среброносец снова надел блузу и сел.

– Merci, де Леон. – Жан-Франсуа продолжил набрасывать его портрет по памяти. – Ты рассказывал про Серорука. Что он поведал тебе по дороге?

– Я же говорю, он больше отмалчивался.

Мне оставалось только гадать: сильно ли я навредил Ильзе? Почему вдруг я сумел раскидать взрослых мужиков, точно кукол? Кинжал олдермена вроде бы рассек мне спину до кости, но рана оказалась не такой уж и глубокой. Как все это, во имя Вседержителя, было возможно? Ответов я не находил. – Габриэль снова пожал плечами. – Предела мы достигли, когда наша маленькая разношерстная компания остановилась на ночевку в нордлундской глуши, в тени умирающих сосен, неподалеку от Падубового тракта. В пути мы были уже девять дней.

Юный всадник, сопровождавший Серорука, был инициатом по имени Аарон де Косте. Или, иначе, учеником. Выглядел он по-королевски: густые белокурые волосы, ярко-синие глаза и лицо, при виде которого девки падают в обморок. Он был старше меня, лет восемнадцати. Имя Косте носили бароны в западной части Нордлунда, и мне подумалось, что он связан с ними родственными узами, но сам он о себе ничего не рассказывал. Когда он заговаривал со мной, то лишь отдавал распоряжения. К Сероруку обращался «наставник», а меня звал «пейзаном» – с таким видом, будто кусок дерьма сплевывал.

Если нам случалось устраивать привал на открытом месте, то Серорук вешал на ветку ближайшего дерева порченого. Тогда я задавался вопросом, почему он его просто не убьет? Де Косте велел мне собрать хвороста и разводил костер – да поярче. Хозяин и ученик спали по очереди, а тот, кто бдел, курил трубку, набитую странным красным порошком. Когда они затягивались, глаза у них меняли оттенок: белки так наливались кровью, что становились красными. Как-то я попросил де Косте дать мне попробовать, и он в ответ фыркнул:

– Еще накуришься, пейзан.

В общем, тем вечером де Косте точил клинок. Прекрасный был у него меч. Серебро и сталь с летящим ангелом смерти Манэ на крестовине. Лучник сидел на ветке дерева, поблескивая в темноте глазами. Плененный Сероруком труп несколько часов провисел на ветке неподвижно, но вот одно поленце в костре стрельнуло, рука де Косте дрогнула, и он сильно порезал палец. Тварь в мешке тут же застонала, забилась пойманной рыбой.

Серорук в это время как обычно молился, и его спина краснела от ударов ремнем. Тогда он открыл глаза и зарычал: «Молчать, пиявка», – но труп задергался сильнее.

– Е-е-е-е-е-е-еда-а-а, – молил он. – Е-е-е-е-е-еда-а-а.

Я взглянул на кровь, что капала из пореза на пальце де Косте, и от одного только запаха в животе у меня свело, а кожа покрылась легкими мурашками. Серорук бросил такое грязное ругательство, которое мне в мои молодые годы еще не доводилось слышать, поднялся с колен и достал из ножен прекрасный посеребренный меч.

Он сердито обошел костер, приспустил мешок и осыпал тварь таким градом ударов, какого я еще, наверное, никогда не видел. Чудовище визжало, когда Серорук бил его навершием меча: серебро шипело, касаясь иссохшей кожи. Угодник не остановился, даже когда крики чудовища перешли в стоны; он колотил его, кроша кости и превращая плоть в месиво, пока – Господь свидетель – оно не заревело, как ребенок.

– Стойте! – вскричал я.

Серорук обратил на меня пылающий взгляд. Считай меня каким угодно – охеренно храбрым или охеренно глупым, – но мне казалось, даже чудовище не заслуживало такой пытки. Глядя, как оно всхлипывает, вися на суку, я произнес: «С него хватит, брат, во имя всего святого!»

Габриэль вздохнул, уперев локти в колени.

– Господь Всемогущий, а ведь я думал, что видел гнев в моем папа. Однако злость на лице Серорука в тот момент затмила все.

– Святого? – сплюнул он.

Угодник медленно подошел ко мне, глядя так же, как папа, когда тот готовился пустить в ход кулаки. Я попытался оттолкнуть его, но – во имя Господа! – он был силен. Рывком поднял меня на ноги и врезал по лицу наотмашь. Губа лопнула, в глазах полыхнули черные звезды. Затем Серорук за шиворот подтащил меня к твари на суку. Нытье стихло, точно залитый водой костер, и она снова ожила. В глазах трупа загорелось безумие. Невиданный голод. Я в ужасе взревел, но Серорук подвинул меня еще ближе к чудовищу, а оно протянуло к моей кровоточащей губе руки.

– Тебе жаль эту мерзость?

– Прошу, брат, перестаньте!

Он вновь ударил меня – да так крепко, как даже отцу не удавалось, и я распластался на земле. Лежа в мерзлой грязи, я посмотрел на де Косте, ища заступничества, но тот и пальцем не пошевелил. Серорук возвышался надо мной, а его глаза полыхали яростью.

– Избавь свое сердце от жалости, малец. Зажги в груди огонь, и пусть он спалит ее с корнями! Наш враг не знает любви, не ведает пощады, уз товарищества! Ему известен лишь голод! – Он указал на тварь, которая все еще алкала моей крови. – Доберись эта мерзость до тебя – вскрыла бы от просака до горла и сожрала потроха из твоего брюха, точно свинья – из кормушки. И к завтрашней ночи, а может, и к следующей, ты бы восстал, такой же бездушный, как растерзавшая тебя тварь! Ищущий лишь возможности утолить жажду кровью глупцов, взывающих к жалости!

Его крик звенел, пробиваясь сквозь треск костра, сквозь грохот моего сердца. И глядя в глаза живому трупу, который тянул руки к моей кровоточащей губе, я исполнился той же ненависти, того же отвращения, что и в день, когда вернулась домой моя сестра.

– Что они такое? – невольно прошептал я.

Взгляд Серорука горел костром.

– Мы называем их порчеными, Львенок.

– Но что они такое?

Угодник пристально посмотрел на меня, и я не смог отвести взгляда. Тут он угомонился, и жесткие черты его лица смягчило сожаление. Он подал мне руку, а я, не зная, как еще поступить, принял ее. Угодник отвел меня к костру, усадил у огня и стал смотреть в потрескивающее пламя. Де Косте же продолжал молча бдеть.

– Что тебе известно о холоднокровках, малец? – спросил наконец Серорук.

– Они питаются живой кровью. Не стареют. У них нет души.

– Oui. А как они появляются?

– Из тех, кого убили подобные им.

Тут Серорук посмотрел на меня.

– Слава Господу и Спасителю, это не так, малец. Иначе нам бы уже пришел конец.

Наступившую тишину нарушало только потрескивание хвороста. В воздухе ощущалось бремя. Кровь кипела. Это были первые ответы, которые Серорук дал мне за девять дней пути, и теперь, когда он наконец заговорил, хотелось, чтобы он не умолкал.

– Прошу, брат, скажите: что они такое?

Серорук смотрел в огонь, поглаживая острый подбородок. Выглядел он лет на сорок, но морщины тревог в уголках глаз и рта старили его намного сильнее. Я все еще побаивался угодника, страшился его кулаков не меньше, чем когда-то – кулаков папа, но при этом гадал, что сделало его таким. Был ли он когда-то живым и юным, как я.

– А теперь слушай, – велел он, – и слушай внимательно. Холоднокровки и правда передают свое проклятие жертвам, но не всегда. Они не выбирают, кому передастся их недуг, и в том, кто из жертв обратится, а кто просто останется мертв, кажется, нет ни порядка, ни смысла. Бывает так, что убитый восстает всего через несколько мгновений после смерти. Но чаще проходит несколько дней или даже недель. Все это время жертва остается просто трупом и поднимается именно в том виде, в каком ее застало обращение: нетронутая тленом и прекрасная или уже иная. – Он глянул на подвешенное чудовище. – В былые времена, если обращение занимало несколько дней, солнце быстро убивало жертву. Мозг, видишь ли, тоже гниет, и безголовые холоднокровки, ничего не зная, погибали с первым же рассветом. Зато сейчас…

– Мертводень, – прошептал я.

– Oui. Солнце им больше не страшно. Вот они и живут дальше. Блуждают. Убивают. И размножаются – все эти семь лет с тех пор, как дневная звезда оставила нас.

– Сколько их теперь? – пробормотал я, облизывая разбитую губу.

– На западе Тальгоста, за хребтом Годсенд? Тысячи.

– Семеро мучеников…

– Ты даже не представляешь, насколько все плохо, Львенок. Старейшие и самые опасные, прекрасные, те, что зовут себя высококровными, прежде жили втайне. Но четыре месяца назад один владыка старшей крови привел к стенам Веллена армию порченых. Он бродил улицами города, словно ангел смерти, – бледный и утонченный, неуязвимый для оружия. Он убил кузена его императорского величества и забрал себе крепость. Он и сейчас посягает на земли Тальгоста, и с каждой резней, учиненной его темным племенем, армия мертвых растет. Некоторые восстают высококровными, вечно молодыми и бессмертными, но большинство становится порчеными, жуткими и гнилыми. И все, кто был убит, покорны его воле. Ходят слухи, будто он – древнейший холоднокровка на земле. Его имя Фабьен Восс, но сам он себя объявил Вечным Королем.

От этой мысли меня замутило. Я попытался вообразить несметные легионы холоднокровок, осаждающие города. Древние, точно само время, эти создания теперь бродили по земле невозбранно, как люди.

– И при чем…

Я покачал головой. В горле пересохло. Я вспомнил, как на язык текла ручьем медово-сладкая кровь Ильзы, вспомнил блаженство, наступившее, когда мои зубы пронзили гладкую кожу ее бедра. Мои клыки уже не были такими длинными, но все же я их чувствовал, и еще – жажду, что таилась во мне. Я гадал, восстанет ли она снова, а точнее – когда это произойдет.

– И при чем же тут я?

Серорук искоса взглянул на меня. В костре щелкнуло поленце, и в темноте брызнул фонтан искр.

– Что тебе известно об отце, Львенок?

– Он был солдатом. Разведчиком в армии Фили…

– Я не о том, кто тебя вырастил, малец. Я о родном отце.

И тогда я все осознал. Озарение обрушилось на меня снежной лавиной: я понял, отчего папа колотил лишь меня, не трогая сестер, и что он имел в виду, говоря, будто вырастил под своим кровом приблудка. Губы у меня словно онемели и распухли. Слова застряли в горле.

– Моим отцом…

– Был вампир.

Это произнес Аарон де Косте, смотревший на меня поверх пламени костра.

– Нет, – выдохнул я. – Нет… нет, моя мама ни за что бы…

– Она надеялась, что ты – не от него. Они оба надеялись. – Серорук похлопал меня по колену, и его взгляд смягчился; в нем теперь читалось нечто вроде жалости. – Не вини ее, Львенок. Для взора, что не видит истины, высококровные прекрасны. Они могущественны. Их разуму под силу сломить даже крепчайшую волю, а их уста источают сладчайший мед.

Мне вспомнилась Ильза, беззащитная перед обуявшей ее страстью, когда я чуть не выпил ее досуха. Тогда я взглянул на труп, подвешенный на суку, а после, с крайним отвращением, на собственные руки.

– Так я… как они?

– Нет, пейзан, – ответил де Косте. – Ты – как мы.

– Ты помесь, парень, – сказал угодник. – Из тех, кого мы называем бледнокровками.

Я посмотрел на этих двоих: у обоих кожа была призрачно-бледная, как и моя.

– Изменения проступают в нас ближе к возмужанию, – сказал Серорук. – И со временем все становится только хуже. От отца мы наследуем кое-какие дары: силу, скорость… прочие блага, смотря к какому клану он принадлежал. Но также нам передается жажда. Жажда крови, которая толкает их к убийству, а нас – к безумию. Мы – плоды греха, малец, и, не обольщайся, мы прокляты Богом. Единственный способ для нас заслужить Его вечную милость и место на небесах для наших окаянных душ – это сражаться и погибнуть за Его Святую церковь.

– А этот… Серебряный орден, о котором вы говорили?..

– Ордо Аржен. – Серорук кивнул. – Мы – серебряное пламя, отделяющее этот мир от конца всего сущего. Охотимся на чудовищ, которые иначе пожрали бы людской род, и убиваем их. Феи и падшие, закатные плясуны и чародеи, восставшие и порченые. И, oui, даже высококровные. Некогда вампиры жили в тени, но теперь не страшатся солнца, а темный легион Вечного Короля растет с каждой ночью. Вот мы, сыны их грехов, и платим немалую цену. Либо мы выстоим, либо все падут.

– Так нам… положено сражаться с Вечным Королем и его армией?

– Армии бьются с армиями, но императрица Изабелла убедила императора Александра, что, помимо молота, ему нужна и бритва. Ордо Аржен – ее лезвие. Традиция нашего братства свята, но никогда еще прежде королевский двор нам не покровительствовал. Генералы императора осаждают крепости и руководят войсками, но голову змее отсечем мы. Перебьем пастырей и посмотрим, как разбегутся овцы.

– Ассасины, – пробормотал я.

– Нет, парень, мы охотники. Охотники с божественными полномочиями. Гоняемся за опаснейшей дичью. – Серорук посмотрел в костер, и в его глазах вновь полыхнуло пламя. – Мы надежда тех, кто отчаялся. Огонь во тьме. Мы станем ходить в ночи подобно им, а они узнают наши имена и устрашатся. Покуда горят они – мы суть пламень. Покуда истекают кровью – мы суть клинки. Покуда грешат они – мы суть угодники Божьи.

А потом Серорук и де Косте в один голос произнесли:

– И мы носим серебро.

Брат Серорук заглянул в мои удивленные глаза, и сердце мне словно стиснули в кулаке. Затем он встал и тихо, будто не было никакой беседы, вернулся к молитве.

Однако он говорил со мной, и теперь его слова занимали мой разум. Я испугался как никогда в жизни. Ужаснулся того, кто я такой. А еще узнал, что вся моя жизнь это, сука, ложь: отец мне вовсе не отец, и я – плод греховной связи с чудовищем, и суть его теперь росла во мне, словно опухоль. Впрочем, и Аарона с Сероруком породила та же тьма, но они с честью стояли на защите императора, церкви, Самого Вседержителя.

Братья Серебряного ордена Святой Мишон.

Мать всегда говорила, будто в жилах у меня кровь льва, но тогда я впервые ощутил, что он не дремлет. От рук холоднокровок погибла моя сестра, и, пусть мне не удалось уберечь ее, теперь я мог за нее отомстить и, возможно, даже спасти свою проклятую душу. Я был рожден в темнейшем грехе, но впереди забрезжило искупление. И, глядя в пламя костра, я поклялся себе: если мне суждено примкнуть к этим людям, я стану лучшим из них. Самым свирепым и преданным делу. Забуду нерешительность, не подведу их и не познаю покоя, пока не отправлю всех чудовищ до последнего назад в преисподнюю, что породила их, – с приветом сестренке.

Габриэль со вздохом покачал головой.

– Я, сука, понятия не имел, во что ввязался.

– В Сан-Мишон, окутанный снежно-серым туманом, мы прибыли в последний findi [8] месяца. Брат Серорук ехал впереди, Аарон де Косте – следом; я сидел в седле у него за спиной. Оказавшись в тени монастыря, я растерялся, запутавшись в чувствах. Я испытывал страх из-за собственной греховной природы; тоску по всему, что осталось в Лорсоне; но главное – восторг при виде утесов-столпов. Особенный восторг, с которым взираешь на что-нибудь, раскрыв рот.

Место было сказочное. Сан-Мишон возвели в долине реки Мер, угнездив его на черных скалах: вверх, точно копья великанов из Легендарной эпохи, поднимались семь столпов из замшелого камня. Между гранитных колонн темно-сапфировой змеей текла точившая их река. И вот на этом исполинском пьедестале ждал меня монастырь Сан-Мишон.

Серорук кивнул Аарону, и тот снял с пояса окованный серебром рог, подул в него, и над долиной зазвучала протяжная нота. Сверху ответили колокола, и пока мы ехали по заросшему грибами сланцу к срединному столпу, внутри у меня все трепетало. В основании утеса я увидел полость, вход в нее был забран кованой решеткой с изображением семиконечной звезды. Учуяв запах лошадей, я сообразил, что внутри конюшня.

Рядом с воротами опустилась широкая деревянная платформа на толстых железных цепях. Передав пони двум юным конюхам, мастер Серорук закинул пленного порченого на плечо и пошел к подъемнику; мы с Аароном – следом. Платформа угрожающе раскачивалась: мы поднялись на сто футов, на двести, и с этой высоты я разглядел на северо-западе Годсенд – величественный хребет из покрытого снежными шапками гранита, отделявший Нордлунд от Тальгоста.

Над нами кружил Лучник, а я вцепился в перила до того крепко, что побелели костяшки пальцев. Так высоко я еще никогда не поднимался и, стараясь не смотреть вниз, поднял взгляд – туда, где, прямо как в сказке, ждал монастырь в небесах.

– Высоты боишься, пейзан? – усмехнулся Аарон.

Я взглянул на блондинчика и крепче стиснул перила.

– Отвали, де Косте.

– Ты вцепился в эти перила, как в мамкину сиську.

– Вообще-то я представлял сиськи твоей мамаши. Хотя мне говорили, что ты предпочитаешь грудь сестры.

Серорук заворчал, веля нам обоим остыть, и остаток подъема де Косте держал язык за зубами, бросая на меня злобные взгляды. Однако мне было плевать. Всю неделю он обращался со мной, словно с приставшей к сапогу грязью, и компания этого засранца-барчука казалась мне столь же привлекательной, как мешок лобковой гниды.

Платформа со скрипом остановилась. В будке слева была лебедка, которую крутил сварливый тип, затянутый в черную кожу, с сальными патлами. А вот серебра на руках у него я не заметил.

– Светлой зари, привратник Логан, – кивнул ему Серорук.

Худой поклонился и с сильным акцентом оссийского деревенщины ответил:

– С Божьим утречком, брат Серорук.

Я прикинул, что долина лежит под нами примерно в пяти сотнях футов, но под сердитым взглядом мастера Серорука отпустил наконец перила, за которые так цеплялся.

– Не бойся, Львенок.

– Главное вниз не смотреть. – Я выдавил улыбку.

– Смотри перед собой, малец.

Я убрал с лица волосы, что бросал мне в глаза ветер, и вздохнул.

– Вот это вид…

Перед нами вздымался кафедральный собор. Прежде я соборов не видел, а крохотная часовенка в Лорсоне мне, юнцу, всегда казалась внушительной. Однако сейчас я поистине увидал дом Господа: огромный круглый кулак гранита, шпили которого пронзали небо; во внутреннем дворе стоял фонтан с чашей из бледного камня, окруженный кольцом ангелов: Кьяра, слепой ангел милосердия, Рафаил, ангел мудрости, Санаил, ангел крови, и его близнец, мой тезка Гавриил, ангел огня. Кладка местами крошилась, кое-какие окна были заколочены, но все же ничего великолепнее я еще не встречал. По собору, точно облепившие бревно клещи, ползали рабочие, а с парапетов усмехались гаргульи. В восточном и западном фасаде я заметил огромные двойные двери, и над рассветными створками сверкал величественный витраж.

Выполнен он был как семиконечная звезда, каждый луч которой иллюстрировал житие одного из семи мучеников: святой Антуан, разделяющий воды Вечного моря; святой Клиланд, стерегущий врата в преисподнюю; святой Гийом, сжигающий на кострах безбожников. И, конечно же, святая Мишон в ореоле соломенных волос: она держала в руках серебряную чашу и яростным взглядом смотрела прямо мне в душу.

На верхней ступеньке восточного крыльца нас ожидал человек в пальто угодника. Он был из Зюдхейма: темная кожа – как полированное красное дерево; бледно-зеленые глаза – подведены тушью. Он был старше Серорука, а длинные черные волосы заплел в спиральные косички. Из-за жутких шрамов на щеках казалось, будто его губы навечно застыли в мрачной улыбке; на тыльной стороне его ладоней поблескивали прекрасные серебряные татуировки. Он был широк в плечах, как мой папá, но излучал ауру такой власти, которая моему отчиму с его кулаками и не снилась.

Это, решил я, главный.

Серорук и де Косте низко поклонились.

– С возвращением, братья. На мессе нам вас не хватало. – Великан обернулся ко мне и низким, как пение виолончели, голосом произнес: – Приветствую и тебя, юный бледнокровка. Меня зовут Халид, и я – верховный настоятель Ордо Аржен. Знаю, ты проделал долгий путь, и новая жизнь может не оправдать твоих ожиданий, но отныне это твоя жизнь. Ты и благословлен, и проклят, призван Господом Всемогущим на этот священный промысел. Мужайся. Будь беспощаден к себе. Иначе вслед за тобой мы все познаем слабость и отдадимся ей.

Не зная, как ответить, я просто поклонился:

– Настоятель.

– Пока ты не принял обет как полнокровный брат Ордена, наставлений ищи у своего мастера. Инициаты не могут покидать казарму после сигнала к отбою, а также входить в запретную секцию Большой библиотеки. Сегодня состоится закатная месса, и ты впервые примешь серебро. Завтра начнется твое обучение. – Халид взглянул на Серорука. – Можно тебя на пару слов, добрый брат?

– Во имя крови, настоятель. Де Косте, покажи Львенку, что тут да как.

– Во имя крови, наставник. – Аарон обернулся ко мне и проворчал: – Ступай за мной.

Оставив Серорука и Халида, де Косте повел меня по одному из широких каменных мостов. Я сообразил, что некогда, наверное, у семи утесов были природные связки, но руки времени обрушили большую их часть, и теперь их место занимали веревки да дерево. Чтобы не смотреть в ужасающую пропасть, я обратил свой взор на горизонт, на прекрасные древние строения вокруг и людей, ползавших по стенам.

– На что все эти подъемники? Для рабочих?

– Обращайся ко мне «инициат», пейзан, – ответил де Косте, даже не обернувшись. – В отсутствие брата Серорука я – твой старший.

Я прикусил язык. Я устал от манер Аарона, но в иерархии Ордена он и впрямь был старше меня.

– Что до твоего вопроса, то Серебряный орден только недавно обрел покровительство императора Александра. Монастырь стоит уже много веков, и долгие годы его постройками никто не занимался. Нечасто нам предлагали помощь, какую мы получили сейчас.

Я поразмыслил над этим, оглядывая окружавшие нас строения глазами сельского паренька. Темный камень, мрачная и величавая конструкция, расположенная на пиках, что зубцами корон древних царей высились над долиной Мер. Я сам не знал, чего ожидал увидеть здесь, в священном ордене убийц чудовищ, но, даже запущенный и ветхий, Сан-Мишон был для меня чудеснейшим местом из всех.

Аарон указал на оставшееся позади строение:

– Собор, сердце Сан-Мишона. Дважды в день, на заре и на закате, братья собираются на мессу. Пропустишь службу – и вскоре распрощаешься с яйцами.

Де Косте указал на север – на конструкцию с множеством окон, которую сейчас вовсю ремонтировали.

– Казарма, где мы преклоняем головы. На нижнем этаже – трапезная, а также нужники и баня. Угодники-среброносцы подолгу пропадают на охоте, так что советую воспользоваться оказией и мыться. Вот только, сомневаюсь, что низкорожденный червь вроде тебя узнает кусок мыла, даже если попробует его на зуб.

Я закатил глаза, а де Косте указал на юг – там виднелась круглая постройка, на стенах которой трепетали кроваво-красные стяги с шитьем в виде семиконечной звезды.

– Перчатка. Пока ты в Сан-Мишоне, большую часть времени будешь проводить там. Внутри Звезды тебя обучат фехтованию, рукопашной, стрельбе. Перчатка – это горнило, в котором куют угодников.

Я стиснул зубы и, с мыслями о сестре, кивнул.

– Я готов.

Аарон фыркнул:

– Продержишься две недели, и я направлю великому понтифику личное письмо с известием о чуде. – Де Косте мотнул головой в сторону еще одной постройки, круглой и лишенной крыши. – К северу – Житница, вотчина доброго брата Альбера. В ней мы держим запасы провианта и курятники, там же – теплица, в которой выращиваем травы. К северо-западу – обитель сестер.

– Сестер?

Аарон вздохнул так, будто я удивлялся чему-то очевидному.

– Серебряное сестринство Сан-Мишона. Прежде чем добрая императрица Изабелла взяла нас под свое покровительство, за монастырем ухаживали именно они.

Я разглядел выходящие из величественного готического здания крохотные фигурки в черных одеждах. Полы их ряс трепетали на ветру, а у лиц развевались кружевные вуали.

– Они тоже бледнокровки, как мы? – спросил я.

– Бледнокровок-женщин не бывает. Вседержитель посчитал за нужное избавить Своих дочерей от проклятия. Эти сестры – Божьи женщины, преданные Единой вере невесты Вседержителя.

– Не ожидал застать монахинь в ордене боевых братьев.

– Гм-м-м. – Де Косте искоса взглянул на меня. – И много ты времени провел среди боевых братьев, Котенок?

– Ну… – Я моргнул, застигнутый врасплох.

– Большая библиотека. – Де Косте кивнул на шестой столп, где восседал чертог из витражного стекла и со стрельчатым фронтоном. – Одно из обширнейших собраний знания в империи. Там есть запретная секция, и если архивист Адамо увидит, что ты хотя бы заглядываешься на нее, то пустит твою шкуру на переплет для книги. Я бы посоветовал тебе в свободное время изучить литературу общего доступа, но кажется мне, ты не умеешь читать.

– Я прекрасно читаю, – рассердился я. – Меня мама научила.

– Черкну тебе письмецо, когда мне станет не плевать. – Аарон махнул рукой в сторону библиотеки. – Книги хранятся на нижнем этаже, а наверху, в переплетной, трудятся сестры. Вместе с братьями очага они создают прекраснейшие тома во всей империи. – Он вскинул руку, предупреждая мой вопрос: – Ордо Аржен делится на две касты: есть братья охоты, бледнокровки вроде меня и Серорука, те, кто марает руки, выслеживая чудовищ во тьме; и есть братья очага – это обыкновенные люди веры, они присматривают за библиотекой, изготавливают нам оружие и… прочие инструменты. Кстати…

Де Косте указал на обширное здание впереди: редкие окна и лес печных труб, из которых валил черный дым. Только одна труба слабо курилась аленькой струйкой.

– Оружейная. – Аарон расправил плечи и пригладил густые светлые волосы. – Иди за мной. Тебе там понравится.

– Погоди, – окликнул я его. – А это что?

Я указал на каменный выступ в утесе с собором. Он напоминал мост, который, однако, не вел никуда и оканчивался площадкой без перил: дальше была только пропасть и река Мер внизу. На площадке стояло крупное колесо от колесницы в каменной раме. Точно на таком освежевали Спасителя, и теперь этот символ носил всякий священник и монахиня в мире.

– Это, – сказал Аарон, – Небесный мост.

– Для чего он?

Барчук стиснул зубы.

– Скоро сам узнаешь.

Де Косте развернулся на окованных серебром каблуках и зашагал в сторону оружейной. Распахнув огромные двойные створки, украшенные кованым изображением семиконечной звезды, он провел меня в огромный аванзал. И там я пораженно охнул.

Помещение озаряли мириады подвешенных к потолку стеклянных сфер. Каждая из них сияла горящей свечой. Как будто погасшие звезды моей юности вернулись на небосвод и изливали на стены медовый свет. Вдоль самих стен на широких стеллажах хранилось множество клинков, на которых лежали теплые блики.

Я разглядел мечи вроде тех, что носили у пояса Серорук и его ученик: сталь с прожилками серебра. Длинномерные мечи, бастарды [9], секиры и боевые молоты. Но было там и более диковинное оружие, о котором я слышал лишь мельком. Колесцовые пистолеты, ружья, многоствольные пистолеты прекрасной ковки, покрытые гравюрами со строчками из Писания:

В монастырь я влюбился с первого взгляда, но оружейная сразила меня наповал. Не забывай, вампир, ведь я рос одновременно сыном кузнеца и солдата. Упорно занимался с мечом и знал, как ковать столь прекрасное оружие. В этой кузнице трудились настоящие гении…

– Жди тут, – велел де Косте. – Ничего не трогай.

Парень скрылся за внутренними дверьми, и я услышал знакомый звон молота о наковальню. Заметил людей в кожаных фартуках, блестящие в свете горнил мускулистые руки, и от тоски по дому защемило в груди. Мне не хватало сестренки Селин, мама и даже, oui, папа. Пора было, наверное, прекратить называть его так в мыслях, но – семеро мучеников! – проще сказать, чем сделать. Всю свою жизнь я считал отцом Рафаэля Кастия, даже не догадываясь, что мой настоящий отец – чудовище.

Когда тяжелые двери закрылись за Аароном, я приблизился к длинномерным мечам, дивясь их красоте. Навершие каждого было украшено семиконечной звездой, крестовина – изображениями Спасителя, распятого на колесе, или ангелов в полете. Но серебряные прожилки в стали походили на завитки в срезе прекрасного дерева, и каждая едва уловимо отличалась от других. Я коснулся лезвия ближайшего клинка тыльной стороной ладони, за что оно вознаградило меня легкой болью и тонкой красной полосой на коже.

Острое как бритва.

– У тебя хороший вкус, – прозвучал у меня за спиной насыщенный бас.

Я испуганно обернулся и увидел молодого зюдхеймца. Проворный, словно кошка, и тихий, точно мышь, он вошел через вторые внутренние двери и теперь наблюдал за мной. Он выглядел лет на двадцать, а кожа его имела эбеновый оттенок, как и у всех его соплеменников. Татуировок он не носил, однако опаленные волосы на предплечьях и кожаный фартук выдавали в нем кузнеца. Он был высок, поразительно красив и носил короткие узловатые косички. Подойдя, он взял у меня меч.

– Кто рассказал тебе о такой проверке меча? – спросил он, кивнув на мой порез.

– Сила мечника в руке, но мастерство – в пальцах. Вот и нечего рисковать, водя ими по лезвию. Это мне сказал папа. – Тут я осекся и стиснул зубы. – То есть… тот, кого я считал папа…

Юноша кивнул, глядя на меня мягко и с пониманием.

– Как твое имя, парень?

– Габриэль де Леон, господин.

Юноша рассмеялся – да так громко и басовито, что даже у меня в груди отдалось.

– Никакой я не господин, но преданно служу Господу. Батист Са-Исмаэль, брат очага и чернопалый Серебряного ордена, к твоим услугам.

– Чернопалый?

Батист улыбнулся.

– Так выражается мастер-кузнец Аргайл. Говорят, что у тех, кто любит возиться в саду, зеленые пальцы. Поэтому у тех, кто расположен к ковке, огню и закону стали… – Он пожал плечами. Потом, вспоров клинком воздух, нежно ему улыбнулся. – У тебя острый глаз. Этот – из моих любимых.

– Здесь все ты выковал?

– Кое-что. Остальное – работа моих братьев-кузнецов. Каждый клинок в этом зале изготовлен для рекрутов вроде тебя, и в каждый создатель вкладывает частичку сердца. Потом сребросталь, откованная, охлажденная и поцелованная на прощание, ждет здесь руки владельца.

– Сребросталь, – повторил я, катая слово на языке. – Как она получается?

Улыбка Батиста сделалась шире.

– У всех нас в этих стенах есть свои тайны, Габриэль де Леон, и эта принадлежит братьям очага.

– У меня тайн нет.

– Значит, ты мало стараешься, – хохотнул он.

Сперва мне показалось, что кузнец насмехается надо мной, но в глазах его я разглядел теплоту, которая мне сразу полюбилась. Скрестив руки на груди, он оглядел меня с ног до головы.

– Значит, де Леон? Как интересно…

Батист прошелся вдоль стеллажа с оружием и чуть ли не с благоговением снял с нее один меч. Вернулся и вложил его мне в руки.

– Этого красавца я выковал в прошлом месяце. Сам не знал, для кого… до сих пор.

Я уставился на него с недоумением:

– Правда?

В моих дрожащих руках лежал прекраснейший меч: на рукояти была выкована Элоиза, ангел воздаяния, раскинувшая похожие на серебряные ленты крылья. Полосу темной стали изрезали яркие прожилки серебра, а вдоль клинка тянулась прекрасная цитата из Заветов:

Я заглянул в темные глаза Батиста, и он ответил мне улыбкой.

– Вроде бы ты снился мне, Габриэль де Леон. Твой приход сюда был предопределен.

– Боже мой, – пораженно проговорил я. – А у него… у него есть имя?

– Мечи – лишь орудия. Даже выкованные из сребростали. А человек, дающий имя клинку, лишь мечтает однажды прославить свое.

Батист огляделся и, нагнувшись ко мне, лукаво блеснул глазами.

– Я свой называю Солнечный Свет, – шепнул он.

Я покачал головой, не зная, что и сказать. Ни один сын кузнеца на земле не мечтал завладеть столь несравненным клинком, как этот.

– Я… я даже не знаю, как тебя отблагодарить.

Тут Батист помрачнел. Взгляд его устремился вдаль, затерявшись в неведомой тени.

– Убей им за меня что-нибудь чудовищное, – сказал он.

– Вот ты где… – прозвучало в этот момент.

Я обернулся и увидел Аарона де Косте, стоявшего у дверей, в которые он раньше вышел. Хмурое настроение Батиста как рукой сняло, и он широким шагом направился к Аарону, раскинув руки.

– Живой, змееныш!

Оказавшись в медвежьих объятиях, Аарон широко улыбнулся.

– Рад видеть тебя, брат.

– Ну еще бы! Это же я! – Батист отпустил Аарона и наморщил нос. – Благая Дева-Матерь, да от тебя лошадью разит. Надо бы тебе помыться.

– Я и сам собирался. Вот только пристрою этого грязного пейзана. Ты, – проворчал в мою сторону Аарон, – Котенок. Иди забери свои шмотки.

Де Косте принес одежду из черной кожи, а к ней – пальто и крепкие сапоги с окованными серебром каблуками, как у него. Не церемонясь, он швырнул все это на пол. Однако меня новые сапоги и брюки не занимали; я взвесил на руке, проверяя баланс, великолепный новый меч.

В скудном свете сребросталь поблескивала; ангел на крестовине как будто улыбался мне. Нерешительность, овладевшая мной по прибытии, чуть отступила, а сердце ныло не так сильно от тоски по дому. Я знал, что мне еще многому предстоит учиться; что в таком месте прежде всего надо встать на ноги. Но, правду сказать, пусть я и был сыном греха и во мне жило чудовище, я чувствовал: со мной Бог. Меч служил тому доказательством. Как будто кузнецы Сан-Мишона знали о моем приезде заранее. Как будто судьба наказала появиться здесь. Я перечитал чудесную гравировку с цитатой из Писания, беззвучно проговаривая слова.

– Львиный Коготь, – прошептал я.

– Львиный Коготь, – повторил, оглаживая подбородок, Батист. – Мне нравится.

Он выдал мне заодно и пояс с ножнами, и острый кинжал из сребростали под стать подаренному мечу: на его крестовине так же была выкована ангел воздаяния, расправившая прекрасные крылья. Глядя на оружие у себя в руке, я поклялся не посрамить его. Уничтожить им нечто чудовищное. Мне захотелось не просто стоять и ходить. Не просто бегать.

В этом месте я, сука, собирался летать.

Я встретил ее вечером того же дня.

Смыл с себя грязь дороги в бане, переоделся в новую одежду: черные кожаные брюки и блузу, тяжелые сапоги с голенищами по колено и окованными серебром каблуками; на подошвах было тиснение в виде семиконечной звезды – куда бы я ни пошел, всюду оставлю след в виде символа мучеников. Сняв старые вещи, я в некотором смысле отбросил то, чем был прежде, а чем стану, пока не знал. Но, вернувшись в казарму, обнаружил там настоятеля Халида. В его глазах читалась улыбка сродни той, которая застыла на его хищном лице.

– Иди со мной, Львенок. У меня для тебя подарок.

Мы отправились к сторожке у ворот, и по пути я поражался сложению настоятеля: это был человек-гора, на плечах и спине которого дикими змеями чернели длинные косы. Подъемник раскачивался на холодном ветру, когда мы спускались, а я искоса поглядывал на аббата, на шрамы от уголков губ до ушей.

– Гадаешь, откуда они у меня, – подсказал он, продолжая смотреть на хладную долину внизу.

– Прошу простить, настоятель, – потупился я. – Однако брат Серорук… говорил, что мы, бледнокровки, исцеляемся, как ни один простой смертный не умеет. В ночь, когда мастер забрал меня из деревни, мне ножом рассекли спину до кости, но сейчас от раны и следа не осталось.

– С возрастом, когда твоя кровь станет гуще, ты начнешь исцеляться еще скорее. Но мы наследуем от наших проклятых отцов и кое-какие слабости: серебро, к примеру, глубоко ранит нас, огонь оставляет шрамы. Однако ты гадаешь, что пометило меня?

Я молча кивнул, глядя в его бледно-зеленые, подведенные глаза.

– Тьма полна ужасов, де Леон. В эти ночи холоднокровки с нами пока что считаются, но братья Серебряного ордена охотятся на разное зло, а оно – на них. – Он огладил рубцы. – Этими шрамами меня наградил закатный плясун. Проклятое чудовище, способное обращаться как зверем, так и человеком. Я отправил ее в преисподнюю, где ей самое место. – «Улыбка» стала чуточку шире. – Вот только уходить без прощального поцелуя она не захотела.

Наконец платформа коснулась земли, и Халид, негромко рассмеявшись, похлопал меня по плечу. Мы пошли дальше, а мне так и хотелось задать с сотню вопросов.

Конюшня была вытесана в недрах столпа с собором, и ее потолок подпирали колонны темного камня. Внутри воняло: лошадьми, соломой и дерьмом, – но с той ночи, как я испил крови Ильзы, все мои чувства обострились, и я готов был поклясться, что за привычной вонью угадывается душок смерти. Разложения.

У входа двое мальчишек – темнокожие зюдхеймцы, соплеменники самого Халида, – седлали мохноногую гнедую кобылку. Один был мне ровесником, второй где-то на год младше. Поджарые, они носили домотканую одежду, а темные кудри стригли коротко. Судя по одинаковым ореховым глазам и формам подбородков, они, наверное, приходились друг другу родней.

– Светлой зари, Каспар, Кавэ. – Настоятель кивнул старшему конюху, затем младшему. – Это Габриэль де Леон, новый рекрут Ордена.

– Светлой зари, Габриэль, – сказал Каспар, хватая мою руку.

– Божьего утра, Каспар. – Я кивнул и глянул на его брата. – Кавэ?

– Прошу простить, – извинился Каспар. – Мой брат родился без языка. Он не говорит.

Младший конюх смотрел на меня как будто с вызовом, и я понимал, отчего так. В тех краях империи, где правили предрассудки, подобное увечье сочли бы меткой черной магии и сожгли бы ребенка вместе с матерью. Но мама научила меня, что подобное мышление – глупость, порожденная страхом, что Вседержитель любит всех Своих детей, и мне надо стараться поступать так же. Я протянул Кавэ руку.

– Что ж, я все равно не очень-то настроен болтать. Светлой зари, Кавэ.

Сердитая мина на лице парня смягчилась и, пожимая мне руку, он улыбнулся. Настоятель Халид что-то одобрительно проворчал и своим мягким баритоном позвал меня за собой вглубь конюшни.

– И тебе светлой зари, настоятельница Шарлотта. Сестры-новиции.

Проследив за его взглядом, я увидел с полдесятка фигур, сидящих на сложенных штабелями мешках: сестры из монастыря наверху, сообразил я. Все в белых рясах и чепцах, кроме сурового вида женщины в черном. Эта стояла там, где остальные сидели. Она была старше и очень худая, можно сказать, даже тощая. Ее лицо уродовали четыре длинных шрама, оставленных когтями.

– Божьего утра, настоятель. – Женщина взглянула на подопечных. – Благословите, девушки.

– Божьего утра, настоятель Халид, – в унисон пропели сестры.

– Это Габриэль де Леон, – представил меня Халид. – Новый сын Ордо Аржен.

Я уважительно склонил голову, но все же присмотрелся к сестрам исподлобья. Молоденькие, они сидели на мешках, положив на колени стопки листов, а в руках сжимали грифельные палочки. До меня дошло: они рисуют лошадей. Среди них я заметил сестру столь маленькую, что она сошла бы за ребенка. У нее были просто огромные зеленые глаза и веснушки. А ближе всех ко мне сидела та, прекрасней которой я не видел, – точно ангел, упавший с небес.

Жан-Франсуа закатил глаза и откинулся на спинку кресла. Габриэль поднял на него сердитый взгляд.

– Тебя что-то не устраивает?

– Я молчу, Угодник.

– Я только что слышал отчетливый стон, холоднокровка.

– Уверяю тебя, это просто ветер.

– Пошел ты, – огрызнулся Габриэль. – Она была прекрасна. Или так: она была не из тех, чьи портреты украшают галереи, и не из тех, кто виснет на руке какого-нибудь свиньи-толстосума. Не из красавиц, которых наряжают в шелка или запирают в золотых будуарах. Но я все еще помню, как увидел ее тем днем. Столько лет прошло, а будто вчера было.

Габриэль застыл и сидел так неподвижно, что мог бы сойти за отражение Жан-Франсуа. Чудовище, похоже, догадалось, насколько ему тягостно, а потому терпеливо ждало, пока угодник-среброносец заговорит вновь.

– Она была старше меня, лет семнадцати.

Справа над губой родинка, будто метка самой Девы-Матери. Одна бровь выгнута чуть сильнее, что придавало лицу выражение постоянного презрения. Кожа как молоко; овал лица – как разбитое сердце. Все в ней было неидеально, но эта ее асимметрия просто… восхищала. На ум сразу же приходили мысли о тайнах, подслушанных перешептываниях. Она сидела, положив на колени стопку пергаментных листов, на верхнем она успела наполовину изобразить крупного вороного мерина.

Настоятель Халид взглянул на ее искусную работу. Из-за шрамов было не угадать, но он, похоже, искренне улыбался.

– У тебя зоркий глаз и твердая рука, сестра-новиция.

Девушка потупила взор.

– Ваш комплимент – честь для меня, настоятель.

– Твою руку направляет Вседержитель, – сказала настоятельница Шарлотта, неодобрительно посмотрев на юную сестру. – Мы всего лишь его сосуды.

Девушка подняла на нее взгляд и кивнула: «Véris».

Таращиться на нее мне не стоило. По дороге в Сан-Мишон Серорук предупредил, что угодники-среброносцы дают обет безбрачия – из страха, что могут продолжить порочный род, наплодив еще больше омерзительных бледнокровок. И, клянусь, после Ильзы оспаривать это правило не хотелось. При желании я мог вспомнить ужас в ее глазах, и этот образ до сих пор не оставил меня. Я думал, до конца жизни не прикоснусь больше к девушке, тем более в обители я встретил не просто дев, а новиций Серебряного сестринства. Будущих супружниц Самого Бога.

И все же меня влекло к этой девушке. Она мельком заглянула мне в глаза, но я не отвел взгляда. Как ни странно, не отвернулась и она.

– Ну что ж, божьего утра, дочери мои, – поклонился Халид. – Да благословит вас Дева-Матерь.

– Светлой зари, настоятель. – Шарлотта щелкнула пальцами. – За работу, девушки.

Я отвел взгляд, а Халид, хлопнув меня по плечу, пошел дальше в глубь конюшни. И там, при виде ожидавшего меня подарка все мысли о сестре-новиции с волосами цвета воронова крыла вылетели из головы.

В круглом загоне стоял табун лошадей. Это были тальгостские тундровые пони выносливой породы, сосья. Ростом они уступали сородичам из Элидэна, зато шерсть у них была гуще, а желудки – просто железные. Лишений, принесенных мертводнем, эти зверюги, готовые есть что угодно, как будто не замечали. Знавал я одного человека, который божился, мол, его сосья сожрал к хренам целого пса. В загоне стояли отборные особи, а я, восхищаясь ими, снова уловил душок разложения. Задрав же голову, увидел наконец его источник.

– Матерь и Дева…

С потолка свисали двое порченых: зрелый мужчина, тощий и гнилой, и паренек, мой ровесник. Кожа бледная, вместо одежды лохмотья; они таращились на меня сверху вниз, и их глаза пылали голодным и злобным огнем.

– Не бойся, де Леон, – успокоил меня Халид. – Связанные серебром, они беззащитны, что твои дети.

Вампиры и правда покачивались, словно жуткие люстры, скованные серебряными цепями. Ни конюхам, ни сестрам, ни животным, до них, видно, дела не было никакого. Наконец я сообразил, для чего эти холоднокровки тут висят.

– Вы держите их для коней…

– Именно так, – кивнул настоятель. – Божьи твари не выносят близости ночных чудовищ, но эти скакуны призваны нести нас в битву против тьмы. Мы сразу и надолго помещаем их рядом с нежитью, и так они привыкают к бессмертным. – Халид изобразил одну из своих жутких «улыбок». – У тебя острый ум, Львенок.

Я кивнул, осознав мудрость такого решения. Настоятель же вручил мне несколько кубиков сахара. Это была настоящая роскошь – после наступления мертводня почти ничего не росло, – однако Сан-Мишон с покровительством императрицы, похоже, мог себе ее позволить.

– Выбирай, сынок.

– Что, правда можно?

Халид кивнул:

– Подарок, к предстоящим испытаниям. И выбирай с умом, парень. Конь понесет тебя в битву против ужасов, что называют тьму своим домом.

– Но… как мне определиться?

– Слушай сердце – оно укажет, что твое.

Когда я рос, у ma famille даже овцы своей не было, а таких прекрасных животных мог держать лишь благороднорожденный. Дивясь удаче – в один день мне достались и меч, и скакун, – я вошел в кораль. И там, среди табуна, нашел своего мерина: глубокий, словно тьма полуночи, взгляд; мохнатая шкура – темнейший эбен. Грива заплетена в толстые косы, как и хвост, которым он помахивал из стороны в сторону. Именно его рисовала одаренная сестра-новиция; оказалось, ее темные глаза вновь смотрели на меня: в тот момент, когда я приблизился к коню, она вздрогнула.

– Привет, малыш, – пробормотал я.

Он угостился кубиком сахара у меня с руки. Потом заржал и ткнулся мордой мне в лицо; ему хотелось еще, а я погладил его мохнатую, лоснящуюся голову и радостно засмеялся.

Габриэль покачал головой.

– Циники не верят в любовь с первого взгляда, но я, сука, эту лошадь полюбил сразу же, как увидел. И, скормив ему еще кубик сахара, понял, что обрел друга на всю жизнь.

– Как тебя зовут? – спросил я, ошеломленный его красотой.

– Его зовут Справедливый, – в ярости проговорила сестра-новиция.

Не успел я спросить, чем заслужил ее гнев, как воздух взрезал голос настоятельницы:

– Молчи, сестра-новиция Астрид!

– Не стану! – Она вскочила, уронив рисунки. На всех был один и тот же конь. – С какой стати этот пейзан берет себе Справедливого? Я…

Настоятельница залепила ей пощечину.

– Как ты смеешь мне перечить? Серебряная сестра ничем не владеет, не стяжает земных благ. Подчиняется старшим.

– Я еще не в Серебряном сестринстве, – с вызовом проговорила девушка.

Настоятельница ударила ее снова – так, что даже я вздрогнул, а от следующей оплеухи сестра-новиция упала на колени. И без того страшное лицо настоятельницы и вовсе перекосило от злости, когда она пригрозила:

– И не войдешь в него, если не оставишь своего высокомерия!

– Славно! Не больно-то хотелось!

– Кто бы сомневался! Но для приблудной дочери в этом мире есть два места, Астрид Реннье! Либо на коленях у алтаря Господа, либо на спине в борделе!

В конюшне воцарилась пугающая тишина. Астрид свирепо смотрела на настоятельницу снизу вверх. Халид явно не спешил заступаться за новицию, но вот я был тот еще дурень…

– Прошу прощения, – сказал я. – Если конь принадлежит доброй мадемуазель…

– Никакая она не мадемуазель, – отрезала настоятельница. – Она сестра-новиция Серебряного сестринства. Ей принадлежит разве что ряса. Она не заслуживает ничего, кроме наказания, которое и получит, а ты прикуси язык, если не желаешь разделить его с ней.

– Не вмешивайся, де Леон, – велел мне Халид.

Я в нерешительности посмотрел на настоятеля, а Шарлотта тем временем достала из рукава облачения кожаный ремень с коротким и острым наконечником.

– Моли Бога о прощении, – приказала она девушке.

Сестра-новиция ответила ей злобным взглядом.

– Не стану я ни о чем мол…

Не договорив, она задушенно вскрикнула, когда ремень опустился ей на спину.

– Моли, дочь шлюхи!

Астрид вскинула голову и яростно бросила:

– Пошла ты на хер.

Девушки ахнули. Жесткость во взгляде Астрид, ее упрямство потрясли меня, но больше всего удивило жестокое обращение. Я знал, каково это, когда тебя так лупцуют. Знал, сколько мужества требуется, чтобы сносить избиение молча. Плеть еще шесть раз опустилась Астрид на спину, но она не сдалась. Она бы скорее умерла, чем стала просить прощения, и я, испугавшись этого, взмолился вместо нее:

– Настоятельница, прошу, остановитесь! Если надо разделить наказание…

Я вздрогнул от боли, когда руку мне стиснули стальные пальцы, и обернулся.

– Не место тебе говорить, инициат, – предостерег меня Халид.

– Настоятель, эта жестокость переходит гр…

Он еще крепче сжал мне руку, кости чуть не треснули.

– Не. Место. Тебе. Говорить.

Я чувствовал себя трусливым выскочкой. Во рту стоял кислый привкус, в животе похолодело. Однако говорить дальше я не смел: руку ломала сокрушительная хватка, да и сам я, в конце концов, был мальчишкой. Шарлотта продолжала лупить Астрид с таким усердием, что побагровели шрамы на лице. В тишине удары звучали звонко, и меня замутило, но вот наконец девушка сломалась, как сломался бы любой.

– Бога ради, хватит!

– Ты молишь Вседержителя о прощении, Астрид Реннье?

Щелк.

– Oui!

Щелк.

– Тогда моли!

– Прости! – завопила она. – Господи, молю Тебя, прости!

Настоятельница отступила и ледяным голосом велела:

– Встань.

Я беспомощно наблюдал, как плачущая девушка собирается с силами. Обхватив себя руками, она тяжело поднялась. Во взглядах прочих сестер стоял страх, страх перед Господом, и лишь одна из них смотрела с беспокойством – миниатюрная девушка с зелеными газами и веснушками. На Астрид она взирала с жалостью, которую испытывал я сам. Вот только настоятельница Шарлотта этого чувства не разделяла.

– Ты еще запомнишь, где тебе место, дочь шлюхи. Слышала меня?

– O-oui, настоятельница, – прошептала девушка.

– Это всех вас касается! – Шарлотта с жаром оглядела подопечных. – Вы все обещаны Богу. Вы будете служить Ему и Его церкви, как и положено верным женам. Иначе ответите передо мной и самим адом!

Затем она сердито и с вызовом уставилась на меня. Я бы нашел, что сказать ей, но Халид все еще держал меня за руку. Вот я и смолчал.

– Приношу извинения за неподобающую сцену, настоятель, – сказала Шарлотта, плотно сжав губы.

– В этом нет нужды, настоятельница, – ответил Халид. – «Заблудшие овцы – добыча волков».

– Воистину. – Она сдержанно кивнула, услышав цитату из Заветов, и обернулась к новициям. – Идемте, девушки. Проведем этот день в молчаливом созерцании. Сестра-новиция Хлоя, помоги сестре-новиции Астрид.

Кивнув, миниатюрная конопатая девушка помогла товарке собрать вещи. Руки у Астрид дрожали; напоследок она еще успела сквозь слезы бросить на меня короткий взгляд, и когда девушки наконец вышли, Халид отпустил меня.

– Сильная воля сослужит тебе добрую службу на охоте, юный брат, – тихо произнес он. – А доброе сердце щитом закроет от опасностей тьмы. Но если снова ослушаешься моего приказа, я отволоку тебя к колесу и там сниму шкуру у тебя со спины. Ты – слуга Бога, но отныне ты – мой солдат. Понимаешь?

Я посмотрел в глаза Халиду, проверяя, не злится ли он, но говорил настоятель обыденным тоном и взгляд его был спокоен. Гнева аббат Ордо Аржен не испытывал, голоса не повысил, и в тот момент я понял, что истинному лидеру это и не нужно.

– Оui, настоятель, – поклонился я.

Халид кивнул так, словно все уже забыл, а глянув в сторону ворот, за которые вышли сестры, пробормотал:

– Настоятельница Шарлотта – божья женщина, преданно служит Вседержителю и Деве-Матери. Если она сегодня утратила выдержку, ты должен ее простить. Этим вечером на мессе ты познаешь боль, новобранец, но большинство из нас ждет настоящая агония.

– Почему? Что будет на мессе этим вечером?

– Кое-кто умрет, де Леон.

Халид тяжело вздохнул и посмотрел наружу, где стоял холод.

– Один хороший человек.

Когда блеклое солнце село, я под пение могучих колоколов вошел в собор.

На призыв стекались служители со всего монастыря, и было их поразительно мало: полдесятка угодников-среброносцев, где-то с десяток учеников, работники и слуги, а также монахини Серебряного сестринства. Но все же, когда мы с Аароном де Косте поднимались по ступеням собора, у меня по коже пробежали мурашки. Пусть храм и был стар, пришел в запустение, в нем ощущалась святость, а стоило войти под его своды, как у меня перехватило дыхание.

Собор вытесали из темного гранита, придав ему округлую форму – точно у печати Святой церкви Господней. По традиции в нем было два прохода с резными дверьми: на востоке, для восхода и живых, и на западе – для заката и мертвых. К куполу поднимались резные колонны выше самых величественных деревьев, а интерьер мягко освещали те же световые шарики, которые висели под потолком оружейной. Многие окна еще только восстанавливали, но от вида уже починенных захватывало дух. Сквозь огромную семиконечную звезду на фасаде с трудом проникал тусклый свет, отбрасывая на пол радужные тени. От каменного алтаря в сердце зала, словно круги на воде, расходились ряды деревянных скамей, а над ним висело огромное мраморное изваяние Спасителя на колесе: руки связаны, кожа со спины содрана, горло вскрыто от уха до уха.

На алтаре горела жаровня, бурлила в стеклянной чаше серебристая жидкость, а перед ним стоял единственный серебряный кубок.

Для чего жаровня, я не понимал, но Грааль признала бы всякая богобоязненная душа. Как и в любой другой церкви Элидэна, в соборе стояла всего лишь имитация, но с ней в зале ощущалось присутствие духа Спасителя. Клянусь, я чувствовал его.

Несмотря на размеры собора, на службу пришло всего четыре десятка человек. Батист Са-Исмаэль сидел рядом со мной, вместе с другими тремя братьями-кузнецами. Мой наставник, брат Серорук, стоял на коленях в переднем ряду, посреди горстки людей в одеяниях угодников-среброносцев: черные пальто, суровые лица. Все они казались мне живыми легендами. Многие были изувечены: у кого-то не хватало кисти руки, у кого-то глаза. В дальнем конце ряда сидел угодник с жидкими седеющими волосами; он еле заметно покачивался взад-вперед. Глаза у него налились кровью, а лицо избороздили морщины боли.

Звучала легчайшая, ангельски прекрасная музыка. Это пели в унисон облаченные в черное сестры на хорах. От звука их голосов я весь покрылся мурашками, а от красоты пения в груди зажегся древний огонь.

По витой лестнице снизу к алтарю поднялся настоятель Халид: черная ряса, на губах – вечная жуткая «улыбка». Он поднял руки, и на темной коже его предплечий я увидел серебристые татуировки: Санаил, ангел крови, скрещенные мечи и переплетенные розы, Дева-Матерь с младенцем-Спасителем на руках.

– «Я есмь слово и путь, говорит Господь», – напевно произнес Халид. – «В крови Моей грешник да обрящет спасение, а терпеливый – ключи к Моему царствию вечному».

Собравшиеся хором отозвались: «Véris». Так всегда отвечали прихожане на мессах. Эта старинная формула в переводе с элидэнского означала «наивысшая истина».

– Мы принимаем нового брата в этом Твоем доме, Господи. – Халид взглянул на меня. – Его рождение – мерзость, жизнь – грех. Его душа обречена на погибель, но мы молим Тебя дать ему сил превзойти порочность своего сотворения и с честью сражаться против бесконечной тьмы.

– Véris, – подтвердили братья.

Зазвенел алтарный колокол, а я буквально затылком ощутил дыхание Господне.

– Габриэль де Леон, – скомандовал Халид. – Подойди.

Мастер Серорук кивнул, и я, осенив себя колесным знамением, сам не заметил, как очутился у жаровни с бурлящей серебристой жидкостью.

По лестнице поднялось еще шесть человек, омытых теплым светом висевших под потолком шариков. Настоятельница Шарлотта вела трех женщин в черных облачениях с серебряной окантовкой. За кружевными вуалями угадывалась напудренная кожа и багряные рисунки в форме семиконечной звезды на глазах. Но еще две девушки, шедшие следом, носили белое облачение новиций; их лица были открыты и не накрашены.

Вот они встали передо мной у алтаря, и я сразу же узнал обеих, потому что видел их этим днем на конюшне. Хлоя, миниатюрная зеленоглазая и конопатая девушка, и та самая красавица с волосами цвета воронова крыла, которую настоятельница высекла за неповиновение. Она снова посмотрела на меня своими темными глазами.

Астрид Реннье.

На моих глазах сестра-новиция Хлоя развернула кожаный футляр с оттиском в виде семиконечной звезды; внутри лежал набор игл – длинные, они поблескивали в медовом свете.

– Мы молим Бога, дабы Он ниспослал тебе сил выдержать грядущие страдания ночи, – сказал Халид, – как ниспослал Он их Спасителю. Ибо сегодня ты отведаешь малую их долю.

Я непонимающе уставился на Халида.

– Левую руку на алтарь, – приказал тот.

Как и было велено, я опустил руку на деревянную поверхность, но лишь когда сестра-новиция Хлоя развернула ее ладонью кверху, понял, что меня ждет. Хлоя протерла кожу прохладной влажной тряпицей, и в ноздри мне ударил резкий запах крепкого спирта. Затем Астрид Реннье окунула иглу в кипевшую на жаровне серебристую жидкость. Заглянув мне в глаза, она стала произносить формулу, а остальные сестры вторили ей эхом:

Астрид вонзила иглу мне в ладонь. Ощущение было острым и ярким, но длилось мгновение, и я лишь слегка вздрогнул, а опустив взгляд на руку, увидел капельку крови и втравленное под кожу серебро. Настоятельница Шарлотта наклонилась, изучая прокол, и сдержанно кивнула. Я тяжело сглотнул со вздохом. Было вроде не так уж и больно.

Астрид снова уколола меня в руку. Потом еще. К двадцатому разу неудобство перешло в боль, а к сотому она сменилась страданием.

Габриэль покачал головой, пристально глядя на звезду у себя на левой ладони.

– Странное это дело, когда тебя так отмечают. Чувствуешь исступленную боль, а краткие промежутки между уколами кажутся одновременно раем и адом. В неудачные дни отчим колотил меня, как собаку, но такой муки, какую причинила мне Астрид, я еще не знал. Она… жгла раскаленным железом. Я словно вышел из тела и в горячечном бреду наблюдал за процессом со стороны.

Я не знал, выдержу ли до конца, но понимал, что это – проверка, одна из многих грядущих. Если я испугаюсь иголок, то как мне сражаться с чудовищами из тьмы? Как мне тогда отомстить за сестру, защитить церковь Господню?

Я пробовал сосредоточиться на хоре, но для меня он звучал, словно погребальная песнь. Потом закрыл глаза, но ожидание следующего укола превратилось в пытку, и я посмотрел на Спасителя.

В Заветах говорится, что его освежевали заживо. Жрецы старых богов отказались принять Единую веру, распяли его на колесе от колесницы, исполосовали шипами, жгли огнем, а затем перерезали горло и бросили в реку. Он мог бы воззвать к Отцу Вседержителю, чтобы Тот спас его, но предпочел принять судьбу, зная: это объединит церковь и распространит Его слово во все уголки империи.

В крови этой да обрящут они жизнь вечную.

И вот империи грозила гибель, а церковь оказалась под натиском нежити. Я посмотрел в глаза его изваянию и взмолился:

– Дай мне сил, брат, и я отдам тебе все.

Я потерял счет времени; к концу моя ладонь превратилась в кровавое месиво, но вот наконец Астрид выпрямилась, а Хлоя плеснула мне на руку обжигающего спирта. Сквозь кипящий туман я разглядел рисунок: метку мучеников, выполненную серебристыми чернилами.

Идеальная семиконечная звезда.

– Брат Серорук, – сказал Халид. – Подойди.

Мастер Серорук осенил себя колесным знамением и приблизился к нам.

– Клянешься ли ты перед Господом Всемогущим, что введешь этого недостойного юношу в догматы Ордо Аржен? Клянешься ли перед святой Мишон, что станешь ему рукой водящей и щитом укрывающим, покуда его окаянная душа не окрепнет, дабы смог он оберегать этот мир самостоятельно?

– Клянусь кровью Спасителя, – ответил Серорук.

Халид перевел взгляд на меня.

– Клянешься ли ты перед Господом Всемогущим посвятить себя догматам нашего Ордена? Подняться над мерзким грехом своей природы и прожить жизнь в служении Святой церкви Гоподней? Клянешься ли перед святой Мишон подчиняться наставнику, внимать его голосу, следовать за его водящей рукой и вести жизнь праведную?

Я вспомнил день, когда вернулась сестра, и понял, что среди этих братьев, в этом святом ордене обрету силы и не дам подобному ужасу повториться.

– Клянусь кровью.

– Габриэль де Леон, нарекаю тебя инициатом Серебряного ордена святой Мишон. Да ниспошлет Всемогущий Отец наш тебе отваги. Да одарит благословенная Дева-Мать тебя мудростью. Да ниспошлет единственный истинный Спаситель тебе силы. Véris.

Я посмотрел в глаза аббату, и когда его хищная «улыбка» сделалась чуточку шире, от гордости весь покрылся мурашками. Серорук коротко кивнул – впервые удостоив знака одобрения с тех пор, как спас меня в Лорсоне. Голова шла кругом, а боль казалась благословением, но, несмотря на туман в голове, я ощущал умиротворение, какого прежде не ведал.

Вместе с Сероруком я вернулся на место. Прозвенел колокол, призывая всех встать. Сестры и новиции вокруг алтаря склонили головы. Халид же устремил свой взор на витраж в виде семиконечной звезды.

– От светлейшей радости к глубочайшей скорби. Мы призываем тебя, святая Мишон, в свидетели. Мы молим тебя, Господь Всемогущий, дабы отворил Ты врата Своего царствия вечного. – Он перевел взгляд на седеющего угодника-среброносца в дальнем конце нашего ряда. – Брат Янник, выйди вперед.

Хор смолк. Брат Янник стиснул зубы и возвел очи горе. У него было худое лицо, а у красных глаз залегли морщины, следы бессонных ночей. Сидевший рядом светловолосый парень – ученик, догадался я, – бледный от горя, крепко сжал его руку. Янник же сделал глубокий вдох и вышел к Халиду.

– Ты готов, брат? – спросил Халид.

– Готов, – надтреснутым, будто стекло от удара голосом ответил он.

– Ты твердо решил, брат?

Угодник-среброносец взглянул на семиконечную звезду у себя на левой ладони.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем.

– Тогда на небеса, – тихо произнес Халид.

Янник кивнул:

– На небеса.

Хор запел снова, и я узнал слова гимна, который исполняют на панихидах: печальную и прекрасную «Memoria Di». Халид двинулся к западному выходу, а Янник поплелся за ним, точно сноходящий. Один за другим во внутренний двор за дверями для мертвых вышли и остальные члены конгрегации. Я не смел заговорить, дабы не испортить момент, такой гнетущий и сакральный. Однако мастер Серорук знал, о чем я думаю.

– Это Красный обряд, Львенок, – шепнул он. – Судьба, что ожидает нас всех.

Снаружи мы выстроились в ряд и теперь смотрели, как настоятель Халид и брат Янник выходят на каменный выступ, примеченный мною ранее, и который де Косте назвал Небесным мостом. Я посмотрел на колесо у края платформы над пропастью, на реку далеко внизу, и некая часть меня догадалась, что будет дальше.

– Мы дети ужасного греха, – пробормотал мне Серорук. – И этот грех в итоге развращает всех бледнокровок. В нас живет жажда наших отцов, Львенок. Есть способы унять ее на время, дабы мы могли заслужить место в царствии Вседержителя, но в конце концов Бог карает нас за наше кощунственное сотворение. С возрастом мы, бледнокровки, становимся сильнее, однако крепчает и бессмертный зверь, бушующий в наших смертных оболочках. Ужасная жажда, которая требует крови невинных.

– Янник… кого-то убил? – шепотом спросил я. – Выпил…

– Нет. Просто он больше не в силах выносить жажду. Чувствует, как она распространяется в нем, подобно отраве. Слышит ее, закрывая глаза по ночам. – Наставник покачал головой и чуть слышно объяснил: – Мы называем это sangirè, Львенок. Красная жажда. Поначалу это шепот, нежный и сладкий, но постепенно он переходит в неумолчный крик, и если не унять его, поддашься, превратишься в голодного зверя. Это хуже, чем быть нижайшим из порченых.

Серорук мотнул головой в сторону Янника и голосом, полным скорби и гордости, сказал:

– Уж лучше окончить жизнь вот так, чем утратить бессмертную душу. В конце концов выбор встает перед всяким бледнокровкой: жить чудовищем или умереть человеком.

Даже здесь слышалось пение хора. Брат Янник скинул пальто и снял блузу. Под одеждой его тело украшали татуировки: образы мучеников и Девы-Матери, ангелов смерти и надежды. Они рассказывали историю жизни, прожитой в служении Богу. Снаружи угодник выглядел крепким и здоровым, но одного взгляда ему в глаза хватило, чтобы понять: внутри все обстоит иначе. И тогда мне вспомнилась ночь с Ильзой. Как сок ее вен ручьем потек мне в рот. Как с каждым глотком мое неистовое сердце билось только сильнее, а ее – слабее. Я вспомнил жажду, завлекшую меня столь далеко.

Во что она превратится с годами?

Во что превращусь я?

– Молим и призываем Тебя в свидетели, Отец Вседержитель, – воззвал Халид. – Как Твой рожденный сын пострадал за грехи наши, так наши братья пострадают за него.

– Véris, – отвечали братья.

Янник обернулся к нам и возложил руки на колесо. У меня во рту сделалось кисло, когда настоятельница Шарлотта подошла к нему с кожаной плетью, украшенной серебряными шипами. Но настоятельница лишь прижала плеть к плечам брата Янника, совершив семь ритуальных касаний, знаменующих семь ночей, в которые терпел страсти Спаситель. Затем к коже Янника прижали свечу, символ пламени, опалившего смертного сына Бога. Наконец Халид, опустив голову, достал серебряный нож. Хор тем временем почти допел гимн.

– Блаженная Дева-Матерь…

Я выдохнул.

– Страдания несут спасение, – напевно произнес Халид. – Служа Богу, обретаем мы путь к престолу Его. По крови и серебру прожил этот угодник, и так он умирает.

– В руки Твои, Господи, – прокричал Янник, – вручаю я свою недостойную душу!

Я вздрогнул, когда в руках Халида блеснул клинок и вспорол брату горло от уха до уха. На землю хлынул поток крови, и Янник закрыл уставшие глаза. Отзвучали последние ноты «Memoria Di», мне стало нечем дышать, а Халид осторожно, точно отец, провожающий сына ко сну, столкнул Янника за край платформы – и тот полетел вниз, навстречу водам в пяти сотнях футов под нами.

Собравшиеся осенили себя колесным знамением, а у меня в животе похолодело от страха. Среди новиций я заметил сестру Реннье: она опять смотрела на меня своими темными глазами. Тем временем Халид под звон колоколов огляделся и удовлетворенно кивнул.

– Véris, – сказал он.

– Véris, – эхом отозвались все.

Я опустил взгляд на свежую татуировку у меня на ладони, в которой пульсировала боль.

Метка жгла огнем.

– Véris, – прошептал я.

Той ночью отдохнуть мне так и не довелось. Я лежал в казарме, вслушиваясь в скрип старых деревянных стропил. Посвященные угодники-среброносцы спали в личных кельях этажом выше, а мы, инициаты, делили общую комнату. Коек в ней было больше, чем нужно, – хватило бы на полсотни учеников, но с мессы со мной сюда вернулось человек десять.

Голова шла кругом. Всего за день я получил два прекраснейших подарка, место в святом ордене и обещал Богу свою жизнь. Но еще я видел церемонию, на которой члена этого самого ордена убили, спасая от тьмы в душе. И оказалось, что та же судьба ждет меня.

Это был только вопрос времени.

– Первый день – один из самых странных.

Я обернулся и посмотрел на парня на соседней койке – того, который держал за руку Янника, пока он не вышел к алтарю. Это был ученик погибшего угодника. Крупный, с волосами песочного цвета, а судя по его церемонной манере речи, происходил он из Элидэна. Блеснув воспаленными от слез глазами, парень искоса посмотрел на меня.

– Тот еще денек, – согласился я.

– Я бы сказал, что со временем станет проще, но лгать не привык.

– Я не в обиде. – Я кивнул. – Меня зовут Габриэль де Леон.

– Тео Пети. – Здоровяк пожал мне руку.

– Соболезную по поводу твоего наставника. Помолюсь за его душу.

Тут он сверкнул глазами и ожесточившимся голосом посоветовал:

– Прибереги молитвы для себя, сопляк. Проси Бога о том, чтобы дожить до выбора, который сделал мой учитель. И о таком же мужестве.

Он задул светильник, и комната погрузилась во мрак. Я лежал в темноте, вглядываясь в густую черноту, ворочаясь с боку на бок, пока наконец де Косте не зарычал на меня с койки напротив:

– Спи уже, пейзан. Завтра тебе пригодятся силы.

Я и не знал, насколько его слова были верными. Наутро меня разбудили колокола собора; я будто совсем не спал, а в ожидании грядущего я боялся и одновременно сгорал от нетерпения. Татуировка на ладони болела и кровоточила, но после торжественной утренней мессы брат Серорук дал мне флакон ароматного бальзама.

– «Благосерд», – пояснил он. – Из-за серебра в чернилах рука заживать будет дольше, но бальзам поможет, пока кровь не сделает свое дело. А теперь ступай за мной. И оставь меч тут. Это же не твой член, еще руку себе оттяпаешь ненароком.

Исполнив распоряжение, я вышел с наставником на воздух. От холода в то утро яйца у меня чуть не втянулись в живот. В скудном и прекрасном свете, разлившимся над монастырем, мы по веревочному мосту двинулись туда, где силуэтом очерчивалась Перчатка. Внутри у меня все так и трепетало, а в морозном небе над нами нарезал круги, взывая к хозяину, Лучник.

– Наставник… куда мы идем? – спросил я.

– На твое первое испытание.

– Чего мне ожидать от него?

– Того же, что ждет тебя по жизни, Львенок. Крови.

Серорук взглянул на змеившуюся между столпами реку и вздохнул. Сегодня им владело странное настроение, но в чем причина – во вчерашнем обряде или другой напасти, – я не знал.

– Я даже немного завидую тебе, малец. Первая проба – самая сладкая. И самая темная.

Я понятия не имел, о чем он толкует, но и Серорук, похоже, не собирался отвечать на расспросы. Когда же мы вошли в Перчатку через большие двойные двери, я увидел арену для испытаний: круглую площадку под открытым небом; на мощенной гранитом поверхности бледным известняком была выложена большая семиконечная звезда. Вдоль кромки тянулись учебные манекены и странные механизмы, а на стенах висели стяги с незнакомыми гербами.

В нашу сторону тянулись бледные тени ожидавших в центре звезды людей. Впереди стоял Халид: руки скрещены на груди, полы пальто трепещут на ветру. За спиной у него висел прекрасный меч из сребростали: двуручный, смертоносный, выше меня. Халид кивнул при нашем приближении, и мы с Сероруком низко поклонились.

– Светлой зари, инициат де Леон. Брат Серорук.

– Божьего утра, настоятель, – ответили мы.

Халид жестом обвел пришедших с ним людей.

– Это люминарии Серебряного ордена, де Леон. Они пришли засвидетельствовать твое испытание крови. Добрую настоятельницу Шарлотту, главу Серебряного сестринства и мастера эгиды, ты уже знаешь.

Опустив взгляд, я поклонился мрачной женщине. Она с головы до пят была затянута в черное монашеское облачение, а ее лицо, отмеченное четырьмя розовыми рубцами, в блеклом свете казалось отлитым из воска. Когда она улыбнулась мне тонкой безжизненной улыбкой, я мельком подумал: кто же это ее так разукрасил?

– Светлой зари тебе, инициат. Да благословит тебя Дева-Матерь.

Халид мотнул головой в сторону пожилого человека в черной рясе.

– Это архивист Адамо, хранитель Большой библиотеки и истории Ордо Аржен.

Тот моргнул, уставившись на меня сконфуженно из-за толстых стекол очков. Кожа его была сморщенной, словно намокшая бумага, волосы – белыми, как снега моей юности. Спина сгибалась под тяжестью прожитых лет, а на покрытых печеночными бляшками руках я не заметил ни капли серебряных чернил.

– Аргайл а Сав, – сказал Халид, указав на стоявшего рядом великана. – Серафим братьев очага и мастер-кузнец Сан-Мишона.

Посмотрев мне в глаза, здоровяк кивнул в знак приветствия. Судя по ежику рыжих волос и похожей на кирпич массивной челюсти, прибыл он из Оссвея. Его левый глаз скрывало бельмо, а всю левую половину лица уродовал шрам от ожога, но самое удивительное – то, что вместо левой кисти к его руке был пристегнут кожаным ремнем протез из металла с каким-то хитрым механизмом. Бицепсы у Аргайла обхватом потягались бы с ногой иного мужчины, а светлую кожу покрывали оспинки ожогов, как у настоящего кузнеца.

– Инициат, – пробурчал он. – Да ниспошлет сегодня Господь тебе силы.

– Это сестра Ифе, – сказал Халид. – Адептка Серебряного сестринства.

Аббат показал на юную сестру подле Шарлотты, с любопытством смотревшую на меня голубыми глазами: стройная, миловидная; из-под чепца слегка выбился вьющийся локон темно-рыжих волос. В руках Ифе держала плоский ларец полированного дуба, а ее ногти были обкусаны до корней.

– Божьего утра, инициат. – Она поклонилась. – Да благословит тебя Дева-Матерь.

– Добрая сестра будет помогать в сегодняшнем испытании. Что же до мастера испытаний, – Халид со своей хищной «улыбкой» глянул на Серорука, – то он представится сам.

Я взглянул на упомянутого брата. Тот стоял подле Халида, словно резко очерченная тень: темно-серые усы, такие длинные, что можно завязать бантиком на бритой башке; глаза – как два сортирных очка. Выглядел брат старше Халида и Серорука – разменял, наверное, четвертый десяток. Он был худощав, а воротник пальто носил поднятым высоко и туго зашнурованным. Если не считать полированной ясеневой трости, оружия при нем никакого я не увидел.

– Меня зовут Талон де Монфор, я серафим охоты, – с резким элидэнским акцентом представился худой. – Ты станешь ненавидеть меня сильнее шлюхи, что исторгла тебя из своего чрева, и сильнее дьявола, поместившего тебя туда.

Я пораженно глянул на своего наставника, затем на Халида. Талон был серафимом охоты, вторым по чину угодником в Ордене, но отзываться в таком тоне о моей мама я бы этой сволочи не позволил.

– Моя мать не бы…

Хрясь! Трость Талона ударила мне по ногам.

– Ай!

– Во время испытания ты будешь говорить, когда к тебе обратятся. Понятно?

– Oui, – выдавил я, растирая бедро.

Хрясь!

– Что – oui, ты, неженка и скотоложец, любитель свинок?

– O-oui, серафим Талон, – задыхаясь, ответил я.

– Замечательно. – Худой глянул на Серорука, на прочих люминариев. – Можете занять свои места на трибунах, мои братья и сестры во Спасителе. Сегодня стужа, но мы быстро управимся. К концу часа либо завершим испытание, либо справим похороны.

Тут я слега побледнел, но мой наставник лишь похлопал меня по плечу:

– Не бойся. Внимай гимну, Львенок.

Вместе с Халидом и Шарлоттой Серорук двинулся к трибунам. Аргайл помог архивисту Адамо: опершись о железную руку кузнеца, старик медленно шаркал прочь со звезды. Шепчущий ветер бросал мне в лицо волосы; сестра Ифе осталась стоять рядом с серафимом, держа в руках деревянный ларец. Тощий угодник взирал на меня, словно филин, приглядывающийся к особенно сочной мышке, а я смотрел на трость у него в руке, как на готовую укусить гадюку.

– Что ты знаешь о зачавшем тебя холоднокровке, сопляк? – спросил Талон.

Вопрос застал меня врасплох. Во-первых, я не знал, что ответить. Во-вторых, от мысли о матери меня охватило негодование. Все эти годы она предупреждала меня о голоде, но ни словом не обмолвилась о том, кто я такой. Должно быть, стыдилась своего греха. Но ведь могла же как-то намекнуть…

– Ничего, серафим.

Хрясь!

– Ай!

– Говори, баловник неотесанный!

Я взглянул на каменные лица на трибунах и произнес громче:

– Ничего, серафим!

Талон кивнул.

– Ладно. Задавать следующий вопрос у меня желания не больше, чем у земли – носить тебя, но ты хоть что-нибудь понимаешь в божественных тайнах химии?

Сердце забилось чаще. У меня в деревне химия считалась темным ремеслом, поминать о котором решались только шепотом. Мама однажды сказала, что это нечто среднее между алхимией, ведовством и безумием. Не желая рисковать, я мотнул головой.

Талон вздохнул.

– Ну так позволь расширить твой так называемый кругозор, ты, членоголовый жоповлаз. Враги, с которыми тебе предстоит столкнуться на охоте, – самые смертоносные твари под Божьим небом. Холоднокровки, феи, неупокоенные, закатные плясуны, падшие… Однако Вседержитель не оставил тебя безоружным в этой бесконечной ночи. Мы научим тебя создавать нужные инструменты. Черный порошок игнис: одна искра – и он взрывается, обрушивая на чудовищ ярость неба. Серебряный щелок жжет плоть врагов. «Кронощит», «Благосерд», «Мертводух», «Терновник». – Из внутреннего кармана пальто Талон достал фиал с багряным порошком. – И, наконец, величайший дар из всех.

У меня пересохло во рту. Это был тот самый порошок, который Серорук и де Косте курили по пути сюда, на привалах у обочин Падубового тракта. От его дыма глаза у них наливались кровью.

– Что это, серафим?

– Это, ссанина ты безмозглая, санктус. Химическая вытяжка из того, что течет в жилах наших врагов. С ее помощью мы ослабляем жажду, унаследованную от чудовищ, которые нас зачали, и высвобождаем Господние дары, дабы сподручнее было отправить врагов назад в преисподнюю.

– То есть это…

Он кивнул.

– Кровь вампиров.

– В рот меня… – выдохнул я.

– Заветы называют содомию смертным грехом, так что это не ко мне. – Талон коротко улыбнулся. – Хотя ты хорошенький, де Леон, и твое предложение льстит.

Я хихикнул, приняв ответ за остроту.

Хрясь!

– Ай!

– Санктус – священный дар святой Мишон. Величайшее оружие бледнокровки против бесконечной ночи и нашей проклятой природы. Сегодня ты начнешь овладевать им и своими дарами. Первый шаг, целочка ты рваная, – это определить, к какому из четырех кланов принадлежал бессмертный хер твоего папаши. Но прежде, чем мы начнем… – Он раскрутил трость на пальцах и нахмурился. – Ты должен дать мне на это разрешение.

Я сглотнул, растирая ногу.

– Разрешение, серафим?

– Бледнокровкам запрещено использовать свои дары друг на друге без согласия под страхом наказания плетью. Мы братья по оружию, де Леон, нас роднят и цель, и кровь, и мы должны доверять друг другу как никому другому. Итак, ты согласен?

Я в нерешительно взглянул на сестру Ифе.

– А что будет, если нет?

Хрясь!

– Ай!

– Так. Ты. Согласен?

– Согласен!

Талон кивнул, прищуриваясь, я же ощутил очень странное чувство, словно кто-то легонько провел пальцами мне по черепу. Словно кто-то зашептал у меня в голове. Я поморщился, будто в глаза мне ударил луч света.

– Что… ч-что вы творите?

– У вампиров есть общие способности, которые наследуют все бледнокровки, но есть и уникальные, свойственные отдельным кланам. – Талон указал на один из гербов на стене: белый ворон в золотом венце. – Железносерды, вампиры крови Восс. Их плоть – как сталь, бывает неуязвима для серебра. Старейшины клана выдерживают и яростное пламя, но куда большее опасение вызывает их умение читать мысли слабых людей.

Мне стало ясно, откуда это странное чувство: серафим, сука, залез ко мне в голову, стал тенью в моем сознании. Внезапно он отпустил меня.

– Учись лучше закрывать разум, идиот ты мой слюнявый, – предупредил Талон. – А не то вампиры Восс распотрошат твою никчемную башку.

Я зажмурился и тряхнул головой, сообразив, что Талон унаследовал дары Железносердов. Кем тогда был мой отец? Чем же особенным наградила меня его окаянная кровь? Я немного пал духом от мысли, что серафим так запросто влез ко мне голову, но вместе с этим трепетал в предвкушении, когда же раскроется мой дар.

Серафим тем временем указал на другой герб с шитьем в виде двух черных волков и двух узорчатых красных кругов – лун Ланис и Ланэ.

– Клан Честейн, Пастыри. Этим холоднокровкам подвластны животные. Честейны видят их глазами, управляют зверями, как марионетками. Старейшины клана даже умеют принимать облик облюбовавших мрак созданий: летучих мышей, кошек, волков. Когда охотишься на Честейна, сопляк, зверям доверия нет, ибо те из них, что зрячи во тьме, – во власти вампиров.

Серафим кивнул в сторону третьего герба: щит в форме сердца, который омывает волна прекрасных роз и змей.

– Клан Илон, Шептуны. Эти – опаснее мешка сифилитических змей. Сломить волю слабого умеет любой вампир, но Илоны играют чувствами: подогревают гнев, усиливают страх, воспламеняют страсть. А если охотник не может положиться на собственное сердце, на что ему опереться тогда?

Талон махнул тростью в сторону последнего герба: белый медведь и разбитый щит на синем поле.

– Клан Дивок, Неистовые. Обладают силой, при виде которой прочие гнилые выблядки ночи обделывают свои нечестивые панталоны. Эти твари голыми руками порвут на части взрослого мужчину. Старожилы их клана кулаками пробивают крепостные стены, а от их поступи дрожит земля. Прочие холоднокровки рядом с ними – беззащитные дети.

У меня закружилась голова, а Талон обратился к стоявшей рядом монахине:

– Добрая сестра?

Ифе открыла ларец, из которого достала фигурную серебряную трубку, выполненную в форме Наэль, ангела благости: сложенные ладони образовали чашечку, в которую Талон отсыпал щепотку санктуса.

– Итак, чудовище, что обрюхатило твою мамашу, принадлежало к одному из этих четырех кланов. И тебе передался его дар крови, пусть и жиденький. Помнишь, как начал проявлять какие-нибудь странные способности? Ребенком тебя не тянуло к животным? Не получалось делать так, чтобы всегда выходило по-твоему? Или, может, ты заранее знал, что скажут другие?

Я прикусил губу.

– Моя сестра Амели… Ее убил холоднокровка, и она вернулась домой порченой. Я сражался с ней голыми руками.

– Хм-м-м… – Талон кивнул. – Возможно, ты из Дивоков. Та же проклятая кровь течет в жилах нашего настоятеля. Отлично. С этого и начнем.

Я обернулся, и Халид кивнул мне с трибуны. От мысли, что я из одного с ним рода, у меня внутри снова все затрепетало.

Талон трижды ударил о плиты палкой. Заскрипел, смещаясь, промасленный камень, и в центре звезды открылся люк.

К нам на цоколе из темного гранита поднимался тот самый порченый, которого Серорук привез в монастырь из Лорсона. Его серая, покрытая пятнами кожа напоминала пустошь, рот – усеянную лезвиями яму. Он был прикован к полу серебряной цепью, от прикосновения которой шипела и дымилась его плоть. Взглянув в пустые глаза порченого, я будто снова перенесся в тот день, когда домой вернулась сестра.

Открылись и другие секции семиконечной звезды, и на цоколях из них поднялась свора бойцовых волкособов; их тоже крепко держали стальные цепи. Твари заходились бешеным лаем на порченого в центре звезды, но чудовище смотрело только на меня полными бесконечного голода глазами.

Талон поднес к моим губам серебряную трубку с длинным мундштуком.

– Затянись поглубже, – посоветовал он. – Как святая Мишон собрала кровь Спасителя с колеса и обернула грех его смертоубийства на благо святого Божьего промысла, так и мы оборачиваем на благо собственный грех. В величайших ужасах закаляются величайшие герои.

Все еще в нерешительности я посмотрел на наставника, затем на сестру Ифе. Она взглянула на меня ярко-голубыми глазами и прошептала из-за вуали те же слова, которые сказал мне Серорук:

– Внимай гимну.

Сердце колотилось, в животе гнездился страх, но если это испытание, то я не провалю его на глазах у люминариев Ордена. Серафим Талон вложил трубку мне в уста, чиркнул огнивом и велел вдохнуть дым – и поглубже.

Делая наброски у себя в книге, Жан-Франсуа глухо побормотал:

– Первая проба всегда самая сладкая. И самая темная.

– Как и обещал Серорук. – Габриэль кивнул. – Знал бы я тогда, что он имеет в виду, бросился бы наутек, назад к мама, в ее объятия, захлопнул бы дверь перед тьмой, обитающими в ней ужасами и людьми, ходящими на окованных серебром каблуках. Ибо в тот день Талон, дав мне затянуться чудесной отравой, ковал не героя. Он ковал цепь, которую мне было не разорвать.

Начиналась она в серебряных ладонях ангела. С тонкой струйки алого дыма, который тянулся у меня на языке. Внутри меня все будто налилось свинцом и в то же время стало легче перышка. Я полыхал, услышав первые нотки симфонии: светлой, как небеса, и красной, как кровь.

Внимай гимну, Львенок.

– Боже, – выдохнул я. – О пресвятой и благой Спаситель…

Не знаю, насколько я забылся, пока с боем пытался оседлать эту волну и, омытый кипящим багрянцем, собирал осколки чувств. Помню только звук, заставивший меня вынырнуть. Ему хватило силы и пронзительности, чтобы пробиться через ноты кровокрасной симфонии. Разбуженный, я слышал металлический звон.

Открыл глаза, и мое грохочущее сердце ушло в пятки.

Порченый несся прямо на меня.

Ни серафима Талона, ни сестры Ифе нигде не было видно. Я остался один. Без оружия. Мгновения превратились в минуты, минуты – в часы, а на меня, выпростав руки со скрюченными пальцами, летело чудовище. Вблизи холоднокровки волкособы заходились безумным лаем. Сердце мое мчалось галопом, а в левой ладони загорелось серебряное пламя.

Меня воспитывали в Единой вере. Каждый prièdi я ходил в часовню и молился перед сном. Я любил Бога, боялся Его. Поклонялся Ему. Но впервые я ощутил Его присутствие. Его любовь. Во мне проявилась Его сила. Я двигался так, словно за плечами у меня развернулись ангельские крылья. Порченый раззявил рот, вывалив распухший язык, но я отшагнул в сторону, и чудовище пронеслось мимо и врезалось в стену.

Я подобрал конец серебряной цепи и ударил им как хлыстом. Тварь обернулась и схватила меня за горло нечестивой хваткой, но я нашел в себе силу – ту самую, которую ощутил в день, когда Амели вернулась домой. Я раз, потом другой крутанул запястьем, наматывая на кулак цепочку. Замахнулся и как следует врезал чудовищу прямо по черному раззявленному рту.

Затрещала кость, полетели выбитые зубы. Тогда я саданул снова, почти не слыша глухих чавкающих звуков, с которыми серебро впивалось в зловонную плоть. На плече у меня сидел старинный друг – ненависть, а разум осветился образом сестры, танцующей под музыку, которую слышала она одна, под гимн, звучавший теперь и для меня – красный, красный, красный. Когда я закончил, от головы чудовища осталось только черное пятно на стене, бесформенный комок костей и плоти, свисающий со сломанной шеи.

Внимай гимну, Львенок.

Я отпустил порченого, и он упал. Глаза мне застило красным, все ангелы запели в унисон. Моя правая рука превратилась в кровоточащее месиво, кулак сбился до кости. Мне казалось, будто я вырос так, что, привстань я на цыпочках, и саму Деву-Матерь в уста поцелую. Но тут с трибун прокричал Талон:

– Не страшно. Следующий!

Я услышал топот множества лап, скрип когтей по камню, и обернувшись, увидел, как на меня летит свора волкособов. Не зная, куда деваться, я сжал в окровавленном кулаке цепочку. Десяток тварей мчался на меня, выпучив глаза и ощерив пасти. Чувствуя вздымающуюся панику, я раскрутил цепочку, над головой, думал так отпугнуть их. Попятился к стене, а волкособы замедлились, рыча и обступив меня плотным кольцом. Почему они напали на меня? Вредить им желания не было, но и кормом для них становиться – тоже; над головой свистела окровавленная цепь, а в мозгу неистово звучал кровогимн.

– Вели им отойти! – крикнул Серорук. – Командуй ими!

– Пошли нахер! – зарычал я на тварей. – Прочь, ублюдки!

– Не голосом, ты, безмозглый скотоложец! – бросил Талон. – Разумом!

Как сделать то, чего от меня хотел серафим, я даже не догадывался, но все же попробовал. Продолжая раскручивать над головой цепочку, упер взгляд в самого крупного волкособа, зверюгу с кривыми зубами, пятнистой шкурой и сверкающими глазами. Я сам ощерился и мысленно зарычал на него, чувствуя себя последним дураком. И пока я был сосредоточен на самом крупном паршивце, один из мелких рискнул и, прошмыгнув под цепочкой, кинулся мне на грудь.

Выругавшись, я отпихнул его, но мне в бок тут же врезалась туша потяжелее. В предплечье, прокусив кожу и мясо, впились зубы. Заорав, я ударами попытался сбить волкособа с руки. Еще один бросилась мне в ноги и опрокинул, укусил в плечо; по спине потекла горячая кровь. Тогда я снова отмахнулся цепью, и шавки разлетелись в стороны, но их было так много – я даже не знал, куда смотреть. И вот они стали рвать меня, а я закрылся руками и закричал, не понимая, что же привело их в такое бешенство. Они были словно одержимые, будто не владели собой.

– А, – произнес Жан-Франсуа, – понятно.

– Oui, – ответил Габриэль. – Потом они резко отступили, а я, весь в крови, перекатился, встал на ноги и снова подхватил цепь. Шавки пятились, облизывая окровавленные зубы и глядя теперь только на брата Серорука: наставник взмахнул рукой, и волкособы вернулись на звезду, словно послушные северные овчарки по приказу пастуха.

Под взглядами собравшихся серафим Талон снова ступил в круг. Гремя каблуками о гранит, он в сопровождении сестры Ифе шел ко мне. Я едва стоял, по разодранным рукам и ногами стекала горячая кровь. Кровогимн панихидой звучал в голове, санктус все еще бежал по моим жилам вместе с гневом.

– Что ж, ты точно не Честейн. С животными у тебя никакой связи. – Талон взял меня за руку. – И не Восс, как я посмотрю: твою нежную кожицу порвали, как бумажку.

– Руки, нахер, убери!

Талон обратился к Халиду:

– Да он никак расстроился, добрый настоятель!

– Меня чуть не убили!

Талон фыркнул:

– Ты бледнокровка, сопляк. Так просто тебе не сдохнуть. Пара часов – и от ран следа не останется. – Серафим огладил свои внушительные усы и раскрутил в пальцах треклятую трость. – Наши дары проявляются в моменты опасности, которые как раз создает испытание. Так что хорош скулить, ты, мелкий тупорылый говномес.

– Вы сделали это намеренно? – Я посмотрел в глаза собравшихся. – С ума сошли?

– А ты, выблядок? – улыбнулся Талон.

Я заскрипел зубами и сжал кулаки.

– Я бы на твоем месте не стал этого делать, маленький ты мой деревенщина, – предупредил Талон. – Ударишь серафима Серебряного ордена без нужды, и тебе всыплют плетей не хуже, чем инквизитор на День ангела благости. – Он огладил свои длиннющие усы и едва заметно улыбнулся. – Но, возможно… если бы я ударил тебя первым…

– Что?

– Если я ударю первым, можешь дать сдачи. Кровь за кровь, а, настоятель?

Халид кивнул ему с трибуны:

– Кровь за кровь.

– Ну так дай мне повод, ты, бестолковый членосос, – бросил Талон. – Используй гнев. Используй ярость. Используй негодование, от которого так дрожат твои милые губешки, и заставь меня ударить. А если ударю первым, дашь мне сдачи. Вот и разозли меня, парень. Приведи в ярость.

– Я…

Хрясь!

– Давай! Пробуди во мне злость!

– Я не…

Хрясь!

– Да прекрати уже, во имя мучеников!

– Разозли меня! – Талон с пугающей силой толкнул меня на стену. Приблизился почти вплотную, и я увидел его пронизанные венами краснющие глаза. Серафим зашипел, оскалив клыки: – Прими то, что внутри тебя! Проклятие в твоей крови!

Я стиснул зубы, в висках стучало. Сестра Ифе даже не пошевелилась, чтобы помочь мне, а люминарии взирали на меня с трибун холодно и безучастно. Но мое испытание еще не кончилось, и мне хотелось заслужить место в их рядах, узнать, какие дары оставил мне отец. И тогда я постарался прислушаться к словам Талона. Я принял свою ярость, это пламя северянина в моих жилах, и ощутил его так явственно, будто под кожей у меня и впрямь горел огонь; вообразил, как горит серафим, как из меня вырывается поток пламени и охватывает его. Сжав окровавленные кулаки и тяжело дыша, я сосредоточил весь свой гнев и боль, направил их в Талона.

Выпучив глаза, он коротко втянул воздух.

– Нет, – наконец со вздохом произнес он. – Совсем ничего.

Талон отпустил меня. Поблескивая своими похожими на выгребные ямы глазами, серафим охоты отвернулся, огладил усы и посмотрел на люминариев. Серафим Аргайл, прикрыв рот металлической ладонью, что-то хмуро шептал на ухо Халиду. Лицо Серорука напоминало маску. Архивист Адамо, похоже, уснул, уронив голову на плечо Шарлотте. Меня терзала неуверенность; из-за санктуса боль в ранах ощущалась, как притушенное пламя, с пальцев на сапоги капала кровь. Сестра Ифе взирала на меня обеспокоенно и тем не менее не сделала и шага в мою сторону. Серафим тем временем медленно повернулся на месте, чиркнув каблуками по плитам, и поджал губы.

– Давненько нам твой брат не попадался. Как же это удручает.

– В каком смысле?

– В таком, что ты не особенно-то и одарен. – Серафим махнул уркой в сторону порченого, которому я размозжил башку. – Да, ты силен, как и всякий бледнокровка, но ты явно не потомок клана Дивок. У тебя нет связи с животными, и твоя кожа не противостоит увечьям, так что из списка вычеркиваем еще и Честейнов с Воссами. Но и к управлению чужими чувствами таланта у тебя нет, так что ты не Илон.

– Тогда… кто же я?

Талон окинул меня кислым взглядом.

– Слабокровка.

Я глянул на наставника.

– Кто-кто?

– Отпрыск слишком молодого и слабого вампира, которому нечего было передать тебе, – ответил Талон. – У тебя нет клана. Никаких даров крови, кроме тех, которыми наделены мы все.

Я сразу забыл о боли в ранах. Внутри у меня все опустилось, хотя я даже толком не понимал отчего.

– В-вы уверены? Может, меня еще не до конца про…

– Я уже десять лет как серафим охоты, сопляк. Испытаний провел столько, что слабокровку вижу сразу. – Талон скривился в улыбке. – И один такой прямо передо мной.

Огладив усы, серафим развернулся и пошел прочь по рисунку в виде звезды. Сестра Ифе наконец подошла ко мне и, похлопав по окровавленному плечу, пробормотала:

– Тебе все равно предстоит творить Божий промысел, инициат. Храни любовь Девы-Матери в сердце и учение Вседержителя в голове – и все будет хорошо.

Я взглянул на Серорука и настоятеля Халида. Звучание кровогимна еще не отпустило, разодранные конечности дрожали, а пропитанные потом волосы лезли в глаза.

– Я разочарован, – произнес напоследок Талон, и меня словно ударили под дых.

Разочарован.

Всю ночь это слово не шло у меня из головы. И если новости о новом ученике как-то обескуражили Серорука, он этого не показывал: держался стойко, ведя меня назад в казарму. А вот сердитая мина мастера-кузнеца Аргайла, поджатые губы настоятельницы Шарлотты, слова серафима Талона меня не оставляли. Его голос так и звучал у меня в ушах, пока я сидел у себя на койке и чистил от крови сапоги.

Разочарован.

– Все равно бы пробил его сраный блок, – прорычал я.

– Вы только посмотрите, что черви не доели, – произнес кто-то.

Я поднял взгляд и увидел в дверях Аарона де Косте в компании другого инициата, высокого брюнета по имени де Северин. Тот держался, как и де Косте, – так, будто он и сват, и брат самому императору. А судя по паршивейшей улыбке на лице Аарона, слух о моем испытании уже разошелся среди инициатов.

– Я знал, что ты худородный, Котенок, – усмехнулся он. – Только не думал, что настолько.

– Хрен тебе в ноздри, де Косте. Предупреждаю, больше я этого терпеть не стану.

– Думаю, это логично, – пробормотал барчук в сторону де Северина. – Пейзаны-вампиры возлежат с пейзанками. Такой себе мазок в картине о буднях деревенщин.

Его приятель хохотнул, и во мне разгоралось пламя.

– Моя мать не пейзанка. Она из рода де Леон.

– О, хозяйка поместья, не сомневаюсь. И убогая дырень, из которой мы тебя вытащили, это ее летняя усадьба, да? – Аарон задумчиво свел брови к переносице. – Или так, летняя конура?

Де Косте был старше меня, года на два-три, да еще и выше на несколько дюймов. Побить я его вряд ли смог бы, но – готов был Богом поклясться – дерзнул бы, отпусти он еще шуточку про мою мать.

– Да, у меня нет клана, – отрезал я. – Но я все равно бледнокровка. И могу сражаться.

Де Косте рассмеялся:

– Уверен, у Вечного Короля от страха поджилки дрожат.

– Как и положено, сука, – бросил я и снова принялся чистить сапоги.

Барчук подошел к кровати и, не сводя с меня взгляда, взял со столика рядом Заветы.

– Так вот кем ты себя возомнил? Отважный маленький Габриэль де Леон скачет к наваленному из трупов престолу Фабьена Восса, с новеньким серебряным мечом наголо, и в одиночку спасает мир? – Аарон рассмеялся. – Смотрю, ты ни хрена не понимаешь.

– Я знаю то, что мне нужно знать. Мне было предначертано здесь оказаться, а этот орден – единственная верная надежда в войне против Вечного Короля.

– Никакая мы не надежда, Котенок.

Я сердито взглянул на него.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что мой брат Жан-Люк – шевалье в императорской армии, в Августине. Золотое войско. Собранные в столице силы сметут Вечного Короля, не успеют его хромые шавки доковылять до Нордлунда. О, наше дело, может, и правое, но печальная истина в том, что при дворе никто не верит, будто угодники-среброносцы хоть что-то решают. – Аарон, скривившись, обвел казарму рукой. – Единственная причина, по которой на этот монастырь выделяют деньги, в том, что императрица Изабелла очарована мистицизмом, а император Александр любит, когда новая жена ему отсасывает.

– Не пизди, де Косте, – сказал я.

– Тебе-то что об этом знать, слабокровка? – вздохнул де Северин.

– Знаю, что Господь направил меня сюда. Моя сестра погибла от рук этих чудовищ, и если я хоть как-то могу остановить их, то сделаю все возможное.

– Молодец, – ответил Аарон. – Такая вера, такое рвение… и все же ты – лишь ссаки на ветру. Ну, взгляни на себя. Ma famille может отследить свои корни до самого Мученика Максимилля. Моя мать – баронесса богатейшей провинции Нордлунда и…

– И все же опустилась до сношания с вампиром.

Де Косте замолк, но тут вошел Тео Пети. Здоровяк был одет в кожаное пальто, но блузу под ней не зашнуровал: я разглядел кусочек поблескивающей металлом татуировки. От костяшек пальцев и до локтя левой руки Тео тянулся прекрасный ангел, а на груди, кажется, виднелся рычащий медведь. С собой ининциат нес тарелку куриных ножек и, плюхнувшись на кровать, принялся шумно грызть их.

– Вот это-то и забавно в высокородных дамах, – вслух подумал Тео. – Встав на четвереньки, они становятся вровень с простыми бабами.

– Вены – канавы, рот – помойка. Кто это? – усмехнулся де Северин. – Тео Пети! Влез, когда его никто не спрашивал.

– Мы все тут бастарды нежити, Аарон. Все мы дерьмо на подошвах императорских сапог. Все мы прокляты. – Тео ткнул в лицо де Косте куриной ножкой и, жуя, договорил: – Так что давай уже заканчивай с этими своим проповедями несчастного барчука, ага?

Аарон ответил ему сердитым взглядом.

– Может, твоего наставника и забрала sangirè, но это не повод забывать о манерах, Пети. Тут я старший.

Тео на миг перестал жевать и сверкнул глазами.

– Помянешь моего наставника еще раз, и мы твои слова проверим на деле, Аарон.

Де Косте смерил здоровяка взглядом, но напирать ему, похоже, не сильно хотелось. Вместо этого он улегся на подушку и еле слышно пробурчал:

– Куцый хер…

Тео улегся на кровать с ногами и насмешливо произнес:

– Твоя сестрица говорит иначе.

Я тихонько хихикнул, делая в уме пометку.

– Ты над чем это смеешься, Котенок? – прорычал Аарон.

Я метнул в де Косте ядовитый взгляд, но спор, похоже, разрешился. Тогда я посмотрел в глаза Тео и молча кивнул ему в знак признательности. В ответ здоровяк равнодушно пожал плечами – видно, дело было не столько в защите моей чести, сколько в личной неприязни Тео к де Косте. Вот так я, притихший, избитый и без друзей, вернулся к чистке сапог, стараясь не сильно переживать из-за провала в Перчатке. Я не принадлежал ни к одному из кланов, и у меня не оказалось даров, кроме тех, которые наследуем все мы. Об отце я ничего не узнал, но несмотря на слова Аарона, несмотря на испытание, я по-прежнему верил: сюда меня привела судьба. Бог хотел, чтобы я прибыл в Сан-Мишон. Слабокровка я или нет.

Габриэль ненадолго умолк, глядя на сцепленные пальцы рук.

– Хочешь знать, что самое страшное, холоднокровка?

– Ну, поведай мне об ужасах, Угодник, – ответил Жан-Франсуа.

– Позднее той ночью, лежа в постели, когда от ран уже остались одни воспоминания, я обдумывал сказанное де Косте о его служивом брате. О том, что монастырь восстанавливают лишь по прихоти императрицы. И первым делом мне в голову пришла мысль не о людях, которых удастся спасти, если Золотое войско сокрушит Вечного Короля. Не о солдатах, которые погибнут, атакуя его, и не об ужасе грядущей войны. Первым делом я помолился, чтобы она не закончилась без моего участия.

Габриэль со вздохом посмотрел в глаза летописцу.

– Представляешь? Я боялся, что не успею.

– Разве не о том грезят все юноши с мечами? Добыть славы или героически погибнуть?

– Слава, – фыркнул Габриэль. – Вот скажи мне, вампир, если смерть такая славная, то что же ее раздают так задешево самые недостойные люди?

Последний Угодник покачал головой.

– Я понятия не имел, что грядет и кого из меня слепят. Знал только: отныне это – моя жизнь, и снова поклялся себе стараться изо всех сил. Что бы там Аарон ни говорил, я нутром чувствовал: Сан-Мишон – спасение империи. Искренне верил в свое предназначение, будто все это – убийство моей сестры, Ильза, проклятая и греховная кровь в моих жилах – часть Божьего замысла. И если довериться Ему, молиться, превозносить имя Его и следовать Его слову, то все получится.

Габриэль фыркнул, глядя на ладонь с меткой-звездой.

– Вот ведь я, сука, был дурень.

– Не унывай, де Леон, – тихим, как шуршание пера, голосом произнес холоднокровка. – В своих надеждах ты был не один. Однако никому не дано превзойти врага, которому неведома смерть.

– Снега Августина пропитались не только человеческой кровью. В ту ночь вы гибли толпами, холоднокровка.

Вампир пожал изящными плечами.

– Наши мертвые остаются лежать. А ваши восстают против вас.

– По-твоему, это хорошо? Скажи, ты ведь задумываешься, к чему все это приведет? После того как чудовища, которых вы наплодили, осушат эти земли, выпив мужчин, женщин и детей, вы все подохнете с голоду. Что порченые, что высококровные.

– Отсюда и потребность в жестком правлении. – Вампир огладил бледными пальцами вышитых волков на кафтане. – Императрица, устремленная к созиданию, а не к разрушению. Фабьен Восс поступил мудро, используя в качестве оружия грязнокровок, но их время на исходе.

– Порченые превосходят вас числом, полсотни на одного. Есть четыре крупных клана крови, и у каждого на службе рабы-мертвецы. Думаешь, они вот так без боя отдадут свои легионы?

– Пусть бьются сколько угодно. Все равно проиграют.

Габриэль с холодным расчетом посмотрел на чудовище. В его жилах все еще гремел набатом, обостряя не только чувства, но и ум, кровогимн. Лицо холоднокровки было каменным, а глаза напоминали жидкую тьму, но даже самая гладкая глыба могла поведать историю – тому, кто обучен ее видеть. Несмотря ни на что – резня, предательство, неудача, – Габриэль де Леон оставался охотником и свою добычу знал. В мгновение ока он увидел ответ, четкий и ясный, словно сам вампир написал его на странице своей проклятущей книжонки.

– Вот для чего вам Грааль, – выдохнул он. – Думаете, чаша дарует вам победу над остальными кланами крови.

– Детские сказки мою императрицу не занимают, Угодник, а вот твоя история ей интересна. – Чудовище постучало по книжке у себя на коленях. – Так что, будь добр, вернись к ней. Ты был пятнадцатилетним юношей, рожденным во грехе от вампира, когда тебя притащили из провинциальной дыры в неприступный монастырь святой Мишон. Потом ты вырос и, сдержав клятву, стал образцовым воином Ордена. О тебе слагали песни, де Леон. Черный Лев, хозяин Пьющей Пепел, убийца Вечного Короля. Как можно подняться с такого дна и стать легендой, – чудовище скривило губы, – чтобы потом пасть так низко?

Габриэль плотно сжал губы и посмотрел на огонек светильника. Красный дым все еще действовал, обостряя не только ум, но и воспоминания, среброносец провел пальцем по буквам под костяшками пальцев, которые складывались в слово «терпение».

Прожитые годы казались мгновениями, и мгновения эти он видел кристально ясно. Он ощущал запах ландыша, а в его мысленном взоре отражалось свечное пламя. Он словно наяву чувствовал, как под его руками покачиваются гладкие бедра, видел вожделение в темных глазах, а вишнево-красные уста касались его губ, и впивались в голую спину ногти. Он услышал горячий, отчаянный шепот и, сам того не ведая, еле слышно повторил за ним:

– Нам нельзя этого делать.

Жан-Франсуа склонил голову набок.

– Нет?

Габриэль моргнул, возвращаясь назад, в холодную башню, к мертвой твари. Во рту стоял вкус пепла, в ушах – крики чудовищ, что веками обманывали смерть, но принимали ее от его руки. А потом он посмотрел в глаза холоднокровки и голосом, в котором угадывались тень и пламя, произнес:

– Нет.

– Де Леон…

– Нет. У меня сейчас нет желания рассказывать о Сан-Мишоне, если не возражаешь.

– Я возражаю. – На безупречном лбу Жан-Франсуа залегла тонкая морщинка. – Хочу послушать о твоих годах в монастыре бледнокровок. О твоем ученичестве, восхождении.

– И наслушаешься, только в свое время, – прорычал Габриэль. – У нас с тобой впереди целая ночь. И, готов спорить, все ночи, сколько потребуется. Но если ты ищешь знаний о Граале, то нам стоит вернуться ко дню, когда я его нашел.

– Истории рассказывают не так, Угодник.

– Это моя история, холоднокровка. Она – последнее, что я расскажу на этом свете, поэтому, если ты принимаешь у меня исповедь, как священник, то поверь: я лучше знаю, в каком порядке мне, сука, перечислять свои грехи. К концу истории мы вернемся в Лорсон, Шарбург, к красным снегам Августина и, oui, в Сан-Мишон, но сейчас я расскажу о Граале: как он попал ко мне, как я его утратил. Если я обещаю, что твоя императрица в конце получит все ответы, то так оно и будет.

Жан-Франсуа крови Честейн глухо зарычал с недовольством, едва заметно оскалив клыки. Но в конце концов огладил перья воротника и уступил, дернув подбородком.

– Что ж, ладно, де Леон. Поступай как знаешь.

– Как всегда, холоднокровка. И в этом, сука, полбеды.

Последний Угодник откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком у подбородка.

– Итак, – со вздохом произнес он, – все началось с кроличьей норы.

– До наступления ночи оставалось целых два часа, – сказал Габриэль. – Я ехал на север через разрушенные фермерские угодья, по раскисшей от серой мороси дороге. Ветер доносил первое дыхание суровой зимы, а земля кругом казалась какой-то неживой. Мертвые деревья обвивал бледный грибок, а дорога была просто милями пустой черной каши. Деревни, мимо которых я проезжал, напоминали города-призраки: постройки пустые, зато кладбища полные. Мне уже много дней не встречалось живой души. Прошло десять лет с тех пор, как я проезжал по землям императора Александра, третьего своего имени, последний раз, и с тех пор все стало только хуже.

– Когда это было точно? – спросил Жан-Франсуа.

– Три года назад. Мне тогда исполнилось тридцать два.

– И где тебя носило?

– На юге. – Габриэль пожал плечами. – В Зюдхейме.

– Что же ты оставил свой любимый Нордлунд?

– Терпение, холоднокровка.

Вампир молча надул губы.

– От дождя меня спасало старое пальто: выцветшие пятна крови, черная кожа. Треуголка натянута на самые уши, а воротник поднят высоко, как учил меня мой старый наставник. Впервые я этот наряд примерил годы назад, а он все сидел как влитой. На поясе в потертых ножнах висел меч, и я, низко опустив голову, ехал навстречу непогоде сквозь жалкую пародию на день.

Справедливый дождь не любил. Он его всегда ненавидел, но как обычно упорно шел дальше через холодную и тихую пустоту. Красавец, а не конь: вороной, отважный и надежный, что твоя замковая стена. Даром что мерин, яйца у него были покрепче, чем у многих жеребцов, которых я видел.

Жан-Франсуа поднял взгляд.

– Ты так и ездил на прежнем коне?

Габриэль кивнул.

– Жизнью нас обоих слегка потрепало, но, как и обещал настоятель Халид, Справедливый оставался мне самым преданным другом. В какой-то момент я перестал считать, сколько раз он спасал мне жизнь. Вместе мы прошли через ад, и он вернул меня домой. Я любил его как брата.

– И оставил ему кличку, которой наградила его та сквернословка, сестра-новиция? Астрид Реннье?

– Oui.

– Зачем? Эта девушка что-то значила для тебя?

Габриэль перевел взгляд на лампу, и в его зрачках заплясало отражение пламени.

– Терпение, холоднокровка.

В камере повисла тишина, нарушал которую лишь скрип пера по пергаменту.

Продолжил Угодник не сразу.

– Я уже много месяцев не знал нормального отдыха. Планировал перебраться через Вольту до зимосерда, но дороги оказались не такими удобными, как я рассчитывал, да и карта моя давно устарела. Начнем с того, что местные уничтожили путь в Хафти и обрушили мост через Кефф. Я, сука, милю за милей проезжал, а мне так и не встретилось ни паромщика, ни вообще хоть какой живой души. Вот и пришлось развернуться и ехать вверх по течению.

– Зачем? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль удивленно моргнул:

– Зачем я вернулся?

– Зачем местные обрушили мост через реку Кефф?

– Говорю же, это было три года назад. С начала мертводня минуло двадцать четыре года. Владыки крови к тому времени превратили наш мир в бойню. Нордлунд обернулся пустошью. Оссвей, если не считать нескольких прибрежных замков, пал. Армии Вечного Короля подбирались все ближе к Августину, а север Зюдхейма кишел бродячими порчеными, как тряпки портовой шлюхи – блохами. Вот местные и обрушили мост, чтобы отрезать подступы.

Нахмурив брови, вампир постучал пером.

– Я же просил тебя, де Леон, рассказывай все как ребенку. Так по какой причине местные обрушили мост?

Угодник-среброносец стиснул зубы и жестко посмотрел на чудовище. Он рассказывал все не просто как ребенку, а как ребенку, которого мамка настойчиво и с рвением роняла башкой на пол.

– Вампиры не могут перейти текущую воду. Если только по мосту или если их закопать в холодную землю. Самые могущественные из них, возможно, и способны на это, если сделают над собой неимоверное усилие, но для неоперившейся нежити быстротекущая река – все равно что стена пламени.

– Merci. Прошу, продолжай.

– Уверен? Может, есть еще херня, на которую ты и так уже знаешь ответ?

Вампир улыбнулся:

– Терпение, шевалье.

Габриэль сделал глубокий вдох и двинулся дальше:

– Так вот. Я с самого утра не курил, медленно начинала одолевать жажда. За остаток дня далеко я не уеду, но по старой карте определил, где город Гахэх – до него был всего час езды. Я решил, что это место еще держится, а от мысли об очаге и горячем ужине трясучка унялась. И вот, в надежде наверстать упущенное время, я съехал с дороги и двинулся по холмистому ковру снежных шапок, прямо в лес живого грибка и давно погибших деревьев.

Не прошло и десяти минут, как на меня набрел первый порченый.

Женщина. Убитая лет так в тридцать. Двигалась тихо, точно призрак, но Справедливый уловил ее дух и прижал уши к голове. Мгновение спустя я и сам увидел, как она крадется прямо ко мне, словно охотник. Волосы у нее на голове превратились в копну спутанных светлых прядей, кожа вокруг разверстой раны на шее висела влажными лоскутами. Тощая и нагая, женщина напала стремительно, будто волк.

Бежала быстро, куда быстрее иного смертного. Одного порченого я совершенно не боялся, но эти твари – они же как менестрели. Где один, там и другие, и чем их больше, тем они приставучей. Тогда я дал Справедливому шпоры, и мы полетели прочь – сквозь похожие на корабельные обломки деревья.

Заметив справа еще одного порченого, я взялся за меч. Это был маленький мальчик зюдхеймец: он двигался рывками между высокими ростками корнеплодов и поганок. Потом я заметил еще мертвяка впереди. И еще одного. Все – тихие, словно трупы в могиле. Бежали они быстро, да только куда им до Справедливого. Впрочем, мы наткнулись на стаю, самому младшему члену которой было лет десять.

Жан-Франсуа выгнул бровь и постучал пером.

– Как ребенку, де Леон.

Габриэль вздохнул.

– Пойми меня правильно, новорожденные порченые опасны, но по шкале от одного до десяти, где один – это обыкновенный дебошир из оссийской таверны, а десять – страшнейший кошмар, какой только способно исторгнуть лоно преисподней, я бы дал им четыре балла. Даже старейшие из них не чета высококровным, но нельзя недооценивать старого порченого. Чем дольше густеет кровь вашего брата, тем сильней он становится. Эти порченые были опасны, и их собралось много.

Однако Справедливый нес меня вперед через мертвый лес, на полном скаку огибая заросли грибов. Его копыта гремели, точно гром, а сердце не ведало страха, и вскоре мы оставили этих бескровных паскуд далеко позади.

Через какое-то время мы, мокрые от пота, вылетели из чащи прямо под дождь. Внизу перед нами раскинулась холодная серая долина, затянутая густым туманом, чуть далее на северо-восток темнела во мраке лента дороги, а несколькими милями дальше маячил речной брод и безопасность.

Справедливый понес меня в долину, и я похлопал его по шее, шепнув на ухо:

– Ты мой братишка. Умничка.

И тут он угодил копытом в кроличью нору. Нога ушла в землю, кость со страшным тр-реском переломилась, и, когда мы падали, я чуть не оглох от ржания. Крепко ударившись о землю и охая от боли, я покатился. В теле сразу что-то хрустнуло, да к тому же я еще ударился о трухлявый пень. Меч вылетел из ножен и упал в грязь. В черепе звенело, а рука полыхала огнем. Я тут же понял, что сломал ее – по ощущению, будто под кожей трется битое стекло. К утру все заживет, чего не скажешь о бедолаге Справедливом.

Габриэль издал протяжный тяжелый вздох.

– Я вылез из-под туши моего скакуна, перепачкав руки и лицо в грязи. Не растеряв храбрости, он еще пытался встать, хотя из путового сустава у него торчал кусок кости.

– О нет, – выдохнул я. – Нет, нет.

Справедливый вновь дико заржал от боли. Я же, чувствуя, как в груди вздымается волна знакомого гнева, обратил лицо к небу. Потом опустил взгляд на друга; по руке у меня стекала кровь, в горле сдавило, а сердце разрывалось. Он был со мной с первого моего дня в Сан-Мишоне. Мы прошли сквозь кровь и войну, огонь и ярость. Семнадцать лет вместе. Кроме него, у меня никого не оставалось. И вот теперь… это?

– Бог охереть как меня ненавидит, – прошептал я.

«Отчего, к-как ты думаешь, к-как думаешь?»

Голос прозвучал серебристо мягкими волнами у меня в голове. Я старался не слушать его, глядя на друга. Тот пытался встать на сломанную ногу, но она выгнулась под неестественным углом, и он снова рухнул, закатывая большие карие глаза. Его агонию я переживал, будто собственную.

«Ты знаешь, как д-должно поступить, Габриэль?» – снова прозвучал серебристый голос.

Я посмотрел на меч у своих ног, обнаженный и забрызганный грязью. Эфес на две руки в кожаной оплетке, посеребренная гарда в форме прекрасной дамы, раскинувшей руки. Клинок имел плавный изгиб, в духе старинных тальгостских традиций, наделенный смертоносным изяществом. Выкованный из темного чрева упавшей звезды еще в Легендарную эпоху. Правда, он был сломан – много, как теперь кажется, жизней назад.

«Не хватает шести дюймов острия».

– Заткнись, – велел я голосу.

«Они его учуют, р-разорвут на части, точно говорю, хлынет кровь, горячая и липкая, а он будет ржать, ржать и рж-ж-ж-жа-а-а-ать. Окажи ему величайшую милость».

– Зачем ты всегда говоришь мне то, что я и так уже знаю?

«А з-зачем ты всегда этого ждешь?»

Я заглянул в глаза своему коню, забыв о боли в сломанной руке. За прошедшие годы из всех, кого я называл другом, остался только Справедливый. Сквозь боль и страх, в темнейшие свои часы он всегда смотрел на меня, своего Габриэля. Того, кто повстречал его мальчишкой в конюшне Сан-Мишона, кто выехал на нем, когда никто из так называемых братьев не вышел проститься. Он доверял мне и, несмотря на боль, верил, что я как-нибудь все исправлю.

Я пронзил его мечом в самое сердце.

Не самый быстрый конец, какой я мог даровать ему. У меня был заряженный пистолет, но до наступления ночи оставалось всего два часа, до Гахэха идти пешком предстояло по меньшей мере час. Порченые наверняка уже летели к нам, точно мухи, а всадник без коня для них – готовая пища.

Уж лучше быть сволочью, чем дураком.

И все же я остался со Справедливым, пока он умирал. Истекая кровью прямо в грязь, он тяжело опустил голову мне на колени. Небо потемнело, а мои горячие слезы мешались с ледяным дождем. Свой сломанный двуручник, обагренный яркой кровью друга, я воткнул в землю. Снова глянул наверх, зная, что Бог смотрит в ответ.

– Падла, – сказал я ему.

«Г-габриэль», – прошептал у меня в голове меч.

– И ты падла, – зашипел я на него.

«Габриэль», – уже настойчивей повторил он.

– Чего? – Я гневно воззрился на клинок. В горле сдавило. – Можешь дать мне хотя бы секунду, чтобы оплакать его, сука ты нечестивая?

Когда меч заговорил снова, у меня застыла кровь в жилах.

«Габриэль, они ид-дут».

Мелкий мальчишка бежал первым. Ему было не больше шести, когда он стал таким. Двигался резво, как олень, мчался по долине прямо ко мне. Следом неслись остальные: светловолосая женщина и двое мужчин, худой и коренастый. В стае теперь было десятка два порченых, не меньше.

Я, охнув, поднялся на ноги. Сломанная рука болталась плетью, и когда я снимал с коня седельные сумки и прятал сломанный меч в ножны, боль вернулась. Я простился с несчастным братом и побежал в сердце долины, туда, где вилась далекой лентой дорога. За ней еще три мили – и брод. Шансов оторваться от порченых было мало, но я знал, что мимо Справедливого они не пробегут. В воздухе густо витал аромат его крови, скопившейся в лужах грязи. Шавки вроде этих устоять не смогут.

Я уже ощущал трясучку: жажду, от которой сбивалось сердце и крутило в животе. Запинаясь и чуть не поскальзываясь, я выхватил из бандольера фиал: на донышке оставалась всего щепотка порошка цвета розовых лепестков и шоколада; от нетерпения рука у меня задрожала еще сильней, а стоило запустить ее в карман пальто, как сердце ушло в пятки: огниво пропало.

– Шило мне в рыло… – прошептал я.

Я пошарил за поясом, в других карманах пальто, хотя результат уже знал: огниво потерялось, когда я вылетел из седла. Шансы оторваться все уменьшались.

Я побежал, сунув сломанную руку за бандольер и морщась от боли. Со временем кость должна была срастись сама, но порченые этого времени мне давать не собирались. Одна надежда была на реку, да и то крошечная. Если бы меня настигли, я сгинул бы, как Справедливый.

Жан-Франсуа оторвал взгляд от книги.

– Ты так сильно боялся их?

– Кладбища этого мира полнятся идиотами, которые считали страх своим другом.

– Похоже, что легенда о тебе, переходя из уст в уста, расцветала новыми красками, де Леон.

– Как и любая легенда. И краски всегда не те.

Вампир убрал со лба золотистые кудри и окинул широкие плечи Габриэля взглядом темных глаз.

– Говорят, ты самый грозный мечник из живших на свете.

– Я бы не стал заходить так далеко. – Угодник-среброносец пожал плечами. – Скажем так: будь у меня под рукой что-нибудь острое, показывать мне папаш ты бы не захотел.

Вампир удивленно моргнул.

– Показывать папаш?

Габриэль вскинул правую руку, растопырив пятерню, и накрыл предплечье ладонью левой.

– Старинный оскорбительный жест северян. Подразумевает, что твоя мама делила постель с кем ни попадя, поэтому уже никак определить, кто твой папаша. А оскорбить мою мама – верный способ получить от меня удар острием в рожу.

– Тогда что же ты бежал? Образцовый воин Серебряного ордена, хозяин Пьющей Пепел, бежал, как выпоротый щенок от стаи грязнокровок.

– Закон третий, вампир.

Жан-Франсуа склонил голову набок.

– Нежить быстронога.

Габриэль кивнул.

– Этих уродов собралось два десятка. Я сломал рабочую руку минимум в двух местах и, как я уже сказал, никак не мог покурить.

Жан-Франсуа взглянул на костяную трубку, что лежала на столике.

– Значит, ты полагался на санктус?

– Я на санктус не полагался, я зависел от него, пристрастился к нему. И, oui, у меня в запасе осталось еще несколько трюков, но моя рабочая рука сломалась, да и биться с такой толпой было слишком рискованно.

Правду сказать, спастись от них у меня едва ли получилось бы, но упрямство не позволяло мне просто лечь и подохнуть. И я решил: была не была. Дождь лил в глаза, сердце колотилось у горла, а я перечислял в уме все, что хотел сделать, вернувшись сюда, и гадал, удастся ли хоть что-то из этого. Обернувшись, я увидел: порченые уже почти закончили со Справедливым. Они поднялись из грязи и бросились дальше: губы красные, зубы сверкают.

Я добежал до дороги, спотыкаясь в грязи под грохочущим в небе громом. Сил почти не осталось, порченые наступали на пятки. В отчаянии я достал меч.

«Ежели т-тебя здесь растерзают, – шепнул он, – и я окончу с-свои дни, болтаясь на бедре у какого-нибудь б-безмозглого хромого мешка с ч-червями, то сильно на тебя обижусь».

– Какого же тебе от меня хрена надо? – прошипел я.

«Беги, Львенок, БЕГИ».

И я сделал, как велел мне меч, совершил последний рывок. В небе сверкнула молния, и я, прищурившись, разглядел сквозь пелену мороси… чудо. Карету, запряженную унылой ломовой лошадью и застрявшую посреди дороги.

– Божественное вмешательство? – пробормотал Жан-Франсуа.

– Ну или мне сам дьявол ворожил.

Карету окружало с десяток солдат. С кормом в те ночи была беда, и бедняк не мог позволить себе держать лошадь, а вот у каждого из тех людей имелся собственный скакун: добрые, крепкие сосья, стоявшие, понурив головы, под дождем, пока их хозяева спорили по щиколотку в грязи. Я сразу же увидел, что у них стряслось: из-за непогоды дорогу развезло и карета увязла в жиже по самую ось.

Сытые и хорошо снаряженные, солдаты были облачены в багряные табарды поверх железной брони. Изгваздавшись в грязи, они пытались сдвинуть карету с места, а на козлах, стегая бедную лошадь – так, будто непогода и заминка случились по ее вине, – сидели две высокие бледные женщины. Выглядели они практически одинаково – наверняка близняшки, – длинные черные волосы с клиновидными челками, на головах – небольшие треуголки с вуалями. Поверх кожаных курток – все те же кровокрасные накидки с розой и кистенем Наэль, ангела благости. Увидев символы, я сообразил, что это совсем не рядовые солдаты.

Инквизиторская когорта.

Увидев мое приближение, солдаты не встревожились, а вот разглядев у меня за спиной свору мертвяков, чуть не обосрались.

– Спасите нас, мученики, – выдохнул один из них.

– Да чтоб меня, – ахнул другой.

У инквизиторов челюсти так и отвисли.

«Габриэль, берегись!»

Шепот прозвучал громом, и в голове полыхнула серебристая вспышка. Я с криком обернулся, как раз когда меня настиг бежавший первым порченый. Я ощутил его смрадное дыхание, разглядел мальчишеское телосложение. Еще не обратившись, он успел изрядно прогнить, однако двигался быстро, словно муха; его мертвые глаза, как у куклы, блестели битым стеклом.

Я ударил мечом – далеко не изящно, лишь бы отбиться, – и лезвие легко прошло через ляжку чудовища. Нога в фонтане гнилой крови отлетела в сторону. Тварь беззвучно рухнула в грязь, но ей на смену спешили прочие; их было слишком много – не отбиться; и бежали-то они быстро – не уйти. Сосья в ужасе заржали при виде нежити и, гремя копытами, бросились врассыпную. Солдаты в гневе и страхе заорали им вслед.

Габриэль сложил пальцы шпилем и задумался ненадолго.

– Вообще, холоднокровка, есть три реакции перед лицом смерти. Говорят, ты либо бьешь, либо бежишь, но, по правде, ты либо бьешь, либо бежишь, либо застываешь на месте. Солдаты при виде несущихся на них мертвяков повели себя каждый по-разному: кто-то поднял клинок, кто-то обгадил штаны… А близняшки-инквизиторы переглянулись, сняли с поясов жуткие длинные ножи и перерезали упряжь, которая связывала лошадь с каретой.

– Бежим! – заорала одна, взбираясь на спину перепуганному животному.

Вторая вскочила следом и жестко пнула животину.

– Скачи, ты, шлюха!

«Габриэль, ты до…»

Я спрятал меч в ножны, заглушив его голос у себя в голове. Дрожащей левой рукой потянулся к пистолету на поясе: ствол посеребрен, на рукояти красного дерева – тиснение в виде семиконечной звезды. На Справедливого я пулю тогда не потратил. Вот я, довольный, и выстрелил в спину инквизиторше, которая сидела сзади.

Раздался грохот, и серебряная пуля пробила женщине спину. Брызнула кровь. Инквизиторша с криком свалилась с лошади, и та встала на дыбы, сбросив ее сестрицу. Я же, не смея дышать, бросился мимо ошарашенных гвардейцев к животному и запрыгнул на него.

– Стой! – прокричала первая женщина.

– У-ублюдок! – закашлялась другая, лежа в крови и грязи.

Я не стал тратить время и оборачиваться. Вцепившись в гриву лошади здоровой рукой, я уже приготовился ударить ее в бока пятками, но в том не было необходимости: заржав от страха при виде порченых, она сама сорвалась с места. Разбрызгивая комья черной грязи, мы ускакали к реке и даже не оглянулись.

Габриэль умолк.

В холодной камере повисла долгая, растянувшаяся словно бы на годы, тишина.

– Ты их бросил, – сказал наконец Жан-Франсуа.

– Oui.

– Оставил умирать.

– Oui.

Жан-Франсуа выгнул бровь.

– В легендах тебя не называли трусом, де Леон.

Габриэль подался вперед, к свету лампы.

– Посмотри мне в глаза, холоднокровка. Я похож на того, кто боится смерти?

– Ты похож на того, кто к ней стремится, – признал вампир. – Но ведь угодники-среброносцы служили образцом Единой веры: убийцы гнуснейших чудовищ и благороднейшие воины Божьи. Ты же был лучшим из них. Однако ты сперва рыдал над трупом павшего коня, а потом выстрелил в спину невинной женщине и бросил на растерзание гразнокровкам набожных мужей. – Историк нахмурился. – Что ты за герой такой?

Габриэль со смехом покачал головой.

– Кто наплел тебе, что я герой?

– Через некоторое время мы перешли Кефф вброд. Вода в реке поднялась лошади по шею, но та была крепкой, да и, наверное, спешила убраться подальше от инквизиторов и их кнутов. Я не знал ее клички, к тому же сомневался, что она при мне задержится надолго, поэтому, пока мы скакали сквозь тьму, называл ее просто Шлю.

– Шлю? – Жан-Франсуа удивленно моргнул.

– Сокращенно от «шлюха». Нам суждено было провести вместо всего одну ночь.

– А… Шуточки о продажных женщинах.

– Не упади со смеху, холоднокровка.

– Я постараюсь, Угодник.

– Моя рука постепенно заживала, – продолжил Габриэль, – но, чтобы все срослось как надо, требовалась доза санктуса.

А без огнива трубку раскурить не получилось бы. Да и фонарь не зажечь, поэтому в Гахэх мы ехали вслепую, почти не надеясь увидеть город в целости. Я выглядывал в темноте огни, которые послужили бы маяками в черном море ночи, и когда наконец заметил их, жалкое подобие солнца давно уже закатилось.

В темноте Шлю было столь же неуютно, как и мне, и вот она, завидев огоньки, ускорила шаг. О Гахэхе я знал только, что это небольшой фабричный город на берегах Кеффа, с одной часовней, но место, к которому я подъехал, напоминало небольшую крепость.

Каменных стен горожане себе позволить не могли и потому вдоль границы воздвигли добротный частокол высотой в двенадцать футов, спускавшийся до самого берега реки. Под изгородью тянулся глубокий ров, дно которого было утыкано деревянными кольями, и несмотря на дождь, наверху горели костры. Когда мы остановились у ворот, я заметил в яме опаленные огнем трупы, а на мостках за острыми зубцами – людей.

– Стоять! – громко приказал мне голос с сильным зюдхеймским акцентом. – Кто идет?

– Человек, мучимый жаждой, у которого нет времени трепаться, – крикнул я в ответ.

– Прямо сейчас тебе в грудь нацелено с десяток арбалетов, педрила. На твоем месте я бы говорил учтивее.

– Педрила – это метко. – Я кивнул. – Запомню на случай, когда еще раз залезу на твою жену.

Рядом с говорившим кто-то грубо хохотнул, а сам он ответил:

– Удачи тебе на пути, странник. Она тебе понадобится.

Я тихо вздохнул и, зубами стянув с руки перчатку, вскинул левую ладонь. В свете огней тускло блеснула серебряная звезда. По стенам среди часовых поветрием распространились шепотки:

– Угодник-среброносец.

– Угодник-среброносец!

– Открывай хреновы ворота!

Тяжело стукнуло дерево, и ворота в частоколе распахнулись.

Щурясь на свет факелов, я ударил Шлю в бока. В грязном внутреннем дворике столпился отряд дрожащих, что твой новорожденный ягненок, часовых. Этих явно завербовали в ополчение против воли: одни успели повидать слишком мало зим, другие – уже слишком много. Одетые в броню из вываренной кожи, они вооружились арбалетами, факелами и ясеневыми копьями – и все это наставили сейчас на меня.

Я слез со спины Шлю и благодарно похлопал ее по шее. Затем подошел к каменной купели справа от ворот. Она была вырезана в форме Санаила, ангела крови, что держал чашу чистой воды в протянутых руках. Ополченцы подобрались, держа оружие наготове, а я, глядя им в глаза, обмакнул пальцы в воду и взболтал ее там.

Жан-Франсуа моргнул, как бы задавая вопрос.

– Святая вода, – пояснил Габриэль.

– Оригинально, – ответил вампир. – Но ты скажи: чего ради было оскорблять привратника? Мог ведь сразу показать ладонь и войти без лишнего шума?

– Я только-только убил лучшего друга и чуть не помер от лап трупаков-шавок. У меня рука дрожала, как член девственника перед первой вылазкой в кустистый холмик, я устал, был голоден, и мне зверски хотелось курить. Я и в лучшие-то дни редкостная сволочь, а тот день вряд ли можно было назвать лучшим.

Жан-Франсуа оглядел Габриэля с ног до головы.

– Боюсь, сегодняшний – тоже?

Габриэль похлопал на пустому кисету у себя на поясе.

– Погляди. Мне интересно твое мнение ровно настолько, насколько, сука, полон этот кошель.

Вампир склонил голову набок и стал ждать.

– Ополченцы разошлись, – продолжил тогда Габриэль.

Почти никто из них, наверное, в глаза не видел угодника-среброносца, но войны к тому времени бушевали много лет, а рассказы об Ордо Аржен слышали все. Молодые смотрели на меня, дивясь; старые – молча и с уважением. Я знал, что они видят во мне. Полукровку-бастарда, ниспосланного Богом безумца. Серебряное пламя, которое полыхало между остатками цивилизации и тьмой, готовой ее проглотить.

– Я не женат, – сказал мне один.

Я удивленно обернулся. Это был оборванец из Зюдхейма: выпирающие передние зубы, смуглый, коротко стриженный и такой молодой, что у него наверняка еще и волос-то на яйцах не выросло.

– Ты сказал, что залезешь на мою жену, – с вызовом напомнил он. – Так вот, у меня ее нет.

– Считай это благословением, малец. Короче, где у вас тут, сука, таверна?

– Вывеска над входом в таверну гласила «Идеальный муж». Выцветшую надпись дополнял рисунок свежевырытой могилы. Я еще не переступил порога заведения, а оно мне уже понравилось.

Городок видывал лучшие ночи, но спустя двадцать четыре года после начала мертводня в империи осталось мало мест, описать которые можно было бы как-то иначе. Правду сказать, ему еще повезло уцелеть: улицы превратились в замерзающую грязь, а дома лепились друг к другу, точно пьяницы под самое закрытие. К каждой двери было подвешено по зубчику чеснока или косичке из волос девственницы, а под окном насыпано грубого серебра или соли, и все – бесполезно. Воняло дерьмом и грибами, улицы кишели крысами, а люди при виде меня кидались прочь сквозь холодный дождь, осеняя себя колесным знамением.

Впрочем, город еще не спал, и мне попалась открытая конюшня. Я слез с лошади, бросил конюху полрояля, и парень спрятал монету в карман.

– Дай ей лучшего корму и хорошенько ототри, – велел я ему, потрепав Шлю по шее. – Сударыня это заслужила.

Конюх с благоговением уставился на звезду у меня на ладони.

– Ты – угодник-среброносец? Ты…

– Просто займись, сука, лошадью, парень.

Дрожащей рукой я передал ему поводья, а боль в сломанной руке и пустой желудок позволили не обратить внимания на его обиженную мину. Не сказав больше ни слова, я быстро зашагал по грязи и, пройдя под высохшим венком из ландышей, вошел в дверь «Идеального мужа».

Несмотря на мрачную вывеску, внутри оказалось уютно, как в старом кресле-качалке. Оштукатуренные стены были завешаны афишами из Изабо, одного из крупнейших городов Элидэна, а может, и из самого Августина. В основном они обещали бордельные представления и бурлеск. Акварели в рамках изображали полуголых девиц в корсаже и кружевах, а портрет в полный рост за стойкой – прекрасную темнокожую зеленоглазку в одном только боа из перьев. Помещение утопало в мягком свете и полнилось посетителями, а почему – я понял сразу. Сколько таверн я ни видал, всюду чувствовалось, что стены пропитаны духом владельца. Местный дух был теплым и нежным, как руки старой любовницы.

Стоило мне войти, и разговоры стихли. Все взгляды устремились на меня, когда я, кривясь, отстегивал меч и стягивал с себя пальто. Я промок насквозь и замерз, блуза и брюки липли к телу. За горячую ванну я бы в тот момент родную бабулю отмудохал, но прежде мне нужно было пожрать. И покурить, мать твою Богу душу.

Повесив пальто и треуголку, я прошел через зал. Ближайший к огню столик занимали трое молодчиков в форме ополченцев. Перед ними стояли пустые тарелки, а главное – в порожней запыленной бутылке горела свеча.

– Присоединиться к нам хочешь, adii [10]? – спросил один.

– Нет. И я тебе не дружок.

В зале повисла неприятная тишина, в которой я молча смотрел на юнцов.

Те наконец сообразили, в чем дело, и, извинившись, встали из-за стола.

Жан-Франсуа, хихикнул, продолжая писать.

– Ты редкостная сволочь, де Леон.

– Дошло наконец, холоднокровка?

Габриэль поскреб щетину на подбородке, провел рукой по волосам и продолжил:

– Я стянул сапоги и подставил ноги огню. Уже доставал трубку, когда рядом возникла прислужница.

– Вам удобно, adii? – спросила она с легким зюдхеймским акцентом.

Я же, подняв взгляд, увидел темные распущенные волосы, зеленые глаза. Стрельнул взглядом на портрет за стойкой.

– Это моя мама, – объяснила девица с легким оттенком обиды в голосе. Видимо, ей часто приходилось это говорить. Она кивнула в сторону женщины за стойкой: та была в теле, на двадцать лет старше дочери, но портрет явно писали с нее. Я даже мельком подумал, не сохранилось ли у нее боа.

– Еды, – сказал я девице, возясь с трубкой. – И комнату на ночь.

– Как угодно. Выпить?

– Виски? – с надеждой спросил я.

Она фыркнула, закатив глаза.

– Это что, по-вашему, замок лэрды [11]?

Я даже немного восхитился девчонкой: она посмела мне грубить, тогда как парни из ополчения спасовали, как при плохой сдаче карт. А вообще, мне с каждым мгновением становилось все паршивее.

– Тут и впрямь не замок лэрды, а ты – совсем не леди. Так что, мадемуазель, закатай губу и просто говори, что у вас есть.

– То же, что и у остальных, adii, – уже холоднее сказала она.

– Мне, сука, водки.

– Ладно.

– Бутылку уж тогда, – сердито уточнил я. – Поприличней. Не какие-нибудь там помои.

Девица изобразила небрежный книксен и развернулась. Мне надо было сразу понять, прежде чем спрашивать: к тому времени напитков из злаков сыскать было так же трудно, как и честного человека в исповедальне. После начала мертводня фермерам оставалось выращивать только то, что могло выжить при скудном свете убогого солнца: капусту, грибы и, конечно, опротивевшую картошку.

Последний Угодник вздохнул.

– Ненавижу, сука, картошку.

– Почему?

– А ты поешь каждый день одно и то же, холоднокровка, и оно тебе поперек горла встанет.

Жан-Франсуа изучил свои длинные ногти.

– Ни разу еще не слышал аргумента против таинства брака лучше, Угодник.

– Девушка принесла мне выпивку, и я кивнул в знак благодарности. Остальные посетители вернулись к своим разговорам, делая вид, будто не замечают меня. В таверне было людно, и среди местных, зюдхеймцев, я заметил иноземцев с бледной кожей, в грязных килтах и с отчаянием в глазах: беженцев из Оссвея, спасавшихся, скорее всего, от войны на севере. Впрочем, мое появление уже не так смущало, и я потянулся за флаконом в бандольере.

Обычно я на людях не курю, но меня от потребности как будто свинцом придавило. Я отсы´пал себе щедрой дозы, потом взял бутылку из-под вина с кровокрасной свечой и поднес к огню трубку.

Курить санктус – это целое искусство. Поднеси его слишком близко к огню, и кровь сгорит. Будешь держать слишком далеко – и она будет плавиться слишком медленно: не испарится, а потечет. Зато если все сделать верно… – Габриэль покачал головой, поблескивая серыми глазами. – Боже Всемогущий, если все сделать верно, то сотворишь настоящую магию. Вкусишь блаженство ярко-красного рая. Наплевав на чужие взгляды, я приник к мундштуку. Кровь была наихудшего качества: слабая, как жиденький бульон, но все же стоило дыму коснуться моего языка, и я вернулся домой.

– На что это похоже? – спросил Жан-Франсуа. – Любимое таинство святой Мишон?

– Словами не передать. С тем же успехом слепой может попытаться описать радугу. Вообрази момент, первую секунду, когда ты проникаешь между бедер возлюбленной. Спустя час с лишним службы у алтаря, когда все уже прошло своим чередом, а в ее глазах не осталось ничего, кроме желания, и вот наконец она шепчет заветное слово «давай». – Габриэль покачал головой, глядя на трубку на столике. – Возьми это блаженство, умножь его стократно и, возможно, получишь нечто отдаленно похожее.

– Ты говоришь о санктусе, как мы говорим о крови.

– Первое – таинство Серебряного ордена. Второе – смертный грех.

– Не лицемерие ли это? Ваш орден охотников на чудовищ столь сильно зависел от крови так называемых чудовищ, которых сам же истреблял.

Габриэль подался вперед, уперев локти в колени. Длинные рукава блузы задрались выше запястий, обнажив татуировки на предплечьях: Манэ, ангел смерти, Эйрена, ангел надежды. Работа была великолепной, а сами чернила поблескивали в свете лампы серебром.

– Мы были сыновьями своих отцов, холоднокровка. Наследовали их силу, скорость. Отмахивались от ран, которые обычного человека свели бы в могилу. Но тебе ведь знакома ужасная жажда, наше проклятье. Санктус – средство, чтобы унять ее, при этом не поддаваясь нужде или безумию, в которое мы впали бы, отрицая ее вовсе. Нам нужно было хоть что-то.

– Потребность, – произнес Жан-Франсуа. – Слабость твоего ордена, Угодник.

– У каждого внутри есть пустота, – вздохнул Габриэль. – Можно попробовать заполнить ее чем-нибудь: вино, женщины, труд… Однако дыра остается дырой.

– И ты рано или поздно заползаешь назад, в ту дыру, которую облюбовал, – подсказал вампир.

– Очаровательно, – пробормотал Габриэль.

Жан-Франсуа поклонился.

– Едва дым коснулся моих легких, – продолжил Габриэль, – я увидел все в комнате предельно четко. Я ощущал на себе взгляды других посетителей, слышал каждый их шепоток. В очаге пело пламя, по крыше барабанил дождь. Усталость спáла с меня, как промокший до нитки плащ. Рука перестала болеть. Я весь ожил: вкус, осязание, запахи, зрение…

А потом, как всегда, вместе с чувствами обострился и ум. Тяжесть событий дня ударила по мне молотом. Я будто снова увидел бедолагу Справедливого, услышал в голове его ржание. Лица солдат, брошенных на смерть, инквизиторшу, которую подстрелил. Руины, оставшиеся позади, и следующую по пятам тень. Страх. Боль. Все это усилилось. Кристаллизовалось.

Тогда я приложился к бутылке. Накормив зверя, я хотел забыться. Залпом осушил ее на четверть и за несколько минут допил остатки. Закрыв глаза, я почти задремал, а алкоголь во мне боролся с кровогимном: черное заливало красное, и я тонул в сладостной тихой серости.

Я пил, чтобы забыть.

Пил, чтобы не чувствовать, не видеть и не слышать ничего.

А потом кто-то позвал меня по имени.

– Габриэль?

Этот голос я не слышал уже много лет, и сейчас мысленно перенесся в дни своей молодости. Дни славы. Дни, когда имя мое выкрикивали, будто боевой клич, когда я просто не мог оступиться, когда нежить говорила обо мне со страхом, а простолюдины – с благоговением.

– Габи? – снова раздался этот голос.

Тогда все – и люди, которых я вел, и пиявки, которых мы жгли и резали, – звали меня Черный Лев. Моим именем матери нарекали детей. Сама императрица посвятила меня в рыцари. За несколько лет на службе в Ордене я и правда подумал, что мы побеждаем.

– Семеро мучеников, это правда ты…

Тогда я открыл глаза и понял, что сплю. На меня с недоумением, во все свои большие зеленые глаза смотрела маленькая промокшая женщина.

Ее лицо расплывалось, но я узнал бы его где угодно. Я только не понимал, отчего разум подсунул мне именно этот образ. Из всех лиц, что преследовали меня по ночам, ее я вспомнил бы в последнюю очередь.

Но тут она бросилась обниматься. Я услышал запах кожи, пергамента, лошади и спекшейся крови у нее в волосах. Когда она прошептала «Слава Богу» и крепко прижала меня к себе, та часть моего рассудка, что еще не была затуманена водкой, поняла: это не сон.

– Хлоя?

– Последний раз я видел Хлою Саваж, когда она носила облачение Серебряного сестринства: накрахмаленный чепец и черную рясу с серебряным шитьем в виде строк из Писания. Тогда она ревела. Теперь же она была одета как воин: стеганое сюрко [12] поверх кольчужной рубахи, кожаные брюки и тяжелые сапоги – все мокрое от дождя. За плечом у нее висело ружье, у пояса – длинномерный меч, а рядом с ним – окованный серебром рог. На шее болталась семиконечная звезда.

Впрочем, Хлоя и сейчас разрыдалась. Так уж я действую на друзей.

– О, пресвятая Дева-Матерь. Я уж думала, что никогда тебя не увижу!

– Хлоя, – пробормотал я ей в грудь.

– В глубине души я, конечно, надеялась, но в тот день, когда ты уехал…

– Х-хлоя, – с трудом пропыхтел я, чуть дыша.

– О, пресвятой Спаситель, прости, Габи.

Она отпустила меня, и я наконец смог вдохнуть. Хлоя похлопала меня по плечу, а я сморгнул черные точки перед глазами.

– С тобой все хорошо?

– Живой вроде…

Широко улыбаясь, она стиснула мою руку.

– И за это я благодарна Вседержителю.

Я вяло улыбнулся и пристально оглядел ее. Хлоя Саваж всегда была миниатюрной. Веснушчатая кожа, большие зеленые глаза и упрямые каштановые кудри. Говорила она с чистым, аристократически гордым элидэнским акцентом. На всем сером свете не сыскалось бы женщины, больше подходящей для жизни в обители. Впрочем, сейчас Хлоя выглядела куда круче, чем когда жила в Сан-Мишоне. В ней не осталось ничего от девушки, стоявшей у алтаря в тот вечер, когда меня пометили семиконечной звездой. Хлою явно помотало по свету. С монастырской одеждой она распрощалась, но звезду на шее по-прежнему носила, да и навершие меча у ее пояса имело тот же узор. Клинок явно был для нее тяжеловат.

– Сребросталь, – сообразил я.

Хлоя обернулась, и только тогда я заметил у нее за спиной четверых спутников. Ближе всех ко мне стоял пожилой священник: ежик седых волос на голове, длинная борода клинышком. Это был зюдхеймец, как и большинство посетителей в зале, черноглазый и темнокожий сморщенный старикан. Гладкие руки и очки на кончике острого носа выдавали в нем книгочея. Я же сразу оценил его характер: мягкий, как дерьмо младенца.

Подле него стояла высокая молодая женщина. Ее рыжевато-белокурые пряди с одной стороны были острижены под череп, а с другой заплетены в косы рубаки; от лба и вниз по щеке тянулись две переплетенные ленты. При виде этой татуировки боевого оссийского горца я распознал в девице Нэхь. На ней был ошейник из тисненой кожи, широкие плечи укрывал тяжелый плащ из волчьих шкур, а уж ножами она обвешалась похлеще иного мясника. На ремешке под мышкой у воительницы висел шлем с рогами, а за спиной – секира и щит. Клановых цветов ее килта я не узнал, зато бедрами она легко задушила бы мужика. Тут уж обольщаться не стоило.

Парня позади нее я сразу же принял за барда. Лет девятнадцать, из той породы красавчиков, от которых прячут дочурок: большие синие глаза, квадратная челюсть, покрытая мелкой щетиной. За спиной у него висела шестиструнная лютня из отличного сандалового дерева; на шее болталось ожерелье с музыкальными нотами, а шляпку он носил, лихо заломив набок.

«Дрочила», – подумал я.

Последним в их компании был мальчишка лет четырнадцати: тощий и долговязый, но еще не возмужавший. Бледная симпатичная мордашка выдавала в нем нордлундца, а волосы у него были белые – не просто светлые, а именно белые, как голубиные перья. Лежали они беспорядочно и падали на глаза густыми патлами, и я не понимал, видит ли он хоть что-то за ними.

По наряду и внешности он походил на барчука: родинка на щеке, кафтан аристократа (иссиня-черный, с серебряными завитушками) – но на кожаных бриджах красовались заплатки на коленях, а ботинки чуть не разваливались. Он явно происходил из трущоб, просто рядился в кого-то знатного.

Увидев, как мы с Хлоей обнимаемся, мальчишка шагнул было к нам, но сестра вскинула руку. Резковато, как мне показалось.

– Нет. Держись остальных, Диор.

Мальчишка заметил ополовиненную бутылку и смерил меня подозрительным взглядом. Тогда я посмотрел на него, а он расправил свои цыплячьи, затянутые в краденый кафтан плечи и уставился в ответ с вызовом. И тут раздался визг владелицы:

– Матерь и благая Дева!

В зале заохали, когда через порог в заведение прокрался последний гость и, встряхнувшись от носа до хвоста, забрызгал половицы водой. Перед нами стоял кот. То есть, сука, лев, родичи которого некогда обитали в оссийских горах, – пока все крупные хищники не вымерли от голода. Его шкура была красновато-коричневой, глаза – в золотую крапинку, а по щеке через всю морду тянулся шрам. Он походил на зверя, что на завтрак глотает новорожденных, заедая их кусками детей постарше.

Мужчины потянулись за оружием, но оссийка с косами рубаки только фыркнула:

– Мацайте лучше сиськи. Феба и мыши не обидит.

Трактирщица указала на зверя дрожащим пальцем.

– Так ведь это горный лев!

– Верно. Ручная, что твоя кошечка.

Словно в подтверждение, зверь уселся у порога и принялся вылизывать лапы. На шее у него я заметил кожаный ошейник с тем же тиснением, что и у хозяйки. Трактирщица же решила перебдеть.

– Ну… нельзя ей сюда!

Оссийка цокнула языком и закатила глаза.

– Ладно, Феба, топай давай отсель. На конюшню.

Крупная кошка облизнула нос и принюхалась.

– Ты мне тут не дерзи, сучка наглая! Правила знаешь. Пшла!

Тихонько зарычав, львица понурила голову и вышла назад под дождь. Оссийка же без лишнего шума устроилась в кабинке, а священник и модник скользнули следом. Дрочила заказал выпивку. Когда в зале восстановилось подобие спокойствия, я снова посмотрел на Хлою и выгнул бровь.

– Дружки твои?

Она кивнула, подвигая стул.

– В каком-то смысле.

Разрумянившись от водки, я с ухмылкой произнес:

– Заходят как-то в кабак монахиня, священник и львица…

Хлоя коротко усмехнулась, однако ее тон был мрачным.

– Как поживаешь, Габриэль?

– Да вот, цвету и пахну.

– Слышала, ты обосновался в Оссвее.

Я покачал головой.

– На юге. За Алетом.

Хлоя тихонько присвистнула.

– И ради чего вернулся сюда?

– Так, кровососа одного прикончить.

– Одиннадцать лет прошло, а ты все тот же. – Хлоя откинула со лба непослушные кудряшки и широко улыбнулась. Судя по взгляду, ей в голову пришла некая мысль. Неизбежный вопрос.

– Аззи с тобой?

– Нет, – ответил я.

Хлоя вытянула шею и осмотрела кабинки.

– Астрид дома, Хлоя.

– О. – Она кивнула, присаживаясь. – Ну конечно. Где же ей еще быть?

– Oui. Где…

Высоко в холодной и тоскливой башне Габриэль де Леон подался вперед, поскреб щетину на лице и очень тяжело вздохнул. Историк молча наблюдал за ним. Под шепот ветра Угодник повесил голову, и длинные пряди чернильно-черного цвета упали ему на покрытое шрамами лицо. Он громко харкнул.

– Астрид Реннье, – произнес наконец Жан-Франсуа. – Сестра-новиция, что дала кличку твоему коню. Нанесла татуировку тебе на ладонь. Вы и тогда общались? После стольких лет?

Габриэль поднял взгляд на хроникера, своего тюремщика. Заметил, что Жан-Франсуа иллюстрирует очередную страницу портретом Диора: кафтан, жилетка, тонкие черты лица, светлые глаза.

– У тебя талант, – неохотно признал Угодник.

– Merci, – пробормотал вампир, продолжая рисовать.

– Ты видишь его у меня в глазах? Или у меня в голове?

– Я же из клана Честейн, – ответил, не поднимая взгляда, Жан-Франсуа. – Мы владычествуем над тварями земными и птицами небесными, не над разумом, и ты это знаешь, Угодник.

– Я знаю, что Марго неспроста величает себя императрицей волков и людей, но кровь переменчива. Древние холоднокровки со временем проявляют… и другие дары.

– Пытаешься выведать мои секреты, де Леон? Но ключник здесь я, а не ты. В Сан-Мишон ты прибыл семнадцать лет назад, а с тех пор, как разъезжал по дорогам империи, прошло больше десяти. Так кем была для тебя Астрид Реннье?

В ответ зазвенела тишина, нарушали которую лишь скрип вампирова пера да пение горного ветра. Рассказывая дальше, Габриэль не стал отвечать, а продолжил историю с того места, на котором остановился.

– Значит, охотишься на пиявку? – спросила Хлоя. – Где он?

– В Элидэне. Где-то под Августином.

– Выходит, едешь на север. – Она возвела очи горе. – Слава Богу.

Я отхлебнул из бутылки и поморщился, когда водка обожгла горло.

– За что это Ему слава?

Малышка Хлоя мотнула головой в сторону товарищей в кабинке. Священник склонил голову в молитве, а пепельноволосый мальчишка курил сигариллу из ловикорня и смотрел на меня как на приставшую к сапогу грязь.

– Мы едем в том же направлении, – сказала Хлоя. – Можем разделить дорогу.

– Ох-х-х, – вздохнул я, отхлебнув еще водки. – Разве это не чудесно?

Хлоя нахмурилась, не зная, как понимать мой тон.

– Чем нас больше, тем безопаснее. Оссвей – страна суровая, поверь мне, а среди наших преследователей есть и бессмертные.

– Среди?

Хлоя замолчала, когда пришла девица и бросила передо мной ключ от комнаты и заодно поставила миску грибного супа с ломтем картофельного хлеба. Удостоив хлеб презрительного взгляда, я принялся за суп.

– Еще что-нибудь, adii? – спросила девица.

Я снова отхлебнул из бутылки и, чуть не поперхнувшись, сказал:

– Еще водки.

Девица взглянула на меня с нескрываемым сомнением.

– Уверены?

– Более чем, мадемуазель.

Она посмотрела на Хлою и, пожав плечами, ушла в глубь вращающейся комнаты. Я с улыбкой проводил ее взглядом и подвинул бутылку Хлое.

– Выпьешь?

Сестра смотрела на меня как-то странно. Милые зеленые глаза скользили по моему лицу, по мечу на столе, по следам от эмблемы на пальто – там, где прежде красовалась семиконечная звезда. Хлоя молча ждала, пока я доем – под конец я даже запихнул в себя картофельный хлеб, – и наконец заговорила:

– С тобой все хорошо, Габриэль?

– Все, сука, чудесно, сестра Саваж. – Я со стуком опустил пустую бутылку на стол. – Но что это мы обо мне? Последний раз, когда мы виделись – одиннадцать лет назад и в тысяче миль отсюда, – ты сидела в стенах монастыря святой Мишон. Так какого хрена тебе понадобилось в Зюдхейме?

Хлоя опасливо огляделась – на нас еще посматривали, – потом придвинула стул поближе и ответила заговорщицким тоном:

– Божий промысел.

Я присмотрелся к ее снаряжению, к компаньонам.

– Вот уж не знал, что сестрам Серебряного сестринства дозволяется покидать Сан-Мишон без сопровождения серебряных угодников. И уж тем более обряжаться рядовым наемником.

– Все… сложно. – Хлоя понизила голос до шепота. – Здесь я об этом говорить не стану. Вот только в монастыре все сильно переменилось после того, как вы с Астрид…

Она осеклась под моим сердитым взглядом.

– Продолжай, – велел я. – После того, как мы – что?

Хлоя убрала с щеки мышасто-каштановую прядку. Говорила она медленно, тщательно подбирая слова:

– Вы с Аззи не заслужили такого обращения. Мне потом каждый день тошно было, и жаль, что…

– Так жаль, что ты даже не пришла попрощаться?

– Ты же знаешь, я хотела. Не будь ты сволочью, Габриэль.

– Живи так, как нравится.

Хлоя нахмурилась.

– Ты пьян.

– А ты наблюдательна.

Вернулась девица со второй бутылкой. Я театрально поклонился, и этот жест, видно, вышел очаровательным, потому как девица выдавила улыбку. Рука у меня больше совсем не болела.

– Merci, chérie [13], – вздохнул я, ломая воск на горлышке. – Твою кровь стоит выкурить.

– Пожалуй, я оставлю тебя. – Хлоя окинула меня взглядом с ног до головы, пока я делал первый глоток. – Продолжим разговор завтра утром, когда у тебя в голове прояснится.

– О чем?

– О пути, который нам предстоит разделить. Когда захочешь…

– Вряд ли мы в ближайшее время разделим дорогу, mon amie.

– Ты же говорил, что едешь на север.

– Oui. – Я вскинул руку с бутылкой, как бы поднимая за нее тост. – Только я планировал плыть, а не идти.

Хлоя нахмурилась еще сильнее.

– Габи, это не шутки. Дороги через Зюдхейм и Оссвей кишат мертвецами. Мне пригодится меч вроде твоего.

– Именно сейчас?

Сестра опустила взгляд на меч, что лежал на столе между нами, покрытый грязью и кровью.

– Сегодня я не случайно вновь повстречала Пьющую Пепел. Не слепая удача свела меня с ее обладателем после стольких-то лет. – Она подняла на меня пылающий взгляд. – На то была воля Господа Всемогущего, и мы благословлены, раз Его рука ведет нас обоих.

– Гип-гип ура! – Я кивнул, глотая обжигающее пойло.

Хлоя снова огляделась. Подалась ближе и едва слышным из-за гула других голосов шепотом сказала:

– Габи, у меня получилось. Я его нашла.

– Поздравляю, сестра. – Передо мной сидело уже три Хлои, и спрашивал я ту, что была посередке. – А… что ты, собственно, нашла?

– Ответ. – Она схватила меня за руку своей миниатюрной ручкой. – Оружие, с которым мы победим в войне и прервем эту бесконечную ночь.

– Оружие?

Она кивнула.

– Перед которым не устоит ни один холоднокровка на земле.

Брови у меня сошлись к переносице.

– Клинок какой-то?

– Нет.

– Значит, некое химическое вещество?

Хлоя снова стиснула мою руку и заговорила с жаром:

– Это Грааль, Габриэль. Я тебе, дураку, о Граале толкую.

Я посмотрел Хлое Саваж прямо в большие милые глаза.

Медленно откинулся на спинку стула.

Да с хохотом брякнулся с него на пол.

– Грааль святой Мишон, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Oui, – подтвердил Габриэль.

– Чаша, в которую собрали кровь вашего Спасителя, когда тот умирал.

– Так сказано в Заветах.

– Представь, что ты лучше моего разбираешься в Писании, Угодник, и растолкуй.

Габриэль пожал плечами.

– В общем, аколиты единственного рожденного Сына Вседержителя предали его, и его схватили жрецы старых богов. Потом, после семи дней пыток они его распяли на колесе от колесницы, содрали со спины кожу, дабы успокоить Брата Ветра, спалили плоть под ней, дабы ублажить Отца Пламя, перерезали ему горло, дабы насытить Матерь Землю, а в конце сбросили его тело в Вечные Воды. Однако самая преданная последовательница, охотница Мишон, не смогла смотреть, как кровь учителя пропадает в пыли, и собрала ее в чашу. Этот сосуд и стал первой реликвией Единой веры, а Мишон – первой мученицей. – Габриэль хмыкнул. – Такая себе работенка, доложу я тебе.

– Детские сказки, – задумчиво пробормотал вампир.

Последний угодник-среброносец откинулся на спинку кресла и сцепил руки за головой.

– Как угодно.

– Эта женщина, Саваж, наверно, была дурочкой.

– Правду сказать, я таких рассудительных сучек еще не встречал.

– Она принимала на веру крестьянские суеверия.

– Двадцать семь лет назад большинство считало крестьянскими суевериями вас, пиявок. Да и твоя бессмертная императрица тоже верит в наши сказки, иначе я был бы уже мертв.

Жан-Франсуа окинул Габриэля сверкающим взглядом.

– Ночь молода, шевалье.

– Одни обещания…

– Ты и сам сперва насмехался над этой историей, как и я сейчас.

– Было дело.

Вампир провел острым ногтем по кромке пера.

– Как повела себя сестра Хлоя, услышав твой смех?

– Ну, от радости скакать не стала. Правда, я тогда так напился, что мне было плевать.

Хлоя смотрела со смесью жалости и гнева во взгляде, как я катаюсь по полу «Идеального мужа» и хохочу так, словно она – придворный шут самого императора Александра.

Тогда к нам, пряча руки в рукава рясы, подошел старый священник-зюдхеймец. Его морщинистая кожа, темная, как сумерки, напоминала скорлупу грецкого ореха. На шее у него висел символ Спасителя, колесо – идеальный круг из чистого серебра. В те ночи он стоил целого состояния.

– Все хорошо, сестра Хлоя? – спросил он, глядя на меня с недоумением.

– О, даже лучше, чем просто хорошо, отче, – просмеялся я, смахивая слезы. – Вы разве не знаете, что наша Хлоя отыскала ответ?

– Попридержи язык, Габриэль, – пробормотала сестра.

– Она знает, как оборвать эту сраную бесконечную ночь, никак не меньше!

– Закрой рот! – приказала Хлоя, пнув меня в голень.

Болтовня в таверне стихла, все с увлечением следили, как я выставляю себя полнейшим мудаком. Прислужница горестно посмотрела на устроенный мной беспорядок. Паренек по имени Диор взирал на меня с чистым презрением из-за сигарильного дыма, а вот юный бард с улыбкой поднял за меня кружку.

И как раз в этот момент дверь таверны открылась, впуская брызги ледяного дождя и пухлого элидэнца средних лет. Лицо у него раскраснелось, напудренный парик съехал набок. Пальцы-сосиски, в которых он сжимал посох с навершием-завитком, были унизаны серебряными перстнями, а красная мантия – покрыта шитьем в виде строк из Писания; на шее висел символ колеса. Пришел мужчина в сопровождении ополченцев, дежуривших у ворот.

Он обвел кабак злым взглядом, который остановил на владелице.

– Мадам Петра, – сказал он. – Неужто к вам в заведение так часто заглядывает почтенное дворянство, что никто и не думает послать за мной с известием о приезде угодника?

– Мы побоялись тревожить вас во время молитвы, епископ дю Лак, – потупившись, ответила женщина. – Прощу прощения.

Я присмотрелся к священнику. Заметил, как с его появлением упало настроение в зале. Он явно заправлял в этом городке. В ночи голода и страданий после начала мертводня не осталось в империи никого, кто процветал бы больше Святой церкви. Когда ад разверз свои врата, простонародью оставалось только обратиться за руководством к священникам. Но я знавал монахов, холоднокровка, и знавал политиков. Обручальное кольцо поставил бы на то, что этот ублюдок был из последних: слишком уж хорошо одет, слишком уж сыт, и явно считает, будто ему везде рады. Я убрал с лица волосы и с трудом ткнул в его сторону пальцем.

– Какое у тебя платьишко милое.

– Вам бы следить за языком, мсье, – предупредил епископ, – иначе вас погонят по улице плетьми, как непослушного пса.

– Как-то это не очень вежливо.

Он оглядел меня, лежащего на полу в обнимку с водкой, небритого, босого и с грязными ногами.

– А вы как-то не похожи на того, кто заслуживает вежливого обращения.

Опершись на свой посеребренный посох, он раздулся, точно индюк.

– Я Альфонс дю Лак, епископ Гахэха. Мне донесли, что среди вас присутствует член Ордо Аржен. – Он присмотрелся к посетителям. – Молю, укажите на этого доброго брата. У меня к нему разговор, не терпящий отлагательств.

Прислужница кивнула в мою сторону.

– Вон он, ваша милость.

Епископ так и раскрыл рот.

– Вот… этот?

Епископ взглянул на стоявшую подле меня Хлою, но та лишь пожала плечами. Я кое-как встал, и тут у меня в животе протестующе заурчало. Пожалуй, не стоило браться за вторую бутылку местной водяры: как бы не пришлось заказывать ужин по новой.

Епископ, к своей чести, быстро подошел ко мне и затряс руку с таким рвением, что чуть не потерял парик.

– Какая честь, святой брат.

– Как угодно, – прорычал я, прекращая пожатие.

Дю Лак же, сильно взволнованный, поправил парик.

– Прошу у вас прощения. Если бы я знал, что вы едете к нам, встретил бы у ворот. Уже много месяцев назад я молил великого понтифика Гаскойна прислать нам помощь против бесчинствующих мертвецов. Думал, его святейшество выделит несколько отрядов, но не знал, что он вышлет целого угодника-среброносца…

В животе снова заурчало, на сей раз угрожающе, и я, покачиваясь, накрыл его ладонью.

– Зря я съел картофельный хлеб…

Хлоя придержала меня под руку.

– Габи, ты бы сел.

– Брат, прошу вас, – молил епископ, – я бы хотел, если можно, поговорить с вами наедине.

Я с прищуром оглядел его напудренные кудряшки.

– Да у вас котик сдох.

– Габриэль, тебе надо выпить воды, – предупредила Хлоя.

– Прошу простить. – Вспыхнув, епископ обернулся к Хлое. – Я веду официальный церковный разговор. Кто вы, собственное, такая, мадам?

– Что ж, во-первых, никакая я не дама. Я девушка.

– Простите. Я подумал, что вы, быть может, замужем. Женщина ваших лет…

– Прошу прощения?

– Неважно он выглядит, – заметил, глядя на меня, один ополченец.

– Чувствует он себя тоже херово, – признался я.

– Габриэль, ты только что выпил бутылку водки, – сердито посмотрела на меня Хлоя.

– А ты что, моя мама?

– Видит Бог, жаль, что нет. Научила бы не позориться на людях.

– Живи так, как тебе нравится.

К толкучке в зале присоединились и спутники Хлои. Оссийка с косами рубаки встала рядом с сестрой, положив руку на один из ножей. Пижон остановился позади, все еще пряча глаза за пепельной мочалкой волос. Так и подмывало смахнуть ее на хер у него с лица.

Симпатяжка торчал у стойки, болтая с прислужницей.

– Добрый брат, – обратился ко мне епископ, – нам следует отужинать у меня дома. Надолго ли вы к нам? Понтифик Гаскойн не передавал послания?

– С какой стати мне вести письмо от этого пузатого засранца?

Хлоя ткнула меня локтем в ребра.

– Прошу прощения, епископ дю Лак, но добрый брат в Гахэхе не с поручением от его святейшества. Утром он уезжает вместе с нами.

– Нет, не уезжает, – заголосил пижон.

– Диор. – Хлоя обернулась к нему. – Дай мне, пожалуйста, самой все уладить.

– Он с нами не поедет.

– Ты хоть знаешь, кто он такой?

– Не знаю и знать не хочу.

– Диор, это сэр Габриэль де Леон.

В зале заохали. По рядам ополченцев пробежала дрожь, а епископ посмотрел на меня с еще большим изумлением и осенил себя колесным знамением.

– Черный Лев…

– Этот человек убил больше холоднокровок, чем само солнце, – пояснила Хлоя. – Он – меч империи. Посвящен в рыцари самой императрицей Изабеллой. Он герой.

Мальчишка затянулся сигариллой и смерил меня взглядом.

– Пусть поцелует меня в мои мягкие булки…

– Диор…

– Он с нами в путь не отправится.

– Правильно, сука. Не отправлюсь, – прорычал я.

– Вот видишь? Он сам же ехать не хочет.

– Еще как, сука, не хочу.

– Да и на кой нам вообще пьяная свинья?

– Вот именно, су… Стой, че ты там вякнул?

– Ты пьяная свинья. – Мальчишка в модном кафтане затянулся и выпустил мне в лицо струю дыма. – Нужен ты нам, как быку – титьки.

– Иди в жопу, говноед мелкий, – прорычал я.

– Хрю-хрю-хрю.

– Свиньи не так визжат.

– Тебе виднее.

– Туше, – хихикнул в бороду священник-зюдхеймец.

– А тебя кто, сука, спрашивал, поп?

– Довольно! – Епископ топнул каблуком начищенного сапога. – Все, кто не имеет прямого отношения к этому делу, немедленно покиньте заведение! Алиф, живо очистите зал!

Стоявший рядом с ним мужчина кивнул, и его бойцы принялись выгонять клиентов. Горожане бурчали, но ополченцы не слушали. Один из них потянулся к острому на язык пижону, и тут разразился ад.

Оссийка перехватила руку солдата и, без усилий вывернув ему запястье, дала такого пинка под зад, что ополченец отлетел на товарищей.

– Не трожь.

Вояки, как и следовало ожидать, схватились за дубинки, но девица из горного клана достала из-за спины секиру – прекрасную и сверкающую. Мсье Сердцеед, только что трепавшийся с девкой у бара, вскочил на стойку и снял со спины арбалет. Хлоя же с невиданной для монахини скоростью вскинула меч из сребростали.

– Ни шагу ближе, – предупредила она, сдувая упавшую на глаза челку.

– Я епископ этого прихода, и мое слово – закон! – взревел дю Лак. – Сложите клинки, или, клянусь Вседержителем, прольется кровь!

Солдаты схватились за стальное оружие, а посетители попрятались под столами. Еще чуть-чуть, и началось бы насилие; кровогимн загремел в разгоряченной спиртом крови, а к тошноте примешалось жжение в брюхе от нахлынувшего адреналина. От духовных дел мы удалялись быстрее, чем дрочат в подворотне.

И тогда я со вздохом обнажил собственный меч.

Сталь зазвенела, подобно песне, а в зале затихли, уставившись на мое оружие. Вдоль клинка тянулись неизвестные глифы, а сам он поблескивал, словно нефть на воде. Лезвие меча было изогнуто, острие выщерблено – не хватало полфута с конца. Прекрасная дама на эфесе развела руки; посеребренная, она, как всегда, улыбалась.

– Пьющая Пепел… – выдохнул повеса.

«Они знают нас, Габриэль, – прозвучал у меня в голове ее голос. – К-клинок, рассекший тьму надвое. Муж, которого страшилась нежить. Они п-помнят нас… даже спустя столько лет».

Я описал медленный круг, убедившись, что присмирели все.

«Ты, между прочим, выглядишь как растоптанный кусок дерьма».

– Заткнись, – прошептал я.

– Я ничего не говорил, шевалье, – проговорил вспотевший епископ.

– Вот и дальше молчи. – Я взглянул на Хлою, потом снова на клинки ополченцев. – Похоже, тебе и твоим товарищам тут больше не рады, сестра Саваж.

– Похоже. – Она кивнула, пятясь к двери. – Где твоя лошадь?

– Я с вами не еду, – фыркнул я.

– Но Габриэль…

– А, прелестно. – Епископ улыбнулся, промокнув губы платочком. – Этот сброд ничего собой не представляет. Предлагаю прийти ко мне в дом, шевалье, у нас…

– И с тобой не пойду, поп.

– Но… – Дю Лак оглядел своих людей. – Куда же вы тогда денетесь?

– Спать, сука, пойду.

В комнате внезапно забормотали.

– Но шевалье, мертвецов становится больше с каждым д…

– Наша встреча – не случайность, Габриэль, это Божья в…

«Черт тебя возьми, Габриэль, прислушайся к…»

– Молчать! – взревел я, стискивая рукоять.

В зале и – слава Богу – у меня в башке повисла звенящая тишина.

– Я сегодня уже потерял старого друга, ваша милость, – предупредил я епископа. – И мне, как вы понимаете, от этого сильно плохо. Поэтому советую вам и вашим людям отпустить с миром другого моего друга. – Я посмотрел в грустные красивые глаза. – Это самое большее, что я могу для тебя сделать, Хлоя.

– Габи…

– Шевалье…

– Отстаньте уже от него, – прозвучал кристально-чистый голос, и в зале снова воцарилось молчание. В странной тишине взоры собравшихся обратились на Диора в окружении спутников. Малец затоптал окурок сигариллы, мотнул головой, отбрасывая с лица пепельные волосы, и я впервые увидел, что глаза у него бледного, пронзительно-голубого цвета.

– Диор… – начала было Хлоя.

– Как ты не видишь? – фыркнул малец. – Ему плевать на тебя. Ему нет дела до этого города и его бед. Он не герой. Просто пьяница. И ходячий мертвец.

В голове зашептало серебро:

«Устами м-младенца…»

Однако я заткнул его, грубо сунув Пьющую Пепел в ножны. Слегка покачиваясь, подошел к очагу и подобрал там сапоги. Морщась, выпрямился и оглядел комнату, остановился на размытой тройне трактирщиц за стойкой.

– Я буду завтракать в полдень, мадам, если вы не против.

Хлоя взглянула на меня с болью, епископ и его люди – с недоумением. А я, ни разу не оглянувшись, потащился наверх спать.

– Я проснулся, когда в темнейшем небе не было видно ни проблеска надежды.

Открыл глаза, окутанный бархатной тьмой. Во рту все еще ощущался привкус водки, а во мраке неисполненным обещанием висели запахи свечного дыма, кожи и пыли. Рука больше не болела. Я не сразу понял, где я и что меня разбудило? Но вот снова послышался звук, от которого сердце неизменно принималось колотиться о ребра и который вытаскивал меня наверх сквозь разодранную пелену сна.

За окном кто-то скребся.

Я сел, высвобождая ноги из скомканных простыней, и прищурился на утопающий в тени карниз. Моя комната располагалась на верхнем этаже таверны, но там, снаружи ждала меня она. Парила, будто плавая в темной воде, широко разведя руки и царапая ногтями по стеклу. Бледная, как лунный свет. Холодная, как смерть. Когда она приблизила к окну свое лицо в форме разбитого сердца и прошептала «Мой лев», оно ничуть не запотело.

Нагая, она была окутана ветром. Волосы струились шелковистой смолой, черными лентами, приливом в безлунную ночь, обтекая все тело. Бледная кожа сияла, точно звезды на вчерашнем небе, а красота была сплетением паучьих песен и снов голодных вольчих стай. Мое сердце пронзила страшная, невыносимая боль, после которой остается лишь пустота.

Она смотрела на меня глазами полными темного притяжения. Прошептала:

– Впусти меня, Габриэль.

Огладила свое тело, задержавшись на знакомых обнаженных округлостях. Бескровными губами вновь шепнула:

– Впусти меня.

Я подошел к окну, открыл щеколду и принял ее в свои объятия. Ее кожа была холодна, как неглубокая могила, а рука, огладившая мои волосы, – тверда, точно надгробие. Зато губы – мягки, словно перины. Она увлекла меня вниз, вздохнула, и мои веки затрепетали и смежились. По щекам покатились слезы, придавая поцелую вкус соли и сожаления.

Ее руки скользили по моему телу, уста жадно впивались в мои; я ощущал привкус пожухлых листьев и павших империй. Потом ее зубы, острые и белые, сомкнулись у меня на губах; я почувствовал приводящую в экстаз боль и вкус теплой крови, а она задрожала всем телом и плотнее прильнула ко мне. Подталкивая меня к кровати и скользя зубами по горлу, она срывала с меня одежду, разделявшие нас кожу и ткань. С каждым поцелуем лишала защиты.

И вот она уже на мне, прижимается нагим телом – воплощенные тень и молочная белизна, утробно рычащие от голода. Целуя меня, она постепенно опускалась все ниже; шипела от смеси боли и удовольствия, когда ее губы касались обжигающего серебра татуировок. Зато ниже пояса рисунков не было, уже ничто не стояло на пути к вожделенной цели, и наконец она со вздохом стянула с меня брюки, коснулась холодной рукой горячей от вожделения плоти. Погладила, дыша холодом, скользнула по всей ее длине губами, которые прежде увлажнила языком; я застонал, дрожа и изнывая.

– Мне не хватает тебя, – вздохнула она.

Ее губы коснулись моего навершия, изогнулись в темной улыбке; язык дразнил меня, и я распалялся от нежных прикосновений.

– Я люблю тебя…

Рубиновые губы заглотили меня целиком, и я выгнулся, хватаясь за скрипучую кровать так отчаянно, будто от этого зависела моя жизнь. Беспомощный, я, словно течению, отдался движениям ее руки и языка, ритму – старому, как мир, глубокому, как могилы, и жаркому, как кровь. Меня несло все выше в беззвездное полыхающее небо, а я забыл обо всем, кроме нее, голодных стонов и трепетных шелковистых касаний, подводивших меня к самой грани.

И вот когда я рухнул, где-то между вздохами, ослепительными вспышками, когда фонтан моей маленькой смерти ударил ей в уста, я ощутил укол двойных лезвий. Капельку боли посреди моря блаженства, красный ключ, открывшийся, когда я все отдал.

И она стал пить.

Силы мои давно уже иссякли, а она все пила и пила.

– Поутру в голове у меня разгулялся легион маленьких дьяволят.

Они по очереди пинали меня в мозг утыканными ржавыми гвоздями ботинками, но вот один, похоже, пролез мне в рот, проблевался там и сдох. Когда я рискнул приоткрыть глаза, наградой мне стал клин такого ослепительного света, что на мгновение я решил, будто мертводень наконец прошел и солнце вновь вернулось на небосвод во всей славе и благости.

– Шило мне в рыло… – простонал я.

Рука зажила, будто ее и не ломали вовсе. Я коснулся шеи, запустил руку в брюки, но ни следа от ран не заметил. На плече у меня сидела нежеланным другом жажда, сорока и пересмешник. Я прогнал воспоминание о бледных изгибах и устах красных, как кровь, когда в дверь ко мне заколотили так, будто в нее забил копытами разъяренный жеребец.

– Шевалье де Леон?

Петли скрипнули, и в комнату заглянула прислужница. Я лежал на кровати без рубашки, в расшнурованных и опасно низко спущенных брюках. Щеколда на окне была открыта. Бросив стыдливый взгляд на мою татуированную кожу, девица потупилась.

– Простите, шевалье, но за вами прислал епископ.

– К-который час?

– Уж заполдень.

Я прищурился на кувшин у нее в руках.

– Еще в-водка?

– Вода, – ответила девица, протянув ее мне. – Подумала, вам пригодится.

– Merci, mademoiselle.

Я сделал большой и неторопливый глоток, а остальное выплеснул себе в лицо. Задушенный дневной свет раскаленным добела копьем бил в открытое окно. Изнутри у меня донеслись такие звуки, будто потроха просились наружу и если я их не выпущу, то дорогу они пробьют себе сами.

– Шевалье, – нетвердым голосом обратилась ко мне девица. – У ворот мертвые.

Я со стоном выпрямился и убрал с лица мокрые волосы.

– Не бойтесь, мадмуазель. У вас тут полно людей, крепкие стены. Парочка порченых…

– Это не порченые.

Тут я поднял на нее взгляд. Мой вялый пульс участился.

– Правда?

Девица, выпучив глаза, покачала головой.

– Епископ просит вас явиться как можно скорее.

– Ладно, ладно… Где мои брюки?

– На вас, шевалье.

– …Семеро мучеников, я ног не чувствую.

Я прижал кулаки к глазам. Череп пульсировал так, будто меня в него трижды трахнули. Девица подошла и помогла мне встать на дрожащие ноги, а я, зашипев от боли, схватился за лоб.

– Мне принести еще воды?

– Как вас зовут, мадмуазель?

– Нахия.

Я со вздохом покачал головой:

– Просто подай мне мою трубку, Нахия.

Десять минут спустя я плелся по грязи к южным воротам Гахэха; сверху лил ледяной дождь, а внизу, под ногами вертелись крысы. Нахия шла следом, заламывая руки. Я накинул пальто – оно было сухое, и это радовало, – и натянул сапоги – они еще были влажные, и это удручало. Облачаясь, я, однако, не мог не вспомнить молодые годы, дни моей славы и, опоясанный Пьющей Пепел, надеялся, что выгляжу, сука, внушительней, чем чувствую себя.

У ворот ждал епископ. Парни из ополчения при жиденьком, как водица, свете дня выглядели еще менее впечатляюще, чем вчера ночью. Слух о моем имени, без сомнения, разошелся по их рядам. Как и разговорчики о вчерашнем дебоше.

– Хвала Вседержителю, – начал епископ. – Шевалье, конец пришел…

– Соберите яйца в кулак, ваша милость.

Из-за частокола донесся крик – голос, от которого люди вокруг меня задрожали.

– Сюда его! У нас в распоряжении, может, и вечность, но на мычащий скот мы ее тратить не собираемся!

Я по старым скрипучим ступеням поднялся на грубые, занозистые мостки. Там нырнул, словно в объятия старых друзей, в тень за самыми высокими зубцами изгороди; следом за мной неохотно плелся епископ. На стене стояло с десяток человек в старой кожаной броне и ржавых шлемах. Среди них был давешний козел, посмевший дерзить мне, и еще один мужчина, который, видно, был у стражей за главного: грузный, с опухшим лицом и сильно морщинистой кожей, державший во рту трубку из китового уса. Мозолистые руки, подбородок в шрамах. Единственный настоящий солдат в этой толпе.

– Капитан, – кивнул я ему.

– Шевалье, – пропыхтел он, глядя за стену. – Отличный день для встречи с Создателем.

Говорил он твердо, сквозь сжатые зубы, а вот его ребятушки готовы были наложить в штаны. Выглянув в щель между бревнами, я увидел источник их страха.

Посреди дороги стоял экипаж превосходной отделки: черный лак и золотое окаймление; два фонаря под дождем излучали бледный, как луна, свет. Только вместо лошадей карета была запряжена десятком порченых – и каждый до обращения был девчонкой-подростком. Оборванные и подгнившие, они смотрели на часовых, и в мертвых глазах не читалось ничего, кроме голода. На кóзлах же сидело создание куда голоднее.

Тварь тоже носила облик девчонки, но, в отличие от холоднокровок в упряжке, осталась идеально красивой и была одета в кожаный корсаж, полуюбку и высокие сапоги. Покрытые темной помадой губы блестели, насыщенно-синие глаза были подведены, а лицо – обрамлено длинными черными волосами. Кожа мертвенно-белого оттенка, а на подбородке еще виднелись следы недавнего убийства.

– Готов поспорить, она из клана Дивок, – проворчал капитан.

– Нет, – ответил я, осматривая холоднокровку. – Она из клана Восс.

– Старожил? – задрожав, спросил епископ.

Я покачал головой.

– С виду так еще птенец.

Историк внезапно постучал пером о книжку у себя на коленях.

– Серьезно? – вздохнул Габриэль. – Опять?

– Как с ребенком, де Леон, – напомнил вампир. – Как ты сумел определить ее родословную с первого взгляда?

– Может, потому что не с луны свалился? Вы, Честейны, редко странствуете в каретах. Дивоки тогда были заняты резней в Оссвее, а Илоны слишком уж утонченные, чтобы заявляться с такой помпой. Зато потомство Вечного Короля после успеха семьи в Нордлунде стало зазнаваться. Их кредо теперь гласило: «Все падут на колени», а дети Фабьена видели себя вампирскими королями, которым суждено править бесконечной ночью, сидя на престолах из костей старой империи. Подкатить к сельской дыре на вычурной карете, запряженной десятком трупов, было как раз в духе Воссов.

Жан-Франсуа кивнул.

– А этот термин… птенец?

– Ты и сам, сука, в курсе, что значит «птенец».

– Тем не менее я бы хотел пояснений.

– А мне хотелось бы стакан односолодового виски и чтобы куртизанка с сиськами на тысячу роялей прочитала мне сказку на ночь. Хотеть не вредно.

Вампир зарычал:

– Марго Честейн, первая и последняя своего имени, бессмертная императрица волков и людей, всегда получает желаемое.

Габриэль проглотил ругательство и сделал глубокий вдох, успокаиваясь.

– Становление холоднокровки проходит в три стадии. Ваша так называемая жизнь имеет три периода. Новые мертвяки называются птенцами. Молодые, относительно слабые, они все еще хранят остатки человечности и только ищут свой путь во тьме. Спустя век убийств птенец может считаться матерым: это вампир, полностью овладевший своими дарами, чрезвычайно опасный и лишенный всяческой человеческой морали. Последние и самые смертоносные – это старожилы. Старейшины.

– Ты на глаз умеешь определить разницу?

– Птенцов иногда вижу. – Угодник пожал плечами. – Они хоть и не дышат больше, но порой выдают себя чем-то вроде удивленных охов и ахов. Моргают по привычке. Некоторые обманываются, внушая себе, будто видят в смертных нечто большее, чем пищу. Но потом все размывается, отмирает, и к возрасту матерого они становятся чем-то совершенно иным.

– Чем-то большим. – Жан-Франсуа кивнул.

– И гораздо, гораздо более пустым, – добавил Габриэль.

Вампир огладил оперение на лацканах. В его глазах отражалось пламя лампы.

– Сколько мне, по-твоему, шевалье?

– Достаточно много, чтобы в тебе ничего не осталось, – ответил Габриэль.

И, не желая больше продолжать игру, угодник-среброносец вернулся к рассказу:

– Я присмотрелся к холоднокровке с высоты частокола, оценивая ее.

Она же тем временем слезла с козел и пошла, увязая в прихваченной морозцем грязи, мимо бездушных порченых девчонок в упряжке, к стенам Гахэха под снегом с дождем. Нацеленных ей в грудь стрел она словно не видела.

Я прикинул, что она погибла лет так в тринадцать, и ее тело застыло во времени, всего года или двух не дотянув до берегов зрелости. Когда она посмотрела вверх на ополченцев, на ее лице лезвием бритвы сверкнула улыбка. Страх окутал стены бледным туманом.

– Вы все умрете, – объявила она.

Тут один из молодых не выдержал: резко звякнула тетива арбалета, стрела угодила точно в цель, но врезалась в грудь девчонке с глухим стуком, будто та была вырезана из железного дерева. Глядя на паренька, вампирша выдернула болт из груди и облизнула наконечник длинным юрким языком.

– Ты первый, мальчик, – пообещала она.

– Пли! – скомандовал капитан.

Запели арбалеты, и еще десяток стрел полетело вдогонку первой. Однако холоднокровка не сошла с места. Болты хоть и попали в нее, вреда опять не причинили: один даже чиркнул ее по лицу, оставив лишь царапинку на фарфоровой щеке. После залпа вампирша скорбно оглядела дыры в своем наряде. Выдернула еще стрелу и бросила ее в грязь.

– Мне нравилось это платье…

– Oui, – пробормотал я. – Она точно из Воссов.

– Смоленые! – приказал капитан. – На изготовку!

Ополченцы перезарядили оружие, только на этот раз наконечники их стрел были обмотаны просмоленной ветошью. Стрелки собрались у бочек с огнем, готовые запалить их.

Тут холоднокровка замерла. Под залпом стрел она, может, и выстояла, но если и есть то, чего боятся все мертвяки, так это огонь. При виде ее нерешительности на стенах слегка оживились.

Однако тут открылась дверца экипажа.

Пассажир вышел под дождь со снегом, ступив в грязь и аккуратно притворив за собой дверцу. Сквозь потоки воды я разглядел его наряд аристократа: черный кафтан, шелковая сорочка и прекрасная сабля у пояса. С плеча свисала длинная бретерская накидка из пушистой волчьей шкуры, подбитая красным атласом. Напомаженные черные волосы были убраны назад, открывая бледный лоб с вдовьим пиком. Этот вампир был прекрасен, как полная падших ангелов постель, однако кромка плаща была в красных брызгах, а глаза напоминали две раны от ножа. Подойдя к спутнице, он взял ее за ручку, а я весь, от макушки до пяток, задрожал от чистейшего гнева.

– Вот это старожил, – тихо произнес я.

– Знаешь его? – спросил капитан.

Я кивнул, не веря собственной удаче:

– Велленский Зверь.

На стенах зашептались, а дю Лак побледнел, как кости младенца.

– Меня зовут Дантон Восс, – назвался вампир. – Сын Фабьена и принц вечности.

Холоднокровка расправил пышные манжеты рукавов, убрал со лба выбившуюся прядку. Порченые девчонки, тянувшие карету, застыли неподвижно, храня мертвенное молчание. Теперь-то я знал, что они – его выводок, покорный его бессмертной воле. Мелкая вампирша, скорее всего, тоже была обращена им, но успела восстать до начала распада. Взгляд чудовища остановился на дю Лаке, и его губы изогнулись в улыбке при виде колеса на тонкой серебряной цепочке, свисавшей с шеи епископа.

– Приведите его ко мне, ваша милость. Иначе я войду и заберу его сам.

В голосе вампира ощущалась власть. Он был холоден, как могила, и непостижим, как вечность. Ополченцы неловко воззрились на меня. Вдоль укреплений на колья были насажены мертвяки, а значит, эти люди и прежде сражались с нечистью, однако я понял, что прежде им не попадался враг вроде этого, к тому же никто не станет погибать ради меня.

– По-вашему, он это серьезно? – спросил епископ.

– Думаю, да.

Капитан оглядел парней и стариков у себя под началом: все дрожали. Посасывая мундштук трубки, он выпустил клуб сизого дыма.

– Тогда нам каюк.

– Я смотрел вниз на холоднокровок и гадал, правда ли это мой последний день или же это день, когда все началось. Я проверил бандольер: фиалы, запасы черного игниса и серебряного щелока, святой воды. Затем кивнул на облачко дыма, выпущенное дородным капитаном.

– Огниво одолжите?

Спускаясь по ступеням, я высек искру и закурил трубку. Наполнил легкие дымом из мертвых, и к тому времени, как мои сапоги коснулись грязи, в жилах громыхал кровогимн: жажда забылась, похмелье развеялось; пульс бил барабаном в первобытном яростном ритме, гоня за ограду и не давая думать ни о чем, лишь о твари, что ждала меня там. Я спрятал трубку, зашнуровал воротник под нос и кивнул привратнику.

Ворота со скрипом отворились. Я вышел за пределы укрытия, дарованного стенами Гахэха, и ветер подхватил полы моего пальто. Когда створы позади меня снова захлопнулись, я опустил голову.

Велленский Зверь смотрел на меня через завесу снега с дождем и щурился. Я же отсалютовал ему, коснувшись краешка треуголки.

– Светлой зари тебе, Дантон. Папочка в курсе, где ты?

Мертвая девица вышла вперед и мрачным взглядом обвела мои сапоги, пальто и налитые кровью белки глаз.

– В сторону, смертный.

– В сторону? Ты же сама требовала, чтобы я вышел, пиявка.

Она усмехнулась.

– Чтобы мы явились сюда за тобой?

Я удивленно моргнул. Мысли, подгоняемые санктусом в легких, так и завертелись в башке. Мне-то показалось, будто вампиры охотятся на меня, будто Вечный Король наконец одумался и послал сынулю закончить начатую им работу, но одного взгляда в эти кремнево-черные глаза хватило, чтобы понять: Дантон обо мне и не вспоминал.

В конце концов, для него я мертв.

Тогда я вспомнил, что было в таверне накануне, что сказала мне Хлоя: «Среди наших преследователей есть и бессмертные». Вспомнил, как товарищи доброй сестры с жаром схватились за оружие и встали на защиту…

– Мальчишка, – сообразил я. – Диор.

– Приведи его к нам, – приказал птенец, глядя на меня пустыми глазами.

– Я бы просил тебя добавить «пожалуйста», но мальчишки уже и в городе-то нет.

– Посмотрим, сумеешь ли ты лгать так же складно, когда твой окровавленный язык окажется у меня в руке?

– Говорить я, сука, точно стану меньше твоего, chérie.

Птенец смерил меня злобным взглядом, плотно сжав черные губы, а вот Дантон смотрел на меняя осторожнее. Затем его давно мертвые глаза скользнули по зубцам частокола, по ополченцам на стенах. В тишине слышно было только, как стонет ветер; вампир стоял неподвижно, словно каменный.

Его, младшего сына Вечного Короля, прозвали Велленским Зверем. Имя это он заработал семнадцать лет назад, когда армия его папаши сокрушила первую на своем пути столицу к западу от Годсенда. Врата Веллена пали, и Несметный легион вырезал всех его жителей, мужчин и женщин, но Дантон питал особую слабость к юным девам. Такая о нем ходила дурная слава. Слух гласил, будто бы он собственными руками убил в городе всех девочек младше шестнадцати лет.

Я посмотрел на экипаж у него за спиной. На порченых девиц, совершенно покорных своему убийце. А Дантон обратил свой темный взор на меня и заговорил, будто вбивая каждое слово молотом:

– Говори, куда отправился мальчик.

Он вторгся в мой разум, придавил своей волей; его мощь, обретенную за века тьмы, я ощущал душой и шкурой, как покалывание. Противиться желанию подчиняться, угождать было бессмысленно. Хотелось уступить, склониться, но ненависть к этой твари, к его роду, к лишениям, которым они меня подвергли, к тому, чем Дантон был и кем притворялся, пересилила. Я крепко зажмурился и тряхнул головой.

– Ты ведь не ждал, что это сработает на угоднике-среброносце, да?

Переполненный презрением, Дантон окинул меня беглым взглядом. Выглядел я, должно быть, не очень внушительно: изможденный и грязный; глаза глубоко запали.

– Черное кожаное пальто и легкие, полные крови шавки, не делают угодника из тебя, – сказал он.

Я вынул меч из ножен, и в голове у меня запела серебристая музыка его голоса:

«Мне снился… т-такой с-странный сон…»

– Пора вставать, Пью. Работа ждет.

«Да?.. О… О-о-о-о, да-а-а-а, да-а-а-а…»

Девицы в упряжке заерзали. В раззявленных ртах блеснули острые клыки. Дантон скривил бледные губы и моргнул, освобождая порченых.

Мертвые девчонки побросали крестовины и бурлящим потоком кинулись на меня – злобные, бездушные и быстрые. Их было примерно столько же, сколько и мертвяков накануне, когда я потерял беднягу Справедливого и бежал, спасая собственную никчемную жизнь. Вот только сегодня я был не пешим странником и легким ужином. В моих жилах гремел санктус, а моя рабочая рука была тверда, как сталь. И когда Пьющая Пепел нестройно затянула у меня в голове старую колыбельную, я устремился на них; меч начал свой танец, и их взгляды наполнились удивлением.

Странно это – биться, когда ты во власти кровогимна. Мгновения кажутся десятками лет, но в то же время весь мир размывается в кроваво-красном тумане. Этих мертвяков я располосовал, как бритва – шелк, а после моего меча в воздухе витал пепел, за что он и получил свое имя. Блаженное освобождение было единственным даром, который я мог преподнести бедным девушкам, и я преподнес его каждой из них. Закончив же, встал посреди раскисшей дороги: пальто, кожа, клинок – все в липких разводах красного и потеках серого. И на какой-то ужасный миг даже удивился: зачем бросил все это?

– Господь всемогущий, – прошептал кто-то на стене.

– Великолепно, – пробормотал капитан.

Чувства обострились, как лезвие клинка у меня в руке; пульс грохотал громом. Я стряхнул кровь с Пьющей Пепел прямо в холодную грязь. Смахивая серые хлопья с лацкана пальто, посмотрел Велленскому зверю прямо в глаза.

– На что тебе мальчишка, Дантон?

Вампир молча обвел быстрым взглядом следы бойни и окровавленный меч у меня в руке. Я же всматривался в его черные глаза, ища хоть капельку намека на ответ.

– Я слышал бредни о чаше Спасителя.

Девчонка-вампир усмехнулась:

– Ты ничего не знаешь, смертный.

– Знаю, что ты ошиблась, придя сюда, пиявка: в небе еще висит солнце.

Этот мой удар попал в цель. Что-то такое промелькнуло в темных, как сумерки, глазах Дантона, когда он стрельнул ими в акварельное небо. Велленский Зверь был сыном самого могущественного вампира на земле. Он наверняка прибыл к этим стенам, рассчитывая пройти сквозь них и крестьян в ополчении, а встретил меня.

Птенец прищурился и сверкнул клыками.

– Кто ты такой?

– Должно быть, ты совсем никто, chérie, – хмыкнул я, – раз даже не знаешь обо мне.

«Покажи им, Габриэль», – прошептало серебро.

Я развязал шнуровку на воротнике. Девчонка даже не моргнула, а вот черный лед в глазах Дантона раскололся. Зверь узнал меня. Он снова посмотрел на сломанный меч, на пустое место у меня на груди, где прежде была вышита семиконечная звезда. Облизнул кончик клыка.

– Де Леон. Живой?

– Как ни печально.

– Как же так? – прошипел он.

– Бог не принял меня, а дьявол побоялся открывать дверь. – Я сделал шаг к нему, прищуриваясь. – Да и ты напуган, Дантон.

– Людей я не боюсь, – усмехнулся он. – Ибо я принц вечности.

Я от души расхохотался:

– Никто так не боится смерти, как те, кто считает себя бессмертными. Этому меня научила твоя старшая сестра.

Вампир яростно сверкнул глазами:

– Ты влез в дела, в которых ничего не разумеешь.

Я пожал плечами.

– Чужие дела – мои любимые.

Они перешил к действиям. Замелькали черные одежды и мраморная кожа. Я мигом выхватил пистолет и прицелился в бегущую на меня девчонку. Да, двигалась она резво, но пуля летит быстрее птенчика, бьет в десять раз сильней любой стрелы, а уж с такого расстояния, да когда у меня в жилах течет свежая порция санктуса, я не мазал.

Серебряная пуля ударила прямо в лицо – ровно в царапину, оставшуюся от стрелы, – и девчонка кубарем, захлебываясь криком, отлетела.

Дантон двигался быстрее, застав меня врасплох. Налетел, что твое пушечное ядро, поскольку был старше и сильнее девчонки. У меня перед лицом мелькнули мертвые глаза и острые зубы, молнией сверкнула сабля – удары посыпались с ураганной скоростью. Один такой чуть не оставил меня без челюсти: по щеке побежала горячая струйка красной крови. Сапог вампира врезался мне в живот: внутренности взорвались болью, а сам я, отлетев футов на тридцать, упал в замерзающую грязь.

Все холоднокровки крепки, точно гвозди. Как и бледнокровки, они не думаю о ранах, которые осиротили бы почти любого ребенка, но плоти вампиров клана Восс еще и серебро нипочем. Их старожилам не страшны даже поцелуи огня. Я бы мог съязвить, но этот ублюдок был смертоносен, и я знал: стоит оступиться всего разок, и он мой зад порежет на ломтики, будто буханку картофельного хлеба.

Я перекатился и встал, уходя от ударов; в жилах у меня гудел кровогимн. Как я и говорил, отрава, которую я выкурил, не была первосортной, но хоть вы, холоднокровки, теперь разгуливаете по земле днем, это не отменяет того, что опаснее всего вы именно ночью. Свет солнца, может, и потускнел, но Дантона он делал слабее. За эту-то соломинку я и хватался.

Из кармана в бандольере я достал фиал и бросил его в лицо вампиру. Сверкнула вспышка, когда заряд черного игниса и серебряного щелока взорвались на воздухе. Одной бомбы не хватило бы даже опалить вампиру кожу, но кое-что из заряда все же попало ему в глаза. Дантон отпрянул, всплеснув руками, а я со всей силы обрушил на него клинок.

Пьющая Пепел рассекла воздух, продолжая нестройно напевать у меня в голове, и отрубила рабочую руку Дантона по локоть. Его плоть была тверда, как сталь, но дневной свет, а также ненависть и гнев, которые я вложил в удар, помогли моему клинку справиться с ней. Отсеченная рука Дантона взорвалась пеплом, когда обманутые годы взяли свое. Вампир зарычал, и его когти с шипением полоснули по воздуху у меня перед самым лицом, а я разбил о его морду фиал со святой водой. Тогда рычание перешло в визг; глаза полезли из орбит от страшной боли, и из них потекла кровь.

– Как смеешь…

Я же отчаянно попытался ухватить его за глотку – мне бы этого хватило, но пальцы сомкнулись в воздухе. Велленский Зверь уже стоял в сорока футах от меня, под сыплющим с неба мокрым снегом, хватаясь за обрубок руки. Культя дымилась, а сабля лежала в грязи. Тогда я сунул руку за пазуху и достал посеребренный кистень. Сам же я задыхался и исходил кровью. Сломанные ребра впивались во внутренности при каждом вдохе.

– Не останешься на похороны? – просипел я.

Шагнул к нему, но вампир в мгновение ока отскочил еще на двадцать футов. Велленский Зверь прикинул шансы, и, пускай он задал мне трепку, перевес в его пользу был незначителен. В небе светило солнце, а сам он оказался не готов ко встрече с таким противником. Нетерпеливые веками не живут.

Время у Дантона было, не то что у меня.

Позади раздался крик, и, обернувшись, я увидел, как птенец насилу поднимается из пропитанной кровью грязи. В голове у вампирши была сквозная рана, неровная черная дыра. Единственный уцелевший глаз смотрел на создателя.

– Хозяин?

Я вернулся к ней, и она завопила голосом, срывающимся от страха и боли. При этом она все так же смотрела на темного отца.

– Хозяин!

Птенец попытался бежать. Мой кистень оплел девчонке ноги, и она снова плюхнулась в жижу. Поползла, загребая руками, но я воткнул ей в спину Пьющую Пепел, пригвождая к застывающей земле. Вампирша извернулась, она хотела укусить меня, и тогда я наступил ей на голову, вжимая лицом обратно в грязь. Снял с пояса нож из чистой сребростали, с парящим ангелом воздаяния на рукояти.

– Нет, что ты делаешь, что ты д…

Чудовище завопило, когда я вогнал клинок ей в спину и стал пилить ребра под левой лопаткой. Она, может, и была птенцом, но все же принадлежала клану Восс: брыкалась, извивалась и выла. С меня семь потов сошло, пока я закончил.

– Дантон, помоги!

«Она не девочка, Габриэль. Не человек. Просто ч-ч-ч-ч-ч-ч-чудовище, как и остальные».

Я стиснул зубы. В лицо мне летели пепел и брызги гнилой крови; из несравненного мечника я превратился в мясника. Я работал, перепиливая твердые, как железо, ребра, ощущая старый знакомый восторг, мрачное веселье, которое поднялось во мне, когда я заглянул в глаза твари и увидел в них осознание: после всех убийств, ночей, полных крови, красоты и блаженства, пришел конец.

«Оставим страх».

– Прошу, – взмолилось чудовище, когда я достал пустой флакон. – Прошу…

«И п-примем ярость».

Я запустил пальцы ей между ребер. Мольбы сменились воплем, а я ухватился за сердце и вырвал его. Едва оказавшись на воздухе, орган истлел, застигнутый наконец мстительными обманутыми годами. Впрочем, я успел сцедить из него в сосуд сладкую темную кровь. Вампирша выгнула спину – время вором добралось до нее и забрало причитающееся. Один момент – и все закончилось; в красивом платье, которое так нравилось чудовищу, остались хлопья праха, не больше.

Серое и красное. Я со вздохом опустил взгляд на вампиршу, ее жалкие останки, эту девочку у моих ног, а затем посмотрел в глаза ее убийце.

– Ты говорил ей, что любишь, Дантон? Обещал вечность?

Велленский Зверь пристально смотрел на меня, цепляясь за обрубок руки и глядя на погубленных детей. Его глаза превратились в тлеющие угли.

– Страдать тебе за это, угодник. Муки твои войдут в легенды. – И, прошептав это, он превратился в облачко тумана.

«Они п-пришли днем, Габриэль».

– Знаю, – сказал я, возвращаясь к вратам Гахэха.

«К-какая-то дыра, но принц вечности рискнул и пришел сюда, п-посреди бела дня… Д-должно быть, отчаянно хотел он этого отрока отыскать, опередить других. Надо их выследить. Н-н-н-н-надо выяснить, в чем же истина, в ч-чем истина».

– Люблю, – сказал я, глядя на клинок, – когда ты трешь мне про то, что я и так знаю.

«Следовало прислушаться к Хлое, Габриэль. И тогда, и сейчас, с-сейчас и тогда. Сколького мы избежали бы, когда бы т-ты…»

– Заткнись, Пью, – предупредил я.

«В-вина на мне, как и н-н-н-н-на…»

Я вогнал Пьющую Пепел в ножны, заглушив ее голос, а ворота города тем временем распахнулись. За ними меня встречали ополченцы, девица из таверны и прочие горожане – все смотрели на меня с ужасом и благоговением. Дю Лак спустился со стены, и я взглянул на колесо у него на шее, потом – ему в глаза.

– Merci за содействие, ваша милость.

Выглядел дю Лак пристыженным, на это ему достоинства хватило.

– Мне показалось, вы владеете ситуацией…

– В какую сторону они поехали?

– О ком вы?

– В таверне прошлой ночью, ты, напудренный хлыщ, – прорычал я. – Там были невысокая женщина с копной волос. С нею священник, мальчишка… Они правда поехали на север, как собирались?

– Прошу вашего прощения, но…

– Oui, шевалье, – сказала девица из таверны, – они отправились на север.

– Merci, мадмуазель Нахия. – Я кивнул, проходя мимо. – Повторюсь, твою кровь я бы выкурил. – Взглянув наверх, на мостки, я крикнул командиру ополченцев: – Если не возражаете, капитан, я оставлю ваше огниво себе.

Седеющий муж кивнул.

– И мои благословения, шевалье. Ступайте с Богом.

– Лучше бы Он, сука, не лез не в свои дела, толку все равно нет.

Я пошел в конюшни и там прикупил, поторговавшись, седло, припасов и упряжь взамен той, которая пропала вместе с бедолагой Справедливым. Город я, наверное, покидал, потратившись чуточку сильней, чем хотелось бы, но я торопился и не стал ворчать по этому поводу.

Пьющая Пепел, может, была сломана и соображала не совсем ясно, но говорила верно: вампиры живут вечно, если умеют верно разыграть карты. Старожили редко поступают глупо, а уж опрометчиво – совсем никогда. Мне с трудом верилось, что старый вампир Дантон вот так взял и подставился. И если этот мальчишка, Диор, так важен, раз в погоню за ним пустился сын самого Вечного Короля…

Я оседлал Шлюху и во весь опор помчал из города через северные ворота. Хлоя с отрядом получили хорошую фору, так что мне нужно было спешить. Порез, которым меня наградил Дантон, постепенно затягивался, а вот ребра все еще не срослись и болели при каждом вдохе. Темное солнце слабо освещало дорогу впереди; осенний день выдался таким же блеклым, как и зимний закат.

Прежде здесь был пшеничный край, и всюду волновались золотые колосья. Нынче же немногие оставшиеся на плаву фермы растили то, что могли: картошку и прочие корнеплоды да целые поля грибов. Грибы росли всюду: светящиеся звероморы коркой покрывали заборы и камни, бледные побеги душильника обволакивали сухие деревья, а плотные заросли огромных поганок лезли на раскисшую дорогу.

Гниль. Она набухала. Распространялась.

Мы ехали на север, а действие санктуса постепенно заканчивалось, ему на смену спешили похмелье вместе с упадком сил и болью от тумаков. Фермы остались позади, и мы со Шлю оказались на открытой дороге. Вдали серебристо поблескивала речка Юмдир, и сквозь мглу на востоке проглядывала чаща мертвых деревьев, холм, увенчанный руинами сторожевой башни. Мы миновали знак, приколоченный к заросшему грибами мертвому вязу.

«Впереди нежить».

Тяжесть Пьющей Пепел у пояса грела мне душу, но еще больше согревала мысль о крови, сцеженной из сердца птенца. Ко мне уже кралась на красных и скользких лапах жажда. Близилась ночь, впереди уже шумела Юмдир. Я прищурился, вглядываясь во тьму, и сердце у меня упало…

– Твое же шлюхородие…

– Дай угадаю, – рискнул Жан-Франсуа. – Жители Гахэха обрушили мост?

– Oui, – сердито подтвердил Габриэль. – Этот козел епископ мог бы и предупредить. Подъехав ближе, я увидел только швартовные камни да несколько опор, торчащих из воды посреди потока. По пути мне порченых не встретилось, а значит, обрушили мост не зря: мертвяки в провинцию не проникли. Вот только река была слишком быстра и глубока для Шлю.

И в довершение всего повалил снег.

Я натянул треуголку пониже и скорбно похлопал Шлю по шее.

– Прости, девочка. Надо было тебя предупредить, что Боженька любит мне поднасрать при первой возможности.

Кобыла в ответ заржала.

Хлои и ее отряда нигде видно не было. Я сверился с картой и, отыскав на ней ближайшую переправу, поехал в сгущающейся тьме по грунтовой дороге к холму посреди чащи. Вспомнил лицо святой сестры, как она шептала, стиснув мне руку: «Это Грааль, Габриэль. Я тебе, дураку, о Граале толкую».

Да, я повел себя с ней по-скотски, но я был подавлен гибелью Справедливого, да к тому же пьяным и уставшим. Но это лишь полбеды. Дело в том, что при виде старого друга во мне всколыхнулись воспоминания, которые, казалось, я похоронил давно и глубоко. Прошлое восстало, совсем как нежить.

На кой черт мальчишка сдался Дантону?

Почерневшее солнце низко опустилось к горизонту, да и снег валил все сильнее, когда я въехал в мертвую рощу. Я кое-как зажег фонарь и повесил его на седло, но знал, что стоит раз оступиться, и повторятся вчерашние похороны.

– Возможно, нам лучше встать на ночлег, девочка?

В этот момент сквозь непогоду до меня долетел пронзительный звук. Я склонил голову набок и сморгнул снег с ресниц. Я готов был поклясться, что слышал выстрел из пистолета. Последовал другой звук: длинная нота, высокая и приглушенная, которая в прежние времена несла меня на крыльях прямо в пасть преисподней. И я вспомнил Хлою в таверне вчерашней ночью. У нее за спиной висело ружье, а на поясе – окованный серебром рог.

– Дерьмо, – прошипел я.

Я хлопнул Шлю по крупу, и мы поскакали вверх по неровному склону. Кобылка мне досталась не самая проворная, но, несясь галопом во тьму, она проявила недюжинную выносливость. Снова пропел рог, и во рту стало кисло от адреналина, нахлынули воспоминания о ночах в Сан-Мишоне: клятва на моих устах, я в кругу братьев; любовь – мой щит, а вера – меч.

Пред ликом Господа и семерых Его мучеников клянусь: да узнает тьма имя мое и устрашится. Покуда горит она – я есмь пламень. Покуда истекает кровью – я есмь клинок. Покуда грешит она – я есмь угодник Божий.

И я ношу серебро.

Издали донесся крик, передо мной поднимались развалины башни, к которой через безжизненную рощу спешили темные фигуры: безжизненные глаза, острые клыки. Над топотом ног вознеслось серебристое пение рога. А ведь то правда были мертвяки, и бежали они быстро: к людям, которых я наконец разглядел сквозь снегопад, ломилось где-то с десяток порченых.

Удерживая поводья Шлю одной рукой, другой я выхватил и ножен Пьющую Пепел.

«Г-где мы, Габриэль?»

– В жопе, Пью, – прошипел я.

«Ох-х-х-х, то есть ничего не изменилось? Н-ничего?»

У основания башни я увидел Хлою: мечом она рубила набегающих порченых, как дровосек – дерево. Билась сестра с адской яростью, но в конце концов она была монахиней, а клинок – слишком для нее велик. Рядом стоял бард: щетина в снегу, в одной руке – горящий факел, в другой – длинномерный меч. У них за спинами жался к разрушенной стене башни мальчишка по имени Диор. Он сжимал пальцами острый серебряный кинжал, губами – нераскуренную сигариллу. В его глазах застыл холодный гнев.

– А ну назад, вы, ублюдки нечестивые! – орал бард.

– Хлоя! – проревел я.

Где оссийка с ее львицей и священник, я понятия не имел.

Зато эти трое вляпались в дерьмо как нельзя глубоко. Бард резво орудовал факелом: бил им порченых по головам и победно вскрикивал, когда трупаки загорались. Хлоя рубила мечом всякого, кто подбирался слишком близко: лезвие из сребростали рассекало мертвую плоть, точно солому. Однако тварей набежало слишком уж много.

Шлю оказалась либо храброй, либо глупой. Или же просто неслась слишком быстро и не успела затормозить. Мы врезались в ряды порченых, раскидывая их в стороны, но стоило мертвякам обернуться и ощерить смердящие клыки, как кобыла потеряла выдержку. Встала на дыбы и чуть не сбросила меня.

Зато хотя бы Пьющая Пепел включилась в игру.

«Она не боевая лошадь, дундук! Во имя богов, за кого ты ее принял?»

Только я высвободил ноги из стремян, и на меня из темноты вылетел мертвяк. Жажда вернулась, а фонарь дико раскачивался и мерцал. Расклад был дурной, но выбора не оставалось: только рубиться или сдохнуть.

– Габи, берегись! – прокричала мне Хлоя.

«Сзади!» – предупредила Пьющая Пепел.

Я развернулся как раз вовремя: отбил протянутые ко мне руки и вспорол машущему культями холоднокровке грудь. Даже в такой ситуации у меня еще оставался в запасе трюк-другой. Сломав печать на фиале, я бросил его в толпу мертвых: двое рухнули, когда взрыв серебряной бомбы озарил ночь, а от щелока у них почернела шкура и закипели глаза.

Эти мертвяки были еще совсем птенцы, но когда муравьев много, они и льва завалят. Пьющая Пепел снова прошептала, предупреждая, что из темноты на меня летит мертвый – старик с примятыми и окровавленными волосами. Он мог умереть в постели, в кругу любимых, а вместо этого сгинул под стенами разрушенной башни к югу от Юмдира, когда мой меч сверкнул во мраке и его голова слетела с плеч. Я метнул сосуд со святой водой. Стекло разбилось, мертвая плоть зашкворчала, и вновь запел рог Хлои.

Какой-то мужчина с диким взглядом сумел проскочить мимо барда и ударил Хлою сбоку. Она выронила сребростальной меч и завопила, когда в руку ей впились клыки.

– Хлоя! – вскричал Диор.

– Сестра! – взревел певун.

Он бросился на выручку, но в спину ему вцепился другой порченый. Диор подобрал упавший факел и ударил им холоднокровку. По чаще пронесся вопль боли бездушного чудовища, оно загорелось и, размахивая руками, рухнуло. А я в изумлении смотрел, как мальчишка раскрутил факел на пальцах и прикурил от него. Потом я метнул последний фиал со святой водой и выстрелил из пистолета в лицо другому порченому. Однако противников было слишком много, да и жажда разыгралась не на шутку, и мне уже начинало казаться, что нам пришел каюк.

И тут я услышал шепот. Вспышкой мелькнуло размытое иссиня-черно пятно и полоска красного. Один порченый упал без головы, другой – забился в конвульсиях, а из глаз у него повалил багряный дымок. Среди чудовищ замелькала фигура: свирепая, словно северный ветер, неуловимая, словно молния в бурю над Вечным морем. Я разглядел длинные черные волосы и красный меч, косящий трупаков, как порция отравы.

«Что ты встал, раз-зинув рот, Габриэль?! Бейся!»

Я взялся за дело, рубя холоднокровок, а незнакомец мелькал среди мертвых деревьев, раскидывая порченых, точно ветер – цветочные лепестки. Когда мы разделались с последней пиявкой, я уже понял, что это за чудовище.

Среди разбросанных по снегу трупов стояла высококровная. Она даже не запыхалась, потому что вообще не дышала. На ней был длинный красный кафтан и черные кожаные брюки, шелковая блуза с декольте, в которое проглядывала оголенная белая, точно кость, грудь; шею окутывал красный шелковый шарф. Телом она походила на девушку, хотя совершенно точно ею не была. С очень длинного, изящного, как она сама, клинка в алый снег капала кровь. Иссиня-черные волосы струились до пояса, разделяясь у лица, словно занавес, из-за которого на меня смотрели безжизненные глаза. Само же лицо скрывалось за бледной фарфоровой маской, раскрашенной под образ благородной дамы в зимнем макияже: черные губы и подведенные темным глаза.

Я через плечо оглянулся на Хлою: истекая кровью, та хватала ртом воздух.

– Она с тобой?

– Боже Всемогущий, нет, – ответила Хлоя, поднимая с земли меч.

Незнакомка протянула Диору изящную руку и обратилась к нему голосом мягким, как трубочный дым; впрочем, говорила она довольно необычно, шипя, с присвистом:

– Идем с-с-с нами, дитя. Или умрешь.

«Берегись ее, Габриэль. Она к-какая-то… странная».

Пьющая Пепел зашептала у меня в голове, а я встал между вампиршей и остальными. Только сейчас холоднокровка обратила свой взор на меня. Радужки у нее напоминали линялый лен. В морозном воздухе мое дыхание вырывалось изо рта бледными облачкам:

– Назад.

– В с-с-сторону, – тихо и ядовито скомандовала она.

Меня, точно свинцовым грузом, придавило ее волей, но я не отступил.

– Я за твоим видом охочусь с детства, пиявка. Придется тебе постараться сильнее.

Она окинула меня взглядом, задержав его на сломанном мече.

– Мы с-с-слышали, что ты погиб, Угодник.

– Кто это – мы, сучка ты нечестивая?

Высококровная слегка хмыкнула, будто услышала нечто забавное. Потом она снова посмотрела своими мертвыми глазами на Диора и сверкающим острым коготком поманила его.

– Идем с-с-с нами, ди…

Тьму между деревьями пронзила яростная вспышка яркого, призрачного света. Оглянувшись через плечо, я увидел, как в нашу сторону, спотыкаясь и сжимая в руке колесо, висевшее на шее, идет священник. Он высоко поднял священный символ и сыпал строками из Писания, как матрос изрыгает ругательства:

– Се, стою, аки лев среди агнцев!

Свет струился из его колеса, точно из зеркальца, отражающего свет лампы, и когда он ударил в высококровную, та вздрогнула, сощурив мертвенно-бледные глаза. На миг я испытал благоговение, вспомнив ночи, когда моя собственная вера сияла столь же ярко, как и вера этого священника, когда одного вида татуировок у меня на теле хватало, чтобы слепить мертвяков. Старик устремился к нам, и тут среди деревьев раздался рев. Из тьмы вылетела давешняя рыжая львица и с перекошенной, покрытой шрамами мордой обнажила клыки. Следом по снегу бежала рубака-оссийка: на голове – рогатый шлем, в руках – прекрасная секира.

При виде львицы и обжигающего света в руке священника высококровная зашипела. Взгляд ее бледных глаз все еще был прикован к Диору, но страх перед праведником пересиливал. И когда наконец священник выбежал на прогалину, мороз отступил.

– Изгоняю тебя! – проревел старик. – Именем Вседержителя, изыди!

– Поганый с-с-священник, – презрительно бросила тварь, заслоняясь от света рукой. – Ты н…

– «Говорю вам, дети Мои, Я есмь свет и истина!» – Священник сделал шаг вперед, сжимая колесо в морщинистой руке. – Нет здесь твоей власти!

Из-за холодной раскрашенной маски вновь раздалось шипение. Львица зарычала, подскакивая ближе, и холоднокровка едва заметно затряслась. А когда зверюга кинулась на нее, выпростав когтистые лапы, вампирша запахнулась в кафтан и обернулась бурлящим облаком крошечных крылатых созданий: во тьму, скрываясь в снегопаде, устремилась тысяча кровокрасных мотыльков.

Я тяжело сглотнул, ощущая во рту привкус праха и костей.

Все кончилось.

Я оглядел остальных: Хлоя, кривясь от боли, хваталась за прокушенную руку. Рядом опустился на колени побледневший от беспокойства бард. Рубака пристально смотрела на меня; лезвие ее секиры поблескивало в угасающем свете колеса священника.

Я же таращился на мальчишку. Тот опустился на корточки в грязи; в руке он сжимал факел – так крепко, что побелели костяшки пальцев, – а изо рта у него свисала дымящаяся сигарилла.

«Бестолочь, пятно кончи, из-за тебя нас ч-чуть не порешили. О чем, во имя Бога, т-ты только д…»

Я заткнул Пьющую Пепел, спрятав ее в ножны. Оглядел мальчишку с ног до головы. В нем не было ничего примечательного, но, что бы там ни говорил меч, дураком я не был.

– Говори, сука, кто ты такой.

– Ничего ему не говори, Диор, – предупредила женщина-горец.

– Я и не собирался, Сирша, – ответил, сердито глядя на меня, мальчишка.

– Сестра, ты как? – спросил припавший на колени возле Хлои молодой бард. – Глубоко задело?

– Все хорошо, Беллами, – ответила она, отворачивая пропитанный кровью рукав. – Царапина.

Мне же хватило одного взгляда, чтобы понять: дело серьезное. Из глубокого укуса на плече у Хлои сочилась кровь, а на коже, там, где ее с нечестивой силой ухватил мертвяк, выступили синяки.

– Рот у порченых – помойка, – сказал я. – Если не заняться раной, она загноится. У меня в седельных сумках завалялся «Кронощит» и нитки. А еще крепкий спирт.

Диор затянулся сигариллой.

– Нам бы жутко не хотелось лишать тебя средств увеселения, герой.

– Это медицинский спирт, малец. Пьют его те, у кого свинячье дерьмо вместо мозгов.

– А ты, смотрю, ничем не брезгуешь.

– Слушай, ты что за хрен такой?

– Думаю, знакомство может и обождать. – Хлоя поморщилась и жестом окинула снегопад и окружающее нас побоище. – Даже если не считать смрада от расчлененных трупов, тут становится только хуже.

– Храбрая женщина только рада поцелуям дикой природы, сестра, – заметила рубака.

– А мудрая знает, что, когда льет дождь, надо идти в дом, – улыбнулся священник.

Бард кивнул в сторону разрушенной башни.

– Укроемся внутри.

Отряд собрал пожитки, а повеса помог Хлое встать, пока я ходил за Шлюхой. Кобылу я нашел под прикрытием голого вяза в нескольких сотнях ярдов от места сражения. Я нежно похлопал ее по шее и тщательно осмотрел, но она, похоже, отделалась испугом. И, взяв ее под уздцы, я пошел назад к башне.

Приближаясь к руинам, я присмотрелся к ним получше: три этажа, темный камень, сломанные зубцы бойниц. На стенах цвел старый лишайник и свежий гриб; сухой раствор крошился. Башня, похоже, простояла тут многие века, построенная зюдхеймцами, еще когда Элидэн состоял из пяти воюющих королевств, а святая Мишон затеяла крестовый поход, неся Единую веру во все уголки страны.

Отряд к тому времени расположился внутри, постаравшись как можно лучше укрыться от дождя. Рубака хмуро взглянула на меня из тени, убрав с татуированного лица косички; в ногах у нее свернулась калачиком львица. Диор стряхивал снег с краденого кафтана. Священник и повеса промывали Хлое рану. Я турнул эту парочку и опустился на колени рядом со старым другом. Поставил на камень бутылек с чистым спиртом и фиал с бледно-желтым порошком.

– Будет жечь, как в манде у портовой шлюхи вечером, когда флот возвращается в порт, – предупредил я. – Но это, сука, лучше, чем гангрена.

– Merci, mon ami, – кивнула Хлоя.

Действуя быстро и уверенно, я занялся раной: промывал ее и обрабатывал, пока Хлоя тихонько шипела от боли.

– Короче, кто вы, народ? Ну, если не считать того, что вы магнитом притягиваете к себе нежить?

– Д-друзья, – поморщилась Хлоя.

– Избранные, – ответила рубака.

– Верующие, – пробормотал священник.

– Ох, спасите меня, семеро мучеников, – вздохнул я.

– Меня зовут Беллами Бушетт, – с легким поклоном представился повеса. – Бард, авантюрист, любитель женщин и автор песен для ублажения слуха императоров. – Он смахнул со лба влажные каштановые кудри. – Очень приятно познакомиться с тобой, Угодник. Я слышал о твоих подвигах от Ашеве до берегов Моря-Матери. Боюсь, легенды несколько… замалчивают твои истинные способности.

– Oui, – подумал я. Ну точно дрочила.

– А это – добрый отец Рафа Са-Араки, – сказал Беллами, кивая в сторону священника-зюдхеймца. – Ученый, астролог и преданный член ордена Святого Гийома. Мир еще не знал того, кому больше других полагается воспеть славу: он просто шикарный малый, но очень сдержанный.

Старик-священник заговорил голосом, который с любой кафедры мира звучал бы музыкой:

– Благодарю вас за помощь, шевалье. Да благословят вас семеро мучеников.

– Наш мастер на все руки, – Беллами сделал жест в сторону оссийки, – мадемуазель Сирша а Риган. И если в мирных профессиях мастерство ее оставляет желать лучшего, то военный талант с лихвой окупает этот недостаток. И ее четвероногая спутница Феба. Если тебе хоть сколько-нибудь дороги пальцы, я бы не советовал гладить эту паршивку.

Рубака молча смотрела на меня, положив руки на секиру. Львица облизывалась.

– Нашу добрую сестру Саваж ты уже знаешь, – продолжал Беллами. – Значит, остался самый молодой член отряда. – Бард махнул рукой в сторону мальчишки с пепельными волосами. – Габриэль де Леон, позволь представить тебе Диора Лашанса, Князя воров, Владыку лгунов и неисправимого мелкого мерзавца.

– Забыл сказать, что я еще и сын шлюхи, – выпустив дым, пробормотал мальчишка.

– Благовоспитанный мужчина, Диор, никогда не отзовется о даме честной профессии как о шлюхе.

– Моя мать дамой не была, а ты – не благовоспитанный, Беллами.

– Вы меня оскорбляете, мсье, – осклабился малый, коснувшись своей идиотской шляпы.

Я к тому времени закончил промывать рану Хлои и, зажав в зубах стальную иглу, искал катушку ниток из кишок.

– Ладно, имена я ваши узнал, но кто вы, сука, такие, не понял. – Я обвел взглядом группу странников и остановился наконец на мальчишке. – Особенно ты.

– Я самый обычный.

– Правда, что ли? – Я взглянул на Хлою в надежде раскусить это вранье. – Когда вы уехали, в Гахэх кое-кто заявился, и он искал мсье Самого Обычного. Если бы не я, он бы этот городишко насквозь прошел.

– Говорила же. – Сирша оглядела группу. – Феба их за милю чуяла. Холоднокровки за нами аж от самого Лашаама тащатся.

– Это был не просто холоднокровка, – заметил я. – Сам Дантон Восс.

– Кто?

– Святая Дева-Матерь, да вы же нихера не знаете, во что ввязались.

– Следи за языком, Угодник, – презрительно бросила мне рубака.

– Дантон Восс – младший наследник Фабьена, прямой потомок самого могущественного вампира на земле. Если Вечному Королю надо кого-то отыскать, он посылает за ним Дантона, и тот еще ни разу не подвел папочку. – Я хмуро посмотрел на Хлою, одновременно зашивая ей рану. – Не желаешь поведать мне, что вы такого натворили, раз Вечный Король отправил по вашему следу своего самого преданного ищейку?

– Семеро мучеников. – Хлоя осенила себя колесным знамением. – Велленский Зверь.

– Я его спровадил, – сказал я, с трудом веря собственным словам. – Но только потому, что он явился к стенам городка средь бела дня и застал меня вместо вас. С какой стати такому древнему существу, как Дантон, так сильно рисковать собой, Хлоя? Все дело в этой чуши про Грааль, которую ты вчера несла?

Отряд изумленно уставился на Хлою.

– Растрепала? – зло спросила Сирша.

– Не все. – Морщась от боли – я все еще зашивал ей руку, – Хлоя оглядела своих. – Начнем с того, что на этом пути я оказалась благодаря Габи. Еще много лет назад. Бог неспроста свел его с нами. Он величайший из мечников за всю историю Серебряного ордена.

– Отплатили ж тебе добром эти мечники Серебряного ордена, сестра.

– Он нужен нам, Сирша.

– На кой?

– Зверь еще вернется. И в следующий раз – ночью.

– На что Воссу сдался мальчишка? – твердо спросил я. – И нефига мне врать про детские сказочки.

– Грааль – вовсе не детские сказочки, Угодник, – вмешался отец Рафа, очищая стекла очков от грязи. – «Из чаши священной изливается свет, и верные руки избавляют от бед. Перед святыми давший обет, один человек, что вернет небу цвет».

Я перевел взгляд на Хлою.

– Кое-кого на вирши потянуло?

– Это не просто стихи, – сказал священник.

– Габи, это пророчество, – добавила Хлоя. – Вечный Король, Несметный легион, мертводень… Грааль положит всему этому конец.

– Хлоя, это тебе не книжки из библиотеки. Я думал, ты переросла эту хрень. Лучше начинайте говорить прямо и ясно, обмудки двинутые.

– Чаша с кровью Спасителя положит конец этой тьме, – не уступал священник.

– Бред, – бросил я. – Чаша утеряна вот уж много веков как! Но даже будь она у вас, все равно к северу от Августина собралась тьма нежити, Нордлунд пал, а северную часть Дилэнна владыки крови порвали в лоскуты! И как же сраная чаша это исправит?

– В ней кровь Спасителя. Рожденного сына Божьего, принявшего смерть на к…

– Избавь меня от этого, поп.

– Габриэль, спроси себя сам, – сказала Хлоя, – если Грааль – это такая чушь, а пророчество – пустышка, зачем тогда Вечному Королю отправлять за нами в погоню своего сына?

– С хрена ли мне знать?! Как вы вообще связаны с Граалем?

– Он знает, где его отыскать.

Я посмотрел на рубаку – та посмотрела на меня, точно ястреб на зайца, из-за рыжевато-белокурых косичек, а потом стрельнула взглядом на Диора.

Снаружи танцевали в воздухе снежинки.

– Малой, – сказала она, – знает, где его отыскать.

Я посмотрел на паренька, а тот с укоризной – на рубаку и Хлою.

– Знаешь, где Грааль? – набросился я на него.

Мальчишка пожал плечами и выдул струю бледно-сизого дыма.

– Серебряная чаша святой Мишон, – фыркнул я. – Чаша, за которой солдаты-праведники шли на Войны веры и ковали из пяти королевств единую империю.

Мальчишка затоптал каблуком окурок ловикорневой сигариллы.

– Так сказано в Заветах.

– Да он мудак, – бросил я, зло посмотрев на Хлою.

– Нет, Габи. – Та поморщилась, когда я бинтовал ей руку. – Он может найти Грааль, и Вечный Король знает об этом. Иначе зачем, по-твоему, Велленский Зверь нас преследует?

Я уставился на мальчишку, а в голове одни мысли боролись с другими. Это походило на крепчайшее безумие. Подобной хренью потчуют попы испуганных ночным мраком детишек. Нет такого волшебного заклинания, священного пророчества, которое оборвало бы эту бесконечную тьму. Она стала нашим здесь и сейчас, она пришла к нам навеки.

А вот Фабьен Восс, похоже, в сказки верил, раз так отчаянно рассылал детей на поиски мальчишки…

Хлоя, морщась, встала и пошевелила забинтованной рукой. Шепнула мне слова благодарности. Потом нежно взяла меня под локоть и отвела в сторонку, туда, где нас не слышали бы остальные.

– Это пустая затея, Хлоя Саваж.

– Значит, я дура, Габриэль де Леон.

– Не просто дура… Куда же ты ведешь свой отряд слабоумных?

– В Сан-Мишон.

– Сан-Мишон? Ты что, из ума выжила? Тащить, сука, эту детвору в Нордлунд? До зимосерда вам к монастырю ни за что не успеть. Дантон вас настигнет, и уж тогда…

– Ты нужен мне, Габриэль. Я же говорю, мы неспроста встретились. Чтобы мы вот так нашли друг друга после стольких лет, да посреди такой тьмы… Уж ты-то должен увидеть в этом руку Вседержителя, ты…

– Твою ж налево, Хлоя, я тебя умоляю! С тех пор как Астрид затащила тебя в библиотеку семнадцать лет назад, ты только об этом и лопочешь.

Она посмотрела на меня еще злее.

– Бог видит, жаль, что ее здесь нет. Аззи умела заставить тебя, придурка и хлыщеныша упертого, открыть глаза.

Я невольно усмехнулся этим оскорблениям и уныло поскреб подбородок.

– Видимо, удел каждой жены – заставить мужа открыть глаза.

Хлоя так и вытаращилась на меня.

– Так вы… женаты?

Я вскинул руку, показывая серебряное обручальное кольцо.

– Одиннадцать лет как.

– О, Габриэль… – прошептала Хлоя. – А дети…

Я кивнул, блеснув глазами.

– Дочка.

– Благой Спаситель. – Скользкими от крови пальцами Хлоя взяла меня за руки. – Господи Боже, я так рада за вас обоих, Габи.

В ее улыбке я увидел искреннюю радость. Такую, которую с тобой разделяет только истинный друг, а при виде слез я вспомнил, какое у нее доброе сердце, у этой Хлои Саваж.

Мне до нее всегда было далеко.

А потом ее улыбка медленно угасла. Плечи поникли, и она обвела взглядом свой небольшой, окровавленный и ютящийся во мраке отряд. Я видел, как она страшится предстоящего пути: раздираемые войной пустоши Оссвея, а за ними – бесплодный ад Нордлунда. Растущее море тьмы, в котором огонек человечества трепещет пламенем свечи, готовой вот-вот погаснуть.

Хлоя понурила голову.

– Не могу просить тебя рисковать всем этим.

Она отпустила мои татуированные руки.

– Передавай привет Аззи. Скажи… скажи, что я рада за нее. – Хлоя шмыгнула носом и сглотнула. На веснушчатое лицо ей упали влажные кудряшки. – Adieu, mon ami [14].

Она уже отвернулась…

– …Хлоя.

…и удивленно вскинула брови, посмотрев на меня. Я же открыл рот, еще толком не сообразив, что говорить. На мгновение все застыло, будто на кончике ножа. Такие моменты случаются раз или два в жизни. Перед собой я видел два пути, две стороны одного клинка. Первая – где я помогаю своему старому другу. Вторая – где я бросаю ее погибать.

– Могу проехать с вами часть пути. Проводить хотя бы до Вольты.

– Не смею просить тебя об этом, Габриэль.

– Ты и не просила. Вот сам и предлагаю. – Я осмотрел оборванный отряд и задержал взгляд на Диоре. – Кто я такой, чтобы становиться на пути божественного провидения?

– А как же Астрид… ваша дочь…

– Они поймут. Скоро я вернусь к ним.

Когда до Хлои дошел смысл моих слов, она облегченно выдохнула: с ее плеч свалился тяжкий груз, который она несла все это время. Сестра всхлипнула и тут же поспешила улыбнуться. Потом бросилась обниматься; правда, для того чтобы обхватить мои плечи, ей пришлось разбежаться и подпрыгнуть – такая она была маленькая. А когда она еще и впечатала поцелуй в мою щеку, я чуть не рассмеялся.

– Ты хороший человек, Габриэль де Леон.

– Сволочь, вот кто я. Ну, хватит уже меня лобызать. Ты же, так-перетак, монахиня.

Хлоя отпустила меня, но напоследок все же пожала мне руку. В ее глазах я вновь увидел свет и жизнь – тот свет, который сиял в них, когда мы были юны. Хлоя возвела очи горе, глядя в обрушенный потолок, и по ее щекам побежали слезы. Она коснулась семиконечной звезды на шее и прошептала:

– Слава Господу Всемогущему.

Она радовалась, ведь ее вера была вознаграждена; и ее не ослабили, не замутили ни испытания, ни время. На кратчайший миг я позавидовал Хлое так, как не завидовал никому.

– Как ее имя?

– А?

– Вашей дочери, – поторопила меня Хлоя. – Как ее имя?

Сделав глубокий вдох, я огладил костяшки пальцев.

– Пейшенс [15].

– Нет, – сказал вампир.

Габриэль поднял взгляд.

– Нет?

– Нет, де Леон, так не пойдет.

– Не пойдет? – вторил ему, выгибая бровь, Габриэль.

– Не пойдет. – Жан-Франсуа раздраженно взмахнул пером. – Последний раз, когда ты упоминал эту Реннье, она была сестрой-новицией в монастыре, где ты обучался. А теперь она, оказывается, уже твоя супруга? И мать твоего ребенка? Моя императрица желает знать всю историю.

Габриэль запустил руку в карман заношенных брюк, порылся там, пока вампир следил за ним, и наконец выудил потускневший рояль.

– На вот.

– На что это? – строго спросил Жан-Франсуа.

– Сходи на базар и купи мне желание прислушаться к ее воле.

– Так истории не рассказывают, Угодник.

– Знаю, и рассчитываю, что ты подохнешь от негодования.

– Ты вернешься к началу. К стенам Сан-Мишона.

– Уверен?

Холоднокровка показал ему фиал с санктусом.

– Уверен.

Габриэль долго и пристально смотрел на него, подергивая челюстью; он так крепко сжал подлокотники кресла, что те затрещали. Мгновение казалось, будто вот сейчас он вскочит, набросится на вампира и высвободит всю ту ужасную ненависть, клубившуюся глубоко во тьме его черепа, но маркиз Жан-Франсуа крови Честейн остался непоколебим.

Габриэль пристально смотрел в глаза кровопийце, потом его взгляд скользнул к флакону, зажатому между указательным и большим пальцами холоднокровки. Кровогимн все еще отчетливо звучал в нем, но это не значило, что жажда унялась. Одной трубки было маловато.

Ее ведь всегда было мало?

По правде, Габриэль просто не знал, готов ли вернуться к началу. Не хотелось извлекать на свет призраки пришлого. Они тоже были голодны. Сидели взаперти у него в голове, за дверью, которую не открывали так долго, что петли проржавели. И если уж ее отворять…

– Прежде чем я вернусь к Сан-Мишону, – заговорил наконец он, – мне нужно выпить.

Жан-Франсуа щелкнул пальцами. Дверь в камеру тут же открылась – рабыня так и ждала на пороге, опустив скрытые за медными косицами глаза.

– Чего изволите, хозяин?

– Вина, – приказал вампир. – Моне, пожалуй. И принеси два бокала.

Взглянув в глаза мертвому мальчишке, женщина неожиданно зарделась.

Она присела в низком книксене и, шурша длинными юбками, поспешила прочь. Габриэль прислушался к ее шагам на каменных ступенях, стрельнул взглядом в сторону оставшейся открытой двери. Снизу, из шато, доносились слабые звуки: топот ног, обрывок смеха, тонкий и заливистый вопль. До двери, прикинул Габриэль, шагов десять. Между лопаток скатилась капелька пота.

Жан-Франсуа тем временем рисовал портреты отряда Грааля: отец Рафа в рясе и с колесом на шее; в памяти эхом прозвучало предупреждение священника. Габриэль разглядел Сиршу, ее косички рубаки и взгляд охотницы, похожую на рыжую тень львицу Фебу рядом. Беллами в обалдуйской шапчонке простодушно улыбался; а впереди стояла малышка Хлоя Саваж, вооруженная сребростальным мечом, веснушчатая, а в ее глазах лгуньи сияла вся надежда мира.

Вампир поднял взгляд.

– А, чудесно…

На пороге возникла рабыня с золотым подносом, на котором стояло два хрустальных бокала и бутылка отличного Моне с виноградников Элидэна. В эти ночи такая старина была редкостью вроде серебра. Целой императорской казной в пыльном зеленом стекле.

Рабыня поставила бокалы на столик и щедро плеснула напитка Габриэлю. Вино было красным, точно сердцекровь, а его аромат после запахов заплесневелой соломы да ржавого железа кружил голову. Второй бокал остался пустым.

Жан-Франсуа молча протянул руку. У среброносца пересохло во рту, пока он смотрел, как рабыня опускается на колени у кресла чудовища. Заливаясь краской и бурно дыша, она вложила свою руку в его ладонь. И снова Габриэль поразился, ведь она годилась вампиру в матери. Его бы замутило от творящегося кругом обмана, если бы не трепет при мысли о том, что готовилось вот-вот случиться.

Глядя на Габриэля, вампир поднес запястье женщины к губам.

– Прошу прощения, – шепнул он и принялся пить

Женщина тихонько застонала, когда в ее бледную кожу, проходя в податливую плоть, впились кинжалы цвета слоновой кости. Какое-то время казалось, что она, подпав под чары этих глаз, губ и зубов, может только дышать.

Они, чудовища в человеческой шкуре, называли это поцелуем. Он дарил удовольствие темнее любого плотского греха, слаще любого наркотика. Женщина отдалась ему, будто подхваченная волнами кровокрасного моря. И как бы ни было это ужасно, Габриэль отчасти вспомнил желание, от которого стучит в висках и набухает в паху. У него самого выросли и заострились зубы, и он даже уколол о кончик клыка язык.

Под кружевным воротником-ошейником у женщины Габриэль разглядел следы укусов. Кровь у него закипела в жилах при мысли о том, где еще на теле у нее имеются шрамы, оставленные этими тварями в минуты голода. Женщина тем временем запрокинула голову; по ее нагим плечам заструились длинные волосы; она прижала свободную руку к груди, и ресницы ее затрепетали. А Жан-Франсуа продолжал смотреть на Габриэля: чуть зажмурившись от удовольствия, он приглушенно охнул.

Но вот наконец чудовище прервало нечестивый поцелуй, оторвавшись от запястья женщины – между его губами и рукой протянулась тонкая рубиновая струнка, которая тут же лопнула. Все так же неотрывно глядя на угодника, вампир занес руку рабыни над пустым бокалом, сцеживая густую, теплую, багряную кровь в хрустальный сосуд. Комната наполнилась ее запахом; Габриэль задышал чаще, во рту у него сделалось сухо, как в могиле. Он желал ее. Нуждался в ней.

Вампир надкусил кончик собственного большого пальца и прижал его к губам женщины. Та распахнула глаза и ахнула; сунув ладонь себе между ляжек, принялась сосать, как изголодавшийся младенец. Когда же бокал капля за каплей наполнился, вампир убрал ее прокушенную руку в сторону, а потом, точно забывшийся хозяин, предложил Габриэлю:

– Можем разделить ее на двоих. Если тебе так угодно.

Женщина, продолжая бурно дышать и лаская себя, взглянула на него. И тут Габриэль вспомнил: вкус, тепло, темное совершенное удовольствие, с которым не сравнится никакое курево. Жажда разыгралась в нем; трепет он ощущал всем телом: от паха, где щемяще ныло, до кончиков пальцев, в которых покалывало.

Ему же оставалось только стиснуть острые как ножи зубы и прошипеть:

– Нет, merci.

Жан-Франсуа улыбнулся и облизнул сочащееся кровью запястье рабыни, вынул палец у нее изо рта. Тяжелым и плотным, как железо, голосом чудовище велело:

– Оставь нас, милая.

– Как вам угодно, хозяин, – чуть дыша, ответила женщина.

Держась за спинку кресла, она встала на дрожащие ноги. Рана у нее на запястье уже затягивалась. Сделав напоследок неверный книксен, рабыня бросила на Габриэля похотливый взгляд и вышла.

Дверь тихонько затворилась.

Жан-Франсуа поднял бокал, и Габриэль завороженно посмотрел, как чудовище вертит его так и этак, рассматривая на свет лампы. Кровь в бокале была такой красной, что казалась черной. Глядя на угодника, вампир улыбнулся.

– Santé [16], – произнес Жан-Франсуа.

– Morté, – ответил Габриэль, поднимая тост за его погибель.

Они выпили одновременно: вампир сделал один неспешный глоток, а Габриэль осушил бокал разом. Жан-Франсуа потом, посасывая набухшую нижнюю губу и чуть проколов ее клыком, вздохнул. Габриэль же потянулся за бутылкой и заново наполнил свой бокал.

– Итак, – пробормотал Жан-Франсуа, оправляя жилет, – ты был пятнадцатилетним мальчишкой, де Леон. Слабокровкой, ребенком с севера, которого из грязной дыры Лорсона вытащили в неприступный монастырь святой Мишон. Там из тебя сделали льва, сотворили легенду, противника, которого стал бояться даже Вечный Король. Как?

Габриэль вновь осушил бокал одним большим глотком, утер потек вина с подбородка и взглянул на гирлянду из роз у себя на правой руке. На восемь букв под костяшками кулаков:

терпение.

– Не делали из меня льва, холоднокровка, – ответил он. – Лев и так жил у меня в крови, как и говорила мама.

Он медленно, со вздохом сжал кулак.

– Мне лишь помогли высвободить его.

– Прошло полгода с тех пор, как я принес клятву инициата Серебряного ордена, и каждый день брат Серорук гонял меня в хвост и в гриву.

Как и предупреждал Аарон де Косте, Перчатка стала горнилом, в котором мне предстояло либо закалиться, либо расплавиться в шлак. Каждый день меня ждал новый танец, месяцами меня подвергали проверке – либо мой наставник, либо остроумные устройства братьев очага.

Среди них были «Колючие люди» – связка постоянно движущихся тренировочных манекенов, отвечавших на любой твой удар. «Молотилка» – вращающиеся дубовые столбы на высоте тридцати футов над каменным полом; один неверный шаг во время спарринга на них – и остаток дня заживляешь сломанные кости. Полоса препятствий, которая называлась «Шрам»; забег на скорость, «Коса»… И все это предназначалось для того, чтобы сделать нас тверже, быстрее, сильнее.

Санктус, которым мы причащались на вечерних мессах, пробуждал во мне зверя: повышал силу, ускорял рефлексы, обострял мои чувства бледнокровки… Я ощущал себя клинком, который наконец извлекли из холодного подвала на яркий свет солнца. И все же знал, что я не столь остр, как остальные ребята, и никогда не стану таким.

После испытания крови брат Серорук ни разу не заговорил о моем слабокровном происхождении, но мне хватало издевок от Аарона и его дружков. Инициаты Сан-Мишона приходили и уходили, задерживаясь в монастыре на дни или недели, а потом возвращались на охоту со своими наставниками. Многие из них были благородными, что логично: высококровные предпочитали общество дам им под стать. Но я на них смотрел как на бесконечный поток горделивых дрочил, презиравших меня из-за происхождения и слабой крови. Все они были теми еще засранцами. Дерьма на меня вываливали больше, чем табун коней.

Аарон, когда мог, общался с парнем по имени де Северин – сыном элидэнской баронессы. У де Северина были темные глаза и надутые губы, а вообще мордой он напоминал дохлую рыбину. Был у Аарона еще один приятель, симпатичный барчук, шатен со злющими голубыми глазами. Слуги в доме его отчима наверняка ходили на цыпочках. Звали его Средний Филипп.

– Средний Филипп? – удивленно моргнул Жан-Франсуа.

– Батюшка императора Александра, Филипп Четвертый, восседал на Пятисложном троне двадцать лет. Некоторые родители своих спиногрызов нарекают в честь прославленных людей, в надежде, что с именем передастся и слава. Среди инициатов оказалось сразу три Филиппа: самого маленького мы прозвали Мелкий, высокого – Здоровый, а того, что был промеж них, – Средний.

– Остроумно, де Леон.

– Уж поверь, подростки могут измыслить прозвища похуже, и я слышал их все. Из двух десятков инициатов, которых я повстречал за те полгода, лишь двое не обращались со мной как с дерьмом. Тео Пети – здоровяк с песочными волосами, защитивший меня от Аарона в первый день в Сан-Мишоне, да жилистый паренек-оссиец по имени Финчер. На лицо Финч был урод редкостный, да еще глаза у него имели разный цвет: один голубой, другой – зеленый. Меня это не особенно волновало, а вот других ребят заставляло нервничать.

– Отчего же? – спросил Жан-Франсуа.

– Суеверие. В некоторых народах считают, что подобный изъян – метка дивного народца, мол, кто-то у тебя в роду сношался с лесными духами. Но мне Финч нравился. В его жилах текла кровь Воссов, и он был тверд, как гвоздь. А еще он спал, кладя под подушку вилку для мяса. Он даже мылся с ней. Дикий был, точно ведро мокрых кошек.

– Почему именно вилка для мяса?

– Как-то я спросил Финчера об этом. «Бабуля подарила перед смертью, – ответил он, вертя вилку в пальцах. – Чистое серебришко, парень».

Однако даже с Финчем и Тео я не дружил. Они просто не задирали меня, вот и все. Остальные же инициаты избрали путь де Косте: «пейзан», «жоподрал», «котеночек»… Так они меня называли, и Аарон вел себя хуже прочих. То каши в сапоги подложит, то на постель кучу навалит. Я и так всю жизнь не был никем особенным, а тут, оказавшись среди Божьих избранников, и вовсе опустился на самое дно. Сам мой вид говорил о слабости.

Слабокровка.

Жан-Франсуа кивнул:

– Успешным твое начало не назвать, де Леон.

– Домой о таком точно не пишут. Вот я и не писал, совсем, хотя и думал, кто же мой настоящий отец и как они с мамой встретились. Моя сестренка Селин отправляла мне послания каждый месяц, рассказывая, что да как там дома, в Лорсоне. Мелкая чертовка, похоже, отбилась от рук, но я при всем желании не сумел бы этого исправить. Забот и так хватало, вот я и не обращал на нее внимания.

Габриэль покачал головой.

– Сейчас, как подумаю, стыдно становится, но тогда я был молод. Молод и глуп.

– Как такое вообще возможно: Черный Лев, герой Августина, владелец Безумного Клинка и убийца самого Вечного Короля… бесхребетный нюня?

– Некоторые рождаются везучими, холоднокровка. Прочим свою удачу приходится творить самим.

– И однажды ты превзошел ожидания наставников?

– Не сразу. Я неплохо владел клинком, но лишь потому, что папа натаскал меня в фехтовании. В Перчатке мне нравилось. Я обожал изучать гимн клинков, который демонстрировал нам Серорук. Сталь, видишь ли, меня не осуждала. Она была мне матерью. Отцом. Другом. Ни разу в жизни ни одно дело на давалось мне сразу же. Блистать в чем угодно мне помогало одно качество: я был слишком упрямой скотиной, чтобы сразу все бросить.

– Должен признать, де Леон, ты и правда скотина.

– Не люблю проигрывать, холоднокровка.

– Выходит, грех гордыни сослужил тебе добрую службу.

– Вот чего я никогда не понимал: с какой стати на гордыню смотрят как на зло? Упорно трудишься над тем, к чему у тебя нет врожденного таланта? Так тебе, дьявол подери, положено гордиться. Бросишь дело на полпути – ничего и не узнаешь. Только то, что не довел его до конца.

Габриэль покачал головой.

– Это только в сказках все налаживается после волшебного заклинания или поцелуя принца. Только в сказаниях какой-нибудь мелкий байстрюк хватает меч и работает им так, словно был рожден для этого. А что остается остальным? Рвать жопу. Победы мы, может, и не добьемся, но хотя бы посражаемся за нее. Мы выделяемся среди трусов, которые шепчутся в сторонке о том, как оступились сильные, а сами даже не ступили в круг. Победители – это те, кто, проиграв, не успокоился. Хуже, чем прийти последним, это вовсе не начать. Клади ты на проигрыш!

Вампир посмотрел во тьму у него за спиной, в окно, где простиралась империя.

– А мне показалось, что твой вид уже смирился, де Леон.

– Туше.

– Merci.

– Умник херов.

– Значит, прошло полгода, а ты еще не стал полноправным угодником?

– Даже не приблизился к этому. Мне предстояло еще два испытания, и только потом я получил бы основу эгиды. – Габриэль погладил левое предплечье, покрытое серебристыми татуировками. – Эту руку тебе расписывают после испытания охотой… если выживешь. Другую – после того, как собственноручно зарубишь свое первое чудовище. Это испытание клинком.

– Что же ты тогда заслужил после испытания крови?

Габриэль приспустил воротник блузы, под которой угадывался край рычащего льва на груди.

– Больно, наверное, было? – задумчиво проговорил вампир.

– Не щекотно. Но я, как обычно, даже не представлял, чего натерплюсь, получая эту метку. – Габриэль со слабой улыбкой покачал головой. – От возбуждения накануне я заснуть не мог. Меня всегда завораживали татуировки Серорука, настоятеля Халида и остальных угодников, и вот мне предстояло получить первую часть собственной эгиды. Первый подлинный знак того, что я – свой.

Когда утром findi я под пение хора вошел в большой собор святой Мишон, то застал там у алтаря четверых, омытых мягким светом. Кислую, покрытую шрамами физиономию Шарлотты я узнал даже за вуалью. Она и сестра, стоявшая подле нее, носили черные облачения, их лица были выбелены, а на глазах краснели нарисованные символы семиконечной звезды. Две другие монахини носили белые, как перья голубя, одежды новиций. Одна была низенькой, зеленоглазой и веснушчатой, а из-под чепца у нее торчала непокорная витая прядка мышасто-каштанового цвета.

– Твоя Хлоя Саваж, я полагаю? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

– У второй же были черные дымчатые ресницы, вздернутая бровь и родинка у ехидно изогнутых губ. Это была сестра-новиция, которую я встретил в тот день, когда выбирал себе коня. Та самая, что нанесла мне метку во время моей первой мессы.

– Астрид Реннье, – подсказал вампир.

– Сними блузу и ляг на алтарь, инициат, – велела мне настоятельница Шарлотта. Я исполнил ее приказ, а сестра-новиция Хлоя пристегнула меня кожаными ремнями с блестящими стальными пряжкам. Я поежился от холода, когда она обработала мне кожу спиртом. Все четыре женщины были служительницами Серебряного сестринства, женами и невестами Господа, и я даже не смел взглянуть на них, поэтому свой взор устремил на скульптуру Спасителя вверху. И все же я ощущал присутствие сестры-новиции Астрид рядом, слышал запах розовой воды от ее волос, нежный шелест ее дыхания, когда она провела лезвием бритвы по мышцам моей груди.

Было в этом нечто невероятно личное, пусть на нас и смотрели другие. От ее легкого, как перышко, прикосновения каждый дюйм моей кожи покрылся мурашками. Сердце сорвалось в галоп, а кровь прилила туда, где ей совсем было не место.

Габриэль тихонько хихикнул.

– У тебя когда-нибудь вставал в присутствии монашек, холоднокровка?

– Нет, не припомню. – Жан-Франсуа слегка нахмурился. – Хотя надо признать, что в присутствии монахинь мне это было без надобности.

– В общем, чувствуешь себя не очень удобно. К их чести, если кто из сестер и заметил, им хватило вежливости на это не указывать. Я еще подумал, что когда настоятельница Шарлотта возьмется втыкать в меня иголки, то возбуждение от прикосновений новиции пройдет, но тут Астрид сама схватилась за длинный серебряный ланцет, и я понял: наносить рисунок предстоит ей.

«Благая Мишон, – взмолилась она, – Первая из мучеников, услышь его молитву в крови и серебре. Мы умащаем эту плоть во имя твое, и отдаем этого мальчика тебе в услужение. Да станут свидетелями все воинство небесное, и да убоится весь легион преисподней. Благая Дева-Матерь, ниспошли мне терпения. Великий Спаситель, ниспошли силы. Отец Вседержитель, проясни мое зрение». – «Véris», – ответили другие сестры.

Габриэль покачал головой и тихонько вздохнул.

– Пел хор, но при этом в зале стояла тишина. Нас окружали святые сестры, но при этом мы были одни. В тот момент нас с этой девушкой разделяла лишь боль. Боль и обеты. Ее дыхание холодило мою нагую и сочащуюся кровью кожу, а теплые, как свет лампы, пальцы причиняли мне боль, снова и снова.

Я-то думал, семиконечная звезда стоила мне мучений, но то было сладчайшее блаженство по сравнению с тем, что я испытывал теперь. Тринадцать часов пролежал я на алтаре, купаясь в свете свечей и боли, причиняемой мне странной и прекрасной девушкой. Я испытывал муки и вместе с тем эйфорию, а затем они и вовсе переплелись. Я больше не мог выносить ни мгновения, но отчаянно желал продолжения. Я хотел, чтобы она остановилась и чтобы дальше истязала меня; во мне прорвало некую плотину. Когда я был мальчишкой, боль служила мне наказанием, теперь же стала наградой: блаженством в истязании, спасением в муках.

Пока все не закончилось, я и не знал, что плáчу. Сестра-новиция Хлоя будто плеснула мне на окровавленную кожу ледяного жидкого огня, а Астрид Реннье, словно ангел, произнесла мне на ухо:

Последний угодник-среброносец пожал плечами.

– На этом все закончилось.

Жан-Франсуа записывал рассказ у себя в книжечке, а сам то и дело посматривал на Габриэля, на едва заметную и хитрую улыбку.

– Рисунок имеет какое-то значение?

Габриэль крепко зажмурился, будто приходя в себя, и медленно кивнул.

– Орнамент на груди указывает на происхождение угодника. Де Косте носил гирлянду из роз и змей, что вкупе с умением залезать другим в мозг выделяло его как наследника Илонов. У Тео и настоятеля Халида были разбитый щит и ревущий медведь Дивоков. Волки на груди Серорука принадлежали клану Честейн, что объясняло его привязанность к Лучнику. Частенько мне казалось, будто сокол понимает речь мастера. Потом оказалось, что не казалось.

– И потому ты носишь льва, – улыбнулся историк. – В честь дорогой мама.

– У меня не было клановых даров. Я ничего не знал об отце, как и того, что значила для него моя мама. Кем она была ему: любовницей? рабыней? Для меня же она всегда оставалась моей мама. Вот я и цеплялся за истину, которую она преподала мне еще в детстве: лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем. Этот рисунок я носил словно броню. Трудился, не щадя живота, и не замечал того, как дерьмово обращаются со мной остальные. Причем не только в Перчатке. От нас ждали, что мы овладеем всеми родами знаний: географией империи, катехизисом Единой веры и тактикой великих битв. Слабые места чудовищ, изготовление боевых химикатов – черного игниса, серебряного щелока, «Жупела» и, самое главное, санктуса.

Учеба всегда давалась мне непросто. Серафим Талон вел у нас занятия в Большой библиотеке или оружейной, и его всюду сопровождала верная помощница Ифе. Добрая сестра оказалась терпеливым учителем и большим умельцем, когда дело доходило до искусства химии. Зато Талон был откровенной скотиной. Я уж и не помню, сколько раз эта его ясеневая трость обласкала мне ладони. За всякую ошибку меня ждал кровавый удар и витиеватое ругательство о дерьме в моих жилах и добродетелях моей матери. Однако наказания меня только подстегивали.

Я делал зарубки на пятке, чтобы запомнить, сколько унций серы в однофунтовой серебряной бомбе. Каждое утро прокалывал кончики пальцев мечом, отмечая доли тенеягод для стаканчика «Благосерда» или количество желтовода в заряде черного игниса. Четыре недели ежедневно выщипывал волосы, вытравливая в памяти число капель корня остролиста в дозе санктуса.

– Ты дергал волосы на голове, чтобы запомнить рецепт?

– Не на голове.

Историк опустил взгляд на гульфик среброносца и выгнул бровь.

– Каждый день, – кивнул Габриэль, – четыре недели.

– И сколько же капель корня остролиста в дозе санктуса?

– Шестнадцать, – немедленно ответил Габриэль.

– Боже правый, де Леон…

– Я же говорил тебе, холоднокровка, кто-то рождается везучим, а кому-то приходится самому творить свою удачу.

Мне в жизни ничего даром не давалось, если не считать проклятья в жилах. Но теперь это была моя жизнь, и если мне предстояло провести ее среди охотников на нечисть, то я, сука, намеревался превзойти их всех или сдохнуть. Шанс на последнее наконец представился – спустя шесть месяцев пота, крови и чернил с серебром.

Пришло и миновало вялое лето, и в Сан-Мишоне установилась зимняя стужа. Я занимался на «Колючих людях», где мне разбили губу и сломали скулу. Мастер Серорук был на столбах «Молотилки» и распекал Аарона. Колокола почти пробили полдень, когда двери Перчатки распахнулись и на учебную площадку вошел настоятель Халид.

Я благоговел перед Халидом. Серорук был мечником, ловким и хитрым, но аббат воплощал природную силу. В его жилах, как и в жилах Тео, текла кровь клана Дивок, и я видел, как на тренировке он работает, взяв в каждую руку по двуручному мечу. Большой силой обладали все бледнокровки, но Халид был просто охеренно ужасен.

Он вышел на середину отмеченного семиконечной звездой круга, и Серорук с Аароном спрыгнули со столбов. Мы все склонились в почтении, а взгляд подведенных зеленых глаз Халида встретился со взглядом нашего наставника.

– Городок Скайфолл поразила хворь. Губительный недуг, которому никто не нашел объяснения. Может статься, не обошлось без ведовства, проклятья фей или жрецов падших. Я же чую здесь происки холоднокровок. Как бы там ни было, наш император Александр требует ответов. Ступайте с Богом и мучениками, выведайте истину.

Серорук осенил себя колесным знамением.

– Во имя крови.

Халид кивнул и посмотрел на меня:

– Не подведи нас, Львенок.

С неба донесся пронзительный клекот кружившего в вышине Лучника. В груди у меня все так и расцвело: спустя полгода неустанной работы меня наконец сочли достойным покинуть стены Сан-Мишона. Де Косте горделиво стиснул зубы. Когда же Халид развернулся и ушел, мастер Серорук посмотрел на нас. Черты его лица, как обычно, оставались каменными, но я будто уловил оттенок улыбки в его голосе:

– Наконец, мальчики, – произнес он. – Мы едем охотиться.

– Клинок Серорука, сверкая красным в свете костра, скользнул к моему горлу. Хватив ртом воздух, я парировал удар, сила которого отдалась мне в руку и заставила пошатнуться.

– Инициат де Косте, – произнес наставник. – Назови Закон первый охоты на вампиров.

Аарон ушел от его удара, сделал выпад, который наш мастер заблокировал, и приготовился к ответному ходу.

Мы две недели провели в пути по землям Нордлунда, и до шахтерского городка Скайфолл оставался всего день пути. Мы разбили лагерь в предгорьях неподалеку, к югу от реки Вельде, и, соблюдая ежевечерний ритуал, отрабатывали свой сраный ужин.

– Закон первый, – пропыхтел Аарон, – если сам не жив, то и нежить не убьешь.

– Хорошо. И что это значит?

– Нам не убить холоднокровок, если нас самих убьют, наставник.

Серорук ногой ударил де Косте в грудь, и барчук отлетел на стоявшую неподалеку ель. Корни сухого дерева расшатались, и оно рухнуло, словно пьяница после двух пинт. Серорук же, раскрутив клинок, проговорил буднично, словно вышел на прогулку в prièdi:

– Верно. Из всех тварей, на которых охотится угодник-среброносец, холоднокровки, пожалуй, самые опасные. Чтобы преследовать нежить, самому нужно быть изворотливым и осторожным. Нежить не просуществовала бы столько веков, если бы ей самой этих качеств недоставало. Не путайте глупость с отвагой. Не становитесь рабами страха, будьте ему другом. Осмотритесь, подумайте и потом уже действуйте.

– Не будь тупым мудаком, – пробормотал я.

Серорук парировал удар Аарона, мощно отведя его клинок в сторону, и так врезал барчуку по морде, что тот шлепнулся на задницу. Развернувшись, наставник пошел по мерзлой земле в мою сторону.

– Ну, раз уж ты настроен говорить, де Леон, процитируй мне Закон второй.

Я поднырнул под его размашистый удар и скользнул к костру.

– Яд нежити со словами втечет тебе в уши, наставник.

– И что это значит?

– Не слушай, что они говорят.

Серорук сделал ложный выпад, и я как дурак попался на уловку. Со змеиной быстротой он вскрыл мне бицепс рабочей руки до самой кости, сделал подсечку, и я с криком повалился в грязь.

– Замечательно, Львенок, – сказал Серорук. – Холоднокровки ломают волю человека. Их взгляд очаровывает, их слова для слабовольных – стальные приказы. Особенно когда речь идет о клане Илон. Но вообще, их путь – обман. Все холоднокровки – лисы и змеи. Не слушай ни слова, когда они шипят, иначе быть тебе их обедом.

Я поднялся, и Серорук, сверкая бледно-зелеными глазами, встретил мой выпад. Мы обменялись шквалами ударов; свет огня плясал на стали. Серорук, быстрый, как крылья колибри, врезал мне под дых рукояткой меча, и я чуть не сблевал. А потом он эфесом нанес такой мощный апперкот, что я в фонтане крови и слюны подлетел.

– Теперь, юный лорд де Косте, Закон третий?

Аарон ушел от его удара и парировал другой.

– Нежить быстронога, наставник.

– Зубрить-то ты умеешь, малец, а вот что думаешь?

Аарон ударил в ответ и оставил поперек груди Серорука тонкую красную полосу.

– Наш враг быстро бегает. – Барчук победно раскрутил меч. – Быстрее нашего.

– Отлично. – Серорук провел пальцами по ране и улыбнулся. – Зарубите себе на носу, инициаты: враг сильнее вас. Быстрее. Выносливей. Один порченый стоит десятка обычных мужей. Старожил одним касанием переломает вам кости, а еще он стремителен, как зимний ветер. Тренировки и оружие помогают вам уравнять шансы, но если недооцените врага, вам конец.

Серорук снова перешел в атаку, удвоив натиск. Аарон двигался слишком медленно, не меняясь в лице, но вот Серорук пронзил его мечом в живот, насквозь. Барчук хватил ртом воздух. Наставник провернул клинок, выдергивая его, и толкнул стонущего Аарона на землю.

– Закон четвертый. – Серорук обернулся ко мне. – С виду нежить как люди, у нее чувства зверей, но дохнет она как дьявол. Что это значит?

Я вскинул меч в здоровой руке. Сердце в груди так и громыхало.

– Они… сложные.

Серорук молнией налетел на меня. Я узнал его схему – точно так же он работал с нами в Перчатке, – и уже готов был сам насадить на сталь эту сволочь, но тут он мощно отбил мой выпад и проткнул меня, пригвоздив к дереву. Я застонал от боли и схватился за пять футов стали, торчащие у меня из груди, а Серорук тем временем вернулся к костру проверить наш ужин.

– Сложные, oui, – задумчиво проговорил он, помешивая в дымящемся котелке. – Но по своей сути они во многом одинаковы. О, нежить ведет себя как люди, но помори одного голодом ночь-другую, и увидишь, что кроется под шелковым нарядом и за губами-вишнями. Смертный муж грудью встанет на защиту семейства, но, клянусь тебе Господом Всемогущим и всем воинством небесным, ты не узнаешь подлинной ярости, пока не увидишь, с какими ревностью и гневом эти дьяволы бьются за собственную шкуру.

Аарон поднялся, роняя кровавую слюну. Он был бледней обычного, а светлые волосы липли к красным щекам. Однако Серорук вскинул руку:

– Нет-нет, уже почти готово. Помоги де Леону.

Де Косте устало кивнул, вогнал тренировочный клинок в землю и, обойдя костер, направился ко мне. Я к тому времени все руки себе изрезал о меч Серорука.

– Вы забыли о З-законе пятом, наставник, – простонал я.

Серорук отхлебнул из стальной поварешки и причмокнул губами.

– Соли маловато.

Аарон ухватился за рукоять меча, торчащего у меня из груди, и садистски улыбнулся.

– И у нежити есть законы.

– И у нежити есть законы. – Серорук кивнул, подсыпая в котелок щепотку приправы. – Это самое простое, инициаты, и самое утешительное. Этих чудовищ, может, и исторгла утроба преисподней, но они все же руководствуются правилами. Им не перейти реки, разве что по мосту, и не войти в дом – разве что по приглашению. Их нога не ступит на освященную землю, им невыносим вид икон в руках праведника. Смысл в том, что у них есть слабости. Слабости, которыми надо учиться пользоваться.

Де Косте выдернул из меня меч, и я, подавив вскрик, упал на колени и крепко зажал рану. В груди при каждом вдохе булькало.

– Де Леон, упрямство в бою – это не преимущество, оно лишь делает тебя уязвимым перед уловками, – заявил Серорук. – Это фехтование, а не танцы. Двигайся не туда, куда тебя партнер ведет, а туда, куда нужно тебе.

– Oui, наставник, – простонал я, кулаком утирая кровь с подбородка.

– А ты, де Косте, кричишь о своем приближении еще на подступах, все из-за финтов. И еще ты слишком кичлив. Не празднуй победу, пока добыча не окажется в треклятой земле.

– Понял, наставник, – ответил барчук, сплевывая красным.

– Славно. А теперь идите и поешьте, пока не остыло.

Жан-Франсуа взирал на Габриэля со смесью изумления и недоумения.

– И вот так ваш наставник обучал вас фехтованию?

Габриэль пожал плечами.

– Он же не смертельно нас ранил. К тому же учебные клинки ковались из чистой стали. Плоть заживала за час, и даже самые тяжелые раны прошли бы к рассвету, а вот боль мы испытывали настоящую. Если хочешь научить кого-то, что нельзя ослаблять бдительность, ткни его разок-другой в булки, и до него дойдет.

Побитые и в крови, мы сели у костра. Серорук, как обычно, вознес благодарственную молитву Господу. Я разлил рагу по плошкам, а Лучник в это время сидел на дереве и следил за окрестностями. Рагу было из грибов, одно из любимых у нашего наставника. Не сказать, что он готовил лучше всех в империи, но я все равно ничего, кроме вкуса крови во рту, и не чувствовал.

Короткое лето миновало, и в воздухе ощущалось дыхание зимы. Я почти уже не помнил весен моей юности, когда кругом цвели цветы. В детстве Амели плела для мамá веночки, а мы с Селин носились по зеленым лугам. Теперь же снег лежал по полгода, все кругом как будто пропиталось мглой и запахом серы. На ветвях умирающих деревьев еще висели хлипкие листики, но и тех постепенно вытеснял зверомор, новый светящийся гриб. Холод пронизывал до костей. Издалека доносилось приглушенное пение реки, и пока я ел, меня вдруг посетила внезапная мысль, навеянная словами Серорука о Законе пятом.

– Наставник? А что случится, когда реки замерзнут?

– Разве не очевидно? – фыркнул, схватившись за рану на животе, де Косте.

– Тебе лишь бы подколоть, да? Я говорю об армиях Вечного Короля. Текущую реку холоднокровки пересечь не могут, но если вода в ней застынет…

– Это ты верно заметил, Львенок, – сказал Серорук. – Зимосерд нам не друг. Летом генералы императора могут уберечь мосты от воинства Вечного Короля, не дать ему перейти реки или же навязать место битвы. Но когда ударят морозы…

– Восс перейдет реку где угодно, – пробормотал я.

– Так мы думаем. – Серорук кивнул, помешивая варево.

– И скоро он выступит в поход?

– Этого мы не знаем. Разведка в той стылой глуши дело нелегкое, а из Тальгоста уже месяцами не было вестей. Сейчас вся страна уже наверняка превратилась в пустошь, и Вечный Король, скорей всего, восседает на троне из тел и ждет стужи. Однако скоро он все равно отправит свои легионы на восток кормиться – это только вопрос времени. Тем не менее у нас есть преимущество. – Серорук мотнул головой в сторону заснеженных пиков. – В конце концов ударить он может всего в двух местах.

Я оглядел темный силуэт окружавшей нас гряды, прислушиваясь, как воет в горах ветер. В былые времена этот гранитный хребет обозначал край северной цивилизации и начало диких земель Тальгоста на западе. Отсюда и название гор – Годсенд [17], потому что каждая из них носила имя одного из ангелов небесного воинства. Мы устроились у подножья пика Эйрена, ангела надежды. Гряда тянулась вдоль всего северо-западного края Нордлунда, и на востоке было всего два перевала. Два труднопроходимых места, охраняемых самыми могучими крепостями в мире.

– На севере Авинбург, – пробормотал де Косте. – Шаринфель на юге.

Серорук кивнул.

– Эти два форта стерегут границу Нордлунда еще со времен Войн веры. Если Восс хочет покороить империю, ему предстоит взять один из них. Мы не знаем, на который он обрушит удар, но одно известно наверняка: когда реки замерзнут, его молот падет.

Серорук поднял взгляд на потемневшее небо, и настроение у него сделалось странное.

– Правда ли то, что вы мне сказали, наставник? – спросил я. – Об атаке на Веллен.

– Правда, – мрачно произнес Серорук, кивнув. – Восс захватил город и вырезал всех, кто был внутри его стен. Говорят, один из наследников Вечного Короля, зверь по имени Дантон, собственноручно загубил всех невинных дев в городе. Темные близнецы, сестры Альба и Алена, подожгли большой собор вместе с тысячей человек и убивали всякого, кто выбегал, спасаясь от пламени. Младшая дочь Фабьена, Лаура собрала всех новорожденных, наполнила их кровью чашу фонтана на рыночной площади и искупалась в ней.

Мой желудок медленно и болезненно скрутило.

– Лаура Восс, – пробормотал Аарон. – Призрак в Красном.

– Воплощенная мерзость, – презрительно бросил Серорук. – Однако выводок Вечного Короля страшен не зверствами. Пугает не то, что легенда гласит, будто бы самого Фабьена не может убить ни один муж или женщина. Нет, по-настоящему пугают амбиции Восса. Еще до мертводня среди вампиров считалось постыдным плодить порченых, но именно Восс первым начал собирать армию из растущего числа порожденных им шавок. Именно Восс узрел способ, как вампирам завоевать империю.

Серорук отложил плошку и посмотрел в черное небо.

– Но и это не самое мрачное, мальчики. Кровопийцы – создания злобные и одиночные. Живут обособленно. Они мстительны. Однако Воссы – это семья. Нам известны семеро высококровных наследников Фабьена. Любить такие бездушные твари неспособны, зато друг друга дети Восса ненавидят меньше, чем кого бы то ни было. Нечестивый отец называет их принцами вечности, настоятель Халид говорит, что на всей Божьей земле нет существ смертоноснее, но, как их ни назови, ударишь по одному – ударишь по всем семерым. И заодно по их нечестивому отцу.

Серорук снова посмотрел на нас и холодным как камень голосом сказал:

– Посему убить придется всех.

– Окутанный серой дымкой, городок Скайфолл примостился на склоне горы из черного камня. Богатый, как священник после сбора пожертвований, и странный, как сама мысль о том, что Создателю небес и земли вообще нужны деньги. Мне, мальчишке, выросшему в дыре вроде Лорсона, он показался пышнейшей столицей, но въезжая в его тень тем студеным зимним днем, я и понятия не имел, какие ужасы мы встретим.

Богатство Скайфолла было отлито в серебре. С того дня, как Вечный Король вырезал Веллен, прошло всего одиннадцать месяцев, тогда еще не знали, как сильно пригодится в грядущие ночи этот благородный металл. Да, слухи уже расползались, но в основном через слюнявых пьяниц-пророков или крикливых перехожих юродивых, однако знать Скайфолла пока мало прислушивалась к молве об армии нежити, марширующей на запад, или холоднокровках, вольно ходящих по сельским дорогам.

Эти люди знали, что богаты и что Господь одарил их благословением, а большего в голову брать не хотели.

Улицы Скайфолла были вымощены камнем, собор – сложен из мрамора и позолочен. Всюду высь пронзали готические и барочные шпили, вели неизвестно куда лестницы, но когда мы тяжелой поступью вошли в ворота города, я ощутил над ним тень. Его воздвигли на гранитном склоне, и со всех сторон среди петляющих дорог нависали серые здания. Улицы окутывал густой туман, на дверях красовались резные изображения цветов, которые не росли с тех самых пор, как померк свет солнца. На площади стояла подвесная клетка со скелетом внутри, а принадлежал он, судя по табличке, ведьме. В одиноких устьях переулков работали проститутки, колени которых покрывали струпья, а мимо нас ковыляли чумазые шахтеры, угрюмые и пьяные.

Было холодно, сыро и слишком уж тихо.

Я пока еще не знал, в чем дело, но заподозрил неладное.

Справедливый подо мной был неизменно надежен, как скала. Он дышал паром и голову держал высоко поднятой. Однако постепенно извилистые улочки Скайфолла сделались совсем узкими, а ступени ненадежными, пришлось оставить скакунов в городской конюшне и продолжить путь пешком – дальше, сквозь туман, в благородный квартал города.

Серорук шествовал впереди, следом – де Косте. Я замыкал. Местные смотрели на нас в окна, из дверных проемов; кто-то с благоговением, кто-то со страхом, но и те другие, казалось, испытывают…

– Они все пялятся на нас, наставник, – пробормотал я.

– Это из-за проклятия в наших жилах, – ответил Серорук. – С возрастом оно усугубится. Темное начало в нас влечет людей, Львенок, так же, как их влечет к создавшим нас холоднокровкам. – Он глянул на меня искоса. – Уверен, ты еще мальчишкой заметил это.

Я вспомнил, как в деревне меня провожали взглядом девчонки, как запросто они дарили мне поцелуи. Ко мне ли их влекло? Или к твари внутри меня?

– Oui, – проворчал я. – Возможно.

– Чем старше мы становимся, тем сильнее отдаемся своему проклятию и постигаем его дары. – Серорук мотнул головой в сторону местных. – И все же простые смертные всегда чуют в нас хищника, де Леон. Кто-то за это станет тебя ненавидеть, прочие – восхищаться, но никто не оставит тебя без внимания. Долго волк среди овец прятаться не сможет. Однако Господь Всемогущий знает, кто мы есть на самом деле, и за свою службу Его святой церкви в царстве небесном мы получим награду.

Только этим и оставалось утешиться: я был проклят, не знал, в кого превращаюсь, но слова о том, что на все – воля Вседержителя и через Него я обрету спасение, вдохновляли.

– Véris, – ответили мы с Аароном, осеняя себя колесным знамением.

По длинному мощеному мосту наставник перешел в квартал богатых имений. Там на кованых столбах висели подсвечивавшие туман вокруг фонари. Фасады домов напоминали лица незнакомцев, смотрящих перед собой невидящими глазами-окнами.

– Когда будем на месте, ничего не говорите, – предупредил Серорук. – Если в этом городе орудует холоднокровка, у него среди местных могут быть рабы. Прислужники из числа смертных.

Я удивленно моргнул:

– Хотите сказать, что люди по доброй воле служат этим дьяволам?

– Скот, – прорычал Аарон. – Скот, который молится, чтобы в одну ночь стать мясником.

– Зачем пособничать злу? – дивился я. – Холоднокровки же не решают, в кого обратится человек. Не могут предложить бессмертие в награду.

Серорук сердито посмотрел на меня:

– Ты удивишься, де Леон, на какой риск готовы некоторые даже ради малого шанса на вечную жизнь. Путь холоднокровок – искушение. Их сила во тьме, их сила в страхе, но могущество – в людском вожделении. Если испить крови древнего, это замедлит твое старение и избавит от ран, которые иначе сведут в могилу, а главное – само действие вызывает привязанность. Если три ночи подряд пить кровь одного вампира, станешь его рабом. Беспомощным и безропотным. Рабом во всех смыслах. – Он похлопал себя по карману, в котором лежала трубка. – Потому-то мы и курим порошок из их крови, а не пьем ее.

Мы остановились у дверей пышного поместья. Вверху, в хмурых небесах, бдительно приглядывая за хозяином, кружил Лучник. Серорук приспустил высокий воротник и глубоко вздохнул.

– Этот город смердит грехом.

Уголком глаза я следил за наставником: он, может, и был угрюм и зол, но за последние семь месяцев я проникся к нему восхищением. Каждый вечер он бичевал себе спину до крови, каждое утро по часу читал нам Заветы. Его убежденность служила нам маяком, а вера – светлым утешением. Он не судил меня за слабую кровь, и я, видя в нем отца, хотел, чтобы он гордился мной.

Де Косте позвонил в железный колокольчик у ворот. Барчуком, кстати, я восхищался куда меньше. Следовало признать, работал он усердно: вроде и болтал о бесполезности Сан-Мишона, однако в наше дело, похоже, верил искренне. Но со мной обращался как с дерьмом. За все семь месяцев ни разу не назвал меня по имени.

Усердный, не усердный, а я ненавидел его до мозга костей.

Дом, у которого мы остановились, был самым роскошным во всем Скайфолле. Когда-то его дворы, наверное, утопали в пышной зелени, но сегодня у подножья увядших деревьев росли только грибы. В сердце поместья высился величественный особняк: резные колонны да забранные ставнями окна. Всюду висел густой туман.

Сквозь мглу, подсвечивая себе фонарем, к нам вышел невысокий малый в превосходной ливрее и напудренном парике. Остановившись у ворот, он присмотрелся к нам.

– Это дом Алана де Бланше, олдермена Скайфолла? – спросил Серорук.

– Я его смиренный слуга, а кто будете вы, мсье?

Серорук достал пергаментный свиток, и у слуги округлились глаза при виде кровокрасного воска печати с единорогом и пятью скрещенными мечами – герба Александра III, благодетеля Серебряного ордена святой Мишон, властителя державы и помазанника Самого Бога.

– Меня зовут брат Серорук, и я буду говорить с твоим господином.

Пять минут спустя мы уже стояли в большом салоне, держа в руках бокалы шоколадного ликера. Стены украшали произведения искусства, а на страже огромных книжных полок стояли парадные доспехи. Де Косте чувствовал себя как рыба в воде, нисколько не впечатленный, а вот я такой роскоши прежде не встречал: одни только пепельницы могли бы кормить мою семью целый год.

Серорук расшнуровал воротник и снял заношенную треуголку. Меня его холодные черты лица, как всегда, поразили. Мне даже казалось, что если его коснуться, то пальцы ощутят не плоть, но камень. И я следил за ним ястребом, впитывая его действия и слова. Охота началась, и больше всего мне хотелось быть охотником.

– Инициат де Косте, – тихо произнес Серорук. – Когда к нам выйдет хозяин дома, примени к нему дар своей крови. Если он вспылит, погаси его гнев. Если нужно будет приподнять настроение, сделай так.

– Во имя крови, наставник.

– Инициат де Леон… – Серорук обернулся ко мне.

Я приуныл, понимая, что слабокровка тут ничего особого поделать не сможет.

– Ничего не трогай.

Дверь салона открылась, и к нам без церемоний вышел дородный мужчина. Упитанный, лет за сорок; на груди – орнаментированный зеленый кушак олдермена. Однако парика он не носил, несмотря на принятую в среде аристократии моду. Его растрепанные волосы были собраны сзади в тонкий седеющий хвост. Глаза выдавали в нем человека, забывшего вкус сна, а плечи ссутулились под весом некоего сокрытого бремени.

Следом вошел еще один благородный муж, чуть помоложе. На нем было темное облачение с жестким красным воротником, символизирующим перерезанное горло Спасителя. Его густые темные волосы были коротко пострижены под горшок, а на шее висел символ колеса. Приходской священник Скайфолла, догадался я.

Наш наставник снял перчатки и протянул руку.

– Мсье де Бланше, я брат Серорук из Серебряного ордена святой Мишон.

Олдермен пожал ему руку, и в этот момент Серорук накрыл его ладонь своей – той, на которой имелась метка семиконечной звезды. Проверил его серебром, ища следы порчи.

– Весьма рад знакомству, брат, – тонким, как бумага, голосом ответил олдермен.

– Мои ученики, – Серорук кивнул в нашу сторону, – де Косте и де Леон. Мы прибыли по велению самого императора – расследовать слухи о хвори, поразившей божьих людей Скайфолла.

– Хвала Деве-Матери, – тихо произнес священник.

– Так это правда? Ваш город осквернен?

– Наш город проклят, брат, – зло бросил олдермен. – И проклятие уже забрало ярчайшие цветы из нашего сада. Теперь оно угрожает всему, что у нас осталось в этом мире.

Священник тепло положил руку ему на плечо.

– Супруга мсье де Бланше, Клодетт, поражена этим недугом. А также его сын…

Де Бланше не выдержал и залился слезами.

– Мой дорогой Клод…

– Мужайтесь, мсье де Бланше, – утешал его священник.

– Разве не явил я силу титанов, Лафитт? – отрезал олдермен, стряхивая его руку. – Силу, которую отец должен призвать, когда приходится хоронить единственного сына?

Де Бланше, опустив голову, рухнул на обитый бархатом диван. Серорук же обернулся к молодому священнику, мельком глянув на колесо у него на шее.

– Вас зовут Лафитт?

– Oui, брат. Я священник Скайфолла, милостью Господа и верховного понтифика Бене.

– И давно ваш приход страдает от этой болезни, святой отец?

– Юный Клод умер перед самым праздником Святого Гийома, почти два месяца назад. – Лафитт осенил себя колесным знамением. – Дражайшее дитя. Ему было всего десять лет.

– Он умер первым?

– И не последним. После него слегло еще по меньшей мере с десяток лучших горожан, но доходили слухи и из бедняцкого квартала. Хворь выкашивает прибрежные районы. – Молодой священник плотно сжал губы. – Я слышал вот еще о чем: по ночам пропадают люди. Якобы не обошлось без ведовства и теней. Боюсь, наш город проклят, добрый брат.

– И вот болезнь сразила мадам де Бланше?

– Как будто мало мне испытаний, – прошептал олдермен.

– Отведите нас к ней, – распорядился Серорук.

По витой лестнице де Бланше и отец Лафитт проводили нас наверх, в сердце дома. Как ни старался я внимать только Сероруку, роскошь убранства очень сильно поразила меня. В годы после начала мертводня голод разорвал Нордлунд в лоскуты: гибли целые коммуны, города наводняли фермеры и виноградари и прочие – те, чьи источники пропитания и заработка увяли и сгинули, когда свет солнца померк. Пока мы не научились жить по-новому, людей спасло только то, что императрица Изабелла попросила мужа открыть императорские зернохранилища. А этот человек худые времена пережил в сытости, окруженный произведениями искусства, лакированным красным деревом и обширными рядами непрочитанных книг.

Однако все его богатство не спасло сына.

У двойных дверей де Бланше остановился.

– Моя супруга… не совсем в том виде, чтобы принимать гостей.

– Мы слуги Божьи, мсье де Бланше, – ответил Аарон. – Не переживайте.

В голосе де Косте я услышал особую интонацию, заметил в его бледно-голубых глазах хищный блеск – это он пустил в ход дар крови Илон. Среди вампиров Илоны слыли Шептунами и по способности влиять на чужие чувства равных себе не имели. Аарон этот дар унаследовал от вампира-отца, и вот сейчас под воздействием его голоса черты лица де Бланше смягчились. Пробормотав что-то в знак согласия, олдермен отворил двери; Серорук кивнул де Косте и вошел в комнату; я – следом за ним.

Ревущее в камине пламя отбрасывало красноватые отблески. Стеклянные двери балкона были распахнуты, но шторы – задернуты. Мраморная каминная полка. Золотая отделка. Я уловил запахи пота, болезни и сушеных трав. Обложенная горой подушек, на величественной кровати под балдахином восседала женщина на грани смерти.

Ее кожа походила на вощеную бумагу, впалая грудь быстро, точно у раненой птахи, вздымалась и опадала. В комнате было сильно натоплено, однако сорочку на женщине зашнуровали под горлышко, и все равно супругу олдермена, даже под одеялом, трясло.

Серорук пересек комнату и прижал ладонь с семиконечной звездой к ее землистого цвета лбу. Не открывая глаз, женщина громко застонала.

– И давно она так себя чувствует?

– Семь ночей, – ответил де Бланше. – Какие только настойки и лечения я не попробовал, но с каждым днем моей Клодетт становится хуже, как до того нашему Клоду. Боюсь, что скоро моя супруга последует за сыном в могилу. – Сжав дрожащие руки в кулаки, де Бланше обратил взгляд к небу. – Где я нагрешил, коли Ты подвергаешь меня такому наказанию?

Серорук зажег небольшой букетик халезии и поместил его на каминную полку, бормоча молитву и глядя, как он тлеет. Затем достал из бандольера пригоршню мелкой металлической стружки и стал рассыпать ее по полу вокруг кровати, изучая получившийся рисунок.

– Что это, брат? – спросил священник.

– Металлическая стружка. Дивный народец оставляет следы, на которые ни за что не ляжет холодное железо. Скажите, мсье де Бланше, вы не замечали, чтобы ближе к полуночи огни в вашем доме приобретали голубоватый оттенок? Возможно, скисает молоко по утрам или петухи кукарекают на закате?

– Нет, брат.

– Не приходят ли к поместью худородные звери? Черные кошки, крысы и прочие?

– Ничего такого.

Серорук поджал губы. Пока что он исключал прочие варианты: ведовство, фей и прислужников падших.

– Прошу меня простить, мсье, но я должен осмотреть вашу супругу. Боюсь, для вас это будет неприятное зрелище, и я пойму, если вы захотите обождать снаружи.

– На это я не пойду, – приосаниваясь, ответил олдермен.

– Как пожелаете. Только предупреждаю: не вмешивайтесь.

Аарон подошел к олдермену и стал утешать его. В его глазах вновь зажегся хищный блеск, и решимость де Бланше ослабла. Не первый раз я завидовал моим собратьям и дарованным им силам: власть над животными, над умами людей… А я молча стоял, не в силах ничего поделать, разве что таращиться.

Серорук подошел к мадам де Бланше и отогнул воротник ее ночной сорочки. Олдермен подался вперед, священник нахмурился, но никто и слова против не сказал, когда Серорук ощупал горло женщины. Не найдя ничего, он, бормоча себе что-то под нос, осмотрел ее запястья.

Я встал у двери балкона. Как ни хотелось следить за Сероруком, пялиться на спящую женщину в ночном наряде мне показалось неправильным. Тогда я опустил взгляд на пол и там, у своих ног, разглядел на половицах крохотное темное пятнышко.

– Мастер Серорук…

Обернувшись, он посмотрел в указанном направлении.

– Кровь.

Серорук кивнул и, натянув перчатки, без малейших церемоний, разорвал на женщине сорочку.

Отец Лаффит протестующе вскрикнул, олдермен шагнул было к наставнику:

– А вот это…

– Я здесь по приказу самого императора Александра, – отрезал Серорук. – Если природа болезни вашей супруги подтверждает мои опасения, то, быть может, я спасу ее. Для этого, однако, придется рискнуть ее благочестием. Выбирайте, мсье, что вам дороже?

Де Косте похлопал де Бланше по руке – «Все хорошо, мсье», – и разгневанный, ощетинившийся олдермен отступил. То, что этот мужчина еще не взбунтовался, свидетельствовало о мастерстве Аарона. Если бы при мне кто-то раздел мою жену, я бы ему, сука, череп раскроил.

– Инициат де Леон, поднеси свет.

Я послушно поднес светильник и стал держать его над госпожой де Бланше. Серорук развел полы разорванной сорочки и стал изучать землистого цвета тело женщины. Однако стоило ему коснуться ее груди, как олдермен наконец вырвался из-под чар.

– Это возмутительно!

Аарон схватил де Бланше за руку.

– Успокойтесь, мсье.

– Прошу вас, брат, – выступил вперед отец Лафитт, – я вынужден настаивать…

Я обернулся к священнику и велел ему стоять на месте. Олдермен тем временем кричал, призывая слуг, и комната погрузилась в хаос, но вот Серорук проревел:

– СТОЙТЕ!

Наш наставник взглянул на де Бланше и полным презрения голосом сказал:

– Взгляните, мсье.

Де Косте отпустил де Бланше, и тот, оправив кафтан и негодующе хмыкнув, подошел к кровати жены. При свете лампы, что я держал над госпожой де Бланше, Серорук указал на ее правую грудь – и там, у темной ареолы соска мы увидели пару маленьких затянувшихся ранок.

– Есть еще, между ног, – сообщил Серорук. – Едва заметные, но свежие.

– Чумные язвы? – прошептал священник.

– Укусы.

– Что, во имя Господа Всемогущего… – тихо произнес олдермен.

– В Скайфолл наведывались гости, примерно в то же время, когда заболел ваш сын?

– Олдермен с откровенным ужасом неотрывно смотрел на ранки на теле жены, и Серорук щелкнул пальцами.

– Мсье? В город приезжали чужаки?

– Это… эт-то же шахтерский городок, брат. К нам приезжают постоянно…

– Юный Клод не общался с какими-нибудь необычными типами? Странниками, бродячими артистами? С кем-нибудь, кто легко приходит и уходит?

– Определенно нет. Я не позволял сыну якшаться с такими. Он… вроде как проводил время в компании другого мальчика, Лункуа. Его мать занималась делами на окраине города. Он чуть старше Клода, но, вообще, славный и благовоспитанный.

– Лункуа, – повторил Серорук.

– Адриен. – Олдермен кивнул. – Его мать прибыла в Скайфолл, чтобы осмотреть участок у подножья Годсенда. Она из старой семьи элидэнских землеразведчиков. Почти все время проводила за инспекцией земель вокруг города, и потому Адриен часто общался с Клодом. Ее звали Марианна. Восхитительная женщина.

Молодой священник мрачно скрестил руки на груди.

– А вам она восхитительной не показалась, святой отец? – спросил Серорук.

– У меня… сложилось иное о ней мнение, – сказал Лафитт. – Признаю, я ее не встречал.

– Даже на службе?

– Она работала даже по prièdi, – не скрывая неудовольствия, ответил священник. – Мессы никогда не посещала, хотя на кутеж и прочие светские увеселения время находила неизменно.

Серорук взглянул де Бланше прямо в глаза.

– Где вы похоронили сына, мсье?

– Де Косте, де Леон, мы втроем осмотрим семейный склеп, – сказал Серорук. – Если мальчик обратился, он все еще птенец. Правда, сейчас он может быть не один, и даже молодой он все еще смертельно опасен. Не теряйте головы и помните пять законов.

Мы вернулись за конями. Сердце у меня билось как после спарринга. Склеп де Бланше располагался в самом сердце городского некрополя; до заката оставалось еще несколько часов, и Серорук решил обследовать могилу. Мы пока не знали, повинен ли маленький Клод в темном кормлении или смертях других горожан, но нам показалось логичным исключить его из списка подозреваемых.

Из седельной сумки Серорук достал усеянный шипами кистень с длинной серебряной цепью.

– Если станет горячо, клинков не обнажать: даже если мальчик обратился, я хочу взять его живьем, а не убить.

– Для чего, наставник? – спросил де Косте.

– Возможно, это пустое, – Серорук взглянул на темное солнце, которое опускалось к горам, – но имя Лункуа на староэлидэнском означает вороненок.

– Герб клана Восс – белый ворон, – тихо проговорил я.

– Говорю же, может статься, подозрения пусты, а может быть и так, что у этой Марианны темное чувство юмора.

Из бандольера Серорук извлек фиал и смазал его содержимым себе руки, лицо и кожаное облачение. Затем передал флакон де Косте, и я заметил на сосуде метку в виде воющего духа.

«Мертводух», отметил я про себя. Чтобы скрыть от нежити наш запах живой плоти.

Я озаботился нашим снаряжением: черный игнис и сосуды со святой водой. Затем проверил, заряжен ли у меня пистолет, и взял у де Косте сосуд с химическим составом. Сам Аарон, помимо бандольера, накинул на грудь отрез серебряной цепи. Он будто стал чуточку выше – затянутый в черную кожу, со сверкающей семиконечной звездой на груди. Не знай я этого избалованного говнюка, сказал бы, что он выглядит почти как убийца вампиров.

– Выступаем. – Серорук вскочил на лошадь. – Закат угодников не ждет.

Скайфолл состоял из ярусов. Те, кто побогаче, жил выше по склону, а бедные – ниже. Некрополь расположился внизу, близ громадного собора. Мы ехали сквозь туман, мимо озлобленных местных и громыхающих по дорогам фургонов. Когда мы пересекали один из каменных мостов, я вообразил реки на севере, подумал о надвигающемся зимосерде и армиях Вечного Короля. Спросил себя, какую роль сыграет Сан-Мишон в борьбе с ними и доведется ли мне поучаствовать в сражении.

Собор представлял собой спиральный шип из мрамора на краю пологого утеса. На бронзовых дверях жутковатый рельеф изображал войну ангелов с падшими. С колокольни доносился звон, и Лучник клекотал в ответ. Мы же по извилистой дороге спустились к подножью утеса и там наконец нашли вход в дома мертвых.

По обычаю в некрополе было устроено два прохода: один смотрел на запад и предназначался для усопших, второй – на восток, служа вратами для живых. В камне были вырезаны крупные рельефные изображения человеческих скелетов с ангельскими крыльями и Девы-Матери с младенцем-Спасителем на руках. Вход венчала кованая арка с цитатой из книги Скорби:

Мы спешились. Я постарался унять нервы, а Серорук закрыл глаза и вытянул в сторону некрополя руку. Что он затеял, подумалось мне, и тут же ответ прибыл сам – в облике паршивых крыс. Принюхиваясь и щурясь на гаснущий свет солнца, они выбежали к нам по ступеням крипт.

– Светлой зари, маленькие владыки.

Наставник опустился перед ними на колени на холодный камень и угостил кусочками еды, которые достал из кармана. А я, глядя, как он общается с этими животными, вновь испытал зависть. Кровь клана Честейн была проклятием, но вместе с тем – чудесным даром говорить с тварями земными и небесными. Я похлопал Справедливого по шее и коротко обнял его, гадая, каково это – знать, что у него в голове. Или откуда я такой.

– Какие новости, маленькие владыки? – спросил Серорук. – Что вас тревожит?

Самая смелая крыса – жирная и корноухая – злобно запищала. Серорук сочувственно покивал ей, словно старый друг за кружкой подогретого пряного вина.

– Печальный рассказ, но мы все наладим.

Наставник поднялся на ноги, и крысы бросились назад, во тьму.

– Они говорят, что в криптах завелись темнотвари. Дурнотвари. – Серорук покачал головой. – Даже нижайшие из Божьих созданий распознают зло нежити. И тут, похоже, больше одной особи.

– Сколько? – спросил я.

– Это же крысы, малец, а не счетоводы. Им ведомо число один, а все, что больше, для них просто больше.

Серорук кивнул самому себе. Теперь он был уверен: за недугом, что поразил этот город, стоят холоднокровки. Я взглянул, как он достает из бандольера фиал с санктусом и отсыпает порошка себе в трубку, и в животе у меня потеплело и затрепетало. В Сан-Мишоне и в дороге мы приобщались к таинству на закате, и оно было частью наших молитв, но давали нам его совсем понемногу, лишь бы унять жажду.

Серорук насыпал дозу щедрее. Видимо, готовился к неприятностям.

Он чиркнул огнивом и протянул трубку де Косте. Барчук затянулся, и каждый его мускул напрягся, а когда он выдыхал облако алого дыма, я заметил, что зубы у него отросли и заострились. Глаза де Косте налились красным. Дальше была моя очередь, и доза санктуса показалась мне ударом боевого молота в грудь; кровь превратилась в огонь. Серорук причастился нечестивым таинством последний, докурив трубку и дрожа всем телом. Когда же он открыл глаза, они приобрели цвет смертоубийства.

Из седельных сумок наставник достал две фляги «Жупела» и откупорил их у каждого из проходов в некрополь. Когда он закончил, обе лестницы лоснились, покрытые маслянистой красной жидкостью, от которой до рези в глазах несло серой.

– Де Косте, стереги закатную дверь, де Леон – рассветную. Если услышите мой рог, значит, кровососы улизнули. Подожгите «Жупел», чтобы отрезать им пути к бегству.

– Во имя крови, наставник, – ответили мы с Аароном.

– Бог с нами в эти дни, мальчики. Стойте твердо и не бойтесь тьмы.

Серорук сбросил пальто и блузу, обнажив торс и руки. Он весь состоял из мускулов, жилистый и твердый, как железо, а изящные линии его эгиды отливали серебром. Накинув бандольер и обмотавшись цепью, Серорук козырнул нам и ступил во мрак.

Жан-Франсуа постучал пером по странице книги, заставив Габриэля прервать рассказ.

– Серьезно? – пробурчал Угодник. – Ты перебиваешь меня в такой момент?

– Коротко, чтобы внести ясность. Это важно. – Историк выгнул заостренную бровь. – Ты всерьез утверждаешь, что воины Ордо Аржен перед боем раздевались по пояс?

Габриэль кивнул.

– Мы называли это «облачиться в серебро». Трупу скромность ни к чему, а если враг способен ударом кулака проломить сталь, то к чему вообще броня?

– А что же рабы? Уж они-то пользуются клинками и прочим примитивным оружием.

– Лакеи нас не тревожили, холоднокровка. Нас волновали хозяева. Отчего люди гибнут в сражениях? Почти все они мрут уже после: убивает не удар клинка или стрела. Убивает кровотечение. Мы были бледнокровками. Мы исцелялись. Так что если разозленный, натренированный раб с отличным острым палашом и представлял угрозу, то она меркла по сравнению с перспективой увидеть собственное сердце в руке у нечестивого подонка, который, сука, вырвал его у тебя из груди.

Не то чтобы эгида делала нас неуязвимыми, она просто служила проводником, через который сила Божья являла себя на поле брани. Свет эгиды выжигает нечисти глаза, а прикосновение к ней опаляет их плоть. Она – как броня из ослепительной веры, которая не дает примериться и безнаказанно ударить по нам как следует. Наши татуировки были подобны лезвиям, и в сражениях с феями, закатными плясунами и холоднокровками нам они требовались все до последней. – Габриэль откинулся на спинку кресла. – Ну, теперь-то можно продолжать рассказ? Или, сука, сам хочешь его поведать?

Жан-Франсуа махнул пером.

– Изволь.

– Ладно.

В общем, Серорук спустился в некрополь, мы с де Косте переглянулись. Сказать было нечего, и Аарон остался у закатной двери, а я поплелся вниз, к рассветной. Устроился в ожидании там.

Чувства бледнокровок и в обычные-то времена остры, а когда в тебе доза санктуса, то весь мир буквально оживает. Я слышал город выше по склону: громыхали по мостовой телеги, упражнялись в соборе хористы, ревел голодный ребенок. В хмуром небе нарезал бесконечные круги Лучник. Смердели покрытые «Жупелом» ступени прохода, но за амбре «Мертводуха» я не слышал собственного запаха. Пояс оттягивал Львиный Коготь. Я снова и снова читал слова, выведенные над калиткой некрополя, цитату из книги Спасителя:

В тишине прошло десять минут. Потом двадцать. Я приблизился к проходу, склонив голову набок и прислушиваясь, но изнутри доносилась только слабая капель где-то внизу.

– Что-то он долго! – крикнул я.

Де Косте, нарезавший узкий круг на месте, поднял взгляд.

– Расслабься, пейзан. Серорук – охотник осторожный. Если сам не жив, то и нежить не убьешь.

Я кивнул, но волнение никуда не делось. Я чувствовал себя не у дел, превратившись в тугой клубок нервов и неспокойной энергии. Кошку с длинным хвостом, что забралась в комнату, полную кресел-качалок. В моих жилах горел печально известный огонь северянина…

Из крипты вдруг донесся слабый звук.

– Ты слышал?

– Что?

Я вернулся под арку и прищурился, рассматривая ступени.

– Крик?

– Просто ветер. Расслабь уже свои потроха, батрак трусливый.

– Я только что слышал крик. Вдруг мы нужны Сероруку?

– Серорук охотился во тьме задолго до того, как твой отец присунул свой мертвячий член твоей мамаше. А теперь заткнись, слабокровка. Стой на страже.

Я стиснул зубы и прислушался. Я готов был поклясться, что уловил какой-то звук снизу. Определенно крик, слабый, но… как будто болезненный. В ушах стучало, в голове бушевал кровогимн. Если Серорук сцепился там с одной из этих тварей, а мы просто стоим и ничего не делаем…

И тут я отчетливо расслышал, как вдалеке кричит от боли человек.

– Ты слышал?

Де Косте прищурился.

– Мне кажется…

– Серорук в беде, – сказал я, распутывая кистень. – Надо помочь ему, де Косте.

– Нам надо делать именно то, что он велел. Стой, дьявол тебя побери, на месте, пейзан. В отсутствие Серорука старший – я.

– В пекло, – отозвался, еще раз проверяя пистолет. – Хочешь торчать здесь и ковырять в носу? Бог в помощь, а я не могу бездействовать.

– Де Леон, стой! Серорук велел ждать здесь!

Тут я ощутил, как он давит на меня своей волей, применив дар клана Илон. Но кровогимн в голове звучал громче: санктус да и мое врожденное ослиное упрямство заглушили приказ Аарона. Сжимая в руке кистень и чувствуя, как отдаются в горле удары сердца, я ступил в дом мертвых Скайфолла.

Жан-Франсуа тяжело вздохнул.

– Глупо.

– Oui. Только не забывай, что мне тогда сравнялось всего шестнадцать. В монастыре я пахал не покладая рук, но выпендреж де Косте и зависть к дарам Серорука меня тогда озлобили. Сколько ни изображал я равнодушие, слабая кровь заставлял ощущать себя хуже прочих. Отчаянно хотелось заслужить уважение, и вот я увидел свой шанс.

Я не был совсем дураком и, уходя, подпалил «Жупел». Он загорелся с глухим ревом, и я попятился от сильного жара. Де Косте снова закричал, но я не обратил внимания. Расправив плечи, понесся искать наставника среди могил.

Длинный коридор тянулся во тьму, но мои глаза бледнокровки видели ясно, как днем. Вдоль стен тянулись каменные двери, на которых красовались имена покоящихся за ними мертвых. Бедняки не удостоились могил вовсе: их кости лежали вповалку в пыльных нишах. Да и плиты у меня под ногами оказались надгробиями: было жутковато вот так бежать по трупам. Но я не боялся, и старые кости и мысли о смерти меня не пугали. Пугало тогда лишь одно – как бы не погибнуть, не совершив ничего стоящего.

Я остановился у перекрестка, ведущего в недра некрополя. Под ногами у меня сновали крысы, в воздухе витал запах старой смерти. Я прислушался, но, так ничего и не услышав, выругался себе под нос. Может, у меня просто разыгралось воображение, однако некрополь казался древней самого города.

– Мастер Серорук? – позвал я и в ответ услышал только шепот ветра.

Тогда я, молясь Богу, пошел дальше лабиринтом извилистых ходов, мимо груд безымянных костей. На каждом углу, охраняя вечный сон лежащих в могилах, высились статуи прекрасных ангелов.

И тут спереди из темноты послышался крик.

Резко втянув воздух, я намотал на кулак цепь кистеня и побежал. Подошвы моих сапог грохотали о могильные плиты. Впереди показался слабенький огонек – холодные серебристые отблески на стенах. Снова раздался крик боли, и я узнал громкий голос наставника.

– Выходите, вы, окаянные псы!

– Серорук! – взревел я.

Обогнул угол и резко встал при виде сцены, что развернулась перед моим удивленным взором. Это была большая гробница, окруженная десятком саркофагов, с полом из могильных плит. Над всем этим высилась статуя Манэ, ангела смерти, вооруженного крупными серпами. Под ним стоял Серорук, и кистень в его руке пел, рассекая воздух. Мой наставник схлестнулся с двумя неуловимыми тенями.

Я покрылся мурашками, но не от холода, а при виде татуировок на теле наставника: его торс от горла до пояса покрывали Дева-Матерь, Спаситель, ангелы небесного воинства, семь волков, и вся эта святая магия, выведенная руками Серебряных сестер, броня угодника, эгида…она сияла.

Серорук превратился в белую звезду, что горела во мраке. Его окутывал круг света диаметром в пятнадцать футов. Левую руку ожгло, как если бы я слишком близко поднес ее к пламени, и сдернув перчатку, я увидел, что семиконечная звезда на ладони горит тем же внушающим трепет сиянием.

Во тьме мелькали холоднокровки, облаченные в те одежды, в которых их похоронили. Темноволосая женщина в элегантном черном платье и высокий господин в сюртуке, вооруженный шпагой-тростью. Бледные, они были прекрасны: кожа цвета слоновой кости, глаза как сажа… При виде них меня затошнило. Я прежде встречал порченых, oui, чудовищных порождений тлена и проклятия холодной крови. Однако эти двое воплощали вечную красоту, темное совершенство. Первые в моей жизни высококровные.

Мужчина двигался с демонической быстротой, его глаза горели черными огнями. Он заслонял собой женщину, призвав на помощь всю свою нечестивую силу, но Серорук – великий Спаситель! – Серорук был великолепен. Я-то думал, что во время испытания крови ощутил присутствие Бога, однако в тот момент поистине почувствовал Его, окунувшись в свет у небесного брега.

– Оставь нас! – молила женщина.

– Не тронь ее! – прокричал мужчина. – Держись от нас подальше, не то, Богом клянусь, я тебя убью!

– Богом? – презрительно бросил Серорук. – Твой черный язык оскверняет Его имя, пиявка. Серорук метнул серебряную бомбу, и я зажмурился, когда она взорвалась шаром огня и белого света. Холоднокровки бросились в стороны, а Серорук взмахнул кистенем. Цепь опутала ноги мужчины, и тот рухнул на пол.

– Эдуар! – вскричала женщина и бросилась в круг света.

Мой наставник ударил ее по протянутой руке мечом. Вампирша завопила, отпрянув и хватаясь за сломанную кость. Оказалось, они были из клана Восс. Любой другой птенец после такого удара уже держался бы за дымящийся обрубок.

– Наставник! – прокричал я.

– Де Леон? Я же велел оставаться…

Из темноты позади Серорука выскочил еще один птенец, бродяжка в лохмотьях. Скрючив гнилые пальцы, она накинулась на моего наставника. Тот хватил ртом воздух, но серебро у него под кожей обожгло пиявку пламенем. Она попятилась, кривясь от дикой боли.

Серорук обернулся к порченой девочке, опаленной благословенным светом. Метнул в нее флакон святой воды. Порченая заверещала, пятясь еще дальше, но мой наставник вогнал меч ей в грудь.

– Лизетта! – заорала женщина.

Упавший мужчина тем временем сбросил опутавшую ноги цепь: руки у него почернели и задымились. В отчаянии он обернулся к женщине.

– Вивьен, беги!

– Нет, Эдуар, мы…

– БЕГИ!

Сверкая мертвыми глазами, холоднокровка обернулся и полетел на меня пистолетной пулей. Но я успел вскинуть левую руку – и тут же услышал шипение: свет семиконечной звезды пронзил холодные, безжизненные глаза. Месяцы тренировок вязли свое, и я, достав из бандольера серебряную бомбу, швырнул ее в грудь чудовищу. Тьму разорвали вспышка и нечестивый крик.

Серорук выдернул меч из груди бродяжки и в четыре могучих удара начисто срубил ей голову. А вот женщина, пользуясь тем, что за ней никто не следит, рискнула. Драться она не умела, не училась этому, но все же бить могла с ужасающей силой – швырнула меня на саркофаг, и он разбился, как стекло. У меня внутри что-то сломалось; я рухнул в кучу каменного крошева и старых костей. Больше никто на пути у женщины не стоял, и она в вихре черных волос и шелка кинулась прочь по коридору, которым я вошел.

– Семеро мучеников, останови ее!

Серорук выхватил пистолет и припал на колено. Тщательно прицелился и нажал на спуск, паля вслед убегающей холоднокровке. Он попал ей в ногу, но пуля кости не задела, и вампирша, хромая, понеслась дальше. Я и сам, хватаясь за ребра, выстрелил, но промазал, а Серорук подул в рог. Впрочем, Аарон при всем желании не смог бы отрезать кровопийце путь к отступлению – я ведь запалил «Жупел», стараясь прикрыть спину. Оставалось молиться, чтобы он еще горел.

Мой наставник обернулся к вампиру-мужчине: тот полз, пятясь от него. Кожа высококровки почернела от моей серебряной бомбы, а похоронный наряд превратился в дымящееся рванье.

– Нет, – молил он, – Боже, нет, мы не просили…

Серорук рубанул его по горлу. Удар такой силы расколол бы и железо, но коже вампира ничего не сделалось, она лишь звякнула, точно камень под молотом. В лицо чудовищу полетел очередной флакон святой воды; холоднокровка взвыл, и Серорук ударил снова, сумев наконец вскрыть ему глотку. Часть меня прониклась жалостью к этой твари, обрученной с той же жаждой, что и принесла ему гибель. Но на манжетах его рубашки, на опаленном лацкане сюртука я видел потеки крови: в нóчи после обращения это чудовище не бездействовало.

С виду нежить как люди, у нее чувства зверей, но дохнет она как дьявол.

Совершив последний рывок, вампир кинулся на моего наставника. Безрассудно. С ненавистью. Серорук отошел в сторону, развернулся и довершил начатое: последний страшный удар – и голова вампира отделилась от шеи, а тело рухнуло бесформенной кучей.

Наставник бросился в погоню за женщиной, а я поднялся из груды битого камня, в которую превратился саркофаг. Хромая, истекая кровью, гнаться я ни за кем не мог, но знал, куда идти. У входа я увидел, что ступеньки почернели и дымятся, а вот пламя уже погасло. Костеря себя, сука, за глупость, вытащил свою никчемную задницу на темный свет дня.

Серорук опустился на колени подле де Косте – тот лежал распростершись на земле. Губы разбиты, нос сломан, светлые волосы свалялись от крови. Наставник метнул в меня убийственный взгляд. Поднялся на ноги, щеря удлинившиеся от гнева клыки.

– Ты, пустоголовый баран, придурок.

Он метнулся ко мне и, схватив за горло, с силой припер к утесу.

– Я же велел сторожить вход!

– Мне показалось, ч-что я слышал…

– Показалось? В героя тебе сыграть захотелось – вот что! Твое непослушание стоило нам добычи и, может статься, еще одной невинной жизни! Подумай об этом!

– П-простите, наставник! П-прошу…

Мгновение он еще душил меня, но потом отпустил, позволив сползти по склону. Тут уже де Косте поднялся и сам метнул в меня ненавидящий взгляд.

– Вы нашли мальчишку де Бланше, наставник?

Серорук дал себе время успокоиться и сплюнул на булыжник мостовой.

– Нет. Его могила пуста, но сам он точно рыщет по улицам города. Вместе с нечестивой дочерью, которой этот болван дал уйти. – Серорук сердито потер челюсть. – В могиле мальчишки были следы каменной пыли и пахло взрывчатым порошком. Возможно, он чередует гнезда. Де Косте, мы с тобой до захода солнца осмотрим шахты.

– А как же я, наставник?

Серорук обернулся и зло посмотрел на меня.

– Пока не научишься вести себя как охотник, я буду обращаться с тобой как с чертовой собакой. Вернешься в поместье олдермена и будешь сторожить ложе мадам де Бланше до нашего возвращения.

Его окровавленный меч нежно, как первый дождь, лег мне на плечо.

– И если снова нарушишь мой прямой приказ, то, клянусь Господом Всемогущим и семерыми мучениками, я тебя прикончу, малец. Отправлю в могилу прежде, чем твои нетерпение и жажда славы загонят туда же невинного.

Я понурился, не в силах ничего сказать от стыда.

– Понятно, наставник.

Серорук убрал меч и протянул мне руку.

– А теперь вставай. Тебе еще надо сжечь тела.

– Чаю, инициат?

Голос отца Лафитта выдернул меня из задумчивости, и я оторвался от созерцания пламени в очаге. Из головы все не шел образ горящего трупа девочки. К одежде пристал смрад, все еще свеж был ужас в сердце, и я снова вспомнил о сестре. Казалось, со смерти Амели минула целая жизнь, а мальчик, что видел, как она пылает, превратился в призрак. И все же сегодня я доказал, что ребенком – своенравным и глупым – я быть не перестал.

– Нет. Merci, отче.

Слуга де Бланше кивнул, поставил поднос на каминную полку и удалился из комнаты. Чайник был из серебра, а чашки – из тончайшего фарфора. Аромат стоял сладкий, резкий; я уже почти забыл, что так пахло у нас дома, когда мама сама заваривала чай.

Солнце закатилось, а мои товарищи так и не вернулись. Сбежавшая холоднокровка хоть и была ранена, ночью станет многократно опаснее, и товарищи мои рисковали сильнее. В сотый раз я проклял себя за глупость.

– Что вас тревожит, сын мой? – спросил Лафитт, присаживаясь напротив.

Я сидел возле кровати мадам де Бланше, а Львиный Коготь держал под рукой. Кресло из красной кожи и роскошного бархата было такое большое, что я тонул в нем. Я взглянул на даму, обложенную горой подушек: бледная, как бумага, она дышала мелко и часто. Олдермен в это время работал у себя в кабинете дальше по коридору.

– Так, пустяки, отче, – вздохнул я.

– Вид у вас изможденный.

Я покачал головой: воспаленные глаза – это просто след причастия.

– Этой ночью я спать не лягу.

– Я о вашем священном ордене только слышал, – заметил Лафитт. – Мой папа рассказывал, как мальчишкой встретил одного из ваших: тот угодник убил ведьму, наславшую мор на деревню. Выследил и пригвоздил ее душу к телу холодным железом, а потом сжег тело. Я, правду сказать, считал это чепухой и нелепицей.

– Ведьм я не встречал, отче, но зло видел. Не сомневайтесь, оно ходит среди нас. – Я сглотнул. – Впереди темные ночи.

– Те, с кем вы столкнулись в катакомбах… они изменились?

Я кивнул.

– Я и прежде дрался с нежитью. Просто… не с такой. Женщина как будто… боялась. Мужчина велел ей бежать. Они словно помнили, кем были прежде.

– Я знал обоих, – сообщил Лафитт, промокнув вспотевшие губы платочком. – Мои прихожане. Эдуар Фарроу и Вивьен ля Кур. – Его рука задержалась над серебряным колесом на шее. – Весной собирались пожениться.

– А девочка? Ее звали Лизетта.

Лафит пожал плечами.

– В городе такого размера немало бродяг, инициат де Леон. Многие приходят и уходят, и еще больше тех, о ком потом никто и не вспомнит. Трагедия.

– Божья воля, – заявил я. – Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Его.

– Véris, – улыбнулся священник. – Но если собираетесь бдеть до восхода, вам надо чего-нибудь выпить. Чай такого хорошего сорта – большая редкость в эти ночи. Грех переводить.

Я принял протянутую Лафиттом чашку и посмотрел в огонь. Вспомнилось, как мама, еще до мертводня, заваривала чай в большом черном чайнике. Мы с сестрами сидели за столом, и Амели сердито смотрела, как мы с Селин шумно играем в бабки. Сестренки мне не хватало, и я чувствовал вину за то, что не отвечал на ее письма. Думал, не стоит ли написать матери, спросить правду об отце. Часть меня не хотела больше ее знать, другая отчаянно в ней нуждалась.

– Santé, инициат. – Лафитт приподнял чашку.

– Santé, mon Père [18], – ответил я.

Я отпил и поморщился. Было горько и горячо. Лафитт убрал чашку в сторону и посмотрел на меня. Правду сказать, он был очень красив: северянин, темноволосый и темноглазый. Скорее всего, сынок богатея, раз уже получил назначение от понтифика в такой богатый город.

– Давно ли вы служите в Ордо Аржен, инициат де Леон?

Мадам де Бланше застонала, не просыпаясь, и я взглянул на нее.

– Семь месяцев.

– Много ли братьев в вашем священном ордене?

– Несколько десятков, – ответил я, вставая с кресла. – Хотя порой точно не скажешь. Охота зачастую держит нас вдали от дома. Мы редко когда собираемся в Сан-Мишоне все вместе.

– Отчего же вас так мало? Если, как вы говорите, надвигаются темные ночи, почему не рекрутировать больше?

Я дотронулся до лба мадам де Бланше, проверяя, нет ли жара, и она заныла от прикосновения семиконечной звезды.

– Бледнокровки не каждый день родятся, отче. Мы – как вампиры, на которых охотимся, и наше рождение – дело случая. Проклятие, которого врагу не пожелаешь.

Священник нахмурился.

– Холоднокровок создают другие холоднокровки, ведь так?

– Oui, но в народных сказаниях не все правда. Обращение непредсказуемо, отче, и передается жертвам в случайном порядке. Кто-то так и не восстает. Кто-то возвращается как безмозглое чудовище.

– В случайном, говорите? – нахмурился Лафитт. – Любопытно.

Я вытер вспотевший лоб и сбросил пальто.

– Оттого и досадно: вампир, который заварил эту кашу, возможно, и не знает, что Клод де Бланше обратился.

– Мадам Лункуа не показалась мне женщиной небрежной.

Я удивленно моргнул.

– Вы же вроде не знакомы с мадам Лункуа.

– Я знаю ее лишь по репутации. Те, с кем она имела дело в Скайфолле, высоко о ней отзывались. Даже олдермен, похоже, попал под ее чары.

– С кем она еще имела дело? – спросил я, утирая пот с губ.

Однако Лафитт не ответил. Он склонил голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, а к чаю даже не притронулся. В голове у меня пульсировало. Глаза жгло, все расплывалось.

– Семеро мучеников, тут как в печке…

Священник улыбнулся.

– Откройте окно. Вид чудесный.

Я кивнул и тяжело подошел к створчатым окнам. Глаза так и горели. Я раздвинул занавески и за стеклом, во тьме, увидел сияющее, бледное, как луна, лицо маленького Клода де Бланше.

– Благой Спаситель!

Это был десятилетний мальчонка. Волосы – угольно-черные, кожа – могильно-бледная; наряд – благородный: черный бархат, золотые пуговицы и шелковый шейный платок. Однако темнее всего были его глаза: они влажно поблескивали под набрякшими веками драгоценными камнями, неотрывно смотрящими на священника.

Мальчик приложил ладонь к стеклу.

– Он прекрасен, не правда ли?

Я обернулся. Отец Лафитт держал в руках мой меч, не вынимая его из ножен, и раболепно, с восторгом смотрел на бледную тень за окном.

– Впусти меня, – шепнула та.

– Лафитт, нет! – вскричал я.

– Входите, хозяин, – тихо произнес священник.

Стекло треснуло, когда створки дверей распахнулись. Я едва успел обернуться, как Клод де Бланше атаковал – отбросил меня на стену. Штукатурка посыпалась, а мои сломанные ребра полыхнули огнем. Лафитт направился к балкону, но я был так занят, отбиваясь от мальчишки, что оставалось только заорать, когда священник выбросил мое оружие в окно. Мадам де Бланше, будто почуяв присутствие нечестивого создания, поднялась и села в кровати, распустила шнуровку на сорочке и протянула к нему руки.

– Сынок, – сквозь слезы прошептала она. – Мой милый сыночек.

Этот милый мальчик снова отшвырнул меня на стену; ногти у него были остры и тверды, словно железо. Комната плыла у меня перед глазами, во рту ощущался горький привкус, и до меня дошло наконец, что Лафитт подсыпал мне в чай яд, приглушивший кровогимн у меня в голове. И когда вампир посмотрел на меня черными глазами, я понял, как сильно вляпался.

– На колени, – приказал Клод.

Эти два слова ударили по мне, точно пуля, обернутая в бархат. Желание угодить этой твари было столь же естественным, как дыхание. Я знал: уступи я ей, и все будет хорошо. Все будет просто чудесно. Но где-то в темном уголке сознания я еще помнил Серорука, пригвоздившего меня к дереву, и пламя его слов, прогнавшее мрак.

– Не слушай ни слова, когда они шипят, иначе быть тебе их обедом.

Я потянулся к каминной полке, к сверкающему начищенным серебром чайнику. Во мне разгоралась ярость, клыки выросли, и когда вампир снова произнес «На колени!», я наконец схватил нужный мне предмет и, бросив: «Иди нахер!», врезал им прямо по рубиновым губам.

Клод взвыл от боли и пошатнулся. Чайник смялся, словно бумажный, но я получил краткую передышку. А тут уже и двери распахнулись: на пороге стоял бледный олдермен. Пораженный, он оглядел творящийся в комнате хаос: его жена вопила, отец Лафитт тянул из рукава нож, а я снова хватил чудовище по лицу чайником. Однако взор олдермена остался прикован к твари, с которой я сцепился, к нечестивым останкам мальчика, которого отец схоронил несколько месяцев назад.

– Сынок?

Я бросился к бандольеру, в котором хранились святая вода и серебряные бомбы, но священник прыгнул мне на плечи и стал колоть ножом. Силой Лафитт обладал впечатляющей и успел раз десять пронзить мне грудь, но я-то был не сраным рабом, а бледнокровкой, инициатом Ордо Аржен, меня учил мастер охоты. И вот я наотмашь впечатал локоть ему в челюсть, услышал хруст, и из сломанного рта козла-предателя вырвался вопль. Я прыгнул на стену спиной вперед, и вместе с Лафиттом мы врезались в нее с такой силой, что расшаталась кладка, а у него раскрошились ребра.

Маленький Клод к тому времени оправился и врезал мне по яйцам с такой силищей, что меня на месте вырвало. От боли я согнулся пополам, и вампир швырнул меня о пол. Сел мне на грудь и потянулся к горлу.

Тут о его голову, разбрызгав фонтан искр, ударилась головня. Волосы Клода задымились, и он завопил от боли. Вскочив с меня, обернулся к отцу – олдермен стоял у камина и держал в руке обломанное полено.

– Папа, – зашипел вампиреныш.

– Не сын ты мне, – со слезами на глазах прошептал де Бланше.

Он снова ударил мальчишку, опалив ему кожу. Тварь заверещала.

В комнате раздался еще вопль – это мадам де Бланше вскочила с кровати, подхватила выпавший из рук Лафитта кинжал, и бросилась с ним на мужа сзади. Клинок пронзил плоть олдермена, и он, задыхаясь, вместе с женой повалился на скользкий от крови пол.

– Клодетт! П-прекрати…

У меня во рту стоял вкус рвоты, по груди текла кровь, но я снова кинулся к бандольеру. Послышалось шипящее дыхание, и меня с силой швырнули через всю комнату прямо на роскошную кровать мадам де Бланше, и от удара ложе развалилось. Клод снова прыгнул на меня, и я вскинул левую руку – мелкий гаденыш заверещал, когда семиконечная звезда вспыхнула. Но все же ударил он как молотом, вышиб весь воздух из моих пробитых легких. Одной когтистой рукой схватил меня за левое запястье и отвел ладонь в сторону, чтобы не видеть света татуировки. Другой потянулся к моему горлу. Я же, в отчаянии хватая воздух ртом и истекая кровью, сам вцепился в его запястье.

Противопоставил свою силу его, а он свою волю – моей. Его ангельское личико, опаленное и в кровавых брызгах, нависло надо мной. Я вспомнил тех двух высококровных из крипты: умерев, они еще цеплялись за остатки прежней жизни. Но это сраное чудовище, что сидело на мне, месяцами упивалось убийствами, воплощало собой все то, чем они были на самом деле.

– Тиш-ш-ш-ш-ш-ш-ше…

Мне будто снова было тринадцать. Я лежал в грязи в тот самый день, когда Амели вернулась домой. Я ощутил на горле холодное дыхание смерти, и у меня по руке пробежала волна жара. Во мне пробудилось нечто древнее и темное, а Клод де Бланше отпрянул с воплем боли, цепляясь за державшую его пятерню.

Его плоть чернела у меня под пальцами, будто горя без пламени. Тварь в обличье мальчишки пыталась вырваться, ее фарфоровая кожа пузырилась и шла трещинами, в которые вырывался красный дым. Кровь будто кипела в его мертвых жилах. Клод закричал обычным детским голосом, из его черных глаз хлынули алые слезы.

– Отпусти! – скулил он. – Мама, останови его!

Рука вампира превратилась в обугленную головешку. На пальцы мне, обжигая, горячим воском капала его кровь, но я держал, объятый ужасом и изумлением. Кто-то летел к нам по лестнице. Раздался окрик Серорука. Маленький Клод хватил ртом воздух, когда кистень моего наставника обвился вокруг его шеи и груди. И вот, связанный наконец серебром, гаденыш рухнул на пол. Мадам де Бланшет вскочила с мужа и понеслась ко мне, но Аарон перехватил ее и повалил на пол.

– Убью! Ты сделал больно моему дитятке, сволочь! Я ТЕБЯ УБЬЮ!

Женщина была в крови, она убила собственного мужа, а все ее мысли занимала только пиявка, беспомощно валявшаяся у моих ног. Клод де Бланше смотрел на меня снизу вверх бездушными и полными злобы глазами. Перед мысленным взором у меня встали укусы на груди и между ног его матери, но я постарался не воображать, что он вытворял с ней во время ночных визитов. Мне лишь подумалось: не был ли и я когда-нибудь близок к тому, чтобы устроить такой же ад.

Серорук ухватил меня под мышки и поднял. Ноги так и подгибались, голова кружилась от яда, подсыпанного мне Лафиттом. Наставник оглядел устроенную в комнате резню: раздавленный священник, стонущий высококровный, заколотый олдермен и его вопящая жена. Я был весь в липкой крови, в груди – колотые раны, ребра сломаны. Волосы падали мне на лицо спутанной мокрой вуалью, а разум гудел от мысли, что я неким образом вскипятил вампиру кровь одним только прикосновением.

– Что я сделал? – прошептал я, глядя на почерневшую плоть мальчишки. – Как я это сделал?

– Понятия не имею.

Серорук похлопал меня по плечу и скупо кивнул.

– Но ты славно поработал, Львенок.

– Двумя неделями позднее мы вернулись в Сан-Мишон, к его могучим, восстающим из закатной дымки столпам. По правде, я не знал, что и думать: на первой же своей охоте я потерпел неудачу и опозорился. Поддался нетерпению, подверг риску невинные жизни. Собственными руками убил человека, а ведь отнять жизнь в этом мире – не пустяк. Мир беднеет, а если ты беспечен, то беднеешь сам.

Однако я не испытывал сожалений. Напротив, мне казалось, что восстановилась справедливость: я защитил рабов Божьих от зла, которое им досаждало. Свершил правое дело, а самое главное – в одиночку победил высококровного. Признаю, самодовольство я испытывал отнюдь не слабое: гордо восседал в седле и знай себе лыбился.

И Клод де Бланше, и Вивьен ля Кур лежали, связанные серебряными цепями, на спине у лошади наставника. Рука у мальчишки все еще не восстановилась после ран, которые я ему нанес, и пришлось Сероруку заткнуть ему рот кляпом – он постоянно выл. Однако вопросы о том, что же я такого сделал – а главное, как я это сделал, – так и остались без ответов.

Хоть я и ослушался приказа, Серорук нехотя проникся ко мне уважением: то, как я справлялся в схватке, когда пришел мальчишка, его явно впечатлило. А вот де Косте смотрел на меня глазами, полными ненависти: ему же из-за меня раскроил череп вампир-птенец, а потом его создателя я побил голыми руками, в одиночку. Аарона превзошли, и я знал: за спиной у Серорука он попытается со мной поквитаться.

Мы спешились перед воротами конюшни; Аарон и Серорук остались снимать плененных холоднокровок, а я пошел внутрь за конюхами. Окликнул Каспара, подождал, пока глаза привыкнут к свету химических шариков под потолком… и в тени разглядел двух человек. Они испуганно уставились на меня в ответ. Это были Кавэ, немой брат Каспара, и помощница серифима Талона, сестра Ифе, слегка побледневшая при виде меня.

– Светлой зари, инициат, – запинаясь, проговорила она и низко поклонилась.

– Божьего утра, добрая сестра. – Я медленно кивнул. – Кавэ.

Парень, как всегда, молча опустил взгляд.

– Ты вернулся с охоты? – спросила Ифе. – Мне передали, что все прошло хорошо. Неделю назад с вестями о вашем грузе прилетел Лучник.

Я склонил голову набок и присмотрелся к Ифе. Не каждый день застанешь серебряную сестру без сопровождения да еще в компании конюха. Кавэ так и не поднял взгляда, но я в конце концов решил, что это не мое дело.

– Oui. – Я кивнул сестре. – Два высококровных птенца. Оба крови Восс.

– Чудесно, – улыбнулась Ифе, оправляя одеяние. – Я сопровожу тебя.

Добрая сестра последовала за мной наружу, тогда как Кавэ поспешил завести лошадей с холода в тепло. Аарон с Сероруком поклонились, приветствуя Ифе, и все вместе мы поднялись к головокружительным высотам Сан-Мишона. Я нес на себе мальчишку де Бланше, Аарон – ля Кур. Все время, что платформа поднималась, я искоса поглядывал на сестру, но та сохраняла каменное выражение лица. Над нами, радуясь возвращению хозяина и клекоча на ветру, кружил Лучник. Наставник вскинул руку, и когда сокол сел ему на предплечье, губы Серорука изогнулись в бледном подобии улыбки.

Я-то думал, мы сразу пойдем к настоятелю Халиду или же хотя бы наполним животы, но Ифе повела нас в оружейную. Окна, как обычно, подсвечивались изнутри огнями горнов, а трубы изрыгали черный дым – все, кроме одной, над которой вилась тонкая алая струйка. На крыльце нас дожидался сам серафим Талон: воротник пальто затянут болезненно туго, в руках – ясеневая трость.

– Светлой зари, брат Серорук, – холодным голосом высокородного произнес Талон. – Де Косте.

– Божьего утра, серафим, – ответили те.

Затем серафим посмотрел на меня, оглаживая длинные черные усы, как шестилетний ребенок гладит любимого котенка.

– Светлой зари, мой маленький дерьмокровка.

– Божьего утра, серафим, – со вздохом ответил я.

Талон слегка мотнул головой, приглашая следовать за ним, и мы прошли в оружейную. Хорошо было войти в жаркую кузню после дороги; под потолком звездами сияли химические шары. Вдоль стен тянулись стеллажи со сребросталью, а между их рядами я заметил Батиста Са-Исмаэля, юного чернопалого, сковавшего мой меч. Его темная кожа влажно поблескивала от пота, а мускулы бугрились, пока он катил бочку сырого кокса для печей. При виде нас он задержался и вытер лоб.

– Светлой зари, серафим, – произнес он своим теплым баритоном. – Сестра Ифе.

Талон кивнул, а Ифе поклонилась.

– Божьего утра, Са-Исмаэль.

Остальным кузнец искренне улыбнулся.

– И вам светлой зари, братья. Смотрю, вернулись с победой? – Он взглянул на меч у моего пояса. – Львиный Коготь проявил себя в первый выезд, де Леон? Убил им за меня какое-нибудь чудище?

– Один оскверненный священник выбросил его в окно, брат, поэтому боюсь, что нет.

Батист с улыбкой взглянул на Ифе.

– Зато ты ее наконец выгулял. Дамы это очень любят. – Он хлопнул меня по плечу теплой рукой. – Не переживай, Львенок, Бог еще предоставит тебе шанс исполнить Его волю.

Дьявол подери, как же мне нравился Батист. И не мне одному: в обществе чернопалого де Косте растерял все свое высокомерие. Даже Серорук будто готов был отбросить свою обычную сварливость. Когда Батист улыбался, то казалось, улыбается он именно тебе, и смеялся он от всей своей доброй души. Но вот серафим откашлялся, и Батист обернулся к нему.

– Вижу, что у вас дело, братья. Не стану отрывать от священного Божьего промысла. Подéлитесь своей историей сегодня вечером в трапезной за чашкой вина.

– Если не бутылкой, – подсказал Аарон.

Кузнец рассмеялся, сверкнув темными глазами.

– Во имя крови. До вечера, mes amis [19].

Кивнув ему на прощание, мы двинулись дальше следом за серафимом и сестрой Ифе в ту часть оружейной, где мне еще бывать не доводилось. Путь нам преградили массивные, окованные серебром двери, отпиравшиеся серебряным же ключом на шее у Талона. За ними нас ждала просторная комната со стенами из темного камня. В воздухе витал запах старой крови. Высокий сводчатый потолок освещали все те же химические шарики, а стены покрывали изображения с анатомией холоднокровок, фей и прочих чудовищ. Однако центральное место в комнате занимал гигантский аппарат, подобных которому я и вообразить не мог.

Помещение напоминало некий цех, измысленный нездоровым умом: ряд крупных каменных плит, опутанных, как змеями, трубками, а в плитах – желоба в форме семиконечной звезды. С полдесятка таких лож занимали изможденные вампиры в серебряных оковах. Многие из них были порченые, но по меньшей мере один – высококровный, симпатичный господин с длинной рыжей шевелюрой оссийца. Их безжизненно-серая кожа напоминала шкурку высохших и сморщенных плодов. Из груди у тварей тянулись серебряные трубки, по которым в стеклянные сосуды – кап-кап-кап – стекала кровь.

Глянув на стоявшую рядом Ифе, я шепотом спросил:

– Что это за место, сестра?

– Алый цех, – ответила та. – Понимаешь, сердца холоднокровок толком не бьются, и кровь у них течет туда, куда они сами пожелают. Самый верный способ сцедить ее – этот цех, поэтому тут мы производим больше всего санктуса.

Я осматривался, раскрыв рот и ощущая странный трепет. Аппарат казался мне плодом союза науки и колдовства.

– Де Косте, – сказал Серорук. – Де Леон. Разместите наших гостей.

Мы с Аароном послушно сгрузили пленных холоднокровок на плиты. Обоим мы заткнули кляпами рты и завязали глаза, но когда Ифе защелкнула на запястьях и лодыжках Вивьен ля Кур серебряные оковы, та тихо застонала от боли. Ее плоть зашипела, и пришлось снова напомнить себе, что эти твари – лишь пиявки в человеческой шкуре.

– Судя по тому, как они держатся, они точно крови Восс, – сказал Серорук.

Талон мотнул головой в сторону мальчишки.

– Первый из выводка?

– Oui, – кивнул Серорук. – Вроде птенец, но страшный, гаденыш.

– Бедная душа, – тихо проговорила Ифе. – Он же еще совсем ребенок.

– Который так и не станет мужчиной, – сердито произнес Серорук.

– Мы тщательно его изучим, – пообещал Талон с таким смаком, что мне стало не по себе. – Пламя раскроет нам все, что творит его кровь, а потом он отправится в ад.

Ифе осенила себя колесным знамением. Серафим же взглянул на опаленное моим прикосновением запястье твари в облике мальчика. Затем переглянулся с моим наставником.

– Вы двое, – обратился к нам с Аароном Серорук. – Ступайте, отмойтесь и поешьте. Возможно, мы снова выйдем на охоту раньше, чем вы думаете. Де Леон, а для тебя у меня перед отъездом из Сан-Мишона будут дополнительные задания.

– Задания, наставник?

– С завтрашнего дня ты перед каждой утренней службой будешь приходить на конюшню и вычищать ее до блеска. Сегодня вечером я все передам Каспару и Кавэ. Уверен, нашим юным конюхам лишний час сна, который подарят твои труды, придется по душе.

Я недоуменно моргнул, а Аарон еле сдержал победную улыбку.

– Мне каждое утро выгребать навоз? Я же эту тварь в одиночку положил.

– За непослушание надо платить. Считаешь, что я с тобой несправедлив?

Униженный, я ощетинился, но потом все же заставил себя поклониться.

– Нет, наставник.

– Славно. А теперь ступайте. Я скоро последую за вами.

– Во имя крови, брат Серорук. – Де Косте поклонился. – Серафим, сестра.

На прощание Ифе улыбнулась нам. Талон с отсутствующим видом кивнул, по-прежнему разглядывая руку маленького Клода. Мы же с Аароном вышли в морозный вечер. Оказавшись на ступенях крыльца, я заскрипел зубами, еле сдерживая гнев. Да, я ослушался приказа Серорука, безусловно, и пусть я даже изловил мальчишку де Бланше, наказания заслуживал. Но такого ли?

Де Косте пригладил превратившиеся в грязную мочалку белокурые пряди.

– Каждое утро по колено в дерьме, а, пейзан? Совсем как у тебя дома.

– Кстати о доме… как там твоя мама? Передашь, что я скучаю по ней, ладно?

Де Косте развернулся ко мне. Стоило ему подойти ближе, и я заметил, что мы почти сравнялись в росте. Хоть он и был старше, я более не смотрел на него снизу вверх.

– Закрой глаза, – велел он.

Слова Аарона проникли мне в уши, словно нож в умелой руке. Это было несравнимо с пулей, обернутой бархатом, подобно которой меня ударил приказ темного мальчишки из Скайфолла. Де Косте воздействовал тоньше и страшнее. Бледнокровкам использовать свои дары на товарищах запрещалось, и часть меня вскипела от гнева – да как Аарон посмел! – но в то же время это показалось мне самым разумным поступком в мире. «Аарон – твой друг, – зашептало у меня в голове. – Ты ему доверяешь. Он тебе нравится».

И я закрыл глаза.

Он ударил меня под дых, выбив весь дух. Хватаясь за ноющий живот, я опустился на ступени крыльца.

– Б-бьешь как л-лорд, – выдавил я.

– Ты мне не нравишься, ублюдок неотесанный.

– Т-так это… не п-предложение руки и сердца?

Аарон навис надо мной, обнажив клыки.

– Ты выставил меня идиотом перед Сероруком. За мной, сука, кровавый долг. Нашему наставнику, может, и хватило отправить тебя разгребать дерьмо, а вот мне уж точно нет. Теперь, когда он не приглядывает за тобой, лучше тебе спать вполглаза, слабокровка.

Аарон сплюнул на ступени рядом со мной и отправился в казарму. Применив ко мне свой дар крови, он нарушил законы Сан-Мишона, и я едва сдержался и не подколол его напоследок по поводу трусости. Правду сказать, я был только рад, что он, сука, оставил меня одного. Я видел, как переглянулись Серорук с Талоном: уж не знал ли серафим нечто о том, как я нанес увечье мальчишке де Бланше?

Я задался целью выяснить это. И вот, когда Аарон наконец отвернулся, я показал ему в спину папаш и, хватаясь за ушибленное брюхо, проскользнул обратно в оружейную.

Сердце в груди бешено колотилось, но мне пришел на помощь юношеский опыт: разом вспомнились ночи, когда я тайком наведывался в спальню к Ильзе. Даже если меня не ждали горячие поцелуи, я все еще при желании мог сделаться чертовски скрытным. В приглушенном медовом свете потолочных огней я крался вдоль рядов арсенала и вскоре вновь затаился у дверей Алого цеха.

Заглянул внутрь. Серорук с Талоном стояли над телом маленького Клода, а сестра Ифе отошла в другой конец комнаты и занималась там цеховыми делами.

– …если учесть, сколько у этой личинки было времени на охоту, обратить он успел много народу, – рассуждал серафим. – Говоришь, сам он обратился всего два месяца назад?

– Почти три. – Серорук кивнул. – Но, oui, кровь у него сильная.

– Занятно, что породившая его пиявка убежала.

– Она могла не знать, что мальчик обратился. Возможно, покидала город в спешке.

– Гм-м-м… – Талон ввел мальчишке в грудь серебряную трубку, и тот завизжал сквозь кляп. – А этот ожог у него на руке… В послании, которое доставил Лучник, говорилось, что это боевая рана.

Оглянувшись на Ифе, Серорук понизил голос до заговорщицкого шепота.

– Мой мальчик сотворил с ним это голыми руками.

– Де Косте?

– Де Леон.

Талон фыркнул:

– Этот мелкий жидкокровный членосос?

– Рану нанесли две недели назад, – напомнил Серорук. – Ей следовало затянуться к рассвету, и тем не менее она держится. Когда я ворвался в комнату, где сцепились этот холоднокровка с де Леоном, я успел заметить, как кипела кровь у вампира том в месте, где его хватал де Леон.

– …Кипела?! Ты уверен?

– Собственными глазами видел. Чуял запах. Талон, ты ведь знаешь, что это.

– Ничего подобного мне неизвестно.

– Дьявол подери, раскрой глаза, друг. Это сангвимантия.

Съежившись у двери, я напрягся всем телом. Что значит это слово, я не понимал, но от того, каким тоном его произнес Серорук, у меня в отбитом животе похолодело. В голосе наставника слышалось изумление. Изумление и страх.

– Невозможно, – прошипел Талон. – Этот род истребили. Века назад.

– Века для этих тварей – ничто. Вдруг рассказы ошибочны, Талон? А то и лживы? – Снова оглянувшись на Ифе, Серорук еще сильней понизил голос. – Все этапы испытания крови де Леон провалил, но на это мы его не проверяли. Что, если пиявка, оплодотворившая его ма…

– Тогда его немедленно надо отвести к Небесному мосту, – прорычал Талон. – Перерезать глотку и отдать водам реки.

У меня внутри снова затрепетало. Ведь нас учили, что есть всего четыре клана: Восс, Честейн, Илон и Дивок. Но я же не ослышался?

Речь шла о некоем пятом роде?

И я что… происходил из него?

Я привалился к двери спиной. Было непонятно, то ли сердце опустилось в живот, то ли желудок поднялся в грудь. Наставник солгал, сказав, будто не знает, что я сотворил с мальчишкой де Бланше, а Талон призывал убить меня. Может, надо было бежать, спасаться? Вернуться в конюшню, оседлать Справедливого и скакать прочь?

– Не будем торопиться, сперва поговорим с Халидом, – шепнул Серорук. – Я наставник этого мальчишки. Он нетерпелив, заносчив, слишком жаждет славы, но при том один из лучших фехтовальщиков, которые были у меня в учениках. А еще он в одиночку уложил этого холоднокровку, хотя его по самые уши накачали rêvre [20]. Если то, что я думаю о его роде, верно… он может стать величайшим из нас, Талон.

– Или ужаснейшим.

– Разве не Богу это решать?

– Бог помогает тому, кто помогает себе сам, мой старый друг. – Талон оперся на плиту и вздохнул. – Ты наставник мальчишки, и с тобой я спорить не стану. Но один приказ Халида, и мы его прикончим…

Серорук мрачно кивнул.

– Быть по сему. Поговорим с аббатом после вечерней мессы.

Во рту ощущался сильный привкус металла и адреналина. Пока Серорук не застукал меня, я шмыгнул прочь – снова тайком пробрался через арсенал, выбежал в двери и метнулся по веревочному мосту к казарме. От подслушанного голова шла кругом.

Скрытый дар под названием сангвимантия.

Пятый вампирский род.

Что все это значило? Почему Серорук так боялся? И правда ли я рожден от крови этого загадочного клана, а не слабокровкой, каким назвал меня Талон?

Жан-Франсуа, не отрывая шоколадных глаз от книги, обмакнул перо в чернильницу.

– Нельзя было просто спросить у настоятеля Халида?

– Нет, сука, – зло ответил Габриэль. – Я же все подслушал. В Скайфолле Серорук мне солгал, а Талон – Господи Всемогущий! – собирался отвести меня к Мосту. К тому же не в моей привычке было жаловаться взрослым на невзгоды. С отчимом вроде моего быстро учишься разгребать свои беды сам.

Габриэль провел большим пальцем по выступающему контуру семиконечной звезды на ладони.

– Вот я и решил разбираться самостоятельно.

– Тем вечером я сделал нечто, о чем и не думал с тех пор, как приехал в Сан-Мишон.

– И что же? – спросил Жан-Франсуа.

– Нарушил правила.

Вампир в тревоге округлил глаза.

– Какой скандал.

– Ёрничай, если хочешь.

– Merci, пожалуй, так и сделаю.

– Иди в жопу, – сердито ответил Габриэль. – Ты, хер бескровный, понятия не имеешь, на что это было похоже. Всю жизнь меня растили в Единой вере, и мне соврать – как петлю на шею накинуть. Сан-Мишон был священен, и за семь месяцев, проведенных в его стенах, порядки Ордена стали для меня подобны заповедям Вседержителя. Нарушая их, я словно шел против Самого Господа, а ведь моя, бледнокровки, душа и так пребывала в вечной опасности. Однако больше мне ничего не оставалось, к тому же в моих жилах текла не кровь агнца.

Габриэль вздохнул и сделал большой глоток вина.

– Еду я всегда запивал только водой, памятуя о том, что сотворило вино с моим отчимом. А вот Аарон, как и условился, раздавил с Батистом бутылку вина: когда я ложился, он уже вовсю пускал слюни в подушку. Его приятель де Северин лежал на спине и размеренно дышал, вернувшись недавно с охоты близ Авелин. Тео Пети храпел так, что дрожали половицы, но я сам не спал из-за натянутых нервов.

Рядом под одеялом я спрятал Львиный Коготь, держа одну руку на эфесе. Сердце громыхало в груди, во рту пересохло. Я так и ждал, что сейчас в казарму войдут Талон с Сероруком и потащат меня на Небесный мост. Я знал: мне с ними не справиться, но поклялся биться до последнего, если они все же, сука, за мной явятся. Однако часы шли, а я не слышал тяжелой поступи, и смерть не подошла к изножью моей койки. Наконец я понял, что настоятель Халид, должно быть, решил оставить меня в живых: какой бы ни была правда о моем происхождении, она не стоила моей смерти.

Я позволил себе вздохнуть с облегчением. Узел в животе постепенно ослаб и развязался, но хоть я и получил отсрочку, покой все не наступал. Серорук меня обманул, Талон ненавидел, и моей жизни, возможно, все еще грозила опасность, а мне хотелось докопаться до истины. Я знал лишь одно место, куда мог за ней обратиться.

Жан-Франсуа выгнул бровь в молчаливом вопросе.

– Большая библиотека. Запретная секция. Нас, инициатов, неспроста туда не пускали, но если где в Сан-Мишоне и можно было отыскать упоминание о пятом роде вампиров, то ждало оно меня там.

С наступлением ночи казарма запиралась, но я уже придумал, как улизнуть из этой конуры. Дрожа, я встал с кровати и тихо-тихо пробрался в нужник.

От отходов в Сан-Мишон избавлялись просто: одна стена казармы была устроена так, что выступала за край массивного каменного столпа, на котором и располагалась. Вдоль этой стены тянулась скамья с десятком отверстий, а внизу, в пяти сотнях футов, ждали воды реки Мер.

– Какая прелесть, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Уж лучше так, чем вываливать все в окно, – пожал плечами Габриэль. – Я приподнял крышку нужника и посмотрел вниз, на серебристую ленту Мер внизу, спрашивая себя: не сошел ли я с ума, раз иду на такое? Я ходил по тонкому льду после Скайфолла, и если бы меня поймали после отбоя вне казармы, Талон мог бы убедить Серорука вывести меня на Небесный мост и прикончить. Однако терзало меня не праздное любопытство. Я чувствовал угрозу и не знал иного способа выяснить правду о себе. К тому же, победив вампира голыми руками, все еще чувствовал себя в некоторой мере неуязвимым. И вот, сделав глубокий вдох, я скользнул в желоб нужника.

Габриэль молча и пристально посмотрел на холоднокровку.

– Ну и?

– Что – ну и?

– Жду саркастичных замечаний о человеческих отходах и моем отношении к ним.

– Я тебя умоляю, де Леон, я эти замашки двенадцатилетнего оставил еще десятки лет назад.

– Что, никаких шуточек про то, как я спустил свое ученичество в отхожее место?

– Если бы я решил сострить, то придумал бы что-нибудь посмешнее.

Габриэль хмыкнул.

– Порывы ветра секли, как ножи, трепали волосы, и от холода у меня посинели ногти. Я спрыгнул на леса внизу и присел, выпростав руки для равновесия. Обычный муж после такого прыжка переломал бы себе ноги, но мужем я еще не был, как не был и обычным. Я прошелся по деревянным мосткам, затем взобрался по скале и оказался на узком карнизе, огибающем казарму по периметру. Стараясь не смотреть вниз, шажок за шажком прошел по нему и наконец, преодолевая легкое головокружение, достиг внутреннего двора.

– Стражи не было? Ночных дозорных?

– Возле склепа кто-то стоял с химическим фонарем. Должно быть, привратник Логан. А так – ни одной живой души я не заметил. Проходя под карнизами собора, я осенил себя колесным знамением и мысленно попросил Бога простить за ослушание. Минуя очередной мост, я думал, не решит ли Он сейчас оборвать его, чтобы я полетел вниз и разбился насмерть? Однако вскоре я уже стоял у входа в Большую библиотеку.

Двери, эти окованные медью плиты, украшенные барочным рельефом с образами мучеников – Клиланд с ключами от преисподней и Мишон с серебряной чашей, – конечно же, были закрыты. Я уже приготовился вломиться внутрь силой, но, как ни странно, двери оказались не заперты. И затаив дыхание, чувствуя грохот сердца в груди, я прокрался в огромный зал библиотеки Сан-Мишона.

Он представлял собой единую комнату, в которой от пола до потолка тянулись ряды книг. В тусклом свете поблескивало латунное убранство, а потолок украшали фрески с ангелами небесного воинства. К самым верхним рядам книг тянулись лестницы на бегунках. Вглядевшись во мрак глазами бледнокровки, я увидел знакомые корешки кожаных переплетов, пыльные свитки, прекрасные тома. И все это было омыто радужными тонами проходящего через витражи лунного света.

Однако интереснее всего мне казался пол с огромной картой империи и пяти королевств, из которых она состояла. На северо-востоке – ледяные земли Тальгоста, ныне под пятой Вечного Короля, на востоке – ставка императора Александра, великий Элидэн, а между ними – неизменный Нордлунд, а вдоль его западной границы – могучий хребет Годсенд; также Оссвей и Зюдхейм на юге. Нигде я не чувствовал себя так странно, как в стенах Большой библиотеки: вокруг меня на стенах были собраны знания со всей империи, а сама страна раскинулась у меня под ногами.

Я крался в тени длинных книжных полок, мимо бесчисленных томов, каждый из которых готов был поведать свои истории, и вот наконец оказался у тяжелых кованых ворот, преграждающих путь в запретную секцию. За толстыми прутьями я разглядел лабиринт нескончаемых полок и, как ни странно, ощутил запах свечного дыма, а еще слабенький, мягкий аромат…

– Крови, – шепнул я.

Волосы у меня на загривке встали дыбом, рот наполнился слюной. Во время вечерней мессы я причастился, но зверь во мне всегда был голоден и вот сейчас зашевелился. Я вспомнил, как в первый же вечер, когда я прибыл в Сан-Мишон, во время Красного обряда перерезали горло брату Яннику. Та же судьба ждала каждого бледнокровку.

И если Талон добьется своего, меня она постигнет раньше прочих.

Я напомнил себе о цели и взялся за ограду. Думал сперва, не пустить ли в ход свои темные силы, чтобы разогнуть прутья и протиснуться между них, но вот створки сами разошлись, подобно водам Вечного моря – от молитв святого Антуана.

Их кто-то отпер до меня…

Петли даже не скрипнули. Я скользнул внутрь и, по мере того как пробирался лабиринтом заваленных книгами, свитками и страннейшими диковинками пыльных стеллажей, запах крови становился сильнее. Тут хранились черепа людей со звериными зубами, семиконечные звезды из человеческих костей, металлические, покрытые загадочными глифами шкатулки-головоломки… Когда я проходил мимо одной стеклянной банки, заспиртованное в нем скелетообразное создание – клянусь! – моргнуло. Книги здесь хранились всех форм и размеров, обтянутые светлой кожей, поблекшей от времени. Не книги даже, а скорее их трупы. Чувство было, что я брожу по библиотеке призраков.

Впереди теплился слабый свет, и вместе с запахом крови усиливалась моя тревога. Обогнув очередной стеллаж, полный поблекших и молчаливых тайн, я застал картину, страннее которой в библиотеке еще не видал.

– Боже Всемогущий… – прошептал я.

Крепкий дубовый стол, заваленный книгами и окруженный кожаными креслами, освещала единственная свеча. На нем развалилась девушка в светлом облачении новиции; ее лицо прикрывали темные волосы, а под щекой натекла густая лужа крови.

Благая Дева-Матерь, аромат стоял просто райский…

Похоже было, что кто-то проломил девчонке череп, пока она сидела тут за чтением. Я подкрался и, чувствуя, как грохочет сердце, протянул руку, хотел было убрать волосы у нее с лица, а она возьми да и очнись. Взглянула на меня в упор и как, сука, завизжала.

Я с криком отскочил назад, а она встала и, перемазанная в крови, схватилась за подсвечник – с намерением проломить череп уже мне. Но потом, осмотревшись дикими темными глазами, прижала к груди бледную ладонь и поставленным аристократическим тоном прошептала:

– Ах ты ж сволочь…

– Прошу прощения.

Девушка провела дрожащей рукой по длинным темным волосам и вздохнула.

– Говори, чего хочешь, мальчик. У меня из-за тебя чуть сердце к херам не лопнуло.

– Ты ведь та новиция, что нанесла мне эгиду, – сообразил я. – Это тебя при мне высекли на конюшне.

– А ты – пейзан, забравший мою лошадь.

– Я не пейзан, – сердито отозвался я. – Инициат Серебряного ордена.

– Одно другому не мешает.

– Как ты?

Она пожала плечами.

– Так, дала роздых глазам, если тебе, конечно, есть до этого дело.

– Лицом в луже крови?

Новиция удивленно моргнула, сообразив наконец, что половина лица у нее липкая от крови и еще больше ее натекло на стол.

– Ох ты ж падла, – проворчала она, доставая из складок одежды платок в красных пятнах. – Извини. Все не так худо, как может показаться.

Чувствуя, как кровь стучит в висках, я уставился на испачканные губы новиции. Я впервые с того дня, когда чуть не погубил Ильзу, оказался наедине с девушкой. Вспомнил, как мне в рот лился теплый красный поток, а Ильза со стонами извивалась…

– Я уж было решил, что тебе пробили череп, – выдавил я.

– Нос, – ответила она, утирая лицо. – Сильно кровоточит в последнее время. Думаю, все дело в высоте, на которой торчит этот Богом забытый свинарник.

Голова пошла кругом. Что, во имя семерых, эта девушка тут делала? Одна, посреди ночи, против правил? Но главное, несмотря на кровь – а может, и из-за нее, – я невольно отметил про себя, какая она красивая. Кожа – как молоко, над нежным изгибом окровавленных губ – родинка. Глаза точно у темного ангела.

Габриэль улыбнулся.

– И речи, как у дьяволицы во время месячных.

– Я о тебе думала, – заявила она, движением головы откидывая со лба волосы. – Исколола тебя вдоль и поперек, а ведь нас так толком и не представили друг другу. Меня зовут Астрид Реннье.

– Габриэль де Леон, – ответил я, все еще сильно взволнованный.

– Oui, де Леон. – Она окинула меня взглядом темных глаз. – Не больно-то ты на льва похож. С другой стороны, отзвонили отбой, а ты не в постели, значит, мужества в тебе больше, чем в остальных мальчишках, грубиянах неотесанных.

Она очень медленно протянула мне руку.

– Думаю, мы с тобой славно поладим.

Я уставился на ее руку, словно на свернувшуюся перед броском змею. В конце концов, эта девица видела меня полуголым, касалась там, где меня редко кто трогал. Аромат ее крови взволновал мою память – да и мою собственную кровь тоже. Однако она была новицией Серебряного сестринства, которой вскоре предстояло стать Божьей супружницей, а я – инициатом Серебряного ордена, слугой того же Отца Небесного. Мне не стоило даже говорить с ней, не то что…

– Придворные манеры требуют, чтобы благовоспитанный мужчина поцеловал даме ручку, – подсказала Астрид, пошевелив пальчиками.

– Кажется, я не хочу ее целовать.

– Ну, значит, ты – невоспитанный пейзан, за которого я тебя поначалу и приняла. – Астрид одарила меня невинной улыбкой, но я видел, что за ловушку она передо мной расставила: либо подчинись ей, либо останься грубияном. Да вот беда: ни того ни другого мне не хотелось. Если не считать священных обетов и Божьих законов, эта девица напоминала мне Аарона де Косте и прочих инициатов – с их аристократическим произношением и высокомерными рожами, – превращавших мою жизнь в ад. Сколь ни была она прекрасной, каким бы невероятным ни казался ее аромат, Астрид Реннье вела себя как стерва.

И все же при помощи чернил и иголок она сотворила у меня на груди шедевр. К тому же мама всегда учила обращаться с девушками так, как я бы хотел, чтобы они обращались со мной.

– Мужчины по-разному относятся к женщинам, Габриэль. Одни видят в нас врагов, которых надо победить; другие – приз, который надо завоевать; третьи – людей. Советую выбрать третий путь, милый, если не хочешь, чтобы женщины избрали по отношению к тебе первый.

Вот я и взял Астрид Ренье за руку.

После холода снаружи ее ладонь показалась мне восхитительно теплой. Я слышал аромат ее волос – розовая вода и ландыш, – который мешался с головокружительным запахом крови. Я постарался не вздрогнуть, вспомнив прикосновение ее пальцев к моей голой груди, боль от игл. Решив, что целомудренный поцелуй сильно Бога не прогневает, я коснулся губами костяшек ее кулака и как можно церемоннее произнес:

– Очарован, мадемуазель.

– Пока еще нет, – пообещала она.

– Что вы тут делаете?

– Могу спросить вас о том же, добрый брат.

– Я пока еще не брат Ордена. По правилам меня следует именовать инициатом.

– О, вот кого мы из себя строим? – Она вскинула темную бровь. – Правильного?

Я присмотрелся к книгам, которые Астрид читала. Почти все они были написаны на языках совершенно мне не знакомых, а прочие показались странной подборкой. Их страницы украшали безумные каракули, странные геометрические фигуры и загадочные символы. Я погладил один бледный корешок, пробормотав:

– «Полный и окончательный отчет об опасности, которой люди Божьи дали имя ереси Аавсенкта. Изложено в семи частях, из которых сия книга третья».

– Не самый изобретательный заголовок, правда?

– «О знамениях астрологических и предсказаниях ужасающих. Полная история».

– А ты, мать твою, что-то против имеешь? – спросила Астрид, покровительственно накрывая книги.

– О чем ты таком здесь читаешь? И почему ночью?

– Твое ли дело?

– Нет, но чужие дела – мои любимые.

Она слабо улыбнулась.

– И все же, с какой стати мне с тобой делиться?

– Мы оба нарушаем правила. – Я пожал плечами. – Воровская солидарность?

– Я не воровка, Габриэль де Леон, но если уж тебе так надо знать, то я читаю тут по ночам, поскольку архивист Адамо днем в запретную секцию новиций не пускает. Да даже будь я полноправной сестрой, у меня есть грудь, а это само по себе лишает меня доступа ко всему, что тут содержится. А в этой вот куче лошадиного дерьма, поросячьей кончи и безумного бреда я копаюсь в попытке добраться до причин мертводня. – Он сдула упавшую на глаза прядку темных волос. – Доволен?

– Мертводень, – прошептал я, неожиданно заинтригованный. – И как, нашла что-нибудь?

Она ответила, по очереди указывая на книги:

– Дерьмо, конча, бредятина. Если честно, то мне кажется, что истинная причина, по которой это собрание объявлено запретным, в том, что всё тут однажды собрали сдуру и теперь хозяевам стыдно такое кому-то показывать.

Присев рядом с ней, я с новым интересом взглянул на книги.

– Почему ты докапываешься до тайны мертводня?

– Почему бы нет, раз уж я все равно застряла в этой жопе? Империя скоро окажется в осаде растущей банды кровожадных трупов. Вам-то хорошо, вы шляетесь по сельской местности в чудесных кожаных пальто, заставляя холоднокровок обращаться в пепел, а крестьянских девок течь, но вот никто из власть имущих, похоже, и не думает всерьез о том, что за феномен вообще вызвал эту сраную катастрофу. Они просто… – Новиция повела рукой в воздухе. – Реагируют на это.

– Порой я и сам так думаю, – признался я.

– Как видно, Вседержитель одарил тебя рабочими мозгами. Гип-гип ура! В этом сральнике мозги – большая редкость.

Я уставился на нее во все глаза. Персоной Астрид оказалась занятной. Вот она, как по мановению руки, становится очаровательной, а вот плюет ядом, что твоя гадюка.

– Извини, – вздохнула она, снова промокая нос платком. – Когда меня ломает, то я прямо дракониха, у которой месячные. Сейчас исправим.

Она встала и отошла к одной из полок. Сунула руку за стопку книг и из устроенного там тайника извлекла трубку с длинным мундштуком. К собственному изумлению, я увидел, что та целиком отлита из золота. Астрид тем временем взяла небольшую щепотку измельченного ловикорня и щепоть побольше липкой зеленой гадости из золотого ларчика.

– Что это? – спросил я.

– Rêvre, – ответила она.

– Новициям дозволено курить дурман-траву?

– Конечно. Я же смеха ради выбегаю на мороз посреди ночи, чтобы выкурить трубочку.

Я закатил глаза.

– Туше. Где ты ее достала?

Астрид пожала плечами.

– Привратник Логан и Кавэ кое-чем обязаны мне.

– Кавэ? – переспросил я. – Младший брат Каспара?

Астрид кивнула.

– Они вместе с добрым привратником ездят пополнять припасы в Бофор, а там у меня остались кое-какие друзья: Кавэ они щедро платят, а меня любезно снабжают.

Признаюсь, я ощутил себя неловко, ведь поначалу принимал Кавэ за этакого дурачка. Потом вспомнил необычную встречу с ним и сестрой Ифе на конюшне, прибавил к этому откровение Астрид и понял, что паренек не так уж и прост.

Астрид нахмурилась и, высунув кончик языка, стала смешивать ловикорень с rêvre. Наконец, набив трубку, она взяла мундштук в рот и, нагнувшись к свече, сделала большую затяжку. Трепеща длинными дымчатыми ресницами, она чуть выгнулась и задержала дыхание.

Ловикорнем никого не удивишь: веками его курили зюдхеймские моряки, а теперь, когда табак стало выращивать слишком трудно, им набивали трубки по всей империи. Зато сон-трава – наркотик тяжелый, популярный среди бардов, писателей и прочих дрочил. С наступлением мертводня выращивать его стало практически невозможно, и стоил он небольшого состояния. Эта девушка явно была не из бедных, а присмотревшись к ее золотой табакерке, я пораженно увидел тиснение: вздыбленный единорог на фоне пяти скрещенных мечей.

– Где ты это взяла? – тихо спросил я.

Астрид вскинула палец, а у меня в голове вихрем закружились предположения: пристрастившийся к дурман-траве такую ценность скорее всего украл бы, но я заставил себя мыслить глубже. Заглянуть за фасад ее красоты и происхождения, мыслить как охотник, которого из меня и делали.

Ладони – мягкие, значит, трудом не занималась. Держалась как Аарон де Косте, а не просто какой-нибудь наркоман из трущоб: те же выговор и высокомерие, смягченные внешностью и обаянием. Да и греб на табакерке…

Астрид подошла к окну и выдохнула в ночь бледно-серую струю дыма.

– Мученики и Дева-Матерь, так-то лучше.

Я снова указал на табакерку:

– Это герб Александра Третьего, императора Элидэна.

– И что? – лениво, мягким голосом спросила Астрид.

– А то, что ты либо обычная воровка, либо какая-нибудь княжна.

Астрид вскинула трубку.

– Сказала же: я не воровка, Габриэль де Леон.

Я фыркнул:

– Стало быть, княжна?

Она снова глубоко затянулась и долго молчала, задержав дыхание. Но вот наконец выдохнула в темноту за окном облачко сладкого наркотического дыма и заговорила звенящим сталью голосом, зазвучавшим контрапунктом теплому осоловелому взгляду ее налитых кровью глаз:

– Я не княжна. Я, мать твою, королева.

– Слабо верится, – как можно равнодушнее ответил я. – В этом мире есть только одна государыня, и зовут ее Изабелла Первая.

– Чтоб ее дьяволы задрали, эту сифилитическую шлюху, – прорычала Астрид.

И снова она меня потрясла. Император – правитель по праву помазанника Божьего, его брак благословлен Самим Господом, и говорить о его супруге так – не просто измена, а богохульство. Но этой новиции, похоже, было плевать с высокой колокольни и на то и на другое.

Астрид словно опомнилась и предложила трубку мне.

– Merci, нет.

– А мне казалось, что вам, бледнокровкам, нравится курить.

– Санктус – причастие, – сердито ответил я. – Не потакание низменным порокам.

– Тешь себя как угодно, инициат. – Астрид еще раз затянулась и выдохнула в окно. – Моя мать – Антуанетта Реннье, бывшая куртизанка при дворе императора Филиппа Четвертого и фаворитка его сына, принца Александра.

– Императора Александра, ты хотела сказать.

– Ну, когда моя мать стала спать с ним, императором он не был.

– Так ты… дочь властителя всего Элидэна? – выдохнул я, удивленно уставившись на нее. – Благодетеля ордена Святой Мишон, защитника державы и помазанника Божьего.

– Поверь, мой отец совсем не так велик, как гласят его титулы.

Я с трудом верил ушам, однако говорила Астрид Реннье искренне. В ней чувствовалась благородная жилка, oui, но главное – в ее осоловелом взгляде читались негодование и гнев, почти не оставлявшие места сомнению.

– Так ты и впрямь… королевских кровей…

– Бастард, вот кто я.

– Не думал, что есть бастарды-девушки.

– Это потому, что девушки ничего не наследуют. Но я и правда королевский бастард. – Астрид убрала за ухо локон цвета воронова крыла. – А иногда еще и знатная сучка.

– Никогда бы не подумал…

– А, вот он и показал наконец зубы. Похоже, в нем все же есть лев.

– Что ты делаешь в Сан-Мишоне?

– Меня сюда упрятали, убрали с глаз долой, – ответила она, поигрывая мундштуком трубки. – Я, видишь ли, росла при дворе. Моя мать жила по всем правилам фаворитки принца, но когда принц стал императором и нашел себе императрицу, новая невеста стала возражать против нашего присутствия. Так нас и постигла судьба всех нежелательных аристократок в этой империи. Нас отослали в укромный и безопасный монастырь. – Губы Астрид изогнулись в горькой усмешке. – Впрочем, это лучше борделя.

– Так твоя мать тоже тут?

– Нет. Сучка-императрица Изабелла сочла за мудрое разделить нас. Мама – в Редуотче, в женском монастыре святого Клиланда. Я ее целый год не видела.

– Соболезную. Это просто…

– Несправедливо, – подсказала Астрид. – Это просто несправедливо.

– Ты поэтом дала ему такую кличку? – сообразил я.

Она обратила на меня озадаченный взгляд воспаленных глаз.

– Мерина. Ты назвала его Справедливый.

– А-а. – Астрид кивнула, и на нее снова напало странное настроение. – Вот и его у меня отняли. Здесь это хорошо умеют. Забирать. – Она скрестила руки на груди и поджала губы. – А ты какую кличку ему дал? Что-нибудь заезженное вроде Тени или Темного?

– Он остался при своем. Справедливый ему подходит.

Астрид грустно улыбнулась, а я посмотрел на родинку у нее над губой.

– Merci, – сказала новиция.

– Соболезную. По поводу всего, что у тебя отняли.

– Сердца не разбиваются, только саднят. – Астрид пожала плечами, будто стряхивая с них тень. – Но я благодарна за то, что ты заступился за меня перед настоятельницей. Вроде пейзан, а на благородные жесты способен.

Услышав похвалу, я зарделся. Вообще, рядом с Астрид я сделался сам не свой. Она явно была старше и устройство мира понимала глубже. К тому же это она набила мне татуировки. Я, может, и выше, сильнее, закален многолетним трудом и месяцами фехтования, но рядом с ней ощущал себя несмышленым ребенком.

– А как ты сюда проник? – спросила она. – Ключ украл?

– Я не вор, сестра-новиция.

– Как же ты тогда намеревался здесь порыться? Этот ворчливый старый хрен Адамо обычно запирает двери на ночь.

– Хотел погнуть прутья решетки, но, если честно, дальше этого не думал. Я еще даже не знаю, как буду возвращаться в казарму.

– Наверное, тем же путем, каким выбрался?

– Без крыльев этого не сделать. Я вылез через нужник.

– Дерьмовый план, инициат.

Жан-Франсуа прервался и тихонько хихикнул.

– Вот видишь, де Леон, это весело.

– Иди на хер, вампир.

Историк слегка поклонился и продолжил записывать.

– Я повесил голову, осознав, что сестра-новиция права. В Скайфолле Серорук предупреждал насчет моей импульсивности, но, видимо, урок я не усвоил.

– Полагаю, это было чуточку глупо, – признал я.

– Ну-у-у, я бы сказала, безрассудно, – уточнила Астрид. – Согласись, брату Ордо Аржен больше идет быть безрассудным, чем глупым.

Она улыбнулась, и я невольно ответил ей тем же.

– А вот теперь ты точно очарован.

Астрид снова протянула мне трубку.

– Остатки сладки.

– Merci, нет. Я не курить сюда пришел.

– Зачем же тогда, инициат де Леон?

Я присмотрелся к сестре-новиции, стараясь не замечать приводящего в трепет сладостного аромата ее крови. Она проникла в запретную секцию и говорила о власти с таким пренебрежением, что я решил: если открыть ей правду, вряд ли она кому-то о ней разболтает. Я не знал, можно ли ей доверять, но – Господь свидетель – я не доверял вообще никому.

К тому же Астрид была права. Она не то что обворожила меня, я чуть ли не рабом ее сделался.

– Ты когда-нибудь слышала о сангвимантии?

– Нет, но похоже, это магия крови?

– Не знаю, это вроде как мой дар крови.

– Разве ты не… слабокровка?

Я прикусил губу, вспомнив, как от ее прикосновений, когда она набивала мне на груди льва, покалывало во всем теле. Покрутил на пальце кольцо, которое мне еще в детстве подарила мама. Лучше бы она мне тогда просто правду раскрыла.

– Это серафим Талон сказал, что я слабокровка, а Серорук подозревает, что я происхожу из забытого рода вампиров. Рода жуткого, древнего и якобы сгинувшего века назад.

Астрид, заинтригованная, подалась вперед.

– Так твой отец…

– Я его не видел, но пришел сюда в надежде раскопать хоть что-нибудь среди этих архивов. Серорука спрашивать нельзя – он и так уже мне соврал. Они с Талоном даже спорили, не убить ли меня. Последние семь месяцев я прожил тут, считая себя нижайшим из низких, а тут выясняется, что у меня дар, способный сделать меня величайшим из угодников-среброносцев.

Астрид вскинула бровь.

– Так вот чего ты хочешь? Стать великим? Известным?

– Мою сестру убил холоднокровка, – свирепея, произнес я. – Амели было всего двенадцать, и вместо того, чтобы упокоиться в могиле, она восстала и сама превратилась в чудовище. Если, будучи здесь, я смогу спасти хотя бы одно дитя, уберечь хотя бы одну мать от того ада, который постиг мою мама, то приложу к этому все силы. И да, я, сука, хочу величия. А ты – разве нет? Разве ты не хочешь, чтобы твоя жизнь хоть чего-то стоила?

– Больше всего на свете. – Она глянула в окно, в ее глазах полыхнуло пламя, и она, словно в молитве, прошептала: – Я бы крылья вырвала у ангела, лишь бы улететь из этой клетки. Обрушила бы небо на землю, лишь бы выцарапать на нем свое имя.

Я кивнул.

– Лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем.

Сестра-новиция посмотрела на меня, склонив голову набок.

– Как интересно, – пробормотала она.

– Что именно?

– Ты.

Я осмотрел бесчисленные тома на полках вокруг нас. Сколько же там хранилось безмолвных тайн. Астрид побарабанила пальцами по лежавшей рядом книге.

– Проси вежливо, – сказала она.

– Чего?

– Здесь слишком много книг, в одиночку тебе их не перечитать. Даже будь у тебя тысяча ночей и умей ты читать на всех языках, на которых они написаны. А тебя в любой день могут снова отослать на охоту. И вот ты думаешь: раз уж она и так ищет сведения о мертводне, то, может, заодно поищет и что-нибудь про мой дар?

– Ты это сделаешь? Почему?

– Может, я благодарна тебе за, что ты за меня заступился на конюшне. Может, твой рассказ о сестренке растопил мое черное и высохшее сердечко. А может, мне просто нравятся твои милые серые глазки.

– Или ты хочешь, чтобы я был тебе должен. Как Кавэ, привратник Логан и Бог знает кто еще.

Впервые за ночь ее губы изогнулись в искренней улыбке.

– Знаешь, если не считать того, что ты нырнул в нужник, то для пейзана ты очень даже умный.

Я снова закатил глаза.

– Почему у меня чувство, будто я заключаю сделку с дьяволом?

– О, я вдвое коварнее дьявола, Габриэль де Леон, но мы с тобой ничего не заключим, если ты не попросишь вежливо.

– Что это вообще значит?

– Скажи «пожалуйста», что же еще?

Я присмотрелся к ней во мраке, и меня снова посетила мысль, что Астрид Ренье играет со мной. В Лорсоне достаточно было пристально глянуть на девку, и она уже была моей, а тут я ощущал себя откормленной мышкой, которая пытается торговаться с очень голодной кошкой.

Однако она говорила дело: в одиночку мне этот архив было не перерыть, и вот я опустился на колено и вновь легонько поцеловал ей ручку.

– Пожалуйста, ваше величество.

– Величество? – фыркнула Астрид.

Я пожал плечами.

– Ты же, мать твою, королева, не забыла?

Она блестящими глазами посмотрела мне в глаза и улыбнулась.

– Oui. Мы с тобой славно поладим.

Габриэль умолк и снова налил себе вина. Он потерялся в воспоминаниях об ангельских глазах и дьявольской улыбке. Воспоминания эти, несмотря на выпитое вино, были все еще остры, точно битое стекло, и он опасался держаться за них слишком крепко – чтобы не порезаться, – но и отпускать не спешил. Держал так крепко, как смел.

– Де Леон? – позвал его наконец Жан-Франсуа.

– Мы засиделись на несколько часов, – сказал Габриэль, и взгляд его серых глаз прояснился. – Читали в тишине. Забавно, сколько всего можно узнать о человеке, если просто сидеть рядом с ним и держать пасть закрытой. Астрид Реннье читала бегло, на десяти языках самое меньшее. Сидела ровно, как благородная дама, ругалась как целая таверна матросов-оссийцев, а ногти грызла как девушка, хранящая слишком много тайн.

Она оказалась права: большая часть книг в запретной секции и правда как будто была написана одержимыми безумцами, но я приготовился к тому, что поиски могут занять месяцы. И мы с Астрид Реннье невозмутимо продолжали читать, расставшись примерно за час до рассвета:

– Божьего утра, инициат.

– До вечера, сестра-новиция?

Астрид улыбнулась.

– Вот как мы сильно очарованы?

– Я намерен как можно скорее добраться до сути.

Она склонила голову набок.

– Я почти каждую ночь выбираюсь тайком покурить. Если думаешь, что я сейчас веду себя как стерва, то это ты еще видел меня после нескольких дней без трубки. Я прихожу сюда около полуночи, и если ты намерен заглянуть ко мне снова, позволь предложить тебе вернуться в казарму через крышу. Черепица старая, легко отходит.

– Merci, ваше величество. – Я поклонился. – Ступайте с Богом.

Она сделала книксен, как придворная дама.

– И ты, инициат.

Не говоря больше ни слова, мы осторожно вышли через главные двери, которые Астрид потом заперла. Откуда у нее ключи, я понятия не имел, но если бы спросил, она бы наверняка солгала в ответ. После тепла библиотеки холод снаружи казался пронизывающим: порывы ветра ножами пронзали пальто.

Звенели соборные колокола, возвещая о наступлении утра и будя поваров, братьев Житницы. Я задержался дольше, чем хотел: пора было идти на конюшню, отбывать первый день повинности с тачкой и лопатой для дерьма. Возле платформы темнел, подсвеченный химической лампой, силуэт Логана. Спрятав руки в карманы, я обогнул монастырь так, будто шел из казармы. Тощий привратник пропыхтел, приветствуя меня на деревенском оссийском:

– Светлой зари те, котенок.

– Божьего утра, добрый привратник. Мне положено явиться…

– Да, да, Серорук уж сказал. Дурная выдалась у тя первая охотка, малой. Темные детки и все такое. Паршивое дельце. – Привратник поплевал на лебедку и отомкнул ее, щурясь на мою рабочую руку. – Придумал уже, че набьешь се?

Я пожал плечами и забрался на платформу подъемника. Стоило подумать, что рисунок мне снова будет наносить Астрид, и кожу по всему телу закололо.

– Почти.

– Ну чего ж, поздравляю, сынок. Не каждый испытание охоткой-то переживет, а ты еще и плюешь, чего там остальные парни у тя за спиной грят. Кровь у тя, может, и жидкая, что моча зюдхеймской кошки, а твое племя – дерущие овец северяне, но ты занят Божьим промыслом. Вот помрешь, и я помолюсь над твоим камнем, будь покоен.

– Merci, добрый привратник.

– Верно сказано.

Логан ощерил зубы в улыбке и стал опускать меня вниз. Когда платформа с тяжелым ударом опустилась, долина все еще была окутана мглой и стылым туманом. К этому времени Каспар и Кавэ обычно уже приступали к обязанностям, но Серорук уже, как и обещал, уведомил конюхов о моем наказании. В снегу у ворот конюшни меня ждали тачка и лопата, а внутри к незажженному светильнику была подвешена записка:

Ругнувшись вполголоса, я подвесил фонарь к тачке и покатил ее внутрь за скрипучие ворота. Поздоровался со Справедливым, крепко обнял его и угостил куском сахара, который он так любил.

А потом, поплевав на руки, принялся выгребать дерьмо.

– Такая жизнь ждала меня следующие две недели. По утрам – горы навоза, днем – тренировки и, после урванных нескольких часов сна, пыльные книги в компании новиции Астрид Реннье. Правду сказать, вечера могли быть и хуже.

Другое дело дни.

Мы только вернулись с охоты, но Серорук не дал нам с Аароном никакой передышки. Вместо этого принялся гонять нас в Перчатке до седьмого пота, несмотря на мороз. Я знал, что, если Халид прикажет, Серорук убьет меня, но на мост я так и не вышел, а значит, его мудрость взяла верх над страхом серафима. Наставник, может, и был жесток и суров, но перед Талоном меня выгородил. Часть меня все еще хотела ему угодить, другая боялась. Если честно, я уже не знал, как к нему относиться.

Тем временем с охоты вернулось еще несколько инициатов, и в Перчатке сделалось многолюдно. Как-то мы тренировались; де Косте и его рыбомордый приятель де Северин занимались на «Косе», а я работал на «Колючих людях» вместе с юным Финчером. За нами пристально следили Серорук и наставник Финчера – здоровенный брат с грохочущим голосом по имени Алонсо.

Родом Алонсо был с севера: широкоплечий брюнет, на левой стороне лица – длинный неровный шрам, из-за которого вид у него был пугающий, звериный. Свое пальто он сбросил, оголив покрытые шрамами предплечья, татуировки на которых изображали прекрасных Деву-Матерь, Раиссу, ангела правосудия, и моего тезку Гавриила, ангела огня. Алонсо ястребом следил за Финчем, то и дело отхлебывая из серебряной фляжки.

– Опять ты ногу подволакиваешь, де Леон, – рявкнул Серорук.

– Oui, наставник, – ответил, меняя позицию.

– И собери эти красивые пряди сзади как следует, не то остригу тебя, как овцу.

– А твой парень неплохо двигается, – пробормотал Алонсо. – Для слабокровки.

У меня снова встали дыбом волосы на загривке, и я, сделав паузу в тренировке, поклонился.

– Merci, брат. Высококровка из Скайфолла, которому я надрал зад, наверняка думал так же.

– Прекрати, де Леон, – прорычал Серорук. – Гордыня – грех.

Здоровяк Алонсо только хихикнул, отхлебнув из фляги.

– А у тебя и дух есть, парень. Северный огонь. Думаешь, тебе его хватит, чтобы одолеть юного Финчера?

Я взглянул на Финча: он прервал тренировку и посмотрел на меня разноцветными глазами. Работал он быстро и точно, но был ниже меня, а значит, с ним я мог легко держать дистанцию. К тому же кровь клана Восс никак на его навыки фехтования не влияла.

– Финчера одолеть хватит, – заявил я. – Да и всех инициатов в Перчатке тоже.

Жан-Франсуа выгнул бровь.

– Ты серьезно, де Леон?

– Что сказать… – Угодник-среброносец пожал плечами. – Победив мальчишку де Бланше, я все еще немного хорохорился, а главное – жопу рвал на тренировках, и мне до смерти надело, что ко мне из-за крови относятся как к дерьму. Тем более что не был я никаким слабокровкой.

Серорук, услышав мою похвальбу, рассердился, а Алонсо зашелся громким смехом.

– Вот это яйца у гаденыша! Ладно, Финч, давай! В круг! Эй, парни! – проревел Алонсо в сторону де Косте и де Северина, доставая из кармана блестящую монетку. – Устроим турнир, а? Золотой рояль победителю!

Серорук нахмурился еще сильнее, но раз уж я сам болтовней загнал себя по уши в дерьмо, вытаскивать меня не собирался. Де Косте и де Северин пересекли круг и встали по краям светлой семиконечной звезды. Финчер же приготовился к схватке и плотно сжал губы. Глянул на своего наставника и сплюнул на холодный камень.

– Мне, короч, надо надрать тебе зад, Кисуня. Так что без обид, лады?

Он метнулся ко мне быстро как муха и ударил, метя в горло, но я с быстротой паука отразил его выпад, отошел в сторону и выбил у него меч из руки.

Затем отступил и дал Финчу поднять оружие.

– Лады.

Финчер ответил злобным взглядом. Подобрал оружие и рассек им воздух. Снова напал, на сей раз осторожнее, плетя рисунок из ошеломительной серии ударов: голова, грудь, голова, живот… Но я эту песню знал. Сам столько раз пропел ее к тому времени, что помнил наизусть. Сталь – матерь. Сталь – отец. Сталь – друг. Я снова вышиб меч у Финчера из руки, а потом жестоким ударом локтя порвал ему губу. Он упал на каменный пол круга, и я приставил острие меча к его горлу. Сердце затрепетало при виде крови.

– Сдавайся, брат.

Финчер утер разбитую губу.

– До двух побед?

– Котята такого счета не знают, – улыбнулся я.

Финч глянул на своего наставника и поворчал:

– Тогда сдаюсь.

Я протянул ему руку, помогая встать, и он, морщась, помассировал челюсть. Надо было отдать ему должное, он не сильно расстроился. Брат Алонсо хлопнул в огромные ладоши и осклабился.

– Отличный удар, де Леон. А нам с тобой, Финчер, похоже, надо поработать.

– Да, наставник, – потупившись, пробормотал парень.

– Де Северин, ты следующий! – радостно крикнул Алонсо крупному парню. – Посмотрим, каков этот слабокровка против Дивоков, а?

Де Северин взглянул на Серорука, будто спрашивая у того дозволения, но мой наставник, как и в прошлый раз, не проявил участия. Мой язык, решил он, это моя беда. И тогда здоровяк-барчук взвесил в руках тренировочные клинки, ухмыльнулся де Косте и вошел в пределы рисунка.

Рубашка на де Северине была расшнурована, и я видел у него на груди ревущего медведя, герб клана Дивок. Бледнокровки и так необычайно сильны, но Дивоки – это просто кошмар. Почти все они управлялись с двуручным мечом одной рукой, и в Перчатке действовало негласное правило: Дивоки занимаются только с деревянными макетами, чтобы ненароком не разрубить партнера пополам.

Де Северин вскинул здоровенные, размером с небольшие деревца, мечи.

– Au revoir [21], слабокровка.

Его мечи с гудением рассекли воздух почти у самого моего лица. Я отпрянул, выпучив глаза: де Северин налетел подобно грому, не давая ответить. Так мы какое-то время и танцевали: он рубил и колол со сдержанной яростью, а я не давал ему достать себя. Мечи у де Северина были шести футов длиной каждый, сила устрашала, но, если честно, он больше полагался на мускулы, не на технику. Зато у паренька с низов она как раз-таки отточена, и с этим не поспоришь. Если человека кормить объедками со стола, оголодает он еще раньше, чем отощает. Голод из щенков делает волков, а из котят, сука, львов.

Я скользнул в сторону от удара справа, ответил левой и опасно приблизился. Тут от тяжелых мечей толку не было, даже с нечестивой силой де Северина. К тому же барчук не отличался ловкостью и не ушел от апперкота навершием меча: оставляя в воздухе дугу из слюны и сверкающих капель крови, он взлетел и тяжело рухнул на камень, разразился проклятиями. Я же приставил к его горлу меч.

– Сдаюсь, – прорычал де Северин, сверкая клыками.

Алонсо вскинул кустистую бровь, глядя на Серорука.

– Вот же мелкий паршивый склочник.

– Слабокровка, – тяжело дыша, ответил я.

Из-за шрама ухмылка Алонсо получилась особенно страшной.

– Де Косте, ты следующий.

– Думаю, мы видели достаточно, – сказал Серорук.

– А, да брось, брат, – улыбнулся Алонсо. – Полезно пролить крови…

– Я сказал – достаточно, – повторил Серорук, глядя ему в глаза. Он был ниже и худее, но тон его не терпел возражений. – Они оба мои ученики, брат. Не позволю им пускать друг другу кровь без веской причины.

Это было достойно уважения: оказалось, Серорук присматривает за нами обоими, хоть и носит маску отстраненной жестокости. Однако между нами с де Косте ощущалась неприязнь, да так явно и плотно, что ее можно было рубить тренировочным клинком. Я все еще кипел, стоило вспомнить, как он избил меня и угрожал. А сам он сердился из-за моей маленькой победы в Скайфолле.

– Наставник, – сказал я. – Я с радостью научу этого…

– Я сказал – нет, инициат. Больше повторять не стану.

Я взглянул Аарону в глаза и скривил губы.

– Ангел Фортуна тебе улыбается, пес.

– Как ты назвал меня, пейзан?

– В тот день ты нанес мне подлый удар, как собака, сам знаешь. Атакуй ты меня честно, я выбил бы тебе к херам все зубы. Ты трус, де Косте.

Этого оказалось достаточно. Аарон напал – быстро, как змея, и мощно, как молот. Его красивое личико перекосило от гнева, и бил он мне в горло так, будто и впрямь хотел прикончить. Я парировал выпад, но тут барчук врезался в меня, и мы упали. Словно два пятилетних ребенка, принялись кататься по земле и тузить друг друга. Аарон схватил меня за рубашку и локтем ударил по горлу, а я врезал ему кулаком по губам и улыбнулся, видя, что они разорвались о клыки.

– Довольно!

Серорук растащил нас за шкирки. Мы с де Косте еще немного повозились, но тут наставник заставил меня плюхнуться на задницу, а Аарона с рычанием отшвырнул назад.

– Вы же не дворняги в воровском притоне!

– Этот хрен первый начал.

– И закончу, слабокровка ты сраный! Убью на хер!

– Хватит! – взревел Серорук.

Гнев наставника заставил нас охолонуть. Мы с Аароном смотрели друг на друга через круг, тогда как Алонсо, Финч и де Северин наблюдали за нами молча.

– Помните, кто вы и где вы! – потребовал Серорук. – Вы инициаты Ордо Аржен! Оба! Братья в крови и серебре! Настанет ночь, и вам придется доверить свои жизни друг другу. Не забывайте: нежити плевать, каких мы убеждений или роду. Для них мы все едины на вкус! А теперь – миритесь!

Мы с Аароном зарычали, гневно сверкая глазами.

– Ми-ри-тесь.

Мы еще какое-то время медлили, но вот наконец пожали друг другу руки, пробурчав слова мира, которого ни один из нас не желал.

Война не закончилась. Отнюдь.

В наказание в тот день Серорук загонял нас как никогда. Уже ушли Финчер с Алонсо и даже де Северин, а он нас не отпускал, словно стремился с потом выгнать из нас вражду. Передышка наступила только с призывом к вечерней мессе, и после службы Серорук вновь погнал нас в Перчатку. В кровать я ложился совершенно без чувств, и сон меня взял такой, каким спят лишь мертвые.

Проснулся я лишь спустя несколько часов – в темноте, охваченный ужасом.

Я опаздывал на свидание с Астрид.

– Из постели вылезать было охереть как холодно. После нашей первой с Астрид ночи в библиотеке я последовал совету новиции и нашел, где в крыше казармы можно вылезти через кровлю. С тех пор я сбегал каждую ночь. Сейчас я быстро вылез во двор, пересек монастырь, прошмыгнул мимо привратника Логана, но когда приблизился к дверям библиотеки, уже почти пробили вторые колокола.

Ворота в запретную секцию, как обычно, стояли незапертые, но прокравшись лабиринтом забытых сказаний, Астрид за столом я не увидел. С любопытством оглядел ряды книг, уловил запах свечного дыма, ландыша и розовой воды, но ни души не заметил. Казалось, сестра-новиция просто устала ждать меня.

– Дерьмо, – вздохнул я.

– И правда, – сказали у меня за спиной.

– Благой, сука, Спаситель, – ахнул я, разворачиваясь.

– Лестно, но мне больше нравится, когда ты называешь меня ваше величество.

Сверкая темными глазами, бледная, как звездный свет, Астрид встала между рядами полок. На миг мне показалось, что это ожил кусочек ночи. Я был рад просто видеть ее и улыбнулся, но улыбка моя быстро погасла при виде еще одного человека в тени рядом с ней. Когда он вышел вперед на свет, я разглядел буйные кудри мышасто-каштанового цвета, милые зеленые глаза и веснушки. Это была девушка, ровесница Астрид, только почти на целый фут ниже ростом.

– А я тебя знаю, – нахмурился я.

– Габриэль де Леон, – сказала Астрид. – Позволь представить тебе сестру-новицию Хлою Саваж.

– Светлой зари, инициат, – пробормотала Хлоя. – Рада снова встретиться.

Я вопросительно взглянул на Астрид. Мы же вроде как собирались поискать упоминания о пятом вампирском роду, раскрыть правду о мертводне. Все как в предыдущие две недели.

– Хлоя – друг, Габриэль, – сказала Астрид. – Ближе нее у меня в этих стенах никого.

– Не сомневаюсь. Только я тут при чем?

– Ты должен мне услугу, не забыл?

Я мысленно застонал.

– Oui.

– А я Хлое должна больше одной. Услуга за услугу – и всякое такое. – Астрид неопределенно махнула рукой. – Тут все запутано, но смысл в том, что ты отплатишь мне, помогая ей.

– И как мне это сделать?

– Сестра-новиция желает освоить искусство фехтования.

– Чего освоить?

– Искусство. Фехтования. Как колоть, рубить и всякое такое прочее.

Астрид взглянула на мои руки, затем посмотрела мне в глаза.

– Из надежного источника я узнала, что ты сегодня уложил двух инициатов, не получив при этом ни царапинки. Я понимаю, что здесь у нас не Перчатка, но Хлое хотелось бы получить кое-какие советы. От подмастерья новичку, так сказать.

– Но… она же девушка.

Астрид взглянула на маленькую девицу и, наклонившись к ней, прищурилась на грудь.

– Божечки, ты прав.

– Говорила же тебе, это глупая затея, – зашипела Хлоя. – Девушек здесь не учат.

– Терпение, ma chérie, – промурлыкала Астрид. – Наш добрый инициат в конце концов поймет, что даже твоя великолепная грудь не помешает овладеть мастерством схватки.

Хлоя отчаянно покраснела.

– Вообще-то они и впрямь лезут…

– Тише, милая. – Астрид похлопала ее по руке. – Начинается.

– Ты говорила сестре-новиции, что мы тут ищем? – спросил я.

– Не бойся, инициат, Хлоя умеет хранить секреты.

– Мне из кельи убегать не так легко, как Аззи, – объяснила Хлоя. – Я живу рядом с настоятельницей. Правда, раз в неделю она бдит в капелле сестринства, и вот тогда я могу незаметно выбраться.

– И ты желаешь помочь?

– Сомневаюсь, что вы отыщете разгадку мертводня в этой библиотеке. Любовь Господа мы вернем только через молитву и благочестие. Его словами, – Хлоя указала на окружающие нас книжные полки, – а не этими. Но вот история с пятым вампирским родом интригует.

– У моей мамы была любимая присказка, ma chérie, – улыбнулась Астрид. – В бурю мудрая женщина молится Богу, но к берегу грести не забывает. – Новиция посмотрела на меня. – Хлоя читает на старотальгостском и древнеоссийском, что мне не под силу. Поэтому два часа в неделю ты будешь учить ее фехтованию, а в оставшееся время ночи она поможет нам с поисками. Согласен?

Мне это не нравилось. Хлою Саваж я совершенно не знал, но ей доверяла Астрид, а вот перед ней я был в долгу. Играть я привык честно, не то что этот пес де Косте, и долги выплачивал.

– У нас мечей нет, – наконец сказал я.

– Вот видишь? – улыбнулась Хлое Астрид. – Он человек слова.

Из складок рясы новиция достала два деревянных макета.

– Где ты их взяла? – спросил я.

Она неопределенно отмахнулась.

– Тут все запутанно.

Я оглядел комнату: бесчисленные тома, непонятные названия на корешках, мешанина слов, в которой мог скрываться ключ к моей тайне. Даже на то, чтобы осилить четверть архивов, мне потребуется приложить массу усилий, а секреты древнего вампирского рода, скорее всего, написаны на древнем языке. Поэтому я, состроив сердитую мину, все же взял у Астрид деревянный меч.

– Выбор у меня, похоже, невелик.

– А я предупреждала: я вдвое коварнее дьявола. Так что лучше вам не тянуть. Руби, коли, к барьеру, злодей… И прочая милая ахинея в этом духе.

– Ты сама поучиться не хочешь?

– Благой Спаситель, нет. Сяду в сторонке и буду смотреть, как вы пытаетесь размозжить друг дружке головы, да одобрительно покрикивать. Война – это же удел, мать их, воинов.

Я сдвинул в стороны стол и стулья, освобождая место. Астрид ретировалась к подоконнику и достала из складок рясы грифельный стержень и небольшой альбом для набросков, а я присмотрелся к Хлое. Покраснев, эта девица закатывала рукава. На ней была та же ряса новиции, что и на Астрид, но сама она явно смущалась того, что посреди ночи не спит, а общается с юношей. Мне же она показалась тихоней: усердной, уверенной и, самое главное, благочестивой.

– Зачем тебе учиться владеть мечом, сестра-новиция?

– Если не знаешь, как им пользоваться, им же тебя наверняка и убьют, инциат.

– Хороший ответ. Прежде клинком махать доводилось?

– Я изучала это дело… по книгам. И я знаю, что невелика ростом. Зато быстро учусь.

Я вздохнул. Она была зеленой, как трава, но Астрид дело говорила: это еще не значит, что она не сможет орудовать клинком. Безоружная, такая маленькая девка в бою падет наверняка, но всякое оружие по самой своей природе умножает силу. Уравнивает шансы. И вот я приставил меч к горлу Хлои и приподнял ей подбородок.

– Ты маленькая, но навык владения оружием куда важнее силы. Итак, первый урок, сестра-новиция: всегда смотри противнику в глаза.

Хлоя посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде я заметил неяркий огонек. Она стиснула зубы и вскинула тренировочный меч.

– Всегда смотри противнику в глаза.

Мы потренировались, пройдясь по азам. Мы двигались по комнате, пока Астрид делала наброски, сидя у высокого витражного окна. Спустя два часа Хлоя уже обливалась потом, а вот я был сух, как пыль. Зато глаза у нее светились, и улыбка на ее лице была яркой, точно огонь в горниле.

– Он очень хороший учитель, – шепнула Хлоя Астрид, когда та присоединилась к нам.

– Я заметила. – Астрид чмокнула ее в потную щечку. – Но и ты блистала. Сражалась наравне с самой ангелом Элоизой. Тебе так не показалось, инициат?

– Отлично для… начинающего.

Астрид бросила на меня косой злобный взгляд.

– От такой похвалы ангелы бы зарыдали.

– Ничего, Аззи, – улыбнулась Хлоя. – Господь устроил так, что сперва мы учимся ходить, а уж потом бегаем.

– Уверена, скоро ты на голову превзойдешь нашего доброго инициата, ma chérie.

От такой похвалы Хлоя покраснела, совсем как я при нашей первой встрече.

Чары новиции Реннье могли ледник превратить в лужу, это уж точно. И все же…

– Займемся делом? До рассвета остались считаные часы, сестры-новиции.

– Oui. – Астрид кивнула. – Эта ерунда, боюсь, самая себя не прочитает.

Я легко вернул стол на место, а Хлоя пробежала глазами по полкам с книгами и сняла один древний том в окованном латунью переплете. Название на корешке было записано символами столь чуждыми, что у меня от них чуть не разболелись глаза. Я сел за стол, новиция Саваж – слева от меня, Астрид – справа: расположила альбом для набросков перед собой, под свет свечи, с ногами устроилась в кожаном кресле и положила себе на колени пыльный свиток.

Я взглянул на ее работы: оказалось, она делала наброски Хлои во время тренировок. Поразительно, как у нее получалось вложить столько жизни и энергии в простые штрихи.

– Прекрасная работа, новиция, – пробормотал я.

Астрид пожала плечами, грызя обкусанный ноготь.

– В детстве меня учили мастера Золотого дворца. Тогда у меня здорово получалось, зато теперь – одна ерунда.

– Будь это правдой, – сердито напомнила Хлоя, – настоятельница не взяла бы тебя в ученицы.

– Как будто у нее есть выбор, – фыркнула Астрид. – Глаза у Шарлотты уже сдают. Этой старой суке надо обучить преемниц, пока она еще может.

– Астрид! – ахнула Хлоя, осеняя себя колесным знамением.

– Что? Старая сука она и есть, уж поверь. Молодая сучка таких сразу видит. – Астрид пустыми взглядом посмотрела на зарисовки. Ее лицо напоминало прекрасную маску – такую, которую с младых ногтей в Золотом дворце учится носить дочь фаворитки. – Когда мама отправила меня обучаться изящным искусствам, она вряд ли думала, что я стану набивать серебряные рисунки на шкурах мальчишек-полувампиров, которые потом уходят помирать в темноте.

– Ну, пришлась-то ты к месту, – пробормотал я, поглаживая льва на коже под блузой. – Халид сказал, что у тебя зоркий глаз и твердая рука.

Астрид взглянула на мою грудь.

– Вообще-то ты у меня первый. Надеюсь, не больно было?

– Не особенно, – солгал я.

Она улыбнулась. Родинка у нее над губой была черна, как грех.

– Немного боли никому не повредит, а?

Хлоя, поджав губы, переводила взгляд то на меня, то на Астрид.

При виде струйки крови из носа Астрид у меня защекотало в животе, по коже побежали мурашки. Ржавчина и медь – их аромат пронзил воздух, ворвался мне в череп, ухнул в грудь и продолжил спускаться. Я, как обычно, причастился во время вечерней мессы, чтобы заглушить жажду, но все равно невольно отвел взгляд и пошарил в карманах пальто.

– Нос, – сказал я, протянув новиции платок.

– Ох, твою же мать, – зашипела Астрид и, запрокинув голову, пробубнила в платок: — Merci, через минутку пройдет.

Я тяжело сглотнул, давя жажду, загоняя вниз, мимо чресел, в подметки, где ей и было самое место. Стараясь не смотреть на Астрид, пока она не утерла яркую, сочную красную дорожку под носом. Хлоя вытаращилась на меня, а я почувствовал, как заострились клыки, и на мгновение ощутил стыд за то, кто я такой, за свое греховное происхождение, голод, за свою природу. Славно быть частью серебряного пламени, отделяющего человечество от тьмы, но ведь та же тьма жила и во мне. Об этом забывать не стоило.

Мы втроем устроились при свете свечи, и когда наконец бремя жажды отступило, я поразился тому, как же хорошо просто посидеть. Последние семь месяцев я только и знал, что потел, молился, охотился, проливал кровь. Вот уж не думал обрести такой мир в простом чтении. Слова брали меня за руку и переносили в неведомые страны, незапамятные времена, к немыслимым идеям. За годы в Сан-Мишоне, после всей пролитой крови и пота, после пройденных дорог в темноте, в библиотеке в компании девушек посреди ночи я усвоил величайший в своей жизни урок.

Жизнь без книг – жизнь впустую.

И все же я, когда мог, поглядывал на Астрид; от запаха ее крови щекотало кожу. Читала она быстро, будто ветер, проглатывая тома в то время, когда я одолевал лишь главы. Может, она и ругалась, может, и дерзила, но в чтении была столь же яростной, как я – в фехтовании. Эта девушка с книгами обращалась, как я – с клинками.

Спустя час она встала и потянулась за своей золотой трубкой. Не говоря ни слова, высунув язычок, смешала себе rêvre с ловикорнем. Я смотрел, как она вдыхает сладкий дым, похожая в тусклом свете на статую, высеченную рукой Самого Бога.

Бога, с которым она вскорости обвенчается…

– Голова болит, – пробормотала Хлоя, массируя виски.

– Oui, – кивнул я, разминая хрустящую шею. – У меня глаза бледнокровки, и то болят читать при свече. Одному Богу известно, как вы две справляетесь.

Астрид выпустила в окно облачко серого дыма.

– Было бы куда проще, если бы нас допустили до этой бессмыслицы среди белого дня. То есть не белого, а уж какого есть. Но мы обе девушки, а ты – инициат, и в ближайшее время эти обстоятельства вряд ли изменятся. Так что, боюсь, мы пока беззащитны перед архивистом Адамо и его идиотскими правилами.

Хлоя со вздохом кивнула.

– Что стало бы с миром, если бы им не владели единственно и безгранично старые упрямые мужики.

Астрид фыркнула:

– Oui.

– Я бы сказал, что дело не столько в том, что они мужики, – поправил я, – сколько в том, что они старые.

Астрид метнула в меня взгляд своих темных глаз.

– Сказал бы, говоришь?

– О Боже… – пробормотала Хлоя.

Я пожал плечами.

– Настоятельница Шарлотта, похоже, ничуть не лучше архивиста Адамо.

– Умеешь парировать, – уступила Астрид. – Только вот настоятельница Шарлотта вскормлена церковной доктриной, а церковь целиком и полностью в руках старых упрямых мужчин.

– Необычная из тебя выйдет монахиня, Астрид Реннье.

– Серьезно, оглянись. Заметил, что в этом монастыре на поистине значимых постах ни одной женщины?

– Заметил, – признал я. – Но как насчет святой Мишон? Она-то была женщина.

– Давай только пантеон трогать не будем. Есть семеро святых мучеников, Габриэль де Леон, и среди них – всего одна женщина. А ведь мы составляем половину, мать его так, населения мира.

– Ну а как же Дева-Матерь? Она – женщина. Вторая после самого Бога.

– О, oui, святая дева. – Астрид закатила глаза. – Позволь сказать тебе: если бы Вседержитель преподнес мне на блюде дерьмовое божественное материнство, но при этом отказал бы в удовольствии от души поваляться на сеновале, я бы велела ему топать отсюда и оттрахать себя.

– Астрид! – ахнула Хлоя, осеняя себя колесным знамением. – Богохульство!

– Ой, да Он же знает, что я это не серьезно, – фыркнула она, возведя очи горе. – Он все знает.

Я тоже был ошеломлен, но не только святотатством сестры-новиции. Эта ее манера речи напоминала, какая же все-таки между нами пропасть: она – наполовину королевской крови, я – наполовину чудовище. Она – дитя Золотого дворца, а я – спиногрыз из провинции. Но главное – Астрид Реннье была дочерью куртизанки; видела и делала такое, что я едва ли мог вообразить: нечто чудесное, нечто постыдное… Я потупился, закусив губу, и Астрид взглянула на меня из-под темных, как уголь, ресниц.

– Сколько тебе лет?

– Через пять дней именины, – вдруг вспомнил я. – Мне сравняется шестнадцать.

– Считай, мужчина. – Она склонила голову набок. – А все еще краснеет при мне.

– От твоих речей, Астрид Ренье, матрос бы зарделся.

– Боже правый… – выдохнула Хлоя.

Страх и благоговение в ее голосе заставили меня поднять голову. Я проследил за взглядом Хлои: она смотрела в окно, и за стеклом витража я различил огонек во тьме; на один ужасный миг решил даже, что нас раскрыли, но Астрид распахнула створки и с удивлением вздохнула.

Мы с Хлоей встали позади нее. Глядя во тьму снаружи, я застал зрелище, свидетелем которому был, наверное, последний раз только в детстве. Никто из нас тогда не понял, что за явление видит, но ему было суждено переменить всю мою жизнь и перекроить империю.

Падающая звезда.

Она светила тускло, но горела наверняка с неистовой силой, раз уж ее было видно сквозь завесу мертводня. Глядя, как она скользит по затененному небу, я ощутил мурашки по коже. Астрид улыбалась: сияние метеора отражалось в ее темных покрасневших глазах, и по щеке сползала бледная полоска света.

– Как прекрасно, – прошептали мы с ней хором.

Астрид взглянула на меня, а я отвел взгляд, уперев его в темноту неба. Было ли это дурным знаком? Предвестником беды и знамением хаоса? Я не знал, молиться мне или паниковать, ведь я в конце концов был крестьянским мальчишкой: приметы у меня в деревне гласили, что падающие звезды – это души новых святых, нисходящих на землю. И я поступил так, как поступил бы любой парнишка из нордлундской провинции.

Жан-Франсуа улыбнулся, делая запись.

– Желание загадал?

– Именно.

– Как банально. И чего же ты пожелал?

Некоторое время Габриэль смотрел на остатки вина на донышке бокала, как свет играет бликами на его красной поверхности. А в голове у него эхом звучал звон разбитого стекла и сердец. Угодник допил и налил еще.

– Неважно. Все равно не сбылось.

– Но ведь звезда изменила твою жизнь.

Габриэль кивнул.

…Мы только спустя несколько лет поняли, что она значила, но одного ее появления хватило, чтобы по склону покатилась галька, вызвавшая потом оползень. Хлоя, изумленно раскрыв рот, посмотрела на падающую звезду, а потом – на меня.

– Благой знак, – пробормотала она. – Очень благой.

– В каком смысле?

Она оглядела запретную секцию, сухие как пыль тома на забытых языках.

– Мы втроем не случайно собрались сегодня среди этих полок. Это заметит любой, у кого глаза открыты.

– Хлоя? – спросила Астрид.

Маленькая сестра-новиция снова посмотрела на сгорающую в небе звезду.

– Нас осенило божественным светом Вседержителя. Признаюсь, поначалу меня одолевали сомнения, но я верно поступила, доверившись тебе, Аззи. Сам Бог отметил сей момент. – Пылко улыбаясь, она посмотрела на нас. – Мне кажется, Он уготовил нам троим великие дела, mes amis. Эта встреча предопределена судьбой.

Сидя в камере, на вершине одинокой башни, Жан-Франсуа подавил зевок.

– Какая-то она душевно неуравновешенная.

– Я же говорил, что еще не встречал настолько расчетливых сучек, как Хлоя Саваж.

– С неба падает обломок камня, а она уже кричит о провидении? Де Леон, эта девица явно тронулась умом.

– Нет. – Последний Угодник покачал головой. – За тронутую ее принял бы человек недалекий, не воспитывавшийся в месте вроде Сан-Мишона, в окружении атрибутов веры и слов Вседержителя. Хлоя Саваж была не дурочкой, а кое-кем вдвое опаснее. Кем я больше никогда не стану.

– Кем же это, Угодник?

Габриэль с горькой улыбкой посмотрел вампиру в глаза.

– Верующим.

– Когда я выскользнул из библиотеки, серебряная звезда еще виднелась на небе, а в сердце у меня поселилась странная надежда. В то, что звезда – это некий знак, я верил не так глубоко, как Хлоя, сомневался я и в том, будто нам троим было суждено встретиться, но следовало признать: энтузиазм сестры-новиции оказался заразителен. Говорю же, я был мальчишкой-крестьянином, но главное, впервые со дня приезда в Сан-Мишон я встретил тех, кто стал мне близок.

Не братьев, а друзей.

С пылающего неба сыпал снег. Я крался монастырскими дворами, а в окнах кругом зажигался свет, и в них мелькали силуэты людей, смотрящих в небо. На конюшни я должен был отправиться еще только через час, и больше всего мне хотелось поспать. Но у казармы я замер, словно статуя ангела в соборной галерее.

Впереди, во мраке, темнел силуэт человека.

Из дверей оружейной украдкой выбрался юноша в черном плаще. Я затаился, чтобы меня было не видно, у Перчатки, а он задрал голову и посмотрел на чудо в небе… при священном свете которого я разглядел наконец его лицо.

Аарон де Косте.

После отбоя инициатам покидать казарму запрещалось, и пусть я сам был повинен в нарушении правил, при виде Аарона волосы у меня на загривке встали дыбом: надвинув капюшон на лицо, он юркнул обратно в казарму. Я не забыл нашу ссору в Перчатке, и в голове еще звенела его угроза о том, что мне стоит остерегаться. Зачем этот говнюк ходил в оружейную?

Проверив двери арсенала, я обнаружил, что они заперты. Прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Как же быть, подумал я. Если де Косте сейчас вернется прямиком в кровать, то мой приход он точно не проморгает и наверняка сдаст меня. Я решил поискать укрытие и переждать оставшийся мне до работы час в другом месте.

В соборе.

Я пробрался в храм через двойные двери в восточной стене, предназначенные для живых и для восхода, и затаился в алькове рядом со свечами. В соборе мне всегда становилось спокойно, в его тиши во время молитвы дышалось свободно. Я поднял взгляд на окно в виде семиконечной звезды, на вытравленные в цветном стекле образа мучеников, задержался на Мишон: облаченная в броню, она вскинула Грааль и вела за собой армию праведников. Я все еще размышлял о падающей звезде, когда услышал в темноте тихий звук, сообщивший мне о том, что я здесь не один.

Кто-то плакал.

Я прищурился, вглядываясь в озаренную бледным светом судьбоносной звезды мглу, и перед алтарем, в переднем ряду, разглядел стоящую на коленях фигуру. Лица было не видать, но глаза бледнокровки дали разглядеть волнистые рыжевато-каштановые волосы, а уши – опознать тембр голоса.

Сестра Ифе. Помощница серафима Талона.

Она плакала, склонив голову, и ее всхлипы эхом отражались от чернокаменных стен. Я не знал, что стало причиной ее слез, но ей явно было плохо. Впрочем, спросив сестру, в чем ее печаль, я выдал бы свое присутствие. И пусть она была добра ко мне, я все же решил сидеть тихо и слушать. Заговорила она за весь час лишь однажды, когда жалобно взмолилась статуе у алтаря. Крепко обхватив себя руками поперек живота, сестра вопрошала:

– О благая Дева-Матерь, яви мне истину: проклятие ты ниспослала мне или благо?

Я сидел тихо, как могила. Наконец пробили первые колокола, призывающие поваров в кухню. Сестра Ифе оправила волосы и постаралась хоть немного успокоиться. И пока она меня не заметила, я выскользнул в ночь за дверями собора. Обогнув фонтан с ангелами, покинул предел храма и поспешил к привратнику Логану у подъемника.

Худой таращился в небо, где все еще бледно светила звезда.

– Видал, малой?

– Oui. – Я снова взглянул на вестника в небе. – Видел.

– Ты как смекаешь, к добру это аль к худу?

Я подумал о плакавшей в соборе сестре Ифе, о том, что Хлоя говорила, будто все это предначертано Богом, и как играл на лице Астрид бледный свет падающей звезды.

– «Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Моей», – ответил я.

– «А все деяния длани Моей происходят из замысла Моего». – Логан осенил себя колесным знамением, закончив за меня цитату из Заветов. – Отлично сказано, малой.

– Бывают у меня озарения.

Привратник глянул на меня уголком глаза и тепло улыбнулся.

– Знаешь, де Леон, а ты ведь совсем не сопляк из захолустья, каким тя остальные тут выставить пыжатся. Славный ты малый. Для милахи-овцедрала с севера.

– Merci, добрый привратник.

Логан подмигнул мне.

– Эт точно, малой.

На конюшне, как обычно, было еще темно, а у входа меня ждали тачка с лопатой. Лошади капризничали, но я списал это на падающую с неба звезду. Оставив тачку с фонарем у первого стойла, я пошел вдоль прохода к Справедливому. Конь при виде меня зафыркал и забил копытом. Я угостил его сахарком и обнял, прижимаясь своей гладкой щекой к его, шерстистой.

– Светлой зари тебе, дружок.

Справедливый заржал и стал принюхиваться к моей блузе, и тогда я со смехом дал ему еще припрятанного сахарку. Потом, покатив тачку в главный загон, бросил опасливый взгляд на порченых под потолком. Связанные серебряными цепями, они висели тут, чтобы наши скакуны привыкали к запаху нежити, но любовью-то к ним животные все равно не проникались. Правду сказать, за две недели, что я ходил под ними, они и мне нервы помотали. Оба были мужчинами: один, тот, что постарше, упитанный; другой – тощий и оборванный, погиб лет в семнадцать. Стоило мне скинуть блузу и взяться за лопату, как они впились голодными взглядами мне в глотку. Дерьма в каждом стойле было навалом, и работать предстояло быстро, иначе, опоздай я на утреннюю мессу, наказание мое только усугубилось бы.

Я успел вывезти семь нагруженных тачек, когда вампир напал.

Если бы меня не предупредили, история окончилась бы гораздо быстрее. Но когда тень влетела в ворота конюшни, метя мне в спину, Справедливый заметно испугался и вздрогнул – вот я и обернулся. Потому-то, когда чудовище врезалось в меня и повалило на пол, его клыки впились не в горло мне, а в плечо. Я же, ревя и отбиваясь кулаками, узнал нападавшего.

Вивьен ля Кур.

Вампирша глубже вонзила клыки в мою плоть. Я снова взревел и врезал ей по башке локтем наотмашь, и мы покатились в грязи. В неистовстве она схватила меня за шею. Я попытался сбросить ее, но – Боже Всемогущий! – она была сильна. Вжав меня лицом в грязь, глотнула моей крови. Тут меня охватил восторг, дарованный поцелуем: по коже побежали мурашки, в венах зазвенело, – и я понял, что надо лишь закрыть глаза и отдаться, позволить себя выпить, поглотить целиком.

Какое же это было искушение: умереть в блаженстве, а не в мучениях.

И я подумал: смогу ли я?

Захочу ли?

Раздался звук удара и влажно хрустнула кость. Ля Кур с воплем отлетела назад и врезалась в одну из подпорок. Я же, открыв глаза, увидел над собой Справедливого: ноздри раздуты, глаза дикие. Спасая меня, он выбил дверцу стойла и врезал копытами по ребрам вампирше. Жуткое блаженство ее поцелуя развеялось, и я осознал, что чуть не умер. И когда с трудом, обливаясь кровью, встал на ноги, кровавый рай сменился моим старейшим и дражайшим другом.

Ненавистью.

Вивьен, по-прежнему одетая в похоронное платье, поднялась и посмотрела на меня. Лицо у нее было серое; она осунулась, иссушенная ужасным механизмом Алого цеха. Запястья и губы почернели от серебра, что ее сковывало. Из темных глаз, неотрывно следивших за мной, текли кровавые слезы.

– Вы убили их, – прошептала она. – Убили Эдуара и Лизетту.

Испуганные лошади жалобно ржали, а вот Справедливый стоял непоколебимо у меня за спиной. Оружия при мне не было, только лопата да серебро на коже, но мне уже случалось голыми руками уложить высококровку. Вот и сейчас я ощутил в ладони и груди жжение: чернила эгиды осветились священным Божьим пламенем. Я вскинул руку, и на ладони у меня полыхнула семконечная звезда. Вампирша отвернулась, шипя и сыпля проклятиями.

– Убирайся, пиявка, – зло бросил я.

– Пиявка? – сверкнув клыками, прошептала она. – Вы, угодники, дети Бога, сковываете нас серебром и высушиваете, и ты еще смеешь называть паразитом меня?

Зло глядя на меня холодными черными глазами, она двинулась вдоль круга света, что отбрасывали мои татуировки.

– Как ты сбежала из цеха? – в гневе спросил я, медленно отходя к тачке.

Почерневшие губы ля Кур скривились в улыбке.

– Похоже, твои святые братцы любят тебя не так уж и сильно, мальчишка.

Я сплюнул на солому.

– Яд нежити со словами втечет тебе в уши.

– Ну так подставляй их!

Она взмахнула опаленным кулаком, и слишком поздно я увидел, что она подобралась к цепи, на которой висело двое пленных порченых. Раздался треск, и скоба, державшая цепочку, вылетела. Порченые рухнули из-под потолка в главный загон, прямо в гущу перепуганных лошадей.

Теперь их было трое против меня одного.

Вивьен вылетела на меня из сумрака, скрючив черные пальцы, но свет моей семиконечной звезды и льва на груди все же слепил ее, и я, сумев отойти в сторону, саданул ее по башке лопатой. Черенок переломился, а штык помялся, как бумажный. Впрочем, удара хватило, чтобы ошеломить вампиршу. Истекая кровью, она хватила ртом воздух.

По конюшням разнесся нечестивый вой. Старший порченый сбросил с себя цепь и несся на меня. Я вскинул левую ладонь, и стоило только чудовищу заслонить лицо от света серебра руками, как я раскрутил над головой обломок черенка и вогнал его острым концом твари в глаз. Пробил ему череп насквозь.

Второй порченый все еще возился с цепью, и я устремился к нему, перескочив через загородку. Уже бежал к холоднокровке через табун взбудораженных лошадей, когда из мрака на меня опять кинулась Вивьен ля Кур. Сильная, как сама смерть, она прижала меня к столбу. Не открывая глаз, чтобы не видеть света эгиды, хотела было укусить меня в горло, но я припечатал ей щеку левой ладонью. Слух мне обласкал ее замогильный визг боли. Вампирша отпрянула, и я ударом ноги отбросил ее назад, на загородку.

Молодой порченый тем временем скинул наконец цепи и, озверевший от жажды крови, атаковал. Но он-то при жизни был мальчишкой-крестьянином, а я обучался у лучшего мастера клинка в Серебряной ордене. Я схватил тварь за руку и направил лицом с столб. Потом, выкрутив ей плечо, швырнул в солому. Львиный Коготь на расчистку конюшен я не прихватил, но вспомнил, что серебро и так со мной, куда бы я ни направился, и принялся окованным каблуком топтать твари череп, пока он не лопнул переспелым плодом, а гнилые мозги не расплескались по полу.

Другой порченый, из черепа которого так и торчал обломок черенка, снова напал на меня – налетел сзади, и я лицом ударился о столб. Я сломал себе нос, щека лопнула; и я взревел, когда чудовище впилось мне в шею. Так бы и я сгинул, прямо там, но Справедливый опять пришел на выручку: жестоким ударом промял порченому грудь, и тот слетел с меня.

И пока мой конь топтал ревущее чудовище, Вивьен гадюкой набросилась на меня. Впилась пальцами в волосы и запрокинула мне голову, готовая вонзить клыки в горло. Но я рванулся со всей силы и уже сам взвыл от боли: в руке у вампирши остался приличный кусок моего скальпа. Я нырнул к полу, перекатился к тачке и, схватив с не фонарь, швырнул его в грудь ля Кур. Плафон разбился, масло расплескалось… Дичайший вопль, который вырвался из ее глотки, родился, казалось, в самом чреве преисподней.

Дневной свет, серебро, огонь – погибель бессмертных. Ля Кур живым факелом вылетела из конюшни, озаряя бледный рассвет. Следом, спасаясь от пламени, что тянулось за ней по пятам, выбежали лошади и Справедливый – с ними. Я раздавил голову второму порченому каблуком и выбежал за ля Кур в снегопад. В ноздри ударила вонь паленой плоти и волос. Обгоревшая до костей, Вивьен взвыла напоследок – даже не от боли, а от скорби. Ее кожа трещала, как хворост, когда она упала на колени, и обманутая смерть наконец взяла свое.

Конюшня полыхала, пламя разгоралось все яростней. Метались запертые в стойлах лошади, и я, невзирая на раны – из плеча и горла хлестала кровь, голова напоминала ошкуренный фрукт, – метнулся назад, спасать животных. Набил тачку снегом и вывалил его на расползающийся огонь. Повторил, еще раз. Дым набился в легкие, жар опалял мне кожу, но, даже раненый, я оставался бледнокровкой. И прибыв исполнять обязанности, Каспар с Кавэ, ошарашенные, застали меня сидящим посреди смрада от горелой плоти, соломы и дерьма; грудь и плечи у меня были все в крови, волосы пропитались ею, зато пожар я потушил, а все три вампира обратились, сука, в пепел.

– Господь Всемогущий… – только и выдохнул Каспар.

Кавэ застыл в нерешительности, ошарашенно пялясь на меня, а его брат опустился на колени и спросил:

– Что тут случилось, Львенок?

Я мотнул головой в сторону праха ля Кур, который еще дымился на свежем снегу.

– Убить меня хотели, – еле выговорил я, ворочая сломанной челюстью.

Ребята быстро сообразили, что к чему, и изумленно воззрились на меня. Потом вдвоем отнесли к облачной платформе. Каспар смуглыми и окровавленными руками прижимал мою блузу к ранам, оставленным клыками нежити, а Кавэ отправился собирать лошадей. И пока мы поднимались, Каспар все смотрел на черное пятно, оставшееся от ля Кур.

– Чудо, что ты голыми руками уложил их всех, mon ami, – сказал он.

– Хвала Господу, – пробормотал я.

Каспар осенил себя колесным знамением, а я опустился на задницу. Ни холода, ни кровоточащих ран, ни боли в сломанных костях я не чувствовал. Только вспоминал снова и снова слова Вивьен ля Кур, которые она сказала перед смертью: «Похоже, твои святые братцы любят тебя не так уж и сильно».

Да, нежить врала напропалую, ни единому слову нечестивой твари верить было нельзя, но я не мог не задаться вопросом: как она, сука, вырвалась из цеха?

Я вспомнил, человека, покидавшего кузню.

В черном плаще.

Он крался, точно вор.

Аарон, мать его, де Косте.

И я снова пробормотал, уже потише:

– Убить меня… хотели…

– В лазарете Сан-Мишона пахло травами, ладаном и, самое главное, старой кровью.

Располагался он на нижнем ярусе женской обители, тогда как на верхнем были кельи. Огромный притвор утопал в насыщенном красном свете, проходящем сквозь высокие стрельчатые окна, а под потолком сияли химические шарики. На стенах висели гобелены с образами Девы-Матери, младенца-Спасителя и ангелов небесного воинства. Зато келью мне отвели куда скромнее: беленые стены, мягкая койка, чистые простыни. Над ложем в стене я увидел прекрасное витражное окно с ликом Элоизы, ангела воздаяния: спрятав лицо в ладони, она лила кровавые слезы.

Главной в лазарете была сестра по имени Эсме. Ее-то заботам и поручил меня Каспар. Это была крупная женщина с руками, похожими свиные рульки. Казалось, что тут ей не место, как и обычной монахине – в борделе.

Габриэль неопределенно махнул рукой.

– Я, само собой, говорю не о специальности.

– Снова шутки про проституток, – вздохнул Жан-Франсуа. – Как утомительно.

– Иди в жопу, – весело предложил ему Габриэль, приподняв бокал моне.

– Мне кажется, ты уже изрядно выпил, Угодник.

– А мне кажется, не тебе, мразота вампирская, поучать мужика, как пить. – Габриэль откинулся на спинку кресла и сделал еще один большой глоток.

С драки на конюшне прошло несколько часов, и мои кости уже начали заживать, а вот ранам от клыков нежити требовалось время, чтобы зарубцеваться. Хоть я и был бледнокровкой. Поэтому обо мне заботились сестры.

– А ты держишь удар, Львенок. Отдаю тебе должное.

Я поднял взгляд и увидел в дверях кельи Серорука. Наставник смотрел на меня колючим взглядом.

– Не знай я тебя, сказал бы, что в тебе кровь Воссов, – сказал он.

Я не сразу сообразил, что так наставник шутит. Это была его первая острота, но настроение у меня так и не поднялось.

– Как горло? – спросил он.

– Жить буду, – пробормотал я. Челюсть все еще болела.

– Трое на одного. – Он кивнул, барабаня пальцами по эфесу меча. – Впечатляет, малец.

– Таким меня сделал наставник.

– Хвала Господу. Не то копать бы нам сегодня две могилы.

Я удивленно моргнул. Потом, склонив голову набок, расслышал наконец, что у сестер месса и они кого-то оплакивают.

– Ля Кур… она убила кого-то, когда бежала?

Серорук кивнул.

– Сестру женского ордена. Юный Кавэ обнаружил ее тело, когда собирал лошадей. Ее выпили досуха и сбросили со стен монастыря.

От страха у меня похолодело в животе.

Хлои и Астрид этой ночью в обители не было…

– Что это за сестра, наставник?

– Ифе. – Серорук осенил себя колесным знамением. – Бедная девица.

Я исполнился постыдного облегчения и тихой скорби из-за смерти Ифе. Она была верной дочерью Бога и доброй ко мне. Ночью я застал ее на священной земле, но, видимо, ля Кур подстерегла ее у выхода из собора, а после отправилась по мою душу на конюшню. Вот если бы я тогда поговорил с Ифе, как-нибудь утешил ее, то, может, спас бы ей жизнь.

Но почему она вообще пошла в собор? Да еще плакала?

Я прищурился, глядя на Серорука.

Слишком уж много тайн.

– Как ля Кур сумела бежать, наставник?

Серорук вздохнул.

– Цех ее высушил, серебро опалило. Иссохшие запястья выскользнули из оков. Талон убит горем, бедолага. Ифе много лет служила при нем помощницей. Она была ему как дочь, которой у него не было и не будет. Он клянется Вседержителем и семерыми мучениками, что больше этого не повторится.

– Такое случалось прежде?

– Лично я не припомню.

Я никак не выдал своих чувств, но внутри у меня все переворачивалось. Наверняка я не знал, но готов был поставить яйца на то, что это Аарон де Косте выпустил сучку – лишь бы она меня убила. Дьявол, он знал, где я буду утром, а подлость проявил, еще применив на мне свой дар крови. В Перчатке он и вовсе клялся убить меня. В итоге его руки остались бы девственно чистыми, и он вернул бы себе место старшего.

Но так ли черна душа Аарона? Правда ли он покушался на убийство из уязвленного самолюбия?

И чужими руками случайно убил невинную сестру?

Серорук был моим учителем, моим защитником. Я хотел доверять ему, но однажды он мне уже солгал, а я по-прежнему разгребал дерьмо, наказанный за непослушание. Поделись я с ним подозрениями, и он не воспринял бы их всерьез, тем более без доказательств.

Наставник принял мое молчание за проявление скорби. Неловко похлопал меня по плечу, точно отец поневоле.

– Скорбеть – не грех, но сестра Ифе сейчас с мучениками. А ты молодец, Львенок: отбиться от двух порченых и высококровки, да к тому же голыми руками. Это дорогого стоит.

Я пожал плечами.

– Справедливый копыто приложил.

Серорук внимательно присмотрелся ко мне.

– То есть ничего странного? Как тогда, в Скайфолле?

Я вспомнил, как закипела кровь маленького Клода и слова Талона: «Его немедленно надо отвести к Небесному мосту. Перерезать глотку и отдать водам реки».

Прикажи Халид сделать это, стал бы Серорук защищать меня?

– Нет, наставник, – ответил я.

Он хмыкнул, сделав вид, будто поверил.

– Что ж, тогда поправляйся поскорее и будь готов ехать, малец. Закат угодника не ждет.

У меня защекотало в животе.

– Снова на охоту?

Серорук кивнул.

– Талон закончил проверять кровь мальчишки де Бланше. Как я и подозревал, она оказалась густовата для птенца. Вампиры становятся сильнее с возрастом, но некая доля могущества всегда передается от создателя творению. Талон заявил, что тварь, обратившая малыша Клода, – совершенно точно старожил.

– Старейшина Восс? – прошептал я.

– Oui, – кивнул Серорук. – Настоятель Халид приказал выследить ее, а за такой опасной дичью мы одни не поедем. Талон отправляется с нами.

Я мысленно застонал, представив, как эта хмурая скотина тащится с нами по провинциям.

– Но ведь Талон – серафим. Не слишком ли он важен, чтобы им рисковать?

– Старожил – цель смертельно опасная, а наш серафим – старейший бледнокровка с дарами Восс в Сан-Мишоне. Он объяснит вам с де Косте, как защититься от нашего врага.

Я угрюмо кивнул.

– Когда выезжаем?

– Завтра. Так что лучше тебе наглотаться цементу и укрепиться, Львенок. Одно дело – шинковать птенцов, но эта дичь испытает тебя на прочность, не сомневайся. – Черты его лица, невиданное дело, смягчились, когда он запустил руку в карман пальто. – Принес тебе кое-что почитать, пока ты тут лечишься.

Серорук вручил мне запечатанное простым свечным воском письмо. Стоило понять, от кого оно, и боль от ран как рукой сняло. Наставник кивнул и оставил меня, а я дрожащими руками сломал печать и вчитался в изящные строчки.

– Чертовка ты моя, – прошептал я.

Глаза защипало, и я прижал письмо к груди. Мне все-таки не хватало ее и моей семьи, оставшейся в Лорсоне. Я вообразил, как Селин пишет мне, сидя за столом, а мама кухарит у плиты, и на мгновение тоска показалась такой острой, что об нее можно было порезаться. Новость же о помолвке моей старинной любви камнем легла в животе. Ильза, конечно, должна ненавидеть меня – к тому же угодникам-среброносцам запрещено иметь жен, – но все-таки я испытал легкую грусть, ведь мой старый мир и без меня поживает неплохо.

– Светлой зари, добрый инициат, – произнес голос.

Оторвавшись от письма, я увидел в дверном проеме Астрид. Солнце мертвого дня светило ей в спину, из-за чего казалось, будто вокруг головы у нее нимб. Взгляд угольно-черных глаз оставался, как всегда, непроницаем, однако при виде ее лица тяжесть с сердца пропала.

– Меня зовут сестра-новиция Астрид. Сейчас мы тебя покормим и напоим.

Она бесцеремонно вошла в келью с супом на подносе и уселась на мою койку.

– Открой рот!

– Я…

Не успел я ничего возразить, как она сунула мне в рот полную ложку. Подождала, пока я проглочу, и сунула еще. Вела она себя необычно, и я решил, что это, наверное, из-за смерти Ифе, но тут заметил бредущую по коридору сестру Эсме – та громко ревела. Стоило же этой бабище отойти подальше, и Астрид наклонилась ко мне.

– Да, я сказала, что безрассудство лучше глупости, – сердито зашептала она, – но драться с тремя холоднокровками одной только, мать ее, лопатой… Не слишком ли это?

– Я тоже рад видеть вас, ваше величество.

– Сотри уже со своей физиономии эту мальчишескую ухмылку, – рассердилась она, запихивая мне в рот очередную ложку супа. – На меня она не действует, Габриэль де Леон.

– Ты работаешь в лазарете?

Астрид фыркнула.

– По-твоему эти ручки созданы, чтобы мыть судно? Вот уж вряд ли.

– Тогда зачем ты здесь?

– Сестра, что помогает Эсме, была близка с Ифе. Беатрис сама не своя после этого… происшествия. – Астрид пожала плечами. – Вот я и вызвалась подменить ее на сегодня.

– Дай угадаю… за ответную услугу?

– Уж конечно, не от щедрости своего черного и высохшего сердца.

Что-то в голосе Астрид подсказывало, что сейчас ей верить не стоит, но напирать я не стал.

– Все, конечно, замечательно, но ты не ответила на мой вопрос. Зачем ты здесь?

Сестра-новиция надула губы и убрала поднос в сторону.

– Я недовольна. Ты нарушил данное мне слово, инициат.

– Да я бы ни за ч…

– Не вся вина твоя. – Она вскинула руку, перебивая. – Я слышала, что на следующей неделе ты не сможешь обучать Хлою фехтованию, ведь ты едешь убивать древнего вампира из клана Восс. С садовой лопатой или чем-то таким наперевес.

– Я… боюсь, что работа предстоит чуток сложнее.

– Как угодно. – Она убрала назад длинный черный локон. – Но я хотела убедиться, что наша договоренность по-прежнему в силе. Пока тебя не будет, я поищу в библиотеке секрет твоей родословной, а ты, когда вернешься, продолжишь обучать добрую Хлою.

Я посмотрел Астрид в глаза. Взгляд ее, как обычно, был непроницаем, однако я не мог не заметить, с каким значением она произнесла слово «вернешься». Я понял, что Астрид за меня боится. Видимо, после убийства Ифе и нападения в конюшне до нее дошло наконец, в каких опасных водах я плаваю. И мне подумалось, нет ли еще какого смысла в речи, который она не выразила прямо.

– Я вернусь. – Я кивнул. – А мужчина свое слово держит, ваше величество.

– Ты еще не совсем мужчина. – Она выдавила небольшую улыбку. – На следующей неделе тебе сравняется шестнадцать, так ведь?

Астрид протянула мне сложенный лист плотной шершавой бумаги, и когда я его развернул, сердце у меня в груди ненадолго замерло. Это была страница из альбома для зарисовок, но в тот момент она показалась мне зеркалом, потому что на ней Астрид своей безупречной рукой изобразила не Справедливого и не Хлою, а меня.

Глядя на портрет юноши, я понял, как сильно он переменился с тех пор, как прибыл в Сан-Мишон. Длинные черные волосы, резко очерченная челюсть, серые глаза. Рядом она изобразила льва, свирепого, гордого и с моими глазами. Астрид словно бы заглянула внутрь парня, которым я был, и изобразила мужчину, которым я стану. Посмотрев же на нее, я снова улыбнулся. Сестра-новиция Серебряного ордена, у нее не было ничего, кроме рясы, но тем не менее она нашла, как меня порадовать.

– Счастливых именин, инициат.

– Merci за подарок, сестра-новиция.

Она недоуменно моргнула.

– Ты что… не впечатлен?

Я взглянул на лежавшее рядом письмо от Селин.

– Поверь, подарок чудесный. Я просто гадаю, хватит ли мне смелости попросить о втором.

– Слышал выражение «не искушай судьбу»?

– Мне пришло письмо от сестренки. Она уже давненько мне написывает, а я даже не знаю, что ей рассказать. Но сейчас она напомнила мне о мама, и вот я думаю, не спросить ли ее об отце. О настоящем. – Я покачал головой. – Хотя, если честно, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь еще в Сан-Мишоне прочел ответ. В монастыре тебе много кто должен. Как думаешь, можно ли передать весточку тайком?

Астрид смягчившимся взглядом посмотрела на письмо от Селин.

– Конечно. Письмо без ответа – это как проигнорированный поцелуй. А мама тебя не хватает, не сомневаюсь. – Из складок рясы она извлекла блокнот для зарисовок и вырвала из него лист, а потом протянула мне грифельный стержень – Перед уходом оставь письмо под подушкой. Я позабочусь о том, чтобы твоя мама получила его, пока ты мотаешься по проселкам, кромсая пиявок и заставляя деревенских девиц падать без чувств.

– Merci, ваше величество, – улыбнулся я. – Я в долгу перед тобой. Серьезно.

– И я об этом не забуду. Береги себя, инициат. – Она взглянула на тусклый свет за витражным окном. – Скоро я вгоню тебя в такие долги, что ты поможешь мне бежать из этого жуткого места. Только не тем путем, которым отправилась бедняжка Ифе.

– Неужто это так плохо? – осторожно спросил я. – Быть здесь?

– Плохо? – неожиданно зло и холодно хохотнула Астрид. – У меня ничего нет, я ничем не владею. В этих жилах течет кровь императоров, и все же я – точно корабль без штурвала посреди шторма, и ветер крутит мною как хочет. Нет преисподней страшней, чем бесправие.

Я приуныл. Сан-Мишон стал мне домом, но для Астрид он был всего лишь клеткой. Эту странную девушку, которая умела вывести из себя, я знал всего несколько недель, но уже пытался представить, каким это место станет без нее. Наконец она забрала поднос и прошла по холодным каменным плитам к двери. Обернулась напоследок.

– Слабая и наивная девушка пожелала бы тебе удачной охоты, Габриэль де Леон. Слабая и наивная девушка молилась бы за тебя Богу, чтобы Он благословил тебя и ниспослал защиту.

– Но ты не слабая и наивная девушка.

– Нет. Я, мать ее, королева.

С этими словами она ушла.

– Я еще долго смотрел туда, где только что стояла Астрид. Без нее в комнате как будто стало теснее. Затем я со вздохом взял грифель и принялся за письмо. Все, что хотелось сказать, на клочке бумаги не уместилось бы, но я постарался. Времени с тех пор, как мы расстались, прошло немало. Минуло много ночей, полных вопросов.

Я плотно сложил письмо и спрятал его под подушкой, как и велела Астрид. Я не знал, сколько времени мама потребуется, чтобы написать ответ, но гадать не пришлось.

Утром сестра Эсме кивнула мне, отпуская, и после мессы, которая сопровождалась плачем по бедной сестре Ифе, я снова спустился в конюшню, где оседлал Справедливого. Мне помогали Каспар и Кавэ; обоих убийство Ифе потрясло. Особенно я присматривался к немому брату, памятуя о необычной встрече, когда застал его наедине с ныне покойно монахиней. Что бы это ни значило, спрашивать у Кавэ смысла не было: даже умей он говорить, все равно бы солгал, наверное.

В воздухе по-прежнему витала вонь горелой плоти и волос, оставшаяся после моей схватки с холоднокровками. Со мной были мастер Серорук и Аарон – и угрюмая сволочь, что собиралась в поход вместе с нами. При нем не было ясеневой трости, от которой так настрадались за прошедшие месяцы костяшки моих кулаков. Серафим Талон снарядился как братья охоты: надел длиннополое пальто и нагруженный серебряными бомбами бандольер; на груди у него красовалась серебряная звезда. То, что настоятель Халид отправил с нами серафима, показывало, насколько все же опасная предстоит охота.

Талон был угрюм, он осунулся из-за скорби. В его глазах я даже заметил слезы, хотя мне могло и показаться.

– Merci, парень. Ты отомстил за бедняжку Ифе. Отличная работа.

– Для слабокровки. – Я поклонился.

– Трех холоднокровок, в одиночку да голыми руками? – Аарон глянул на меня искоса. – Ты обязан рассказать мне, де Леон, как ты такое пережил.

Я задумчиво улыбнулся де Косте.

– У кошек девять жизней, Аарон. У львов тоже.

– Они все тебе пригодятся, – прорычал Серорук, подхватывая седло. – А еще милость Господа Всемогущего, чтобы он провел нас через эту охоту невредимыми.

Я кивнул, а де Косте вперил в меня холодный взгляд своих голубых глаз. Тихо и отчетливо он произнес в тишине:

– И хвала Господу Всемогущему, что ты от них отбился, де Леон.

– Я тоже Ему благодарен, – ответил я. – Как и тебе – за заботу, брат.

Аарон снова принялся собирать сумки, а Серорук тихонько фыркнул, довольный, что между нами установилось некое подобие мира. Однако я, седлая Справедливого, знал: на самом деле мира и в помине нет. Доказательств у меня не было, но я практически не сомневался в том, кто освободил ля Кур из Алого цеха. А иначе какого хера де Косте ошивался в оружейной?

Этот скользкий урод натравил на меня высококровку за то, что я уязвил его самолюбие, но его месть стоила жизни несчастной Ифе. А ведь в лапы чудовищу могли попасться Астрид или Хлоя. Это я понимал прекрасно и все же ехал на самую опасную в своей жизни охоту, доверив де Косте прикрывать мне спину.

Выбора, впрочем, не было. По землям Нордлунда рыскал древний вампир крови Восс. Странно было, что такой могущественный Железносерд обретается к востоку от Тальгоста в то время, как Вечный Король собирает силы в Веллене. И вот мы, ведомые серафимом Талоном, сквозь снегопад снова ехали к горам Годсенд на его поиски.

Никто из нас еще не понимал, что за ужас мы встретим в конце пути. Как и того, что больше мы с Сероруком и Аароном на охоту вместе не выйдем. Но я, отправляясь ловить хищника, вновь без сомнений и даже с рвением вверил свою судьбу в руки Господа.

В тишине тюремной камеры на вершине мрачной башни Последний Угодник потянулся за бутылкой и тихо выругался, обнаружив на дне лишь жалкие капли моне. Горькому пьянице, ему не хватило бы единственной бутылки, чтобы отупеть, да и действие санктуса уже слабело. В животе щекотало, в голове скреблось. Это возвращался он, его дражайший враг и ненавистный друг.

– Пить? – спросил Жан-Франсуа, делая наброски в своей треклятой книжонке.

– Сам знаешь, что да.

– Еще вина? – Вампир посмотрел на Габриэля шоколадными глазами. – Или чего-то покрепче?

– Просто дай мне выпить, мудила ты нечестивый.

Габриэль сцепил дрожащие руки, а вампир снова щелкнул пальцами. Окованная железом дверь открылась – на пороге стояла все та же рабыня. Следы от укуса у нее на запястье уже превратились в едва заметные царапинки: это кровь из вен хозяина позволяла ранам затянуться так, будто их и не было вовсе. Однако Габриэль по-прежнему ощущал аромат ее крови, и пришлось отвернуться, чтобы не смотреть женщине в глаза.

Казалось, что он в этой камере сидит уже вечность.

– Еще вина, милая, – приказал Жан-Франсуа. – И чистый бокал нашему гостю.

Женщина сделала книксен.

– Как прикажете, хозяин.

Габриэль быстро и сбивчиво затопал ногой. Желудок постепенно стягивало в ледяной узел. Вернулся и вновь тщетно забился о плафон лампы призрачно-бледный мотылек. Габриэль подался вперед и, проведя пальцем по шраму-слезинке на правой щеке, вгляделся в рисунок, который делал Жан-Франсуа. Это была Астрид в ту ночь в библиотеке: обрамленная горящими свечами и витражными окнами. Вечно юная. Вечно прекрасная. Будто живая.

В груди защемило.

– Итак, – пробормотал вампир. – Старейшина Железносердов бродит по Нордлунду.

– Oui, – ответил Габриэль.

– Довольно неуклюже для старожила – оставить след, чтобы вы отправились за ним.

Габриэль пожал плечами.

– И старейшинам хочется кушать. Несмотря на всю свою мощь, странствовать Воссы могли только средствами смертных. Вот если бы Вечный Король умел напрямую общаться с птицами небесными, история сложилась бы иначе. Но вы, Честейны, в ту пору все еще ныкались в тени.

– Не путай терпение с трусостью, де Леон.

– Ту же песню пела мне всякая мелкая сошка, какую я только встречал.

Вампир выгнул светлую бровь.

– В конце концов не Вечный Король будет править империей, полукровка, а императрица волков и людей. И не тебе насмехаться над падальщиками, учитывая твое собственное происхождение.

– А я все ждал, когда же ты к этому вернешься.

Потирая заросший щетиной подбородок, Габриэль посмотрел в глаза чудовищу.

– Сорок, – задумчиво проговорил он. – Или полста.

Жан-Франсуа удивленно моргнул.

– Прошу прощения…

– Ты спрашивал, сколько я бы дал тебе лет. – Габриэль пожал плечами. – И вот, когда мы пообщались немного, я рискну предположить. Держишься ты как вечный, историк, но ты не старейшина. Вряд ли тебе вообще больше, чем мне.

– Правда? Что заставляет тебя так думать, де Леон?

– Ты почти не боишься. – Габриэль склонил голову набок. – Вот скажи мне: когда твоя темная матерь и бледная госпожа, Марго Честейн, первая и последняя своего имени, поручила тебе эту работу, то, как думаешь, кого и с кем она заперла в этой камере? Меня с тобой или тебя со мной?

– Тебя мне нечего бояться, де Леон, – усмехнулся вампир. – Ты никчемный пьяница, порождение дома собак, упустившее последнюю искорку надежды собственного рода, дав ему разбиться о камень, как стекло.

– Грааль. – Габриэль кивнул. – Возвращения к этому я тоже ждал.

– Я ни к чему не возвращаюсь, угодник.

– Знал бы ты, насколько я прав, паразит засратый.

Дверь открылась, и на пороге возникла рабыня с золотым подносом на руке. Ощутив напряжение в комнате, она посмотрела на историка.

– Все хорошо, хозяин?

Вампир убрал со лба золотистый локон.

– Очень даже, Мелина. Хотя может показаться, что манеры у нашего гостя оставляют желать лучшего, когда его мучает жажда. Позаботься об этом, merci.

Женщина плавно вошла в комнату, опустила на стол бокал вина и рядом с ним бутылку. Габриэль неотрывно осмотрел перед собой, на рисунок, сделанный вампиром. Нахлынули воспоминания об Астрид. Рана вновь открылась. Чем дольше он рассказывал свою историю, тем скорее приближался к ее окончанию, а он для этого выпил чересчур мало. Поэтому Габриэль перевел взгляд на вампира. На этот ужас, облаченный в вышитый шелк, черные перья и сверкающий жемчуг.

– Могу рассказать еще об Отряде Грааля, – предложил он. – Хлоя, Диор, отец Рафа и прочие. Если хочешь.

– Не хочу, – чуть резковато возразил вампир. – Нечего скакать туда-сюда, точно кролик на солнцепеке, Угодник.

– Я могу позволить себе любую херню, вампир, и ты в этом убедишься. По крайней мере, пока твоя императрица получает желаемое. – Он присмотрелся к своим черным обломанным ногтям, к запекшейся крови и пеплу на расписанных серебристыми чернилами руках. – А желает она истории Грааля: что с ним стало, как я его утратил. Ну так что, оставим на время притворство? По крайней мере, пока я не захмелею достаточно, чтобы вернуться в Сан-Мишон.

Выражение лица вампира ничуть не изменилось, но наметанным глазом Габриэль заметил искорку в его глазах. Он ощущал новый аромат, который примешивался к запахам вина и дыма.

Желание.

– Как скажешь, – невыразительно ответил Жан-Франсуа.

– Уверен? Ты же сам говорил, что детские сказки тебе не интересны.

– Моя бледная госпожа приказала записать твою историю полностью, де Леон. Лично меня она не интересует.

– Яд нежити со словами втечет тебе в уши.

– Ты этого хочешь, Угодник? – спросил вампир, изучая своими шоколадными глазами его, бледно-серые. – Моего яда? Я слышал, ты к нему пристрастился.

Габриэль подхватил бокал и сделал большой глоток.

– Ты не в моем вкусе, Честейн.

Учуяв ложь, Жан-Франсуа улыбнулся и окунул перо в чернила.

– Итак, Хлоя Саваж и ее отряд оборванцев. Девушка, которую ты знал как сестру-новицию в Сан-Мишоне. Та, что объявила, будто ваша первая встреча была предопределена самим Отцом Небесным. Должно быть, ваша встреча в Зюдхейме семнадцать лет спустя ничуть не развеяла ее безумных предрассудков?

– Отнюдь. Говорю же, Хлоя была верующей.

– Ты ушел от Дантона, Велленского Зверя и младшего из сыновей Вечного Короля, которому так нужен был Диор. Спас отряд Хлои от ватаги порченых, прогнал еще одну загадочную высококровку, которая тоже шла по следу юного Диора. А этот мальчишка утверждал, будто бы знает, где Грааль. Потерянная чаша святой Мишон, в которую та собрала кровь Спасителя, принявшего смерть на колесе.

– Смотрю, ты меня слушал.

– Так зачем было вызываться сопровождать Хлою к реке Вольта? – Жан-Франсуа мотнул головой, указывая на слово «терпение» у Габриэля на пальцах. – Дома тебя ждали жена и ребенок, а сам ты не верил, будто Диор и правда знает, где искать Грааль.

– Да. Мальчишку я принял, сука, за лжеца, а Хлою, сука, за дурочку. Однако Дантон посчитал мальчишку достойной добычей. У меня с семьей Вечного Короля были счеты, и я хотел их свести, увидеть все оттенки крови. Отряд Хлои, может, и состоял из врунов и болванов, но службу сослужить мне мог.

– Как наживка, – догадался Жан-Франсуа.

– Oui.

Вампир надул губы и осмотрел Габриэля.

– Что стало с мальчиком, которому соврать было – как петлю на шею накинуть? Который так ценил чужую жизнь, что бросился в горящую конюшню спасать горстку лошадей? Который на все пошел бы, лишь бы спасти одного ребенка и избавить его мать от адских мук, постигших его собственную? – Жан-Франсуа взглянул на семиконечную звезду у него на ладони. – С мальчиком, чья вера в Господа сияла серебром столь ярко, что священным огнем озаряла тьму?

– То же, что происходит с любым мальчишкой, холоднокровка. – Угодник пожал плечами и допил вино. – Он вырос.

– Мы скакали сквозь ночь, словно за нами гналась преисподняя. Сыпал первый зимний снег, а на руках у нас все еще темнела запекшаяся кровь после сражения у дозорной башни, но лишь когда солнце втащило свою жалкую задницу на небосвод, я более или менее почувствовал себя в безопасности. Дневной свет больше не был губителен для нежити, но Дантон Восс не собирался снова атаковать, не войдя в полную силу.

Следующего нападения следовало ожидать ночью.

Мы въехали в протяженную рощу мертвых, опутанных и задушенных грибами дубов. Северный ветер нашептывал нам свои холодные тайны, покусывая за уши и посиневшие кончики пальцев. Я ехал в стороне от отряда, искоса поглядывая на эту чудную компанию и гадая, насколько глубоко дерьмище, в которое втянула меня малышка Хлоя Саваж.

Я не видел ее больше десяти лет и все равно подивился переменам в ней. Прежде она была книжным червем, чопорной и болезненно набожной, но сейчас ее веснушки выцвели, глаза постарели. Это была не девочка, но женщина. И одевалась она скорее как солдат, а не монахиня: темное сюрко поверх кольчужной рубашки, на поясе сребростальной меч, за спиной – колесцовое ружье, а непослушные мышасто-каштановые кудри собраны в длинный хвост. И тем не менее, пока мы ехали по мертвому лесу, она без конца теребила семиконечную звезду на шее и шевелила губами в беззвучной молитве.

За спиной у Хлои ехал Диор. Обхватив святую сестру за талию, он почти без умолку трещал. Выглядел он, конечно, странно: кафтан помещика, бриджи короля попрошаек и спутанные пепельные волосы на ярко-голубых глазах. За пазухой он носил посеребренный кинжал, а в душе – большую злобу на весь мир. Я бы дал ему лет четырнадцать, но отчаянный, рожденный в канавах, он легко входил в раж и на меня посматривал так, будто готов был за пол медного рояля перерезать мне глотку.

Сирша передвигалась пешком, рядом с ней скакала Феба. Рубака больше всех в отряде впечатлила меня; кралась она в лесу, как призрак, а двигалась с таким изяществом, что становилось ясно: клинками обвешалась не для фасону. Под плащом из волчьих шкур на ней была кожаная куртка с прекрасным тиснением, кольчуга и килт в клетку: черный и три оттенка зеленого. На правой стороне ее лица алела татуировка: две переплетенные ленты. Почти все лошади нервничали из-за ее рыжей львицы, а вдвоем с кошкой они почти постоянно пропадали где-нибудь на разведке, возвращаясь только время от времени – проведать нас.

Замыкали колонну отец Рафа и Беллами Бушетт: священник и бард ехали бок о бок. Рафа носил рясу из светлой домотканой материи, в какой ходили почти все священники. Его темное морщинистое лицо напоминало старую дубленую кожу, а на кончике носа опасно балансировали толстые квадратные очки. С виду монах был тощ, мизинцем перешибешь, но я все еще помнил сражение у башни, когда колесо у него на шее засияло ярко, словно костер, и он прогнал ту странную высококровку в маске.

На Беллами был отличный темно-серый дублет, кольчуга и плащ из шкуры серой лисицы. На шее висела посеребренная цепочка с шестью музыкальными нотами, на поясе – длинный меч; свою серую фетровую шапочку бард так лихо заломил набок, что та просто чудом держалась на голове. Челюсть у него по форме напоминала полотно лопаты; уж не знаю, как он за ней ухаживал, но щетина все еще была идеальной трехдневной длины. На вид певуну я бы дал лет двадцать, но на лютне из кровокрасного дерева он играл так, как тринадцатилетний мальчишка играет со своим членом.

– Искусно? – уточнил Жан-Франсуа.

– Постоянно. Ненавижу, сука, бардов. Почти так же, как картошку.

– Почему?

– Рифмоплеты – дрочилы, – вздохнул Габриэль. – А менестрели – те же рифмоплеты, которым дали ублажить себя на публике. Напыщенные зануды, считающие, будто их мысли достойны переноса на бумагу, не говоря уже о том, чтобы, сука, послужить материалом для баллад.

– Так ведь музыка, де Леон… – Вампир, впервые оживившись, подался вперед. – Музыка – это невыразимая истина. Мостик между разными душами. Когда двое не разумеют на языке друг друга ни слова, их сердца могут одинаково воспарить при звуке одного рефрена. Одари человека важнейшим уроком, и назавтра он все позабудет. Одари его прекрасной песней, и он станет напевать ее до тех пор, пока вороны не сложат себе гнездо из его костей.

– Складно поешь, вампир. Однако правда поострее будет. Правда в том, что почти все кропают песенки, лишь бы послушать собственное пение. Остальные же поют не ради песни, а чтобы сорвать в конце аплодисменты. Знаешь, чему большинство не обучено?

– Ну, скажи, Угодник.

– Держать, сука, рот на замке. Не умеют они просто сидеть и слушать. Ибо в тишине мы себя и познаем, вампир. Лишь когда замираешь, слышишь по-настоящему важные вопросы, которые скребутся у тебе в черепе, точно птенцы в яйцах. Кто я? Чего хочу? Кем я стал? Правда в том, что вопросы, звучащие в тишине, – всегда самые страшные, поскольку большинство людей не удосуживается выслушать ответы. Знай себе пляшут, поют, дерутся, трахаются. Тонут, заливая себе в глотки ссаки и накачивая легкие дымом, а головы – всякой херней, лишь бы не знать правды о том, кто они есть. Запри человека на век в комнате с тысячей книг, и он познает миллион истин. Запри его в комнате всего на год в тишине, и он познает себя.

Вампир посмотрел, как угодник-среброносец допивает вино вместе с осадком, а потом заново наполняет бокал до краев.

– Знаешь, что такое ирония судьбы, де Леон?

– Шутки, понятные только самой жизни?

– Ополовинив вторую бутылку и потея от ломки в ожидании очередной дозы, он еще распекает окружающих за их пороки. – Жан-Франсуа цокнул языком. – Хуже дурака – только дурак, возомнивший себя философом.

– Я свое в тихой комнате отсидел, вампир. Знаю, кто я. – Угодник с улыбкой поднял бокал. – Просто мне это не сильно нравится.

Наконец мы перешли Юмдир вброд, омыв бока лошадей в бегущих водах реки. Когда вода сделалась глубже, Диор, похоже, разозлился. Мальчишка, видать, боялся намочить этот свой миленький краденый кафтан. Зато хотя бы трещать на время перестал. Шлюха промокнуть была не против, и я тепло почесал ей за ушами. Видимо, несмотря на смену обстоятельств, она была рада со мной познакомиться: может, я как хозяин был лучше тех двух инквизиторш, у которых ее увел? Жаль только, не было сахарку ее угостить.

Когда мы въехали на замерзший противоположный берег, я развернул старую карту и достал подзорную трубу – поглядел напоследок на оставшиеся позади земли. В Зюдхейме царило тепло и еще оставались небольшие клочки цивилизации, не занятые голодными холоднокровками, зато впереди лежали раздираемые войной пустоши Оссвея. До реки ехать было по меньшей мере месяц – и то, если бы за нами никто не гнался, хотя я, правду сказать, на погоню рассчитывал.

– Зачем Восс отправил Велленского Зверя по вашему следу? – спросил я.

Вопрос не давал мне покоя весь день, и вот теперь, когда мы пересекли реку и оказались как бы в безопасности, я не смог его не задать. Я по-прежнему почти ничего не знал о маленьком отряде Хлои: кто они и почему собрались вместе? Если им предстояло послужить приманкой для Дантона, я хотел знать, что именно насаживаю на крючок.

– Откуда вообще Вечный Король узнал про эту хрень с Граалем?

Я оглянулся через плечо на Хлою и сидевшего позади нее Диора. Мы ехали по узкой полосе земли, назвать которую дорогой язык не поворачивался. Мертвые деревья утопали в тенях и замерзших грибных завязях, покрытых корочкой серого снега. Однако Хлоя, закрыв глаза, обратила лицо к небу. Видно, молилась.

– Хлоя?

– Боюсь, что в том моя вина, Угодник, – вздохнул старик Рафа.

– Что ж, лучше выкладывай начистоту, священник. За нами охотится одна из опаснейших пиявок во всей империи, и мне бы хотелось знать о причинах. Как только Дантон соберет побольше сил, он ринется за нами, словно матрос в увольнительной – в поисках ближайшего борделя.

Дрочила на время перестал бренчать на лютне и подсказал:

– Он имеет в виду «с большим энтузиазмом», отче.

– Merci, Беллами, смысл я уловил. – Старик тепло посмотрел на меня. – И опасаюсь, что принц вечности станет не единственной тенью у нас за спиной, Угодник.

– У меня нет времени на загадки, старик. Лучше начинай с самого начала.

Рафа глубоко вздохнул.

– Я с юных лет служил Богу. Еще ма…

– Постой-постой. – Я вскинул руку. – Говоря о начале, я не имел в виду историю, сука, твоей жизни. Переходи сразу к сути, священник.

Тут мне наконец удалось привлечь внимание. Хлоя взглянула на меня, вскинув бровь; Диор сердито обернулся, а дрочила хихикнул, настраивая лютню. Oui, я вредничал. Просто трубку на стенах Гахэха выкурил больше суток назад, и жажда уже взяла меня за яйца. Кровь, которую я сцедил из сердца птенца, так и лежала у меня за пазухой, и я почти ощущал ее вкус, но времени не было даже почесаться, не то что приготовить дозу санктуса. Вот я и разделил оставшиеся скудные запасы на небольшие порции, которые покуривал, лишь бы держать себя в руках.

Большую часть времени.

– Ну что ж, согласен. – Рафа откашлялся. – Я сорок один год служил в ордене Святого Гийома, я лингвист и астролог. Изучаю небесные сферы. – Он воздел руки к небу, точно дирижер перед оркестром. – И когда солнце наше заслонила тень, я посвятил жизнь тому, чтобы узнать, как это исправить.

– Отец Рафа скромно умалчивает, – вмешалась Хлоя, – о том, что он – один самых исключительных умов империи, изучающих мертводень.

Старик улыбнулся, показав мелкие сточенные зубы.

– Вы льстите мне, добрая сестра.

Хлоя поклонилась.

– Заслуженно, добрый отец.

– Oui, oui, я ему потом зад оближу, – прорычал я. – Но Сан-Гийом – это винокурня, а не библиотека. Раньше на его холмах располагались лучшие ячменные поля в Оссвее, да и сегодня там гонят водку, от которой краска со стен сходит.

– И верно, мое братство зарабатывало на продуктах хмеля. – Рафа кивнул. – Однако прибыль шла на сбор и сохранение знаний. Сан-Гийом может похвастать одной из лучших библиотек в империи, Угодник.

– Последние семнадцать лет я искала сведения о мертводне в Сан-Мишоне, Габи, – сказала Хлоя. – Но десять лет назад брат Финчер рассказал мне, что один монах в Сан-Гийоме тоже истово ищет знаний на эту тему. Я отправила Рафе письмо, и он ответил.

«Так началась наша долгая переписка. – Старик тепло и по-отечески улыбнулся. – И крепчайшая дружба с одним из самых пытливых умов, какие мне доводилось встречать в…»

– Да чтоб меня, – вздохнул я. – Она уже замужем, священник. Да не за кем-нибудь, а за Богом.

– Что ты за желчный говнюк, герой, – зло проговорил Диор. – Или это у тебя природный дар?

– Щель закрой, мальчик. Взрослые беседуют.

Хлоя стиснула мальчишке руку.

– Диор… прошу тебя…

Тот умолк, взглядом ярко-голубых глаз меча кинжалы мне в шею.

– Следующие десять лет, – продолжал Рафа, – мы с сестрой Хлоей обменивались сведениями, шли по слабому следу через тысячи текстов. Совет доброй сестры открыл мне глаза, я по-новому взглянул на книги и на страницах потрепанного тома откопал послание, написанное в манере, которая тебе уже, наверное, знакома, Угодник?

Наши с Хлоей взгляды встретились, и я медленно кивнул.

– Что за послание?

– Стих, на старотальгостском. «Из чаши священной изливается свет, и верные руки избавляют от бед. Перед святыми давший обет, один человек вернет небу цвет».

– Это пророчество, Габи. – Глаза Хлои зажглись знакомым огнем. – Пророчество, в котором говорится о Граале и полном окончании мертводня.

Я фыркнул.

– И настоятель, узнав об этом, взял и отпустил тебя? Одну?

– Чуть больше года назад я убедила его, что в этом есть смысл. К тому времени война распространилась широко, но даже на такую сомнительную авантюру он смог отрядить несколько угодников. И он послал со мной двух братьев. Брата Тео Пети и его ученика Жюльена.

– Тео я помню, – улыбнулся я. – Хороший человек, а фехтовальщик еще лучше. Ну, и как там старый пес поживает?

Хлоя опустила взгляд. Старый отец Рафа осенил себя колесным знамением.

– Однажды ночью мы попали в засаду, – сказал он. – Пересекали Оссвей вскоре после того, как меня забрали из Сан-Гийома. Нас атаковал боевой отряд крови Дивок. Брат Пети и Жюльен…

Я взглянул на сребростальной меч Хлои и только тут сообразил, кому он принадлежал раньше.

– Сука…

Рафа кивнул.

– Мы, не падая духом, странствовали так больше года, однако требовалась помощь. Полгода назад в Суль-Ильхаме к нам примкнул юный Беллами…

Дрочила извлек из лютни ноту, чтобы придать рассказу больше драматичности.

– Юная Сирша с нами где-то три месяца, – продолжал Рафа. – А мсье Лашанс – самое недавнее пополнение нашей маленькой шайки.

– Ладно… Ну а если не считать поэзии безумца и мелкого господина Щавштаныкакналожу, то как о вашем походе прознал Вечный Король?

– Говорю же, вина, похоже, на мне, – напомнил священник, почесывая седую остроконечную бородку. – Как только мы с Хлоей собрали убедительные доказательства, я известил о том главу моего ордена, и настоятель Лиам отправил весть об открытии в столицу, понтифику Госкойну. Мы опасаемся, что кто-нибудь в ближайшем окружении понтифика мог… поддаться скверне.

Я сердито закусил губу, обдумывая его рассказ.

– Что ж, я все это по-прежнему считаю бредом, но раз уж Вечный Король отправил за вами Велленского Зверя…

– А за что его так прозвали?

Спрашивал Диор, тогда как остальные помалкивали. Я оглядел мальчишку – такого важного, сердитого. Во рту он держал незажженную ловикорневую сигариллку. Потом я посмотрел в глаза Хлое, но та предостерегающе мотнула головой. Однако я решил, что этому козленку пойдет на пользу небольшое просветление насчет того, в каком дерьме мы оказались.

– Веллен стал первым городом, павшим под натиском Вечного Короля, – сказал я. – Это случилось семнадцать лет назад. Обрушив врата, Восс перебил в городе всех мужчин и женщин, пополняя ряды своего легиона. Его дочь Лаура загубила всех младенцев и искупалась в их крови, но сыночек Восса, Дантон, имел склонность к нетронутым девицам. Если верить слухам, он согнал всех девушек, каких отыскал, в подвалы Веллена, запер их, кормил, а каждую ночь выпускал за стены города по десятку.

– Зачем? – Диор нахмурился.

– Ради забавы. Он обещал пощадить тех, кто сможет не попасться ему до рассвета, а потом отлавливал одну за другой: выслеживал и нагонял посреди мерзлых пустошей, забивая, как свиней. Так он извел всех девушек в городе, и это продолжалось несколько месяцев. Последнюю, от которой к тому времени осталась сломленная, пустая оболочка, он отпустил – да и то лишь затем, чтобы она, лопоча, могла поведать о бойне.

– Твою Богу душу… м-мать… – прошептал бард.

– Не богохульствуй, Беллами, – пробормотала Хлоя.

– Вот кто за нами охотится, мальчик, – сказал я. – Вот такая вот гончая за н…

Я не договорил, услышав отдаленный топот копыт. У меня участился пульс. Я подумал, не накликал ли Зверя разговорами о нем, но мысли о Дантоне испарились, стоило мне взглянуть на раскисшую дорогу позади нас – по ней скакало с десяток всадников. Это были мужчины, солдаты в багряных табардах, но впереди ехали две женщины: длинные темные волосы, клиновидные челки, вуали. Стоило мне узнать их, и сердце ушло в пятки. Облегающие кожаные пальто, черная кольчуга и лица – такие одинаковые, что принадлежать могли только близняшкам. На правой руке у каждой было по черной латной перчатке, а кровокрасные табарды были отмечены символом цветка и кистеня Наэля, ангела благости.

Инквизиторская когорта…

– Сука, – вздохнул я.

– Су-у-ука, – протянул Диор.

– Су-у-ука? – переспросил я его.

– Су-у-ука-а-а, – кивнул он.

Вдалеке пропел горн и раздался окрик:

– Стоять! Именем инквизиции!

– Проклятье Девы-Матери на них, – прошипела Хлоя.

Беллами хлопнул свою лошадь по крупу и взревел:

– Ходу!

И мы погнали, гремя копытами по грязи, спеша уйти от когорты. Скакали мы во весь опор, но наездник из старика Рафы был паршивый, да и скакунам нашим после утомительного ночного заезда требовался роздых. Обернувшись, я увидел, что когорта настигает нас, а уж если предстоит драться, холоднокровка, то не дело тратить силы на бегство.

Я взялся за рукоять Пьющей Пепел и извлек ее на тусклый свет дня.

«Не т-та ли это монахиня, к-которую ты подстрелил?»

– Та самая.

«Выглядит расстроенной. Надо б-было ей цветы послать. Д-девушкам цветы нравятся, Габриэль».

– Убери лютню, Бушетт! – воскликнул я. – Тут драться надо!

– Нет! – послышался крик.

Я уловил какое-то движение и обернулся: через лес, проворно, как олень, в вихре рыжевато-белокурых прядей к нам неслась Сирша, а за ней размытым красным пятном – Феба. С невиданной ловкостью рубака вскочила в седло впереди Рафы и схватилась за поводья.

– Их слишком много, не отбиться! За мной!

Сирша направилась в мертвый лес у обочины. Следом за ней поскакали Хлоя с Диором, а Беллами, проезжая мимо меня, подмигнул. Лютни из рук он так и не выпустил. Я задержался, чтобы выстрелить из пистолета, а потом понесся следом за бардом. Вместе мы проломились через гнилой кустарник и высоченные заросли шампиньонов да поганок.

Свет потускнел, сверху руками попрошаек раскинулись спутанные ветви. Погоня не отступала, и я услышал новый окрик: «Во имя инквизиции, стоять!» Ну, право слово, когда это помогало? Я не знал, куда заводит нас рубака, но в лесу она ориентировалась отменно, и вот мы летели по замерзшей ежевике, сквозь ветки, и наконец очутились в узком овраге.

Лощина была глубока и широка, а над головами у нас сплелись покровом старые корни и свежая поросль душильника. Львицы поблизости не было, а Сирша жестом остановила нас и приложила палец к губам – молчите, мол. Хлоя склонила голову в молитве, Рафа теребил колесо на шее. Снова протрубил рог, и тихо, приближаясь, загрохотали копыта.

– Талия! – прокричала женщина. – Ты их видишь?

– Валия! Сюда!

«Мне нравится ее г-голос. Это голос красавицы. Она к-красивая?»

Я сердито посмотрел на меч, на образующую эфес посеребренную фигуру женщины.

«Я не в настроении сегодня кромсать монашек, Габриэль. Накромсалась б…»

– Заткнись, – прорычал я.

Рафа глянул на меня через плечо.

– Я молчу, Угодник.

– Тщ-ш-ш! – шикнула на нас Сирша.

Топот копыт стал громче, послышался хрип коней и неровное дыхание всадников – когорта приближалась. Если бы эти шавки Господни нагнали нас, в овраге началась бы кровавая бойня, но они яростным громом пролетели мимо в десятке-другом ярдов к югу, и мое сердце успокоилось. Хлоя осенила себя колесным знамением; Диор у нее за спиной стиснул в руке кинжал: от морозца его щеки разрумянились, а губами он сжимал нераскуренную сигариллу. Мальчишка взглянул на меня из-за мочалки своих белых волос, и в его взгляде я увидел больше ярости, чем страха.

Этот Диор Лашанс мог быть кем угодно, но только не трусом.

Звуки погони стихли. Когда на меня сверху упала тень, я вздрогнул, но, подняв взгляд, увидел на краю оврага Фебу. Горная львица смотрела на меня сверкающими золотыми глазами, а из-за шрама ее оскал напомнил улыбку.

– Пронесло, – шепнула Сирша. – Погнали отсель.

Не говоря ни слова, мы подчинились и вывели коней из оврага. Затем свернули на север и поехали сквозь падающий снег; бежавшая позади колонны Феба поглядывала на меня со Шлюхой голодными глазами. Судя по звукам, инквизиторский отряд удалялся в противоположную от нас сторону, однако я понимал: скоро они сообразят, что их обдурили.

– Ты их знаешь.

Подняв голову, я увидел, что Диор смотрит на меня со своего места за спиной у Хлои.

– Ты знаешь этих сучек.

– Мы пересекались. Коротко.

Беллами посмотрел на меня искоса, а отец Рафа уставился с любопытством.

Даже Хлоя метнула в меня недобрый, подозрительный взгляд.

– Как это вы встречались?

– Я выстрелил одной из них в спину и увел лошадь.

Диор фыркнул. У Хлои отвисла челюсть.

– Габриэль де Леон, ты стрелял в монахиню?

– Убивать не хотел. То есть… специально не хотел. – Я чуть огорченно поскреб подбородок. – Хотя я впечатлен, что те порченые их не убили.

Хлоя так и вытаращилась на меня, а я лишь пожал плечами.

– Длинная история.

В самой верхней комнате башни Жан-Франсуа прокашлялся и нетерпеливо постучал пером по страничке книги.

– Напоминаю: как…

– Инквизиция – это сестринский орден Единой веры, – вздохнул Габриэль. – Наделенный полномочиями искоренять ересь в церкви. В отличие от большинства орденов, эти сестры не присягают ни Богу, ни Деве-Матери, ни мученикам. Только Наэлю, ангелу благости. Но смысла в этом не больше, чем в моих речах после четвертой бутылки вина.

– А если точнее? – спросил вампир.

– Если точнее, то это просто свора сраных садисток. Они верят, что блаженство по-настоящему ценят, лишь избавившись от боли, и единственная служба, которую они отправляют, это пытки. – Габриэль поднес бокал к губам. – «Узда сплетен», «Вилы еретика», «Грудорвака». Больные сучки изобрели все это. Когда в шестьдесят четвертом году в ереси обвинили старого кардинала Бродо, то его препоручили заботам верховной инквизитрикс из Башни слез в Августине. Говорят, с него спустили шкуру, а потом на ночь оставили в соли, чтобы предотвратить заражение. Через день бедолага сознался во всем, а его еще неделю продержали в живых. В конце ему скормили его же причиндалы и оставили истекать кровью.

Жан-Франсуа выгнул бровь.

– Это правда?

– С хера ли мне знать. – Габриэль пожал плечами. – Правда не должна портить хорошую сказку. Но на банкет их лучше не приглашать. Если только ты не любишь беседы о том, как в детстве тебя недолюбили и как лучше всего спихивать щенков с моста, чтобы не запачкать кровью сапожки.

И да, верно, я выстрелил одной из них в спину, а эти сучки любили затаить обиду. Говорят, лучшая месть – это жить припеваючи, но ведь куда приятнее сплясать при кровавых лунах в накидке из шкуры врага. И судя по тому, как нервно мои товарищи переглянулись, я понял: когорта, когда я наткнулся на нее, застрявшую в грязи, а потом увел Шлюху, – ехала в Гахэх не за тем, чтобы снять пробу с водки.

За нами и так гнался сын Фабьена Восса, но маленькая шайка Хлои, похоже, умудрилась привлечь внимание еще и инквизиции.

Дерьмище, в котором я оказался, внезапно стало глубже фута на три.

– На ночлег мы устроились ближе к закату, в лесистой лощине, затянутой холодным туманом. Когда-то давно там стояла охотничья лачуга, от которой остались только развалившиеся стены да костровая яма. Деревья давно высохли и стенали под гнетом грибных венков всех оттенков бледности. Одно радовало – тут нам не докучал проклятый ветер.

Я к тому времени не спал часов тридцать, а уж не курил – Дева-Матерь знает сколько. Глаза превратились в два шара из песчаника, а кожа готова была сама отойти от плоти. И вот, когда остальные повалились на свои лежанки под прикрытием стен и печальных заплесневелых деревьев, я стал отламывать ветки пониже. Хлоя, скорчившись рядом с Диором под теплой накидкой из темного меха, посмотрела на меня и спросила:

– Что ты делаешь, Габи?

– В чистописании упражняюсь.

– Разумно ли разводить костер, Угодник? – спросил отец Рафа. – А вдруг…

– Инквизиторам тоже надо спать, священник, а если Велленский Зверь отыщет нас то, oui, огонь нам пригодится. Жаркий, как во чреве ада. – Я отломил еще ветку. – Однако наш темный принц еще какое-то время нас не тронет. Для начала ему нужно отыскать мост через Юмдир, и его руке на то, чтобы отрасти, понадобится неделя или около того – смотря как он питается.

Беллами потрясенно покачал головой:

– Ты отрубил руку старожилу крови Восс?

– В небе светило солнце. Мне повезло. В следующий раз ни того ни другого ждать не стоит.

– Не боись, отче. – Сирша устроилась в корнях гнилого дуба и кивнула Рафе. – Мы с Фебой отдохнем малеха и заступим на дежурство.

– Мы все будем дежурить по очереди. Ты, мальчик, – прорычал я Диору, – не расслабляй очко, работа не ждет. Вынь курево изо рта и найди топливо.

Диор поначалу окрысился, но когда Хлоя кивнула ему, он все же выбрался из-под теплого меха. Сунув сигариллу за ухо, он зябко поднял вычурный воротник и побрел к оссийке.

– Можно одолжить твой топор, Сирша?

Девица убрала с лица косички и спросила:

– Нахера?

– Нашему герою нужны дровишки.

– Ты Добротой хочешь деревья рубить? Надо бы тя за энто выпороть.

Диор вскинул подол кафтана и покрутил тощим задом.

– Ишь дразнится, – рассмеялась Сирша. – А ну пшел с глаз моих.

– Не надо ничего рубить, мальчик, – сказал я. – Просто собирай хворост. Ищи чего посуше.

Улыбка мальчишки сделалась кислой, но он подчинился и отправился искать хворост близ развалин. Хлоя следила за ним, что твоя орлица – за птенцом.

– Не отходи далеко, Диор.

Я бродил среди деревьев, краем глаза поглядывая на рубаку. Снаряжение Сирши впечатляло: тяжелые сапоги и брюки с красивым тиснением в виде когтистых рук; точно такое же украшало и ее щит. Но секира у нее коленях была просто шедевром: оба ее лезвия покрывала потрясающая гравировка, вечноузлы. И если я не ошибался, топорище вытесали из чистого любоцвета.

– Доброта, говоришь?

Она холодно посмотрела на меня, почесывая львице за ухом.

– Энто чтоб…

– Убивать ею людей. Очень умно. Знаешь, один человек сказал мне, что если ты даешь клинку имя, то, значит, просто мечтаешь прославить свое.

– Слова мужа, Угодник. – Сирша потянула носом и поглядела на сломанный меч у моего бедра. – Ты потому ее кличешь Пьющей Пепел?

– Я этому мечу имени не давал, девочка. Оно уже было у него.

– Так и у меня оно есть. Буду те благодарна, если станешь звать меня по имени, и чтоб никаких «девочек».

– Пьющая Пепел, – проворковал Беллами, возвращаясь от лошадей. – Вот уж не думал, что увижу ее воочию. В Августине все еще слагают песни о тебе и о ней, шевалье. Черный Лев и его кровавый клинок. – Он сдвинул шапочку на затылок и лихо улыбнулся. – Боже правый, что за рассказы я слышал…

– Чего ж ты этакого слыхал? – спросила Сирша.

– Я уж думал, ты не спросишь! – Беллами присел у костровой ямы и снял со спины лютню. – Однако нет историй слаще песни, мадемуазель Сирша. Итак, готовьтесь! Эту я услышал при дворе лэрды а Мэргенн. Называется она «Битва при Бах-Ши…»

– Не смей, сука, – рассердился я. – Хочешь принести пользу, певун, собери еще дров. Иначе найду твоей лютне верное применение, сожгу ее.

Юный Беллами улыбнулся мне как ни в чем не бывало.

– Тогда после ужина?

У отца Рафы нашлось в избытке припасов, и он повесил котелок на огонь, помешивая в нем суп. Я бы назвал аромат блюда вкусным, если бы мои мысли не занимал голод иного рода. Из седельных сумок я достал небольшой походный цех и поставил чугунное приспособление поближе к огню – разогреваться. Рафа и Беллами восхищенно следили за тем, как я наполняю соленой водой внешнюю сферу. Дрожащими руками я достал из-за пазухи фиал, до краев наполненный чудесной ярко-красной кровью.

– Что это? – спросил сидевший по другую сторону костра Диор.

– Все, что осталось от дочери Дантона Восса, – ответил я.

Слил кровь во внутреннюю камеру цеха и подкрутил клапан давления. Через несколько часов она высохнет, и только тогда ее можно будет смешивать с остальными компонентами, поэтому я достал трубку и насыпал в чашечку мизерную дозу из скудеющих запасов санктуса. Просто чтобы заглушить жажду, пока готовится свежая партия.

– Кровь, – сообразил мальчишка. – Ты, как они, употребляешь кровь.

Зажав губами мундштук трубки, я чиркнул огнивом.

– Я – совсем не они, мальчик.

– Угодники-среброносцы – хорошие люди, Диор, – сказала Хлоя, плотнее кутая мальчишку в меха. – Рождаются от отцов-вампиров, но бьются на стороне света. Санктус – святое причастие, оно помогает сдерживать нечестивую жажду. Габриэль – праведный воин Господа.

Я вдохнул, наполнив легкие дымом, и глаза у мальчишки расширились, когда мои налились багрянцем. Качество крови было паршивым, но жажда покинула мое нутро, а ночь вдруг озарилась и расцвела: все стало четче, как удары мечом, мягче, будто лепестки, и глубже, словно сон.

Отец Рафа осенил себя колесным знамением, Сирша следила за мной с любопытством, Беллами не сводил глаз с Пьющей Пепел, извлекая из лютни аккорды. А я вдыхал красный-красный дым.

– И давно эти инквизиторы за тобой гоняются, Хлоя?

Сестра взглянула мне в глаза. Убрала с лица витую прядку и осмотрела сидящих вокруг костра. Ясно же было: они что-то утаивают. Мы с ней давно не виделись, но нас связывала общая история, и потому мне стало чуточку больно, ведь она мне больше не доверяет.

– Месяца два. От самого Лашаама.

– А что случилось в Лашааме?

– Неча те о том знать, Угодник, – сердито проговорила Сирша и почесала львице под ошейником. Зверюга раскатисто замурчала.

– Я что вам, гриб затраханный? Это же вы, народ, пригласили меня на этот танец, так что если думаете и дальше держать меня в неведении и кормить херней…

– Я не спрашивала тя о цвете неба, Угодник. Не я звала тя, а сестра. Собрался топать с нами до самой Вольты и покромсать энтим мечом козла, что пытается сцапать нас? Лады. Но мы те сказали все, че те знать надо.

Беллами смущенно откашлялся. Я бросил рассерженный взгляд на Хлою, но та молчала. От трепки ее спас отец Рафа – постучав поварешкой по дымящемуся котелку, он сказал: «Суп готов».

Священник разлил еду по деревянным плошкам. У меня целый день росинки маковой во рту не было, и я вынужден был признать, что пахнет суп просто божественно. Я уже привалился спиной к одной из стен и вознамерился, наконец, пожрать, как вдруг Рафа прочистил горло и поднял подвешенное к шее колесо.

Вся компания у костра склонила головы и закрыла глаза, готовая вознести Богу благодарственную молитву.

– Отец наш Небесный, – сказал Рафа, – благодарим Тебя за щедрость, дарованную Твоей наищедрейшей рукой. Благодарим Тебя за это товарищество, собравшееся по Твоей божественной воле. Приветствуем нового друга, Габриэля де Леона, и просим дать шев…

– Эй!

Рафа вздрогнул, когда в костер, подняв фонтан искр, упал кусок битого кирпича. Онемев, священник уставился на меня, а я предостерегающе вскинул еще осколок.

– Не молись за меня, старик. Не смей.

В повисшей над костром звенящей тишине Рафа встревоженно посмотрел на Хлою.

– Прости, шевалье. Я лишь просил Вседержителя благосло…

– Нравится болтать впустую – на здоровье. Только меня не втягивай.

– «Ни слова во славу Господа Всемогущего не пропадает зазря. И ни…»

– «…ни одна молитва, обращенная к небу от сердец праведных, не останется без ответа». Я знаю Писание, священник. Эту дребедень продавай деревенщинам по prièdi.

Взгляд Рафы упал на семиконечную звезду у меня на ладони.

– Разве сыны Сан-Мишон не праведные слуги Господа Всевышнего?

– Слуги? – краснея, ощерился я. – По-твоему, я стою на коленях?

В установившейся холодной тишине слышно было только, как потрескивают дрова в костре. Я проглотил суп, бросил пустую плошку к ногам старика и поднялся.

– Хочешь называть плевок океаном – на здоровье. Петь песни глухим – мне насрать. Только не произноси моего имени, слышал, поп?

– Слышал, шевалье. И Вседержитель тоже тебя слышит.

– Не сомневаюсь, старик. Вряд ли только Ему есть дело.

Я снова чиркнул огнивом и докурил что осталось в трубке. Потом достал из седельной сумки одну из прихваченных в Гахэхе бутылок водки.

– Поспите. Я первым дежурю.

Положив руку на эфес Пьющей Пепел, я медленно пошел во тьму. Спиной ощущал их взгляды, но внимания не обратил. Ночь ожила и пела, в жилах гудел кровогимн, а позади у костра Диор прошептал Хлое, тихо, так что не услышал бы простой смертный:

– Вот тебе и праведный воин Божий, мать его…

– Проснулся я ближе к рассвету.

Кровогимн в жилах притих, во рту стоял кислый привкус похмелья. Сон был полон кошмаров, и я жалел, что вообще заснул. Отдохнуть мне, впрочем, было нужно, и я свернулся под мехами, пытаясь зарыться в них. Но оглядев стоянку, я заметил, что лежанка Диора пуста.

Я поднялся. Мускулы ныли, было холодно. Тьму перед рассветом, казалось, отлили из стекла: неподвижную, черную и острую. Снегопад прекратился. Рафа, Хлоя и Беллами спали, устроившись поближе к тлеющим углям; лошади сгрудились, чтобы согреться, и Шлюха стояла в самой середине. Сирша вызвалась нести вахту перед рассветом, но ее не было видно. Я подошел к лежанке Диора и попинал ее мыском сапога… Oui, никого.

Затем я проверил походный цех: кровь птенца высохла, превратившись в плотные темные хлопья. Оттолкнув устройство от костровой ямы, я отправился оглядеться.

Я без труда шел по запаху Сирши – кожа и железо – через мертвую рощу. Прекрасно видя в темноте, выбрался из лощины и где-то ярдах в ста от лагеря нашел ее. Она привалилась к трупу старого дуба.

Обнимая Диора.

Они нежно целовались. Сирша была выше, ее руки лежали на плечах мальчишки, а он обхватил ее за талию. Сирша погладила его кончиками пальцев по краешку челюсти, запустила пятерню в бледные локоны. Мальчишка нежно притянул ее к себе, целуя еще жарче. Опустил руки ниже, и Сирша засмеялась, когда он дошел до полы килта.

– Помедленней, цветочек, – шепнула она. – Не спеши.

Он с улыбкой взглянул на нее блестящими глазами.

– Ты прекра…

– Не помешал, надеюсь?

Парочка зашипела и разомкнула объятия. В мгновение ока Сирша схватила топор из-за спины и, щурясь на меня со сдержанным гневом, оправила килт. Ее губы алели после поцелуя Диора. Сам Диор у нее за спиной, ошеломленный, спешно застегивал пуговицы.

– Тебе полагается нести дозор, – напомнил я Сирше, пристально глядя на нее.

Рубака утерла подбородок и зло уставилась на меня.

– Да ты за нас обоих неплохо справляешься.

– Хорошо все разглядел? – сердито спросил Диор.

– Если тварь, что за нами гонится, нападет ночью, то ты, мальчик, сам все хорошо разглядишь… Это я про твои потроха.

Сирша покачала головой и убрала косичку за ухо.

– Я и мышь последнюю на милю вокруг слышала, Угодник.

– Я спокойно подошел к вам со спины, а ты и ухом не повела.

– Мы-то нет, а вот она…

Львицу я почуял еще прежде, чем увидел ее: донесся мускусный запах, и за спиной у меня басовито зарычали. Обернувшись, я увидел смотрящие на меня золотистые глаза-щелочки. Я с невольным восхищением поглядел, как Феба, крадучись, выходит из темноты: эта зверюга обманула мои чувства бледнокровки и подобралась незаметно.

– Сочти она тя угрозой, и порвала б твой красивый зад, как именинный пирог, на куски. – Сирша улыбнулась. – Феба видит то, чего не видать мне. Так что, когда мы на страже, не боись.

Диор к тому времени застегнулся и прошипел сквозь стиснутые зубы:

– И, может, не будешь в больше совать нос не в свое дело?

Все еще красный от смущения, мальчишка метнул в меня убийственный взгляд и потопал назад в лагерь. Он, спотыкаясь, брел по неровной земле во мраке и с жаром матерился. Проводив его взглядом, я бесстрастно посмотрел в холодные зеленые глаза Сирши.

– Он маловат, не находишь?

Девица облокотилась о топорище Доброты и отбросила с плеча косички. Сейчас она была похожа на львицу, что обходила нас кругом среди гнилых корней, – такая же тихая и свирепая.

– Не так уж и много парнишек его возраста, которым хватает ума отказать красивой девушке в перепихоне. Но я думал, ты умнее и не станешь ему такого предлагать. Сколько тебе, двадцать? А ему? Четырнадцать?

– Мне девятнадцать.

– Ох, дьявол, ладно, уж прости.

– Ты ему не батя и не друг. Так не один ли те хер, Угодник?

Я немного поразмыслил над ее словами. Оказалось, от обязанностей она не отлынивает, ее львица крадется бесшумнее меня и в темноте, наверное, видит не хуже. Наконец я пожал плечами.

– А знаете, вы правы, мадемуазель Сирша. Мне похер.

И я уже развернулся, собираясь уйти.

– Зачем ты здеся? – зло спросила рубака.

Я обернулся и посмотрел на нее, как хищник – на добычу. Она была высока, широка в плечах и мускулиста. Наверно, всю жизнь обучалась владеть топором и щитом. Ее накидка из волчьей шкуры и кольчуга были увешаны талисманами в виде красных полумесяцев, а в косичках виднелись золотые кольца. На кожаной одежде я заметил тиснение в виде сцепленных когтей, а ошейник изображал сплетение вечноузлов – точно такой уже украшал шею львицы. Судя по всему, Сирша происходила из богатого клана. Возможно, как-то связанного с колдовством.

– Просто старому другу помогаю, – ответил я.

– Брехня, – фыркнула Сирша. – В Гахэхе ты этого старого друга быстро лесом послал. Помнится, те дно бутылки интересней было. И уж точно ты не по делам веры к нам прибился.

– То же могу и о тебе сказать.

– Правда, что ль?

Я указал на ее килт в черно-зеленую шашечку.

– Я не сразу этот узор вспомнил. Очень похоже на плетение клана а Риган, но я вашего брата встречал во время осады Бах-Шиде. Ты солгала Хлое и остальным, ты не Риган. Ты из клана Дуннсар.

Феба утробно зарычала на меня.

Тогда я сам обнажил клыки и зарычал на львицу.

– И че? – зевнула Сирша.

– А то, что ты, может, и бубнишь вместе со стариком Рафой благодарственные молитвы за ужином, но Единой веры в тебе меньше, чем у меня в мочке уха.

– Моя вера крепка, Угодник. Просто верю я не во Вседержителя, мучеников и прочее.

Я движением головы указал на татуировку в виде переплетенных лент у нее на лице.

– В Луноматерь, да?

– В тех, кто достоин.

– Мальчишка вроде как знает, где Грааль святой Мишон. Чаша, в которую собрали кровь самого святого Спасителя. Отсюда вопрос: с какого хера безбожница и язычница рискует жизнью в поисках чаши, в которую даже не верит?

– Рискую жизнью? – Сирша улыбнулась, хищно сверкнув зубами. – Ничем я не рискую, Угодник. Сегодня мне пасть не суждено. И завтра тоже. – Она коснулась татуировки на лице. – Ни один муж меня не убьет, никакой дьявол на меня не покусится.

– Пошутили и ладно. Зачем ты едешь с Диором?

– Целуется хорошо.

– Ну, это смотря какой прожарки мясо любишь.

– Подрумяненное с кровью, как и ты, полукровка? – Сирша взглянула на карман, в котором у меня лежала трубка. – Знаешь, бабуля меня о таких, как ты, предупреждала.

– Таких, как я?

– О чудовищах. Чудовищах в шкуре людей.

Сирша подошла почти вплотную, высокая, шести футов ростом, если не больше. За спиной у меня кружила львица, я чувствовал ее горячее дыхание.

– Незачем те знать, отчего я с ними, Угодник. Достигнем Вольты, и ты свалишь к се домой, к красавицам жене и дочке да к бутылке – и не будешь знать забот. А до тех пор не суй нос не в свое дело и мнение свое держи при се. Тогда славно поладим. Идет?

Не дожидаясь ответа, рубака откинула назад косички и тихо прошла мимо меня. Львица задержалась еще ненадолго, а после юркнула в тень следом за хозяйкой.

Отправившись за ними по пятам, я со вздохом произнес:

– Идет.

– При всем уважении, добрый отче, но голова у вас в заднице.

– При всем уважении, добрая сестра, человек в моем возрасте не столь гибок.

Вернувшись в лощину, я застал Хлою и Рафу за ожесточенным спором у костра. Хлоя запустила пальцы в непослушные кудри, нимбом окружавшие ее голову. Сирша все еще пропадала где-то в лесу, а Беллами бренчал на лютне – которую поспешно спрятал, едва заслышав мои сердитые шаги. Диор дулся, накрывшись меховой накидкой, и дымил сигариллой. В его взгляде читалась именно та ненависть, с которой мальчишка четырнадцати лет смотрит на мужика, застигшего его врасплох и не давшего выпустить змея порезвиться.

– Сан-Мишон по пути, Рафа, – говорила Хлоя. – Там мы и найдем ответы.

– В этом-то я не сомневаюсь, – ответил священник, помешивая суп в котелке. – Просто до Сан-Мишона больше тысячи миль, а Сан-Гийом куда ближе.

– Сан-Гийом – винокурня, Рафа, – со вздохом напомнила Хлоя. – А Сан-Мишон – крепость. Когда Вечный Король пронесся по Нордлунду, ему хватило одного взгляда на его столпы, чтобы счесть за лучшее просто обогнуть их. Там-то мы и положим конец мертводню.

– Для пути в тысячу миль нам потребуется пополнить припасы. Не снег же нам есть, Хлоя.

– Добрый отче говорит весьма по делу, сестра. – сказал Беллами.

– Придется сделать крюк в несколько недель, – напомнила Хлоя.

– Добрая сестра говорит весьма по делу, отче. – Беллами кивнул.

– Опять эта сраная картошка? – сердито спросил я, заглядывая в суп Рафы.

– Oui, шевалье, – кивнул Рафа. – Мое коронное блюдо.

– Кто бы сомневался.

– А ты что скажешь, Габи? – спросила Хлоя.

Налив себе плошку дымящегося варева, я посмотрел на нее, затем на старика. Правду сказать, мне похер было, в какую сторону они направятся – и так и этак мальчишка послужит приманкой для Дантона.

– Скажу, что лучший способ посадить корабль на рифы – это поставить у руля сразу двух капитанов. Придется одному из вас править, а другому заткнуться пробкой.

Хлоя выпятила челюсть и смерила Рафу взглядом.

– Значит, в Сан-Мишон.

Старик поправил очки на носу и поскреб седую щетину на черепе.

– Как угодно, добрая сестра.

– Согласие! – воскликнул Беллами. – Ура!

– Бушетт, сука, заткнись! – зарычал я на него.

Мы оседлали лошадей, и Сирша повела нас через мглу. Снова повалил снег; протаскавшись по лесам еще два дня, мы наконец вышли на раскисшую северную дорогу, что извилисто вела в Оссвей. Кругом раскинулись грязные, заросшие грибами холмы, на которых некогда зеленели луга. Впереди пятном маячила еще одна мертвая роща. У перекрестка нам попалась обсиженная воронами клетка на столбе: она поскрипывала на кусачем ветру, а на ржавеющем металле было выведено слово «ведьма». Рафа с Хлоей осенили себя колесным знамением, а Диор посмотрел на клетку, крепко стиснув зубы.

Внутри лежали останки старухи.

Любой, кто сумеет интересно рассказать о том, как отряд целыми милями молча тащится по дороге, – рассказчик получше моего. Сирша с Фебой зашли вперед, разведывая путь. Остальные ехали, сгорбившись в седлах. Рафа щурился на потрепанный томик Писания, теребя в пальцах знак колеса. Я таращился в свою старую карту, Беллами дрочил свой деревянный хер, а Диор болтал с ним о том и этом. Погода была просто отвратительной, но перед отъездом из развалин охотничьей хижины я успел растолочь кровь птенца. Так что бандольер у меня был нагружен десятком доз первосортного санктуса, и я радовался, как свинья в дерьме.

Беженцы попались нам через пять дней.

Сперва мы увидели бредущую навстречу жалкую горстку, но потом я разглядел сквозь снегопад целую колонну. Их были сотни: они тащили ручные тележки, нагруженные остатками покинутой жизни, и несли за спинами маленьких детей. Я даже заметил среди них уставшего от жизни ослика – печального и отощавшего. Колонна прошла мимо, молча, – и даже когда отец Рафа окликнул их, они продолжали брести по щиколотку в грязном снегу, точно призраки.

– Твою Богу душу мать… – прошептал Диор.

– Не богохульствуй, Диор, – тихо упрекнула его Хлоя.

– Откуда их столько?

– Это оссийцы, – ответил я, кивнув на килты. – Далеко на западе отсюда есть деревня под названием Валестунн. На север есть деревня покрупнее, Винфэл…

– Габриэль де Леон?

Услышав свое имя, я удивленно моргнул и стал озираться в поисках окликнувшего меня. И там, среди беженцев, разглядел замызганного человека лет тридцати, у которого на плечах сидела светловолосая девочка. Он был высок, сед, а из-за грязи на лице на меня смотрели ярко-голубые глаза.

– Мученики и Дева-Матерь, энто ж ты!

Пока я хмурился, пытаясь вспомнить лицо этого человека, он двинулся ко мне и протянул ладонь. Сдвинув треуголку на затылок, я соскользнул с седла в снег и пожал ему предплечье. Рука у него была – кожа да кости, а вот пожатие оказалось стальным.

– Ты меня уж не упомнишь, – сказал он. – Но мы вместе бились под Трюрбале. Я был молотобойцем в отряде леди а Кинн в тот день, когда ты освободил…

– Лахлунн, – вспомнил я, щелкнув пальцами. – Лахлунн а Кинн.

– Точно ж! – Он удивленно моргнул и глянул на девочку, сидевшую у него на плечах. – Видала, кроха? Сам Черный Лев припомнил твого старого папку!

– Рад снова встретить тебя, mon ami, – улыбнулся я. – Как живешь?

– А, – вздохнул он. – Когда беда миновала, пытался честно зарабатывать. Просрал ходулю-то. – Он тростью постучал себя по ноге. – Грибным фермером заделался, ага… Но прошлой зимой Дивоки взяли Дун-Кинн, а когда замок пал, жизни не стало. Вот, ковыляем за Юмдир, в Зюдхейм, пока зимосерд не врезал.

Я мрачно кивнул и выдавил улыбку для девочки.

– А кто эта кроха-рубака?

– Эшлинг. – Он потрепал девочку по щеке. – Скажи привет, цветочек.

Девочка так сильно опустила голову, что волосы упали ей на лицо.

– А, извини, Лев. Стесняшка она.

– Светлой зари, мадемуазель Эшлинг. – Я взял ее за пухлую ручку и поцеловал в ямочки на месте костяшек. – Этот старый страшный тролль украл тебя у фей? Или ты просто пошла в красавицу маму?

Девочка понурилась, а улыбка спала с лица ее отца, как разбитая маска. Я мгновенно сообразил, в чем дело, хотя они и слова не сказали. Тысячу раз, за тысячи миль отсюда – и, казалось, тысячу жизней назад – я слышал похожий рассказ.

– Соболезную, а Кинн, – пробормотал я, – твоей потере.

Мужчина харкнул, протер грязные глаза, а потом оглядел наш отряд: Рафа с Хлоей осенили себя колесным знамением, а Диор холодно смотрел в ответ.

– Прошел слушок, будто б ты мертв, Лев.

– Не вышло.

– Куда едете?

– К реке Вольта.

– На север? – Мужчина выгнул бровь. – Да там же ж нет ниче, токмо развалины да порченые, Угодник. А на западе и того хужее. Мы вот из Валестунна идем, для него надежды нет. Когда пал замок, порченые слетелись туды, как мухи на говно.

– Порченые… А есть владыка крови, который их ведет?

– Нет. То местные, оборванцы. Владыки Дивок нынче на запад поглядывают, двинули на Дун-Мэргенн. Но ты ж сам знаешь, каково энто: нежить сволочная и без водителя по округе шастает, в стаи сбивается. Их там десятки. Кого убьют – почитай, сам восстанет мертвяком гнилым. Лучше уж двигать на юг, пока морозы не врезали. Грят, там лучшее.

– Слегка, – кивнул я. – Только в сторону заката далеко не забредайте. Все, что к западу от Суль-Адаира, нынче под Честейнами.

– Благая Дева-Матерь, – прошептал он.

– Темные деньки, – кивнул я. – А ночи еще темнее.

– Но все же ж, раз Черный Лев снова на коне, все наладится. – Лахлунн просиял и хлопнул меня по плечу. – Знаешь, я тот день в Трюрбале по сию пору вспоминаю. Самый славный день в моей жизни. Ты там был словно длань Вседержителя. Голый по пояс, весь в крови… Прям как в старых легендах. Серебро все поле брани озаряло. Я охренел знатно. – Он покачал головой; глаза у него так и сияли. – Я потом младшенького в твою честь назвал: Габриэль.

– Это честь для меня, mon ami. – Я улыбнулся, приложив ладонь к сердцу. – И где же молодой ле…

Я не договорил, видя, что мужчина понурил голову, а девочка смотрела на меня со слезами на глазах. И эту историю я тоже хорошо знал. Не дыша, я пожал Лахлунну руку и похлопал его по плечу, хотя делу это, сука, не помогло бы.

– Безопасной дороги, а Кинн.

– Езжай с Богом, Угодник.

Мы провожали толпу, несущую за спиной скарб – остатки прежней жизни – и бредущую на свет, который уже готов был погаснуть. Я посмотрел на Диора, кривясь от презрения к его тщетным надеждам: эту тьму не окончила бы никакая волшебная серебряная пуля, божественное пророчество или, сука, священная чаша. Здесь и сейчас окружало нас, и оно же станет вечным будущим. И если бы я этого сопляка не выбрал на роль наживки для Дантона, то надавал бы ногой по роже так, что он потом срал бы зубами.

– Все еще хочешь ехать на север, mon amie? – спросил я у Хлои.

– Один капитан, Габи. – Она посмотрела мне в глаза. – Один курс.

Я кивнул и глянул на сгущающуюся впереди мглу.

– Как угодно.

– Буря настигла нас, как удар молота, двумя дня позднее. С севера с воплем налетел ветер, снежные хлопья секли, будто ножи, и я отчасти надеялся, что Лахлунн и Эшлинг а Кинн успели найти теплое местечко, где преклонить голову, но вообще, конечно же, и сам боялся околеть.

Габриэль потянулся к бутылке, чтобы заново наполнить бокал, и взглянул на Жан-Франсуа.

– Ты хоть помнишь, каково это – мерзнуть, а, холоднокровка?

Вампир немного помолчал. На фарфоровом лбу у него залегла крохотная морщинка.

– Я так понимаю, это очередная твоя неудачная попытка сострить, Угодник? Возможно, тебе лучше держаться шуточек про проституток. С ними ты хотя бы на своем поле.

– Я говорю о настоящем холоде, – сказал Габриэль. – Не о том, что в могиле, а о том, что загоняет тебя в нее. Когда не гнутся онемевшие пальцы, когда обручальное кольцо – как ледышка, и больно дышать. Вот о каком холоде речь.

Историк склонил голову набок и погладил бледными пальцами эмблему Честейнов, процитировав девиз клана:

– Беды червей волков не заботят.

Габриэль сделал большой глоток вина.

– Не скучаешь?

– По чему? По тщетности построения жизни, которая однажды пойдет прахом?

– По мягкой подушке после тяжелого дня в трудах. По улыбке в глазах дочери, когда появляешься на пороге. По радости в объятиях возлюбленной.

– Возлюбленной, которая состарится и увянет, тогда как я останусь неизменным? – Жан-Франсуа изобразил холодную и слабую улыбку. – Если только я ее не убью, разумеется. Молиться Богу и ангелу Фортуне, чтобы возлюбленная восстала целой и прекрасной, а не гниющей мерзостью? Или чтобы вовсе осталась мертва? – Вампир покачал головой. – Любовь – блажь для смертных, Угодник.

– Похоже на слова умудренного опытом.

– Муки пустого желудка, или переполненного мочевого пузыря, или от холодного очага. – Историк взмахнул рукой; на глаза ему упал золотистый локон. – Плоть, Угодник. Это все слабости плоти, а меня ни одна смертная боль не трогает. Ни один грех плоти не сравнится с моментом, когда молодая и горячая кровь бархатисто и густо разливается во рту. Подлый вор, время, уже не явится за моей красотой. И когда храм твоего тела, де Леон, сгниет и станет добычей червей, когда твои ребра станут их стропилами, а чрево – бальной залой, я останусь точно таким, какой я сейчас. Я неизменен. Вечен. И ты еще спрашиваешь, скучаю ли я по былому?

Габриэль с улыбкой поднял бокал.

– Поверь, вампир, вечно не длится ничего.

– Мое терпение – точно. – Жан-Франсуа постучал пером по странице. – Буря.

– Буря. – Габриэль со вздохом потянулся.

Было холодно, как в одинокой постели. С каждым годом зимы становились все суровее, и оттепели не успевали сменять их. Но я засиделся на юге в Зюдхейме, где все еще теплилась весна, и вот теперь, ссутулившись в седле и пряча руки под мышками, скучал по теплу и уюту. Поэтому, когда Хлоя сказала мне, перекрикивая воющий ветер: «Габи, больше так нельзя!», я с облегчением выдохнул облачко пара.

– Знаю! – Я мотнул головой в сторону бледных холмов. – Кажется, Винфэл всего в нескольких милях к северо-западу отсюда! Можем срезать через проселок и будем там через несколько часов!

– Дорогу знаешь? – прокричал Беллами.

– Мы знаем!

Из-за ослепительного снега возникла Сирша, обернувшая лицо волчьей шкурой. Рядом с ней кралась Феба: брови и усы у нее заиндевели.

– Так ведите же нас, прекрасная мадемуазель! – ответил Беллами. – Куда бы ты ни ступила, всюду за тобой воспо…

– Бушетт, сука, молчи!

Сирша провела нас по прямой через заснеженную долину, и через несколько часов мы были в городе. В сердце долины лежало большое, серое, как и небо над ним, озеро. На берегу разместилась рыбацкая деревушка, окруженная, точно объятиями матери, острым частоколом. Однако, взглянув на поселение в подзорную трубу, я увидел, что кое-где стена проломлена, а несколько домов сгорело дотла. На город явно напали, и я готов был поспорить на свою кожаную флейту: я знал, кто именно.

– Есть движение? – прокричал Беллами.

Я покачал головой, прижав язык к заострившимся зубам.

– Нельзя оставаться на улице! – крикнул Диор. – Рафа замерзает!

Старик священник, голова и очки у которого покрылись изморозью, скрючился в седле.

– Д-должен п-признать, что еще н-несколько миль н-назад все, что у м-меня ниже п-пояса, утратило чувствительность.

Я кивнул.

– Едем!

Сквозь ветер и снег мы спустились к частоколу. Сложен он был на совесть: бревна тяжелые, усиленные железными скобами. Ворота все еще стояли, запертые, но само ограждение пробили мощными ударами: балки треснули, словно трухлявые. Феба первой скакнула в неровный пролом, я въехал следом, доставая Пьющую Пепел и присматриваясь к деревянным обломкам.

«К-какая пошлая демонстрация с-силы, – прозвучал ее голос. – Скорей всего, это Д-дивоки».

Я кивнул.

– И судя по силе, матерые – самое меньшее.

«Недавно п-порушили. Вряд ли высококровные т-тут задержались».

– Oui, но в могилу, которую они после себя оставили, могли вползти другие черви.

«Нам с-следует т-торопиться в Трюрбале. Атака запланирована на утро findi».

Я взглянул на эфес в виде посеребренной женщины и тихо, с жалостью произнес:

– Пью… осада Трюрбале была тринадцать лет назад…

– С кем это там болтаешь? – зло спросил Диор.

– С Пьющей Пепел! – перекрикивая ветер, подсказал ему Беллами и кивнул на мой меч. – У Черного Льва зачарованный клинок, Диор! Это магия из Легендарной эпохи! Пьющая Пепел говорит с владельцем, а некоторые легенды гласят, что она крадет душу всех, кого убивает, и убивая снова, поет их голосами. Другие утверждают, будто ей ведомо, как умрет всякий живущий на этой земле. И эти тайны она открывает всякому, кто ее держит!

Я вскинул брови, посмотрев на меч у себя в руке.

«Мне нравится н-новый шутник. Такой смешной, т-такой смешной».

– Идем! – Я указал на видневшуюся из-за крыш колокольню. – Укроемся в церкви!

По заснеженному бульвару мы проехали между плотно поставленными домами.

Буря так и неистовствовала, но дома хранили молчание. Винфэл походил даже не на городок, а на воспоминание о городке: двери висели на петлях, как сломанные челюсти, пыльные окна пятнала старая кровь.

Сказать по правде, он немного напоминал мне родной Лорсон…

– Так се придумка, Угодник, – прорычала Сирша.

Посмотрев вперед, я увидел собор на городской площади: опустошенный пламенем, уперший в небо сломанные стропила, точно ребра выпотрошенной грудины. Колокольня уцелела, но язык давно проржавел и отвалился, оставив сам колокол раскачиваться на суровом ветру.

Безмолвно.

Бессмысленно.

Рафа сидел в седле чуть живой, Хлоя и Диор отчаянно дрожали. Передохнуть на освященной земле нам не светило, зато хотя бы ждало укрытие сразу через площадь.

– В таверну!

Это было двухэтажное здание. На вывеске мужик в кожаном переднике тонул в кружке эля; ниже выцветшими буквами значилось: «Кузнец в ударе». Окна были заколочены, дверь крепко заперта, но хорошего удара ногой хватило бы…

– Стой! – крикнул Диор. – Если сорвать дверь с петель, какое это будет, на хер, укрытие?

Я поставил занесенную ногу на землю, а мальчишка метнулся мимо.

– У тебя есть ключ, умник?

– От всякого замка в империи, тупица.

Из сапога Диор достал плоский кожаный футляр. Внутри лежали железные отмычки, крючок-вращатель, молоточек и клинышек. Все это было хорошо смазано и начищено.

– Воровские отмычки, – рыкнул я. – И почему я не удивлен?

– У меня не только морда красивая, а? – пробормотал мальчишка.

Я глянул на Хлою, но та лишь криво улыбнулась. Было холодно, и пальцы у мальчишки сильно дрожали, но замок под ними отворился быстрее, чем распахивается кошель пьянчуги в минуту открытия пивной. Победно ухмыляясь, Диор толкнул дверь и манерно поклонился, когда Сирша коротко ему похлопала. Но едва он вошел внутрь, как тут же высочил назад с испуганным «сука!».

Схватив мальчишку за шиворот, я оттащил его от входа и, подняв Пьющую Пепел, сам вошел. Оглядел общий зал, щеря клыки: холод, сырость, пустота…

– В чем дело-то? – зло спросил я. – Что ты там увидел?

Мальчишка ткнул внутрь пальцем.

– Крысы.

И впрямь, пол кишел этими созданиями: тощими, черными и лоснящимися. Они смотрели на меня глазками-агатами, но стоило войти, как они бросились врассыпную, ныряя в щели между половицами и в заплесневелых стенах. Я зло обернулся к мальчишке через плечо.

– Сука, я крыс ненавижу, понял! – надулся тот.

Покачав головой, я провел отряд внутрь, а Беллами пошел устраивать лошадей в конюшне. Мебель была вся в пыли, на столах и полу валялись пустые бутылки, стены покрывала черная плесень, и всюду смердело гнилью и крысиным дерьмом. Зато мы хотя бы укрылись от ветра, а если повезет, то я еще и выпить найду.

– Гляну наверху, – сказал я. – Сирша, останься тут, с остальными.

– Хорошо бы добавить «пжалста».

Я склонил голову набок.

– Че ты там вякнула?

Юная рубака закинула секиру на плечо.

– Я те не молотобоец, с которым ты рубился в славные деньки. И не слуга, чтоб мной помыкать. Скажи, стал’быть, «пжалста».

– Мы чуть не околели, забрели в мертвый город, опустошенный холоднокровками, а ты мне тут херами предлагаешь мериться?

– Слышь, ты и так чуть че – головастиком размахиваешь. Че сейчас не так?

По скрипучим половицам я подошел к ней вплотную.

– Большое пожалуйста. На коленях прошу, побудь здесь с остальными.

Сирша ответила сердитым взглядом. Я же резко развернулся и, зло топая, поднялся на второй этаж. Там перезнакомил со своими сапогами все двери до единой. В голове у меня напевала старую колыбельную Пьющая Пепел, но, переходя из комнаты в комнату, я старался к ней не прислушиваться. В маленьких спальнях было пусто и пыльно, разве что встречались горстки крыс, слегка возмущенных моим визитом. Впрочем, мы, похоже, нашли место для ночлега – если нам, конечно, дадут поспать.

Когда я спустился в зал, пряча Пью в ножны и прерывая ее нестройное пение, вернулся Беллами. Он захлопнул дверь, отсекая нас от непогоды снаружи. Остальные тем временем переместились на кухню, где на стенах висели ржавые ножи и старые чугунки. Однако ни следа еды видно не было, да и выпивки – что самое обидное.

– Наверху все спокойно. – Я глянул на Диора и вздрогнул. – Если не считать крыс.

– Прекрати, Габи, – пробормотала Хлоя.

– Здоровенные такие, гадины. – Я руками показал тушу длиной в ярд. – И с виду отъевшиеся. Богом клянусь, одна даже щеголяла жилеткой из человечьей кожи.

Мальчишка показал мне папаш.

– Отсоси, герой.

– Можем переждать ненастье здесь, – предложила Хлоя. – Отогреться. Поспать.

Рафа улегся у очага, дрожа всем телом. Сестра опустилась рядом с ним на колени и обняла, чтобы согреть бедолагу. Беллами же стряхнул снег с лица, по-прежнему покрытого идеальной трехдневной щетиной, и потопал, стараясь восстановить в ногах кровоток.

– Разведу огонь.

Я кивнул и посмотрел на Сиршу.

– Где твой кошак?

– Феба гуляет. Вернется, когда надоест.

– Ладно, пойду-ка и сам осмотрюсь. Остальные сидите тут и грейтесь. Большое пожалуйста. – Я глянул на Хлою. – Вечно вы без меня во что-то влипаете, сестра Саваж, так что повесьте рог на пояс.

Хлоя одарила меня краткой благодарной улыбкой.

– Будь осторожен, mon ami.

– Я вернусь. Быстро, как епископ кончает в мальчишку-служку.

Рафа, по-прежнему дрожа, удивленно моргнул.

– Ощущение, что т-ты встречал совсем не тех епископов, с к-которыми общался я, Угодник.

Я вышел под снег с дождем и, ссутулившись, пошел в обход Винфэла. Сперва прогулялся тесными улочками, заглядывая в дома и проверяя погреба, затем спустился к озеру. Нашел там старые спутанные неводы, брошенные лодки. Вода была холодной, как титьки болотной ведьмы. В домах успели порыться до меня – то ли те, кто жил тут прежде, то ли мародеры. Но если не считать грызунов, во всем этом заброшенном местечке не сыскалось ни души.

Зато и нежити тоже.

Хрустя снегом, я вернулся к площади. Призраки в домах нашептывали буре старые тайны, а я заметил, как за белой пеленой мелькнул и скрылся в дверях спаленной церкви проблеск синего и серебряного.

Диор.

Я мерз, и мне не терпелось покурить, но доверять этом мелкому говнюку было столь же глупо, как ссать против ветра. Я сердито пересек площадь и вошел через напоминающий щербатую пасть восточный вход винфэлского собора.

Внутри было скромненько: простой круглый зал из опаленного пожаром известняка. В его опустошенное чрево сквозь ввалившуюся крышу сыпал снег. Стекла почти всех старинных витражей лежали осколками на полу, но окно в дальней северной стене осталось целым. На нем святая Мишон вела за собой воинство на Войну веры. Изобразили первую мученицу высокой, с соломенными волосами и яростной, как сотня ангелов. Диор озадаченно взирал на витраж.

– Хрен ли ты здесь делаешь?

Мальчишка испуганно обернулся и в мгновение ока выхватил серебряный кинжал. Следовало признать: рука у мелкого паршивца была столь же быстрой, как и язык.

– Я же вроде говорил тебе не лезть не в свое дело, герой.

– Кто тебе сказал, что ты мне указываешь, мальчик?

– Твоя мама, – сердито ответил он. – Когда я отодрал ее на постели твоего папа.

Я хохотнул, козырнув ему.

– А у тебя есть яйца, Лашанс. Отдаю должное. Вот только сапоги у меня крупней размером. Так что ты тут забыл?

Он указал на сломанные скамьи вокруг алтаря:

– Беллами нужны дрова.

– Гм-м. – Я кивнул. – Отличная мысль. Пустить в дело бесполезное.

– Словами не сказать, какое облегчение – слышать от тебя похвалу, герой.

Диор медленно прошелся по рядам скамей, собирая обломки. Я же достал из-за пазухи трубку и набил чашечку славной порцией санктуса. Действовал я не спеша и с чувством; кровь птенчика была густой, как хорошее вино. Может, курить еще время и не настало, но Потребность и Желание – два совершенно разных хозяина.

Звонко чиркнуло железо о кремень, и волшебный дым наполнил мою грудь, скользнув в легкие, как желанный удар клинком. Я запрокинул голову, подставляя трепещущие веки нежным поцелуям снежинок. Ближе к раю мне было не подобраться.

– Пользуешься любой возможностью, да?

Голос Диора вернул меня с небес на землю. Я выдохнул облако красного дыма и взглянул на мальчишку сверху вниз глазами того же оттенка: на плечах – шикарный элидэнский кафтан, на ногах – дешевые зюдхеймские сапоги, в жилах – нордлундская кровь. На правом обшлаге не хватает пуговицы. Сам левша, тощий оборванец. На правой щеке – черная родинка. Пальцы в серых разводах от сигарилл с ловикорнем. И только сейчас я разглядел у него на ладонях шрамы: длинные и глубокие ножевые порезы, примерно двухмесячной давности.

– Да что тебе об этом знать, мальчик?

– Знаю, что ты присасываешься к этой трубке так, будто тебе за это платят. – Диор ударом ноги переломил надвое разбитую скамью. – Знаю, что ты не без греха, герой.

– Хрена ты знаешь, Лашанс. Будешь нести эту херь – увидишь, что будет.

Мальчишка фыркнул и кивнул сам себе.

– Вот и оно.

– Что – оно?

– Последнее прибежище типов вроде тебя.

– Не заблуждайся, будто знаешь меня, мальчик.

Он покачал головой и глянул на мою трубку.

– Я таких, как ты, всю жизнь встречаю. У вас у всех одна правда, и неважно, от чего вы зависите: от бутылки, иглы или трубки. Стоит этому крючку впиться тебе в шкуру, и он вытащит из тебя все самое худшее.

– Ты еще самого худшего во мне не видел.

– Того, что видел, хватило. Окружающие для тебя – дерьмо.

– Я веду себя с ними подобающе. Большинство заслуживает того, чтобы с ними обращались как с дерьмом. – Я заглянул в его синие глаза своими, красными. – Особенно лжецы.

Мальчишка выдержал мой взгляд без страха.

– Все лгут.

– Верно. Только ты в этом деле и вполовину не так хорош, как думаешь, мальчик. Весь такой, сука, важный, в сапогах нищего и в вычурном кафтане.

– Он не просто вычурный, герой. – Мальчишка оправил иссиня-черный лацкан. – Это волшебный кафтан.

– Волшебный, – фыркнул я. – Херня. Как и все вы.

– Как угодно.

Я поднес к губам трубку и пригляделся к витражу с образом первой мученицы.

– Грааль святой Мишон, говоришь? Не хочешь рассказать, откуда вору из сточной канавы в самой жопе Зюдхейма известно, где искать ценнейшую реликвию Святой Церкви?

– Нет, – сказал Диор. – Не хочу.

Я подошел ближе, и у него расширились зрачки, слегка участился пульс.

– Дантон Восс, сестры инквизиции, рубаки из клана Дуннсар, барды и священнослужители… Ну и мухи же слетелись на твое дерьмо, Лашанс. Если бы не серебряная сестра, которая сейчас отсиживается в таверне, мне было бы трудней найти причину лезть в это дело, но она так слепо в тебя верит… К тому же она – мой друг, а друзей у меня осталось не так уж и много, так что лишней с моей стороны никакая забота не будет.

Диор стиснул челюсти.

– Сестра Хлоя спасла мне жизнь. Я бы ни за что не причинил ей вреда.

– Разве что заведешь ее в ад ради чаши, которой даже не существует.

Тут у него заблестели глаза.

– Это-то и забавно, герой: она существует.

– Правда? – Я улыбнулся и шагнул еще ближе. – И отчего бы тебе не сказать, где она?

– С какой стати?

– Если из-за твоего вранья с моим другом что-то случится… – Я положил ладонь ему на плечо и облизнул заострившиеся зубы. – Тебе это так с рук не сойдет.

– И это мне тоже знакомо, – прошептал мальчишка. – Первый признак всех козлов, каких я встречал.

– Миру нужны козлы, мальчик. Мы не пускаем на порог чудовищ.

– В том-то и беда, герой. Козлы не понимают, что чудовища – они сами.

– Габи? Диор?

Я обернулся. В разбитых дверях стояла Хлоя. В спину ей дул ветер. Она накрылась плащом с головой и обмотала шарфом лицо, но ее большие зеленые глаза смотрели прямо на меня.

– У вас все хорошо?

– Так, болтаем. – Я стиснул плечо Диору. Причинил совсем небольшую боль – пускай знает, что я могу сделать ему намного больнее. – По-мужски.

– Диор?

Мальчишка стряхнул мою руку с плеча, сплюнул мне под ноги и, подобрав охапку дров, вышел в двери. Хлоя проводила его по-матерински встревоженным взглядом, и я подумал: что, во имя Бога, заставляет ее так держаться этого парня?

Может, то, что у нее самой сыновей не было?

Неужели все так просто?

– Феба вернулась, – пробормотала Хлоя. – Сирша говорит, что у нас, похоже, неприятности.

– Ну, вот и перемены к лучшему.

Я с хрустом прошел по сломанным скамьям, но у самого выхода Хлоя схватила меня за руку. Я посмотрел на нее сверху вниз: едва ли пять футов росту, воспитанная в монастыре, мелкая и тщедушная. Но в ее хватке чувствовалась сила, а в глазах горел огонь.

– Тебе можно доверять, Габи?

– К чему сомнения, Хлоя?

– Да ты как будто… изменился. То, что ты на днях наговорил Рафе… про Бога…

– Я обещал проводить вас до Вольты, так и будет. Тебе не из-за меня надо тревожиться.

– Ты ошибаешься насчет Диора.

– В том, что он прохиндей или вор? Он и тот и другой, и кое-кто похуже. Я чую это в запахе его пота, слышу в биении сердца. Он сраный лжец, Хлоя. Похоже, за все годы, что ты провела, зарывшись в книги, ты ослепла и не видишь горизонта. Если так сильно хочешь верить в ерунду про священную чашу, то поверишь в любую хрень, которую тебе скормят.

– Поверь мне, – шепнула она.

– Чего это? С какого хера ты так уверена?

Она плотно сжала губы.

– Помнишь, чему ты учил меня тогда, в библиотеке? Всегда смотри врагу в глаза. Не обнажай меча, если не собираешься пускать его в ход.

– Помню.

– Я затвердила эти уроки. – Она стянула с руки перчатку, и там, где прежде были лишь порезы от бумаги, я увидел мозоли. Ладони загрубели. – Я больше не маленькая девочка, Габи. Знаю, на что иду. И если я не могу открыть тебе всего, то прошу простить меня. Вот только, видит Бог, тебе, если честно, лучше всего не знать. – Она стиснула мою руку в своей крошечной ладони. – Мне нужен твой клинок, mon ami. Нужна твоя сила. Но главное – мне нужна твоя вера.

Свободной рукой я освободился от ее хватки.

– Веру в эти ночи обрести сложно, сестра.

Склонив голову, я вышел на мороз.

– Порченые, – сообщила Сирша. – Стая. Идет сюда.

Мы собрались в общем зале «Кузнеца в ударе», а темное солнце скользило к горизонту, будто заслужило отдых. Беллами развел огонь, и в очаге трещало пламя. Сняв перчатки, я подставил руки дважды благословенному теплу. Сирша присела на корточки возле Фебы и чесала ей под ошейником. Львица зевала, растянувшись на полу возле меня, поближе к очагу, а от ее рыжей шкуры поднимался пар.

– Сколько? – спросил Рафа. Голос старика прозвучал приглушенно – из-под кипы одеял, натасканных со второго этажа.

– С десяток, – ответила Сирша. – Феба заметила их в паре миль к востоку отсель. Буря их вроде как замедлила, но когда солнце с концами сядет, они пойдут резвее.

– Могут и мимо пройти, – высказался я. – Откуда им знать, что мы тут?

Хлоя посмотрела мне в глаза.

– Они знают, Габи. Они идут за нами.

– Откуда такая уверенность?

Сирша вскинула секиру и щит.

– Идут – и все тут, Угодник.

Я со вздохом провел рукой по волосам. Десяток порченых – не пустяк, но мы хотя бы узнали об их приближении заранее. Я потянулся к Фебе, желая погладить ее из благодарности.

– Merci, мадемуаз… сука!

Львица зарычала, ощерив клыки, и я отдернул руку, пока мне не откусили ее по запястье. Сирша глянула на мои татуированные пальцы и улыбнулась.

– Держи грабли при се. Феба ж как девка, не любит, когда ее без разрешенья лапают.

Львица облизнула украшенную шрамом пасть и зарычала до того раскатисто, что отдалось у меня в груди.

– Заметано. – Я натянул перчатки и поднялся. – Ну ладно. Если к нам точно идут эти нечестивые сволочи, то нам лучше надеть штаны и подвязаться.

– То есть сразиться с ними? – уточнил Рафа.

– Бежать в такую бурю точно не выйдет, а если починим частокол, у нас будет укрепленная позиция. К тому же за спиной у нас озеро.

Беллами нахмурился.

– В балладах об армиях, сражавшихся спиной к воде, хорошего не поют, шевалье. Если память мне не изменяет, ты сам выиграл битву при Тарреньских топях, когда…

– Что мы получим, Бушетт, добавив к воде священника?

– В такую-то погоду? – Диор хмуро посмотрел на дрожащего Рафу. – Воспаление легких?

Я подхватил пыльную бутылку из-под вина и выдернул из горлышка огарок свечки.

– Смотри и учись, ссыкло мелкое.

Мы приступили к делу. Сиршу все коробило от приказов, а вот Хлоя верила в меня так крепко, что через себя переступила. Я углем начертил на полу «Кузнеца в ударе» карту города и раздал всем задания. Думал я быстро, говорил еще быстрее. В последний раз я руководил обороной чего-то крупнее очка в толчке больше десяти лет назад, но эта мантия легла на плечи, как разношенное пальто.

Мы с Беллами взялись чинить частокол: отламывали куски дерева от заброшенных домов и сваливали их в проломах. Я выкурил еще трубку, до краев набитую кроваво-красным порошком, и юный бард смотрел во все глаза, как я голыми руками вгоняю деревяшки в мерзлую землю, а потом еще глубже вбиваю их молотом, который прихватил в конюшне.

Где-то через час Диор, хрустя по снегу, прикатил тачку, нагруженную бутылками с мутной озерной водой. Взобравшись по лестнице на мостки, мальчишка сложил их батареями над проломами.

Беллами коснулся шапочки и с улыбкой спросил:

– Все хорошо, мсье Лашанс?

Мальчишка пожал плечами и, перекрикивая ревущий ветер, ответил:

– Сирша где-то в подвале таверны отыскала бочку топленого сала. Теперь сестра Хлоя использует его для зажигательных стрел. Отец Рафа освящает воду так быстро, как только может. – Диор взвесил на руке бутылку и посмотрел на меня. – Должен признать, герой, что я самую капельку впечатлен.

Я, скрипя зубами, с хрустом воткнул еще кусок дерева в землю.

– Словами не сказать, какое облегчение – слышать от тебя похвалу, малец.

– Если уж ты сейчас впечатлен, Диор, то что будет ночью! Тебя ждет несравненное зрелище. – Беллами осклабился и плотнее запахнулся в накидку. – Узреть в битве самого Черного Льва… и Пьющую Пепел в деле. Боже правый, это будет достойный сюжет для песни.

Я всадил в землю еще деревяшку. Диор спустился со стены и посмотрел на Пьющую Пепел. Мне работалось легче, когда меч не бил по бедру, вот я и оставил его прислоненным к ограде. Мальчишка пробежался взглядом по вытертым ножнам и посеребренной даме на эфесе.

– Она и правда… говорит с тобой?

– Как ни прискорбно, – проворчал я, втыкая в землю очередное бревно.

– Откуда она?

– А, в том-то и загвоздка, Диор, – ответил ему Беллами. – Никто не знает. Мой учитель, прославленный бард Даннэл а Риаган, пел, будто бы Черный Лев добыл этот меч в покоях неусыпного короля курганья, глубоко в пустошах Нордлунда. Однако историк Саан Са-Асад утверждает, что шевалье получил Пьющую Пепел, когда выиграл состязание в загадки с древним безымянным ужасом глубоко во чреве горы Эвердарк хребта Годсенд. Я даже слышал историю о том, как Лев забрал Пьющую Пепел из коллекции ужасной королевы фей Анерион. Ее поцелуй, Диор, несет смерть всякому смертному, однако Лев любил королеву долго и сладостно, и когда она свалилась в изнеможении, он забрал зачарованный клинок прямо от ее ложа. Но, насколько я знаю, ни одну из этих версий шевалье истинной не признает.

Беллами посмотрел на меня с надеждой, заломив бровь.

– Бушетт, сука, молчи.

– Как он сломался? – спросил Диор, не сводя глаз с меча.

– Э? – Беллами моргнул.

– Колющая часть, – пояснил мальчишка. – Или кончик… как он там называется?

– Острие?

– Oui. Когда мы проходили за стену, я заметил, что острие отломано.

Беллами лихо заломил шапочку на затылок и почесал подбородок.

– Признаюсь, я этого не углядел. Ни в одном рассказе даже не упоминается о том, что клинок вообще сломан. Однако… смелость города берет. – Он подошел к мечу, протянув к нему руку. – Возможно, удастся у нее спросить?

– Эй! – одернул я его. – Тронешь меч, бард, и на своей сраной лютне будешь играть ногами.

– Я же пошутил, mon ami. – Беллами подмигнул мне, изобразив проказливую улыбку. – Так по-хозяйски трогать чужой меч – все равно что по-хозяйски трогать чужую невесту. А я чужих невест без явного приглашения не касаюсь.

– Ну ты и сволочь, Бэл, – усмехнулся Диор. – Подлец, невежда, хам.

– Я романтик, мсье Лашанс. Держись меня подольше, и я тебя всему научу.

– А пока, может, вы, сука, оба вернетесь к работе? – прорычал я.

Бард плотнее запахнулся в накидку и почесал темные кудри. Диор фыркнул и побрел обратно, исчезая за пеленой снегопада. Мы навалили в проломы побольше вещей, стремясь заткнуть их как можно плотнее. Открытыми оставили только главные ворота – чтобы могла вернуться Сирша. Сломанную мебель и прочий хлам мы сгрудили и поперек узких улочек с бульваром, создав внутреннее кольцо обороны, за которое отступим, если все пойдет кувырком. Мы продрогли, а когда закончили, ночь не то чтобы опустилась на город – она рухнула, как наковальня. Однако мы были довольны: с такими укреплениями и оружием десяток порченых-то мы бы прогнали. Под завывания ветра мы с Беллами побрели назад в «Кузнеца в ударе».

В таверне уже собрался остальной отряд, и Рафа склонился над дымящимся котелком в очаге.

– Что, снова сраная картошка?

– Если хочешь, есть брюква, – улыбнулся старый священник.

– Где Сирша? – спросила Хлоя.

– Они с Фебой еще не вернулись, – ответил Беллами. – Скоро будут.

Я схватил плошку с проклятущим картофелем и проглотил его как можно быстрее, чтобы не чувствовать вкуса. Неспешно обходя зал, я каблуками задел начерченную схему города. На мгновение вспомнилась Большая библиотека Сан-Мишона, где на полу была изображена огромная карта империи.

– Но сквозь кровь и огонь со мной в танце лети.

Это пробормотала Хлоя. Я поднял взгляд и увидел: она смотрит на меня. Ей вспомнилось то же, что и мне. Как же давно это было… И как далеко осталось.

– Значит, так. – Я постучал по карте мыском сапога. – Беру на себя ворота. Мы с мелким лордом Болтунишкой – на мостках. Хлоя, вы с Сиршей – у восточного пролома, Рафа с Беллами – у западного. Попадете в неприятности – трубите, и я приду. Если нас отбросят, отступайте во внутренний круг и бегите к собору. Освященная земля сдержит мертвых, это наше последнее прибежище.

– Почему бы сразу не отступить к собору? – спросил Рафа.

– И что потом? Закупориться, пока не сдохнем от голода? Эти твари, если надо будет, могут и вечность ждать. Но ты не бери в голову, священник: без владыки крови эти гнилые обмудки станут нападать бездумно, в лоб.

Диор, доедавший вторую порцию, произнес с набитым ртом:

– Ты, кстати, об этом спрашивал солдата, который нам встретился по пути: что еще за владыки крови?

– Высококровные управляют вампирами низших каст, Диор, – ответила Хлоя. – Чем гуще их кровь, тем больше порченых они могут держать в узде. Порченые, которых ведет чужой разум, куда опаснее, но эту гурьбу, похоже, никто не держит.

Рафа кивнул, осеняя себя колесным знамением.

– Слава Господу милосердному.

Не успевая жевать, мальчишка жадно проглотил еще кусок и поглядел на меня.

– А что имел в виду тот солдат, сказав, будто свет твоей веры серебром омывал поле брани?

– О, это эгида, – улыбнулся Беллами. – Священная магия, благодаря которой угодники-среброносцы получили свое имя и славу, Диор. Видишь татуировки на руках Черного Льва? Эти рисунки покрывают почти все его тело. В битве они служат проводником веры в Господа нашего Небесного.

Брови мальчишки взлетели под самый скальп.

– То есть ты… бьешься… голым?

– Не совсем, – улыбнулась Хлоя. – В Ордене это называется «облачиться в серебро».

Беллами кивнул, блестя глазами.

– Сегодня, когда шевалье станет биться, эгида на нем зажжется тысячей факелов. Говорят, при осаде Тууве Черный Лев сиял, как…

– Бушетт, сука, молчи, – прорычал я. – Святая вода, которую мы запасли в бутылках, будет жечь тварей лучше кислоты. Убить не убьет, но хоть немного ослабит. Если пиявки прорвутся за забор, огонь прожарит их не хуже, чем триппер – хер жиголо. Так что если у вас нет серебряного оружия, факел – лучшая ему замена.

Рафа коснулся колеса у себя на шее и посмотрел на семиконечную звезду у Хлои.

– Я знаю другое оружие, Угодник. Никакой огонь с верой не сравнится.

– Может, тогда помолишься ангелу-другому? Вдруг соизволят явиться?

Старик взглянул на меня поверх очков, и в его глазах блеснул огонек.

– Думаю, Бог и так послал нам достаточно ангелов, mon ami. Но я все же помолюсь, чтобы Он приглядел за нами этой ночью.

– Какой в этом смысл, священник?

Рафа удивленно моргнул:

– Смысл в…

– В молитве, oui.

Старик посмотрел на меня так, будто я спросил, какой смысл в дыхании.

– Я…

– Два солдата стоят на поле брани, – сказал я. – Оба верят, что Бог на их стороне. Оба молят своего Господа и Спасителя, дабы те сокрушили врага, да еще Деву-Матерь, чтобы та уберегла их от любого вреда. Но один из них точно умрет. Один из них просирает время. Или может – может быть, – она оба тратят его попусту?

Священник нахмурился.

– Вряд ли Господь встанет на сторону нежити.

– Ты не понял смысла, старик. «Все аки на земле, так и на небе – деяние длани Моей…»

– «…а все деяния длани Моей происходят из замысла Моего».

– Думаешь, беженцы, которые попались нам на пути, не молились от всего сердца о том, чтобы уцелели их дома? Думаешь, Лахлунн а Кинн не молился, чтобы жена и его сын остались живы? Видишь ли, все эта херня о божественном замысле – просто говенный товар, который тебе сбывают с кафедры торговцы в рясах, когда дела идут вразнос. Предварительно пустив по рядам чашу для подаяний. Когда урожай гибнет, когда рак пухнет или когда не сбывается то, о чем ты молился, они предлагают тебе такое вот утешение: на все воля Божья, говорят они. Это часть Его замысла.

Правда, они не говорят вот о чем: если у Него есть план, то зачем тогда вообще молиться? Если воля Его – непреложная истина, то Он поступит по-своему, невзирая ни на какие мольбы. И вообрази, всего на мгновение, какую наглость надо иметь, чтобы вообще просить Его о чем-то. Вот ведь, сука, эго должно быть, раз ты думаешь, будто бы это все – для тебя. А вдруг ты просишь Его о том, на что нет Его воли? Может, Ему изменить Свой замысел? Ради тебя? Вот в этом-то и загвоздка. И гениальность. Молитва сбылась? Ура! Бог тебя, сука, любит. Молитва осталась без ответа? – Я щелкнул пальцами. – Так это просто в Его план не входило.

Под встревоженным взглядом Хлои я набил трубку санктусом.

– Я помогал небесам обетованным, священник. Прочел Писание от корки до корки, пел, прославляя имя Его, и вот что я тебе скажу наверняка: одна ладонь, сжимающая меч, стоит тьмы ладоней, сцепленных в молитве.

– «Не достать древу ветвями небес, – процитировал Рафа, – ежели корнями оно в преисподнюю не уйдет. А мы…»

– Хлоя!

Священник умолк, когда в дверь, выпучив глаза, ворвалась рубака.

– Сирша? – Хлоя вскочила на ноги. – В чем дело?

– Феба вернулась. – Девица вытряхнула снег из косиц и потопала ногами. – Десять минут – и порченые здеся будут. Только их уж не десяток.

Диор, побледнев, встал.

– Так их… больше?

Рубака взвесила в руках топор и мрачно кивнула.

– Полсотни. Самое меньшее.

– Полсотни порченых… – тихо повторила Хлоя. – А нас всего семеро.

Беллами округлившимися глазами оглядел зал.

– Боже мой.

Я чиркнул огнивом и, хихикнув, посмотрел в глаза священнику.

– Точно не хочешь помолиться этим своим ангелочкам, старик?

– Больше всего пугает тишина.

Холоднокровки не дышат, а значит, и попусту не болтают. Если же тебе попадется вампир, мозги у которого успели сгнить до обращения, то и в башке у него все мысли про голод и жрачку. Да, есть разные степени гнили: холоднокровка, который пролежал, разбухая, в канаве дня два, еще может что-то помнить и говорить, зато чудовище, с неделю пробывшее в неглубокой могиле, – это сплошные инстинкты. И если некоторые порченые еще бормочут какие-то подобия слов или вопят, если их ранить, то большинство уже и не помнят даже, как дышать.

Поэтому когда они приходят, то приходят совершенно тихо.

Так они и напали на нас тогда, в Винфэле: красноглазая орда неслась на наши хлипкие укрепления совершенно, сука, беззвучно. Вот эти инстинкты никуда не пропадают, звериные импульсы, живущие в сердце каждого: спариваться, убивать, кормиться… и так по кругу. Безмозглые врезались в заваленные проломы, пытаясь прорваться, а те, которые подгнили не так сильно и были поумнее, разделились и бросились искать обход, иной путь за стену, из-за которой доносился манящий запах бурдюков с кровью.

– Их слишком много! – прокричал Диор.

– Просто закидывай их святой водой! – ответил я.

Мальчишка метнул в толпу очередную винную бутылку. Зазвенело, а следом раздалось шипение, как от жирного бекона на сковороде. Мы заняли мостки над воротами, у которых скопилось больше всего порченых: мальчишка забрасывал их освященной водой, а я рубил самых наглых, пытавшихся влезть наверх. Сирша на востоке стреляла в страшилищ подожженными стрелами, а Хлоя рядом с ней метала вниз бутылки. Беллами с Рафой заняли западные мостки: бард вооружился арбалетом, священник забрасывал тварей бутылками и молитвами.

Порченые горят, как пожар жарким летним полуднем, и зажигательные стрелы прекрасно делали свою работу. Да вот беда: стрел у нас было меньше, чем вампиров под стенами. Святая вода жгла нежить, словно «Жупел», но даже тела слабейших из птенцов от нее лишь становились мягче – во всех местах, кроме головы. Впрочем, и бутылки у нас тоже заканчивались. Это был лишь вопрос времени, когда они…

– Габриэль!

Над городом разнесся звенящий от страха голос Хлои, а вслед за ним – и пение серебряного рога.

– Шило мне в рыло, – выругался я. Провернув запал одной из последних серебряных бомб, я бросил ее в самую гущу порченых. Взрыв полыхнул небольшим солнцем: в воздух полетели оторванные конечности, животы полопались, а глаза мне защипало от серебряного щелока.

– Сдержишь их?

– Постараюсь! – Диор метнул вниз еще бутылку. – Иди спасай ее!

Я спрыгнул на снег с высоты в двадцать футов и побежал на зов Хлои. Они с Сиршей стояли на мостках, зажатые с обеих сторон горсткой порченых, которые сумели перебраться через стену. Хлоя отбивалась яростно: в одной руке сребросталь, в другой – семиконечная звезда. Знак пылал белым пламенем, освещая и бурю вокруг, и порченых. У сестры за спиной, отбросив лук, билась секирой и щитом Сирша. Свирепая оказалась сучка, а Доброта хоть и не была посеребренной, неживую плоть рассекала, точно раскаленный клинок – снег. Однако, защищая мостки, девушки позабыли о проломе, и вот порченые пробились в город, втекая внутрь немым потоком.

Я бросился на них. Во мне полыхал кровогимн, а Пьющая Пепел ощущалась в руке, точно перышко. Клинок не пел и не крал души, лишь бормотал нечто похожее на рецепт грибного супа, но неживую плоть вспарывал, как бумагу. Мелькнула рыжая молния – это из темноты выскочила Феба и, накинувшись на какого-то несчастного паренька-фермера, оторвала ему башку. Сверху свалился еще мертвяк: мозгов ему хватило, чтобы заорать, когда Сирша отрубила ему ноги ниже колена и сбросила с мостков.

– Где Диор? – прокричала Хлоя.

– У ворот!

– Одного его оставил?

«Четыре столовые ложки сливочного масла…» – шептала Пьющая Пепел.

Щеря клыки, я зарубил еще одного порченого, и тот повалился в снег.

– Да все с ним хорошо! Ты бы лучше…

– Угодник! – послышался крик издалека. – Де Леон!

– Беллами? – вскричала Сирша.

– Я сбегаю за ними! Отступайте во внутренний круг! – бросил я. – Большое пожалуйста!

«Одна столовая ложка растительного масла…»

– Приведи Диора! – попросила Хлоя. – Габриэль, остальное неважно!

– Проклятье, идите уже! Я их всех заберу!

– Феба, пшла! – Сирша развалила череп одному порченому и, развернувшись волчком, выпустила кишку другому. – Живо!

Я метнулся в темноту, смахивая кровь с глаз. Львица мчалась впереди, быстрая, как молния. Перебежав главную улицу и перемахнув через баррикаду, я глянул в сторону ворот. Диор швырял вниз бутылки и победно орал:

– Отсосите, су…

– Лашанс, отступаем!

– Они же не пробились!

«Мелко нарезать д-две луковицы…»

– Дай передохнуть уже, Пью! А ты, мальчишка, тащи свой тощий зад за баррикаду, пока я тебя сам нежити не скормил!

Сердце у меня в груди грохотало. Я пронесся извилистым переулком к западному пролому, а впереди уже виднелось призрачное свечение и слышались звуки убийства. Доносилась вонь паленой плоти. Выбежав из-за угла, я резко остановился и заслонил глаза рукой.

Отец Рафа стоял, точно маяк во тьме, сжимая в тощей руке серебряное колесико. На сером снегу лежали четкие тени от ослепительного света, что испускал символ веры. Рядом со священником стоял Беллами: в одной руке меч, в другой – горящий факел; из глубокого пореза на лбу у него текла кровь.

– Господь – щит мой нерушимый! – кричал Рафа. – Он – пламень, сжигающий всякую тьму!

«Впечатляет», – шепнула Пьющая Пепел.

– Тебя спросить забыли, – ответил я, срубая башку еще одному порченому.

«Помню ночи, к-когда ты сиял совсем к…»

– Заткнись, Пью, – прошипел я.

Клинок верно подметил: старый Рафа был великолепен. Стоило его свету коснуться порченых, и они отскакивали, будто обожженные яростнейшим пламенем. Но свет падал лишь туда, куда направлял его священник; Беллами как мог прикрывал ему спину, словно дубиной, отмахиваясь от тварей факелом. Однако этих двоих окружили.

Я бросился во тьму, рубя холоднокровок направо и налево и перекрикивая ветер:

– Бушетт! Рафа! Сюда!

Священник с бардом устремились в проход, который я им прорубил, и дальше – в переулок у меня за спиной. Я побежал за ними, заслоняя глаза рукой от света колеса в руке прикрывавшего наше отступление Рафы. Порченые бросились врассыпную, ища, как бы подобраться к нам; прочие же наступали на пятки. Беллами помог Рафе перелезть через баррикаду; при этом старик охал и хватался за грудь. Я отбивался от бежавших сразу за нами порченых – девицы с вишневыми кудрями, солдата с покрытыми шрамами руками, пожилого мужчины, голого и сутулого, – не думая о том, кем они были, но лишь о том, во что они превратились. Пылая ненавистью к холоднокровке, который все это устроил.

– Габриэль! – окрикнула меня Хлоя. – Почему ты не в серебре?

Я не стал отвечать, продолжая рубить упырей на баррикаде. Ряды их редели, но слишком медленно. Не ведая страха, не думая, они кидались на деревянные преграды, карабкались вверх. Со стороны ворот прибежал Диор – ведя за собой толпу уродов, – с ловкостью танцора перескочил через баррикаду и приземлился на ноги.

– Диор, жми назад в собор!

– Я не брошу тебя, сестра Хлоя!

– Диор, Бога ради, делай что велено!

Мальчишка, не слушая ее, ударил кинжалом в глаз порченого. Хлоя с Сиршей бились спина к спине: сестра прикрывала рубаку, а та громила нежить. Феба орудовала за пределами баррикады: рвала мертвяков в лоскуты и снова исчезала в темноте. Порченых постепенно становилось меньше, их тела устилали землю у моих ног. Прищурившись, я уже мог разглядеть свет в конце тоннеля.

Но вот, как это случается, спустилась тьма.

Кучка нежити поумнее пробралась по крышам и посыпалась прямо на нас. Диор успел еще выкрикнуть предупреждение, взмахнуть серебряным ножом, но тут же завизжал, когда на него накинулись мертвяки. Тогда Рафа и Хлоя направили свой священный свет в его сторону.

Порченые отпрянули от Диора и поползли, поползли прочь, но при этом сами священник и сестра остались без прикрытия сзади. Феба с Сиршей сдерживали натиск, а вот Беллами, вооруженный одним лишь факелом, не справился: порченые перевалили через баррикаду, погребли его под собой и стали рвать зубами. Бард завопил. Дальше, как костяшки домино, пали и остальные члены отряда: какой-то резвый парнишка, оскалившись в чернозубой улыбке, вскочил на спину Рафе. Священник взревел, когда старое тело подвело его: колесо, мерцая серебром, вылетело у него из руки.

Рафа завопил: «Господи, спаси!» – а мальчишка зубами порвал ему шею. Пьющая Пепел снесла порченому голову – та улетела во мрак, – и он, булькая, упал. Беллами, руки и лицо которого были в крови, еще отбивался, постепенно скрываясь под горой мертвецов. Я прорубился через них, тогда как рядом со мной работала сребосталью, громко цитируя книгу Клятв, Хлоя:

– «Поворотитесь же, о неверные князья человеческие! И узрите царицу вашу!»

Все зря. Рафа и Беллами уже погибли: им разорвали шеи, вскрыли, как любовные письма, артерии. А мы, помогая им, забыли про Диора: мальчишка завопил, падая в снег под весом ловкого и скользкого от крови чудовища. Он бил и бил кинжалом, но на него навалился еще мертвяк; мальчишке заломили руку за спину, и его крик огласил ночь; порченые молотили Диора и глубже впивались зубами, точно хищники.

– Диор!

Я услышал некий звук, будто что-то сдвинулось. Словно земля всколыхнулась, а потом и все, что на ней: и люди, и звери, и те, кто не был ни тем ни другим, – и мир затаил дыхание. Навалившиеся на мальчишку порченые покачнулись, словно от удара десницы Божьей. Я, выпучив красные глаза, смотрел, как их жадные глотки озарились белым пламенем. Потом и сами порченые сгинули, словно сушняк в пожар давно забытым знойным летом. Миг – и пиявки завопили, будто вспомнив, что такое боль, и превратились в столбы пламени.

Они шипели, сгорая до костей и обращаясь в прах, и за звуками, с которыми лопались животы и трещали кости, я расслышал в голове серебро. Это Пьющая Пепел вскричала: «Бейся, дурашка смазливый!»

И я бросился на оставшуюся нежить. Одним хватило мозгов бежать, другие стояли пнями в сиянии пламени. Мы с Фебой и Сиршей прикончили их. Несколько мгновений – и прилив обратился вспять; кто бежал, скрываясь в буре, а кто распластался в пропитанном кровью снегу у наших ног.

– Диор! – Хлоя подбежала к мальчишке и упала рядом с ним на колени. – Боже мой, ты как?

Забрызганный кровью, я воткнул Пьющую Пепел в снег, стащил со священника труп нежити и присел рядом на колени. Сирша откопала Беллами: бард хватал ртом воздух, тогда как из разорванной глотки у него хлестала кровь. Вот ведь дурак несчастный, совсем мальчишка. Рафа лежал лицом в расползающейся луже. Я перевернул старого гада на спину и прижал руку к его разорванному горлу. Кровь уже не хлестала, а текла слабеньким ручейком.

Вскоре и тот остановился.

Темные глаза священника смотрели прямо в мои, а аромат его крови я слышал, даже невзирая на раж, вызванный санктусом; и хоть сцена была жуткой, в животе у меня сладко заныло от темного голода. Я выругался: кем я был и в кого превратился, и что Он, в Своем всемогуществе, сотворил со мной? Глядя в угасающие глаза Рафы, я покачал головой и вздохнул:

– Ну и где же твой Бог, старик?

– С дороги, на хер!

На меня в ярости налетел Диор – он задыхался, а в глаза ему лезли пропитанные кровью локоны.

– Какого хера тебе на…

– Габриэль, отойди! – прокричала Хлоя, оттаскивая меня в сторону.

Я стряхнул с плеча руку сестры и сердито воззрился на нее: сюрко ее тоже было в крови, как и меч. Но Хлоя во все глаза смотрела только на мальчишку. А тот наложил руку на растерзанное горло священника; в его широко распахнутых глазах стояли слезы.

– Семеро мучеников, мальчик, ему конец. Дай мужчине отойти в м…

– Закрой щель!

Рука и шея у него все еще кровоточили: он вымазал о них ладонь и прижал ее, обагренную, к зияющей дыре в шее Рафы. Сердце у меня замерло, ибо – клянусь Богом, Девой-Матерью и Спасителем – от соприкосновения с его кровью рана затянулась сама собой.

– Хлоя… – прошептал я.

Затем Диор подполз к Беллами, и Сирша отняла руку от раны на шее барда. На его губах уже пузырилась розовая пена, но мальчишка снова измазал ладонь в своей крови и прижал ее к ужасным ранам. Как и до того, дыры затянулись сами по себе, у меня на глазах, не оставив ни шрама, ни следа.

– Беллами? – в отчаянии шепнул Диор. – Слышишь меня?

Юный бард все еще был слаб, его кожа блестела от пота, но дышал он свободно, а глаза его сияли, и он накрыл руку Диора своей окровавленной ладонью.

– M-merci, м-мсье Лашанс.

– Твою Богу душу мать… – выдохнул я.

Рафа сел. Он дрожал в пропитанной красным рясе, но был здоров и жив, хотя всего мгновение назад готов был преставиться.

– Т-ты спрашивал меня… где мой Бог, шевалье де Леон. – Священник взглянул на Диора и насилу улыбнулся синюшными губами. – Так вот же Он.

– Во имя Отца, Девы-Матери и семерых мучеников, какого хера тут творится?

Я стоял посреди зала «Кузнеца в ударе», мои руки покрывали кровь и пепел. Беллами с Рафой сгрудились у очага. Хлоя стояла рядом с Диором, Сирша – неподалеку, чистила Доброту. Феба погналась за убежавшими порчеными – то ли хотела добить их по одиночке, то ли просто убедиться, что они ушли. Мне до этой шушеры дела уже не было.

Сжимая в руке Пьющую Пепел, я пристально смотрел на Хлою. Она избегала моего взгляда, занимаясь ранами на руке и шее Диора. Платок и сорочка на этом мелком гаденыше пропитались кровью, но сам мальчишка смотрел на меня как обычно дерзко.

– Ну и? – рассердился я. – Хлоя, выкладывай. Что это я сейчас такое видел?

«З-знаешь, Габриэль, м-мы оба это видели».

Я зло посмотрел на клинок, скрежеща острыми зубами.

«Хоть и безбожник ты такой, но коли есть глаза – открой, открой. Увидь чу…»

Я с силой вогнал меч в ножны, заткнув ее, и снова уставился на Хлою. Она хлопотала над Диором, словно наседка, перевязывая ему раны, пока наконец он сам не отмахнулся от нее.

– Со мной все хорошо, сестра Хлоя. Богом клянусь.

Хлоя выпрямилась, уперев руки в бока и глядя на него с глубочайшим страхом.

– Благая Дева-Матерь, пронесло едва-едва… Я же велела тебе бежать в собор.

– А я ответил, – сказал мальчишка, – что не оставлю друзей сражаться за меня в моих битвах.

– Нельзя тебе так собой рисковать! Ты слишком важен!

– Почему? – вспылил я.

Наконец Хлоя посмотрела на меня. Она явно хотела ответить, но что-то ей не давало.

– Будь ты проклята, Хлоя Саваж, говори! Это же ты втянула меня в свой мудацкий поход, а загадочное молчание уже изрядно надоело. Нужна моя помощь – начинай говорить, не то брошу вас наедине с этой затраханной нежитью!

Святая сестра села на полу, скрестив ноги, и оглядела присутствующих: Сирша, очень хмурая, покачала головой; Беллами облизнул окровавленные губы и кивнул один раз; Рафа молча посмотрел на Диора.

Мальчишка глянул на меня и, морщась, спрятал руки в карманах хорошенького кафтана. В его глазах, когда он опустил их на мой меч, я прочитал смесь обиды и уважения – понимание, что, если бы не я, они все бы, скорее всего, померли. Но вот его взгляд скользнул на карман, в котором у меня лежала трубка, и я заметил презрение, которое видел раньше, еще в соборе.

Козлы не понимают, что чудовища – это они.

Наконец Диор посмотрел на святую сестру и неохотно кивнул.

– Помнишь ту ночь, Габи, когда ты начал обучать меня в библиотеке?

Я посмотрел на Хлою, заглянул в прошлое за океаном времени. Таким широким и глубоким, что я не видел противоположного берега. Рискуя угодить в коварные течения и утонуть в пучине, я вообразил нас с Хлоей, как мы деремся при свете, льющемся через витраж; вспомнил Астрид с альбомом у окна. Момент был такой обыденный, не оскверненный ни кровью, ни смертями, ни тщетой, что у меня защемило в груди.

Боже мой, мы были совсем детьми…

– Помню.

– Мы тренировались, читали, а потом разговаривали. Ты, я и Аззи.

– Что стало бы с миром, – улыбнулся я, – если бы им не владели единственно и безгранично старые упрямые мужики.

Она тоже улыбнулась, и я снова увидел девочку, которой она когда-то была.

– А потом?

– Звезда, – сообразил я вдруг. – Падающая звезда.

Хлоя кивнула, и глаза у нее заблестели.

– Я тогда тебе сразу сказала, что это доброе предзнаменование, что Бог уготовил нам великие свершения. И оказалась права. Вот только кроме нашего объединения было еще одно событие, куда более великое и светлое, до сути которого я докапывалась почти шестнадцать лет. Чудо, Габриэль.

Хлоя взглянула на окровавленного и побитого мальчишку у очага.

– Вот оно.

– Сука, Хлоя, что ты несешь?

– Хорошо ли ты знаешь Писание, шевалье? – спросил Беллами.

Я перевел взгляд на сгорбившегося у огня барда.

– Да уж получше твоего, готов спорить.

– А что тебе известно о ереси Аавсенкта? – спросил Рафа.

Я нахмурился и поскреб покрытый запекшейся кровью подбородок.

– Кажется… про нее была книга. В запретной секции библиотеки Сан-Мишона.

– Тут надобно поведать одну историю, Угодник. – Рафа кивнул в сторону барда. – Предоставим это мастеру дела.

Я взглянул на Беллами.

– Ты ведь, сука, петь не станешь?

Вымотанный, бард оживился:

– А ты был бы не против?

Я сердито посмотрел на Хлою, потом достал из седельной сумки у двери бутылку водки и подвинул стул к огню.

– Излагай.

Невозмутимый, бард пригладил идеальные кудри. Оглядел комнату и сделал глубокий вдох, а после пустился в рассказ с красноречием жеребца, который при помощи своего дара уложил в постель сотню девиц.

– Лет этак тысячу назад где-то в Нордлунде родился мальчик. Имя его затерялось в веках, но позже его прозвали Спасителем. Войдя же в пору мужества, он стал странствующим проповедником, несущим слово о едином Боге. Спаситель не просто объявил старых богов ложными, но также называл себя сыном истинного Бога. Он творил чудеса. Сперва по его слову вставали мертвые, а после – собралась армия. И выступив походом на запад, он понес Единую веру на острие меча. Война выдалась кровопролитной и длилась десятки лет.

– Твою же мать, Беллами, ты что, мне ра…

– Тихо, Габриэль, – осадила меня Хлоя. – Слушай.

Беллами вернулся к рассказу.

– Спасителя предали ученики, а жрецы старых богов распяли его на колесе и убили. Однако последняя преданная последовательница, охотница Мишон, собрала его горячую кровь в серебряную чашу. Потом она продолжила войну во имя Спасителя, пока ее саму не предали мученической смерти на поле брани. Однако идеалы Единой веры не пропали, и спустя столетия военачальник по имени Максимилль де Августин и его семья объединили наконец пять королевств в империю под знаменем Единой веры.

Я со вздохом опрокинул в себя бутылку. Все это я уже знал.

– Внимательней, Габриэль, – уперлась Хлоя. – То, что ты услышишь дальше, может и тебя, и всех твоих близких отправить на колесо, где вас освежуют. Это – темнейшая ересь империи.

Я проглотил водку и вздохнул.

– Ну так выкладывай тогда.

Отец Рафа подался вперед, сложив у губ шпилем пальцы в печеночных пятнах. Он взглянул на Диора со страхом, будто просто произнося эти лова, совершал грех:

– Мы с Хлоей много лет собирали эту историю по кусочкам, Угодник. Складывали осколки знания. Мельчайшие крупицы истины, перемешанные с нескончаемой писаниной буйнопомешанных и ложью. По сей день мы не знаем и половины истории, но одно известно точно, и еще кое-что наверняка. Мишон была не просто последователем Спасителя.

Старик очень глубоко и тяжело вздохнул.

– Она была его возлюбленной.

Если священник ждал, что эти его слова произведут на меня впечатление, то он слегка промазал.

– Сын Бога любил перепихнуться, как и все мы. – Я пожал плечами. – Что с того?

– А то, что Заветы сперва были написаны на старотальгостском, и вот на нем слова «живая кровь» и «суть» звучат практически одинаково: Aavsunc и Aavscenct.

– Мишон не собирала кровь Спасителя в какую-то там чашу, Габи. – Хлоя положила руку себе на живот. – Она вобрала его суть в свою, а спустя девять месяцев родила от него ребенка. Дочь. По имени Эсан.

Тут я прищурился:

– И это тоже на старотальгостском. Означает «Вера»…

Хлоя кивнула и пробормотала:

– Esani.

– Отступники… – прошептал я, глядя на жилку у себя на запястье. – Какого хрена…

– Прямой потомок сына Божьего, – тихо проговорил Рафа. – Но не прошло и года, как ее мать погибла. Опасаясь преследования, покровители Эсан переправили ее в Тальгост. В конце концов девочка обзавелась собственным потомством, а божественность в крови потомков Спасителя проявлялась часто. Правда, свое происхождение они прятали. Потом они основали династию и в конце концов подняли восстание против самого императора. Заявили свое право на Пятисложный трон.

– Ересь Аавсенкта… – пробормотал я.

– Так ее назвал понтифик Единой веры, – сказала Хлоя. – Мысль о том, что Спаситель имел смертную возлюбленную, объявили святотатственной, а потомков Эсан – богохульниками. Последовала чистка, и весь их род извели – по иронии судьбы та самая церковь, основать которую помогла их прародительница Мишон.

– Все записи о них удалили из церковных архивов, – продолжил Рафа. – Остались жалкие крохи. Родословная Эсан почти исчезла, утратив практически всякое знание о самой себе. Кровь истончилась. Род практически прервался.

– Практически.

Хлоя взглянула на Диора, силуэтом стоявшего на фоне пламени.

– Падающая звезда, которую мы видели… Она ознаменовала рождение Диора. Мы с Рафой искали больше года, перебирали рассказы о магии, ведовстве, чародействе. Мы уже почти отчаялись, когда вдруг услышали о мальчике, чья кровь творит чудеса. Даже возвращает людей, стоящих на пороге смерти.

– Твою Богу душу мать, – выдохнул я.

– Не богохульствуй, – слабо улыбнулась Хлоя.

– Хочешь сказать, что вот этот мелкий, тощий выпердыш…

– …последний известный отпрыск рода Эсан. Диор не то чтобы знает, где искать Грааль. Он и есть Грааль. Чаша с кровью Спасителя.

– Из чаши священной изливается свет, – процитировал Рафа.

– И верные руки избавляют от бед, – пробормотал Беллами.

– Перед святыми давший обет, – прошептала Хлоя.

Диор посмотрел мне в газа и пожал плечами.

– Один человек вернет небу цвет.

В тишине было слышно только, как потрескивают дрова в очаге. Чувствуя стучащую кровь в висках, я оглядел комнату. Все это напоминало полнейшее безумие. Холод будто просочился мне в грудь, и я встал – да так резко, что Сирша даже вскинула секиру и стиснула зубы. Хлоя смотрела на меня, вытаращив глаза, а Рафа запустил руку в рукав. Однако я просто пересек комнату и, проведя рукой по волосам, уставился на мальчишку, на этот бледный потек птичьего дерьма в краденом кафтане и стоптанных сапогах. Ну какое из него спасение человечества? Вот только я, сука, собственными глазами видел, как чудовища загорелись, едва вкусив его крови, как он своими обагренными руками вытащил Рафу и Беллами чуть ли не с того света. Если выпить крови древнего вампира, это может исцелить раны, столь же тяжелые, какие получили те двое, но Диор был живым мальчишкой.

«Как такое может быть?» – думал я.

Как такое может быть?

Я медленно приблизился к Диору почти вплотную, а тот молча, не моргая, смотрел на меня в ответ. Я чувствовал, что за спиной у меня встала Сирша, а Беллами потянулся к клинку. Но я лишь взялся за бутылку водки, стоявшую рядом с мальчишкой. Сделал глоток, второй, третий, четвертый, у меня заслезились глаза, и все поплыло. Бросив потом пустую бутылку в огонь, я сказал самое умное, что пришло в голову:

– Ну, шило мне в рыло…

– Габриэль.

Я распахнул глаза, и в темноте мои зрачки расширились. В животе словно билась птичка со сломанным крылом. На один сладостный миг мне показалось, что я снова лежу в нашей кровати, дома. Через коридор доносится мерное дыхание дочери, в окно скребутся ветви платана. Тишь и благодать, за которые я попытался схватиться, крепко зажмурившись и стараясь не смотреть в глаза правде.

Но вот я ощутил запах тлена, слабый душок свежей крови, застарелой плесени и крыс. Из коридора доносился тихий голос Диора – мальчишка постанывал во сне, а в окно шелковисто, тихо скреблась…

– Габриэль.

Я сел в кровати и увидел ее: она парила, бездыханная, в ночи за окном. Волосы – чернейший бархат, овал лица – разбитое сердце. Кожа бледная, как кости давно забытых королев под могильным холмом. В ее глазах я видел ответ на все вопросы, желания и страхи, какие мне были знакомы, и вот она прижалась к стеклу – ладонями, губами, грудью. Подчеркнутые тенью, ее плавные изгибы так и манили. И тихо, как сон, из которого она меня выкрала, она шепнула:

– Впусти меня.

Я отбросил меха и встал босыми ногами на твердые половицы, голый по пояс в холоде комнаты. Серебряное кольцо свинцом оттягивало палец. Она следила за моими движениями, точно волк на охоте, и покачивалась, то отдаляясь в лобзаемую снегом тьму, то снова подлетая и крепче вжимаясь в стекло. Скользя ногтями по бедрам и вонзая их в мягкие округлости плеч, проводила по рукам и – уже красными, сочащимися – скреблась в стекло. Глядя мне в глаза, она прикусила губу, на которой вспухла темная жемчужина соблазна.

– Впусти меня, мой лев.

Теперь нас отделяло всего лишь два слова. Казалось бы, такой пустяк, а сколько в нем власти, пагубы, посулов. Каких-то два слова – и поднимутся армии или же рухнут королевства. Всего два словечка могут начать и закончить все на свете. Сколько сердец обрело половинки силой двух слов: «Я тоже». Но еще больше разбилось, когда с губ срывалось: «Все кончено». Краткие звуки, способные преобразить или сгубить весь твой мир; подобно великим заклинаниям из старины, вывернуть черты того, что ты зовешь собой, и всего вокруг. Два небольших слова.

– Прости меня.

– Ну же.

– Не могу.

– Ты должен.

Я ощущал тепло старой осени – ее губы, вкус жженных листьев на ее языке. Видел уже, как ее бледные руки проскальзывают мне в брюки, бледные бедра обхватывают мою талию, а мои зубы скользят по ее губам. Между нами пела, заполняя пустоту внутри, ее кровь. Я подошел ближе к окну, и она прижалась к стеклу – вся голод и чистое желание – и улыбнулась, явив мне все оттенки отчаяния. Дрожащими руками я отпер окно и медленно приподнял раму. Совсем не своим голосом произнес два слова.

Два небольших слова.

– Прошу, входи.

Буря прекратилась спустя четыре дня, превратив все кругом в серую пустыню.

Я все еще не оправился от того, чему стал свидетелем, и глядя на Хлою с Диором, запутывался все сильнее. За жизнь я успел насмотреться на то, что, казалось бы, невозможно: крепостные стены рушились под ударами мертвых кулаков; чудовища, которые плясали в шкурах зверей, нося при этом человеческие лица; легионы нежити и глаза вечного короля, черными бездонными колодцами глядящие прямо на меня.

У меня впереди вечность, мальчик.

Но правду сказать, недавние события переплюнули это все. Я-то согласился сопровождать отряд Хлои, чтобы напасть на Дантона, а тут никак не мог забыть увиденного.

И вот в то утро, когда мы приготовились покинуть Винфэл, я отправился на поиски мальчишки. Нашел его снова в разрушенном соборе, где он всматривался в витраж с ликом святой Мишон так, словно искал в нем ответы на мучившие его вопросы. На полу толстым слоем лежал свежий снег, и мое дыхание повисало в воздухе облачками пара. Я ощущал запах ран: заживающих под коркой запекшейся крови и повязкой на шее, где мальчишку покусали. Каким бы он ни был чудодейственным, себя он, похоже, исцелить не мог.

Когда я вошел, Диор оглянулся через плечо и со вздохом спросил:

– Чего тебе?

– Хлоя волнуется. Не стоит тебе одному тут разгуливать.

– Твоих советов, герой, я жду, как танца ишака у меня на мошонке.

– Экий ты разобиженный… Не надоело дуться-то? С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно бы и помягче.

– Если ты пришел мне мозг клевать…

– Я вот это отдать хотел.

И я протянул ему флакон из-под санктуса. Причастие давно было выкурено, а сосуд я заполнил заново свежей кровью и заткнул пробкой.

– Не стану я этого говна курить, за кого ты…

– Это кровь не вампира, а моя. – Я скрежетнул зубами, оскалившись. – Я тоже… одарен, мальчик. Такие таланты не у всякого бледнокровки встретишь. Как они точно работают, мне неизвестно, но если ты станешь носить этот фиал при себе, я тебя отыщу. Где угодно, по всей империи.

– На кой тебе это делать?

– Если Хлоя рассказала правду…

– Если? – Он скрестил руки на груди и фыркнул. – Знаешь, когда сестра Хлоя и отец Рафа только нашли меня, то я не сразу поверил в рассказанное ими, признаю. Проживи детство вроде моего и поймешь: лучше заранее всех считать кончеными обмудками. Поэтому, когда они окажутся просто обмудками, ты будешь приятно удивлен. Но ты? Ты же рос, окруженный всем этим: мученики, Дева-Матерь, Спаситель… а сам ни на грош в них не веришь. – Он взглянул на фиал у меня в руке, потом мне в глаза. – Не нужна мне твоя кровь, герой. Не хочу, чтобы ты следом таскался. Отвяжись-ка и вали домой, к жене и мелкой, бухай и кури на здоровье, а меня оставь, сука, в покое.

Сплюнув на пол, он протиснулся мимо меня и вышел.

И так мы всемером выехали из города под сыплющим с неба снегом, оставив Винфэл позади, двигаясь на северо-восток. Диор сидел позади Хлои в седле и сильно злился. Заставить себя полюбить этого мелкого говнюка я по-прежнему не мог, но я же сам все видел и потому гадал: правда ли это? Правда ли он – потомок сына Божьего?

Окончание мертводня – у меня в посеребренной ладони?

Хлоя верила в это, как и Рафа с остальными. Верила инквизиция и даже – благая, так ее этак, Дева-Матерь! – Дантон Восс, а значит, и его папаша. До меня наконец начало доходить, как много стоит на кону, и мальчишка перестал быть для меня просто наживкой. Дело оказалось куда как крупнее. Крупнее всего, что я знал.

Нас окружали темные потоки такой глубины, что я не видел дна. Я снова вспомнил ту странную высококровку, что противостояла нам у стен сторожевой башни близ Гахэха: иссиня-черные волосы и кровяной клинок, мертвые глаза в прорезях маски. Она тянула к мальчишке руку: «Иди с-с-со мной, дитя, или умрешь».

Слишком уж все это непонятно…

– Помните ту сучку-холоднокровку в маске и вычурном красном кафтане? – обратился я к остальным. – Рафа еще прогнал ее светом колеса. Кто-нибудь уже встречал ее прежде?

Члены отряда молча замотали головами.

– Почему спрашиваешь, Угодник? – поинтересовался Рафа.

Я оглянулся на стену падающего снега.

– Из-за бури мы потеряли несколько дней. Дантон уже, поди, нашел, как перейти реку. Еще эта инквизиция… Вот мне и подумалось, какая роль у этой высококровки? Готов спорить, они с нашим принцем вечности не дружат.

Беллами склонил голову набок.

– Враг моего врага…

– Всего лишь очередной враг, Бушетт. Я вот только не знаю, кто из них первым нас навестит.

– Что ж, я по-прежнему считаю, что нам стоит заехать в Сан-Гийом, – напомнил Рафа. – Аббат уже наверняка получил ответное письмо от понтифика Гаскойна. Насколько нам известно, под стягом его святейшества собралась армия праведных солдат, способных проводить нас в Сан-Мишон.

– Насколько нам известно, понтифик объявит наш рассказ ересью, – сказал Беллами.

– Верно, в последние ночи церковью правят страх и направленный в неверное русло пыл. – Рафа кивнул. – Однако понтифик Гаскойн – человек хороший. Когда после наступления мертводня в Августин хлынули потоки обездоленных, он, помогая им, чуть не опустошил казну церкви. Он преданный и истовый слуга Божий.

– Поверь, отче, – фыркнул я, – он обычный политик, и его святые тряпки этого не изменят.

Не отвечая мне, священник посмотрел на Хлою.

– Нам следует направиться в Сан-Гийом, сестра.

– Один капитан, – напомнила та, – один курс.

Рафа поджал губы, но возражения вместе с языком придержал за зубами.

– Да что там такое в Сан-Мишоне, что ты туда так рвешься, Хлоя? – спросил я.

– Во всей империи для Диора нет места безопасней. Дело не только в угодниках. Сан-Мишон – это еще и библиотека. Запретная секция, все ее тайны. Слова – наше величайшее оружие в этой войне, Габи. Это не просто история Эсан. Пророчество говорит о том, как положить конец мертводню, и мне кажется, об этом я тоже узнала.

Она обернулась на мальчишку с таким сияющим взором, будто смотрела на возрожденного Спасителя.

С обожанием.

С верой.

– Нас всех спасет Диор?

Мальчишка улыбнулся, но в его взгляде я прочел неопределенность. Несмотря на пыл святой сестры и ту брехню, которую она мне скармливала, сам он все еще дивился происходящему. Я знал, каково это – быть ребенком его лет. Когда у тебя на плечах бремя, которого ты не хотел. Правду сказать, Диор справлялся лучше большинства. Однако стоило мне посмотреть ему в глаза, как его взгляд ожесточился.

– Чего вылупился, герой?

Я покачал головой и вздохнул.

Все тот же несносный мелкий гаденыш…

Мы ехали на север, днями напролет, по крепчавшему морозу. Эта область Оссвея казалась особенно заброшенной: должно быть, местные, когда пал Дун-Кинн, бежали на юг. Мы проезжали мимо разрушенных ферм, придорожных таверн, мертвых городов, и всюду – ни души, если не считать крыс. Эти гады прямо кишели тут, жирея на погибших и на том, что бросили беженцы. Я знал, отчего это место оставили гнить: без покровительства лэрды смысла сидеть тут и становиться добычей не было. Нежить отхватила еще кусочек империи. Вырвала еще один из каменьев в священной короне старика Александра.

Последний Угодник склонил голову набок, хрустнув позвонками в шее, и допил вино в бокале. Жан-Франсуа оторвался от записей.

– Лэрды? – переспросил вампир.

Габриэль кивнул, заново наполняя бокал.

– Оссийцы жили при матриархате… по крайней мере, пока их раз семнадцать не встряхнули Дивоки. Да, вся эта область принадлежала империи, и Александр Третий номинально правил ею, однако отдельные феоды подчинялись женщинам. Советом кланов руководили почтенные дамы, и мужчины, когда брали жен из других кланов, перенимали их фамилию.

– Какая просвещенная культура, – пробормотал вампир.

– Смотря кого спросить. Племена погрязли в поклонении старым богам. Женским ипостасям Ветра, Охоты, Лун. Эта практика называлась Фиан. Со временем Святая церковь выбила язычество из оссийцев, но кое-что из традиций уцелело: жены бились бок о бок с мужьями, хранили очаг. Правда, отойдя от Фиан, местные после Войн веры стали поклонятся Деве-Матери. Нигде в империи не сыскалось бы столько посвященных ей церквей и аббатств, как в Оссвее.

Габриэль откинулся на спинку кресла и отпил вина.

– Старые обычаи продолжали жить лишь в самых дальних уголках страны. Это религия старого мира: культы Фиан, Дикая охота, магия фей, – но все они слишком слабы, и большинство считает их просто народными сказками. Что к чему, понимали угодники-среброносцы: еще до мертводня были в Оссвее местечки, где мужику не стоило появляться в темноте в одиночку. Жили в горах еще несколько кланов, которые воспринимали эту херню на полном серьезе.

– Кланы вроде Дуннсар? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

– Кланы вроде Дуннсар.

– Выходит, твоя подружка Сирша была из… ведьм-фей?

– Ну… – Габриэль пожал плечами. – Магия бывает разная. Вот только в Доброте не было ни унции серебра, хотя ее лезвия входили в неживую плоть, как член Филиппа Первого – в его любовниц. И мордашку юная Сирша не просто так себе расписала. В татуировках есть сила, холоднокровка. Не только в серебрёных.

Если удавалось, мы вставали лагерем на возвышенностях: погода с каждым днем делалась все хуже, но с высоты мы хотя бы могли заметить нежить. В темноте эту погань видели только мы с Фебой, а зажигать факелы было глупо. Вот мы и останавливались на привал по ночам, спали урывками. Разводить костер для готовки тоже не рисковали, так что еда стала еще одним отвратным моментом похода. И знаешь, что было хуже всего? Отчего я ссал сосульками?

– Страх, что за вами идет Дантон? – подсказал Жан-Франсуа. – Что ты ничего не знал о той высококровке в маске, хотя сама она тебя знала прекрасно? Что инквизиция по-прежнему вас преследовала, хотя вы от самого Юмдира их не видели и не слышали?

– Нет, – фыркнул угодник. – У меня заканчивалась водка.

Я сидел на ветке древнего дуба, поставив рядом бутылку и тихонько ругался. Выбрал одно из десятка деревьев в роще на вершине неровного холма. Северный ветер дул так сильно и постоянно, что стволы согнулись, а кроны напоминали сбитые в сторону волосы, обвязанные лентами душильника.

– Ненавижу эту дырень, – бурчал я. – Ничего не растет, а если растет, то криво.

– Что это, Угодник?

Беллами, залегший веткой выше, кивнул на пергамент у меня в руке. На нем я кусочком угля закрашивал земли Кинн.

– Моя старая карта. Подсчитываю, сколько костей в этой игре упустил Александр.

– Знаешь, где мы? – спросила Хлоя с соседнего дерева.

Я пожал плечами, ведя пальцем вдоль темной линии на пергаменте.

– Где-то недалеко от Дилэнна. Перейдем его, и должно стать полегче, вот только куда лучше идти? За холмом Хэмунна когда-то был мост, но я не знаю, стоит ли он еще.

– Спросим Сиршу, когда она вернется, – предложила Хлоя.

Беллами, дрожа, скрючился под меховой накидкой.

– Должен признаться, mes amis, что, покидая столицу два года назад, я и не думал оказаться в таком месте. Не то чтобы компания подобралась не высочайшего качества, – поспешил он добавить, – однако в такие вот ночи я тоскую по Августину. По его небольшим кафе и широким бульварам, парочкам, что со счастливыми взорами гуляют вдоль каналов, взявшись за руки. – Он поерзал, и меня присыпало снегом с его ветки. От души вздохнув, бард произнес: – Сердце так и рвется туда. К моему Августину и его божественной императрице.

Злобно глянув вверх, я стряхнул снег с головы.

– Ты знаешь Изабеллу?

– Знаю ли я ее? – Бард улыбнулся, глядя в темноту красивыми голубыми глазами. – Могу сказать, что служу ей не менее преданно, чем рыцарь или дева-воительница. Я писал для нее песни, такие прекрасные, что от них рыдали бы ангелы. Но знаю ли я ее? – Он покачал головой. – Разве кто-то из мужчин может этим похвастаться, угодник?

Я взглянул на Беллами: дурацкая шапочка, идеальная щетина и мечтательный взгляд. Как же он молод. Как же молоды все они.

– Ты хотя бы столицу видел, – проворчал Диор, подув на руки и сунув их под мышки. – Я вот – ни разу.

Тут бард просиял – симпатичный, как целая толпа принцев.

– Мы вместе на нее посмотрим, mon ami. – Голос его зазвучал басовито и драматично, когда он, поводя рукой по небу, произнес: – Когда с этим будет покончено, я сам вас туда отвезу. Добрые сестра Хлоя и отец Са-Араки посетят Cathédrale d’Lumière[22], чтобы помолиться там при медовом свете вечного огня. Мадемуазель Сирша искупается в надушенном источнике под Цветочным мостом – видит Бог, ей это нужно. – Он подмигнул мальчишке, глядя на него сияющими газами. – А мы с тобой и шевалье де Леоном посмотрим представление на улице Мешанс.

– Не посмотрите, – нахмурился отец Рафа.

– Это почему? – спросил мальчишка. – Что там, на улице Мешанс?

– Секс, – ответил я и надолго приложился к бутылке.

Хлоя нахмурилась и осенила себя колесным знамением. Беллами поцокал языком и коснулся своей глупой шапочки.

– Ничего такого там не показывают, Угодник…

– А, ну да, совсем, – признал я. – Там уйма игорных домов, прорва торговцев дурман-травой, курильных притонов и бурлеска. А еще там секс – в неимоверных количествах. На улице Мешанс вообще монетку негде подбросить, чтобы не попасть в того, кто открыто предлагает, отчаянно ищет или же с энтузиазмом вовлечен в занятие с…

– Бога ради, Габриэль, мы поняли.

Щеки Хлои налились малиновым жаром, и я дразняще подмигнул ей.

– Правда? Вот уж не думал, что книги в запретной секции настолько пикантны, сестра.

Бросив в меня свирепый взгляд, Хлоя осенила себя колесным знамением. Я усмехнулся и откинулся на ствол дерева. Подумал, стоит ли покурить прямо сейчас или же потянуть еще часок. Глядя, как остывает румянец на щеках сестры, Диор задумчиво поджал губы.

– Ты всегда хотела быть монахиней, сестра Хлоя?

Она взглянула на мальчишку и глубоко вздохнула.

– С самого детства.

– А ты… – Мальчишка неуверенно откашлялся. – Ну, то есть, у тебя когда-нибудь…

– Осторожней, мальчик, – прорычал я. – Ты подошел опасно близко к берегам острова, который всем известен как Не-Твое-Собачье-Дело.

– Любовь бывает разная, Диор, – сказала Хлоя. – Если я правильно тебя поняла, то любви мужчин я предпочла любовь Всевышнего.

– Ты не… жалеешь?

– Женщина, не видевшая ночи, не может тосковать по лунам.

– Ну ладно, а ты разве не… воображала ничего?

Хлоя искоса глянула на меня. Оба мы понимали, по какому тонкому льду она сейчас ступает. В ее голосе, когда она заговорила, я уловил нотки холодного гнева:

– Вожделение – не грех, если только не поддаваться ему. Но я уверена, что отец Рафа согласится: любовь Господа нашего переживает любые влечения плоти.

– Верно. – Старик пожал плечами. – Хотя мне их и хватает.

Четыре пары глаз уставились на священника. Четыре пары бровей взметнулись к самым небесам.

– Не хватает в том смысле… – Священник неопределенно махнул рукой, поправил очки на носу и взглянул на барда. – Не поможешь старику, Беллами?

– Как… пустыне не хватает дождя?

Рафа вздрогнул.

– Немного затасканно.

– Как рассвету не хватает заката? – Беллами сел прямее и щелкнул пальцами. – Нет… как женщине с большой грудью не хватает сна на жив…

– Бушетт, сука, молчи.

Диор посматривал на священника с лукавой улыбочкой.

– Отец Рафа… так вы…

– Я не всегда носил рясу, Диор. – Старик тепло улыбнулся. – Некогда я, как и ты, был молод. Однажды даже чуть не женился.

– Как ее звали, отче? – спросил Беллами.

– Айласа. – Священник поднял взгляд к темному небу. Имя он произнес, будто выдохнул сладенький дымок. – Охотница, продававшая пергамент в Сан-Гийом. Когда мы повстречались, я еще был аколитом и обета дать не успел. Мы полюбили друг друга – да так глубоко и внезапно, что я даже испытал искушение оставить все, чему учился. Впрочем, Айласа видела, как я мучаюсь, разрываясь между любовью к ней и к Господу. Тогда она сказала: ни один цветок не расцветет на двух клумбах. И все же я не мог решиться. Но однажды она поцеловала меня на прощание, ушла охотиться и больше в Сан-Гийом не вернулась. Я искал ее многие месяцы, прошел многие мили, однако больше я своей милой Айласы не видел.

Беллами шмыгнул носом и потянулся за лютней.

– Цветок не расцветет, коли растет он на двух клу…

– Сука, Бушетт, даже не думай…

– Как грустно, – пробормотал Диор, глядя на священника. – Соболезную вам, Рафа.

Старик улыбнулся.

– На то была Божья воля. Женись я на Айласе, я никогда бы не списался с сестрой Хлоей и не нашел тебя, Диор. Добрая сестра права: любовь Бога подкрепляет меня даже тогда, когда не выжила бы смертная привязанность. – Сморщенной, покрытой пигментными пятнами рукой он стиснул висевшее на шее колесо. – Эта слабая плоть истаивает очень уж быстро, дитя мое, а вот любовь Господа – она всегда свежа. Она же и проведет меня в царствие небесное.

– Как-то это все-таки отдает садизмом, нет?

Рафа удостоил меня снисходительного взгляда.

– Что именно, шевалье?

– Сначала тебе посылают вожделение, потом не дают его утолить. Смотреть смотри, а руками не трогай. Пробуй, но не глотай. Зачем дразнить?

– Чтобы испытать нашу веру, конечно же. Проверить, достойны ли мы царствия небесного.

– Так ведь Он всевидящ, разве нет? Всеведущ. Бог же знает, пройдешь ты испытание или нет, еще прежде, чем пошлет его тебе. А если поддашься искушению? Он проклянет тебя и сожжет. Сам же тебя подставляет, а потом нагло спрашивает за Свои же проделки?

– Пути Господа для смертных неисповедимы, угодник.

– Мудрый никогда не винит клинок, священник. Он винит кузнеца.

– Любовь родительская порой сурова. У тебя есть дочь, так? Готов поставить все сокровища короны до последнего полурояля, что ты любишь ее больше всего на свете.

– Еще бы.

– Ты когда-нибудь в чем-нибудь отказывал маленькой Пейшенс? Когда она со слезами просила сластей до ужина? Бил ее по рукам, чтобы не тянулась к огню и не обожглась? Боль, что ты причинял ей, происходила из чистейшей любви, пускай в то время твоя дочь этого не понимала. Но ты причинял ей муки ради ее же блага.

– В детстве отчим лупил меня почем зря, священник. Если я чему и научился после этого, так это ненавидеть его. – Я вперил в старика сердитый взгляд. – Если мужчина поднимает на ребенка руку и называет это любовью, ниже его просто нет никого. А обожать себя превыше прочих требует лишь самый худший из тиранов. – Я покачал головой и смерил его взглядом. – Колесо у тебя на шее во мраке не согреет, священник, никогда тебя не полюбит. И пусть оно из серебра, но настанет ночь, и ты поймешь, как же мало оно стоит.

Тут Диор посмотрел на меня: его голубые глаза скользнули по моим татуировкам. Казалось, он хочет спросить о чем-то, как вдруг…

– Хлоя!

Я вскинул голову, заслышав оклик издалека, и сощурился во тьме. По заснеженному склону тенью на сером фоне скакала Феба. А позади нее…

– Сирша? – позвал в ответ Диор, садясь прямо.

Рубака мчалась к нам и махала рукой. Я спрятал карту, бутылку и спрыгнул с ветки, побежал ей навстречу. Остановившись и тяжело дыша, она согнулась пополам: ее грудь вздымалась и опадала, точно кузнечные меха. Казалось, рубака прибежала сюда от самого Алета.

– Беда?

Девица кивнула, хватая ртом воздух.

– Энтот твой… к-костлявый принц…

В животе у меня запорхали крошечные ледяные бабочки.

– Дантон.

– Едет сюды, – пропыхтела Сирша. – Покамест в паре миль к югу. Десяток людей и коней.

– Коней? – встрепенулся Беллами. – А я-то думал, твари земные и птицы небесные боятся нежити.

– Кровь, – сказал я ему. – Если три ночи подряд пить ее, то станешь рабом воли своего хозяина, сколько ты его ни бойся. Дантон к этому времени мог поработить уже сотню человек и коней.

– Их не так много. – Сирша выпрямилась и посмотрела на Хлою. – Но и не мало.

– Габи? – обратилась ко мне Хлоя. – Будем биться?

Я посмотрел на старого друга. Она, широко раскрыв глаза, стояла в снегу, вместе со своим разношерстным отрядом: рубака, бард, священник и зверушка. Правду сказать, никто из них не был мне важен. Кроме Хлои. Но, в конце концов, за спиной у нее стоял тот, кого она готова была защищать от любого зла. Мальчишка.

Моя наживка.

Как я и рассчитывал, он привел Дантона ко мне. У вампира какой-то десяток людей, так что у меня приличные шансы ухватить его за глотку, вернуть ему и его семейке кровавый должок. И чем дольше мы бежим, тем больше у Дантона времени сколотить такое воинство, с которым мне уже не справиться. Бродячие порченые, наемники, другие высококровки, ищущие расположения Вечного Короля… Лучше ударить сейчас, пока есть кем пожертвовать. В бандольере полно серебряных бомб, а свет веры двух священников будет слепить кровососа. Хлою я бы защитил, а до остальных – какое мне дело? Кто они мне?

Ничто.

Ничто и никто.

Но вот мальчишка, моя приманка… Его кровь стягивала края разодранных глоток. Горела в пастях порченых и жгла их. Много лет мне была известна истина: нет никакой волшебной серебряной пули, божественного пророчества или сраной серебряной чаши, которые положили бы конец этой тьме.

Тьма – наше здесь и сейчас, а заодно будущее и вечность.

Разве нет?

Я посмотрел на небо и попытался вспомнить, каково это – видеть там, вверху, звезды. Я смутно помнил их еще по юности, как они алмазами спали в колыбели полночных рук небесных. Теперь же на небосводе царила темень, и только тускло-красные полумесяцы освещали мне путь. Впервые за долгое время я усомнился.

– Габи? – теряя выдержку, спросила Хлоя. – Будем биться?

– Нет, – вздохнул я. – Побежим.

– Скачите к реке!

Ветер хлестал нас по коже. Снежинки секли по глазам. Шлюха мчала, словно машина из мускулов и костей, и я вырвался вперед, стараясь только не сильно удаляться. Охотничий фонарик у седла мотало из стороны в сторону; его свет мерцал, отбрасывая кобыле под ноги безумные тени. Сразу за мной скакали Хлоя с Диором, потом Сирша с Рафой и наконец в хвосте – Беллами. От холода перехватывало дыхание, но мы неслись, словно от этого зависели наши жизни. Словно за нами гнался сам дьявол. Ведь так оно на деле и было.

И он настигал нас.

Трижды услади язык мужа или женщины кровью вампира, и они станут рабам. Не какими-то там голыми холопами, гнущими спину и без надежды: им передастся капля силы хозяина, и прочие люди станут им не чета. Кони и собаки не сильно отличаются от людей, разве что первые привыкли умирать с достоинством, а последние – ожирев и обрюзгнув. Где Дантон набрал животных и людей, я не знал, но это не имело значения. И того и другого у него оказалось в избытке: десяток крепких бойцов, чьи порабощенные сосья скакали так бодро, как нашим и не снилось. А за ними ехал младший сын Вечного Короля, обнаглевший от безнаказанности подонок, убежденный, что родился править.

Велленский Зверь.

После того как я покинул Гахэх, он вернулся к городу за каретой. Вот только сейчас ее тянули не трупы убитых девочек, а четверка резвых сосья. Глаза лошадей горели красным, на губах пузырилась кровавая пена. Оставалось надеяться, что жители Гахэха отдали Дантону все без сопротивления и что, торопясь отомстить мне, он не стал задерживаться ради бойни.

Надежда, впрочем, была крохотной.

Сворачивать с дороги в темноте мы не рискнули: угоди лошадь Хлои в кроличью нору или запнись о корягу, и все – конец. Вот мы и громыхали по раскисшей дороге, меж мертвых деревьев. Я глянул на серебряную сестру и мальчишку у нее за спиной – надежду всего мира в нескольких футах позади меня, – они скакали во весь опор.

– Зачем ты бежишь, де Леон? – окликнули меня сзади. – Я ведь могу преследовать вас вечно.

Ублюдок говорил правду: на такой скорости наши лошади продержатся всего несколько миль, а пешком высококровку нам было ни за что не обогнать. Я понятия не имел, далеко ли река и стои´т ли до сих пор мост Хэмунна…

Хлоя вскрикнула, прижимая руку ко лбу. Лошадь продолжала нести, но за поводья пришлось схватиться Диору – а заодно придерживать маленькую женщину.

– Сестра Хлоя!

– Он… – Хлоя вздрогнула, ахнув. – Он у меня… в г-голове…

Развернувшись в седле, я увидел его – он несся за нами, точно тень поутру. Глаза красные и полные, как детские могилы; острые зубы сверкали, обнаженные в кровожадной улыбке. Дантон высунулся из окна кареты, и ветер трепал его волосы. На козлах сидела темнокожая девушка с красивыми зелеными глазами. На подбородке у нее алела бледная полоска крови. Это была прислужница из «Идеального мужа». Имя ее вспоминать я не захотел.

– Закрой мысли, Хлоя! Думай о чем-нибудь, гони его прочь!

Она схватилась за семиконечную звезду на шее.

– Господь – щит мой нерушимый…

Всадники Дантона вырвались вперед, до нас им оставался всего десяток ярдов. Фермеры и каменщики, несколько ополченцев – еще недавно люди, у которых была жизнь, жены и мечты, а теперь рабы его воли. Зажав острыми зубами трубку, я нашарил в бандольере фиал с санктусом. Времени отмерять дозу не было, так что я просто опрокинул его в чашу, развеяв почти все по ветру, и утрамбовал большим пальцем. С полдесятка раз пришлось чиркнуть огнивом – и только тогда наконец удалось, обжигая легкие, сделать неровную затяжку; сила пробудилась во мне, и зверь поднял голову. Сняв с пояса пистолет, я развернулся.

Дантон, видя это, откровенно расхохотался. Пуля против старожила крови Восс, с его-то кожей – это просто верх бесполезности. Но я выбрал иную цель: спустил курок, черный игнис полыхнул, и дуло выплюнуло пулю…

– Прости, дружок…

…прямо в лоб, меж двух больших карих глаз.

Мозг ведущей лошади разорвало, и она рухнула камнем. Следующая с диким ржанием запнулась об нее; Дантон выпучил глаза, и улыбка сошла с его губ, а все его скакуны под хруст упряжи и костей повалились в кучу. Передний край лонжерона вонзился в землю, и ночь огласилась треском дерева; карету подбросило, и она кувыркнулась в воздухе; зеленоглазую девицу швырнуло вперед, словно тряпичную куклу. Я отвернулся, чтобы не смотреть, как она упадет, старался не слышать этого, повторяя себе снова и снова: лучше уж быть сволочью, чем дураком.

Ее звали…

– Лучше уж быть сволочью, чем дураком, – прошипел я.

Ее звали Нахия…

Часть всадников остановилась помочь владыке, но остальные продолжали гнаться за нами. В воздухе засвистели арбалетные болты. Рафа вскрикнул, получив один в лопатку, а Сирша выругалась, когда их лошадь чуть не поскользнулась. Беллами развернулся в седле и выпустил стрелу в ближайшего преследователя. Тот покачнулся и сплюнул кровь, но из седла не выпал. Сверкнул кинжал, и пронзенный им в горло товарищ первого наездника, полетел, кувыркаясь, в снег. Сирша выхватила еще нож.

– Далеко до реки? – задыхаясь, спросила Хлоя.

– Впереди холм Хэмунна!

Я достал из бандольера флакон, сорвал с него зубами печать и метнул склянку в преследователей. Серебряная бомба взорвалась с ослепительной вспышкой, и ездоков выбросило из седел. Но им на смену спешили другие, тогда как вдали, среди остановившихся у обломков кареты…

– Сука, – прошипел я.

– Га-а-аби-и-и!

– Да вижу я его, Хлоя!

– Нет, Габи, впереди, впереди!

Наши лошади исходили пеной, сердца грохотали, но когда мы обогнули холм, то увидели впереди берег, что обрывался на десять футов вниз, и темные воды реки Дилэнн. Причальные камни никуда не делись и стояли, облепленные зверомором, но дальше…

– Матери-луны, мост разрушен! – прокричала Сирша.

– Не останавливайтесь! – проревел я.

– Но, Габриэль…

– Я задержу их, Хлоя! СКАЧИТЕ!

Я натянул поводья, приказывая Шлюхе замедлиться, и обнажил меч. Пьющая Пепел сверкнула в свете фонаря: посеребренная женщина на эфесе как будто улыбнулась, и металл запел у меня в голове – куда уверенней, тверже, почти как встарь.

«О милосердии не просят, Габриэль. Да мы его и не окажем».

Приблизился первый раб – ополченец с длинным ясеневым копьем и в крепкой кольчуге. Я перерубил копье надвое, а бойцу выпустил кишки. Беллами заулюлюкал, а Хлоя прокричала: «Держись крепче, Диор!». Мальчишка завопил, когда лошади сиганули в быстрину. Мимо пронеслось трое всадников: одного я сшиб с седла, второму отрубил руку по плечо. Запыхтел, когда в ребра мне вонзилось копье, пробив кожу пальто, мясо и кости, да еще и провернулось внутри.

«В юности ты был куда резвее, Габриэль».

Обливаясь кровью, я рубанул по тому, кто меня пронзил.

– Тебя, с-сука, забыли спросить, Пью!

«Нужда возникнет, и будешь пользоваться мной как тростью?»

Раб издал булькающий звук, когда я вогнал Пьющую Пепел ему в горло: клинок чиркнул о хребет, и в темноту ударил двойной фонтан крови.

«А, вот так-то лучше, нам-много лучше. Вжик-вжик, чик-чик, и все красным-красно».

Схватившись за горло, мечник рухнул на дорогу… по которой на меня опять летел он, словно черная тень, уже без улыбки. Он обнажил клыки и рычал, являя зверя, в честь которого и получил прозвище.

– Де Леон!

– Габриэль! – взвыла Хлоя.

– Сразись со мной, ты, юнец никчемный!

«Первый из семерых, Габриэль. Первый из с-семерых. Осироти Фабьена, как он осиротил тебя».

Я слышал крики. Впереди меня ждало отмщение, за которым я и пришел на север, в эту тоскливую зиму; а за спиной – возможность покончить с этим всем, раз и навсегда.

Взгляд – на врага. Сердце – с другом.

Нечего и выбирать.

«На эт-тот раз, клянусь…»

Пьющая Пепел умолкла, когда я спрятал ее в ножны и ударил Шлюху пятками в бока. Кобыла взяла с места в карьер, дыша горячо, словно печь. Я-то думал, что у самого берега она заартачится и мне придется либо силой принуждать ее прыгать в воду, либо же самому сигать в поток, но она с бесстрашием, какого я еще не встречал у лошадей, неслась прямо к разрушенному мосту. И когда она отважно прыгнула в пролом, в быстрые черные воды следом за Хлоей и остальными, я ухватился за ее гриву и шепнул:

– Надо бы придумать тебе кличку получше, милая…

Мы нырнули, и мир помутнел. Вода оказалась такой холодной, что, когда у меня прихватило спину, я чуть не наглотался ее. Но вот я вынырнул, смахнул с лица похожие на плети мокрые пряди волос и через дикую боль втянул полные легкие воздуха. Увидев рядом Шлюху, я по течению поплыл к ней, и тут…

Сверху на меня свалился раб. Он вонзил мне меч в плечо так, что клинок проскрежетал по ребрам. Взревев от боли, я ухватил противника за горло, и оба мы пошли ко дну. Тогда он высвободил меч и снова пронзил меня – на этот раз в живот. Но к тому времени я уже нащупал его глаза и вдавил их, утопив пальцы в череп по самые костяшки; сквозь грохот воды послышались приглушенные вопль и хруст, будто ломались птичьи кости. Раб снова уколол меня, но тут она его оставила – та сила, что ему была дарована и с которой, я, сука, родился. Противник обмяк, вода у моих рук потеплела. Я оттолкнулся и вынырнул.

– Габриэль! – кричала дрожащим от тревоги голосом Хлоя.

Я принялся озираться в темноте и наконец увидел ее чуть дальше по течению: она отчаянно цеплялась за коня, чтобы кольчуга и меч не утащили ее на дно. В глазах Хлои стоял чистейший ужас.

– Диор не умеет плавать!

– Да твое же шлюхородие…

Я отчаянно задергал ногами, пытаясь подпрыгнуть в воде и оглядеться: кругом брызги, острые камни, черные волны… и ни следа мальчишки.

– Габи, ты должен…

Я не дослушал Хлою и нырнул в пенные воды. Кровогимн сдерживал боль от ран, и я плыл, огибая коряги, сквозь могильный холод. Очень долго я видел лишь мрак и сам себе казался безумцем, но вот впереди, за неровным гребнем утонувшего камня мелькнуло нечто бледное. Оскалив клыки и работая ногами, я поплыл туда; сапоги были полны воды, а сердце – надежды. И вот наконец я ухватился за прекрасный кафтан иссиня-черно цвета с серебряным шитьем.

Я вынырнул на поверхность и судорожно втянул воздух. В ушах гудел поток, а кровь из ран в животе и плече расцвечивала черную воду красным, но стоило Диору хватить ртом воздух, как сердце у меня запело. Правда, мальчишка тут же сообразил, где он – по шею в воде, – и от дикого страха изо всех сил стиснул зубы. Он схватил меня за горло и потащил нас обоих, сука, назад.

Диор метался, пиная меня в кровоточащий живот. Мы врезались в подводный камень, и что-то у меня внутри оборвалось. Я попытался схватить Диора и угомонить, но паника держала его крепко. Пальцем он угодил мне в глаз, а каблуком по яйцам; я чуть не упустил его, но, почти ничего не видя, успел схватить за пепельные волосы и вытащил нас. Всплыл и, отплевываясь, поспешил отдышаться.

– Хер свинячий, слепошарый, ты меня по яйцам пнул!

– Я н-не умею… – пробулькал он и снова ушел под воду.

– Хорош дурить и хватайся за меня!

Какое-то время он еще цеплялся вслепую за мою голову, закрывая мне глаза и угодив двумя пальцами в рот. Но я, достойный сын своего отца, обладал его проклятой сверхчеловеческой силой: удерживая судорожно хватающего воздух ртом мальчишку за спиной, я поплыл. Берег был слишком высок, а течение – быстрым, и мы отдались ему, плывя вдоль суши, ища остальных.

А потом вдруг я ощутил его. Мне будто молотом по башке саданули.

Мрак и одиночество, воплощенный кошмар. Бремя веков, омытых кровью, давило на мозг. Я вскинул голову, всмотрелся во тьму и наконец разглядел его, учуял его запах, присутствие: он крался по высокому краю берега, точно отец всех волков. Облаченный в длинный кафтан с шелковыми оборками, кровавый охотник, – он был от нас всего в нескольких футах, но от добычи его отделяли тысячи миль.

Дантон Восс.

Течение несло нас быстро, но он перелетал от дерева к дереву, облизывая зубы-кинжалы и следя за нами большими влажными глазами. Вот и Диор его приметил, и когда вампир протянул к нему руку, мальчишка ахнул.

– Иди ко мне, Диор, – тихо-тихо позвал Дантон.

– Не слушай его, – предупредил я, загребая прочь от берега.

– Иди ко мне.

– Он же Восс, он тебе в голову лезет, – прошипел я, изо всех сил работая ногами, чтобы оставаться на плаву. – Думай о чем-нибудь глупом или вообще ни о чем. Наполни голову шумом, как можно громче.

Вампир не сводил с Диора взгляда черных глаз, и мальчишка весь зажался, прямо окаменел. Но, как ни странно, Дантон щурился и стискивал зубы. Диор смотрел на вампира в ответ, из-за налипшей на глаза вуали мокрых спутанных волос, и я моментально понял, что он – сильнее. Может, в жилах Дантона и текла многовековая кровь, но разум мальчишки оказался для него запертой палатой.

– Так это правда. – Вампир изумленно улыбнулся. – Значит, все правда…

Я отплыл еще дальше, вглубь потока, постепенно подбираясь к северному берегу, а Дантон следовал вдоль течения, пожирая Диора темными глазами.

– Мне нет резону тебе вредить, – заверял мальчишку Зверь. – Клянусь в том своей королевской кровью, мальчик. Мой ужасающий отец велит мне переманить тебя на нашу сторону. На чело твое полагается возложить черную корону и почитать тебя как жреца богов старых. Страх. Боль. Ненависть. Всего этого правителем кошмарным ты должен стать. Склонится пред тобой сам Вечный Король, Диор.

– Яд нежити со словами втечет тебе в уши, – зло бросил я.

– Бестолочь никчемная, – прорычал вампир. – Я плюю на тебя. – Он так и протягивал мальчишке мраморно-бледную руку. – Приди ко мне, Диор, и я покажу тебе жизнь, мечтать о которой ты и не смел.

Мальчишка еще сильней напрягся, и на какой-то жуткий момент я решил, что он вот-вот меня отпустит, но он, захлебываясь, кашляя, приподнялся и бросил, точно плюнул ядом:

– П-пошел на хер.

Губы Велленского Зверя изогнулись в мрачной улыбке.

– Ты забыл «пожалуйста», мой милый.

Дантон уронил руку. Тут его взгляд коснулся меня, и между нами будто встала вся непролитая кровь. Все, что мы сами украли и что потом точно так же украли у нас. Вампир облизнул зубы и обратился ко мне; его слова лились над черным – но расцвеченным повисшими в брызгах радугами – пейзажем:

– Тебе следовало гнить в могиле, де Леон…

Наконец мы прибились к северному берегу, в том месте, где он был пониже, и сумели выбраться на сушу. Я помог Диору – за шиворот протащил его по мелководью и отпустил. Потом обернулся, но Дантона на том берегу не увидел. Осталась его тень: тяжелая и холодная, как вода в реке и кровь, хлеставшая из моих ран. У Зверя в распоряжении была вечность, однако мне он так долго ждать не даст. Другое дело, что он выдал мне еще крупицу правды: знак того, как отчаянно этим сволочам нужен Диор.

Живым…

Я опустил взгляд на дрожащую крысу у моих ног.

– Ты как, мальчик?

– Х-хорошо, – просипел он.

– А выглядишь как дважды растоптанная куча дерьма.

Диор прищурился на меня и закашлялся.

– Хрена там, г-герой.

Я чуть не рассмеялся, дивясь такой наглости.

– С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно бы и помягче.

Поджав губы, он убрал с лица мокрые пряди, но ничего не сказал.

– Этот сраный кафтан чуть тебя не утопил. Отчего ты не сбросил эту хрень?

– Говорю же, – Диор сильно откашлялся и сплюнул, – он волшебный.

Я фыркнул и оглядел край реки: ночь была черна, а над бурным потоком в воздухе повисла холодная дымка. Однако, заметив вдалеке движение, я облегченно выдохнул – вдоль берега брела Шлюха. С нее текло, грива и хвост отяжелели, но с виду кобыла не пострадала: приметив меня на мелководье, она вскинула голову и заржала.

– Вот же сучка везучая…

– Габи? – прокричали издали. – Габриэль!

– Хлоя! Сюда!

Схватив мальчишку за волшебный шиворот, я одним рывком поставил его на ноги. Мы чуть было не попались, но Дантон не смог бы дальше преследовать нас, не отыскав другой переправы. В пальто у меня зияли дыры от ударов мечом, кровь текла по его коже, но сами раны постепенно затягивались. Зато хотя бы трубка все еще была при мне, надежно спрятанная у изгиба…

– Твою же мать… – прошипел я.

Диор, обхвативший себя руками и дрожащий, удивленно моргнул.

– В чем дело?

Я завертелся на месте, чувствуя подступающее уныние.

– Богохульник ты затраханный и говноед! ПРИДУРОК!

– Что такое? – разозлился Диор.

Не знаю, как это вышло. Возможно, ее срезало, когда тот раб насадил меня на сталь, но скорее всего, я потерял ее, когда боролся с этим придурочным мелким говнюком, пытаясь не дать ему нас утопить. Впрочем, причины уже роли не играли.

Я потерял бандольер, а вместе с ним – и черный игнис, запасную пулю, оставшиеся серебряные бомбы и, что самое, самое, самое главное…

– Бог снова кончил мне в картошку.

Я рывком убрал патлы с лица и вздохнул:

– Санктус пропал.

– Мы потеряли все оружие, припасы и коней, кроме Шлюхи.

Хлоя вздохнула, уронив голову на руки.

– Тебе и правда лучше придумать ей кличку получше, Габриэль.

Мы сгрудились в неглубоком чреве песчаниковой пещеры, где-то в холмах к северу от Дилэнна. Показалось солнце – точно невеста жениху до свадьбы, и тоже не принесло ничего хорошего. Погода становилась прямо-таки адской, а поесть мы могли только грибы, которые нарыла Сирша. Наконец нас отыскала Феба и, когда хозяйка принялась чесать ей за ушами, заурчала с силой подземных толчков. Нам удалось развести костер, чтобы просушить леденеющие одежды, но на том все хорошее и закончилось. Зато плохое громоздилось кучей трупов до небес.

– Я потеряла свою звезду, – прошептала Хлоя, схватившись за шею. – Что-что, а это…

– А я – санктус, – зло произнес я. – Кистень, серебряные бомбы, пули… все.

Беллами с надеждой и улыбкой оглядел пещеру.

– Ну, хотя бы я лютню спас.

– Ну так, сука, помоги, Бушетт…

Раздевшийся до дерюжных чулок, Рафа дрожал от холода.

– Нам ничего не остается. Нужно ехать в Сан-Гийом.

Хлоя дрожала, переодевшись в тонкую темную рубашку. Подбросив в огонь еще одно сырое поленце, она сказала:

– Пеший путь до Сан-Гийома займет у нас несколько недель, Рафа. Если направиться к Мер…

– Пешком до самого Нордлунда, сестра, нам не дойти. – Стоявший у входа в пещеру Беллами как мог отжимал дублет. – Сан-Гийом – это винокурня. Не знаю, как вы, а я бы не отказался от крепкой выпивки.

– Можно пойти на север вдоль реки, – предложил старый священник. – Монастырь стоит на утесе в месте слияния Дилэнна и Вольты. Нас хотя бы защитит вода.

– Придется идти через Фа’дэна, – предупредила Сирша. – Лес Скорби.

Рубака сбросила одежду, оставшись в чем мать родила и совершенно не стесняясь наготы. У нее на коже были вырезаны спирали фей, окрашенные красным пигментом: одна вилась вдоль правой руки и захватывала грудь, вторая спускалась по бедру и ниже, по голени, покрывая лодыжку. Сирша вся состояла из мускулов, обтянутых покрытой шрамами кожей; я еле сдерживал улыбку при виде Рафы, который отчаянно прятал взгляд и одновременно с тем старался говорить с девчонкой учтиво.

– Чем вас так смущает этот лес, мадемуазель Сирша?

Девица, лицо которой было подсвечено костром, оглядела наш отряд.

– Мой клан слыхал жуткие истории про леса на юге. Допрежь то было зеленейшее место. Теперича там тьма. Благостные ночи в прошлом. Входишь в Фа’дэна – пеняй на себя.

– Здесь тоже торчать нельзя, – сказал я. – Дантон вернется.

– Он знает, куда мы направляемся. – Хлоя вздрогнула, обхватив себя руками. – Он… узнал это. Из м-моей головы. Благая Дева-Матерь, он будто до сих пор там сидит…

– Не казнись, Хло. – Я похлопал ее по плечу. – Силы у такого старого вампира немерено. Чтобы не пустить его в свои мысли, нужно много обучаться и обладать бледной кровью. Но мальчишка нужен Зверю живым, и если он считает, будто мы держим путь на север, то лучше и правда пойти в Сан-Гийом. Дантон – безудержная гончая, это верно, но вдруг река и лес помогут нам сбросить его с хвоста.

Хлоя, тихонько закипая, замотала головой.

– В Сан-Мишоне есть знание, которое поможет нам остановить мертводень, Габи.

– И мы еще придем туда, сестра, – ласково произнес Рафа. – Сан-Гийом – земля освященная. Восстановим силы и выступим из укрепленного места. Отныне следует передвигаться осторожно, ведь зло у нас за спиной. На наших плечах лежит судьба всех мужей.

– А женщин?

Рафа взглянул на Сиршу и тут же отвернулся.

– Мы живем в одном мире, дитя мое.

– Правда? – фыркнула Сирша. – Мне че теперь, стоя ссать?

– Мне… кажется, что все возможно.

Сирша встала и оглядела собравшихся у костра.

– Есть еще один путь. Пойдем в другое место. Надежное, как скала, и безопасное, как объятия Матери.

– Что ты предлагаешь, Сирша? – спросил Беллами.

– Укроемся в горах, – ответила рубака. – Средь наших. У нас знания волхвов, живших, еще когда ваш бог не родился.

– Бог не рождался, дитя мое, – заметил Рафа. – Он был всегда.

– Мой народ грит иначе. Мой народ грит…

– Довольно! – отрезала Хлоя. – Не отправимся мы в Сан-Гийом и уж точно не пойдем в проклятые горы. Обогнем лес и двинемся на северо-восток, пока не достигнем Мер. Наш путь – Сан-Мишон. Один капитан, один курс.

Сестра сердито посмотрела на всех из-за вуали влажных кудрей. Ну и целеустремленность овладела ею! Дьявол, да она ослепла. Да, Хлоя посвятила поискам лучшие годы жизни, но сейчас просто отказывалась внимать рассудку.

– Может, позволим решать мальчику? – предложил я.

Хлоя зло посмотрела на меня, а вот взгляды остальных устремились на Диора. Парнишка скрючился у костра, подставляя огню саднящие от холода руки. Мокрый до нитки, он все же не снял рубашки и бриджей, дрожа, что твой агнец.

Мальчишка посмотрел на меня, пробежался взглядом по серебрёным чернилам у меня под кожей: лев на груди, ангелы на руках, Дева-Матерь, священные розы и голубки… Но не ответил.

– Он – Грааль, – сказал Рафа. – Если Господь станет направлять наш путь…

– Что скажешь, мальчик? – разозлился я.

Диор тяжело сглотнул и посмотрел на Хлою. Ясно было, что он чувствует себя в долгу перед ней и перечить не хочет. А еще он был влюблен в Сиршу, это я тоже видел ясно и четко. И вместе с тем в нем угадывалась уличная пронырливость. Привычки рожденного в трущобах. Он понимал, что старик Рафа говорит дело: мы нуждались в припасах, лошадях, прибежище – и когда он заговорил, голос его звучал твердо. Пришлось, скрепя сердце, даже кивнуть. Диор Лашанс, может, и был лжецом, воришкой, неблагодарным мелким дерьмецом, но уж точно не трусом.

– Идем в Сан-Гийом, – сказал он.

Хлоя поджала губы и покачала головой.

– Как пожелаешь, – со вздохом произнесла она.

Мы передохнули до полудня, а потом выступили в сгущающийся снегопад. Во-первых, хотелось до наступления ночи уйти подальше от Дантона, а во-вторых, была и иная причина удалиться от берега – и она волновала меня все сильнее. Диор каким-то образом притягивал нежить, словно падаль – воронов. И чем скорее мы отправились бы в путь, тем скорее наткнулись бы на порченых.

С последней трубки прошло двенадцать часов. У меня еще оставался фиал – заначка крови вампирши-птенца – в сапоге, но когда и его не станет, я полечу в пропасть. Пока что я испытывал легкий зуд, но вскоре у меня внутри заскребет, а потом станет царапать и рвать, и сохрани меня, Спаситель, если все станет хуже…

Хлоя с Рафой ехали на Шлю, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, а Диор вел кобылу под уздцы в сгущающийся лес, непрестанно болтая с Беллами. Мы с Сиршей шли по бокам, Феба пропадала на разведке. Сиршу я по-прежнему считал злобной грубиянкой, но благодарил мучеников за ее львицу. Бывало, эта зверюга не возвращалась часами, зато потом приносила в зубах тощего кролика или новости, которые Сирша всегда умела истолковать. Их связывали инстинкты или же нечто более глубокое – узы, записанные ведовством старого мира вроде спиралей на лице рубаки.

Спустя три дня мы пересекли кривой ручей – Сирша шепотом помолилась Матерям-лунам – и вступили в Фа’дэна.

Поначалу Лес Скорби ничем не отличался от любого другого леса: просто полоса старых деревьев, которых медленно душит бледный нежеланный любовник. За годы с начала мертводня большая часть зеленых мест в империи увяла, изголодавшись по солнечному свету, который некогда дарил им жизнь. Однако это не значило, что в Элидэне больше ничего не растет. Несть числа преемникам, только и ждущим, когда же старые правители падут, и вот из бреши, оставшейся за этими величавыми гигантами в шелестящих зеленых мантиях, взошел новый король.

Грибок.

Светящиеся пятна зверомора, длинные щупальца душильника, волдыри пучепуза и неровные, ползучие побеги тенеспина. Это были новые правители леса, величественные владыки упадка, возводящие свои замки на гниющих могилах былых королей. Шампиньон и поганка, гнилоплет и белоспор устилали землю плотным ковром или цвели на трупах, что пока еще не упали, полностью скрывая стволы.

– Ихэ, – зло бросила Сирша, осторожно ступая по раскисшей дороге.

– А?

Рубака глянула в мою сторону и покачала головой.

– Это мы их так кличем, Угодник. Ихэ. Скверна. Она портит и губит все, че когда-то зеленело и цвело.

Я огляделся и пожал плечами.

– Это просто грибы, девочка.

Рубака нахмурилась:

– Будешь звать меня девочкой, де Леон, и как-нить поутру, клянуся, проглотишь свои колокольцы.

– Мечта любого гуттаперчи, – улыбнулся Беллами, притопывая на морозе.

– Знал бы, о чем толкуешь, – сказала ему рубака. – Молчал бы.

– Это одна из моих самых очаровательных особе…

Горло мое сдавило, а живот скрутило так, что покраснело в глазах. Боль огнем растеклась по жилам, я пошатнулся и зашипел сквозь зубы.

– Габи? – окликнула меня Хлоя. – Что с тобой?

Достав из кармана последнюю бутылку водки, я надолго приложился к горлышку. Допив остатки, швырнул пустой сосуд в сторону, глубоко вздохнул и сказал:

– Все просто замечательно.

Разумеется, я солгал. С последней трубки минуло почти два дня, а заначка в сапоге опустела на четверть. На коже словно копошились невидимые блохи, и я потел, невзирая на лютый холод. Но рисковать запасами санктуса не решался: кто знает, долго ли нам брести по проклятой чащобе и когда мне удастся сцедить крови из новой пиявки.

Сколько помню, вампиры вечно портили мне жизнь, но сейчас, когда они срочно понадобились, нам от самого Винфэла не попадалось ни единого порченого.

Неужто там, наверху, на меня так обозлились?

– Твою богу душу мать…

– Не богохульствуй, Диор, – поджав губы, попеняла мальчишке Хлоя.

– Нет, – шепнул он. – Взгляни.

Дорогу нам переходила бледная фигура. Я даже было решил, будто она мне привиделась и это жажда играет со мной злые шутки. Но нет же, он брел, гордый, что твой лорд, через заросли поганок и белоспора.

Олень.

В Зюдхейме погода еще держалась теплая, а на севере водилась живность вроде лисиц и кроликов, но таких величественных созданий я не видал уже много лет. Ростом с меня, поджарый, шкура коричневая, на голове – корона ветвистых рогов. Беллами тут ж схватился за арбалет, а мы все замерли, как изваяния. От мысли о жареной оленине у меня даже жажда прошла.

Я затаил дыхание, пока бард тщательно прицеливался. Наконец звякнула тетива, и болт попал точно в цель – прямо в шею животному.

– Ха! – вскричал Беллами. – Видали?

Однако олень только пошатнулся и посмотрел на нас. Беллами замолчал и чуть не выронил арбалет.

– Твою Богу душу мать…

– Не богохульствуй, Беллами… – шепнула Хлоя.

Вся левая половина зверя была покрыта бледными наростами, связанными кружевом паутинки пустул. Раздутый, налившийся кровью левый глаз чуть не вываливался из глазницы. Олень дрожал, из раны у него на шее текла кровь. Но вот он вздыбился и, вскинув голову, закричал. Вот только – святый Боже! – рот у него раскрылся так, что вместе с челюстью вниз отошла и часть гортани: открылся, подобно бутону кошмарного цветка, усеянный зубами зоб. А уж кричал олень…

Кричал он голосом маленькой девочки. По-человечески.

Я вынул Пьющую Пепел и, перекрикивая этот нечестивый вопль, приказал Беллами:

– Стреляй же!

Бард выпустил еще стрелу: просто мастерски, прямо в раздувшийся глаз зверя. Тот лопнул, точно нарыв. Однако олень лишь опустил голову и, выставив вперед рога, побежал на нас. Сирша вскинула Доброту, а Шлюха встала на дыбы: Хлоя с Рафой выпали из седла. Я же, ничего не слыша из-за жуткого рева, сам предостерегающе зарычал. Видал я ночные ужасы, но ничего подобного мне прежде не попадалось. К тому же я не знал, как его убить. И тут из-за гнилых кустов кроваво-красной молнией, клубком клыков и когтей на спину зверю вылетело живое копье.

От удара олень пошатнулся и завопил еще громче – Феба впилась ему зубами в загривок. Он вильнул в сторону и врезался в кривой дуб. Феба еще крепче вонзила в него зубы, и девчачий вопль зазвучал выше. Олень дрожал, дрожал, но Феба его не отпускала, пока наконец не вырвала ему хребет. Коротко, вяло взбрыкнув напоследок, олень умер.

Воцарилась тишина.

Феба отплевывалась, мотая головой, словно кровь оленя имела мерзкий привкус. Хлоя, потрясенная, поднялась и во все глаза уставилась на поверженное страшилище.

– Твою Богу душу мать.

– Не богохульствуй, – хором попеняли мы ей.

Мы молча, в ужасе окружили убитого оленя. Вблизи я разглядел, что наростами покрыто почти все его тело: шкура больше напоминала мох; от пустул на ней тянуло прелыми листьями, и к этому запаху примешивалась вонь тухлятины, как от порченых. Аромат смерти и тлена.

– Ихэ, – пробормотала Сирша. – Скверна.

– Видала такое прежде? – спросил я, держась за сведенный живот.

– Во снах, – ответила, озираясь по сторонам, рубака. – Здеся, в низинах, еще не так плохо. Вот ближе к верховьям и в старых лесах мира Скверна правит черной дланью. Фиан и феи, ствол и ветви – осквернено все. Порча ненасытна и расползается.

– Эта Скверна… пришла с мертводнем?

Сирша глянула на меня искоса:

– Те что за печаль, Угодник?

– А тебе?

– Мне положено. Мое дыхание и кровь, Матери и Лу´ны.

Я кивнул, понимая наконец, с какой стати рубака-язычница таскается с кучкой сторонников Единой веры и тем, кто вроде как потомок самого Спасителя.

– Гейс[23].

– Да. – Сирша провела пальцами по татуировкам на лице. – Я клялася покончить со Скверной: духом священной Риган-Мор и Всематерей, и клятва написана у меня на коже, моей же лунной кровью. Вот почему, пока не исполню обета, никакой муж не убьет меня и никакой дьявол не покусится.

Я взглянул на Диора: мальчишка гладил Шлю по шее и успокаивал ее, шепча нежные слова.

– Я так понимаю, наш мелкий лорд Зазнайка – ключ к победе над Скверной?

Сирша, по-прежнему хмурясь, убрала с лица косичку.

Я со вздохом покачал головой:

– Вечно они, сука, в стихах.

Рафа поднялся с земли и отряхнул меховую накидку от снега. Он был священником, верующим, который не имел ничего общего с безбожием. Но при этом он оставался ученым, и в его темных глазах горел свет обретенной за годы книжной мудрости.

– Вот видишь, Угодник, даже тот, кто поклоняется ложным богам, верит, что мы можем покончить с тьмой. Эти пророчества вырезаны в костях нашего мира. Это слова силы, слова истины. Когда солнце вновь воссияет на небосклоне, страданиям придет конец.

– И ключ к этому – Диор, – сказала Хлоя, крепко сжимая руку мальчишки.

Я опустил взгляд на оскверненного оленя. Мечты о жареном мясе давно прошли, уступив место слабому ужасу, что составил компанию жажде в моих жилах. Возможно, из-за Скверны порченые сюда и не забредали: нет людей, нет и поживы. Как бы там ни было, боль распространялась по телу подобно жгучему яду, и когда я посмотрел на Хлою, мой взгляд сам собой скользнул к трепещущей на шее жилке. А когда ко мне сзади приблизился Беллами, я невольно уловил за его неровным дыханием песню сердца.

Зубы заострились. В горло будто набился пепел.

– Валим нахер из этого леса.

Мы шли дальше, не осмеливаясь пополнять припасы. Зажигали костер – проклятущий маяк – но, напуганные, спали по ночам всего несколько часов. В темноте звучал шепот, тихие шаги. Феба далеко не отходила, а мне не хватало духу признаться, что за пределами круга света я вижу крадущиеся силуэты. Они преследовали нас, следили, но не приближались. Мы тут были чужие, непрошеные гости, однако, видимо, Лес Скорби позволил нам пройти. Я разделил санктус на порции, лишь бы удержаться от падения в бездну, и смурнел с каждым днем.

– У этих пауков человеческие руки.

– Бушетт, сука, заткнись.

– А это дерево… у него лицо как… у моей матушки.

– Бушетт. Сука. Заткнись.

– Мне кажется, или вместо перьев у той пташки… языки?

– БУШЕТТ, СУКА, ЗАТКНИСЬ!

Сидевший в седле Шлюхи и сгибающийся под ветром, Рафа вздохнул.

– Книга Клятв гласит, что больше всего нам придают форму не руки Божии, но друзья, нас окружающие. Однако в данном случае, Беллами, я вынужден согласиться с нашим добрым шевалье. Прошу тебя, ради любви Господа, заткнись.

Лес кругом становился гуще, диковинок прибавлялось, и к концу второй недели терпение наше основательно истощилось. Припасы почти закончились, и у меня совсем не оставалось санктуса – лишь жалкие хлопья на донышке фиала. Но вот наконец мы вышли из лесу в засыпанную снегом тундру: перед нами раскинулись бескрайние серые просторы. Феба бросилась скакать по сугробам, словно переполняемый весельем щенок. Рафа стиснул в руке колесо на шее и воздел очи к небу. Диор вздохнул.

– Если я больше ни разу не увижу дерево, то умру счастливым.

На юге смутно поблескивала река Дилэнн – тонкая полоска серебра в серый полдень, – а далеко впереди виднелось то, из-за мы все вздохнули с облегчением: ряды холмов, на которых некогда колосился ячмень, а нынче росла лишь картошка. Извилистая дорога вела к высокой горе, и на вершине, словно леди-лэрда всех окрестных владений, восседала наша цель.

Высокие стены из доброго камня. Крепкие ворота и цивилизация. Еда. Очаг. Выпивка. И прибежище.

– Ну наконец. – Рафа с улыбкой осенил себя колесным знамением. – Сан-Гийом.

При необходимости этот монастырь мог послужить и крепостью.

Постройка венчала крутой подъем, и подступов к ней не было – разве что к воротам вела узкая извилистая дорожка. С обеих сторон от монастыря утес обрывался резкими склонами; в этом месте река Дилэнн отделялась от Вольты и несла свои воды к морю. Стены обители были сложены из бледного известняка, а зубцы покрывала корка серого снега. Вниз на холм смотрели темными глазами бойницы. Обитель окружало море хибарок и палаток: похоже, простой люд искал укрытия в ее тени. Сан-Гийом властно возвышался памятником Господнему величию в этой глуши.

Но стоило ветру донести запашок, и я понял…

– Что-то не так, – пробормотал Рафа.

Мы ускорили шаг, и когда запах остывшей крови усилился, у меня сильнее скрутило в животе, глаза полезли из орбит. Вблизи я разглядел, что хибарки и палатки пусты, а на стенах монастыря темнеют силуэты: к бойницам на железной цепи подвесили колеса от повозок, и на этих самых колесах висели, распятые и головами вниз – чтобы души сверзились в ад, – человек десять в тех же светлых одеждах, что и Рафа.

Вместе с вонью смерти ветер доносил и грай черных жирных ворон. Священник глубоко вздохнул, а его глаза наполнились слезами.

– Что это за дьявольщина?

– Габи… – шепнула Хлоя, обнажая сребросталь.

Я вынул Пьющую Пепел и крепко сжал рукоять.

«Во взрослом человеке семь кварт крови, т-ты знал это?»

– Еще бы, – пробормотал я.

«Хотя это зависит, к-какими квартами мерить: элидэнскими или н-нордлундскими. Считается, что…»

– Пью, – прорычал я, – смотрим в оба.

«У меня глаз нет».

Сирша сняла со спины Доброту, а Феба шла рядом с ней рыжей тенью. Когда мы приблизились к воротам, шерсть на загривке у львицы встала дыбом. Створки были широкие, окованные железом, с тиснением в виде колеса, но распахнулись они от легкого толчка. Мы с рубакой обменялись мрачными взглядами.

– Рафа, Хлоя, – сказал я. – Оставайтесь с Диором.

Феба – сама тишина – проскочила внутрь, и мы с Сиршей последовали за ней. Беллами шел последним. В просторном внутреннем дворике было тихо, словно в могиле. Слышался запах сажи, тлена и крепкого спирта. По сторонам от нас возвышались постройки: на западе – сводчатые залы библиотеки, на востоке – кельи и винокурня. Впереди же дворик переходил в широкий круглый сад, ныне тихий и покрытый снегом. В сердце его стоял огромный круглый собор, сплошь известняк и тонкие стекла витражей. Под ногами у нас были выложены прекрасные мозаики, описывающие житие мучеников… замаранные в запекшейся крови.

«Так это монастырь или мавзолей?»

Внутри нашлись еще тела, десятки мертвых, почти все в рясах. Оставленные гнить тут, они пролежали с неделю. Всюду кишели крысы: черноглазые, упитанные. Сидели на телах и вороны: птицы клевали замерзшее мясо, будто ища в нем клад. На внутренних стенах висело еще больше распятых, вверх ногами – как и бедолаги снаружи.

– Работали сталью, – заметил Беллами, опустившись на колено у одного из тел.

– Тех, что на стенах, ободрали до костей. – Я сплюнул. На языке стоял привкус смерти, живот крутило. – Их пытали и оставили истекать кровью.

– Что, во имя Бога, тут произошло, Габриэль?

– Бойня…

– Угодник.

Я обернулся к Сирше – та стояла на парапете над воротами и указывала на тела и потеки крови во дворике; я же, только поднявшись к ней по лестнице у привратницкой, понял, что вижу. Беспорядочная с виду бойня открыла свой безумный узор: сквозь тошноту я разглядел мрачный символ, составленный из трупов.

«Цветок и кистень, цветок и к-к-кистень».

Я кивнул.

– Наэль, ангел благости.

– Это работа священной инквизиции, – прошептал Беллами.

– Господи ты Боже мой…

Услышав стон, я глянул вниз и увидел в воротах старика Рафу: от горя его смуглая кожа побледнела. Он прошел во двор, запинаясь и стиснув в кулаке колесо так, что серебро чуть не погнулось.

– Отец наш небесный, что это еще такое?

Он бросился к ближайшему трупу, распугав крыс. Упал на колени и бережно перевернул мертвеца на спину, а потом издал дрожащий стон.

– О-о-о-о нет, Альфонс… – Обернулся к другому, мальчишке, и его лицо скукожилось, точно пергамент в кулаке. – Джамал? Джамал!

Он сгреб гниющий труп в объятия, словно баюкая его.

– Да что же это? ЧТО ЭТО ЗА БЕЗУМИЕ?!

– Рафа!

Хлоя в ужасе подбежала к старику. Священник же ухватился за нее и, брызжа слюной, затрясся. Казалось, он вот-вот развалится.

– О Рафа, Рафа…

– Х-хлоя, эт-то Джамал. Он… пишет стихи. О-он… о Боже… Боже…

Диор стоял в воротах, закусив рукав и глядя на меня. В спину ему из долины, трепля полы волшебного кафтана, дул кусачий ветер. То, что всех до единого в обители перебили, мальчишка понял не хуже меня. Он знал это столь же верно, как и то, что темное солнце опускается за горизонт. И все из-за…

– Все это из-за меня, – прошептал он.

Рубака взяла мальчишку за покрытую шрамами руку.

– Не говори так, цветочек.

Он посмотрел на Сиршу: на его глазах набухли слезы, во взгляде читалось четкое понимание.

– Сирша, – пробормотал я. – Останься здесь и присмотри за остальными. Я поищу выживших.

Рафа утробно взвыл, исторгая животные всхлипы, а я переглянулся с Хлоей: та прижимала священника к груди, утешая его и раскачиваясь, точно мать, она смотрела на зверства воспаленными слезящимися глазами. Я же, стиснув зубы и вскинув Пьющую Пепел, двинулся к библиотеке.

Дверь была обуглена, в воздухе витал запах застоявшегося дыма. Из-под ног у меня взлетали хлопья пепла, а на окнах чернела копоть. Увиденное повергло меня в уныние, и какая-то часть меня страдала даже сильнее, чем при виде трупов снаружи. Меч прошептал серебряным, полным скорби голосом: «Святотатство…»

Книги. Тысячи книг. Кодексы в латунной оправе, в резных деревянных переплетах. Пергаментные свитки и тома – каждый с любовью расписанный цветными миниатюрами. Их все, как шлак, пошвыряли на пол и подожгли. Все до последнего. Сожгли, сука, дотла.

Я опустился на колени у черной груды, пролистал загубленные страницы. Знания гениев, святых и язычников, тысячи истин и тысячи обманов, и все – достойные своего рассказа истории. Они обратились в пепел, ощущая вкус которого на языке, я прошептал:

– Жизнь без книг – жизнь впустую.

Обыскав другие постройки, я нашел лишь трупы и остатки оборванных жизней. Тарелки с объедками, незаконченный венок в келье… Я вышел из пустого собора, нещадно преследуемый запахом пролитой впустую крови и терзаемый жаждой. Фонтаны в форме ангелов лили в овальные пруды солоноватую воду. За собором вдоль краев утеса шла высокая стена, а за ней был обрыв футов в полтораста, который оканчивался пенными водами рек.

На стене, глядя вниз, на серые ледяные потоки, стоял Рафа.

Священник обернулся, когда я, поднявшись, подошел к нему. В пальцах он теребил висевшее на шее колесо. Лицо старика избороздили морщины, а щеки блестели от слез. Я не сказал ни слова. Просто не нашелся.

А потом… зазвучала музыка.

Поначалу среди окровавленных камней тихим эхом заметались простенькие ноты. Но вот аккорды слились в такт, а такты сплелись в мелодию, и вскоре я молча и пораженно слушал, как она, такая нехитрая, нарушила и заполнила ужасную тишину вокруг.

На стене, играя на лютне, сидел юный Беллами.

То была не просто мелодия, а подлинные чары. Начинались они как извлеченная из струн спираль меланхоличного рефрена и заканчивались дрожью, волнами по коже, от которых у меня в сердце срывало якоря. Подобной песни я прежде не слышал: она могла заставить камни плакать, а ветер – стихнуть из страха упустить хотя бы маленький робкий печальный момент. В ней слышалась боль и тоска, полнота и потребность, а каждая перемена, когда мелодия начинала звучать громче, поднимала тебя все выше, раскрывая – без слов, таких слабых и немощных, – невыразимую истину. Описывала горько-сладкий круг вроде жемчужно-белого серпа ангельских крыльев: сперва – к пику, а после – вниз, затихая, назад к теплым, как тлеющие угли, нотам, звучавшим в начале. Вот она уже шептала едва-едва слышно, и шелковисто лаская твой больной лоб поцелуем, говорила, что у всего есть конец, а значит, есть он и у тьмы, и здесь, сейчас, в этот яркий благословенный момент, сам ты живой и здоровый.

Сыграв последний аккорд, похожий на тепло поцелуя на губах, Беллами замер и опустил голову. Хлоя же сидела, запрокинув лицо и рыдая, а мы с Рафой вернулись, зачарованные мелодией, назад во дворик. Диор промокнул ресницы рукавом, и даже Сирша утирала глаза. Я и сам, коснувшись щек, с удивлением обнаружил, что они влажные. В сердце, однако, грусти не было.

– Святые мученики… – тихо произнес я.

– Это было… прекрасно, Беллами, – прошептала Хлоя.

– Merci, сестра Саваж.

– У этой песни есть название?

Беллами потеребил ожерелье на шее, задержавшись на последней ноте.

– Чтобы барда признали мастером его же коллеги по Opus Grande, он должен сочинить семь песен. Семь песен, посредством которых сможет поведать истину о мире. Эта – моя шестая, «Скорбь и утешение».

Я покачал головой, окинув Беллами взглядом.

– А седьмая?

Юноша улыбнулся и бережно убрал лютню.

– Я пока не нашел ее, Угодник. Вот почему покинул Августин и мою божественную императрицу. Чтобы воспеть истину мира, мне сперва надо ее узреть, но вот когда найду эту песню, то вернусь в их объятия.

Повисла странная тишина: свистел ветер, но отчего-то было тепло. И в ней Диор задал вопрос, который мучил умы всех нас:

– Что же нам теперь делать?

Хлоя с Беллами обернулись ко мне. Рафа так и смотрел на бойню.

– Лошадей в конюшнях нет, – вздохнул я. – Зато в трапезной еще осталась пригодная еда. В винокурне – водка. Наполним желудки чем-нибудь горячим, и все покажется не так уж мрачно. – Я взглянул на Хлою. – Может, вы с Диором и Рафой сготовите еду, сестра?

Хлоя кивнула.

– Займешь руки – займешь и ум.

По залитому кровью дворику она подошла к Рафе, который так и стоял молча, неподвижно. Потом она что-то тихо сказала священнику, и тот моргнул, словно вспомнив, где находится, и позволил себя увести за сводчатые дубовые двери. Беллами спустился со стены. Сирша присоединилась ко мне, а Феба сгустком дыма скользнула за ворота.

Я же зашнуровал воротник на лице и, посмотрев по очереди на барда и рубаку, сказал:

– Пора жечь костры.

Во рту стоял сильный привкус горелого мяса. Сжигать тела мы взялись в нескольких сотнях ярдов вниз по склону холма, и дым поднимался в густо сыплющее снегом небо. Я уже бросал на погребальный костер последнее – мальчишку лет двенадцати, – когда прискакала Феба.

Солнце еще не село, и львица размытым пятном заметалась от одной длинной тени к другой – видны были только рыжий мех да золотистые глаза. Сирша опустилась на колено, а зверь подбежал к ней, потом обскакал кругом, рыча и хлеща себя хвостом по бокам.

Рубака прищурилась и тут же посмотрела на меня.

– Беда идет.

– Дантон?

Она покачала головой и сняла со спины секиру.

– Другая.

Я глянул вниз и стиснул зубы при виде смутного красного пятнышка, медленно двигавшегося в нашу сторону сквозь серую пелену.

– Монастырь – освященная земля. Вы обе отступайте в обитель. Живо. – Глянув на Сиршу, я мельком улыбнулся. – Большое пожалуйста, на коленях прошу.

Рубака фыркнула, и мы втроем вернулись за ворота. На стене уже стоял Беллами: арбалет он зарядил просмоленным болтом, а рядом с ним горел в бочке огонь. Мы с Сиршей, с оружием наготове, задержались у порога.

Тел больше не было, но оставался запах, накрепко въевшийся мне в нос и глотку запах старой крови. Жажда превратилась в непроходящую боль, и клыки уже выпирали во рту, но я как можно дальше задвинул мешающие мысли, глядя на фигуру, что приближалась к нам, точно волк – к подранку оленя, а потом остановилась в каком-то десятке ярдов от ворот.

Высококровка стояла в догорающем свете дня. Иссиня-черные волосы, обрамляя лицо, густым потоком спускались до поясницы. Ее лицо по-прежнему скрывала фарфоровая маска: черные губы и подведенные глаза. Стройная, высокая – убитая еще девой. А вот глаза успели выцвести – глаза мертвой твари, в которых не осталось ни искорки жизни. Глянув на Беллами и на нас с Сиршей, она откинула полу кафтана и как-то странно, по-мужски отвесила поклон, точно аристократ при дворе. Ее голос шелестел, как тени, с легкой шепелявостью.

– Добрый вечер, мс-с-сье, мадемуазель, шевалье.

Я взглянул на солнце, что еще теплилось над горизонтом.

– Не спеши пока.

Вампирша посмотрела во двор у меня за спиной.

– Где дитя?

– А ты наглая сучка. Явилась к освященной земле, пока в небе светит солнце.

– Тот, кто придет вс-с-след за нами, прос-с-сьбами утраждатьс-с-ся не с-с-станет. Но мы повторим вопрос-с-с. – Ее бледные глаза уставились в мои. – Где дитя?

Сирша закинула секиру на плечо, и Феба тихонько зарычала, обнажив зубы.

– А ты войди, пиявка, да сама его поищи.

Вампирша даже не моргнула, совершенно незаметно достав меч. Длинный и изящный, как его хозяйка, клинок плавно изгибался. Когда я первый раз увидал это оружие, у башни недалеко от Юмдира, мне показалось, что он измазан в крови порченых, убитых этой высококровкой, но сейчас, когда у меня горели огнем кости, а язык превратился в сухой пергамент, я понял: он не вымазан в крови, а сам сделан из нее.

Из ее крови.

– Кто ты? – зло спросил я.

Вампирша снова поклонилась, уже ниже.

– Зови нас-с-с Лиат.

В камере на вершине одинокой башни перо в руке быстро писавшего вампира внезапно замерло. Последний Угодник допил вино в бокале до осадка, а историк Марго Честейн, первой и последней своего имени, бессмертной императрицы волков и людей, удивленно моргнул.

– Лиат. – Голос его по-прежнему звучал сладко, как дым санктуса, однако за медовым тоном угадывалась бурлящая ярость.

Габриэль подался вперед, чтобы наполнить бокал.

– Oui.

– Я знал, что ты болван, де Леон. Все ума не приложу, как ты зовешь меня пиявкой, а сам водил компанию с их королевой. Подумать только…

– Осторожнее, холоднокровка. Хочешь знать правдивую историю, так дай мне самому ее рассказать. То, что ты знаешь и что будто знаешь – это два совершенно разных зверя.

Вампир нахмурился.

– Как угодно.

Габриэль поднял кубок.

– Ужасно щедро с твоей стороны.

– Зови нас-с-с Лиат, – с поклоном отвечала вампирша. – Хотя, как мы подозреваем, тебя интерес-с-сует не с-с-столько Кто, с-с-сколько Что, но у нас-с-с нет времени даже на такую мелочь, как Зачем. Дантон Восс-с-с будет здесс-с-сь в считаные час-с-сы. Он идет за вами от с-с-самой Дилэнн, с-с-собирая под с-с-свои бледные с-с-стяги вс-с-сякого набитого червями грязнокровку. И когда Зверь окажетс-с-ся здес-с-сь на пороге ночи, то убьет вас-с-с вс-с-сех, а чашу заберет именем с-с-своего отца. У ребенка вс-с-сего один шанс-с-с выжить.

Лиат смахнула с бесцветных глаз длинный черный локон.

– Мы.

Сирша фыркнула.

– Уж больно ты о Диоре печешься.

– Мы уже неделю охраняем вас-с-с на пути. От нашей руки пала когорта инквизиторов из С-с-суль-Ильхама. И еще одна, из Леона. А чертова шайка, что ус-с-строила бойню там, где вы с-с-стоите, от нас-с-с ус-с-скользнула. Прос-с-сто с-с-слух о том, что вы учинили в Лашааме, дос-с-стиг Башни С-с-с-лез, и теперь вс-с-ся инквизиция нацелилас-с-сь на ваш маленький отряд. – Она склонила голову набок и сощурила глаза в прорезях маски. – Отчего, по-вашему, от них ни с-с-слуху ни духу?

Я шмыгнул носом и смачно сплюнул мокроту.

– Даже отсюда чувствуется вонь брехни, пиявка.

– У нас-с-с вечнос-с-ть, – вздохнула холоднокровка, откидывая на плечо конец шарфа. – И в то же время ни минуты мы не можем тратить на подобную чушь.

– Пригласил бы я тебя войти, но освященная земля и всякое такое…

– Закон пятый? – прошипела она.

Я кивнул, сверкая клыками.

– И у нежити есть законы.

Держа в руке кровяной меч, вампирша в развевающемся на ветру красном кафтане медленно приблизилась к вратам Сан-Гийома. Я хоть и помнил, что эта сука войти не посмеет, но Пьющую Пепел все же достал – острое как бритва лезвие запело, покидая ножны. Чудовище глянуло на клинок из звездной стали, на обломанный кончик с щербинкой.

«Не верь женщине, что прячет лицо, Габриэль».

– Чудовище – не женщина, Пью.

«Точно. Б-берегись вот этой».

Предупреждать меня уж точно не было нужно. Я ощущал силу в этой твари, в ее кровяном мече – силу сотворившей его темной магии. В голове роились тихие вопросы, ответов на которые не было, но, несмотря на древний возраст, на мощь, ни одна холоднокровка не посмела бы ступить на освященную землю. Таков был закон Самого Господа Всемогущего.

Лиат остановилась у порога, упершись в него мысками высоких сапог. Огляделась, примеряясь к ширине и длине ворот. Морозным ветром ей на лицо в маске бросило прядку иссиня-черных волос, и она убрала ее за ухо.

А потом взяла и шагнула во двор.

– Какого хера, – выдохнул я.

«Ведовство…» – прошептала Пьющая Пепел.

Я взглянул на клинок в руке у чудовища, и незаданные вопросы у меня в голове зазвучали громче. Один из них я, не сводя с вампирши глаз, и прошептал:

– Сангвимантия?

– О чем ты с-с-совес-с-сем не ведаешь. – Лиат взглянула на меня с подобием жалости во взгляде. – Поразительно, как ты еще дышишь, Габриэль…

Сирша вскинула свою прекрасную секиру, Беллами поджег стрелу в ложбинке арбалета, а Феба стала заходить к вампирше сбоку. Лиат не испугалась и смотрела только на двери трапезной, за которыми скрывался Диор.

– Вы ввязалис-с-сь в игру, в которой вам не победить, – тихо и ядовито проговорила Лиат. – Отведите нас-с-с к дитя, с-с-сейчас-с-с, и мы позволим ос-с-сталь…

Вампирша отступила на шаг, и секира Сиршы просвистела у самого ее подбородка. Потом Лиат, тихая и быстрая, отошла в сторону, и когти Фебы, едва не задев ее, располосовали, как бумагу, подол красного кафтана. Я крикнул, предупреждая Сиршу, когда пиявка ударила в ответ, метя рубаке в горло. Та вскинула секиру, заслоняясь, но кровяной клинок просто разделился: двумя половинками обтек топорище, марая его красным, и, затвердев по другую сторону, поплыл дальше к шее Сирши.

Она, выпучив глаза, откинулась назад, и кровяное лезвие срезало ей две косички – аккуратно, словно бритвой. Вампирша врезала Сирше прямо между ног, и рубака с воплем отлетела на окровавленную мозаику дворика.

Беллами выпустил стрелу, но Лиат сбила ее на лету. Пьющая Пепел зашипела в воздухе, вампирша покачнулась – а Феба снова бросилась ей на ноги. Чудовище сделало быстрый и коварный финт, откатившись в сторону и снова встав, пырнула меня в грудь багряным мечом, но я вскинул Пьющую Пепел, и кровь, столкнувшись с лезвием, зазвенела, точно сталь.

«Ну, ну?» – шепнула Пью.

В глазах холоднокровки мелькнуло удивление. Топор Сирши ее меч миновал, как водяной, а вот о мой клинок запнулся. Эта хитрая сучка пошатнулась, когда мой ответный удар полоснул ей по щеке за маской.

Фарфор треснул, и холоднокровка отскочила назад. Полы кафтана клочьями дыма завихрились вокруг ее стройного тела. Нижняя половина маски отвалилась, и я в ужасе уставился на то, что она прятала.

Кожи на нижней половине лица не было, как и губы. Из сине-серых десен торчали острые зубы, а с бледной кости свисали куски подгнившей плоти. Из-под шарфа проглядывали мышцы шеи – как будто кто-то ухватил Лиат за горло и вырвал из него шмат плоти вместе с длинным лоскутом кожи – до самого подбородка. Сквозь лед в глазах вампирши, когда она взглянула на осколок маски у своих ног, пробилась ярость.

– Как ты пос-с-смел… – прорычала она.

Беллами выпустил в нее еще зажженную стрелу, и вновь вампирша уклонилась, двигаясь плавно и быстро, как поток, огибающий гальку. Лиат поднесла ко рту запястье и, прокусив его, выпустив яркую и прекрасную кровь, взмахнула рукой и произнесла слово – вывернутое, пульсирующее силой. Я с недоумением смотрел, а рубиновая струйка превращалась в длинный кистень, такой же плотный, как и клинок в другой ее руке. От запаха у меня свело в животе и голод накатил волной. А вампирша сказала:

– Лучше б ты и дальше гонялся за стра…

Феба с рычанием кинулась ей на грудь, но Лиат вновь оказалась быстрее; нырнув под очередную стрелу, атаковала меня. Я отразил с полдесятка ударов клинком – в пах, грудь, горло, – но тут мою руку обвил кровяной кистень. Рывок – и я лечу над двориком, врезаюсь в фонтан, раскалывая его на мелкие части. Вампирша снова дернула, и я с рычанием и лязгом зубов ударился о плитки.

– Да пристрели ты ее нахер, Бушетт!

Бард снова выстрелил – на этот раз точнее, и подожженная стрела прошла сквозь вуаль иссиня-черных прядей.

– Проклятье, она слишком быстрая!

«Руби, освободись, д-дурак проклятый!»

Я рубанул по кистеню Пьющей Пепел – кровяная цепь распалась хлопьями праха, – но, получив пинка от холоднокровки, полетел спиной вперед и врезался в стену. В глазах полыхнули черные звезды. Лиат уклонилась от очередной стрелы и зарычала безгубым ртом, когда Феба наконец впилась в нее когтями. Львица вырывала целые лоскуты кожаной одежды и бледной плоти, но Лиат врезала ей по голове кулаком – и она отлетела на камень. Феба согнулась со стоном, вампирша вскинула кровяной меч, а Сирша закричала: «УХОДИ, ФЕБА!» Клинок сверкнул, обрушившись десницей…

– Б-б-бож-ж-ж-ж… – ахнула, покачнувшись, Лиат.

Вампирша в недоумении воззрилась на торчащие из ее груди четыре с половиной фута звездной стали. Пьющая Пепел еще вибрировала от силы, которую я вложил в бросок – меч пробил мертвую грудь и вышел из спины. Плоть Лиат зашипела, как бекон на сковороде. Вампирша покачнулась, выронив собственный кровяной клинок – упав, оружие расплескалось карминовой лужей.

Дрожа у моих ног, Лиат подняла взгляд.

– Т-ты…

Она со стоном ухватилась за рукоять Пьющей Пепел и задымившимися руками вытащила ее из чернеющей груди. Меч выпал на плитку с чистым звоном, когда она разжала похожие на обугленные веточки пальцы. Мертвые глаза закипели, и, плюясь пеплом, Лиат проговорила:

– За это м-мы тебя у-убьем, неблагод…

– «Познайте имя Мое, грешники, и трепещите! – раздался яростный крик. – Ибо я хожу среди вас, аки лев среди агнцев!»

Двор затопило ярким серебристым светом, Лиат вздрогнула, будто ее ударили по обезображенному лицу, и заслонилась обугленными руками. Обернувшись, я увидел Хлою и Рафу – оба осторожно шли по мозаичным плиткам. Сестра держала сребростальной меч, а священник сжимал в руке ослепительно сияющее колесо.

– Оставь это святое место! – прокричала Хлоя, обеими руками перехватывая меч.

– Дураки конченые, вы не зн… – сквозь оголенные клыки прорычала Лиат.

– Во имя Бога и благой Девы-Матери, – проорал Рафа, – велю тебе: изыди!

Вампирша зашипела и попятилась от обжигающего света. В груди у нее зияла рана, маска раскололась, а ребра и руки все еще дымились от поцелуя Пьющей Пепел. Рафа снова вскричал: «Я сказал: ИЗЫДИ, зло!», размахивая колесом, словно мечом. И как тогда, когда мы бились у дозорной башни, тело Лиат с дрожью распалось на тысячу кроваво-красных мотыльков, которые взвились, вихрясь, в сыплющее бледным снегом небо.

Я согнулся пополам и сплюнул кровь. Рой мотыльков у меня на глазах, работая крошечными крылышками, взлетел в лучах догорающего солнца и рассеялся во мгле.

Феба встала на дрожащих лапах, встряхнулась до кончика хвоста и харкнула кровью. Диор выскочил из трапезной и, пролетев через дворик, резко остановился возле рубаки.

– Сирша? – схватив ее за руку, громко позвал мальчишка. – Как ты?

– С-сука… пнула меня… м-между ног… – прошипела Сирша.

– Что это еще за дьявол? – зло спросил Диор.

– И как она, во имя Бога, прошла на святую землю? – спросил Рафа.

– Это была ведьма крови. – Хлоя взглянула на меня широко раскрытыми зелеными глазами. – Габи, а не могла она…

Я покачал головой, не давая ей договорить. Первым делом я и сам подумал о том же, о чем и Хлоя: о том, что вампирша прибегла к некому темному, отвратному искусству, и потому ей хватило силы нарушить закон Божий. Но глядя на окровавленные плитки под ногами и ощущая запах горелой плоти, я осознал простую истину.

– Это никакая не магия. Просто убийство.

Беллами так и стоял на стене, держа в дрожащих руках арбалет.

– О чем ты?

Я оглядел залитый кровью дворик Сан-Гийома и вздохнул.

– О том, что не может эта земля быть освященной, раз уж ее напитали кровью праведников. Как она может оставаться святой, если ее во имя того же Бога и осквернили?

– Инквизиция… – прошептал Рафа.

– Вырезав местную братию, освежевав, спалив и замучив монахов, эти глупцы осквернили обитель. Они напитали ее кровью невинных и священнослужителей. – Я покачал головой, поднимая Пьющую Пепел с камня. – Сан-Гийом – больше не святое место.

«И с-сюда мчится погибель, на черных-черных крыльях».

Сирша, морщась, поднялась на ноги.

– Энта сука сказала, мол, Велленский Зверь будет здеся к ночи. Ежель не брешет…

Хлоя, бледная, взглянула на меня:

– Как можно надеяться выстоять против Дантона, если под ногами у нас нет Бога?

– Можно положиться на сами ноги, – предложил Беллами. – Бежать.

– Трусам не видать победы, Беллами, – прорычала рубака.

– Но они и не мрут почем зря, Сирша, – заметила Хлоя.

Я хмуро оглядел склон утеса.

– Путь отступления приведет нас прямиком в лапы Дантона. Эта сволочь и соломинку отыщет в стогу иголок, а уж если настигнет нас посреди ночи в поле, то порежет на ремни. Выбора нет, придется обороняться здесь.

– Но ведь та ведьма крови сказала, что Дантон собрал всех порченых на мили вокруг, – возразил Беллами. – Мы едва отбились от нескольких десятков при Винфэле, а этих ведет высококровка. Мы загоним себя в ловушку, как проклятые крысы!

Я оглядел остальных: страх Беллами отравой распространился по отряду. Диор стиснул зубы, совершенно побледнев, – в конце концов, к этим стенам нас привело его решение. Хлоя расхаживала по дворику; запустив руку в волосы, она оглядывала парапеты за нашими спинами, утесы, роковой обрыв и реку в полутора сотнях футах под нами. Когда Беллами снова заговорил, его голос дрожал от страха.

– Не следовало нам сюда вообще приходить, mes amis.

– Соберись, Бушетт, – зарычал я на него.

– Собраться? – фыркнул, чуть ли не смеясь, бард. – Ты же видел это чудовище! У нее был меч из крови! Она обратилась роем сраных мотыльков! Угодники-среброносцы такое, может, и каждый день встречают, но я-то просто певун! Я даже не солдат!

– Солдат? – вздохнул я. – Позволь рассказать тебе о солдатах, Беллами, с которыми я сражался. Вот ты поешь о великих баталиях, о героях, воевавших при Тууве, Бах-Шиде, Трюрбале и Косте… Там были почти одни мальчишки. Пареньки вроде тебя. Каменщики да плотники, фермеры да рыбаки. Они бились, потому что их отцы не могли откупиться. Потому что у них не было куска пергамента с императорской печатью, которая спасла бы их. Потому что должны были. Почти никто из них ничего не ждал. Им просто в живых остаться хотелось. Но перед каждой битвой я заглядывал этим мальчишкам в глаза, и в их преданности друг другу, в смелости перед ужасами войны я точно видел лик Божий.

Я подошел к монастырской стене и врезал по ней кулаком.

– Нас окружает крепкий камень, Бушетт. В подвалах есть спиртное, есть и вода – освящать. Есть священные колеса и сребросталь. – Я оглядел отряд пламенным взором. – Чтобы победить сегодня, солдаты нам не нужны. Нужно только держаться вместе.

– Véris, Угодник, – улыбнулся, стиснув в руке колесо, отец Рафа. – Véris.

Диор расправил плечи и кивнул. Хлоя крепко обняла его одной рукой. Даже Сирша как будто стала выше.

– Бушетт, натаскай как можно больше воды. Рафа, благословляй ее. Сирша, принеси спирт из винокурни, там его целые бочки: чистый и крепкий, как грех. Хлоя, Диор, ищите сало, дерево, простыни – все, что горит. До заката осталось недолго, и к прибытию его высочества я хочу приготовиться.

В повисшей тишине я глянул на барда.

– Тебе еще предстоит написать седьмую песню, Беллами. Так что сегодня ты не умрешь.

Отряд приступил к работе: Диор отправился в кухню, Сирша – в погреб, Беллами, все еще колеблющийся, за Рафой. И только Хлоя задержалась. Сестра была ниже меня на полтора фута; одетая в кольчугу, с сребросталью у бедра, она уперла руки в бока и улыбнулась.

– Ты всегда умел воодушевить речью, mon ami. И после битвы при Близнецах ты этого дара не утратил.

Я пожал плечами и отвернулся, лишь бы не смотреть, как бьется жилка у нее на шее.

– Если петь лебединую песню – выбирай ту, которую любит толпа.

– Лебединую?

Так и не оборачиваясь, я очень тихо, чтобы никто не услышал, ответил:

– Когда явится Дантон, держи Диора поближе к себе. Постараюсь расчистить вам путь.

– А как же «держаться вместе»?

– Хлоя, сука, разуй глаза, – рыкнул я.

– Я не…

– Нас загнали в угол. За спиной у нас утесы, а спереди подступает Бог знает что. В нашем отряде почти никто драться-то не умеет, а тех, кто умеет – раз-два и обчелся. Я уже несколько дней не курил, а Дантон явится, когда наступит ночь. В полной силе и во всеоружии. У нас почти идеальные шансы подохнуть.

Она облизнула пересохшие губы и посмотрела на подножье холма.

– Ты правда думаешь, что надежды нет?

– Держи Диора поближе к себе, – повторил я. – Увидишь просвет – бегите нахер.

Хлоя пожевала губу, пробившись наконец сквозь налет вечного оптимизма. Она всегда была верующей. Чувствовала, что нам уготованы великие свершения. Тяжело сглотнув, она кивнула, потом стянула с руки перчатку и протянула мне запястье.

– Тогда на вот.

У меня свело челюсть, зрачки расширились.

– Какого хрена?

– Я знаю, что совершаю грех, – дрожа, еле слышно проговорила Хлоя, – но я этому делу отдала семнадцать лет жизни, и теперь от него зависит судьба всей империи. Посему, Габриэль, если тебе нужны силы…

Клыки так и просились наружу. Я даже ахнул от того, как забилось о ребра сердце. Жилы полыхали огнем, и жажда воспряла птицей на багряных крыльях. Мне добровольно предложили кровь, и отказаться от нее я мог, лишь приняв предложение…

– Хлоя… оставь меня…

– Габриэль, я…

– ПОШЛА НА ХЕР ОТСЮДА!

Пораженно раскрыв рот, она попятилась. Я знал, как выгляжу со стороны: глаза налиты красным, клыки сверкают, а зверь внутри меня готов вырваться на свободу – он прямо процарапывал себе путь наружу. Нет, не здесь, решил я. Не так. Я ведь обещал.

Я сам попятился от Хлои, а она смотрела на меня, пораженная, с ужасом. Она показалась мне ниже, больше похожей на девочку, которую я когда-то знал. В ее глазах по-прежнему горел огонь, вера, ярость. Но теперь в них читался и страх – страх, приходящий с осознанием, что мир куда больше, чем кажется, и что есть такие истины, которые тебе просто-напросто не понять.

– Прости, Габи, – прошептала Хлоя. – Прости, что втянула тебя в это. Прости, что отняла тебя у Астрид и Пейшенс. Зря я так. – Повесив голову, она снова натянула кожаную перчатку. – Я, пожалуй, много чего зря сделала, но ведь старалась, чтобы было как лучше. Верила. В Диора, в тебя. До сих пор верю. Я ни перед чем, ни перед чем не остановлюсь, доведу это дело до конца.

Она со вздохом посмотрела на заходящее солнце.

– Но мне жаль.

Я закрыл глаза и молча позволил ей уйти. Зверь внутри меня бился о прутья клетки, воя, веля догнать ее, принять дар, проглотить – всего глоточек, хотя бы сраную капельку. А самое страшное – то, что Хлоя предлагала мне дар не по глупости; я был голоден и слаб, и мне требовались все силы, лишь бы получить хотя бы шанс пережить эту ночь, не то что одолеть самого принца вечности. Просто я дал клятву. Шепотом пообещал в холодной, как могила, и непроглядной, как преисподняя, тьме: больше никогда.

Больше. Никогда.

Жан-Франсуа прервался, чтобы обмакнуть перо в чернила.

– Кому ты это обещал, Угодник?

Габриэль покачал головой.

– Терпение, холоднокровка.

За оставшееся время мы подготовились как могли. То есть ужасно.

Я успел повидать с полдесятка осад, но ни разу защитников не было так мало. В изобилии хватало только воды: от монастыря вниз по склону и в самые недра реки Вольты тянулся сложный насос, при помощи которого монахи ежедневно добывали ее для своих нужд. Беллами со всей доступной ему быстротой крутил ручку, а Рафа благословлял и воду, и заодно фонтаны во дворе. В винокурне я нашел небольшой химический цех, а в нем – разбросанные фиалы с селитрой и серой. На пару пригоршней черного игниса мне хватило.

Сирша таскала бочки и бутыли. Мое черное и высохшее сердце скукожилось при мысли о том, что придется тратить такой крепкий спирт, пусть даже это и сраная водка. Впрочем, мы залили парапет и внешний дворик у ворот и посыпали их для верности стружкой. Вылили все до капли, но я приберег и для себя бутылочку, залив ее в себя, лишь бы приглушить крепчающую жажду.

Темное солнце уже опускалось за горизонт, и оставались считаные минуты до того, как тьма падет топором палача. С чувством, будто в живот мне натолкали битого стекла, я оглядел отряд. Сирша и Рафа выглядели стойко, Беллами и Хлоя немного колебались, зато Диор напоминал скалу.

– В общем, так, – сказал я. – Если эта сука Лиат сказала хотя бы слово правды, то Дантон собрал всех порченых на мили вокруг. Они пойдут, куда прикажет владыка крови, и на сей раз нападать они станут не бездумно. Сирша, мы с тобой держим стены, но когда они пробьются – а они пробьются, – Беллами подожжет стрелой спирт, и все мы отступим к собору. Это не просто святая земля, его окна еще и слишком узки, в них не пролезть, да и входа всего два.

Диор, который грыз и без того обкусанный ноготь, сказал:

– Ловушка для червей.

– Чего? – переспросил я.

– Мы с друзьями еще в Лашааме придумали один трюк, – пробормотал мальчишка. – Берешь красивую девицу и запускаешь ее в злачный кабак, там она сверкает тугим кошелем, а пропустив стаканчик, уходит. Тогда кое-кто пускается следом за ней с расчетом избавить от груза монет, а то и ради кое-чего еще. Но девка заводит этого типа в глухой переулок, где ждешь ты со своей шайкой. Тузишь его от души и забираешь все добро, потом идешь спать, довольный тем, что отмудохал сволочь, которая этого заслуживала. – Диор пожал плечами. – Я называл это ловушкой для червей.

– Это вы так забавлялись? – спросил Рафа.

– Пропитание добывали. Но разве грех получать наслаждение от работы?

– Говоря языком военных, это называется бутылочное горлышко, – поправил я.

Мальчишка шмыгнул носом.

– Мое название лучше.

– Как угодно. – Я со вздохом махнул рукой в сторону круглого здания позади нас. – А теперь о плохом: мы облили спиртом парапеты, и у нас осталось водки только на один проход в собор. Западный. Хорошие новости – в таком замкнутом пространстве пары крепкого спирта рванут, как бздея чревоугодника в свечной лавке. Так что отступайте западной дверью. Порченые побегут следом, и Диор будет ждать их с огоньком.

– А после? – спросила Хлоя.

– Если повезет, мы проредим их ряды так, что у меня будет шанс добраться до Дант…

Охнув, я согнулся пополам: живот скрутило с такой силой, что даже ногти и зубы зашевелились. На какое-то время я забыл обо всем, кроме жажды: тепло, запах моего отряда, биение сочной, горячей багряной крови в жилках у самой кожи…

– Габи? – позвала Хлоя. – Ты как?

– П-просто охеренно…

– А с виду ты как лужа поноса, Угодник, – мрачно вскинула Доброту Сирша. – Оставь костлявого принца мне. Ни сёдня, ни завтра я не помру.

Беллами мрачно кивнул.

– Я не унесу с собой в могилу песню.

– Благослови вас всех Господь, – сказала Хлоя, глядя на меня большими от тревоги глазами. – Да ниспошлют нам Бог, Дева-Матерь и мученики победу над злом.

Я взглянул на Диора, все еще ощущая огонь в животе:

– Жди сигнала, мальчик.

– Буду, герой.

Я взглянул на Рафу.

– Сделаете одолжение, отче?

– Проси, Угодник.

– Если увидитесь сегодня с Творцом – пните Его за меня по яйцам.

Мы с Сиршей и Беллами поднялись на окутанные водочными испарениями стены. Рафа и Хлоя ждали во дворе при свете трепещущего факельного пламени, а Диор спрятался в соборе. С боков нас окружали отвесные утесы, а это значило, что подступ к нам у Дантона всего один, но по мере того, как сгущалась темная морозная ночь, я все больше сомневался, что нам хватит сил его сдержать.

Да еще жажда… О, великий Спаситель, как же я хотел пить.

– Запомните, – прошептал я, – в собор отступаем через западные двери. Проход для мертвых.

– Как поэтично, – пробормотал Беллами. – Если выживем, я такую балладу сочиню.

Сирша стиснула зубы и крепче сжала топорище.

– Идут.

Вглядевшись во тьму, я увидел, как по склону катится вверх целое воинство. Обнажив клыки, я достал из ножен меч, и посереберенная дама на эфесе, как всегда, мне улыбнулась.

– Удачи, Пью…

«Не умирай п-при мне сейчас, Габриэль. Нам еще семерых подонков зарубить, з-зарубить».

На Сан-Гийом в наступающей ночи неслись темные фигуры. Я насчитал сотню порченых, но против нашего маленького отряда это было равносильно многотысячной армии. А где-то во тьме затаился их мрачный воевода. Пока что я его не видел, зато ощущал – словно тень у себя за спиной. С такими, как он, я бился большую часть жизни, но мысли о Дантоне Воссе по-прежнему внушали мне ужас.

– Заметь, не пугали, а просто… внушали ужас.

– Отчего же? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль покачал головой.

– Прежде я не понимал, что заставляет людей вроде него становиться такими чудовищами. То ли это следствие долгой жизни, то ли потребность потакать темнейшим желаниям, лишь бы избавиться от смертельной скуки … Но побродив по свету достаточно долго, насмотревшись на обыденную муть в людских душах, понимаешь, что Дантон никем, собственно, и не становился. Он просто сбросил оковы ответственности. Дай человеку власть творить что угодно, и он займется ровно тем же. Ведь воплощать свои самые злодейские замыслы людям не дает страх, что им это с рук не сойдет.

Порченые Дантона, полусгнившие и молчаливые, перли на нас. Следя за ними, я высыпал оставшиеся хлопья санктуса в чашку трубки. Закрыл глаза, вдыхая дым и вслушиваясь в хруст снега под ногами, я ощущал, как тают на лице холодные снежинки, улавливал слабые нотки смерти и крови в воздухе, запах кожи на Сирше, страха Беллами…

– Габриэль…

…песню ветра в вышине и воды внизу, тяжесть меча…

– Де Леон!

Открыв глаза, я увидел Беллами – тот вперил в меня недоуменный взгляд. А мертвые все приближались: выпучив пустые глаза и высунув гнилые языки.

– Тебе разве не положено облачиться в серебро? Нам как никогда нужна эгида! При осаде Тууве твоя вера сияла так, что нежить слепла. В битве при Бах-Ши…

– Ты че, еще не понял, Бэл? – спросила Сирша.

– Чего?

Рубака со вздохом посмотрела на меня.

– Че толку от энтих картинок? Че проку от проводника веры? Ежель в человеке энтой веры ни на грош не осталося?

Налетела нежить, и время на разговоры вышло. Какие-то мертвяки врезались в ворота и бились о створки, прочие, подобно воде, хлынули на стены. Я запалил фитиль бомбы с игнисом и швырнул ее. Когда она рванула, во все стороны, пронзая плоть холоднокровок, полетели гвозди и куски металла. Поднялись и Сирша с Беллами – забрасывая нежить святой водой и горящими стрелами. Порченые сыпались, но им на смену лезли другие, тараща мертвые глаза и раззявив голодные рты, и вот они перевалили за стены.

В дело пошли клинки. Орудуя ими, мы пробегали по стенам целые мили, туда и обратно, в отчаянной попытке остановить прилив. Беллами отступал по мосткам на востоке, не рискуя стрелять из страха подпалить спирт у нас под ногами, а мы с Сиршей рубили нежить: сухопарый старик, тощий парнишка, сгнившая мать с раздутым брюхом, в котором носила ребенка, еще когда ее убили, – все пали под ударами Пьющей Пепел. Но в душе у меня созревало нехорошее чувство, становясь все мрачнее с каждой секундой.

Где, дьявол его подери, Дантон?

Беллами ахнул, схватившись за лоб.

– Я… я его ч-чувствую… в г-голове.

– Гони его, Бэл! – закричала Сирша.

– Н-не могу…

– Матери-Луны, где же он?

– ГАБРИЭЛЬ!

Я обернулся на крик Хлои, и сердце у меня ушло в пятки. Позади нас, на западном парапете сидел, точно тень, он. Обтекая его, через стену лезло воинство порченых, целые десятки мертвяков, и до меня дошло, что им хватило нечестивых сил влезть по склонам утесов, обойти нас с флангов и не попасть в огненные ловушки.

– Хитрая сволочь… – прошептал я.

– Назад! – Рафа вскинул руку с горящим во мраке колесом. – Прочь, говорю!

Холоднокровки посыпались во дворик, но Хлоя и Рафа стояли храбро: сестра размахивала сребросталью, а колесо в руке священника пылало огнем. Первого порченого, что спрыгнул на землю, Феба разорвала на части, второму Хлоя отсекла ноги у колен. Я зарубил порченого на стене и проорал Сирше:

– Нас обошли с флангов, отступаем!

Беллами поджег стрелу и зарядил ее в арбалет.

– Он был у меня в голове, он…

– БУШЕТТ, ПОДЖИГАЙ!

Сирша спрыгнула со стены во двор. Ворота уже поддавались под натиском снаружи, а через стены переваливалось все больше порченых, но вот Беллами выстрелил в мостки, на которых стоял я. Спирт и опилки занялись ярким и шипящим пламенем. Порченые валились, загораясь, словно сушняк; некоторые даже, шипя от боли, падали в толпу своих же и тем самым поджигали их. Но прибывали новые – безжалостным голодным потоком. Я развернулся и посмотрел на их владыку. За спиной у меня взвилось пламя, и я устремился по вдоль западной стены, намереваясь зарубить темного пастыря, чтобы стадо разбежалось.

– ДАНТОН!

Вампир обернулся, посмотрел на меня, тогда как его овцы продолжали сыпаться вниз, во дворик. Одетый во все черное: кафтан и сорочка с пышными манжетами, шейный платок в крови последнего убитого бедолаги. В глазах Дантона проглядывали века убийств, а дарованная ими сила текла в его жилах.

«Хотя б-бы рукой его схвати, Габриэль…»

Он вскинул саблю и отвел удар Пьющей Пепел. Я смутно понимал, что где-то на восточной стене Беллами стреляет подожженными стрелами по мертвякам внизу, во дворике; в руке Рафы сияет серебряный свет, а Хлоя с Сиршей бьются бок о бок. Но смотрел я только на своего врага. Клинки пели, я скривил губы в яростном оскале. Лезвие Дантоновой сабли распороло мне руку, но я этого даже не почувствовал. Другим ударом он рассек мне щеку до кости, а я и не моргнул.

– Да у тебя жажда, полукровка, – прошипел Дантон.

– А у тебя поджилки трясутся, пиявка, – зло ответил я.

– Мне нравится твоя новая монахиня. Она чуть ниже той, другой. Ну, как она на вкус?

Получив от него удар, я отлетел назад и, щеря клыки, скользнул по мосткам.

– Впрочем, нет, не говори, – улыбнулся он. – Сам скоро выясню.

Завопила Хлоя, вскрикнул Беллами. С фланга зашло еще больше порченых: они теперь лезли на восточную стену. Барда ударили сзади, и он выронил арбалет. Нежить напала на него с двух сторон сразу, и он в отчаянии скинул со спины лютню, окунул этот прекрасный инструмент из кровокрасного дерева в бочку с огнем и стал размахивать им как дубиной.

– Назад, сволочи, НАЗАД!

Нежить захлестывала нас: их набежало слишком много и, ведомые владыкой-пиявкой, они были слишком умны. Я в отчаянии кинулся на Дантона: его клинок вошел мне в живот и вышел из спины, но я наконец взял его за горло.

«Да-а-а-а…»

Дантон перехватил мое запястье, и я лишь чиркнул пальцами по его коже. Рванулся вперед, зарычал, но эта сволочь, раздувшаяся от крови убиенного, с красными губами и налитыми глазами, оказалась сильнее. Мои кости затрещали, и я осознал, как же кошмарен противник.

Я умирал с голоду, я ослаб, а он был сыном Вечного Короля: на плечах – мантия ночи, в руках – полная сила и власть.

– Не сегодня, – улыбнулся он.

Мое запястье треснуло, как веточка, клинок в животе провернулся. Кричал Рафа, призывая Беллами: «Беги! БЕГИ!» Бард вскрикнул, разбив лютню о плечо мертвяка, и тут же толпа нежити свалила его с ног, впилась в него зубами. Ожерелье с нотами лопнуло, и они полетели в ночную тьму.

– БЕЛЛАМИ! – прокричала Хлоя.

Я хватил ртом воздух, когда Дантон приподнял меня на клинке, и сполз до самого эфеса.

– Ты задолжал мне кровь, де Леон. И кровью расп…

В шею Дантону со звуком расколовшегося камня врезалось лезвие секиры. Дантон зарычал и, развернувшись на месте, стряхнул меня с сабли. А я, летя по воздуху, услышал вопль Сирши. Размахивая руками и ногами, я врезался в мозаику и расколол ее, словно стеклянную. Треснули ребра, я ощутил привкус крови во рту и увидел перед глазами черные звезды.

Сирша сошлась с Дантоном на стене. Вот она вырвала из его шеи Доброту – после удара, которым срубила бы иную голову или развалила бы до корней дерево. Однако Велленский Зверь был Железносердом-старожилом, кожа которого – камень, пусть Сирше и удалось немного повредить ему горло: от раны жилками по бледному мрамору разошлись трещинки. Тогда она ударила в лицо щитом и ткнула секирой в брюхо. В глазах вампира полыхнула ярость.

Высококровка покачнулся под яростным и бесстрашным натиском. Они все еще бились, когда ко мне, сжимая в руке окровавленную сребросталь, подбежала Хлоя и крикнула: «Габриэль, вставай!» Она подняла меня на ноги; левая рука у меня была сломана, в правой я с трудом удерживал Пьющую Пепел. Рафа же, вскинув ладонь с колесом, кинулся спасать Беллами: нежить с шипением разбежалась, когда он приблизился к раненому барду. Во рту у меня плескалась кровь, части сломанных ребер терлись друг о друга, и все же я, подняв взгляд, увидел, как Сирша раскрутилась в вихре рыжевато-белокурых косичек и в очередной раз обрушила на Дантона удар Доброты.

– Ни один муж не убьет меня, вампир! – хищно скалилась рубака, вонзая секиру ему в плечо. В лицо ей брызнула кровь. – И никакой дьявол не покусится!

Дантон схватил Сиршу за руку, не давая выпустить топорище.

– А я не дьявол и не муж, – сказал вампир, выбил у нее щит и занес руку для удара. – Я принц вечности.

Полоснув Сирше по шее когтями, он разорвал ей глотку.

Брызнула яркая багряная кровь. Феба оторвалась от растерзанного мертвяка и взревела при виде пошатнувшейся хозяйки. Хлоя с криком протянула руку в ее сторону, а Рафа в ужасе взирал, как Дантон запрокидывает голову, со смехом подставляет лицо двойному фонтану крови из шеи рубаки.

Сирша в окровавленной коже упала на колени. Она схватилась за растерзанное горло и в недоумении выпучила глаза. Феба, рыча в непостижимой ярости, взлетела на мостки к хозяйке. Рафа же вскинул ладонь с колесом и, отступая к собору, кричал:

– Хлоя! Назад! Уходи!

Врата пали, и внутрь хлынули порченые. Еще больше их посыпалось на меня с восточной стены. Шкуру мне рвали зубы и когти. Рубя и раздавая в отчаянии удары, я услышал звериный визг ужаса, и мимо меня, попутно сшибая наступающих порченых, пролетело нечто крупное. Это была Шлюха, которую ввергли в панику порченые и пламя. Кобыла вырвалась из стойла и живым копьем летела сквозь нежить к взломанным воротам. Я не винил ее: пусть хоть один из нас переживет эту ночь. Зато она купила мне драгоценные мгновения – я поднялся на ноги и поковылял к собору.

– Удачи, девочка. Жаль, так и не дал т-тебе кличку получше…

Хлоя ухватила меня и потянула сзади, одновременно рубя нежить мечом. Я шел, задыхаясь и орудуя Пьющей Пепел: одному порченому снес башку, другому кисти рук и тут же, развернувшись, разрубил его пополам снизу вверх, от бедра.

Запнулся и толкнул Хлою дальше.

– Давай в собор!

Потом бросил в сторону ворот последнюю бомбу, и был вознагражден басовитым ревом – то занялись огнем политые спиртом камни. Хлоя догнала Рафу – старик тащил истекавшего кровью Беллами к двери для мертвых. Юный бард хватался за разорванное горло и шептал: «Н-не… видать м-мне… больше… м-моей…»

– Феба! – прокричал я. – НАЗАД!

Но львица меня не слушала, летя по западному парапету красным размытым пятном. Дантон, весь в крови, оторвался от трупа рубаки. Выдернул из плеча Доброту, эту жутко острую и прекрасную секиру, и когда Феба прыгнула, ощерив окровавленные клыки и выпростав лапы с выпущенными когтями, он со всей своей нечестивой силой метнул оружие ей навстречу.

Секира летела, свистя и мерцая вечноузлами на окровавленной стали; вращаясь, врезалась Фебе в грудь. Львица с ревом крутанулась прямо в воздухе, рухнула на мостки и заскользила по ним, оставляя кровавый след.

– Сука… – прошептал я.

Остановилась Феба у ног Дантона. Из ребер у нее торчала хозяйкина секира; львица еще попыталась встать, царапая когтями лаковый сапог, а Велленский Зверь ухватил ее за горло и поднял, обмякшую и подергивающуюся, в воздух. Потом он вырвал Доброту из раны Фебы, откуда тут же хлынула кровь, и бросил злополучное оружие за спину – в обрыв. Подняв львицу еще выше, он швырнул ее во двор, где тело ее разбилось о камень.

Я едва мог идти: ребра и рука сломаны, из раны в животе вывалились кишки. Рафа с Хлоей втащили Беллами в дверь для мертвых, и я вошел следом. Все порченые Дантона бежали за нами, как и было задумано. Я уже чуял резкий запах, молясь, чтобы Диор был готов захлопнуть нашу маленькую ловушку для червей. Привалившись к двери, обернулся и увидел вымокшего от крови Сирши и Фебы Дантона, который спрыгивает со стены.

Он улыбнулся мне. Его глаза чернели на фоне багряной маски, в которую превратилось его лицо.

– Дураком меня мнишь, де Леон, раз ждешь, что я попадусь на такую простую уловку.

Он вскинул руку, точно дирижер нечестивого оркестра, и по его немой команде порченые свернули с пути, которым мы отступили. Они не стали догонять нас через западный ход, а устремились к восточным, рассветным дверям. И вот они уже колотятся в них, и внутрь летят щепки. Голодный когтистый поток мертвого мяса хлынул-таки в узкий коридор…

…где в самом конце стоял Диор Лашанс, державший в руке зажженную сигариллу.

– Bonsoir[24], черви, – прошептал он.

Щелчком пальцев мальчишка отправил сигариллу в этакий самогонный аппарат и захлопнул за собой дверь. Пары в коридоре взорвались, рождая ревущее, испепеляющее пламя. Двери вышибло, Диора швырнуло на камни, и над головой у него, опаляя воздух, стрельнул длинный огненный язык. Заметались и попадали горящие порченые. Так мы в один миг спалили нежить Дантона.

Габриэль откинулся на спинку кресла и хрустнул костяшками пальцев.

– Как я и задумывал.

Жан-Франсуа перестал писать и выгнул бровь.

– Ты же говорил, что вы хотели поджечь западный коридор.

– Да, я всем так говорил. – Габриэль пожал плечами. – Атакуя вслепую, века не проживешь. Я же знал, что Дантон кому-нибудь в голову перед нападением влезет. Вот только умение читать чужие мысли не так уж и полезно, если эти мысли – сплошь обман. Товарищам – всем, кроме Диора, – я сообщил именно то, что хотел внушить врагу.

Историк коснулся пальцем губы и нехотя кивнул.

– Довольно умно, Угодник.

– А вот Дантон так не думал. В гневе он, идя по двору, ревел и сверкал зубами.

Войско обратилось в головешки, но сам принц почти не пострадал. У меня же сил не осталось, и Пьющая Пепел, покрытая кровью, едва держалась у меня в руке.

«Назад, Габриэль. Н-назад давай, назад, назад давай».

Я развернулся и поковылял во чрево собора.

Это было круглое помещение, заставленное рядами скамей, а в центре помещался каменный алтарь. Окружающие зал витражи были шириной всего в несколько дюймов, кроме одного – образа святого Гийома в северной стене. В одной руке мученик сжимал книгу, в другой – горящий факел. Рафа, Хлоя и Диор, упав на колени, окружили Беллами; руки у мальчишки были все в крови. На горле, запястьях и бедрах барда не осталось живого места, и Диор прижимал к ранам обагренные ладони.

– Бэл? – молил он. – БЕЛЛАМИ!

Взгляд барда был устремлен в потолок. И хотя кровь Диора однажды уже спасла его – она возвращала душу, отводя ее от грани смерти, – она оказалась мало полезна, когда душа уже отлетела. Я понял это, едва заглянув в пустые глаза Беллами.

– Нет, – шептала Хлоя. – Нет…

– Рафа. – Задыхаясь, я ввалился в зал.

– О Боже, – только и выдохнул священник, глянув мне за плечо.

Позади меня, окутанный тенью, стоял Дантон. Мрачный и забрызганный кровью, священник поднялся на ноги. И хотя Рафе было хорошо за шестьдесят, спина его ослабла, а кожа покрылась морщинами, в тот момент он казался, сука, великаном. И за верой в нем я увидел ярость, что горела огнем небесным, когда он вскинул руку с колесом. Полыхнул яркий серебристый свет, а я, проковыляв мимо священника, упал на колени прямо в лужу крови Беллами. Во мне бушевала жажда, и на короткий миг, всего лишь на секунду я готов был упасть в нее лицом, слизать ее с камня, точно нищий – хлебные крошки.

Диор встал с пола и зло бросил в сторону Дантона:

– Ублюдок сраный!

Мальчишка сделал было шаг вперед, но Хлоя в отчаянии одернула его:

– Диор, нет!

Велленский Зверь возвышался перед нами на фоне полыхающих тел. Старик Рафа, омываемый силой своего бога, гордо стоял перед ним, не зная страха. И так они смотрели друг на друга, священник и вампир, свет и тьма, пламя и тень, и ни один другому не уступал.

– Пат, – тихо произнес Дантон.

– Как может показаться только дураку, – ответил Рафа. – То есть тебе.

Вампир кровожадно и чувственно улыбнулся. Я видел лишь его лицо: хищный и лукавый взгляд; черные волосы зачесаны назад, вдовий пик открыт. Мертвенно-бледными и покрытыми кровью руками Дантон оправил шейный платок.

– И вот я, дурак, вижу их в твоей голове, священник.

Рафа молчал, колесо у него в руке так и сияло, однако Дантон скользнул вдоль границы света, точно голодный волк, стороной обходящий костер древнего человека.

– Всех этих мертвых братьев, – прошептал он. – Альфонс и Жан-Поль. Старый Тарик и маленький Джамал. Освежеванные и брошенные на поживу воронам. Не отправься ты на поиски Грааля, останься ты среди своих книжечек и словечек, инквизицию не спустили бы на твоих братьев.

Вампир грустно вздохнул.

– Они погибли из-за тебя.

Однако старик с вызовом покачал головой.

– Не смей произносить их имен. Не смей говорить со мной. Уши мои открыты лишь гласу Господа нашего Бога. Я есмь длань Его в юдоли земной, и веру мою в любовь Его не пошатнет ни на йоту ложь жалкого червя вроде тебя.

Священник шагнул вперед, и я с удивлением увидел, как заколебался Дантон.

– Убирайся, – зло бросил Рафа полным праведной ярости голосом. – Убирайся назад в бездну, что вскормила тебя, к отцу, породившему тебя без любви, и передай, что он может прислать хоть тысячу сыновей своих, но я всех до единого одолею. Господь – щит мой нерушимый. Он – воздух, наполняющий грудь мою, и кровь, что бежит по жилам моим. Нет у тебя власти надо мной.

Велленский Зверь сощурился и окровавленной рукой убрал со лба волосы.

– Так ты не боишься меня, священник?

– Нет.

Дантон улыбнулся мрачной и едкой улыбкой.

– Ну так отбрось колесико.

Рафа удивленно моргнул. Перевел взгляд с чудовища на священный символ у себя в руке. Я же смотрел то на одного, то на другого, истекая кровью, и, сломленный, чувствовал, как животе разворачивает свои кольца страх.

– Рафа… – шепотом позвал я.

– Господь – твой нерушимый щит? – прошипел Дантон. – Тогда Он наверняка не позволит жалкому червю коснуться тебя? Ну так отбрось это, священник. Сойдись со мной на ровных. Яви мне истинную силу. Яви мне бога, который не бросит на смерть возлюбленного слугу своего.

– О Дева-Матерь… – выдохнула Хлоя.

Рафа обернулся и встретился с ней взглядом. И вот тогда-то старик-священник совершил ошибку: отбрось он колесо, но сохрани бесстрашие, и Дантон – я знал это – сломался бы, как хрупкое стекло. Колесо ведь – просто вещь. По-настоящему важна была вера Рафы.

Однако священник поколебался. Усомнился. Испугался.

И свет его колеса стал меркнуть.

Сперва оно мигнуло – будто тень пролетела на фоне черного солнца, – но глаза священника расширились. Рука дрогнула. Он посмотрел на вампира: тот больше не сжимался, а гордо выпрямился, и на его рубиновых губах расцвела голодная улыбка.

– Назад! – вскричал Рафа. – Именем Бога, приказываю тебе!

Тощий, весь покрытый кровью, Дантон запрокинул голову и расхохотался. Он сделал шаг вперед, а Рафа – назад. Шаг за шагом колесо тускнело все больше. Хлоя в ужасе застонала, Диор тихо выругался, и вот наконец бледный свет совсем померк. С ним угасла и наша последняя надежда; меня охватило уныние.

Велленский Зверь протянул длинные когтистые пальцы к колесу в руке Рафы и сжал его, невзирая на то, что кожа его зашипела. Смял серебряный круг. Рафа открыл было рот – то ли для молитвы, то ли для проклятия, но Зверь схватил его за плечо, и когда тот закричал: «Господи, спаси!», распахнул пасть и впился клыками в шею.

– Рафа! – взвизгнула Хлоя, Диор взревел: «НЕТ!», а я, скрипя зубами и глотая собственную кровь, насилу поднялся на ноги. Пал наш последний бастион: священник постанывал под чарами поцелуя; он вскинул руки и, словно утопающий, что цепляется за плавник, обнял тварь, которая его убивала. Хлоя с гневным ревом подняла сребросталь, но я схватил ее, не давая прыгнуть на тот же погребальный костер.

– Хлоя, он тебя убьет!

Я огляделся, посмотрел на витраж с ликом святого Гийома в стене позади нас и здоровой рукой бросил Пьющую Пепел в окно, разбив его вдребезги.

– Уходите!

Диор схватил Хлою и потащил прочь. Я поковылял за ними следом. Мальчишка вылез в окно и вытянул за собой Хлою. За ними, оставляя кровавый след и царапаясь, вылез и я. Хлоя едва дышала, хватая ртом воздух, глаза у нее лезли из орбит от ужаса и безумия. Я тем временем подобрал Пьющую Пепел…

ГАБРИЭЛЬ, БЕГИ!

…и сунул меч в ножны. Бежать нам было некуда, и все же я схватил Хлою за руку, и мы помчались, увлекая за собой Диора, прочь от разбитого окна, в котором уже возник Дантон, весь в крови Сирши, Фебы и Рафы.

– Я же говорил тебе, что следовать за тобой могу хоть вечность, де Леон!

Мы, пятясь, отступали по лестнице на стену и на мостки вдоль края утеса. Позади нас темнел обрыв глубиной в полторы сотни футов, и там, внизу, словно зубы, виднелись острые камни. Дантон уже поднялся на ступени, до нас ему было рукой подать.

– П-придется, – шепнула Хлоя.

– Слишком высоко, – еле слышно ответил мальчишка. – Там камни… и я не умею плавать!

– Возьми меня за руку, мальчик, – скрежеща зубами, велел я ему.

Крепко сжав пальцы и морщась от боли в сломанной руке, за которую меня взяла Хлоя, я потащил обоих на парапет. Под нами распахнула объятия тьма, в которую Диор смотрел круглыми от ужаса глазами. Дантон налетел черным вихрем, и в этот миг я, оттолкнувшись ногами от зубцов и увлекая за собой Хлою с Диором, прыгнул как можно дальше – навстречу ночному ветру, невесомости и головокружению. Крик, что вырвался из глотки Хлои, внезапно оборвался. Диора за воротник его волшебного кафтана ухватила бледная рука.

Дантон поймал нас, крепко сжав кулак, и мальчишка взвыл. Я зарычал от боли, когда края ран разошлись еще больше и скрипнули сломанные кости. Хлоя завопила: наши ладони были скользкими от крови. Я держал сестру и сам хватался за Диора, а ему – да и всем нам – не давал упасть Дантон. Так мы и повисли цепочкой, от напряжения мышцы у меня взвыли. Обе руки были заняты, и я не смог ничего поделать, когда Зверь с победной улыбкой и с силой, дарованной ему веками кровопролития, потянул нас обратно.

Еще секунда – и он нас поймал.

Еще секунда – и все будет кончено, пропадет втуне.

Но в эту самую секунду Хлоя и подняла на меня взгляд. В ее глазах полыхнуло знакомое пламя.

– Диор важнее всего, Габи.

Выпустив мою руку, она полетела во тьму.

– ХЛОЯ! – заорал Диор.

Не было времени думать, горевать. Скаля окровавленные клыки, я лишь успел сломанной рукой дотянуться до дурацкого мальчишкиного кафтана, смять его вместе с жилеткой и сорочкой и, невзирая на полыхнувшую боль, рвануть. Нить затрещала, лопнул шов, брызнули во мрак серебряные пуговицы. Диор, увлекаемый вниз моим весом, выскользнул из кафтана – волшебный он там или нет, – а Дантон, пошатнувшись и сжимая в руках лишь порванную одежду – иссиня-черную с серебряным шитьем, – бросил нам вслед ругательство.

В ушах у меня зашумел ветер.

В руках вопил мальчишка.

И вместе мы падали и падали вниз, во тьму.

– Мальчишкой я с сестрами, Амели и Селин, играл в одну игру. Называлась она Стихии. Сжимаешь кулак, считаешь – раз, два, три, – а потом показываешь что-нибудь: кулак – дерево, растопыренные кверху пальцы – пламя, плоская ладонь – вода. Вода побеждает огонь, огонь побеждает дерево, дерево побеждает воду. Я упал в воду с высоты в полтораста футов и теперь готов утверждать, что она побеждает почти все на свете.

Мы будто в камень врезались. Меня били старожилы крови Дивок, я принимал на грудь взрывы серебряных бомб, побывал внутри химического перегонного куба, когда ублюдок, который управлял им, взорвал его – тогда шарахнуло до небес. И вот сейчас говорю, что ничего подобного я прежде не испытывал. Будь я простым смертным – помер бы, и сказочке конец. Спета моя песенка. Но сломленный и истекающий кровью, я все же оставался бледнокровкой, а бледнокровку – как любил напоминать мастер Серорук, когда каждую ночь нарезал меня на лоскуты во время учебных поединков, – так просто не убить. Удар был оглушительный, он сотряс мне мозг, и черное обернулось ослепительно белым. Уверен, я потерял сознание, но лишь на мгновение – холод привел меня в чувство, и я очнулся – резко, будто по щелчку тетивы.

Кругом – внизу и наверху – царил ледяной мрак, но едва открыв глаза и барахтаясь в воде, я увидал мальчишку: лицо в ореоле пепельных волос, а сам он – как рыба без костей. Превозмогая боль, я обхватил его здоровой рукой за талию и отчаянно заработал ногами. Вынырнув, сделал судорожный вдох, насколько мне это позволяли сломанные ребра.

– Лашанс! – заорал я. – Лашанс!

Он молчал, не открывая глаз, а его голова безвольно болталась из стороны в сторону. Но все же он – о чудо! – еще дышал. Тогда я огляделся и в отчаянии позвал, перекрикивая шум реки:

– ХЛОЯ!

Сестра не отвечала, ее нигде не было видно. Если бы я бросился искать ее под водой, то утопил бы мальчишку, а если бы мы остались в ледяной воде, то он и сам превратился бы в сосульку. И тогда я, позвав Хлою последний раз и смаргивая слезы, покрепче ухватил Диора и поплыл. Подальше от утесов, от бойни в Сан-Гийоме и несчастных бедолаг, растерзанных Дантоном. Я ведь их всех предупреждал, и Хлою тоже, но сейчас не собирался думать об этом – о том, как Сирше разорвали горло от уха до уха, о распахнутых глазах Беллами, которые уже ничего не увидят, и о Рафе, этом несчастном, умершем от клыков Дантона и с именем Бога, что подвел его, на устах.

Я плыл, оставляя за собой кровавый след в воде, измываясь над собственным протестующим телом. Утешала лишь знакомая тяжесть у бедра: пока я плыл к берегу, Пьющая Пепел била меня по ноге. Я всех потерял, но хотя бы сохранил меч. А когда мальчишка вздрогнул и зашелся кашлем, выплевывая воду, и с его синюшных губ слетел слабенький стон, я понял, что у меня остался еще и…

– Лашанс.

Он снова застонал.

– Держись за меня, малец.

Не поднимая отяжелевших век, Диор вяленько вцепился в руку, которой я обвил его грудь. И пусть он боялся воды, пусть он знал, что пойдет ко дну камнем, отпусти я его, он не трясся – даже от холода.

Диор Лашанс был кем угодно, только не трусом.

Наконец мы добрались до мелководья и я, встав на ноги, закинул мальчишку на плечо. Он все еще не пришел в себя после падения, и пепельные волосы жидкими локонами облепили его лицо. Спасая мальчишку из хватки Дантона, я сорвал с него всю одежду выше пояса, а значит, скоро мелкий паршивец должен был окоченеть. Поэтому, поднявшись на лесистый берег, я опустил его на землю и прислонил к старому гнилому дереву. Потом, морщась от боли в пока еще не сросшемся запястье, сбросил с себя пальто.

И увидел…

То самое, что все изменило.

Диор остался без кафтана и рубашки, но нагим я бы его не назвал: шею стягивала наложенная Хлоей повязка, а грудь – еще одна, более тугая и плотная. Я было решил, что под ней рана, нанесенная мальчишке во время другой битвы, но под полосками ткани проступали сплюснутые и все же легко узнаваемые формы.

Жан-Франсуа удивленно моргнул, поднял взгляд и, щелкнув пальцами, произнес:

– Груди.

– Oui. – Габриэль кивнул.

Улыбка Жан-Франсуа отразилась даже в его темных глазах, когда он восторженно захлопал в ладоши.

– Диор – это ведь еще и женское имя, Угодник.

– Да неужели, вампир?

Историк зашелся громким смехом, хлопая себя по колену и притопывая ногой.

– Ты и не подозревал? Так ведь твоя дорогая Хлоя говорила, что падающая звезда отметила рождение Грааля! И вот почему он не снимал рубашки, чтобы просушить ее. Вот почему Сирша использовала по-женски нежное «цветочек». Не был это четырнадцатилетний мальчишка. Это была шестнадцатилетняя девица! О, де Леон, ты бесценен. Каким же дураком ты себя чувствовал!

Угодник-среброносец потянулся за вином, ворча:

– Не сыпь мне соль на рану, козел.

Жан-Франсуа ухмыльнулся и вернулся к книге.

– Я отшатнулся, держа в руке пальто и чуть не падая. Осмотрел Диор с ног до головы: плечи, талию, подбородок. Я-то считал ее парнем, может, просто женоподобным, смазливым, oui, но то, как она говорила, ругалась, курила и важничала… Великий Спаситель, эта сучка облапошила меня. И тут она распахнула свои красивые голубые глаза, а потом и вовсе выпучила их, осознав, что на ней больше нет вычурного кафтана и шелковой рубашки. Бледными руками прикрыла грудь в вялой попытке сохранить достоинство, которому, как мы с ней оба знали, пришел конец.

Девчонка посмотрела на меня с ужасом, возмущением и страхом.

– Шило, – сказала она.

– Мне… – ответил я.

– В рыло, – хором закончили мы.

Продолжая со смехом покачивать головой, Жан-Франсуа писал в своей проклятущей книжонке. В камере было холодно и тихо, если не считать скрипа пера по бумаге. Окунув в очередной раз перо в чернильницу, историк нахмурился – увидел, что чернил почти не осталось.

– Мелина! – позвал он. – Голубушка!

Дверь тут же отворилась. На пороге, словно марионетка, притянутая за невидимые нити, стояла рабыня, каштановые волосы которой были заплетены в длинные цепочки косичек. В черном корсаже и кружевах она была прекрасна. Кровь Жан-Франсуа к этому времени полностью ее исцелила: от укуса на запястье остались едва заметные рубчики. И все же Габриэль учуял запах: ржавчина и осеннее увядание. Он вообразил, как эта женщина стоит перед ним на коленях, поднимает на него подведенные глаза и убирает эти каштановые локоны с бледной и такой манящей шеи. Кровь тут же устремилась вниз, где все затвердело и в тесноте кожаных брюк налилось болью.

– Хозяин? – сказала она.

– Принеси чернил, голубушка, – велел ей Жан-Франсуа. – И что-нибудь выпить нашему гостю.

Габриэль осушил бокал и кивнул.

– Еще бутылку.

– Вина? – Темные глаза скользнули по его оттопыренной ширинке. – Или чего-то покрепче?

Взгляд Габриэля вспыхнул.

– Еще бутылку.

Жан-Франсуа посмотрел на Мелину, и рабыня, сделав плавный книксен, покинула комнату. Ее ноги тихо шуршали по ступеням, количество которых Габриэль вновь сосчитал, а заодно прислушался к звучащей в замке песне: смех, тихое эхо, едва уловимые крики. Темнейшая часть ночи миновала, и Габриэль уже чувствовал приближение далекого рассвета. Интересно, дадут ли ему поспать?

Увидит ли он сны?

– Надежда целой империи, – задумчиво проговорил Жан-Франсуа. – Последний потомок рода Эсан. Чаша, в которую собрали кровь самого Спасителя. Шестнадцатилетняя девушка.

Габриэль налил в бокал остатки моне.

– Вот это поворот.

– Я полагаю, Дантон тоже не имел понятия об этом откровении? Думаю, знай он правду, преследовал бы вас куда целеустремленней. Велленский Зверь, несмотря на свой возраст, всегда питал слабость к миленьким барышням.

– Хлоя знала. – Габриэль пожал плечами. – И Сирша тоже. Но сестра Саваж хранила секрет девчонки в мыслях настолько глубоко, что Дантон, заглянув в них, ничего не увидел. В голову к Сирше он влезть так и не удосужился, а разум Диор оставался для нежити крепко запертым.

– Дантон решил поиграть с тобой. – Жан-Франсуа поцокал языком. – Позволил себе отвлечься на мелочную месть и забыл просто забрать приз. И вот он смотрел, как награда в прямом и переносном смысле ускользает из его окровавленных рук.

– Я бы не назвал эту месть мелочной, Честейн. Кровная вражда между мной и выродками Фабьена длилась половину моей жизни.

– Итак. – Жан-Франсуа сложил тонкие пальчики у рубиновых губ и посмотрел на человека напротив глазами охотника. – Вернемся. К началу. И к Сан-Мишону.

Габриэль со вздохом посмотрел на пустой бокал в руке, прикидывая, успел ли он заглушить свои чувства. Восстановить равнодушие. Концовки обеих историй, которые он начал рассказывать тут, ощущались словно старые шрамы на татуированной шкуре, и он гадал, который разойдется шире, прольет больше крови. На короткий, освещенный лунным светом миг Габриэль присмотрелся к бокалу в руке: сгодится ли как оружие? Шкуру вампира им не пробить, это уж точно, а вот ему самому хватит.

Полоснуть не поперек потока, а вдоль него, глубоко вонзив осколок, выпуская наружу окаянную кровь. Но подобные мысли – это безумие, он знал. Убедился на собственном горьком опыте долгими одинокими ночами, когда раны затягивались прямо у него на обожженных слезами глазах, а проклятие в жилах не давало умереть. Заснуть.

Уснуть и не увидеть снов.

Тихо шурша по ступеням, вернулась Мелина. Вошла в дверь, которую оставила незапертой, неся в ухоженной руке золотой поднос. Шурша дамастовыми юбками, словно опавшими листьями, она скользнула в комнату, и когда она ставила на столик между Габриэлем и историком новую бутылку моне, угодник уловил тепло ее тела, услышал музыку ее пульса. Затем рабыня опустилась на колени и, склонив голову, протянула руки ладонями кверху, точно жрица перед статуей старого бога, и Жан-Франсуа принял у нее новый флакон чернил.

– Merci, голубушка.

– Желаете еще чего-нибудь, хозяин?

Вампир длинным острым ногтем очень и очень нежно провел по ее щеке, и когда он приподнял ей подбородок и посмотрел в глаза, у нее сперло дыхание.

– О, дорогая моя, – пошептал он. – Всегда.

Она приоткрыла рот и, дрожа, вздохнула, но вампир отнял руку от ее лица точно так же, как Бог отнимает благословение.

– Оставь нас.

– Как вам угодно, хозяин.

Рабыня поднялась на дрожащие ноги, сделала книксен и вышла из комнаты. Так двое, убийца и чудовище, снова остались наедине, по разные стороны океана невысказанных слов. Вампир смотрел, как Габриэль заново наполняет бокал – вино было темным, как кровь, заменить которую не смогло бы, – до самых краев. За окном кожистые крылья вспарывали ночное небо, где висели две багровые луны.

– В конце концов мы должны будем туда вернуться, де Леон, – сказал Жан-Франсуа. – К семи столпам, Алому цеху и стенам Перчатки. К мудрому мастеру Сероруку и жестокому серафиму Талону, коварному юному Аарону де Косте и последней вашей совместной охоте. Вас отправили на замерзшие тропы Нордлунда, Угодник. За поразившей Скайфолл хворью стоял старожил из клана Восс. Железносерд неизмеримой силы уже был к востоку от гор Годсенд, тогда как сам Вечный Король пока еще только собирал Несметный легион в Тальгосте. В твоих сокровищницах укрыт секрет, де Леон. Секрет, омытый темнейшей кровью и нашептанный святыми языками. И пока ты еще не совсем упился вином и ничего не забыл, я бы хотел о нем узнать.

– В том-то и беда, вампир. Сколько бы я ни пытался… как бы ни хотел…

Габриэль взглянул на бледное ночное небо, и его руки сжались в кулаки. В ушах зазвенело пение серебряных горнов, а язык защипало от вкуса запретного плода.

– Я ничего не забуду.

– Твою сестренку зовут… Селин, но ты называешь ее иначе.

Серафим Талон смотрел на меня через разделявший нас костер. Мы устроились в небольшой пещерке, было тепло; пламя отражалось в глазах мастера Серорука, смотревшего на его языки. Я же свел брови к переносице, глядя на Талона, и постарался наполнить голову шумом.

– Черные волосы, – сказал он, поглаживая усы. – Черные глаза. Пакостница. Зачинщица. Потому-то ты и называешь ее… чертовкой.

– Проклятье, – шепотом выругался я.

Я опустил глаза и со вздохом помассировал виски. Голова трещала, воли не осталось. Сколько я ни старался, серафим в который раз вытянул из моей головы образы и правду всего за минуту или около того.

– Ты делаешь успехи, мой клубнеголовый маленький горшок дерьма, – заявил Талон. – Но этого мало. Раз уж я проникаю сквозь твою защиту, то старожил Восс сделает это в момент. Поработай над собой.

– Я и работал, серафим. Каждый день с тех пор, как мы покинули Сан-Мишон.

– Ну так работай день и ночь, – прорычал Талон. – Когда мы настигнем нашу добычу, ты должен быть готов.

В лице я не изменился, но внутренне фыркнул: «Когда мы настигнем добычу?»

Великий Спаситель, мы за ней уже месяцами гонялись.

Серафим Талон, Аарон, Серорук и я. Более странного отряда я еще не знал. Выехав из Сан-Мишона, мы направились на северо-запад, в сторону Годсенда – по следу месячной давности, окруженные холодными черными пиками и умирающими деревьями. В начале нашего пути зима еще толком не началась, зато сейчас снег валил густо, а на дорогах было тускло и одиноко.

Брат Серорук пустил в ход дары крови Честейн: когда мы укладывались спать, он расспрашивал о нашей цели мудрых сов и хитрых лис. Кто-то о ней слыхом не слыхивал, зато другие тихонько сообщали о разных чудовищах, восстающих в лесах на юге, мрачных фигурах и феях, бродящих по болотам с ножами из сверкающей кости. И совсем немного нашлось тех, кто поведал о женщине – темной, смертельной, – что едет по одиноким дорогам в компании других теней. На север. Строго на север.

Мы шли по ее следу, как упорные гончие.

Заглянули в многолюдный городок по названием Олмвуд и там услышали историю, схожую с историей Скайфолла: дочь олдермена убита, группа аристократов поражена иссушающей хворью. Выжженное нами гнездо было небольшим: одна-единственная пиявка-птенец, которая даже не знала, что она такое. История повторилась и в Беномм, деревушке на распутье, и в городке сребродобытчиков Толбруке. Мало-помалу мы составили портрет той, за кем гнались. Бледной охотницы, наполнявшей детские могилы всюду, где бы ни появилась.

Марианны Лункуа.

Вороненка.

Прекрасная – об этом в первую же очередь вспоминали все. Перед ее коварным обаянием не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Охотилась она в кругах высшего общества – в шелковом убранстве, источая лесть, – и ударяла, словно паук, на прощание по сыновьям и дочерям знати.

Сопровождало ее полдюжины спутников. Первый, еще один холоднокровка, выдававший себя за ее сына – черноволосый лощеный юноша по имени Адриен. Остальные пятеро прислуживали им. В Толбруке, прямо как в Скайфолле, Лункуа сообщила олдермену, что собирается осмотреть участок на склоне. В крепости Циирфорт за высокими стенами завороженный капитан устроил очаровательной даме и ее милому сыну экскурсию по гарнизону, а после его дочь нашли убитой в собственной кровати. Мы пока еще не понимали, почему вампирша атакует именно города вдоль хребта Годсенд, но занималась она этим намеренно. И мы отставали от нее на шаг.

Близилась холодная поступь зимосерда, реки уже сковало ледяной коркой. Мы остановились в тени покрытого снежной шапкой пика Элоизы, ангела воздаяния. Чуть дальше к северу высилась гора Рафаила, ангела мудрости, а в долине меж этих двух гор располагалась следующая остановка на нашем многомесячном пути – богатейший городок сребродобытчиков в провинции и, по совпадению, ставка Ааронова отчима.

Владения барона Косте.

С Аароном я все еще был на ножах. Верил, будто это он пытался убить меня тогда в Сан-Мишоне и случайно погубил бедняжку Ифе. От мысли, что мы едем в его отчий дом, что мне надо будет спать среди его людей, становилось не по себе. Отношение Аарона ко мне не изменилось: по ночам он наблюдал за мной через костер молча и с угрозой во взгляде, – но я рассчитывал, вдруг вблизи родного гнездышка наш барчук хотя бы немного повеселеет. О матери он отзывался неизменно тепло, и, казалось, предстоящая встреча должна его радовать.

Однако день ото дня он становился только мрачнее.

Ночью накануне прибытия мы остановились в пещере в восточном склоне Рафаила. Наши сосья сгрудились у входа, и снежные хлопья липли к их мохнатым шкурам. По пути Талон обучал нас с Аароном премудростям защиты разума, и хотя мне претило, что серафим копается у меня в мозгу, я знал: вампиры клана Восс умеют читать мысли слабых. Поэтому пусть лучше в них лезет Талон, чем один из Воссов, ведь первый укрепит мой разум, второй – разорит его.

Покончив на сегодня с уроками, серафим протянул руки к огню.

– Великий Спаситель, от такого мороза кровь в жилах стынет.

Потирая саднящий лоб, я глянул в сторону севера.

– И реки в руслах тоже.

Аарон посмотрел на меня и кивнул. Может, мы с ним и были не в ладах, как лед и пламя, но насчет этой угрозы мнение разделяли.

– Скоро Вечный Король выступит из Тальгоста.

– Возможно, – проворчал Серорук. – Но не наверняка. Терпения у древних вампиров в избытке. Фабьен Восс выступит, когда будет готов.

– Мы мало что делаем, – хмуро произнес Аарон. – Гоняемся за тенями и призраками.

– Старожил крови Восс не просто так перевалил через хребет Годсенд, де Косте, – прорычал Талон. – Остановив Лункуа, мы не дадим ей исполнить свою роль в планах Фабьена.

Мы молча уставились в огонь. Умом я понимал, что надо проявить не меньшее терпение, чем наша добыча, но, как и де Косте, чувствовал, что за Марианной Лункуа мы гоняемся уже целую вечность. Над Нордлундом, словно топор палача, нависла угроза вторжения. Армия императора разделилась на два гарнизона и стояла в фортах – Авинбурге, на севере, и Шаринфеле, на юге, – а мы так до сих пор и не знали, куда придется удар.

– Благая Дева-Матерь, – прорычал я. – Это место холодное, как сиськи болотной ведьмы.

Глаза серафима Талона сверкнули под черными дугами бровей. Пригладив длинные усы, он порылся в седельной сумке и достал из нее серебряную флягу. Сделав из нее большой глоток, протянул мне. Я даже со своего места уловил запах водки.

– Merci, но нет, серафим.

– Ну же, слабокровка. – Талон ткнул мне флягой в лицо. – Отвергая щедрость, наживаешь врага. Так говорит Господь, а в Писании не сказано, что пить грешно.

– Дело не в грехе, серафим. Просто неохота идти по стопам отчима. Пьяный, он сущий дьявол.

– Хмф. – Аарон потянулся за флягой. – И мой тоже.

Моргнув, я воззрился на то, как де Косте прикладывается к фляге и делает длинный неспешный глоток. Наш барчук всегда говорил лишь о матери, и ни разу – о мужчине, что его вырастил.

– Мой отчим был солдатом, – признался Серорук. – Любил выпивку. Помню, как-то вечером он в стельку напился и потерял ключ от дома. Так что когда наконец добрел до двери, то влез в окно и забрался в кровать, в которой, как он думал, спала мама. Оказалось, он влез в дом магистрата и улегся с его женой.

Над костром зазвучал смех, и даже Серорук изобразил тень улыбки.

– Магистрат не обрадовался.

– О, а как насчет его жены, наставник? – спросил я.

Серорук невозмутимо посмотрел на меня.

– Это ты у нее спроси, малец.

Я снова засмеялся и поплевал на оселок, которым точил Львиный Коготь.

– Когда я был мальчишкой, мама однажды пресытилась пьянством отчима и спрятала его одежду, чтобы он не смог пойти в таверну. А он все равно ушел – обрядившись в платье, которое она надевала на службу в церковь. Гордый, как лорд, прошествовал по улице в ее лучшем церковном наряде. Оно было белое, в голубой цветочек.

– Какая прелесть, – кивнул Серорук.

– Лодыжки у него были что надо, – неохотно признал я.

Серафим Талон сделал еще один большой глоток из фляги и вернул ее Аарону.

– Помнишь ту охоту в Бофоре, Серорук?

– Со стариком Янником? Как такое забыть.

Я навострил уши. Брата Янника, уже сломленного, предали Красному обряду в моей первый же вечер в Сан-Мишоне, но истории о ветеранах, рассказы об ужасах, славе и крови мне слушать нравилось.

– Вы вдвоем охотились? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Я же не всегда был серафимом в Ордене, дерьмокровка, – проворчал Талон. – Я свою эгиду получил, пока тебя еще мотало головастиком в мошонке твоего безбожного папаши.

– Это было много лет назад, Львенок, – сказал Серорук. – Я тогда еще только дал обет. Несколько месяцев в доках Бофора рыскал закатный плясун. Старый аббат Дулэн отправил нас троих туда, чтобы мы положили праведный конец его бесчинствам.

Талон кивнул.

– Чем чаще принимаешь облик зверя, тем заметнее становится его метка. Нам попалась матерая сволочь, жуткий волкорожденный. Даже в шкуре человека у него были волчьи глаза, волчий хвост, волчьи лапы. Он приманивал уличных девок обещанием денег, заводил их в тень и там потрошил, аки агнцев. Ловили мы его на живца. Вытянули соломинки, и вот старик Янник, в парике и платье с вырезом на спине, благоухая шлюшьими духами, ходит туда-сюда по сраной пристани. Ни дать ни взять – дешевая потаскуха.

Серорук покачал головой.

– Я таких красивых ног у мужчин больше не видел.

– И они свою роль сыграли. Не устоял даже этот подонок, закатный плясун. Попомни мои слова, слабокровка: хороший охотник использует слабости врага против него же, а желание – это слабость.

Серорук со вздохом посмотрел в огонь.

– Как мне не хватает этого болтливого старого пса Янника. Это ведь он прозвал меня Сероруком.

– Добрый был охотник, – кивнул Талон. – И друг тоже.

– Oui. – Мой наставник покачал головой, и в его бледно-зеленых глазах я увидел скорбь. – Однако Янник решил верно, и я молю Господа Всемогущего и всех его мучеников даровать мне мужество, когда придет мое время и жажда возьмет свое.

Я все еще помнил, с каким ужасом взирал на смерть Янника: настоятель ритуально убил его, а после сбросил в воды реки Мер, пока sangirè – красная жажда – не забрала старика окончательно. Это была смерть, достойная угодника-среброносца. Настоящего мужчины. Но взглянув на семиконечную звезду у себя на ладони, я вдруг задумался о том же проклятии у себя в жилах: сколько бы мы ни курили санктуса, sangirè в конце концов всех нас сведет с ума. Впрочем, нам, как и Яннику, следовало опередить ее.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем, – пробормотал я.

Талон мрачно кивнул:

– Véris.

– Véris, – повторил за ним Серорук, вороша угли.

Наивысшая истина.

Потрескивали поленья в костре, и Серорук с Талоном молча смотрели в его пламя. Тишина затянулась. Угрюмый и молчаливый Аарон все прикладывался к фляжке. Наконец я заговорил снова, желая нарушить неуютную тишину:

– За что старик Янник прозвал вас Сероруком, наставник?

– Гм-м-м… Что об этом рассказывать, Львенок.

– Знаете, каменщики в Сан-Мишоне, заключили пари: кто узнает ваше настоящее имя, получит недельное жалование просто так.

– Азартные игры – грех, но последний раз, когда я слышал об этом пари, ставка составляла трехдневный заработок.

– Ваша легенда со временем как будто только растет, – улыбнулся я.

– Легенды, они такие, Львенок, но растут они не в ту сторону. Просто человек, поющий свою песню, глух к музыке неба. Как мне услышать глас Божий, когда я влюблен в звучание собственного голоса?

В Сероруке ощущалась спокойная уверенность. Непоколебимая вера. Он не нуждался в смертном признании, не хвалился – ему хватало просто служить Вседержителю и благому, мать его так, Спасителю. Я завидовал этой его смиренности. Но Талон, глядя на наставника, заговорил:

– Тогда я сам расскажу эту историю. Янник поделился ею со мной однажды вечером за кружкой вина.

– Ну очень достоверный источник, – фыркнул Серорук. – Пьяные сплетни в трапезной Сан-Мишона.

Однако Талон продолжал, не обращая на него внимания, он понизил голос и подался вперед:

– Это, знаете ли, случилось, еще когда Серорук сам ходил в учениках. История гласит, что на него и его наставника напали пятеро холоднокровок в недрах старых развалин близ Лох-Сие. Вампиры устроили засаду: мастер Мишель погиб, и Серорук отступил, но на рассвете вернулся, один, вооруженный лишь мечом и защищаемый верой. А когда вновь вышел из подземелья, то пепел пиявок столь густо покрывал его руки, что не было видно кожи. Вот так, – Талон кивнул на нашего наставника, – он и стал Сероруком.

– Хмф, – нахмурился тот.

– Что-то вы не спешите этого отрицать, наставник, – заметил я.

– А какой смысл? Раз уж сплетни въелись в умы? В следующий раз, Талон, скажи, что я убил дюжину пиявок. Для ровного счета.

– Это тяжкое бремя, наставник, – улыбнулся я. – Быть героем.

– Героем, – фыркнул он. – Помяни мое слово, младокровка: героем быть плохо. Героев поджидает дурная смерть, вдали от дома и очага.

Я посмотрел в огонь, размышляя о том, что я такое. О постигшей старого Янника судьбе и ожидавшем всех нас безумии. Серорук сплюнул в огонь, и пламя зашипело.

– Хватит праздных разговоров. Завтра мы прибудем в Косте. Что положено знать товарищам о твоем родном городе, инициат?

Все взгляды устремились на Аарона. Барчук отпил из фляги и поморщился. И снова от мысли, что мне предстоит оказаться в родной берлоге этого подонка, у меня в животе будто образовался камень.

– Косте – богатейший город провинции, – сказал Аарон. – Его богатство – в серебре и железе. Барон в фаворе при дворе, он друг самого императора Александра. Мой брат Жан-Люк – капитан Золотого войска в Авинбурге. Моя мать – троюродная сестра его императорского величества, но… где они – и где я.

– За прошедший месяц мы собрали сведения о нашей цели, – сказал Серорук. – Может статься, что в стенах Косте нас и поджидает наш Вороненок. А через два дня – праздник Святого Максимилля. Уверен, город будет гулять.

Аарон усмехнулся:

– Барон де Косте случая покутить не упустит.

– Ну так выше нос. Наша добыча – бонвиванка, которую роскошь манит, как блестящие вещи – сороку. Если она затаилась в тени Косте, то время от времени станет выбираться в свет. Так что спите. Не бойтесь мрака. – Серорук бросил на меня предостерегающий взгляд. – И чтобы никаких грез о героизме, лишь о преданной службе Господу вашему Богу.

И мы улеглись спать. Я прислушивался к треску поленьев в костре и старался не думать о холоде, о змéе, пригревшемся у костра напротив меня. Я не знал, что нас ждет в Косте, как не знал и того, попробует ли Аарон закончить начатое в Сан-Мишоне. Однако я чувствовал: наша цель близка. В Скайфолле я позволил нетерпению взять верх надо мной и решительно настроился не повторить ошибки. Впрочем, несмотря на предостережения Серорука грезилась мне именно слава.

Слава и улыбка той, у которой родинка над губой и волосы цвета воронова крыла.

В Косте мы прибыли на следующий день, как раз когда солнце отходило ко сну. Город был куда пышнее того же Скайфолла: прекрасная россыпь домов из темного камня под светлыми крышами, вытесанных по берегам величественного водопада. Зима пока еще не сковала его льдом, но над обрывом уже виднелись огромные застывшие изваяния, сверкавшие подобно бриллиантам. Крупный город делила надвое река, через которую было перекинуто три моста. И над всем этим, на горе, высился благородный замок под реющими знаменами: поделенное на четверти зеленое поле, украшенное двумя скрещенными боевыми молотами, – герб семьи де Косте. Когда мы въехали в крепкие ворота, весь город, несмотря на мороз, гулял.

Жан-Франсуа молча постучал пером по странице и выгнул бровь.

Габриэль вздохнул.

– День святого мученика Максимилля – это самая большая попойка во всем элидэнском календаре. Не такая торжественная, как Рождество или Колесование – дни рождения и смерти Спасителя, – но один из важнейших праздников в году. Максимилль де Августин – военачальник, который не то получил назначение от самого Господа Всемогущего, не то просто был безумным скотоложцем, это уж смотря кому верить. В общем, однажды он собрал войско и во имя Единой веры захватил Элидэн вместе с Нордлундом и Оссвеем.

Он погиб в сражении, получив стрелу в глаз, хотя, казалось бы, Господь должен был предупредить его, Своего избранника, об этом. Однако сыновья Максимилля продолжили завоевания и захватили Зюдхейм с Тальгостом, объединив наконец разрозненные королевства в единую империю под знаменем Колеса. Они выковали Пятисложный престол, начали династию Августинов и нарекли дорого старика-папашу седьмым мучеником. С тех пор народ в день его смерти нажирается до поросячьего визга.

Когда мы проезжали под стенами города, Аарон нахлобучил треуголку на самые глаза и высоко зашнуровал воротник, чтобы никто не видел его лица. Одни горожане провожали нас подозрительными взглядами, осеняя себя колесным знамением, другие смотрели на нас с вожделением, чуя зверя в наших шкурах, но большинство продолжало пить и ухом не вело. Я в жизни не видел такого крупного города, как Косте: домом его называло тридцать тысяч человек, и почти все они в ту ночь вы´сыпали на улицу. И если в этой толпе прятался вампир, учуять его могли только лучшие псы.

Но куда им было до нас.

Въезжая в городские ворота, я дивился тому, какой странный оборот приняла моя жизнь. Еще девять месяцев назад я бродил во сне: мальчишкой, сыном кузнеца, который даже не представлял, какое будущее обрушится на него. И вот он я, облаченный в черную кожу и украшенный серебром… Признаюсь, никогда еще себя столь живым не чувствовал. Молодой лев, на охоте, нос по ветру. И пусть я еще не взял след добычи, зато хотя бы пробудился.

Извилистыми улицами мы ехали вверх по склону, мимо переполненных таверн и шумных борделей. Аарон кивнул в сторону крепости наверху.

– Каждый год этим вечером мой отчим устраивает пирушки для лордов. Сегодня в этих залах будет полно местной знати.

– Значит, тебе придется переждать снаружи? – пробурчал я.

– Всю ночь не спал, придумывал эту шпильку, пейзан?

Я показал ему папаш, а он хлопнул себя по шее, будто прибил муху. Собачиться в такое время было глупо, к тому же сегодня ночью я мог оказаться один на один с Аароном, прикрывающим мой тыл, и после того нападения, которое он устроил мне в конюшне, я бы не удивился удару ножом в спину.

– Хватит грызться, – прорычал Серорук. – Сегодня мы на охоте.

Я окинул жестом руки свои пальто и меч.

– Если намереваемся затаиться среди овец и ждать, когда волк покажет зубы, то разумно ли одеваться как пастухи?

Талон кивнул.

– Мы и правда выделяемся, как четыре затянутых в кожу оттопыренных пальца.

– Уверен, что подходящими нарядами можно разжиться у хозяина дома. – Аарон со вздохом потер подбородок. – Поэтому, я думаю, нам лучше все же пойти поговорить с ним.

Звеня копытами по булыжной мостовой, кони несли нас выше, и ко времени, когда мы добрались до крепости, свет уже давно померк. Решетка была гостеприимно поднята, мост опущен. На стенах горели факелы, освещая холодный туман во внутреннем дворе. Я разглядел солдат в добротных доспехах и табардах с гербом дома. Гордо реял флаг семьи де Косте, и все сверкало чистотой.

Поприветствовать нас вышел командир стражи, облаченный в тяжелую кольчугу. Не успел де Косте опустить воротника, как мужчина уже признал его.

– Мастер Аарон…

– Рад видеть вас, капитан Данье. Как ваш сын?

– Merci, милорд, прекрасно. – Затем он осмотрел всех нас, и по смеси страха и легкого отвращения в его взгляде я понял: он знает, кто мы такие. – Что привело вас домой после стольких месяцев, мастер Аарон? Да еще в… такой компании?

– Мне необходимо поговорить с матерью.

– Она готовится к празднику, милорд, так что, боюсь, не сможет…

– А я боюсь, что пока меня тут не было, вы позабыли о манерах, капитан. – Белокурый барчук выпрямился в седле, так и сочась до боли знакомыми заносчивостью и уверенностью. – Если только в шато де Косте не вошло в обычай, чтобы прислуга не слушала хозяев.

– Простите, милорд, но ваш батюшка приказал, если вы когда-либо ве…

Капитан не договорил, потому что Аарон наклонился к нему и, хищно сверкая глазами, проговорил:

– Передайте моей матери, что я желаю увидеться с ней, капитан.

Лицо капитана помрачнело, взгляд сделался тупым.

– Сию минуту, милорд.

– Устройте наших коней в стойла. Если ваши люди сидят без дела, то пусть заступают на часы. Этой ночью в дом вашего хозяина явится смертельная угроза. Она не носит серебра на шее.

Аарон перевоплотился в наследника благородной семьи легко, будто надел старое пальто, и я сразу же вспомнил все, за что его недолюбливал. Он распоряжался таким тоном, словно верил в свое превосходство над этими людьми – и надо мной тоже. Настоящая змея, и – неважно, на охоте мы или нет, – будь я проклят, если снова дам ему себя ужалить.

Спустя десять минут мы стояли в величественном аванзале замка де Косте, в окружении гобеленов тонкой работы и мраморных статуй. Наверх вела широкая лестница, а слева я увидел бальную залу, украшенную и полную суетящейся прислуги. На длинных столах лежали светлые льняные скатерти, а на хорах с видом на выложенный красным деревом и сверкающим перламутром танцевальный пол репетировал квартет бардов.

Если от богатства Скайфолла голова у меня кружилась, то местная роскошь вызывала тошноту. Я и представить не мог, каково было расти в таком месте. Неудивительно, что де Косте вел себя так, будто каждое утро ему перед завтраком отсасывала сама Дева-Матерь.

– Сын мой?

Аарон поднял взгляд, и напряжение сошло с его лица. На площадке лестницы стояла статная дама в прекрасном платье изумрудного цвета и пышном парике. Ей было где-то сорок; лицо – припудренное, глаза – того же голубого цвета, что и у Аарона.

– Мама, – прошептал он.

– Аарон! – вскричала женщина, сбегая вниз и бросаясь к нему в объятия. В ее глазах блеснули слезы, и она, крепко обняв сына, закружилась с ним, будто в танце. – Когда ты прибыл?

– Только что. Мастера Серорука ты, должно быть, помнишь? А это – мои товарищи, мама. Серафим Талон де Монфор и Габриэль де Леон.

Баронесса удостоила нас идеального книксена.

– Любому товарищу моего дорогого сына в этих стенах всегда рады. Но, слава святому Максимиллю и Деве-Матери, я и не надеялась так скоро увидеть тебя, сынок. Чем я заслужила такое благословение?

– И правда, чем? – прозвучал низкий, скрежещущий голос.

Обернувшись, я увидел, как с лестницы, прищурившись, следит за этим семейным воссоединением мужчина. Барон де Косте был одет в зеленый кафтан превосходного покроя, шелковые чулки и рубашку. Он излучал надменность и власть, а его унизанные золотыми перстнями пальцы так и кричали о богатстве. Но никакие слои свинцовых белил не могли скрыть сосудистой сеточки на щеках, равно как и красноты припухшего носа.

Когда растешь среди пьяниц, то сразу видишь их брата, и в бароне я любителя хмельного распознал вмиг. Он был не из тех, кто разбухает от вина и катится к чашам, точно кит в приливных волнах. Нет, отчим Аарона происходил из того племени, которое болезнь сжирает изнутри. Барон де Косте был скелетом в пышном платье, который, не скрывая презрения, смотрел на пасынка.

– Как вышло, что ты заявился именно в эту ночь, бастард? – Он с легкой ухмылкой оглядел всех нас. – И что это, во имя Господа Всемогущего, нашло на тебя, раз ты притащил к моему порогу эту гурьбу свиней-полукровок?

– Барон де Косте, – с поклоном произнес Серорук. – Рад снова с вами встретиться, господин. Прошу прощения за…

– Мне твои извинения нужны столь же, сколь и вся ваша компания, полукровка, – перебил его барон. – В прошлый раз тебя приняли только потому, что ты забрал отсюда этого выродка. Так что же, ты пришел вернуть его?

– Мы здесь по поручению настоятеля, барон, – поклонился серафим. – Есть основания полагать, что этим вечером к вам на празднество заявится нежеланный гость.

– А как по мне, то сразу шайка.

– Это вампир, – объяснил Аарон. – Тот, которого мы преследуем уже несколько месяцев.

Мать де Косте встревожилась, а вот на самого барона это известие впечатления не произвело.

– Он – явно не тот, что обесчестил твою мама, бастард. Твой папаша-насильник много лет назад отправился в преисподнюю, куда ему и дорога. Надеюсь, и ты за ним последуешь.

– Это женщина, – неустрашимо уточнил Аарон. – Старожил, закоренелый убийца, который вот уже несколько месяцев рыщет у границ Годсенда. Твоим гостям грозит опасность. – Он взглянул на свою мама. – Тебе грозит опасность.

Потом снова посмотрел на барона, дерзко стиснул челюсти и вскинул голову, приняв позу гордого молодого господина. Она, эта поза, напомнила о том, за что я его ненавижу, и в то же время я понял: она – лишь фасад. За ним Аарон прятал страх, который чувствовался в нем совершенно ясно. Кем бы ни был Аарон де Косте, своего отчима он боялся. Боялся и всецело ненавидел.

Барон посмотрел на нас глазами-щелочками. Скривился.

– Ну что ж, полагаю, вам лучше войти.

В огромном замке барона де Косте было не протолкнуться: всюду расхаживали павлины и куры; рыцари в зеленых табардах, шапочках с перьями и мятом бархате; дамы и барышни с белеными лицами и нарумяненными щеками, закутанные в ярды старого дамаста, шифона и крепа. И еще мы.

Барон милостиво предоставил нам одежду из местного гардероба, вот только нас с Сероруком и Талоном обрядил не как гостей, а как слуг. Мне достался простой черный дублет и тесные белые чулки, а волосы я заплел в длинную косу. Из оружия под одеждой удалось спрятать только кинжал из сребростали да парочку серебряных бомб.

Серорук, изображая лакея при входе, встречал гостей, а Лучник парил в небе над замком – сокол неизменно помогал хозяину. Серафим Талон, в форме стража, обходил внутреннюю территорию замка – на случай если Лункуа проберется в крепость тайком. Аарон, конечно же, облачился в костюм аристократа и танцевал с мама, а я в одной с ним бальной зале разносил, сука, напитки.

Наблюдая, как сын с матерью кружатся по зале, я задержал свой взгляд на баронессе де Косте. Она явно души не чаяла в сыне, несмотря даже на то, что он – плод запретной связи. Я вспомнил про свою мама. Подумал о настоящем отце.

Кем она была для него? Любовницей или жертвой?

И кто тогда я, если уж на то пошло?

В воздухе витали запахи rêvre и опийного мака, к которым приплетался аромат парфюма помпезных дам. Пение менестреля смешивалось с перезвоном хрусталя и золотых перстней, жестокого смеха и резких шуточек. Вино с началом мертводня стало такой же редкостью, как золотая канитель, и все же тут оно лилось рекой. Было ощущение, что я плыву в кровавом потоке среди голодных рептилий.

Однако Марианны Лункуа видно не было.

– Ужасно утомительно, не находите?

Услышав за спиной выразительный голос, я обернулся и увидел барышню, смотревшую на меня скучающим взглядом. На ней было платье из зеленого шелка, а корсет придавал ее изгибам правильную форму песочных часов. Длинные волосы девушки были цвета осеннего золота, а глаза – голубизны забытого неба.

– И что вас так утомило, мадемуазель?

– Все это. – Она обвела залу жестом руки. – Все те же старые лица, все те же старые беседы. Все – то же, что и год назад, и два. – Она присмотрелась ко мне из-под длинных темных ресниц. – Кроме вас, разумеется.

Я протянул в ее сторону поднос.

– Могу ли я предложить вам выпить, мадемуазель?

Выгнув бровь, девушка взяла бокал.

– Перестаньте, вы точно такой же слуга, как и я. Вы приехали сегодня с Аароном и еще двумя людьми: с тем, у которого кислая мина, и тощим, с сальными усами. Кто вы?

Хотел бы и я спросить ее о том же, но, как и полагалось порядочному слуге, опустил взгляд в пол.

– Совершенно обыкновенный человек, мадемуазель.

– Хм-м-м. – Она хмыкнула. – Это уже мне решать.

Оглядев меня еще раз напоследок, юная дама развернулась на полированных каблучках и вернулась к остальным гостям. Я же покачал головой и снова стал рассматривать присутствующих. Бальная зала барона де Косте кишела людьми вроде этой девушки, и все они были именно такими, какими я их себе и представлял: краснеющая инженю, симпатичный молодой повеса; пьяный лорд и улыбающийся змей. Моя рука скользнула во внутренний карман, где напротив сердца, сложенный, лежал подарок на именины. Мой портрет, нарисованный Астрид. Меня окружали красотки в старом бархате и атласе, корсетах из китового уса и золотых ожерельях, а я думал только о той, что носила простые белые одежды новиции.

Я скучал по ней.

Начался пир, пошел кутеж, пары закружились по зале под красивую песню. Барон де Косте сидел в окружении своих лордов: их грубый смех то и дело вспарывал воздух, точно ржавые ножи. Шло время, а наша добыча все не показывалась, но я, оглядывая зал, сообразил, что у меня беда иного рода.

Пока баронесса де Косте развлекала небольшую группу высокородных дам, Аарон оторвался наконец от матери и сидел за круглым столом, окруженный молодыми красавицами. Обряженные в шелка и улыбающиеся, очарованные дамы так и льнули к вернувшемуся домой симпатичному златовласому барчуку. Но глядя, как он разрумянился, пропуская бокал за бокалом, я безошибочно понял: он стремился нажраться.

Здесь и сейчас?! Я, сука, поверить не мог.

Бросив тихое ругательство, я с сердитой миной подошел к его столу.

– Ах, прелестно. – Одна из барышень так и налетела на мой поднос. Забрала оставшиеся напитки и кивнула в сторону кухни. – Принеси еще, garçon. Да поживее.

Де Косте поднял на меня взгляд и улыбнулся.

– Ты слышал мадемуазель Моник, пейзан.

Меня так и подмывало вытащить этого испорченного говнюка из-за стола и где-нибудь в укромном месте научить его уму-разуму при помощи кулаков. Но мы все еще были на охоте, сколь бы ни казалась она бесплодной. Поэтому я не стал устраивать сцен и, отвесив компании в шелках самый раболепный поклон, на какой был способен, – то есть совсем не почтительный, – улыбнулся как можно паскуднее (словно оссийский сборщик податей).

– Прошу прощения, мадемуазель, но у меня послание для лорда де Косте от барона.

Барышни вопросительно взглянули на Аарона, и тот, закатив свои голубые, как у младенца, глазки, извинился и попросил девушек удалиться. Я дождался, пока они отойдут подальше, затем присел рядом с барчуком и, вылепив на лице вежливую улыбочку, заговорил с таким отвращением, будто мне в рот нассали.

– Ты, сука, рехнулся?

Аарон сделал еще глоток вина.

– В чем дело, слабокровка?

– Мы на охоте, а ты набрался так, что на ногах не стоишь!

– Час поздний, а Лункуа все нет. Мне думается, гадюка учуяла собак, идущих по ее следу. Так что, oui, я, сука, выпиваю. – Аарон обвел взглядом гуляк, а потом искоса посмотрел на меня. – Ты, кстати, в этих чулках просто смешон.

– Как мило, что ты заметил, придурок.

Его ухмылка сделалась шире.

– Если тебе от этого легче, то моя кузина тоже заметила.

Я проследил за взглядом Аарона и увидел группу милых молодых женщин, что разглядывали меня поверх вееров. Среди них я приметил ту самую, с волосами цвета осеннего золота – она внимательно смотрела на меня синими глазами. В стороне я заметил еще девушек, которые наблюдали за нами: хищник у нас в крови всегда притягивает внимание. Эти люди понятия не имели, кто мы, но сердце подсказывало им, что порода наша иная.

– Вероника весь вечер на твои ладные икры заглядывается. – Аарон поднял кубок, и златовласка с улыбкой подняла в ответ свой. – Когда ее отец переберет и перестанет что-либо замечать, жди от нее приглашения. Обожаю эту сучку: семья семьей, но ее порода просто не может не перепихнуться с прислугой.

– Ее порода?

– Бедная маленькая богатенькая девочка. – Аарон со вздохом огляделся. – Все они. Такие банальные.

Я заскрипел зубами, глядя, как он, не сводя глаз с отчима, допивает вино. Барон де Косте развлекал лордов скабрезной шуточкой, и те послушно, точно натасканные щенки, хохотали. Аарон презрительно покачал головой.

– Особенно он.

– Боюсь встревожить, – я кивнул на пустой кубок де Косте, – но мне со стороны видно, что вы с отчимом ведете себя до ужаса одинаково.

– Осторожно, слабокровка, – мрачно глядя на меня, с угрозой произнес Аарон. – Ты понятия не имеешь, каково было расти под кровом у этого подонка.

– Шелковые простыни, прилежные слуги… Чистая каторга, не иначе.

– Смотрю, ты меня вдоль и поперек знаешь?

– Насквозь вижу, де Косте. Ты этим людям в спины плюешь, но сам ты – хуже их всех. Избалованный ребенок благородной семьи, выше всех и вся. Хуже, чем со своим окружением, ты обращаешься только с теми, кто ниже тебя.

– Тогда ты поразишься, узнав, что моя первая любовь была из простонародья. Вроде тебя.

– И кто у нас, сука, про банальности говорил? – фыркнул я. – Только потому, что ты перепихнулся с…

– Следи за словами, – еле ворочая языком, проговорил Аарон и хватил кулаком по столу.

На звон хрусталя обернулось несколько гостей. Тогда Аарон по-барски улыбнулся им и поднял свой бокал, пока они наконец не вернулись к своим прежним занятиям.

– Я любил Сашу, – прошипел затем он. – Как океан любит небо. – Гневно сверкнув глазами, Аарон посмотрел на барона. – Но вот однажды вечером мой отчим, набравшись, застукал нас. В гневе от того, что пасынок якшается с низкорожденной шлюхой, он кубком забил меня до полусмерти, а вот с бедняжкой Сашей полумерами он не ограничился.

Я пораженно воззрился на барона.

– Он ее убил?

– И я бы тоже умер, когда бы не кровь в моих жилах. В ту ночь мама и рассказала мне о том, что я такое. Не смей сравнивать меня с этим подонком, де Леон. Никогда.

Я уставился на Аарона, этого завистливого высокородного козла, которого так презирал. Прежде я думал, что между нами нет ничего общего, кроме проклятия бледной крови, но мы были схожи еще в одном: оба ненавидим растивших нас мужчин.

И все же я не нашел в себе сочувствия к нему. Из-за ревности этого козла погибла сестра Ифе, и посему вместо сострадания я ощущал к этому лицемеру одну лишь ненависть.

– Как бы то ни было, де Косте, если Серорук увидит, как ты вдрызг напиваешься, он тебе, сука, так вмажет…

– Заботишься о моем благополучии? – Аарон потянулся за очередным бокалом. – Я тронут.

Я отобрал у него вино.

– Мне насрать на твое благополучие, высокомерный ты козел. Мы здесь на охоте, и твоя нерасторопность может стоить мне жизни.

– О нет, то-то будет жалость.

– А тебе бы этого хотелось, да? Чтобы наша добыча избавила тебя от хлопот? Знаю я, что ты задумал, гад.

Аарон закатил глаза:

– Боже, да что ты там лопочешь?

Я опомниться не успел, как обвинения сорвались с моего языка:

– Я все видел.

– Что ты видел?

Да, глупо было вспоминать о покушении сейчас, но я рассвирепел, и если этот пес безродный точил на меня зуб, я хотел выяснить это наверняка. Пусть знает, что я его раскусил.

– В ту ночь, когда ля Кур и те двое порченых напали на меня в конюшне, – зло шептал я, – в ночь, когда убили Ифе, я видел, как ты тайком, словно вор, выходишь из оружейной. Той самой оружейной, откуда вскоре улизнула ля Кур. Совпадение?

Мои слова попали в цель: в глазах Аарона вспыхнула искра чистейшего гнева. Мгновение мне казалось, что вот сейчас он схватится за сребростальной кинжал у себя под дублетом. Это открыто читалось у него на лице, и Бог тому свидетель.

Подонок захотел убить меня.

Но потом…

Потом…

Мы ощутили ее.

Ощущение накрыло меня, словно сон в конце тихого дня. По шее пробежал озноб. Аарон тоже почувствовал это, он смотрел прямо в толпу барышень, среди которых – там, где мгновение назад еще никого не было, – возникла, словно сгустившись из теней, она. У меня замерло сердце.

Как сама тишина. Как сухие опавшие листья. Как кровавое пятно, растекающееся по паркету. Как капля горячего воска, упавшая на голую кожу. Как первые движения язычком твоей возлюбленной в твоем сладострастно распахнутом рте.

Она носила багряное. Длинное пышное платье – корсаж и кружева, – как у невесты, только насквозь пропитанное кровью. Она не выбеливала кожу краской, как женщины вокруг, она сама была белой и гладкой, словно превосходный алебастр. Рыжие волосы языками пламени спускались по обнаженным плечам и до самой талии. Она следила за танцующими с границы освещенной части паркета черными, точно адская бездна, глазами.

– Господи всемогущий… – еле слышно произнес я.

Oui, я прежде видел высококровных, но не таких. Она плыла мимо гуляк, очаровывая всех, на кого обращала внимание, проходя через толпу, словно дым. Никто о ее прибытии не возвестил, и я вдруг осознал, что она, должно быть, все это время была тут, выжидала и следила. Я смотрел на нее, замерев от ужаса, но взгляда отвести не смел. Тварь взирала на окружающих с бесстрастием и злобой, присущими лишь тем, кто познал вечность.

Она не видела людей – лишь пищу.

– «И узрел я деву бледную, – пробормотали у нас за спиной. – Глаза ее были черны, аки небо полуночное, а кожа холодна, аки снег зимний, а в руках ее зиждились кошмары всех детей малых, всех отроков трепещущих, пришедшие в силе своей на мир бодрствующий».

– «И имя ей было Смерть», – прошептал Аарон.

Позади нас в тени стоял Серорук. Бледно-зелеными глазами – налитыми кровью после трубки санктуса, которую, видно, успел уже выкурить, – он следил за вновь прибывшей.

– Слов из книги Скорбей не хватает, чтобы описать ее, правда?

– И даже баек, которые мы слышали по дороге. – Я снова посмотрел на вампиршу; во рту меня совсем пересохло. – Великий Спаситель, никогда еще таких не видел.

– Старожил, – кивнул Серорук. – Нет на земле добычи опасней.

Мы молча следили, как чудовище просачивается сквозь толпу. Мир вокруг нее словно бы бледнел. Какой-то миловидный франт сложился перед ней в поклоне – муха приглашала паука на танец. Вампирша со смехом позволила аристократишке увлечь себя на паркет, а юноша и не видел совсем, какая это опасность: не только для плоти, но и для самой души.

Подошел Талон, и мы с Аароном встали. Серафим, следивший за вампиршей в танце, раскраснелся, его глаза налились кровью.

– Боже Всемогущий, вот это чудовище.

– Навязывать ей драку здесь, – Аарон оглядел бальную залу, поискав сперва свою хорошенькую кузину, а потом прекрасную мама, – значит подвергнуть опасности всех, кто тут собрался.

– Они и так в опасности, – ответил я, не сводя глаз с добычи.

– Де Косте прав, – часто дыша, заметил Талон. – Стоило мне посмотреть на нее… стало ясно, что драться здесь нельзя. Танец с дьяволом в такой толпе обернется бойней.

– Какой тогда у нас план, серафим? – спросил Серорук.

– Наша Марианна здесь охотится, – ответил Талон, не сводя с вампирши красных глаз. – Ждем. Наблюдаем. А потом, когда эта паучиха увлечет жертву в тенета, мы проследим за ней до гнезда и с восходом солнца обрушимся на нее, аки молоты Господни.

Я нахмурился.

– Вот так возьмем и дадим ей… забрать кого-то из гостей? Не грех ли это?

Серорук неловко огляделся.

– Де Леон дело говорит, серафим.

– Добрый охотник использует слабости чудовища против него же. Желание – это слабость. Взгляни на нее, Серорук: это чудовище слишком опасно, чтобы бороться с ним в темноте.

– Наверняка она станет уже не столь опасной, если отправить ее в сон голодной? – предложил я.

– Раскроем себя здесь, и подвергнем опасности всех, дерьмокровка, – разозлился Талон. – Бить надо наверняка. Жизнь одной овцы сегодня спасет жизни тысячам завтра. Господь Всемогущий простит нам это прегрешение.

Я взглянул на Серорука и по его лицу увидел, что ему подобные взгляды нравятся не больше моего. Но Талон в иерархии Ордо был серафимом, а Серорук всего лишь братом.

– Наставник…

– Серафим свое слово сказал. Исполняй приказ, инициат.

Во рту ощущался железистый привкус, а в животе холодом разливался страх. Но я уже раз ослушался Серорука, в Скайфолле, и не осмелился бы снова так поступить.

– Oui, наставник.

– Думаете, она заметила нас? – спросил Аарон.

– Пока еще нет, – пробормотал Серорук. – Но пока мы тут вьемся, что твои мухи над трупом, то приближаем этот момент. Де Косте, ступай во двор, туда, где собираются лакеи. Холоднокровка прибыла в экипаже, который тащил один из ее рабов, чернобородый оссиец. Примени к рабам чары Илонов и попытайся выяснить, где гнездо. Только мягко, не напирай. Если они поймут, что мы под них копаем, то домой не вернутся.

Аарон кивнул и все еще заплетающимся языком проговорил:

– Я кроток, аки агнец, наставник.

– Де Леон, следи за входом. Мы с серафимом займем фланги.

Я уже уходил, но тут Талон ухватил меня за руку.

– Запомни, дворняга, это – старейшина Железносердов. Если она только раз взглянет на тебя, вспоминай все, чему я тебя учил. Думай о тяжкой работе, как у тебя гудят ноги, о монотонности прислуживания. Выстрой из этих мыслей стену и укрой за ними свои секреты.

– Во имя крови, серафим.

Я с пустым подносом в руках скользнул в толпу. Правду сказать, меня воротило. Я знал, что это создание – опаснее любого врага, какой мне попадался, и если мы ударим ночью, когда она сильнее всего, нас просто перебьют. Но от мысли, что мы ловим ее на живца, используя в качестве приманки одного из этих размалеванных глупцов, в животе будто залег тяжелый камень.

Холоднокровка прохаживалась по залу, очаровывая всех вокруг. Люди и не ведали, какое зло гуляет среди них, и слетались к нему, точно мотыльки к огню. Однако, встав у входа, я заметил еще кое-кого, кто наблюдал за залой, совсем как я: черноволосый юноша, на пару лет младше меня, одетый в черный бархат и с жемчугом на шее. Это он выдавал себя за сына Марианны, догадался я.

Адриен.

Он был прекрасен, не подвластен времени. Наши взгляды встретились, и я ощутил, как его разум давит на мой – нежно, словно первый поцелуй. Странное было ощущение – словно по скальпу провели холодными пальцами, а потом ввели их в мягкий, как желе, купол черепа. Как и учил меня Талон, я тут же окружил свои мысли нытьем о стертых ногах, о варварских манерах знати. Однако взгляд твари скользнул по моему дублету, оружию, спрятанному под ним. Он понял, что что-то тут не так: возможно, и не раскусил меня, просто понял, что перед ним не просто скот.

Адриен взглядом отыскал в танцевальной зоне создательницу. Внешне Марианна Лункуа ничуть не изменилась, но я заметил, как они со своим отродьем мельком переглянулись, обменялись мыслями. Черные глаза Лункуа остановились на мне. Я почувствовал, что она меня видит – так, словно я нагим предстал пред самим Господом.

Не говоря ни слова, Адриен исчез, ножом скользнул в толпу. Не зная, как быть – то ли преследовать его, то ли оставаться на месте, – я посмотрел на Серорука и на серафима Талона. Марианна скользила к дверям: гости расступались перед ней, точно вода, а на руке у вампирши повисла околдованная девушка.

Наставник велел мне ничего не предпринимать, лишь смотреть, Талон дал прямой приказ проследить за добычей до логова. Я же хотел доказать свою полезность, хотел быть братом Серебряного ордена, но после ошибки в Скайфолле – и откровения моих странных даров крови, – танцевал на грани пропасти. Чудовище тем временем приближалось, и я заметил, что у девушки, которую она уводит, волосы цвета осеннего золота.

Кузина Аарона. Вероника.

Тогда я вспомнил свою сестру, Амели. О том, как клялся Астрид, что если у меня получится избавить хотя бы одну мать от адских мук, я с радостью на это пойду. Не героем я хотел быть, но и не чудовищем вроде тех, за кем мы охотились.

Веронике едва сравнялось пятнадцать, Амели сейчас была бы ей ровесницей. Возможно, не знай я эту девушку по имени, и отвернулся бы, хоть раз, сука, выполнив веление учителя, однако у нее впереди была вся жизнь. И она вот-вот могла оборваться.

– Господи, помоги, – прошептал я – Прошу Тебя, помоги мне.

Я ощутил жар – в ладони и на груди, там, где серебрились татуировки. Семиконечная звезда на руке озарилась светом. Я ухватился за тепло, что распространялось по телу, мысленно вознес молитвы Вседержителю. Пиявка приближалась, и я понял: если встану у нее пути, она сокрушит меня, как лед, но ощущал на себе дыхание Божье, а серебро жгло мне кожу. Я запустил руку под дублет, достал кинжал и ослабил воротник. Заступил дорогу вампирше, выпростав вперед раскрытую ладонь, горящую холодным бело-голубым огнем.

– Стой. Во имя Вседержителя.

– Де Леон! – взревел Талон. – Будь ты проклят, сопляк!

Вампирша прищурилась. Музыка умерла, и люди кругом заохали. В бледном свете, исходившем из моей руки и разреза дублета, Лункуа уже не казалась такой прекрасной. Когда чудовище заговорило, я даже не понял, звучит ее голос лишь у меня в голове или его слышат все.

– Нет у твоего Вседержителя власти надо мной, дитя.

И если ее мальчишка вошел мне в голову нежно, то она ворвалась, точно удар молотом. Я постарался вытеснить ее, а Серорук с Талоном уже спешили к нам через толпу. Вампирша шагнула в мою сторону, и свет у меня из ладони засиял столь ярко, что она вздрогнула. Вероника крепко зажмурилась: поволока чар слетела с ее глаз, и она съежилась.

– Отпусти ее, – гневно потребовал я. – Приказываю тебе, во имя крови Спасителя.

Лункуа шагнула еще ближе, ее темная ярость только усилилась. Это создание было старо, как сам мир, а я рядом с ней выглядел насекомым. Но подле меня встал Господь, и ощущал я себя исполином. В глаза вампирше бил слепящий свет, со спины на нее готовились напасть Талон с Сероруком – и она швырнула Веронику на стену, как тряпичную куклу. Я вскрикнул и кинулся ловить девицу, но нас обоих отбросило на камень. Раскидывая зевак, вампирша размытым пятном кинулась к выходу, вылетела в окно. Сквозь дождь из стеклянных осколков Серорук с Талоном сиганули следом.

– Убили! – закричал кто-то. – Боже, убили!

Я тряхнул головой и, моргая, огляделся: в залу с трудом вошел один из стражников, неся тело служанки. Девушка была мертва, бледна, как пепел. Ее выпили досуха, на шее виднелись два прокола. Толпа в ужасе ахнула.

– Значит, ты совсем об-бычный, да? – простонала Вероника у меня на руках.

Наскоро оглядев ошеломленную девицу, я последовал за наставником и Талоном – выпрыгнул в разбитое окно. Аарон у экипажа боролся с высоким бородачом. Серорук несся по дворику мимо удивленных солдат, а следом за ним – Талон. Оба после выкуренного причастия летели ястребами. Я же подбежал к Аарону и саданул раба навершием кинжала по башке; это дало барчуку заломить ему руку и повалить на землю. Дублет у Аарона был в крови – пьяный и нерасторопный, он дал ранить себя, но испытывал, скорее, ярость, а не боль.

– Ублюдок чертов, – выругался он, пиная раба по голове.

– Ты как? – пропыхтел я, оглядев его окровавленную одежду.

– Не дрейфь, батрак. – Он поморщился, прижимая к груди окровавленную руку. – Что там случилось, во имя Бога?

– Лункуа меня раскрыла… Точнее, это я…

Де Косте заглянул мне в глаза.

– О Дева-Матерь, де Леон, ты же, сука, не…

Меня охватило уныние. О содеянном я не сожалел, но знал, что вновь оказался по колено в дерьме. Послышались быстрые шаги, потом кто-то схватил меня за горло и швырнул спиной на экипаж. В глазах полыхнули черные звезды. В живот мне врезался кулак, а от удара в висок чуть не отвалилась челюсть. Рот наполнился кровью, и я упал на булыжник. Вскрикнул, получив удар ногой по ребрам.

– Ах ты дерьмоголовый мелкий жоподрал! – накинулся на меня Талон. – Надо было затащить тебя на Небесный мост, пока был шанс! Из-за тебя мы упустили добычу!

Я приподнялся на локтях и сплюнул кровь.

– Я ж-же спас девчонке ж-жизнь!

– И угробил Бог знает сколько еще! – Маска безразличия слетела с лица Серорука, и он навис надо мной, обнажив клыки и меч. – Что я тебе говорил, мальчишка? Что обещал, если вновь меня ослушаешься?

Во двор перед домом хлынули гуляки. Аарон заметил среди них кузину: шелковое платье порвано, волосы растрепаны. Барон с баронессой смотрели на Серорука, воздевшего меч. Но ведь я, когда взглянул на чудовище, ощущал Бога, это по Его воле я спасал девушку.

Не покинет же Он меня вот так, сейчас?

В сребростали клинка отразился тусклый свет луны, а у меня перед глазами пронеслась вся жизнь. Серорук уже было ударил, но его остановил Аарон:

– Наставник, погодите!

Серорук замер, а де Косте указал на оглушенного раба.

– Этот подонок выдал мне, где гнездо! В имении близ моста Водопадов, это в Серебряной аллее. Если поторопимся, то успеем спалить кровососов, пока не сбежали.

– Это если они вернутся туда, ведь их раскрыли, – зло напомнил Талон. – И если Лункуа не порвет нас на куски еще до восхода солнца.

– Тем более надо пощадить этого дурня. – Аарон обернулся на кузину, потом снова опустил взгляд на меня. – Хотя бы на время. Чтобы одолеть такого врага, нам пригодится каждый клинок.

Красноглазые, Серорук с Талоном переглянулись. Наставник еще крепче стиснул рукоять меча: я чувствовал, что он собирался довести начатое до конца, но вот он оглядел знать и солдат и снова посмотрел на Аарона.

– Лучше молись Богу, инициат де Леон, чтобы де Косте оказался прав, – прорычал мастер. – Ведь если то чудовище и ее выводок уйдут от нас, то всякое убийство, свершенное ими после, запятнает твою душу. И что бы ни случилось сегодня, по возвращении в Сан-Мишон тебя ждет расплата. Попомни мои слова, малец: больше тебе учеником со мной на охоту не ходить.

Я понурил голову и медленно кивнул.

– Oui, наставник.

Серорук убрал меч в ножны, а Талон, сверкая красными как кровь глазами, вернулся в замок.

– Снаряжайтесь, братья. Нам предстоит убить пиявку.

Мы с Ароном лежали на крыше дома в Серебряной аллее и наблюдали за улицей: она была забита гуляками, но музыка и смех тонули в шуме близлежащего водопада. А вот имение напротив нас тонуло во тьме и оставалось неестественно тихим. Рядом, следя за мной, точно ястреб, сидел на флюгере Лучник.

Жан-Франсуа скривил губы.

– Сокол следил за тобой, точно ястреб? Честное слово, де Леон, твое словостряпчество – это просто чудо из чудес.

– Моя история, холоднокровка. Как хочу, так и рассказываю. – Габриэль допил вино и утер губы. – И, к твоему сведению, нет такого слова – «словостряпчество».

– Как и «шлюхородие», но я же не жалуюсь.

– Странно, а сейчас ты что делаешь? Ну так как, рассказывать мне свою историю или нет?

Жан-Франсуа вздохнул.

– Изволь, Угодник.

Габриэль наполнил бокал и постучал себя пальцем по подбородку.

– Итак… Мы не знали, вернулась ли Лункуа в поместье после инцидента в замке, но другой зацепки у нас не было.

Аарон следил за домом, набивая трубку санктусом, который ему выдал Серорук. Глядя же, как он чиркает огнивом и глубоко затягивается, я терзался виной. Снова подумал, не прав ли наш наставник: вдруг я, ослушавшись приказа, спас одну жизнь ценой сотен других?

Но еще больше терзала меня другая вина: если де Косте и правда подстроил покушение в конюшне Сан-Мишона, то с какой стати ему было за меня заступаться? Если ему и в самом деле хотелось моей смерти, мог бы молча смотреть, как наставник обрушит на меня меч. И пусть мне хотелось оказаться правым…

Похоже, я насчет барчука ошибался.

И ля Кур выпустил кто-то другой.

Или же она правда сама вырвалась на свободу, как и предполагал Талон.

Тогда какого хрена Аарон ошивался в оружейной той ночью?

Наконец барчук открыл налитые красным глаза, зрачки в которых почти полностью вытеснили радужки. Он передал трубку мне, и я кивнул.

– Merci.

– Пожалуйста, пейзан.

– Нет… за то, что… заступился за меня перед Сероруком. Merci, де Косте.

Аарон снова обратил свой взор на поместье и задышал, словно скаковой конь. Зато санктус, похоже, его хотя бы отрезвил.

– Ты болван, де Леон. Упрямый осел, считающий себя лучше тех, кто охотится за этими тварями уже много лет. Тщеславие тебя и погубит. – Он коротко взглянул на меня. – Но ты спас жизнь моей кузине. Семья есть семья. Давай поживее, они уже выступили.

Аарон дело говорил: к кованой ограде поместья приближались темные фигуры Серорука и Талона. И вот я наполнил свои легкие дымом из бурлящей чашечки: он запел во мне, заиграл, отзываясь в каждой моей частичке и раскрываясь во всей полноте. Мы тоже снялись с места, двигаясь мимо пораженных гуляк, с факелами в руках и сребросталью наготове, штормовым ветром подлетели к дверям и сорвали их с петель.

Кровь на ковре и на стенах. Мертвый слуга на шезлонге. Мы шли через дом, и свет факелов играл в хрустале люстр. Серорук с Талоном облачились в серебро, сбросив одежды, но их эгиды пока не сияли. Не чувствовал я тепла и в своих нательных рисунках. Серорук спустился в погреба, а Талон остался прочесывать нижние этажи. Мы с Аароном бок о бок поднялись наверх по пышной лестнице.

Мы разделились, осматривая дом. Я вломился в хозяйскую спальню и застал там на забрызганных красным шелковых простынях престарелую женщину. Ее убили уже давно, предотвратить это я бы уже не успел, но чудовища, погубившие хозяев дома, все еще разгуливали на свободе. С каждой минутой росла уверенность в том, что они от нас ускользнули; с каждым шагом сильнее давил на меня груз вины за жизни тех, кого они убьют завтра и послезавтра ночью.

Закричал Аарон, потом раздался звук удара. Резко развернувшись, я вылетел в коридор и, пробежав по нему, ворвался в роскошно обставленный кабинет. Там на полу де Косте боролся с дюжим зюдхеймцем. Этот малый был вдвое крупней Аарона, да к тому же раб вампира, и де Косте, даже несмотря на дозу санктуса, приходилось несладко. Тогда я ударил мужчину ногой в голову и выкрутил ему руку. Аарон схватил его за горло и, глядя в глаза, зашипел:

– Тихо давай.

Раб застонал, пытаясь сопротивляться принуждению, но к тому времени подоспели Серорук с Талоном. Зюдхеймца присмирили: мы с Талоном держали его за руки, а Серорук сел ему на грудь и приставил серебряный кинжал к его горлу.

– Слезь с меня, свинья божья! – взревел раб.

– Где твоя госпожа? – прорычал Серорук, прижимая лезвие к его шее. – Говори!

Мужчина от души плюнул ему в лицо, за что получил по носу навершием кинжала. Затем наставник взглянул на де Косте и велел ему:

– Найди ее.

Аарон кивнул и опустился на колени поближе к голове раба. Тот попытался зажмуриться и отвернуться, но Аарон держал его крепко.

– Скажи, где твоя хозяйка.

В то же время Талон положил ладонь рабу на лоб и сощурился, внедряясь в его мысли. Я ощутил знакомый укол зависти, видя дары крови в деле, ведь сам стоял не у дел, бесполезный, точно яйца священника.

Раб извивался и шипел, а кровь из его носа распаляла во мне жажду. Он сопротивлялся как мог, и будь Аарон с Талоном обычными инквизиторами, в распоряжении у которых какие-то дыба с колесом, он бы и не сломался, но вот наконец их сила взяла свое.

– Мост, – сказал Талон, поднимая взгляд. – Они у моста Водопадов.

– Для чего? – резко спросил Серорук. – Почему просто не сбегут?

– Потому что вы опоздали! – взревел раб. – Они выяснили все, что нужно! Хозяин идет, сраные вы божьи свиньи! Путь его будет отмечен огнем и кровью!

Серорук врезал ему по челюсти, лишив сознания.

– Бессмысленная какая-то загадка…

– Мы выясним, в чем дело, – зло пообещал Талон, – когда уничтожим этого нечестивого зверя.

Вчетвером мы летели по улицам, неслись по запруженным проспектам. Аарон вел нас вперед, как стрела, мимо танцующих гуляк и влюбленных парочек, к реке, делившей город надвое. С неба падал серый снег, и сквозь него с пронзительным криком летел Лучник.

Аарон сбросил пальто и сорвал с себя блузу, обнажив татуировки. Я же спрятал подарок Астрид в брюки и последовал его примеру. Теперь мы все облачились в серебро, санктус не давал нам мерзнуть, а от мысли о грядущем по моим жилам будто разливался жидкий огонь. У самого моста Водопадов я взглянул на Серорука: рисунки на его коже сияли – верный знак того, что зло близко и Бог с нами.

Гремел впереди водопад, но за его ревом слышался смех толпы. Сердце у меня грохотало, как молот о наковальню, когда мы наконец просто чудом протолкнулись вперед и увидели нашу добычу. Вампира, за которым гонялись от самого Скайфолла.

Марианну Лукнуа.

Мост Водопадов был сложен из темного камня, а его перила украшали латунные статуи святых и ангелов. И среди них стояла она, вся в красном, вместе с Адриеном. Вампиршу окружали пьяные гуляки. Люди ликовали, когда она, подобно уличному фокуснику, раскрыла ладони и выпустила белого ворона. Прекрасная птица нырнула в холодную водяную взвесь и снова воспарила. Вдоль ограды стояло три клетки, и две из них уже были пусты. Я прищурился, задрав голову и всматриваясь в темное небо – разглядел еще птиц, летевших на запад за гору Рафаила. Сердце ушло в пятки, как только я сообразил, для чего они нужны…

– Вестники, – тихо произнес я.

С криком на меня через толпу бросился раб с топором. Его удар я отбил Львиным Когтем; в толпе заорали. Брызнула кровь, когда я ударил в ответ; потом я пнул противника ногой в грудь и повалил его на мостовую. Талона пытался достать палашом темнокожий малый с жидкими волосами; Аарон выхватил пистолет и разрядил его в лицо зюдхеймцу, который бросился на него с кастетами-кинжалами. Грянул выстрел, и толпа снова взревела. Серорук заорал, перекрикивая напуганных людей:

– Бегите! Ради любви Господа и собственных жизней! Спасайтесь!

Толпа бросилась врассыпную, а я тем временем вогнал меч в живот крупному рабу. В жилах моих гудел санктус, и все кругом двигалось как во сне. Топор противника звякнул о булыжник, когда я отшагнул в сторону, уходя от атаки; потом я сам врезал рабу по челюсти навершием эфеса. Ее сорвало, брызнули кровь и зубы. Я еще подумал: понимает ли этот человек, что творит? Может ли он, испив яда из запястья своей темной хозяйки, позволить себе такую роскошь, как страх и сожаление? Или он просто раб ее древней воли, умирающий за своего истинного бога?

И ведь он умер, пронзенный моим мечом, а мимо с воплями бежали празднующие День святого Максимилля. Наконец посреди моста Водопадов остались только мы четверо да пара чудовищ. Марианна Лункуа вновь раскрыла ладони, выпуская в ночь очередного ворона, к лапке которого черным бантиком был привязан крошечный пергаментный свиток.

Клетки опустели, как взгляд вампирши. Она обернулась к нам, такая прекрасная и грозная. Обрамлявшие ее лицо длинные огненно-рыжие волосы отчего-то не колыхались на воющем ветру. Кожа ее была гладкой и твердой, как мрамор, а сама она – если свет не сыграл со мной злую шутку – будто не отбрасывала тени на булыжник мостовой.

– Опоздали вы, о, дети, – сказала Лункуа. – Все, что нужно было вызнать, мы вызнали. И теперь узнает об этом и он.

– Возрадуйтесь. – Ее ребенок одарил меня мрачной улыбкой. – Настала эпоха падения.

Взглянув на белых воронов, летевших на запад, я с ужасающей определенностью понял, куда именно они направляются. И к кому. Лев у меня на груди и семиконечная звезда на ладони полыхали божественным жаром, согревая мою кровь. Сколь бы ни были эти твари пугающими и потусторонними, они сощурились, когда мы стали окружать их. Юноша оскалился и тихо зашипел сквозь клыки.

– Много ночей спешил ты по моему следу, – прошептала женщина Сероруку. – Я ощущала тебя, как с трепетом ощущают нежный поцелуй в затылок. И вот ты здесь, мой прекрасный охотник.

Она протянула к нему руки.

– Поцелуй меня.

– Господь – щит мой нерушимый, – зло бросил Серорук. – Он – пламень, сжигающий всякую тьму. Он – буря, что вознесет меня в рай.

Угодник сделал шаг вперед, а вампирша попятилась. Она опустила голову, ее ресницы трепетали так, словно она упивалась болью, причиняемой священным светом. Рубиновые губы изогнулись в улыбке, почти… любящей.

– Я знаю вас, угодники. Талон де Монфор, Аарон де Косте, Габриэль де Леон.

– Не слушайте ее, – предупредил Талон.

– Коли мне открылись имена ваши, не желали бы вы узнать мое? – Улыбаясь Сероруку, она провела руками по бледным округлостям грудей и коснулась бедер. – Какое имя станешь ты шептать в ответ, Арамис Шарпантье, когда я полюблю тебя?

– Твое имя мы знаем. Лункуа? Вороненок? Не самая трудная загадка, Восс.

Чудовище лукаво, криво улыбнулось и произнесло кредо своего рода:

– Все падут на колени, добрый брат.

С убийственной быстротой вампирша кинулась на Серорука. Из-за света она щурилась, скалилась, но все равно атаковала молниеносно. Серорук ахнул, откидываясь, уходя от удара по горлу алмазно твердыми когтями. Второй ее удар пришелся в грудь – мертвая плоть зашипела, но Серорук все же отлетел назад, будто мешок с перьями. Я вскрикнул, когда наставник врезался в перила, кроша камень, и рухнул на колени.

Однако Серорук в мгновение ока вскочил на ноги и устремился к Лункуа. Но и ее отпрыск действовал с быстротой змеиного языка. Одной рукой он вытащил из-под дублета жуткого вида кинжал, в другой сжал пистолет. Я вскрикнул, когда вампир спустил курок – и Аарон, получив пулю в грудь, отлетел в сторону. А потом юноша бросился на меня, поднырнул под брошенную мной серебряную бомбу и превратился в силуэт на фоне взрыва. Я отступил, кружась как в танце и держа его на расстоянии при помощи Львиного Когтя. Серафим Талон в это время атаковал Лункуа со спины.

Память мышц делала свое дело: сказывались бесчисленные часы, проведенные в тренировочных поединках, к тому же в жилах у меня звучал кровогимн. Но сейчас я сражался с врагами, о которых мне доводилось только слышать. Они были быстры, как ураган: прекрасный мертвый юноша болезненно морщился от света наших татуировок, но все же не отступал. Я метнул в него еще бомбу и полоснул мечом, вкладывая в удар всю силу. Львиный Коготь обрушился на шею вампира, но его плоть была как камень, а кинжал в руке напоминал ртуть – я не успел парировать.

Пошатнувшись, я рухнул на плитняк, рот наполнился кровью. На меня упала тень Адриена, и смерть простерла ко мне свою руку… однако плоть вампирова запястья треснула стеклом, когда Аарон обрушил на нее удар меча. Адриен зашипел, уворачиваясь от горящего факела, которым де Косте ткнул его в грудь. Аарон снова атаковал, рубя сребросталью юношу по лицу и срезав кончики его черных локонов. Вампир метнулся назад, прижимая одну руку к окровавленному лицу, а в другой все еще держа кинжал. Де Косте встал рядом со мной, прикрывая, и в его глазах отразилось пламя факела. На груди барчука зияла рваная рана, а ангелы на руках светились серебром.

– Ты как? – прошипел он, не сводя глаз с обозленного юноши.

Опустив взгляд на свой живот, я увидел с дюжину ран, оставленных Адриеном.

– Т-так себе.

– Отдыхай, пейзан, – усмехнулся де Косте и сплюнул кровью. – Этот танец за мной.

Аарон бросился на вампира, и вдвоем они задвигались в серебряном свете, точно вода и бледная тень. Обернувшись, я увидел размытые фигуры Серорука и Талона, сцепившихся со старожилом. В воздухе висела вонь игниса и серебряного щелока; рвались бомбы, сверкали кистени и мечи. Женщина мелькала между ними, словно красный нож: только платье, волосы и губы выделялись своим цветом в серебристом сиянии.

– Назад! – проорал, вспарывая воздух, Серорук.

– Скажи «пожалуйста», – улыбнулась пиявка, рассекая ему руку своими страшными когтями.

– Мы – свет в ночи! – вскричал Талон, обрушивая на нее удар кистенем. – Мы пламя, что бушует между этим миром и его концом!

– Ну так поцелуй меня, охотник, и увидим, кто из нас сгорит.

Лункуа вырвала из ограды латунную статую и взмахнула ею, как дубиной. Серорук от ее удара отлетел в сторону, без чувств и истекая кровью. Лункуа же метнула статую, словно копье. Талон вскрикнул, когда снаряд ударил в него и прибил к ограде с такой силой, от которой обычный смертный скончался бы.

Я заставил себя подняться, едва удерживая в руке Львиный Коготь и чувствуя, как плещется в сапогах кровь. Талон стоял на коленях, но Серорук вернулся в бой, молнией обрушившись на Лункуа. Так что я, ковыляя, отправился на помощь Аарону. Несмотря на всю браваду, порождению тьмы он был не ровня, к тому же он был ранен, и лишний меч мог склонить чашу весов в нашу пользу.

Де Косте рубанул вампира в бок, но я не услышал звука чавкающей плоти. Скорее, зазвенел выщербленный камень. Отдачей меч вырвало у Аарона из рук, и клинок зазвенел о мостовую. Адриен ответным ударом вскрыл де Косте ребра, разорвав рисунок из сплетенных роз у него на груди. Схватившись за чудовищную рану, Аарон рухнул на колени.

– Закрой глаза, – прошептал он, и юноша-нежить рассмеялся в ответ.

Адриен кинулся на де Косте, метя кинжалом ему в сердце, но тут я врезался ему в грудь, и оба мы кубарем полетели на мост. Удар был сильный; я треснулся башкой, и у меня в ушах зазвенел гонг.

– Насекомое, – бросил Адриен, оборачиваясь. – Скот.

Я ахнул, когда у меня на горле сомкнулись скользкие от крови пальцы. Плоть вампира зашипела, коснувшись серебра на моей коже, но он все же хватил меня затылком о булыжник. Я выпростал вперед левую ладонь и был вознагражден воплем боли: полыхнул свет, и вверх по руке, мне в сердце устремился поток Божьего тепла. Тварь с шипением дернулась назад, а я в отчаянном рывке согнулся и врезал ей, отшвырнув на ограду.

Юноша принялся размахивать руками, пытаясь удержать равновесие, а Аарон, истекая кровью из раны, в которой виднелись ребра, подхватил с земли меч. Зашипев от гнева, барчук обнажил клыки и решающим ударом в грудь отправил Адриена за перила, в ледяную воду реки.

Я знал, что вампиры не могут пересечь бегущей воды, но даже не представлял, что с ними будет, если они в нее упадут. Адриен завопил и заметался, будто окунулся в реку едкой щелочи. Поток подхватил пиявку, понес прямиком к водопаду и бросил дальше, вниз. При этом алебастровая кожа Адриена стекала с костей.

Раздался крик:

– Адриен! НЕТ!

Я обернулся и увидел Лункуа: в ее глазах пылала ярость. Серорук воспользовался моментом и, призывая на помощь небеса, обрушил ей на шею меч: клинок описал свистящую дугу; таким ударом он мог наковальню разрубить, и плоть вампирши треснула, как стекло. Однако Лункуа была Железносердом, старожилом крови Восс. Я увидел, что Серорук загнал себя в угол: рискнув нанести смертельный удар, он сам лишился равновесия. Белые, как кость, пальцы, шипя, сомкнулись у него на горле. Ударом сбоку Сероруку оторвало ухо и сломало челюсть; правый глаз лопнул, словно тухлое яйцо.

– Наставник! – закричал я и устремился вперед.

Вампирша схватила его за руку и с размаху бросила его на плитняк с такой силой, что камень раскололся. Наставник закричал, плюясь кровью. Лункуа же, крутясь волчком, еще раз, а потом и третий ударила им о мостовую. Трещали кости, красный глаз Серорука лез от боли из орбиты. А потом он взревел, задрав голову, когда вампирша уперла ногу ему в грудь и, выгнувшись, оторвала рабочую руку.

– Боже святый… – выдохнул я, резко останавливаясь.

Талон еле-еле поднялся на ноги; из глаз и ушей у него шла кровь. Плечо было сломано, грудь вмята, левая рука, окровавленная, болталась плетью. Мы с де Косте, запыхавшись, подбежали к нему. На теле Аарона я видел с дюжину колотых ран, а светлые волосы липли к покрытым кровью щекам. Серорук, сломленный, валялся на мостовой. Вампирша обернулась и швырнула его оторванную руку за перила, в реку.

– Что нам делать, серафим? – просипел де Косте.

Талон покачал головой, щеря красные от крови зубы.

– Я… не…

– Нельзя бросать Серорука, – прошептал я. – Мы втроем возьмем ее.

Вампирша расхохоталась. Забрызганная кровью, она встретилась взглядом со мной и облизнула почерневшие пальцы.

– Возьмете меня?

Покрытая снегом, она напоминала статую; красное платье на ней развевалось языками пламени. Она встала на границе круга света, который отбрасывали мы, такая прекрасная и ужасная, заговорила – и мое сердце забилось чаще.

– Меня не взять. Беру лишь я. Такова доля принцев вечности.

Сердце вовсе ушло в пятки, когда я понял, что к чему.

– Лункуа, – прошептал я. – Вороненок, дитя ворона.

– Его дитя, – тихо произнес Талон.

Серафим побледнел еще сильнее, а меч в руке Аарона задрожал. Мы знали, что охотимся за могущественным чудовищем, но и подумать не могли…

Эта тварь уже была старожилом в пору молодости нашей империи. Красная госпожа веков, омытых кровью. Дрожащим голосом я прошептал имя зверя, за которым мы охотились с самого Скайфолла, вампира, который теперь охотился на нас:

– Лаура Восс…

Лаура Восс. Любимая дочь Вечного Короля.

Я помнил рассказы о ней, услышанные у костра. Ужас в ночи, истинный старожил. Когда стены Веллена пали под натиском Несметного легиона, она собрала всех младенцев в городе, вырывая их из колыбелей и рук вопящих матерей, словно ужас из страшной истории, которую рассказывают у очага. Вскрыла их, как подарки на именины, и сцедила кровь в чашу фонтана на площади.

А потом, сука, в ней искупалась.

Призрак в Красном.

Я вскинул руку, и Аарон тоже. Светом татуировок мы пока сдерживали чудовище, но у меня оставалась последняя серебряная бомба, да и заряды в пистолетах закончились. Талон еле держался из-за ран, а мы с Аароном были всего лишь инициатами. Мы едва ли могли противостоять наделенному столь жутким могуществом чудовищу.

Серорук, не вставая, обратился к нам, сбившимся в кругу света:

– Н-не геройствуйте, – прошептал он. – Б-бегите…

– Боюсь, этот враг нам не по зубам… – просипел Талон, плотно сжав окровавленные губы.

– Собор, – Аарон кивком указал назад. – Священная земля.

– Нельзя бросать Серорука, – прошипел я.

– Ты должен его бросить. – Лаура посмотрела на меня. – Как ты оставил ее.

В животе у меня все скрутило, когда вампирша ворвалась в мои мысли. Я попытался помешать ей, как учил Талон, но под натиском бессчетных веков защита рухнула.

– Я вижу ее, слабокровка, – прошептала Лаура. – Милую дочь Лорсона, плывущую рядом с тобой, как тень. Чувствую ее запах, будто ее кровь стекает с моих рук. Будь ты с ней, защитил бы. Пойди ты с ней, как она тебя о том просила, в лес, и твоя сестра Амели, возможно, была бы еще жива.

Лаура сверлила меня взглядом, а ее слова ножами вонзались мне в сердце.

– А так она встретила меня.

От гнева зазудело в животе. Клыки зашевелились в деснах.

– Брешешь.

Лаура Восс склонила голову набок.

– Разве?

– Не слушай ее, – предупредил Аарон. – Яд нежити со словами втечет тебе в уши.

– Ах, oui, – тихо произнесла вампирша, обходя нас вдоль границы света. – Аарон де Косте. Благородная кровь, которую качает трусливое сердце. Страшишься меня, любитель мальчиков? Так, как страшился отчима, когда тот застал тебя в объятиях любовника на ложе? В поту и изможденного…

Де Косте напрягся, сжимая кулаки.

– Твой милый Саша любил тебя. Он умолял барона, стоя перед ним на коленях, а ты и пальцем не пошевелил и не вмешался. Нет, ты бросил свою любовь волку, лишь бы самому спастись от его зубов.

– Молчать, – прошипел Аарон, сверкая клыками. – Это неправда.

– Я не виноват, папа, – умоляющим тоном, сцепив руки у груди, заговорила Лаура. – Я не хотел. Саша меня заставил, папа. Саша меня прину…

– МОЛЧАТЬ! – Аарон вскинул меч, держа его обеими руками и тем самым приглушив свой свет. Теперь он изливался только из моей ладони, да из рисунков на наших телах. Пятно света стало у´же. Лаура сощурилась.

– Де Косте, стой на месте! – крикнул Талон. – Она провоцирует тебя на бой! Оставайся в кругу! В свете Божием и вместе мы сильнее!

Лаура в ответ рассмеялась.

– Мнишь, будто Бог твой спасет вас от меня?

Талон скривился, оскалив клыки.

– У-убирайся… из м-моей головы, сука…

– Мы твой бич, серафим, и твой Бог не спасет тебя. Он ненавидит тебя и все, чем ты являешься. – Она склонила голову набок и презрительно скривила губы. – Я бы заставила тебя полюбить меня, Талон де Монфор. Посулила бы удовольствия, о каких ни девственник, ни святой брат не мечтал. Но вот я все увидела, в твоих напитанных кровью глазах и на твоих окровавленных руках.

Вампирша улыбнулась.

– Ты и так уже наш, бледнокровка. Твоя малышка Ифе подтвердила бы…

Наконец у нее получилось. Я предостерегающе вскрикнул, но Талон, сука, сорвался и напал на нее – и Аарон с ним. Я кинулся было следом, неся свой свет, но Лаура Восс быстрее колибри ушла от удара Талонова кистеня и от клинка Аарона. Правой рукой пробила защиту серафима и вывернула ему предплечье так, что кость вышла наружу. Левую же глубоко вонзила ему в живот. Потом отбросила Талона назад; из вспоротого брюха у того кольцами вывалились кишки. Аарон ревя и взывая к Вседержителю, рубанул. Он метил в рану, оставленную Сероруком, и наконец он сумел ее раскрыть, расколоть мраморную кожу Лауры.

Но принцесса вечности ударила в ответ, и я закричал, когда ее алмазно твердые когти до кости распороли барчуку лицо. Второй удар пришелся ему в грудь, и под громкий хруст ребер Аарон отлетел назад.

– Де Косте!

– Габриэль.

Я обернулся. Вампирша снова приблизилась и шла вдоль круга моего света. Я остался один в океане тьмы. Тогда я вспомнил Скайфолл, как закипела от моего прикосновения кровь маленького Клода. Но даже если этот дар был все еще при мне, то призывать его я не умел. Лаура пристально смотрела на меня, слегка приоткрыв рот. Облизнула зубы, провела окровавленными пальцами по ране на шее. Затем ее рука скользнула по изгибу похожего на песочные часы тела и вжалась в промежность.

– Я чувствую в тебе желание, слабокровка. Чувствую страх. Я знаю, что ты сотворил с бедняжкой Ильзой. Знаю, как ты боишься сделать то же с твоей дорогой Астрид. Но моя плоть не так слаба и не сломается о твой камень. Меня тебе не ранить, Габриэль. Как бы ты ни хотел.

Как же она была ужасна. Просто зло во плоти. Но – Боже, помоги мне! – она несла в себе и красоту вместе с тьмой конца времен. Я тяжело сглотнул, вспомнив, как струилась мне в рот кровь Ильзы, как сладко пахла кровь Астрид. Лаура хищником расхаживала из стороны в сторону, но я был готов поклясться, что чувствую ее и за спиной: вот она кладет руки мне на оголенную грудь и опускает их все ниже – вдоль живота. Она взглянула на карман, в котором у меня лежал подарок Астрид. До крови прикусила губу и задрожала.

– Позволь поцеловать тебя, Габриэль. Позволь ласкать тебя там, куда смертные девушки боятся заглядывать.

Я посмотрел на товарищей, на оброненные мечи и сломанные ребра. Я мог бы бежать. Развернуться и спастись в соборе, колокола которого как раз возвестили о наступлении Дня святого Максимилля. Но отступить – значило бы бросить на смерть братьев.

– Блаженство ждет тебя, – посулила мне Лаура. – Богиней тебе стану, и ты голову за меня сложишь.

Глядя на ее ярко-красные губы, изящные руки и окутанные красным шелком плавные изгибы, я вновь задумался о том, каково это умереть не в боли, а в блаженстве. Дать этим зубам пронзить мне кожу. Не взять, но отдаться.

– Поцелуй меня всего разочек, Габриэль. Поцелуй.

Я не заметил, как опустил руку, и свет вокруг меня погас. Светил пока еще один только лев, да и то тускло, жидко. Вампирша улыбнулась шире и шагнула ближе. На шее у нее – там, куда вонзили свои мечи сперва Серорук, а после Аарон – зияла щель, и когда пиявка обняла меня, я ощутил запах крови, смерти и земли. Затрепетал всем телом, когда ее губы коснулись меня, и, прошептав молитву Вседержителю, ударил по запалу своей последней бомбы и впихнул ее вампирше в рану.

Лаура содрогнулась от взрыва, которым меня отбросило назад. Серебряный огонь опалил плоть вампирши, обращая мрамор в черное дерево. Плечо и горло раскололись от удара, какого не пережил бы ни один рядовой холоднокровка. Но эта нечестивая сука, хоть и пошатнулась, не пала. Ее перекосило от боли и страха, ведь прекрасное шелковое платье на ней занялось огнем.

Охваченная пламенем, Лаура завопила, а я заставил себя встать и подбежал к Сероруку, упал рядом с ним на колени. Наставник был без сознания, но еще дышал, и пока Лаура с воплями кружилась, я взвалил его себе на спину. Вампирша тем временем рвала на себе платье, превратившись в столп пламени. Дальше я подбежал к Талону.

– ПОШЛИ! – Я рывком поставил его на ноги, и серафим ахнул от сильной боли.

Наконец я добрался до Аарона: вместо лица у него было кровавое месиво, а грудь ему разворотило. Я подхватил его, зажав под мышкой, и вместе с Талоном, унося на спине Серорука, побежал. По мощенным булыжником улицам, мимо перепуганных горожан – пока наконец мы не оказались на большой площади. Там он и стоял, оглашая город полуночным звоном колокола, мраморный и круглый, устремивший свои готические шпили в небеса, которые, возможно, еще нас не оставили.

Собор Косте.

Я с ноги открыл двери и ввалился на священную землю. Талон рухнул прямо на порог, заливая его кровью из разорванного брюха. Я же опустил Серорука на пол, Аарона посадил, прислонив спиной к стене и прижав ладонь к его окровавленному лбу.

– Де Косте? – шепнул я. – Ты меня слышишь?

– Слышу.

В животе у меня похолодело, и я обернулся на площадь. Там была она – голая и почерневшая. От безупречной алебастровой кожи ничего не осталось, я видел сверкающую кость. Огненно-рыжие волосы обратились в пепел.

И тем не менее Лаура не погибла.

– Никакой Бог не упасет тебя от меня, – пообещала она. – Я – принцесса вечности, и вовек ты от меня не уйдешь. Что ни есть у тебя – отниму. Кем ты стал – все порушу. В конце концов, бледнокровка, встанешь ты предо мной на колени, и я изопью твою кровь, пока не сдохнешь.

Услышав пение рогов, Лаура обернулась. Послышался топот окованных сапог по заснеженному камню. Это барон де Косте наконец собрал людей: солдат с горящей смолой и пылающими факелами. Даже тяжело раненная, вампирша еще могла выкосить их ряды, словно жнец – колосья. Но, правду сказать, драться ей нужды не было. В Косте она свои дела закончила, а ждать могла хоть вечность.

– Все падут на колени.

С этими словами она исчезла. Миг – и там, где она только что стояла, уже никого не было. Во рту у меня пересохло, руки тряслись, но вопреки всему мы выжили.

– Г-глупый… м-мелкий ублюдок.

Я глянул на Серорука, на его изуродованное лицо, на медленно сочащуюся кровью рану на месте рабочей руки. Оглядевшись, я сорвал со стены гобелен и накинул ему на плечи. Он не умер бы от потери крови, но то, что он вообще пришел в себя, доказывало, насколько его дух пропитан серебром.

– Я же велел б-бежать, – прошептал наставник. – Непослушание т-тебя погубит, малец.

Я посмотрел на Аарона, на серафима и снова на наставника. Компания наша была странной, нас мало что связывало, помимо греховного происхождения, и все же, все же…

– Возможно, наставник. Но братья мои – высота, которую я не сдам. Скорей умру.

Аарон выдавил усмешку. Когти Лауры располосовали ему лоб и щеку, и шрамы эти он будет носить всю жизнь.

– Красивые слова, вот только я вижу, что т-ты не умер, де Леон.

– Не сегодня – завтра. – Я снова посмотрел на то место, где стояла Лаура Восс. Ее прощальные слова так и звучали у меня в голове. – Эта охота еще не окончена.

– Но пока ч-что все впустую. Мы не выяснили, з-зачем она приезжала.

В ночи раздался пронзительный клекот. Я оглядел площадь перед собором, на которую уже вы´сыпали бароновы люди с мечами и факелами. Сверху из мрака к нам спикировал серый сокол. Лучник описал круг и влетел в собор, чиркнув мне крылом по слипшимся от крови волосам. Раненый, Серорук все же выдавил улыбку, а я от удивления даже ахнул, когда увидел, что же Лучник принес в когтях.

Тушку белого ворона.

– Умница. – Серорук кивнул. – Ты мой молодец, умница.

Сокол издал скрежещущий клекот, когда я подполз забрать его добычу. Я развязал у ворона на лапке черную ленту и развернул полоску пергамента. Это оказалась крошечная карта хребта Годсенд, выполненная утонченными штрихами. Мелким плавным почерком описывались города, что усеивали его подножья: население, активы, гарнизоны. С севера к городам Косте, Тольбрук, Скайфолл и дальше, к самому Нордлунду тянулись черные стрелочки. Невзирая на раны, я встал; кровь в жилах похолодела, стоило понять, что именно оказалось у меня в дрожащих руках.

– Де Леон? – шепнул серафим. – Что это?

Я оглядел товарищей, не зная, прыгать мне от радости или ужасаться.

– План вторжения.

Мы скакали во весь опор, спеша вернуться в Сан-Мишон, а Лучник летел впереди с вестью об открытии. Наши раны затянулись еще по пути, однако следы неполноценной победы нам суждено было носить всю жизнь. У меня на груди и руке остались рубцы от когтей убитого сына Лауры Восс. Талон обзавелся отметинами от прикосновения Призрака на брюхе, Аарон – длинным шрамом в виде крюка на лбу и щеке.

Но больше всех досталось Сероруку.

Нежить лишила его правой руки, ударами когтей выбила ему глаз и оторвала ухо. В первый же вечер после возвращения в Сан-Мишон Серорук стоял на коленях на мессе в переднем ряду, но охотником все же он быть перестал, и это понимали все.

Когда отзвучали последние гимны, настоятель Халид и серафим Талон велели нам с Аароном задержаться. Я попытался заглянуть в глаза Сероруку, когда тот уходил, но он по-прежнему в мою сторону даже не смотрел. Ему было что высказать: мы хоть и раскрыли план Вечного Короля, но вина за события в Косте целиком лежала на мне. Наставник пообещал, что больше мы с ним на охоту не выйдем, и я опасался, как бы меня не выставили из Ордена вовсе. Ведь какие бы тяготы я ни пережил в Сан-Мишоне, он стал мне домом. И вот мне грозило изгнание.

Халид вместе с Талоном стояли у алтаря. Выглядел аббат, как и прежде, внушительно: на его темной коже поблескивало серебро эгиды, подведенные зеленые глаза сверкали отраженным светом химических шариков под потолком. Тишина в соборе стояла гробовая.

– Серафим Талон поведал мне обо всем, что произошло в Косте, – произнес настоятель. – Выжить в схватке с дочерью Вечного Короля – подвиг немалый. Вседержитель явно вам благоволит, инициаты.

Взгляд Халида коснулся меня, и узел в животе затянулся туже.

– Либо так, либо вам дьявол ворожит.

Я тяжело сглотнул, а настоятель перевел взгляд на Аарона.

– Инициат де Косте, Серорук уведомил меня, что за прошедшие месяцы ты проявил себя блестяще: выдержка, доблесть, дисциплина… И еще ты нанес смертельный удар внуку самого Вечного Короля. Наставник считает, что тебя пора причислить к лику угодников.

Де Косте взглянул на меня, явно испытывая внутреннюю борьбу.

– Настоятель… шанс нанести тот смертельный удар сыну Лауры дал мне Габриэль. Он же оглушил ее, и у нас появилось время укрыться на священной земле. Если бы не он, мы были бы уже мертвы.

– О поступках де Леона в Косте Серорук мне тоже рассказывал, – ответил Халид.

Я потупился, в животе у меня снова скрутило. Наверняка Серорук рассказал Халиду о моей дерзости. Моя поспешность самому наставнику стоила рабочей руки, и мы чуть не упустили добычу. А ведь Серорук заступился за меня перед Талоном, когда тот предложил отвести меня на Небесный мост, и теперь я мог лишиться благодетеля. И все же…

– Что теперь станет с мастером Сероруком, настоятель? – тихо спросил я.

– Я думал, тебя больше заботит собственная судьба, Львенок.

– Я поступил как посчитал нужным, – пробубнил я, не поднимая глаз. – Видит Бог, и снова поступил бы так. Но… я виноват в том, что стало с Сероруком.

– Серорук еще не решил, как ему быть, – вздохнул Халид. – Он крепок, как сребросталь, но еще не скоро оправится от того, что сотворил с ним, с его умом и телом, Призрак в Красном.

– Пиявка нечестивая, – прошептал Аарон.

– Мы должны отомстить, – зло проговорил я. – Выследить ее и…

– Ничем подобным ты заниматься не станешь, трущобная тряпка для кончи, – отрезал Талон. – Считай благословением, что мы не сняли с тебя эгиду вместе с кожей и не сбросили со стен обители.

Я моргнул.

– Так меня что… из Ордена не выгонят?

– Нет, – ответил Халид, и сердце у меня запело. – Твои выходки заслуживают порицания, но вместе с тем ты спас жизни товарищам, Львенок, и благодаря твоей отваге небеса даровали нам преимущество над Вечным Королем. Однако сейчас не время искать мести Лауре Восс. Все силы надо бросить против ее отца. Твоими стараниями мы теперь знаем наверняка, куда он пошлет Несметный легион.

От мысли об отсрочке и о том, что мне еще доведется биться плечом к плечу с братьями, я исполнился ликования.

– Авинбург, – прошептал я.

Халид кивнул.

– Судя по плану, который ты раскрыл, Восс намерен захватить форт, а после пройтись на юг вдоль Годсенда, захватывая Косте, Тольбрук и Скайфолл, чтобы отрезать поставки серебра по всей империи. Впрочем, времени остается слишком мало, пусть даже мы раскрыли его стратегию. Наступил зимосерд, река Шершан почти замерзла. Император Александр вывел всех людей из гарнизонов вдоль хребта на помощь Авинбургу. Также крупные части выдвинулись из Дун-Фаса, Дун-Кинна, Редуотча и Бофора. Их поведет сама императрица.

– Изабелла прибудет в Сан-Мишон? – удивился Аарон.

Халид кивнул.

– Она с войском будет здесь через неделю. Поэтому надеюсь, что охота не сильно измотала вас, инициаты. Скоро вас снова призовут на защиту Святой церкви Божьей.

Во мне взбурлили одновременно страх и восторг. Мысль об осаде, когда придется биться за судьбу Нордлунда против тысяч мертвяков, ошеломляла, но ведь я к этому и готовился. К тому же мы сами видели, с какой глубокой тьмой боремся.

– Инициат де Косте, тебя посвятят в члены Ордена в следующий prièdi, – сказал Талон. – Если есть время, можешь принести обеты прямо сейчас. Заодно я расскажу, чего мы ждем.

Халид обернулся ко мне. Мое ликующее сердце подсказывало, что я на этот раз очень близко подошел к грани, и лишь слово настоятеля избавило меня от падения.

– Сегодня отоспись, Львенок. Силы тебе понадобятся.

Онемев от благодарности, я поклонился.

– Во имя крови, настоятель.

Собрался было уйти, но в последний миг обернулся и протянул руку де Косте. Тот колебался лишь мгновение и ответил пожатием. Несмотря на все наши различия, я знал, что свое посвящение Аарон заслужил, а после того, как в Косте мы спасли друг другу шкуры, я даже проникся к нему толикой братского тепла. Друзьями мы не стали, но в горниле битв куется странная и пламенная любовь. Братство, порожденное лишь узами крови. И связывают они даже бывших врагов.

Я вышел из собора в морозную ночь. В трапезной шумно гуляли: слышался смех кузнеца Батиста, играл на волынках брат Алонсо, но на душе у меня скребли кошки. Всю дорогу от Косте до обители я непрестанно размышлял вот о чем: Лауре Восс нельзя было верить ни на грош, но стоило ей упомянуть сестру Ифе, как Талон взъярился. Отсрочка отсрочкой, однако эта тайна оставалась нерешенной, и глубина ее виделась мне безмерной.

Впрочем, я знал кое-кого, кто мог бы…

В ожидании время тянулось мучительно. Когда мы с Аароном пришли на ночь в казарму, братья инициаты потребовали рассказа о битве с дочерью Вечного Короля. Прошли часы, прежде чем эти гады заснули, но вот я наконец выскользнул из казармы, миновал монастырь и ступил во тьму Большой библиотеки.

В полной тишине прокрался мимо полок, по вырезанной в половицах карте империи, ведя взглядом вдоль хребта Годсенд, пики которого были подписаны именами ангелов. Вообразил, как прямо сейчас к Авинбургу бредут ряды Несметного легиона, и в животе у меня защекотало от предвкушения грядущей битвы.

Но еще больше волновала мысль о встрече с Астрид.

Я не видел ее уже несколько месяцев, и те минуты, когда я украдкой шел по запретной секции, тянулись бесконечно. А вдруг она не пришла? Вдруг исполнила клятву, отыскала-таки способ вырваться из этой клетки? Вдруг…

Но вот я обогнул последний стеллаж и увидел ее. Она сидела за большим дубовым столом, обложившись книгами. Без чепца ее длинные чернильно-черные локоны падали на плечи, обрамляя бледное лицо. Одной рукой Астрид водила по строчкам, другой прижимала к носу окровавленный платок. Рядом, вчитываясь в пыльный том, сидела сестра-новиция Хлоя. В воздухе висел аромат крови и дурман-травы, а под рукой у Хлои, как ни странно, лежало колесцовое ружье.

– Светлой зари, мадемуазели, – прошептал я.

Хлоя вздрогнула. Астрид оторвалась от книги и посмотрела на меня своими темными глазами. Улыбнулась. Боже, как она улыбнулась…

Габриэль откинулся на спинку кресла и поднял к потолку сияющий взгляд.

– У этой девушки в арсенале имелась тысяча улыбок, – вздохнул он. – Суровая, как зимний ветер, пронизывающий до костей. Легкая, словно голубиный пух, лишь бледный намек на улыбку, просто чтобы ты знал: тебя слушают. Была улыбка пугающая, была такая, от которой хотелось плакать, а была и заставляющая ощущать себя единственным в мире мужчиной. Мне в ту ночь Астрид улыбнулась так, как никогда не улыбалась прежде, и забыть это меня не сумели заставить ни огонь, ни кровь. Я помнил это все ночи – с той самой по сегодняшнюю. Та улыбка шептала мне, и я улыбнулся в ответ.

– Что же тебе шептала эта улыбка? – спросил Жан-Франсуа.

– Астрид была счастлива. Счастлива видеть меня.

– Божьего утра, Габриэль, – сказала она.

– Рад видеть вас обеих, сестры-новиции. Молю Бога в надежде, что у вас все хорошо.

– Все хорошо. – Астрид утерла нос. – Если не считать небольшой кровопотери.

Хлоя улыбнулась. Ее зеленые глаза прямо светились.

– Рада видеть, что ты вернулся целым и невредимым, инициат.

– Точнее, невредимей прочих. А для чего ружье?

– О. – Астрид скорчила гримасу. – Не обращай внимания. Это Хлои.

– Ты стащила ружье из арсенала? Боже правый, для чего?

– Я его не крала, – возразила Хлоя, осенив себя колесным знамением. – Воровство – грех, Габриэль.

– Настоятель Халид обучает нас, – хмыкнула Астрид. – После того, как та высококровка убила Ифе, сестры упражняются каждую findi. Это охеренно жутко.

Хлоя вытаращилась на нее.

– Ты же сама предложила, Аззи.

– Я просто шепнула, а аббат услышал, мол, девушкам спалось бы крепче, умей они за себя постоять. Я же не знала, что эти, мать их, занятия сделают обязательными.

Хлоя закатила глаза и обернулась ко мне.

– Благослови ее Господь, это она кривит душой. Стреляет Аззи просто великолепно, но не дай Бог ей показать, что она от этого получает удовольствие.

– Да как ты смеешь, уродина несчастная? Хочу хандрить – и буду. Это ты у нас развлекаешься. Даже чересчур, как сказали бы некоторые. Ты же невеста Господа, а с этой штукой носишься, мало не спишь с ней.

– Ой, ну хватит. – Хлоя отчаянно покраснела и снова осенила себя колесным знамением. – Не нравятся мне такие разговоры.

Астрид подавила усмешку и бросила на меня лукавый взгляд. Потом взяла Хлою за руку, поцеловала в ладонь и положила себе на щеку.

– Ну прости, ma chérie. Я же просто дразнюсь.

– Что ж, – сказал я, кивая в сторону оружия. – Тренировки – отличная идея, как по мне. Даже если забыть о гибели Ифе, за стенами тьма сгущается, а впереди нас ждут ночи еще темнее.

Хлоя убрала со щеки тугой кудрявый локон и, понизив голос, призналась:

– До нас дошли слухи о вашей охоте в Косте. Просто жуткое дело.

– Да уж, после такого спокойный сон не светит.

Астрид, склонив голову набок, окинула меня взглядом.

– С тобой… все хорошо?

Я оглядел наше тесное прибежище и снова посмотрел ей в глаза.

– Сейчас намного лучше.

Астрид снова улыбнулась, и я подвинул стул. В воздухе висел яркий аромат крови Астрид, отчего моя кожа покрылась мурашками. Я словно стоял на льду, а жажда медленно расползалась у меня под ногами паутиной трещинок. Сколько ни курил я санктуса по дороге, они становились все глубже, будто я лишь дразнил себя. И хотя зверь внутри не кидался на прутья своей клетки, а только бродил из угла в угол, мысль о нем не давала покоя.

Я все-таки был сыном своего отца, хотя ни разу с ним и не встречался…

– Что ж, – произнесла Астрид, – у нас с Хлоей есть новости, которые, возможно, тебя еще сильней взбодрят. Их две. Начну с той, которая мне кажется не столь драматичной.

Она вручила мне скрепленный восковой печатью лист пергамента. Стоило мне увидеть подпись, как я понял, чья это рука…

– Мама…

– Ответила почти сразу же, – улыбнулась Астрид. – Говорила же, она по тебе тоскует.

Девушки во все глаза смотрели, как я ломаю печать и, развернув послание, жадно вчитываюсь в него.

Читать я заканчивал, сильно хмурясь; от гнева клыки зашевелились в деснах. Я понимал, что письмо – не подходящий способ излагать столь тяжкую истину, и все же без ответов остаться было горько. Не получив желаемого, я ощущал до боли знакомый укол потребности.

– Не то, на что ты рассчитывал? – пробормотала Астрид.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и, выдохнув, ответил:

– Вопросов стало больше.

– Ну, зато у нас нашелся хотя бы один ответ. – Хлоя встала с места и порылась на пыльных полках. – Хоть и не повезло с поисками по мертводню, нам с Аззи кое-что попалось по твоему запросу.

Ощутив трепет в животе, я оживленно поднял взгляд.

– Вы узнали о пятом роде? Что же сразу не рассказали?

– Хлоя сказала только что, Габриэль, – ответила Астрид приглушенным из-за платочка голосом. – Кровотечение вообще-то пришлось даже кстати.

– Вот, взгляни. – Со стеллажа Хлоя сняла древнюю книгу в переплете из бледной потрескавшейся кожи, окованную потемневшей латунью и с вытертым золотым тиснением на корешке.

– Не могу прочесть, – признался я.

– Мало кто может. Книга – на диалекте старотальгостского, написана еще до начала Войн веры. Я на перевод каких-то кусков потратила несколько дней. Эта книга – бестиарий, составленный вампирским ученым по имени Лузиль. Или Люсиль. Мы так и не поняли.

Хлоя почтительно открыла книгу и стала переворачивать хрупкие, пожелтевшие от времени страницы. На них я увидел анатомические изображения ужасающих тварей, вымышленных и существующих: я узнал разные виды фей, закатных плясунов, падших. Безумная книга содержала и сказки, и факты.

– Какой странный пергамент, – заметил я, коснувшись страницы.

– Мы думаем, что это человеческая кожа, – пробормотала Астрид.

– Благая Дева-Матерь…

– Вот, вот оно.

Хлоя развернула книгу мне, и я увидел нарисованные в архаичном стиле гербы четырех вампирских родов: белый ворон в золотом венце – крови Восс; розы и змеи – крови Илон; двойные волки и луны – Честейн; медведь и разбитый щит – Дивоков. Вот только подписи к ним не читались.

– О чем тут говорится? Есть что-нибудь о пятом роде?

Астрид пролистала книгу на последнюю, пустую и высохшую страницу.

– Как будто бы и нет.

В отчаянии я заскрежетал зубами.

– Тогда зачем было мне ее показывать, Астрид?

– Да потому, Габриэль, что внешность бывает обманчива. – Отняв платочек от лица, она склонилась над книгой и с силой вдохнула через нос. На страницу упали капли крови.

– Что ты…

Хлоя вскинула руку, прося тишины. Ее глаза светились от возбуждения.

– Просто смотри.

Я молча следил за каплями, стараясь не замечать их аромата, не воображать их вкус и как они шелковисто, вязко и одновременно гладко разливаются у меня на языке. Капли темными рубинами, сладким ядом поблескивали на пыльной странице. А потом внутри у меня все медленно перевернулось, глаза полезли на лоб.

Кровь двигалась.

Поначалу медленно, дрожа, но, oui, капли, словно подчиняясь некой темной химии, зажили собственной жизнью и стали впитываться в страницу, как в губку. Пятно расползалось, образуя строчки на неведомом языке вокруг печати, очень похожей на герб одного из вампирских родов.

Два черепа лицами друг к другу на фоне орнаментированного щита.

– Великий Спаситель, – прошептал я. – Что тут сказано?

– «Последний и, воистину, нижайший из всех дворов крови, – прочитала Хлоя. – Пресекшийся род колдунов и каннибалов, окаяннейший из окаянных. Имя их лежит на языцах, аки кровь свиней, и кровь свою берегите от них, дабы не вырвали они ее из ваших жил».

Астрид указала на имя, которым был подписан герб с черепами.

– Эсани, – сказала она. – Отступники.

– Эсани… – прошептал я.

Астрид кивнула на страницу:

– Куртизанки передают послания вроде этих, написанные соком лимона или молоком. Письмо невидимо, пока не поднесешь листок к огню. Тогда сок сгорает, и можно читать. В Золотом дворце мы называли такие записки огненными письмами.

– Я и не знал, что древние вампиры так общаются.

– Вряд ли кто-то еще знал. Я пролистывала книгу, и тут у меня пошла кровь носом. Я попыталась убрать этот срач… а проявилось письмо. Потом оно, правда, снова исчезло.

– Ангел Фортуна улыбается нам…

– Нет, не ангел удачи, – сказала Хлоя, и глаза ее заблестели. – Разве не видите? Как я и говорила в ночь, когда с неба упала звезда! Все это было предначертано. Вот ответ. – Она ткнула пальцем в тускнеющие письмена. – Где-то в этой библиотеке, среди всех этих книг и кроется решение загадки мертводня!

Астрид пожала плечами.

– Если он скрыт подобным образом, тогда ясно, почему еще никто его не отыскал.

– Но как ты его найдешь? Нельзя же на каждую книгу кровь лить.

– Сама не знаю. – Астрид закусила губу. – Однако Хлоя, возможно, права…

– Я точно права, – уверенно поправила ее Хлоя. – Габриэль, тебе суждено было поручить нам эти поиски, Астрид – отыскать кровавые письмена, а через это – вернуть солнце. Я знаю.

Пыл, с которым говорила Хлоя, был заразителен. Клянусь, я прямо чувствовал присутствие Бога в той комнате, а глядя на исчезающие строчки в книге, готов был уверовать и в предназначение.

– Надо поговорить с аббатом, – предложил я.

– Рехнулся? – Астрид обвела комнату жестом. – Это ведь запретная секция, не забыл?

– Здесь книг слишком много, одна ты все не проверишь. Если на страницах одной из них правда скрыта разгадка мертводня, тебе потребуется помощь.

– Помощь нам потребуется, чтобы заново приделать плоть к костям, когда настоятельница узнает о наших ночных вылазках. Не все исцеляются так же быстро, как ты, Габи.

– Тогда я сам все скажу Халиду. О вас упоминать и не придется.

– Правда, что ли? – спросила Хлоя. – Так ты на старотальгостском читать умеешь?

Поджав губы, я посмотрел на исчезающие строчки.

– Если архивист Адамо узнает, что мы читали эти книги без разрешения, он больше никого из нас в библиотеку не пустит, – напомнила Астрид. – Вот если бы мы предъявили нечто определенное, серебро, может, и перевесило бы кровь, но пока не охота, чтобы у меня со спины сдирали кожу, merci.

– К тому же настоятель Халид сейчас всецело занят обороной Авинбурга, – напомнила Хлоя.

Я неохотно кивнул. Девушки, конечно, были правы: вся обитель думала лишь о том, как остановить Вечного Короля.

– В Сан-Мишон едет сама императрица.

– Об этом мы слышали, – пробормотала Астрид. – Шарлотта заставила новиций начистить все серебро в трапезной – на случай, если эта манда драконья снизойдет до того, чтобы откушать с нами.

– Не богохульствуй, Астрид, – попеняла ей Хлоя. – Она императрица Божьей волей.

– Императрицу выбрал дурак император, слушая свой член. Молю Бога, чтобы и его, и ее загрызли и высрали бешеные псы. – Астрид взглянула на меня: – Тебе, кстати, перед ее приездом не помешает побриться. Эта щетка под носом красы тебе не добавляет.

– Это усы, – ответил я, приглаживая клочковатую щетину.

– Это ересь.

Я взглянул на Астрид и, несмотря на ее стервозность, сочувственно улыбнулся. Нелегко ей, поди, приходилось в ожидании, когда явится та, что сослала ее в эту темницу, да еще во главе императорской армии. Мудро было бы сменить тему, прежде чем мы приступили бы к работе, к тому же у меня остались вопросы.

– Скажите… вы хорошо знали сестру Ифе?

Хлоя понурила голову и осенила себя колесным знамением.

– Она была очень добра ко мне, когда я только вступила в женский орден. Славная женщина, да упокоит Господь ее душу.

– В ту ночь, когда на меня напали в конюшне… наверное, за час до гибели, она была в соборе, плакала. Спрашивала Деву-Матерь, что ей ниспослано: благословение или проклятие. А за пару дней до того я застал ее в конюшне наедине с юным Кавэ. Конюх задергался, когда я их застукал. Не знаешь, что бы это могло значить, сестра-новиция?

– Не имею понятия, – ответила Хлоя.

– Ну, Кавэ снабжает меня дурман-травой, – нахмурившись, проговорила Астрид. – Возможно, и у Ифе имелись кое-какие дурные пристрастия. С какой стати ты о ней вспомнил?

Я сощурился и закусил губу.

– Это из-за вампирши, с которой мы столкнулись в Косте. Она упомянула при Талоне Ифе, и тот пришел в ярость. Вот я и думаю, а вдруг…

– Если не ошибаюсь, в Ордене действует закон насчет речей вампиров, – сердито напомнила Астрид. – Может, тебе больше стоит беспокоиться о предстоящей битве с армией кровожадных мертвяков?

– Уж больно все это загадочно…

Впрочем, Астрид была права. Если сражения в Скайфолле и Косте чему меня и научили, так это терпению. Остановись, сказал я себе. Думай, сука. Атаковать в лоб значило подвергнуть опасности окружающих, да и себя самого.

Если сам не жив, то и нежить не убьешь.

– Ну ладно, подожду еще немного. Первым делом – Авинбург.

Когда я покидал библиотеку и украдкой возвращался в казарму, на душе у меня было неспокойно. Все мои мысли занимал образ, нарисованный кровью: два смотрящих друг на друга черепа – а в голове звучало, повторяясь эхом, имя, словно песня, слова которой я откуда-то знал.

Эсани.

Отступники.

Я поднял взгляд и уставился в темноту, в небо, воля которого наверняка стояла за всем этим. Я снова задумался: правда ли все это было предопределено, как и говорила Хлоя? Правда ли в этих пыльных томах таился ключ к окончанию мертводня – тайна, раскрывала которую лишь кровь? Но мысли о родах вампиров, божественных замыслах и скрытых истинах испарились, стоило мне заметить знакомую фигуру, что кралась в ночи, точно вор. Я узнал его уже по одному только силуэту: мы с ним, в конце концов, много месяцев охотились в тени.

Аарон де Косте.

Я затаился во мраке у соборного клутара, ангелы на фонтане смотрели на меня своими незрячими глазами. Де Косте огляделся и скользнул в двери оружейной.

Я мог бы пройти мимо. Аарон так и остался напыщенным павлином, но в Косте мы вместе проливали кровь, он не дал Сероруку убить меня и сегодня вступился перед Халидом. Теперь-то я знал, что за нападением на конюшне, как и за смертью Ифе, стоит не он.

И все же мне было не забыть гнева, полыхнувшего в глазах барчука, стоило упомянуть о его визите в оружейную. И, как однажды я сказал Астрид, чужие дела – мои любимые. Несть числа кошкам, которых погубило любопытство, но ведь у кошек девять жизней – и у львов тоже.

Дверь в оружейную оказалась заперта, но я не отступился и влез на крышу. Черепица на ней тоже была старая, как и на казарме, и снять ее труда не составило. Пройдя верхним этажом, я по спиральной лестнице спустился в аванзал, утопающий во мраке. Взглянув на двери Алого цеха, подумал: сколько же там вампиров сейчас приковано к проклятой машине, что готовит для нас причастие. Но потом я обернулся на кузницу за спиной и услышал звук глухого удара, а вслед за ним – болезненный вскрик.

Решив, что затевается нечто дьявольское, я схватил со стены сребростальной клинок и прокрался через переднюю, мимо заставленных инструментами и бочками с черным игнисом дубовых полок. Кузня пахла углем и пóтом, напоминая мне о доме отчима в Лорсоне. Внутри горело четыре крупных печи, еще не остывших после дневных работ. Кто-то снова ахнул, что-то треснуло; сдавленно зашипели – как будто кто-то дрался. Продолжая идти на звуки, я вскоре обнаружил Аарона и Батиста Са-Исмаэля, юного красивого кузнеца Сан-Мишона. Пара двигалась в свете тлеющего пламени.

Но они вовсе не дрались.

Они целовались.

Я глазам своим не поверил. Аарон запустил Батисту руку в штаны: он мял и поглаживал его плоть, – а кузнец знай себе утробно постанывал. Голодными волками они впивались в губы друг другу. Потом Аарон подтолкнул Батиста к каменной стене; они не замечали ничего, глухие ко всему вокруг, полностью отдаваясь страсти, жадно лаская друг друга руками. Подобного я себе и вообразить не смел: часть меня ужасалась, другая завороженно смотрела на них в свете кузни.

Батист схватил Аарона за его белокурые пряди и толкнул на штабеля ящиков. Аарон задышал порывисто, а Батист развернул его к себе спиной и принялся расстегивать ремень на его брюках. Де Косте помогал ему, спеша раздеться. Потом Батист сбросил с себя рубашку и поплевал на ладонь. В багряном свете печей его темная кожа блестела. Аарон, истекая потом, опустил голову и тоже увлажнил ладонь… Что будет дальше, я знал и счел себя не в праве смотреть.

Сжимая в потной руке сребростальной меч, я попятился, но, дурак такой, не посмотрел, куда иду, и запнулся о ведро с железным ломом. Схватился за него, чтобы не гремело, и выругался вполголоса. Послышались шаги, сбитое дыхание, и меня так сильно приперли к стене, что в глазах полыхнули, сука, звезды.

– Коварный подонок, – зашипел Аарон, душа меня предплечьем.

– А н-ну отвали.

– Что ты видел, де Леон? – спросил барчук, навалившись сильнее. – Что видел?

– Н-ничего, – ответил я, задыхаясь.

Это была глупая ложь, и мы это оба знали: де Косте прибежал, толком не натянув брюк, а его распухшие губы все еще алели после Батистовых поцелуев. Мой брат-инициат пришел в ярость, совсем как тогда, в бальной зале у своего отчима. Он боялся, что у него на глазах разрушится весь его мир.

Теперь-то мне это чувство знакомо, и я не виню его за то, что он на меня накинулся. Но тогда мной овладел гнев, а главное – страх. Ростом я уже не уступал де Косте, в силе, может, и превосходил его, но с ним был Батист, а я пришел один. Аарон давил предплечьем так, словно всерьез вознамерился придушить; твердым взглядом он оглядел молоты, наковальни и прочие инструменты, при помощи которых мог быстро и аккуратно приморить не в меру любопытного паренька. И наконец ему попался меч: мой упавший клинок поблескивал в свете горнил. В глазах де Косте зажегся хищный огонек.

– Закрой глаза.

– Аарон, – произнес мягкий голос. – Отпусти его.

– Он раскрыл нас, – зло ответил де Косте, обернувшись к Батисту. – Он, сука, все видел.

Юный кузнец провел пятерней по туго заплетенным косичкам и тяжело вздохнул. Оглядел оружейную, потом снова посмотрел на юнца, что прижимал меня к стене.

– Мы оба знали, что вечно это не продлится.

– Мы все исправим, мы сможем…

– Заставить его молчать? Ты об этом подумал? Грехом купить нашу безопасность?

– Это не грех, – зло ответил Аарон, и его лицо перекосило. – Мы с тобой ни хера не согрешили.

– Грех – то, о чем ты помышляешь. Отпусти его, любимый. – Батист покачал головой. – Отпусти.

Де Косте в ярости посмотрел на меня, но в его глазах я уже видел подступающие слезы. Какое-то время он еще давил мне на горло, но вот наконец убрал руку. Задыхаясь, я сполз по стене на пол. Мной овладели страх, ужас, злость. Эти двое присягнули священному Господнему ордену, а сами…

– Я же запер дверь, – прошептал де Косте. – Точно запер.

Батист подошел к Аарону сзади и поцеловал его в голое плечо. Де Косте закрыл глаза и тихо выругался, а Батист потянулся ко мне.

– Как ты, Львенок?

Я поднял взгляд на кузнеца, посмотрел на крохотные шрамы от ожогов на смуглой коже. В его глазах не было гнева. Разве что грусть. И страх. Я взглянул на протянутую мне широкую ладонь, покрытую мозолями, как у того, кто некогда звался моим папа. Это была рука кузнеца. Рука гения. Рука, что сработала клинок, который спас меня в Косте.

И я ее принял.

Мы постояли в неловкой тишине, пока я растирал саднящее горло. Аарон выглядел разочарованным, разозленным, но главное – испуганным. Батист посмотрел на меня.

– Было бы… неприятно, – сказал он, – если бы об этом узнали настоятель Халид или мастер-кузнец Аргайл.

Я посмотрел ему в глаза. «Неприятно»? Все равно что шепотом сказать об урагане. В этих стенах Единая вера для всех была смыслом жизни, Писание – словом Господа. Бога, которому мы посвятили жизни.

– Заветы называют это грехом, – тихо напомнил я.

– А еще в них сказано, что судить может только Бог. Не человек.

– Ты же брат Серебряного ордена, Батист, – сказал я с растущим негодованием. – Дал обет святой Мишон: поклялся в послушании, верности, целомудрии.

– Я клялся не любить иной женщины, кроме Девы-Матери, и эту клятву соблюдаю. – Батист с вызовом взял Аарона за руку и крепко сжал ее. – Я не женщину люблю.

– И я, – тихо ответил де Косте.

Я посмотрел на Аарона. Скользкого барчука, плевавшего на меня при первой возможности. Брата, с которым я проливал кровь бок о бок.

– Тогда зачем вы остаетесь тут?

Батист нахмурился.

– Ты же сам сказал, мы принесли обеты Серебряному ордену.

– Но зачем так рисковать? Зачем оставаться там, где разоблачение будет стоить вам жизни.

Батист скрестил руки на груди и сердито посмотрел на меня.

– Затем, что мы принесли обеты Серебряному ордену. Тьма сгущается. Тьма, что грозит всем людям, а мы – люди, Габриэль де Леон. Вот и выбираем биться с ней.

Аарон сжал его руку.

– Вместе.

Я вспомнил, что рассказывал мне Аарон в бальной зале у отчима. О любовнике, которого барон де Косте забил насмерть. И впрямь, Саша – имя как женское, так и мужское.

Теперь-то мне стало ясно, отчего Аарон торчит здесь, хотя и утверждает, будто толку от этого никакого. Отчего он так упорно трудился, добиваясь места, которого не больно-то и желал. И еще я, наверное, даже понял – хоть и не совсем, – какое мужество требовалось ему, чтобы оставаться в стенах обители. Одному Богу известно, что сделают Халид и остальные, раскрыв истину. Обет безбрачия запрещал нам плодить больше бледнокровных отродий. Но все же в Писании о таких, как эти двое, говорилось прямо.

Аарон с Батистом могли бы бежать. Осесть где-нибудь в Ашеве или Августине, где на них не взглянули бы косо. Однако предпочли остаться у огня, рискуя обжечься, ибо, несмотря ни на что, верили в борьбу против тьмы.

Всю жизнь я рос в убеждении, что слово Божье – закон, но я ведь сам был грешником, разве нет? В эту самую ночь нарушал устои обители. Нарушала их, помогая мне, Астрид, но зато мы нащупали тропинку к истине о том, кто я такой. Нашу встречу, если верить Хлое, предопределил сам Вседержитель.

И тогда мне подумалось: может ли из греха родиться добро?

И если да, то грех ли это?

Какое мне дело до жизни, которую ведут эти двое? Вампиров не заботило, кого мы любим, в кого верим и какого мы роду-племени – вообще ничего. Если мне предстояло рискнуть всем, выступив против мертвяков, я бы хотел, чтобы рядом со мной стояли братья, готовые рискнуть не меньше. Аарон де Косте не был мне другом, и в тот момент я думал, а сумеем ли мы вообще подружиться. Но мы были братьями, а как гласит старинная мудрость: семью не выбирают.

– Я не скажу настоятелю, – пообещал я. – И мастеру-кузнецу Аргайлу тоже, как и мастеру Сероруку. Буду нем.

Аарон и Батист пораженно и неуверенно переглянулись.

– Ты клянешься? – спросил кузнец.

– Клянусь, брат, – ответил я, протягивая ему руку. – Жизнью, сука, клянусь.

Секунду Батист медлил, а потом стиснул мне руку и, притянув к себе, горячо обнял. Он улыбался, а в глазах у него стояли слезы. Блестели глаза и у Аарона. Он хлопнул меня по спине и выдохнул так, словно с плеч у него свалилось бремя всего мира.

– Merci. – Де Косте кивнул. – Merci, де Леон.

Я кивнул ему и улыбнулся в ответ. Я не знал, суждено ли нам стать друзьями, но, возможно, отныне мы хотя бы перестанем вести себя как двое мальчишек, что плюют друг в друга и задираются, когда тень над миром становится все гуще.

– У тебя очень доброе сердце, Габриэль де Леон, – сказал мне Батист. – Львиное сердце.

Я лишь пожал плечами.

– Братья мои – высота, которую я не сдам. Даже ценой жизни.

С этими словами я ушел, оставив этих двоих при свете кузни, и под покровом тьмы как можно живее прокрался назад в казарму. Разум занимали мысли обо всем сделанном и увиденном за ночь, но громче остальных взывала к себе одна – совсем не о моем наследии, новых друзьях и союзах. Этот вопрос полыхал у меня в мозгу ярче звезды, что падает, вырвавшись из черных объятий неба.

Что вообще такое грех?

– Никогда еще в Сан-Мишоне не царило такой суеты.

Для защиты Авинбурга угодников-среброносцев отзывали со всей империи, и в казарме на нижнем уровне теперь спало больше десятка инициатов: крупный Тео Пети с соломенными волосами и воловьими плечами; Финчер с разноцветными глазами и вилкой для мяса под подушкой; приятели Аарона – де Северин, Здоровый, Средний и Мелкий Филиппы – высокородные парни, из-за которых в последний, сука, год моя жизнь превратилась в мучения.

Почти все они на мой счет определились: я так и оставался слабокровкой, нижайшим из низких в комнате, набитой Дивоками, Илонами, Честейнами и Воссами, – но все они слышали о нашей схватке с Призраком в Красном. И стоило де Северину в очередной раз обозвать меня пейзаном, как Аарон оторвался от книги Клятв, которую читал, и мягким, точно бархат, голосом произнес:

– Оставь его, Сэв.

– Чего? – фыркнул тот. – Этого низкорожденного мужеложца? Ему еще повезло, что я…

– Сэв. – Аарон пристально посмотрел в глаза собрату. – Оставь его в покое.

Спустя три дня наступил famdi[25], предшествовавший prièdi, и я проснулся еще до рассветных колоколов. Завтра нам предстоял исторический день: к нам прибывала императрица Изабелла во главе армии своего супруга, а Аарон готовился к посвящению в угодники. Но для меня особенным был день сегодняшний: я пережил первую охоту, и наконец иглы Серебряного сестринства нанесут мне на кожу очередную часть эгиды.

Мы с де Косте вошли в собор, и среди сестер у алтаря я приметил знакомую фигуру. За вуалью разглядел родинку над насмешливо изогнутыми губами, а в темных блестящих глазах прочел гордость.

Когда меня пристегивали к столу, я на Астрид даже не взглянул, не смея ни намеком выдать наши общие тайны. И тем не менее я ощущал ее рядом, слышал аромат ее волос: розовая вода и ландыши. Спустя двенадцать часов, проведенных под ее иглами, окутанный курением ладана и под гимны, я чуть не бредил от боли, но жаловаться не смел: Аарону перед обетами расписали всю спину. До этого он целых три дня страдал от иголок настоятельницы Шарлотты, и вот его рисунок был почти готов: прекрасный лик Спасителя в окружении ангелов воинства небесного.

Следя за работой настоятельницы, я размышлял над словами Астрид о роли женщин в Сан-Мишоне. О том, как мало они имеют власти. Среди нас была дюжина сестер, они пели хвалебные гимны, промывали наши раны и смешивали чернила с серебром.

А кто пел гимны им?

– И какой рисунок ты выбрал, де Леон? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль задрал левый рукав, показывая гирлянду из роз на кисти.

– В честь аромата ее волос, – пояснил он. Предплечье уродовали шрамы, следы разрывов, но под рубцами на внутренней стороне руки расправила похожие на пылающие серебряные ленты крылья прекрасная и светлая, закованная в латы…

– Эйрена. – Историк кивнул. – Ангел надежды.

– Это дар мне от Астрид Реннье.

Когда все было закончено, я посмотрел на поэму, что она вывела в серебре на моем теле, и не удержался, сказав как на духу:

– Какая прекрасная работа, сестра-новиция.

– Это работа Господа Всемогущего, инициат, – ответила мне настоятельница Шарлотта, не отрываясь от спины Аарона. – А ты, я и все мы – лишь Его инструменты в этом мире.

– Véris, настоятельница, но Орден не смог бы служить без сестринства. Без серебра под кожей мы стали бы добычей тьмы. Лично я благодарен за все, что вы делаете. – Оглядев собравшихся, я низко поклонился. – Merci, сестры. Всем вам. Без вас мы – ничто.

Астрид мельком улыбнулась мне, а Шарлотта посмотрела так, что я задумался: говорил ли ей прежде что-то подобное хоть один угодник? Покрытое шрамами, ее лицо почти что расплылось в улыбке, но тут она откашлялась и вернулась к работе.

– На здоровье, инициат де Леон.

Я оставался с Аароном, пока Шарлотта наносила последние штрихи. Этот бедолага держался из последних сил, но вот наконец настоятельница выпрямилась и оценивающе посмотрела на татуировку: серебро отражало пламя свечей, и взгляд Спасителя будто пылал.

– Véris, – пробормотала она.

– Véris, – эхом повторили сестры.

Я помог Аарону встать, и он огляделся, моргая, точно новорожденный.

– Все хорошо, брат?

– Мне надо выпить, – дрожащим голосом заявил он. – Большую кружку чего-нибудь очень крепкого.

Я со смехом натянул блузу на собственную израненную шкуру. Потом поклонился сестрам, бросил взгляд на Астрид, и мы покинули собор. Снаружи шел снег, и после обжигающей боли, которую причиняли иглы, мороз показался мне Божьей благодатью. По пути в трапезную я посмотрел на север. Признаюсь, я завидовал Аарону: назавтра ему предстояло принять обет, и за Авинбург он станет биться как полноценный угодник. Но еще я знал, что он это заслужил.

– Я рад за тебя, де Косте. Честно.

Он искоса посмотрел на меня, явно желая что-то сказать.

– Я в долгу перед тобой, де Леон. И еще виноват.

Я покачал головой.

– В Косте ты спас мою шкуру, как я спас твою. Так что не…

– Да я не о Косте говорю, – понизив голос, перебил он меня. – Я говорю о нас с Батистом. Я ошибался на твой счет. Слабокровка ты, деревенщина или нет – ты мой брат, де Леон, и я прошу принять мои извинения.

Он протянул мне руку, которую я тут же крепко пожал.

– Принимаю. С радостью.

Аарон, стиснув зубы, кивнул. За три дня под иглами он натерпелся боли. После такого испытания ты даешь слабину: человек, которого ты прячешь за стенами напускного, легко выскальзывает наружу. И все же я удивился слезам в глазах де Косте.

– На мосту Лаура говорила… о Саше…

– Неважно, Аарон. Что бы ты ни натворил мальчишкой, теперь ты вырос. Прошлое – камень, но будущее – глина. Ты сам определяешь его форму.

Кивнув, он утер глаза.

– Вот уж не думал, что скажу такое, но буду рад биться с тобой бок о бок при Авинбурге, де Леон.

– Бок о бок? – фыркнул я, похлопав по мечу у пояса. – Брат, я пойду впереди тебя. Мне еще надо заслужить остальные части татуировки, а Львиный Коготь жаждет крови.

– Ты так и не поумнел, де Леон. Это тебя погубит. – Аарон с улыбкой покачал головой. – Но умрешь ты праведником.

– Только не сегодня, – усмехнулся я. – Идем, пора тебе уже выпить.

Я, забывшись, хлопнул Аарона по спине, и он мучительно вскрикнул от боли. Я задушенно извинился, но недостаточно быстро – и де Косте врезал мне кулаком по левому плечу, отчего по руке будто прокатилась волна пламени. Мы стали бороться, обмениваясь шуточными тумаками, пока наконец со смехом не вошли бок о бок в трапезную.

Нас приветствовали ликованием: угодники и инициаты стучали кружками о столы. Нечасто в Орден посвящали новых членов, нечасто в Сан-Мишоне собиралось сразу так много наших. Опытные угодники поздравляли Аарона; молодые сбежались поглазеть на его татуировки. Брат Алонсо наигрывал веселую мелодию на волынке, настоятель Халид аккомпанировал ему на чудесной флейте из кровокрасного дерева, а мастер-кузнец Аргайл пел баритоном. Серорук, как это ни было подозрительно, не пришел, зато серафим Талон отбивал ритм ясеневой тростью по столу. Он даже улыбнулся нам, когда мы вошли.

Занявший нам места Батист поманил нас, и когда мы устроились за столом, юный кузнец подвинул мне кружку с водкой, но я, как обычно, отказался.

– Не мне, брат, merci.

– Ой, да ладно! – не уступал чернопалый. – Пора взрослеть! К тому же не каждый день возвышается новый брат Ордена! Одна кружечка не повредит!

– У него есть причины, – тихо произнес де Косте, забирая питье. – Закончим на этом, ладно?

Я посмотрел на Аарона, Батиста, на братьев вокруг. Огонь грел, улыбки сияли, и я знал, что в этих стенах такие ночи бывают нечасто. Я рос сыном пьяницы, но, правду сказать, я ведь даже не был сыном Рафаэля Кастии. А проклятие, доставшееся мне от истинного отца, не разгорелось бы от глотка спиртного.

– Один разочек, – сказал я и потянулся за кружкой, которую наполнял Батист. – Не помру.

Кузнец издал радостный возглас, а я поднял кружку за Аарона, но не успел произнести тост, как во главе стола раздался громкий стук. Брат Алонсо перестал играть, и взоры собравшихся обратились в сторону настоятеля Халида. Великан зюдхеймец с улыбкой встал из-за стола.

– Завтра мы принимаем в наши ряды полноценного брата Ордо Аржен!

Когда одобрительный рев стих, Халид продолжил:

– Затем мы выдвигаемся в Авинбург в составе императорской армии, и там отправим на покой Вечного Короля. Я знаю, что каждый из вас проявит неистовую силу и неугасающую веру, докажет, что Сан-Мишон достоин императорского покровительства. Но сейчас давайте выпьем за нового брата и познаем славу в свете любви Вседержителя.

Халид поднял кружку за Аарона.

– Santé, Аарон де Косте. Да узнает тьма твое имя и содрогнется!

– Santé! – взревели за столом. Аарон улыбался, точно ребенок в Рождество.

Отмечали мы всю ночь, и когда Батист налил мне еще, я отказываться не стал. Питье было добрым, компания отменной, и я бродил по трапезной, слушая байки старых угодников о тьме, крови и серебре. В этом товариществе чувствовалась Божья любовь, и я – возможно впервые за всю жизнь – ощутил себя на своем месте.

Но тут в долине реки Мер запели рога, и в трапезной наступило молчание. Спустя несколько мгновений прогудели в ответ колокола, эхо которых прокатилось по всей обители.

– Рановато, – пробормотал Батист.

– Императрица Изабелла, – догадался я.

Братья и инициаты как один вскочили из-за столов и выбежали из трапезной. Все понимали, какую честь своим визитом оказывает нам императрица, и всем хотелось взглянуть на армию, которую она привела в Сан-Мишон. Сгрудившись в крытой галерее, мы услышали из окутанной ночным мраком долины топот великого множества ног и лязг стали. Увидели тысячи факелов, освещавших тысячи желтых табардов с единорогом Александра III. Никогда еще прежде не доводилось мне лицезреть такого воинства.

– Охереть видок, – ахнул Финчер.

Де Северин кивнул.

– Золотые знамена спасенье несут.

– Братья! – воззвал Халид. – Приготовьтесь к прибытию ее величества и собирайтесь в Большой библиотеке! Сарафим Талон, настоятельница Шарлотта, вы со мной.

Слегка захмелевшие, братья повиновались, забыв о гулянье, и через полчаса мы построились в библиотеке в начищенных сапогах и при сверкающей сребростали. Сестры тоже пришли: монахини в черном, новиции в белом. Я заметил Астрид – она стояла, плотно поджав губы, – а рядом с ней Хлою: она коротко кивнула мне. Но, озираясь по сторонам, я так и не увидел мастера Серорука.

Кругом возвышались стеллажи с книгами, под ногами раскинулась карта империи. Архивист Адамо расставил на ней резные деревянные фигуры, обозначающие силы Вечного Короля, защитников Авинбурга и великое воинство, вставшее лагерем внизу.

Все, кто собрался, говорили о грядущем сражении, но замолчали, когда настоятель Халид вошел и быстро прошагал в переднюю часть библиотеки. Его сопровождали Талон и Шарлотта. Затем явился бойкий юноша в церемониальном желтом атласе. Он трижды ударил о половицы древком алебарды.

– Ее императорское величество Изабелла, первая своего имени, возлюбленная супруга Александра Третьего, защитника Святой церкви Господней, меча веры и императора Элидэна!

Габриэль покачал головой.

– Я ведь никогда еще знати не видел, а если верить Астрид, то двор Александра был просто клоакой, полной разврата и пороков. Я бы не удивился, окажись императрица змеей в человеческой шкуре, но вошедшая в библиотеку женщина нисколько на нее не походила.

Меня поразила ее молодость. Императору Александру тогда было за сорок, а супруга выглядела лет на двадцать моложе него. Всего на пару лет старше Астрид. Писаная красавица: длинноногая, грациозная; каштановые волосы собраны на голове в подобие венца. Впрочем, я и ожидал, что она будет красивой, а вот наряд меня удивил: поверх платья королевского желтого цвета, из струящегося волнами мятого бархата, она носила кирасу из начищенного серебра, а на поясе у нее висел меч – для красоты, не драки, однако смысл он передавал ясно.

Наша императрица прибыла в Сан-Мишон, готовая к войне.

Ее окружали вооруженные мужчины и фрейлины, все в желтых, как подсолнухи, табардах. Чело Изабеллы венчала алмазная диадема. Заняв место в передней части библиотеки и оглядывая нас, правительница приняла по-королевски гордый вид.

– Нам выдалась долгая дорога, – сказала она низким и приятным голосом. – Однако, видя, какая славная компания ждала нас в конце пути, мы исполнены несказанной радости. Большие надежды возложили мы на вас, настоятель – и не напрасно. Ибо в каждом из братьев мы видим надежду, сияющую светом Божьей милости, и вашими руками будет спасена эта земля от подступающей тьмы. Примите нашу благодарность, а главное – нашу любовь.

Изабелла оглядела зал, и в наступившей тишине, казалось, можно было бы услышать, как упадут слезы ангелов.

– Мы приветствуем вас, угодники-среброносцы. Да благословит вас Господь и да хранит Он вас от всякой напасти.

– Троекратное ура ее императорскому величеству! – выкрикнул серафим Талон.

Никогда еще не слышал, чтобы кричали так громко. Проговорила Изабелла всего с минуту, но, Богом клянусь, половина мужчин тогда в нее сразу влюбилась: прикажи она помчаться в Веллен и кинуться на Вечного Короля с голыми кулаками, мы побросались бы со стен с улыбками.

– Смирно, братья, – приказал Халид металлическим голосом.

Наступила тишина. Угодники и инициаты, сестры, державшиеся незаметно, словно тени, – все следили за аббатом, когда тот двинулся вдоль пиков хребта Годсенд. Раисса, названный в честь ангела правосудия, и Рафаил, названный в честь ангела Мудрости, Сари, названный в честь ангела казней, и Санаил, названный в честь ангела крови, – все они скрывались под его окованными серебром каблуками, пока он, пройдя через всю империю, не остановился у Авинбурга. Этот форт расположился на северной оконечности горной цепи и, окруженный деревянными фигурками солдат, преграждал путь в Нордлунд.

– Солдаты из всех королевских гарнизонов переброшены на север для поддержки Авинбурга. Тальгост накрыла снежная буря, непроглядная метель мешает наблюдать за армией Восса даже глазами подвластных нам созданий. Тут замешано некое темное колдовство, но мы не сомневаемся, что Несметный легион уже в пути.

– Каково их число, настоятель? – спросил брат Алонсо.

– По меньшей мере десять тысяч.

Алонсо расправил плечи. Это был человек могучего телосложения, уроженец Нордлунда, с пышной черной бородой и гривой длинных волос.

– Прошу простить, настоятель, моя императрица, но мы охотники, а не солдаты. Какой прок от наших скромных рядов против такой огромной армии?

– Совершенно никакого, добрый брат, – ответила Изабелла. – Храбрые мужи внизу и те, что уже стоят на страже Авинбурга, примут на себя основной удар голодного легиона.

– Мы суть нож, братья, – сказал Халид, – не кувалда. Однако древнее существо вроде Фабьена Восса не станет рисковать и не выступит в авангарде лично. Вперед он бросит тьму трупов. Как и все, кто страшится смерти, Вечный Король будет отсиживаться в тылу.

Императрица кивнула.

– Восс бросит свои силы на стены города, а в это время серебряный отряд на корабле обогнет устье Шершана и с рассветом ударит Воссу в тыл. Со всей милостью Божьей сшибет корону с его головы.

– Засада, – кивнул Алонсо.

– Расправа, – поправил Халид, – которой благоволит Сам Вседержитель.

От этих слов у меня защекотало в животе. Отменный получался план: наше крохотное братство еще могло нанести смертельный удар врагу. Вечный Король был древнейшим вампиром в своем клане, он управлял своими отпрысками, точно засевший в сердце огромной тлетворной паутины паук. С его смертью легион хотя бы временно лишится руководства и станет легкой добычей для Золотого воинства. Убить древнего вампира будет не так-то просто, но если бы мы преуспели, то остановили бы осаду Авинбурга.

Не в силах сдержаться, я заговорил:

– Когда мы выступаем, настоятель?

Халид взглянул на меня.

– Ты никуда не идешь, инициат.

Внутри у меня все оборвалось. На один ужасный миг мне показалось, что это поведение на охоте стоило мне места среди избранных, но вот аббат обвел взглядом всех инициатов и произнес:

– Не идет никто из вас. Инициаты остаются в Сан-Мишоне. Лаура Восс все еще на воле в Нордлунде и будет искать отмщения. Было бы глупо оставлять монастырь без защиты.

Инициаты роптали: близилась величайшая битва нашей эпохи, а нас оставляют? На моем месте любой разумный парень смолчал бы, но я выпил несколько кружек водки, и рассудок меня подводил.

– Настоятель, при всем уважении, но всего пару ночей назад вы сами заверили меня, что скоро нас призовут на защиту Божьей церкви.

Талон хватил тростью о пол.

– Де Леон, а ну захлопни свой проклятый р…

– Смирите гнев, серафим. – Изабелла окинула меня взглядом с головы до ног. – Де Леон. Вы состояли в том отряде храбрецов, что раскрыл планы Вечного Короля.

– Я был одним из четверых, ваше величество, – с поклоном ответил я. – Но свою роль сыграл.

– Воистину лев. Мы понимаем разочарование от того, что вы остаетесь здесь, тогда как остальные едут сражаться. Однако в том, чтобы следить за очагом и домом, нет ничего постыдного.

– Как и в славе, ваше величество.

– Мы не ради славы сражаемся, инициат, – прорычал Халид. – Мы бьемся за Господа. Бьемся, дабы спасти себя от греха нашего происхождения. Простое смертное признание не имеет смысла. Когда предстанешь пред Создателем, Он будет знать, какую роль ты сыграл в поражении Вечного Короля.

– Это если мы его победим.

Взгляды собравшихся обратились в дальний конец зала. Там, силуэтом на фоне ночного неба, стоял брат Серорук. Небритый и растрепанный. Однако в его уцелевшем глазу пылал огонь. Серорук вошел, ступая по карте империи, и большие двери закрылись у него за спиной.

– Это если Вечный Король даст нам себя победить, – сказал он.

– У него не будет выбора, брат, – ответил Халид. – С нами в этом сражении будет Бог.

– Вы уже решили, что бой состоится, настоятель, но проклятая буря не дает ничего разглядеть. И от союзников ни слова. – Серорук достал из-за пазухи знакомый лист пергамента. – В том, что Восс обрушится на Авинбург, нас убедила единственно эта бумажонка.

– Простите нас, брат. – Изабелла глянула на план вторжения в его руке. – Но разве это не та самая бумажонка, которую вы добыли? После схватки, в которой вы сами и ваши ученики едва не погибли?

– Прошу простить, ваше величество, но это-то меня и мучило. Это самое «едва». – Серорук скомкал клочок пергамента и швырнул его на пол. – Призрак в Красном – принцесса вечности, и если она исследовала города вдоль хребта Годсенд, предваряя вторжение отца, то зачем оставила столь очевидный след, по которому мы и пошли за ней?

– Ей нужно было кормиться, брат, – сказал Халид. – А вампиры – существа привычки, ты и сам это знаешь. Возможно, она не ждала, что мы так быстро ее выследим?

– Возможно, – кивнул Серорук. – Но как так вышло, что всего два угодника и инициата схватились с одним из самых могущественных вампиров из ныне живущих и остались живы, чтобы потом обо всем доложить?

Мы с Аароном переглянулись. А ведь я и сам, несмотря на предвкушение предполагаемой победы, задумывался о том же.

– Полагаете, она нас использовала, наставник? – спросил де Косте.

– Я полагаю, что она совершенно справедливо приняла нас за дураков, – сказал Серорук и посмотрел на меня. – Если учесть, как кое-кто в отряде повел себя в ту ночь.

Я зарделся и потупился.

В наступившей тишине заговорила императрица Изабелла:

– Считаете, что нас пустили по ложному следу, брат?

– Я ни в чем не уверен, ваше величество, за исключением любви Господа Всемогущего. Однако эти твари знают свою добычу, и я боюсь, что, защитив шею, мы открыли для удара брюхо.

Серорук подошел к южной оконечности Годсенда и там притопнул пяткой у форта, что стерег еще один проход в Нордлунд.

– Шаринфель, – пробормотал Халид.

– Возможно, Восс хотел, чтобы мы перехватили послание, – сказал Серорук. – Из-за этой окаянной бури наверняка не скажешь, но мне кажется неверным бросать все силы на оборону Авинбурга, Халид. Что-то не дает мне покоя…

– Что же ты тогда предлагаешь?

– Защитить оба перевала.

– Ударить по Фабьену Воссу можно лишь всеми силами, – сказал Талон. – Даже всех присутствующих тут угодников может не хватить для покушения. А если оно не удастся, то для того, чтобы отбиться от Несметного легиона, понадобятся все до единого солдаты, расположившиеся в долине под нами.

– Так отпустите нас, аббат.

Я сделал шаг вперед, и все обернулись. Мальчишка, которым я когда-то был, может, и дрогнул бы под взглядами генералов, святых братьев и императрицы, но после всего увиденного и пролитой крови я вырос.

– Инициатов, вот я о ком. Если это уловка Восса, то мы защитим Шаринфель! Нас поведет Серорук! Сидя тут, в Сан-Мишоне, много пользы мы не принесем!

В рядах инициатов согласно зашептались, и Талон даже взмахнул тростью, зарычал, приказывая молчать, но Серорук посмотрел на Халида.

– Если мои страхи оправдаются, от них будет больше толку на передовой, чем за ней.

– Если твои опасения оправдаются, тебе с двумя дюжинами инициатов эту передовую не удержать.

Серорук потер подбородок и взглянул на императрицу, а она, стоя в кругу советников, смотрела то на него, то на аббата. Один генерал с резкими чертами лица о чем-то зашептал ей на ухо, и она прислушалась к нему, рассматривая карту. Я же ощущал напряжение среди парней: от мысли, что мы все же сыграем свою роль, во мне разгоралось пламя.

– Генерал Нассар говорит, что мы можем выделить тысячу человек, – сказала наконец императрица. – Более уменьшать свои силы мы не станем. В последнем донесении разведчиков сообщалось, что Несметный легион выдвинулся из Веллена на северо-восток. Несмотря на ваши опасения, брат, Вечный Король, похоже, нацелился на Авинбург, а не на Шаринфель.

– Если так, ваше величество, я только рад буду ошибиться, – ответил Серорук. – Однако в битве мудрый молится Богу, но мечом работать не забывает.

Изабелла склонила голову набок и сказала:

– Быть посему.

Я воспрял духом.

Инициаты принялись негромко ликовать, и Талон снова рявкнул на них. Мы замолчали, но улыбаться не прекратили; кое-кто даже успел хлопнуть меня в благодарность по спине. Военный совет продолжался, однако никто из нас, по правде, не слушал: только что нам грозило остаться прикованными к очагу, словно своре щенков-молокососов, и вот мы уже готовы сорваться, будто стая волков. И пусть даже дьявол не явится к стенам Шаринфеля, мы хотя бы не станем сидеть тут, как грибы в темноте.

Габриэль убрал волосы со лба и допил бокал.

– Лишь наутро я узнал, что именно это мне и уготовано.

Той ночью в казарме стояли шум и гам, и меня еще не раз хлопали по спине. С рассветом нам предстояло выдвигаться, но все же Тео и Мелкий Филипп сумели протащить из трапезной немного водки, и мы, рассевшись по койкам, выпили еще. Финч поднял за меня бутылку, и даже де Северин выдавил улыбку.

– Ты резво соображаешь и еще резвей болтаешь. – Барчук кивнул. – Santé.

– Видали морду Талона? – хихикнул Финчер. – Я уж подумал, он кровью обосрется.

Пети усмехнулся:

– А мне показалось, императрице понравился покрой пальто у нашего котенка.

Аарон поднял тост, изобразив редкую улыбку, отчего шрам у него на лице скривился.

– По отваге и награда.

Я улыбнулся в ответ.

– Лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем.

Мы выпили еще немного и наконец улеглись. Хмель быстро помог моим братьям уснуть. С рассветом нам предстояло выступать, и мне бы тоже не мешало выспаться, но прежде чем отдаться ночи, я должен был навестить еще кое-кого. Попрощаться. Если опасения Серорука не напрасны, завтрашний поход грозил стать для меня последним.

Когда я прокрался в библиотеку, в зале царила тишина, а на большой карте так и стояли деревянные фигуры. При виде пергамента, брошенного на полу Сероруком, у меня внутри затрепетало.

Я поднял бумажку и с мыслями о цене, которую мы за нее заплатили, разгладил листочек. Затем опустил взгляд на империю у себя под ногами: Авинбург, Шаринфель… Куда все же направит удар Вечный Король? Серорук мог быть прав: Лаура Восс – старожил, и ощущение, что в Косте она с нами просто играла, не покидало меня. Хотя… все в этом деле мне очень сильно не нравилось, но чем – я пока не мог понять.

Пробираясь между полок запретной секции, я уловил аромат розовой воды и rêvre, и моих губ коснулась улыбка. Я обогнул последний стеллаж и увидел Астрид – она сидела, положив подбородок на ладони, и длинные черные волосы обрамляли ее лицо. К книгам на столе она даже не притронулась. Запах дурман-травы висел плотный, и, судя по взгляду, выкурила Астрид больше обычного.

– Bonsoir, ваше величество, – поклонился я.

Астрид подняла на меня взгляд, затем посмотрела на свечку.

– С хера ли, сука, добрый?

Я показал бутылку с остатками добытой Тео водки.

– Я к вам с дарами.

Теперь-то Астрид смотрела на меня с улыбкой.

– Разрешаю тебе сесть.

Праздничная выпивка все еще гуляла у меня в крови, притупляя боль от новых татуировок. Я передал водку Астрид и стал смотреть, как свет от свечи играет на ее шее, когда она надолго приложилась к горлышку. Веки у нее набрякли, глаза налились кровью, и бутылку она вернула мне, лишь когда опорожнила ее наполовину.

– Ты, поди, считаешь себя ужасно умным?

– Что такого ужасного в том, чтобы быть умным? – спросил я, делая глоток.

– Пф-ф, мальчишки. – Она забрала у меня бутылку и покачала головой. – Глупо вот так привлекать к себе внимание Изабеллы.

– Я и не думал, что привлек ее внимание.

– Она запомнила твое имя. Берегись, Габриэль де Леон, наша императрица ломает свои игрушки. – Астрид сделала большой глоток и поморщилась. – Нет, серьезно, ты видел меч у нее на поясе? Ей повезет, если она отыщет у него острый конец. Сука показушница.

– Я и не заметил. Не смотрел на нее.

Астрид фыркнула.

– Да ладно.

– Честно. Мне нет дела до накрашенных губ и красивых платьишек. Мне серебро и кровь подавай. Разум, что быстр, как облака на небе, и остр, как меч у бедра.

– Ого, вы только гляньте: всего пара глотков ссак домашнего брожения – и он уже поэт.

– Да я вроде не в рифму говорил.

– Ну, значит, ты дурной поэт. – Ее улыбка угасла, и она снова выпила. – Прости. Я снова стерва. Хотя мама и говорила мне: делай в жизни только то, что любишь.

– Не стерва ты, Астрид Реннье.

– А вот это уже оскорбление.

– Ты умеешь встать в позу. Но раз уж ты такая язва, то отчего торчишь тут каждую ночь в поисках спасения империи, которая тебя бросила?

– В этой дыре больше нечем заняться. Разве что изводить себя мечтами о побеге.

– Больше тебе меня не одурачить. Люди с черным сердцем не дарят подарков на именины, не ангажируют для подруг учителей фехтования и не тратят время на то, чтобы убедить настоятеля учить сестер самообороне. В груди у тебя бьется кусок чистого золота.

– Ох Дева-Матерь, да ты никак очарован!

Она посмотрела мне в глаза, но взгляда я не отвел. Я чувствовал, что мы стоим у пропасти, и пусть нам обоим эта игра доставляла удовольствие, я опасался, как бы не ухнуть вниз. Мне стоило вернуться в койку: для похода – а может быть, и битвы – мне требовались силы. Но от водки у Астрид так разрумянились щеки, и от мысли, что скоро вновь придется расстаться с ней так надолго, на душу лег камень.

Астрид протянула мне бутылку.

– Еще? Или оставшееся – твоей королеве?

Я пожал плечами.

– Одна капля меня не убьет.

– Обычно после этих слов что-то и случается, Львенок.

– Сегодня я умирать не планирую, ваше величество.

– А как насчет завтра?

Я посмотрел на нее, утопая в дымчатых озерах ее темных глаз. Астрид явно накурилась из-за Изабеллы – столкнувшись с императрицей, которая сослала ее в это узилище, и вспомнив о потерянном. Астрид Реннье была королевским бастардом, которая, если бы не прихоть судьбы, вполне могла бы стать принцессой.

Однако сейчас я видел, что она вовсе не себя жалеет. Это было не в духе Астрид. В ее налитых кровью глазах я видел страх: она боялась за меня.

– Я тут поразмыслила, – сказала она.

– А я-то думал, что это скрипит…

– Козел, – фыркнула она.

– Бастард.

– Туше. Но мне больше нравится, когда ты называешь меня «ваше величество».

Я со смехом откинулся на спинку стула.

– Ну и о чем же ты думала?

Слабая улыбка на ее губах угасла, и она очень серьезным тоном заговорила:

– О том, что ты сотворил с птенцом. И о том, что мы Хлоей нашли в той книге.

Тут уже и я перестал улыбаться. Снова вспомнился Скайфолл и как кипела от моего прикосновения кровь мальчишки-нежити. На нас шел Вечный Король, да и вообще неделя выдалась суматошная, так что у меня не нашлось времени поразмыслить об этом. Однако я по-прежнему не знал, кто я такой и на что способен; мне было известно лишь странное название клана – Эсани.

– Так вот, я подумала, – продолжала Астрид, – что если это у тебя такой дар крови, то ты должен развивать его, как прочие развивают свои. Здесь тебя учить некому, и неизвестно, как эти твои способности вызываются. Но если тебе нужна помощь … я готова.

– То есть… мне на тебе их опробовать?

– Если хочешь овладеть даром хоть мало-мальски, надо упражняться.

– Я не хочу причинять тебе вреда, Астрид.

Ее темные глаза заблестели.

– Немного боли никому не помешает.

При этих словах я невольно затрепетал, а в глазах Астрид – столь же ясно, как видел собственное отражение в темноте ее зрачков, – прочел…

Желание.

Но принимать ее предложение сейчас не стоило. Я слишком уж хорошо знал, чем грозят подобные разговоры на пьяную и одурманенную голову. Эта девушка отдала себя Богу, а мне скоро предстояло стать Его воином. Как бы ни возбуждал наш безобидный флирт, будущего у него не было. Мы бы ничего не добились, но все, все потеряли бы.

Однако – великий Спаситель! – Астрид была прекрасна. Ее дымчатые ресницы, обрамляющие черные-черные озерца… Мой взгляд скользнул по ее щеке и вниз по шее.

Надо было отказаться.

А ей вообще не стоило этого предлагать.

Но в том-то и была притягательность.

– Ну хорошо, – согласился я.

Она сдвинула бутылку и книги в сторону и забралась на стол. Протянула мне руку. Я слышал запах водки на ее губах и аромат дурман-травы. Стоило коснуться ее пальцев, и я ощутил ее трепет. Я подумал о Скайфолле, о том, как по моей руке устремилась волна жара, вскипятившая кровь птенца.

Однако она сидела так близко, что все мысли о дарах крови и упражнениях испарились. Ведь я уже говорил: и Сам Господь не встанет между парнем и девушкой, когда они желают друг друга. Заглянув в глаза Астрид, я понял, чего она хочет. Боже, помилуй, я хотел того же.

– Глупо-то как, – прошептал я.

Наши пальцы переплелись, и большой палец Астрид перышком скользнул по моей коже.

– Назовем это безрассудством.

Не знаю, кто сделал первый шаг, а кто ответил. Знаю только, что поцелуй больше напоминал удар, встречу пороха и пламени. Астрид скользнула мне на колени и резко прижалась к моим губам, запустила пальцы мне в волосы. Я притянул ее к себе, порывисто и нежно, опасаясь навредить – ведь в жилах моих текла темная кровь, даровавшая дикую силу. А вкус, запах, прикосновение к Астрид, тепло ее живого тела, ее страсть пробудили во мне его – тот самый голод, что я познал в постели Ильзы. Пламенем вспыхнула и взревела жажда, в деснах зашевелились клыки, жилы наполнились жаром. Желание сменилось потребностью, а потребность – нуждой, а нуждался я только в ней.

Так безумно. Так неправильно. Мы нарушали монастырский устав, приказы старших и волю небес.

– Астрид, – прошептал я. – Нам нельзя этого делать.

– Знаю, – выдохнула она, еще раз меня целуя.

Она стала поглаживать меня прямо сквозь кожу брюк, и я ахнул. Ее поцелуи сделались глубже, ее страсть передавалась мне, но понимание того, что это грех, лишь распаляло нас сильней. Астрид широко раскрыла рот и зашипела, поранившись о клык. А я почувствовал невероятно острый и обжигающий вкус крови.

Задыхаясь, я попытался отстраниться. Боялся навредить ей, но тут ее рука скользнула мне в брюки и ухватила. Легчайшим прикосновением она могла направлять меня, а шепотом – убить. Заглянув ей в глаза и видя, как изогнулись в улыбке ее окровавленные губы, я все понял.

Нет греха опасней того, что ты избрал.

Нет греха слаще, чем грех общий.

– Как мужчина молится, Габриэль?

Я не мог дышать, не мог говорить. Только качал головой, слизывая с губ ее кровь.

Астрид взяла меня за руки и прижала их к своему телу. Провела ими по холмикам грудей, вниз по ребрам и положила на соблазнительные изгибы бедер. Она облизнула кровоточащую губу и смежила трепещущие веки, покачиваясь и прижимаясь ко мне. Наклонилась и прильнула к моим губам. Ее вкус почти сводил с ума.

– Как молится мужчина?

– Не знаю. Я не…

– Стоя на коленях, Габриэль.

Затем она откинулась и легла на стол, за плечи притянув меня к себе. Вкус ее крови обжигал мне язык. А потом она заглянула в самую глубь моих глаз и прошептала слова, после которых я наконец сдался:

– Молись мне.

Отчасти я был шестнадцатилетним мальчишкой, которому хотелось служить и угождать, но в остальном испытывал голод, темней которого еще не знал. Я провел руками по ее бедрам, медленно задирая рясу, и, часто дыша, опустился на колени. Ее запах окутал меня целиком, и во мне не осталось ничего, кроме нужды. Я лишь слегка коснулся ее языком, а она уже затрепетала; под кожей кровь. Астрид вцепилась мне в волосы и притянула ближе.

– Давай, – вздыхала она. – Ну давай.

Я целовал ее с обожанием, неспешно и мягко, но каждым вздохом и стоном она приглашала меня заставить ее стонать и вздыхать громче и протяжнее. В это время она принадлежала мне, а не Богу – целиком и полностью. Больше нас ничто не разделяло, и я вкушал ее медовые лепестки. Она посмотрела мне в глаза, дрожа все сильнее, раскрыв ноги шире и подогнув пальчики. Одной рукой прижимала мою голову к себе, другой ласкала грудь сквозь ткань монастырской рясы. Ее вкус и возбуждение заставили забыть обо всем; шелковистая гладкость, бархатистая нежность – ощущая их, я едва мог дышать. Еще никогда я не знал столь сладостного греха. Ничего не желал так сильно, как ее.

– Ласкай меня, – взмолилась Астрид, и я подчинился.

– Внутри, – умоляла она, и я чуть не потерял голову.

Она стонала, повторяла мое имя, запрокинув голову и так сильно дрожа, что я едва держался. Она была такая влажная и – Боже! – теплая внутри. Я погружал в нее пальцы, а она стонала с каждым обжигающим поцелуем. Потом она откинулась на стол, выгнула спину и затряслась. Задрала ноги и, закатив глаза, в очередной выкрикнула мое имя, да так громко и протяжно, что нас должны были услышать…

Но тут зазвонили колокола.

Мы одновременно подняли взгляд и посмотрели друг на друга. На смену голоду и ослепляющей потребности пришло смятение. Сердце у меня в груди стучало молотом, а губы и подбородок влажно блестели: сладкий нектар, горячая кровь, солоноватый пот… А над обителью разносился звон, эхом отдававшийся от стен пустой библиотеки.

– В чем дело? – прошептала Астрид.

Стояла ночь, и до рассвета оставалось еще много времени, так что нас явно не призывали на мессу. Я помог Астрид встать и, не обращая внимания на жажду, которая вспыхнула только ярче от вида царапины у нее на губе, в ужасе проговорил:

– Что-то не так…

– Клятвопреступники! Сучьи богохульники!

– Рот закрой!

– Ублюдок, жоподралы, грешники! Бдите! Бдите же, братья!

Вот какие крики услышали мы с Астрид, вывалившись из библиотеки в ночь. Воздух после поцелуев показался мне ледяным, и я все еще чувствовал жар объятий Астрид и греховный вкус ее губ. А у дверей оружейной столпились угодники и инициаты.

– Лучше бы вам вернуться в женскую обитель, ваше величество, – сказал я Астрид.

Она кивнула, стискивая мою руку.

– Осторожнее, Габриэль.

Я обошел кругом монастырские мосты, вернулся к оружейной со стороны казармы и, приблизившись к цехам, увидел на крыльце серафима Талона. Его глаза полыхали яростным огнем. Рядом стояли…

– О нет… – прошептал я.

– Бдите! – орал Талон. – Бдите же! Богом клянусь, эти грешные души преступили клятву!

Аарон с Батистом стояли, растрепанные. Губы де Косте алели. Я приблизился сзади к толпе инициатов и угодников, которых набежало еще больше, а Талон тем временем продолжал орать с чистой злобой, брызжа слюной себе на усы. Батист пребывал в смятении, Аарон – в ярости; наконец к ним протиснулись настоятель Халид и мастер-кузнец Аргайл.

– Серафим, что все это значит? – набросился на Талона Аргайл.

Тот указал тростью на Аарона с Батистом.

– Ублюдки и мужеложцы, я все видел!

– Что ты видел? – зло спросил Халид. – Говори прямо!

– Я трудился в цеху! Готовил партию санктуса для Серорука перед походом в Шаринфель, но тут услышал звуки возни из кузни и пошел проверить, в чем там дело. И обнаружил их: голых, в объятиях друг друга. – Серафим ткнул в их сторону мозолистым пальцем, и сердце у меня ушло в пятки. – Де Косте и Са-Исмаэль! Сношались, как дворняги в течке!

Толпа мрачно зашепталась. Аргайл пораженно моргнул и потер подбородок железной рукой.

– Что это еще за безумие?

– Не безумие. – Талон сплюнул на камень. – Грех и вероломство, вот что это, сука, такое! Эти двое – проклятые ублюдки!

– Батист? – заговорил Халид. – Аарон? О чем толкует серафим?

В животе у меня скрутился ледяной узел при виде отчаянно переглянувшихся любовников. Аарон был напуган, он пал духом, видя, как идет прахом все, ради чего он столько трудился. Батист стиснул зубы, а обожженные ладони сжал в кулаки. Брат Алонсо требовал объяснений; Здоровый Фил сплюнул на землю; де Северин и прочие приятели Аарона перешептывались: клятвопреступники, мужеложцы, сраные педики…

Я знал, что глупо сейчас вмешиваться, но молчать не мог. Аарон был мне братом, Батист – другом. Что говорить, я пока не придумал, но все равно стал протискиваться через толпу вперед. Юный кузнец заметил меня и взглядом попросил не вмешиваться.

– Это все я! – заявил он.

Батист выпрямился и посмотрел в глаза мастеру-кузнецу.

– Аарон был пьян после праздника, мастер, и я этим воспользовался, признаюсь.

У Аргайла от гнева задрожали губы.

– Ты нарушил священный обет Сан-Миш…

– Обетов я не нарушал. Я клялся не любить женщин, и в этом остался верен слову.

– Возлежать во грехе до брачного обета – уже грех! Но возлежать с мужчиной – грех вдвойне! – прокричал Талон. – Да еще, сука, на священной земле! Когда в долине внизу расположилась лагерем императрица! Ты всех нас покрыл позором, членосос и выблядок!

Толпа согласно зарычала. К нам поднимались волны черного прилива.

– Это смертный грех, Батист, – угрюмо произнес Халид. – Этим ты проклял свою душу.

– Я знаю, так говорится в Заветах, настоятель, но в Судный день судьбу мою решит Господь и никто другой. – Юный кузнец взглянул на возлюбленного, и от боли в его глазах у меня защемило сердце. – Аарон не виноват. Он был слишком пьян и от боли после игл у него помутилось в голове. Он сам не ведал, что делает. Молю вас простить его.

Барчук стоял, потупившись. Все, чего ради он так старался, повисло на волоске. Даже жизнь его оказалась на грани. В этот момент он вновь перенесся на мост в Косте, когда Лаура Восс с улыбкой огибала наш круг света.

Я не виноват, папа. Я не хотел. Саша меня заставил, папа.

Аарон покачал головой. Собрался, будто приготовился бить.

– Нет, – прошептал он.

– Аарон… – взмолился Батист.

– Нет, – повторил де Косте, глядя на Халида с Аргайлом. – Батист лжет, дабы спасти меня от наказания, но делает он это из любви. И я тоже люблю его, – проговорил он, перекричав гомон толпы. – Это, мать вашу, не грех!

– Шлюхины дети! – выкрикнул брат Шарль.

Брат Алонсо проорал:

– На мост их!

Толпа двинулась к ступеням оружейной. Я попытался сдержать их, кричал, но тут Батиста с Аароном грубо схватили, на них градом посыпались удары. Халид закричал, призывая к порядку. Я сам отмахивался и отбивался; разразился хаос, и тут – БАХ! – прогремел выстрел.

Воцарилась тишина. Обернувшись, я увидел Серорука, сжимавшего в руке дымящийся пистолет. Его глаз был налит кровью и глубоко запал, но рука оставалась твердой.

– Окститесь, братья!

– Они грешники, брат! – зло ответил Мелкий Фил. – Ублюдки, клятвопреступники!

– Они признали вину, брат, – сказал Алонсо. – Взяли грех на душу!

– Так и есть, – кивнул Серорук. – Но Аарон де Косте все еще мой ученик, он еще не принес клятв и не прошел серебряного обряда перед Господом и святой Мишон. Я не позволю озверевшей толпе творить над ним самосуд.

– Серорук истинно говорит, братья! – проревел Халид. – В том, что грех сей взывает к наказанию, сомнений нет! Однако без молитвы и размышлений мер принимать нельзя! Заприте обоих в подвале собора! – Аббат обвел толпу взглядом сверкающих глаз. – Завтра мы выступаем в поход! Посмотрите на свое отражение и загляните себе в душу! Ибо скоро все мы можем предстать пред судом Божьим, нагими и окровавленными!

Аарона с Батистом поволокли в собор; конвой возглавил серафим Талон. Прочие же задержались, точно стервятники над бранным полем: неудовлетворенные, они все же не спешили нарушать данного Халиду слова и, бормоча себе под нос ругательства, вернулись в казарму.

Я продолжал стоять на холоде, а во рту все еще чувствовался вкус крови Астрид, на губах остался вкус ее поцелуя. Задержался и Серорук; на здоровом плече у него сидел Лучник. Глянув на меня золотистым глазом, сокол хрипло заклекотал. Я же посмотрел на культю на месте рабочей руки своего наставника. Между нами так и зияла пропасть невысказанных слов.

– Наставник…

– Ты знал? – спросил он. Его голос скрипел, точно старый сапог по гравию.

Хотелось сказать ему правду. Хотелось снова доверять ему. Эта сволочь обращалась со мной жестоко, да, но, в отличие от тумаков отчима, его побои служили цели. Когда тобой возят по грязи – это одно, и совсем другое – когда возят по оселку. Усилиями Серорука я стал тверд и хорош, потому я так желал извиниться за непослушание в Косте. Пусть я и спас жизнь той девушке, но хотелось все вернуть и переиграть. Так я и сказал бы наставнику. Спросил бы, винит ли он меня, как я виню себя. Однако вместо этого я произнес:

– Что с ними будет?

Серорук прищурил единственный глаз; пустой рукав его пальто покачивался на ветру.

– Я буду просить для них пощады, но правила Ордена однозначны. Когда Халид вернется, эти двое понесут наказание, как всякие клятвопреступники. Аарона отведут на мост, распнут на колесе, а потом посереберенными крючьями с него станут сдирать кожу, пока не снимут все, что покрыто эгидой, делавшей его частью братства. После обоих изгонят из Сан-Мишона.

– Это же безумие! Батист – лучший кузнец во всей обители! Аарона завтра предстояло причислить к лику!

– Батист нарушил обеты, – зло проговорил Серорук. – И не надо лукавствовать о мужчинах и женщинах: он знал, что поступает скверно. Аарон тоже знал. Только дурак играет на краю пропасти, но лишь князь дураков винит других, когда падает.

Ветер пел печальную песню. Отчасти я поверить не мог, что Аарону с Батистом хватило безрассудства встретиться так скоро после того, как я застукал их вместе. Однако и сам я рисковал, придя сегодня к Астрид, – думал, завтра отправлюсь на смерть. Не мне было винить братьев, ведь я поступил так же. Сердце у меня болело, но я, как всегда, искал утешения в вере. Разве то, что постигло Аарона с Батистом, случилось не по воле Божьей? Они ведь нарушили Его закон?

Я снова подумал об Астрид, о вкусе нашего пламенного поцелуя. Мне будто вылили ушат холодной воды на голову: желание, полностью захватившее меня, отступило, когда я понял, как глупо, эгоистично и рискованно я себя вел.

Хлоя, падающая звезда, письмена кровью – все это говорило, что нам уготованы дела куда большие. Так было ли у меня право этим рисковать? Не совершал ли я страшнее зло?

Нет греха опаснее того, что ты избрал.

Нет греха слаще, чем грех общий.

И все же…

– Наставник… Я сомневаюсь, что могу ехать в Шаринфель, бросив Аарона гнить в темнице.

– Славно, – прорычал он. – Ведь ты никуда и не поедешь, де Леон.

Моргнув, я встретился с холодным взглядом Серорука.

– Наставник, я не…

– Не называй меня наставником, малец. Больше я тебе не учитель. Говорил же, еще в Косте, что больше я тебя учеником на охоту не возьму. – Серорук приблизился ко мне. Пустую дыру на месте глаза он перевязал полоской черной кожи. – Ты думал, я забыл? Думал, мне отшибло память, пока Призрак в Красном отрывала мне руку и лишала зрения?

– Я вам жизнь спас.

– Лишив вот этого, – сказал он, указывая на культю и пустую глазницу.

– Наставник, я сожалею…

Кулак Серорука врезался мне в живот, словно таран – в городские ворота. Рухнув на колени, я получил удар наотмашь и упал в снег. Хотел было встать, но тут наставник двинул мне ногой в ребра, и я скорчился от боли на ледяных камнях.

– В пекло твои извинения, малец, – прошипел Серорук, хлопнув себя по пустому рукаву. – Это была воля Вседержителя, и я принимаю ее, как положено верному слуге! А вот чего я не потерплю, так это ученика, который ищет славы для себя одного, тогда как должен прославлять Господа!

– Я н-не…

– Еще как ищешь! Ты так и сказал сегодня перед самой императрицей! Даже здесь и сейчас ты прежде всего думаешь не о братьях, которые без тебя отправятся погибать на войне, но о том, что ты останешься не у дел! У тебя нет терпения, де Леон! Дисциплины! Ты ни о чем не думаешь, считая себя умнее прочих! Вот и научишься шевелить мозгами, малец! А я уж позабочусь, чтобы на это у тебя выдалось как можно больше времени!

Серорук отошел назад и смирил растущий гнев.

– Мы говорим, что лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. Однако в этом мире есть много чудовищ, малец. Человек делает то, что должно, а чудовище – что хочет. Человек служит Богу. Чудовище – лишь себе. Я не сражаюсь плечом к плечу с чудовищами.

Я сплюнул кровь и в гневе обнажил клыки, но Серорук лишь нахмурился.

– Пока братья будут в отъезде, поразмысли над тем, кто же ты.

С этими словами он развернулся и оставил меня истекать кровью на снегу.

– В Сан-Мишоне сделалось пусто, как в могиле моей сестры, а на сердце будто лежал камень весом с ее надгробие.

На рассвете Халид, Талон и прочие угодники выехали под пение серебряных рогов на северо-запад. Под полощущими на жутко кусачем ветру золотыми знаменами люди, кони, обозы двинулись на защиту стен Авинбурга и битву с Вечным Королем. Вскоре после этого выступили и Серорук с моими братьями-инициатами, уводя за собой тысячу солдат в Шаринфель, где собирались провернуть свой трюк. Я наблюдал за ними с высоты Небесного моста: оттуда колонны людей на фоне серого снега казались муравьиными, и когда они наконец скрылись из виду, я плюнул вниз, в реку Мер, и выругался вполголоса.

Четыре дня я призраком слонялся по обители, негодуя из-за несправедливости. Аарон с Батистом сидели взаперти под собором и ждали возвращения Халида. Я хотел навестить их, но привратник Логан преградил мне путь, сказав, что серафим Талон запретил навещать «энтих ублюдочных мужеложцев». Ключи от их окованной серебром камеры хранились у настоятельницы Шарлотты; сама она спускалась только покормить их и выдать Аарону ежевечернее причастие.

Я каждый вечер приходил на службу в почти пустой собор, пряча глаза от Астрид. Я не стыдился того, чем мы занимались, и каждую ночь грезил о том же. Стыдился я наказания, и мальчишка во мне опасался, как бы не упасть в ее глазах – ведь все меня оставили, а сами ушли на битву, решать судьбу империи.

В светлое время суток я пытался занять себя в библиотеке, но карта на полу постоянно напоминала о грядущей битве, к тому же архивист Адамо оказался той еще сволочью. Он был из тех, кто верили, будто лучшие библиотеки – это те, куда люди не ходят. Вид опрятных полок радовал его, а те, кто загибал уголки страниц, огорчали. Ему больше нравилось обладать книгами, а не читать их, и вскоре мне уже наскучило, что он постоянно сверлит мне спину гневным взглядом.

Так что в конце концов дни свои я стал проводить в молитве, прося у Господа и Девы-Матери смирения, терпения, невозмутимости. Но как я ни молился, ничего из этого ниспослано мне не было. Свободное же время я проводил в казарме, вглядываясь в клочок пергамента, что мы добыли в Косте. И я буквально видел, как вращаются колесики плана, придуманного вековыми умами.

Может, Лаура Восс хотела, чтобы мы нашли эту карту?

Может, не мы охотились на нее, а она на нас?

Все падут на колени.

Сколько я ни молился, меня сжигала ярость. И вот наконец я швырнул пергамент на пол, проводив его потоком ругательств. Так и хотелось заколоть кого-нибудь, пустить кровь. Я через столько прошел, а меня в конце концов оставили тут, как непослушного ребенка, которым, я, наверное, все же и был. Но ведь я не из одной только гордости пошел наперекор учителю. Я спасал жизнь Веронике де Косте, да, Господи Боже, я и Сероруку, и Аарону с Талоном жизни спас.

Ну и куда меня это привело? Учил меня Серорук, учил, но я показал себя не с лучшей стороны. Я и впрямь возжелал славы для себя, но меня ее лишили только потому, что я не дал невинной девушке отправиться в могилу – и это приводило в гнев. В конце концов он завладел мною полностью, и, не найдя иного выхода, я выместил его на вещах.

Как ребенок, мать его.

Разбил койку в щепки, швырнул прочь, точно нежеланное дитя, сундук со снаряжением, а под конец накинулся на стену и врезал по ней кулаком. Потом еще. И снова. Кожа лопнула, и боль сбитых о камень костяшек пересилила боль досады и ощущения, что все это, возможно, моя вина. Ведь я и родился-то во грехе. Позволил себе желать большего – Бог свидетель. Вот Он меня, наверное, и наказывал.

Задыхаясь, опустошенный, я упал на колени. Стена покрылась вмятинами и трещинами, а костяшки превратились в месиво. Я поднес руки к глазам и посмотрел, как из ран по пальцам стекает густая красная кровь, как она падает на пол, на проклятый кусок мятого пергамента, который так дорого мне обошелся. И щурясь на него сквозь слезы стыда, я увидал…

– …кровь, – сообразил Жан-Франсуа.

– Oui, – кивнул Габриэль.

– Она двигалась.

– Ну еще бы, – вздохнул Габриэль. – По воле некой темной алхимии моя кровь зажила собственной жизнью, она впитывалась в пергамент, открывая мне тайное послание.

– Грех гордыни, де Леон, – улыбнулся историк. – Он верно тебе служил.

– Или мне сам дьявол ворожил. – Габриэль пожал плечами.

Как бы там ни было, я дрожащими руками поднял с пола клочок пергамента, и на оборотной стороне карты кровь образовала слова, словно в книге из запретной секции библиотеки.

Я смотрел на эти слова так пристально, почти прожигая пергамент взглядом. Мысли пришли в беспорядок. Это было тайное послание Лауры Восс, предназначенное только для глаз Вечного Короля.

Но что оно значило?

Той ночью, когда Астрид и Хлоя, крадучись, словно кошки, вошли в библиотеку, я уже ждал их на месте. Не успела дверь за ними закрыться, как я вышел из тени, держа в руке полоску пергамента, письмена на котором уже скрылись.

– Вот оно, – сказал я.

Девушки вздрогнули: Хлоя испуганно потянулась за ружьем, а Астрид схватилась за сердце.

– Ах ты сволочь поганая, Габриэль…

– Вот он, ответ. Глядите.

Девушки поморщились, когда я клыком пронзил себе подушечку большого пальца. Капнув на пергамент кровью, я поднес его к тусклому свету, чтобы уже и сестры-новиции увидели, как проявляется шарада.

– Тайное послание Вечному Королю от его дочери, – сказал я.

– Великий Спаситель… – прошептала Хлоя.

Астрид взяла у меня клочок бумаги, еще выше вздернув брови.

– Смотрю, поэтесса из нее не очень. Парочку веков поупражняться, и эта сучка…

– Аззи, – со вздохом одернула ее Хлоя.

– Простите. Мне надо покурить.

– Что это значит? – спросила Хлоя.

– В том-то и беда, сестра-новиция, – признался я. – Понятия не имею.

Я расхаживал из угла в угол, Хлоя моталась за мной хвостиком, а Астрид щурилась на письмо в скуднейшем свете луны.

– Я весь день над этим голову ломал. Думаю, Серорук был прав: эти сволочи знают свою добычу. Держат нас за дураков.

– Так это все была уловка? – спросила Хлоя. – Лаура Восс оставила вдоль хребта Годсенд жирный след, чтобы вы пустились за ней в погоню?

– Эти создания веками таились в тени, и думаю, Лаура не просто так проехалась вдоль Годсенда. Оценивала гарнизоны, прикидывала, какие силы есть в распоряжении императора. Видимо, это задание было очень важно для Фабьена Восса, раз он отправил свою возлюбленную дочь. Лаура стала его глазами в Нордлунде.

– Но в этой загадке говорится о чем-то более глубоком, чем план, который ты раскрыл, – заметила Хлоя.

– Я знаю. Иначе зачем было это прятать? Вот только Лаура знала, что мы идем по ее следу – она сама говорила, – и отправила отцу дюжину воронов, каждый из которых, видимо, нес Фабьену по экземпляру послания. Думаю, она предвидела, что мы хотя бы одного из них да перехватим. Нам она подбросила карту, а для отца послание скрыла в крови.

– Авинбург – это уловка, – сказала Астрид. – Изабелла ведет армию совсем не туда.

– Oui.

– Значит, Шаринфель?

Я вышел к большой карте на полу и прошелся вдоль хребта Годсенд до самой южной заставы. Представил, как Серорук и мои товарищи едут на подмогу. Если Восс правда нападет на Шаринфель, этой тысячи солдат и горстки инициатов хватит, чтобы гарнизон выстоял. Но мне по-прежнему было неспокойно.

– Боюсь, все не так-то просто. Пиявки лгут напропалую.

– Ни в смерти, ни в правде ответ не ищи, сквозь кровь и огонь со мной в танце лети. – Астрид нахмурилась. – Напоминает детские стишочки. Нет, ну серьезно…

– Если не считать посредственного исполнения, то в этой загадке и кроется ответ, – сказала Хлоя.

– А я его не вижу, – зло произнес я.

– Что ж, надо нам раскрыть глаза. Возможно, Бог для того и свел нас вместе.

– Сестра-новиция, ничего нового я не услышал.

– Ну так думай! – вскричала Хлоя. – Может быть, Лаура оставила какие-то подсказки? Пока мы тут стоим, императорская армия спешит на битву, которой так и не случится, а если Вечный Король перевалит за хребет, то вся империя падет под натиском его окаянного воинства!

Мы с Астрид переглянулись, и в ее глазах я увидел, как рождается догадка, которую сам тут же и озвучил:

– Воинство…

– Хлоя, – сказала Астрид. – Ты гений, ma chérie.

– Прости, что?

– Ангелы воинства небесного, – прошептал я и, глядя на сестру-новицию, пошел вдоль хребта Годсенд, по пути притопывая у каждого из пиков. – Каждая из вершин названа в честь одного из них! Сари, ангел казней, Эванджелин, ангел воздержанности, и вот, взгляни сюда! Правосудие и надежда, милосердие и благость, смерть и истина. Они же стоят парами! Это горные перевалы! – Я опустился на колени у гор Мон-Санаил и Мон-Габриэль, ангелов крови и огня. – Лаура не просто оценивала наши силы, она смотрела, каким перевалом будет лучше пройти! Один из рабов Восс говорил об этом в Косте: хозяин идет, и путь его будет отмечен кровью и огнем!

– Вечный Король вовсе не огибать хребет собирается, – еле слышно проговорила Астрид.

– Этот подонок перевалит через него. – Я ткнул пальцем в карту. – Вот здесь, у Близнецов.

Хлоя нахмурилась.

– Сейчас разгар зимы. Ветра на вершине Годсенда такие, что кровь обратится в лед, а снег лежит глубиной в сотню футов. Никакая армия не перевалит.

– Армия живых – нет, но наши-то враги – нежить.

Пристально глядя на карту, Хлоя прошептала:

– Господи Всемогущий…

– Надо отправить известие Изабелле, – сказала Астрид.

– Надо. – Я кивнул. – Однако Восс получил весточку от дочери уже, наверное, несколько недель назад. Несметный легион в пути. Если даже мы прямо сейчас отправим гонца и Золотое воинство развернется, они могут не успеть к Близнецам вовремя.

– Что же ты предлагаешь? – спросила Хлоя.

– Остановить их, разумеется.

– В одиночку?

– Братья очага все еще здесь. Аргайл, привратник Логан и прочие.

– Ночные дозорные и кузнецы? – вскинулась Астрид. – Против тьмы порченых и Бог знает скольких высококровных?

Я глянул в сторону окна, на собор, под которым располагалась темница.

– В Сан-Мишоне есть еще по меньшей мере два брата, которые могут мне пригодиться.

– Это безумие. Чистое безумие, дьявол подери!

– Я бы сказал, безрассудство.

– Сотри уже с лица эту мальчишескую ухмылку, Габриэль де Леон!

– Если есть предложение получше, я весь внимание, ваше величество. Для верности мы пошлем к императрице гонца и еще одного – к Сероруку. Но пока весть до них не дойдет, на пути Фабьена Восса в Нордлунд стоим только мы трое.

Я встал и отряхнул руки.

– Поэтому, прошу простить меня, мадемуазели, но мне пора будить настоятельницу.

– Спустя два часа мы стояли под снегопадом у конюшни Сан-Мишона, выдыхая в ночной зимний воздух облачка белого пара. Я оглядел нашу компанию: каждый из них нес бремя целого мира на плечах. Привратники Логан и Мика, дюжина чернопалых из оружейной, помощник архивиста Адамо, Насир, несколько поварят, двое конюхов, Каспар и Кавэ, и, разумеется, Батист с Аароном, которых только-только выпустили из темницы под собором.

Старушке Шарлотте не понравилось, когда я прервал ее бдение, примчавшись и заколотив в двери женской обители. Так я поступил, едва Хлоя с Астрид вернулись в кельи. Впрочем, настоятельница выслушала меня, и ее покрытое шрамами лицо мрачнело по мере того, как я рассказывал о своих опасениях, стратегии Восса, отчаянном плане обороны и о том, что мне понадобятся все, кто есть. Идти я предлагал на верную погибель, но настоятельница, к своей чести, отдала ключи от камер Батиста и Аарона почти не противясь, а вместе с ними – и дюжину фиалов санктуса, шоколадно-темного и медово-сладкого.

– Да хранит тебя Господь Всемогущий, инициат

– Да хранит Он всех нас, настоятельница.

Я подошел к юному Кавэ и вложил в его ладонь карту от Лауры. Его брат Каспар уже вскочил в седло.

– Мчите во весь опор, братья. Каспар, ты ищешь Золотое воинство. Кавэ, ты – на юг за Сероруком. Быстро, как ветер.

– Да пребудет с тобой Господь Всемогущий, Львенок. – Каспар обернулся к брату. – И с нами со всеми.

Я стиснул руку Кавэ и тихонько произнес:

– Когда вернешься, брат, мы с тобой пошепчемся о вас с сестрой Ифе. Это если я, конечно, уцелею, что вряд ли.

Парнишка ответил хмурым взглядом, но все же кивнул один раз.

– Ну, скачите!

Я хлопнул лошадей по крупам и произнес молитву вслед умчавшимся в ночь парням. Братья-кузнецы Батиста нагрузил фургоны, и я как раз проверял бочки в них, когда услышал лязг цепи. Подняв голову, увидел, что к нам спускается платформа подъемника.

Я вопросительно взглянул на Логана.

– Привратник?

– Ниче не знаю, малец, – сурово произнес тощий.

Наконец платформа с глухим стуком опустилась на снег. На ней стояла дюжина сестер Серебряного ордена, одетых в зимние пальто и окованные серебром сапоги – которые они, несомненно, вынесли из оружейной. С собой они прихватили колесцовые ружья, рога с черным игнисом да мешочки серебряных пуль. Среди сестер были Шарлотта, Эсме, Хлоя и, что самое странное, Астрид

– Настоятельница? В чем дело?

– Сам не видишь, инициат?

Я посмотрел в глаза Шарлотте, а парни и мужчины тем временем зашептались.

– Настоятельница, я…

– Я не спорить сюда спустилась, инициат де Леон. В отсутствие аббата Халида и серафима Талона я – главная люминария обители. Однажды ты сам сказал, что серебряные угодники не сумели бы служить своей цели без сестер. Согласна с тобой, полностью. А если твои опасения оправдаются, то тебе, во имя благой Девы-Матери, пригодится любая помощь.

– При всем уважении, настоятельница, – тихо обратился к ней Аарон, – но какая от вас помощь?

Шарлотта бросила на него неодобрительный взгляд и вскинула ружье.

– Аббат Халид потратил уйму времени, обучая нас самообороне при помощи этих отвратных штуковин, и мне кажется, Бог требует от нас защитить империю. С Его милостью и благословением мучеников, именно этим мы и займемся.

Я оглядел стоящих под снегопадом сестер и новиций. Я заметил страх, разумеется: дрожащие колени, широко распахнутые глаза и поджатые губы, – но еще я увидел, как стискивают они зубы и сжимают кулаки. Увидел убежденность в том, что Господь Бог не оставит их. Увидел веру.

– Ваше участие в нашем отряде – благословение, сестры, – сказал я.

Шарлотта обратилась к подопечным:

– Те из вас, кто умеет держаться в седле, езжайте верхом. Остальные – по повозкам. Живее, живее.

Сестры и новиции повиновались: большинство устроилось в повозках, но нашлись и те, кто при учтивой помощи братьев оседлал сосья. Я поравнялся с Астрид и помог ей взобраться на спину отважной кобыле по кличе Река. Потом, понизив голос, чтобы никто не услышал, и выразительно поглядев на нее, спросил:

– Что, во имя Вседержителя, ты творишь?

– Прекрасная погодка для верховой прогулки за город.

– Это не шутки. Разве не ты говорила, что войну следует оставить воинам?

Астрид оглядела девушек и парней, этот жалкий отрядик, что ехал прямиком в распахнутые челюсти преисподней.

– Это трудно, когда война сама пришла на порог.

– А что стало с той стервой с черным сердцем, которая только и думала, как бы сбежать отсюда?

– О Габи, – грустно улыбнулась Астрид. – Если все завершится так, как, скорее всего, и должно завершиться, то я сбегу.

От страха за нее у меня защемило в груди. Астрид посмотрела мне в глаза, и по ее лицу я прочел, что она думает о той ночи в библиотеке; в ее глазах мелькнул проблеск желания, отчего кровь у меня в жилах запела. Но при Шарлотте, при братьях и сестрах я не посмел ничем выдать нас. И, Бог свидетель, времени спорить не было.

Вздохнув, я решил смириться с отчаянным положением дел. Помог Астрид и сам оседлал Справедливого. Батист, зашнуровав воротник, взглянул на меня.

– Молюсь всем семерым мученикам, чтобы ты оказался неправ, Львенок.

– А уж я как молюсь, – ответил я, натягивая перчатки. – Но, как говорил Серорук, мудрый в бою молится Богу, но и мечом работать не забывает.

– Помнится, он и про героев еще что-то сказал, – пробурчал Аарон.

Я оглядел наш отряд – крохотный язычок пламени в море ночи. От страха у меня внутри все леденело. Я знал, что мы почти наверняка едем на верную гибель, и если мы дадим страху овладеть нами, то не сдвинемся с места. Надо было произнести речь, и вот я стиснул в руках поводья, стараясь скрыть дрожь, привстал на стременах и громко заговорил:

– Я не знаю, что ожидает нас в конце пути, но знаю наверняка: мы посмотрим в лицо ужасу. Однако смелость – это воля делать то, на что не решаются остальные, и в руках небесного воинства мы неуязвимы. Я заглянул в глаза нежити и не дрогнул, схватился с принцессой вечности и выжил, и теперь говорю от сердца: я рад, что буду сражаться с вами плечом к плечу.

– Véris, Львенок, – улыбнулся Батист. – Véris.

– Ага, славная речь. – Логан огладил усы и подмигнул мне. – Для северного красавчика и скотоложца, любителя овечек.

– Merci, добрый привратник.

И мы выступили в путь – войско меньше полсотни человек против армии в десять тысяч. Но ехали мы так, будто впереди нас ждали объятия рая. Двигались на запад, а настоятельница Шарлотта и сестры пели гимны; стояла лютая стужа, густо сыпал снег. По пути мы останавливались только для трапезы и ночлега, а к ночи некоторые замерзали так, что едва могли двигаться. Лагерь мы разбивали у обочин, и в мрачной тени Годсенда я воображал себе, как по ту сторону хребта собираются голодные страшилища. Каждая минута отдыха означала упущенное время.

Так проходили дни.

Мы ехали неровными предгорьями, и вскоре впереди показались и стали подниматься Близнецы. Я молился, чтобы ангелы Санаил и Гавриил присматривали за нами во сне. Ветер сек, будто саблей, а разряженным воздухом было больно дышать. У передней повозки сломалась ось, и путь мы продолжали только с одной. Ночью две сосья замерзли насмерть, а четыре сестры и один брат не выдержали холода и повернули назад. Я надеялся, что Астрид тоже сломается, и взглядом молил ее вернуться всякий раз, как смотрел на нее, но она продолжала ехать дальше, ссутулившись и дрожа, твердая, будто сталь. Мы все поднимались к перевалу между Кровью и Огнем, забираясь выше, где было еще холодней и тоскливей.

На двенадцатый день налетела буря, и мы уже не видели рассвета. Морозы ударили лютые, и еще с полдюжины человек не смогли забраться в седла, и среди них была малышка Хлоя. Мы решили, что они останутся и направят Золотое войско, когда оно придет на подмогу, тогда как остальные пойдут к перевалу пешком. Дорога для повозки была слишком опасна, и пришлось нам с братьями тащить бочки через серые сугробы на спинах. Впервые в жизни я испытал благодарность за темную силу, которой благословил меня отец.

Наступила ночь, но у костра не звучало гимнов. Мысль о воинстве, которое может перевалить через эти горы, давила на всех, а над головами у нас нависли такие слои снега, что никто не решался произнести ни звука. Отчим научил меня читать лед и снег. Я помнил: в рассказах о том, как шум вызывает лавины, правды нет, но вдруг за нами подслушивали в темноте. Поэтому мы молчали.

На следующий день мы продолжили восхождение, но теперь с холодом и воющим ветром сражалось всего две дюжины человек. Даже в полдень мы видели только бледный свет наших фонарей да краткие проблески молний, пронзающих вершины. И вот наконец к закату ветер ослаб, а мы вышли на перевал между Огнем и Кровью.

Две дозорные башни-близнеца гордо стояли под натиском бури, устремленные ввысь, словно обращенные к небу персты. Возвели их еще во время Войн веры, по образу ангелов, в честь которых эти пики и получили имена. Ветер дул с севера, и башню Гавриила почти занесло; из снега торчала лишь темная рука. Сугроб напоминал склон отвесной горы глубиной в сотню футов и весом в несчетные тонны. Вот мы и устроились под защитой распростертых над нами крыльев Санаила.

Рядом со мной рухнул Аарон: он высоко зашнуровал воротник для защиты от ветра и привалился к бочке, пытаясь отдышаться. Батист сгорбился, кутаясь в обледенелые меха, вглядываясь в просторы долины по ту сторону перевала. Настоятельница Шарлотта и ее сестры – среди которых была Астрид – стояли, сгибаясь под ветром. Вот уж не думал, что новиция Реннье выстоит и дойдет с нами.

Поначалу мы ничего не увидели, даже когда сверкнула, озарив серые просторы с тальгостской стороны хребта, молния. Склон внизу и деревья скрывались под невероятно глубоким слоем плотного снега: никакая армия людей не сумела бы пересечь эту гибельную пустошь, не замерзнув насмерть или не вызвав лавину.

Зубы у меня стучали так сильно, что я едва мог говорить.

– Есть у к-кого-нибудь в-выпить?

– Б-б-больше н-н-нет, – прошипел Логан.

– Ничего не вижу, – выдохнув пар, сказал де Косте – Ж-ждать д-долго нельзя. Мороз уб-бьет нас, Габриэль.

– Какие н-новости, братья? – окликнула нас Шарлотта.

Батист достал окованную серебром подзорную трубу. Я вытащил свою и устроился подле него, осматривая долину внизу. Тянулись минуты, а я так и не увидел ничего, ни следа опасности на мерзлых просторах. В голове мелькнула мысль, что Несметный легион уже миновал проход, но я отмел ее как глупость: мы бы тогда встретились по пути наверх. Тогда меня посетила тщетная надежда, вдруг я ошибся и прямо сейчас силы Вечного Короля волнами разбиваются о стены Авинбурга. Но вот сверкнула молния, и у меня сперло дыхание, когда на краткий и яркий, как утерянные дни, момент среди озаренных вспышкой серых вихрей я разглядел то, что взбиралось на гору.

– И это были… – сказал Жан-Франсуа.

– Вампиры.

Габриэль сглотнул.

– Тысячи и тысячи вампиров.

– Благой Спаситель, – шепотом взмолился я.

– Ч-что ты видел? – вскинулась Шарлотта.

Батист опустил подзорную трубу и тихо ответил ей:

– Они ид-дут.

– Много? – спросила Астрид.

Я оглянулся на нее и, тяжело сглотнув, сказал:

– Много.

– А нас всего две дюжины. – Батист обернулся к Аарону. – Две дюжины против тысяч.

Я оглядел наш отряд: все до единого боялись и смотрели на меня, на человека, который их сюда привел. Они знали, как тонок лед у нас под ногами и как велики шансы умереть. На тех замерзших склонах, в тени ангельских крыльев я кое-что усвоил – о том, каково вести за собой людей. Неважно кого.

– И что же? – спросил Жан-Франсуа.

– Когда твой мир катится в тартарары, нужен лишь тот, кто говорит уверенно. Так, будто знает, что делать.

– Во время испытания крови, – заговорил я, – серафим Талон сказал мне, что в величайших ужасах рождаются величайшие герои, а брат Серорук любил повторять, что быть героем – глупо, и героя поджидает дурная смерть, вдали от дома и очага. – Я перекрикивал ветер, пытаясь разжечь пламя, которое прогнало бы холод. – Мне кажется, правда где-то посредине. Один или два подвига – именно их ищет мудрый. Одно или два мгновения, которые продлятся жизнь. И этот миг – тот самый. Миг, вспоминая который, вы улыбнетесь на смертном одре. Другие будут жалеть, что не разделили его с вами. И рассказывая о нем за многие мили отсюда, спустя многие годы, вы скажете: в то мгновение – а может, оно будет не единственным – я стоял среди героев и был одним из них.

Я оглядел своих людей и обнажил клыки в свирепой улыбке.

– Миг настал.

Аарон кивнул.

– Настал.

– Настоятельница Шарлотта, постройте сестер-стрелков в ряд, от башни и до обрыва. Половина стреляет, другая – заряжает. Сдерживайте врага всеми силами.

– А ты что собрался делать? – спросила Шарлотта.

– Буду сдерживать его внизу, пока наши братья чернопалые спасают наши зады. – Обращаясь к Батисту, его товарищам кузнецам, я стукнул кулаком по бочкам с черным игнисом. – Больше всего снега скопилось вдоль северного гребня. Вон там, под башней Гавриила. Нескольких бочек хватит, чтобы обрушить лавину на головы этим уродам. Сойдут сотни тысяч тонн снега. Только отмотайте запальные шнуры подлиннее и отбегите подальше. – Я тяжело сглотнул. – И как-нибудь предупредите меня, перед тем как взрывать. Внизу будет жарко.

– Их тысячи. – Шарлотта нахмурилась. – Будет бойня.

– Возможно. – Я кивнул, оглядывая нашу группу. – Но мои друзья – высота, которую я не сдам. Даже ценой жизни.

Аарон проверил серебряные бомбы у себя в бандольере.

– Я с тобой.

– И я. – Батист вскинул тяжелый сребростальной молот. – Солнечный Свет жаждет испить крови. Братья Ноам и Клемент установят заряды.

Аарон нахмурился.

– Батист, ты же кузнец, а не…

Батист перебил его поцелуем.

– Молчи, любимый.

Я достал из кармана серебряную трубку. Аарон задышал чаще, глядя, как я набиваю чашечку санктусом, который мне выдала Шарлотта: дозу я отмерил больше, чем мы когда-либо вкушали. Астрид не сводила с меня темных глаз, когда я чиркал огнивом и затягивался. Чудовищный аромат и божественное безумие наполнили мои легкие и выплеснулись через жилы, поднимая меня к замерзшим небесам.

Потом я снова набил чашечку и протянул трубку Аарону, и тот выкурил дозу за одну затяжку. Де Косте напрягся всем телом, выпустил длинные и острые клыки. Жилы у него на шее взбухли, когда он выдыхал облачко алого дыма. Его глаза стали красные-красные, расширившиеся зрачки заняли всю радужку.

– О Боже, – выдохнул он, краснея, словно кровь. – Боже.

Аарон вонзил сребростальной меч в снег и расстегнул пальто, сбросил его с себя вместе с блузой. Я сделал то же самое, и вот мы оба встали, облаченные в серебро, посреди серой пустоты. Кузнецы тем временем подхватили бочки с игнисом и двинулись наверх к снежному наносу под башней Гавриила. Шарлотта, Астрид и прочие сестры выстроились в линию у края, а привратники Логан и Мика приготовились их прикрывать. Я встретился взглядом с Астрид, но сдержал язык за острыми зубами. Воспоминания о ее поцелуе жгли сильнее санктуса. Она улыбнулась мне – одной из тысяч своих улыбок, которая поймала меня и захватила крепко, прогнав из моего сердца остатки страха.

– Миг настал, Габриэль де Леон.

И когда мы с Аароном и Батистом устремились навстречу нежити, весь мир задрожал. Я сам не заметил, как выхватил Львиный Коготь, а в другую руку взял горящий факел. Ужаса я не испытывал. Мыслей о друзьях, семье или улыбке Астрид не осталось – лишь кровогимн. Он грохотал с такой силой, что я даже засмеялся. Вот так взял и засмеялся, летя навстречу смерти.

Во тьме мелькали силуэты, слышались шаги по снегу. Нежить заметила наш свет. О Боже, мертвые наступали, а я взглянул на товарищей, увидел, что смотрят они сияющими глазами на меня, и стиснул рукоять Львиного Когтя. Сердце так и билось о ребра.

– Пора, – прошептал Батист. – Пора тебе убить за меня чудовище.

Стоял мороз, но мы не мерзли, и мурашками покрылись только при виде рисунков на нашей коже: розы и змеи, Спаситель на колесе, поющие ангелы и ревущие львы. Мы были покрыты серебром от пояса до горла и запястий.

Оно сияло.

Сперва несильно, но чем ближе звучали шаги, тем ярче оно разгоралось: круг на снегу ширился и рос – двадцать, тридцать, сорок футов. Левая рука у меня потеплела, и я увидел, что семиконечная звезда на ладони, ангел на руке, лев на груди – все сияют тем же яростным и жутким светом.

– Бог с нами, братья, – выдохнул Батист – Мы не падем.

– Оставим страх, – прошептал я.

Аарон кивнул.

– И примем ярость.

И вот они напали.

Накинулись из тьмы, шипя и выпростав когтистые руки. Молния расколола небо, и я увидел этот рой: мертвые голодные глаза, сверкающие клыки. Порченые из Тальгоста были в тех же одеждах, в которых умерли: дворцовые наряды, крестьянские тряпки, кафтаны и вытертые куртки. Нас окружали акры бледной обескровленной плоти. Они давили числом, полагаясь на клыки и нечестивую силу, они стремились высушить весь мир до костей и низвести его до праха.

Впрочем, – великий, сука, Спаситель! – нас им было не достать. Это гнилое войско накатило потопом, но, едва коснувшись нашего света, разбилось, как вода о камень. Татуировки ослепляли их, а сребросталь косила, точно серп – пшеницу. Воздух наполнился пеплом и брызгами крови, а снег пропитался красным. Сверкнула молния, и я обернулся на северный гребень, разглядел там крошечные фигурки братьев Ноама и прочих кузнецов, что зарывали в снег у основания наноса бочки с игнисом. Над головами у нас свистели серебряные пули, бившие во тьму за пределами круга света. Черепа разлетались, кости крошились, и порченые падали.

Всякий знает, что война – сущий ад, холоднокровка, но есть в ней и частица рая. Дикая радость от того, что стоишь на ногах, а не падаешь, как того желает враг. Я не чувствовал тела. Меня царапали, ломали мне кости, но боль?.. Боль я оставил врагам. Боль и серебро.

А потом явился он.

Как будто змея коснулась зубами моей кожи. Тоскливая бесконечность бессчетных лет, прах усыпальниц забытых королей, бремя непостижимого естества, чуждого разума – они навалились на меня, придя из долгой, безрадостной ночи.

От Вечного Короля.

Вампир словно предстал передо мной во плоти: кожа, волосы, глаза – бледные, как снег, выцветшие за прошедшие, полные безнаказанных преступлений века. Юноша, сказочный и вечный, прекрасный и кошмарный, окутанный таким плотным, холодным, горьким и тоскливым отсутствием света, что у меня чуть не замерзло сердце. Он обратился ко мне мысленно, с другого конца пропитанной кровью снежной пустоши, и слова его прозвучали песней, сулящей миру погибель.

– Я тебя вижу.

– Великий Спаситель… – прошептал я.

– Я тоже его чувствую, – ахнул Аарон.

Порченые напирали, а наша сребросталь горела священным светом и алела от крови. Но я вдруг понял: эта нежить – ничто, по сравнению с тем, что следовало за ними ровным шагом, неумолимо, неотвратимо, неспешно, дабы не разрушить образ. Он приближался в окружении детей и внуков, ведя свое племя, кошмарный двор крови, и на их стороне было все время сущего мира.

У меня спиной прокричали:

– Габриэль!

Астрид…

– ГАБРИЭЛЬ!

Сердце ухнуло вниз. Я обернулся на склон, увидел факелы, горящие на бледно-сером фоне – это брат Ноам и прочие кузнецы метались во тьме и в свете пламени. Они падали, один за другим, ведь среди них мелькала знакомая фигурка, похожая на тень.

Тень, закутанную в красное.

– Лаура…

– Я обругал себя. Конечно же, эта нечестивая сука должна была явиться, чтобы встретить отца на перевале Годсенда. Лаура Восс напала со спины, точно вор, а я как дурак оставил тылы без прикрытия. Похоже, Ноам и остальные успели заложить заряды, но Лаура рвала кузнецов в клочья, не позволяя никому поджечь запал…

– Сдержишь их? – крикнул я Аарону, разрубая очередного порченого.

– Ценой жизни!

– Как дам сигнал – бегом на склон!

– Ступай, Львенок! – проорал Батист. – Господь с тобой!

Я кинулся наверх, к гребню. Рвались серебряные бомбы, распускались бутоны вспышек, лилась кровь. Кузнецы дрались отважно, но они были братьями очага, а не охоты и сражались против дочери Вечного Короля.

Их факелы гасли, погружая гребень во тьму. Небо вспорола ослепительно яркая дуга молнии, и я увидел на фоне снега ярко-красную тень, мелькнувшую в сторону башни Санаила, откуда стреляли сестры.

– Шарлотта, назад! Астрид, БЕГИ!

В темноте раздался крик, и сердце у меня сжалось, но вот я оказался среди сестер и новиций. Вскинул меч и кинулся к вампирше, омытой светом моей эгиды. Руки Лауры были по самые плечи в крови, рот и шея – окрашены багрянцем; всякое сходство с красавицей, которую я видел в Косте, пропало. Теперь я видел чудовище в истинном своем страшном обличье.

Ускользнув от удара и выйдя за круг света, принцесса вечности встала во весь рост. Красное платье струилось вокруг нее дымкой на морозном ветру, а длинные рыжие волосы липли к мокрой от крови коже.

– Прочь! – зло велел я ей. – Во имя Господа и Спасителя!

– Однажды я говорила тебе, мальчик: Бог не властен надо мной.

Сестры сгрудились позади меня, ища спасения в свете эгиды. Среди них была Астрид, я ее почувствовал и тихо вознес благодарственную молитву. Но на снегу лежали тела других сестер – растерзанных и истекающих кровью; среди павших были привратники Логан и Мика. Аарон с Батистом внизу сдали позиции и пятились под натиском неумолимого прилива. До того как легион взберется на гребень и перевалит на другую сторону хребта, оставались считаные секунды.

Лаура улыбнулась, и я ощутил, как мне в голову втекает ее яд.

– Ты падешь предо мной на колени, слабокровка. И я распробую тебя насмерть.

Мою кожу серой коркой покрывали пепел и кровь, а моя эгида горела священным огнем. Лаура прищурилась, глядя на него, и я метнул последнюю бомбу. Опаленный, махнул мечом, вкладывая в удар всю силу, и сталь достигла цели. Вот только кожа Лауры была как камень, а кулак тараном врезался мне в живот.

Из меня вышибло дух, что-то внутри порвалось. Отлетев назад, на камень, я сквозь черные звезды перед глазами увидал, как Лаура склонилась надо мной и потянулась, готовая добить.

Вдоль хребта громыхнуло, подобно небольшой грозе, несколько взрывов. В лицо, грудь и шею Лауре ударило с полдюжины зарядов чистого, благословенного серебра, и она пошатнулась, покрывшись паутинкой трещинок. Смахнув кровь с глаз, я увидал настоятельницу Шарлотту.

– Перезаряжай! – скомандовала та.

Само небо затаило дыхание, а время замерло. Я поднялся, сжал в кулаке Львиный Коготь и – вкладывая в удар остатки сил, с именем Господа на устах, – занес клинок и вонзил его в грудь Лауре.

Она опять ударила меня, когтями разрывая кожу и отбрасывая на стену башни. Камень в кладке раскрошился; у меня треснули ребра, и рот наполнился кровью. Старожил покачнулась: в груди у нее, вонзенный по самую рукоять, торчал Львиный Коготь, но эта сука, мать ее так, все не падала. Сердце у меня ушло в пятки, когда она, скривившись, взялась за рукоять меча задымившимися пальцами и вытащила его из треснувшей груди.

– Я же принцесса вечности. Мнил прикончить меня вот этой шпилькой?

Вперед шагнула настоятельница Шарлотта. На шее у нее полыхало серебряным огнем колесо, а обезображенные черты лица исказились, когда она проревела:

– Во имя Девы-Матери велю тебе: отступи!

Вампирша зашипела, заслоняясь от света рукой. Вскинула меч, который только что вынула из груди, и метнула его. Клинок раскроил Шарлотте череп, и настоятельница отлетела назад, словно тряпичная кукла. Астрид вскрикнула, на нее обратился взор бездонных черных глаз, и тут уж я заставил себя встать.

Бомбы и святая вода закончились, метать было нечего, и тогда я бросился на врага сам, повалил Лауру в снег.

Она врезала мне кулаком по черепу и оседлала, щурясь на свет эгиды. Омытые кровью руки зашипели, сомкнувшись у меня на горле. В груди у Лауры зияла дыра, но все же вампирша не умирала, ведь в ней бурлила мощь тьмы загубленных жизней. Кожа у нее была холодная, а ее глазами на меня смотрела смерть.

– И это все, на что ты способен? Как же слаб твой последний вздох? Младенцы столь любимого тобою Лорсона – и те сражались посвирепей, пока я не искупалась в их крови.

Сердце у меня замерло.

– Что?

Ее губы изогнулись в улыбке, а взгляд сулил весь ужас преисподней.

– Клятву давала я отнять все, что ты имел, Габриэль де Леон. Дом, мать, малышку Селин…

– Ложь!

Над пиками пронесся черный страшный смех.

– Дворец из твоих страданий можно соорудить, слабокровка. И в нем воссяду я на престоле из твоих мук. Все п…

На затылок Лауре обрушился Львиный Коготь – кость треснула, хлынула кровь. Вампирша, шипя и сверкая клыками, покачнулась.

– На этой горе одна королева, и это я, – презрительно сказала Астрид, занося мой окровавленный меч для второго удара. – И он тебе не слабокровка, ты, манда нечестивая.

Смерть дарует свободу. Когда знаешь, что умрешь, страх отступает. Остается лишь гнев. Ничего другого я не испытывал, когда схватил Лауру за горло. Я вспомнил, как мама заплетала мне косицу на именины, как учила носить свое имя, точно корону; как моя сестренка, маленькая чертовка, моя Селин смеется над моими похабными шутками, и письма, оставшиеся без ответа. Последней в памяти всплыла другая сестра, милая моя Амели, та, которая рассказывала нам на ночь сказки и танцевала под мелодию у себя в голове. Моя семья. Мое сердце. А эта пиявка все отняла. Я снова вернулся на раскисшую площадь Лорсона, в тот день, когда вернулось домой то, что оставалось от Амели, и в голове у меня знакомой песней вновь прозвучало имя: «Эсани».

Я крепче сжал горло Лауры и ощутил, как во мне закипают ненависть и ярость. Шея Лауры стала чернеть, и вампирша вытаращилась на меня, раскрыв рот. Она схватила меня за руку, но я все стискивал пальцы, а из щелей у нее на коже повалил пар: кровь вампирши закипала.

– Отпусти меня!

Она завопила, когда ее бессмертная плоть занялась огнем: фарфор прогорал до костей. По руке у меня стекала, исходя паром и обжигая, кипящая кровь, но я держал Лауру, отрывая ее от себя и укладывая в снег. Ее плоть крошилась в моих пальцах. Лишенные возраста глаза расплавились и сползли у нее по щекам, словно свечной воск, и вампирша заверещала:

– ОТЕЦ!

В ответ из разделявшей нас тьмы раздался рев, наполненный чистейшим гневом. В нем я услышал боль и ненависть, что не пройдут за вечность. Но вот, испустив последний вопль, Призрак в Красном выгнула спину и вывалила изо рта кипящий язык; тогда же обманутое время настигло ее и обратило в прах. От Лауры Восс осталась только дымящаяся язва в снегу да клочки красного как кровь платья.

Я кое-как поднялся на ноги. Астрид посмотрела мне в глаза.

– Габи…

– Укройтесь в башне! – задыхаясь, велел я. – Бегом!

Еще не отдышавшись, истекая кровью, я побежал по багряному снегу к зарядам игниса. Аарон с Батистом оставили поле боя внизу, и в спину им выл Несметный легион. Я проорал: «ЖИВЕЕ!», подбегая к сугробу и ища в свежевыпавшем снегу запальный шнур. Наконец, нашарив огниво, я поджег его. Шнур плюнул искрами, огонек с шипением пополз к бочкам и заключенной внутри смерти.

– Де Косте! Батист! – прокричал я. – БЕГИТЕ!

Сам устремился вверх по склону, хрустя снегом, к единственному спасению, какое видел. За спиной у меня рванул игнис, но грохот приглушили вой бури и плотный снегопад. Зато снизу донесся пугающий звук, похожий на топот исполинских сапог. Оглушительный треск, с которым раскололся слой недавно выпавшего снега на склоне Гавриила у самых ног статуи.

Гора заходила ходуном, и я чуть не упал, а тут поползла еще и верхушка сугроба. Я перепрыгнул через кромку белой волны навстречу единственной надежде – вытянутой руке высоченного ангела, все еще погребенного под снегом. Меня спас, наверное, кровогимн. Да еще десница Бога, пожалуй. Я рухнул на раскрытую ладонь Гавриила, цепляясь за каменную кладку башни, тогда как мир кругом разваливался на части.

Гром прокатился по всему Годсенду. Один Бог знает, сколько я обрушил снега. Эта серая приливная волна скатывалась по склону, набирая вес и скорость, а когда смелó легион нежити, я ощутил, будто мне в череп вонзились ледяные когтистые пальцы.

Я услышал клятву вечного отца, обращенную к тому, кто только что убил его возлюбленную дочь:

– У меня впереди вечность, мальчик.

Я есмь вечность.

– Я костерил себя и называл дураком всю дорогу. Все семнадцать дней пути. По одну руку от меня ехал Аарон, по другую Батист, а за спиной – неожиданно и, наверное, нежеланно – тенью плелся Серорук, вслед за которым шагала когорта ее величества в ярко-желтых табардах.

Они наткнулись на нас несколько часов спустя после сражения, застав на восточном склоне, где мы, покрытые кровью, отдыхали вместе с Хлоей и остальными сестрами, не осилившими подъема. Первыми прискакали Серорук и наши братья инициаты, а вел их запыхавшийся Кавэ. Вскоре, с рассветом прибыл и передовой отряд Золотого войска – в голове с Халидом и угодниками. Они пораженно выслушали рассказ Астрид о том, как две дюжины встали против десяти тысяч, отбросили Несметный легион назад в Тальгост и погребли его под сотнями тысяч тонн снега.

Аббат и угодники остались вместе с Золотым войском охранять перевал. Несметный легион не был побежден, и все знали, что мертвяки еще вылезут из стылого кургана, который мы им насыпали. Но, как гласит история, в тот год Фабьен Восс больше в Нордлунд попасть не пытался. Он отступил в Тальгост.

В конце концов, у него в распоряжении была вечность.

Победа меня не утешила. Я знал: нежить врет напропалую, но захотел поехать в Лорсон и во всем убедиться. Мы останавливались и давали роздых коням; я сам почти не ел и не спал, меня воротило от мысли о том, что могло ждать нас по прибытии: о семье, о доме… Однако сильнее всего терзала мысль о собственной вине. Лаура выдернула образ деревни у меня из головы еще в Косте. Это я привел ее в дом.

Габриэль опустил взгляд на раскрытые ладони и очень тяжело вздохнул.

– Когда мы прибыли, развалины уже перестали дымиться. Запах стоял до небес, а из горла у меня рвались, царапая глотку, рыдания. Я спрыгнул с коня на свежий снег и, глотая удушливый пепел, витавший в воздухе, заорал в пустоту:

– Мама? Селин!

Ответили только жирные вороны, смотревшие на меня голодными черными глазами. Трупы остались лежать там, где их бросила Лаура: она свалила их в огромную кучу, как сломанных кукол, на площади. У меня сердце сковало льдом от ужаса, когда я разглядел знакомые лица. Люк и Масси, мои друзья детства. Моя милая Ильза – она лежала, будто сделанная из тряпья и палок. По снегу, точно розовые лепестки, были разбросаны тела маленьких детей.

– Господи Всемогущий, – тихо произнес Аарон, осеняя себя колесным знамением.

Взгляд Батиста был полон скорби. За спиной у кузнеца я сквозь слезы увидел часовню: почерневшие стены устояли, а вот крыша ввалилась. Я сразу же понял, что тут произошло: богобоязненный народ Лорсона спасся на священной земле и заперся по домам, куда холоднокровка без приглашения войти бы не сумела. И Призрак в Красном подожгла кровли, оставив людям простой выбор: бежать из пламени прямиком в ее раскрытые объятия или сгореть.

Я двинулся между рядов обугленных скамей по дому Самого Бога, осматривая мертвых. Разум отказывался представлять, какими были их последние минуты жизни. Тела превратились в пепел, и я узнал лишь немногих, а в самом сердце церкви у останков алтаря нашел скрюченный труп. Этот человек обгорел почти до неузнаваемости. Священник.

– Добрый отец Луи, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Oui.

– А ведь ты молился о том, чтобы он сдох в мучениях, шевалье.

Габриэль поднял серые, как сталь, глаза.

– Oui.

– А твоя семья?

Габриэль выдохнул и еще долго не вдыхал. В этот момент он как будто усох, а широкие плечи ссутулились под гнетом лет и потерь.

– Я присмотрелся к останкам отца Луи на священной земле, которая его не спасла, а когда увидел, что к груди он, закрывая собой, прижимал еще одно тело, у меня оборвалось сердце. Труп обуглился, как головня, обтянутая черной кожей, но я догадался, что это девочка. Служка.

– Нет, – прошептал я. – Нет, нет…

Моя сестренка, моя маленькая чертовка. Моя Селин. Волосы превратились в черную солому и прах, а пальцы напоминали сгоревшие хворостинки. Я опустился на колени и закричал так громко, что сорвал голос. Коснулся ее щеки, и та хлопьями разлетелась по ветру. Тогда мне вспомнилось, что я так и не ответил на ее письма.

И уже никогда не отвечу.

Я шел как на эшафот. Люди, что приехали со мной, казались призраками. Помню, кто-то пытался заступить мне путь, а я отпихивал их в сторону и яростно ругался. Спотыкаясь, прошел через пожарище по пеплу и снегу, пока не увидел его, дом моего отчима.

Они лежали во дворе. Да и где еще им было лежать? Едва увидев, как загорелась церковь, в которой была моя сестренка, они уже не могли отсиживаться за запертой дверью. Рядом с отцом на земле валялся его старый армейский меч. Когда я был мальчишкой, отчим казался мне великаном, в тени которого я терялся. Он был не лучшим человеком и не лучшим родителем, но оставался моим близким, и видеть его на земле, сломанного и обескровленного, всего в нескольких шагах от кузницы, которой он посвятил жизнь…

Впрочем, это было ничто. Ничто, по сравнению с увиденным потом. Если вид тела сестренки опустошил меня, то при виде мама я будто треснул, как стекло. Она тянула руку к церкви, глаза ее застыли, а лицо выражало не страх, не боль и не страдания. Это был гнев. Гнев львицы, которой она была и которая стремилась вернуться к горящему детенышу.

В день, когда вернулась Амели, я познал ярость, холоднокровка. Я познал ненависть, но тогда она будто омыла меня и насытила, как святая вода. Точно огонь, ниспосланный небом. И скажу тебе по совести, холоднокровка, в тот день мальчик во мне умер. Будто сгорел с сестренкой в церкви. Меня разрушили. Убили.

Меня, последнего сына Лорсона.

Пока солдаты собирали тела и складывали их на костер, Серорук сидел со мной. Я следил, как пламя пожирает темные локоны на голове моей мама, руки моего отчима, как дым и искры устремляются ввысь, к небу мертвого дня, а Серорук похлопал меня по плечу – неловко, точно отец поневоле.

Изуродованное шрамами, его лицо было покрыто пеплом, пустую глазницу закрывала полоска кожи. Я поднял голову и посмотрел в темноту, на дым от погребальных костров и подумал, что это, может быть, кошмар, и если усердно молиться, то я проснусь.

– Мне жаль, Серорук, – сказал я. – Я столько позволил ей отнять у вас.

– На то была воля Божья, де Леон. Кто мы такие, чтобы знать замыслы Вседержителя?

Я понурил голову.

– Значит, и это – Его воля? Чтобы моя сестренка сгорела, будто хворост? А мою мать забили, точно скот? Как может это быть Его волей?

– Моя мама погибла, когда я был еще ребенком, – тихо произнес наставник. – Она была для меня всеми звездами моего неба. Помню, спрашивал себя: как могу я дальше жить, если я любил ее больше жизни? Но именно так и бывает, Львенок. Тяжелейшее бремя мы несем не на плечах, но в сердце. А те, кого забрали из нашей жизни, не умирают совсем. Они ждут нас в свете любви Божьей.

Он подался вперед, заглядывая мне в глаза.

– Вот оно, истинное бессмертие, а не та его темная подделка, о которой твердят враги. Вечность обретается в сердце тех, кто нас любит. Люби их, Габриэль, и помни, что они ждут тебя у престола Вседержителя. Просто твое время еще не пришло. – Он покачал головой. – Пока не пришло.

Я взглянул на своего старого наставника и понял, что в его словах звучит истина: есть время для горя, время петь песни и время поминать с любовью ушедшее. Но есть и время убивать. Есть время лить кровь, гневаться, закрывать глаза и быть тем, кого в тебе видит небо.

– Я буду любить их. – Я облизнул покрытые пеплом губы. – И отомщу.

Заскрипели по снегу и пеплу окованные серебром подошвы, и я, подняв взгляд, увидел Аарона с Батистом. Лица их были отмечены горем и ужасом, но вместе они стояли гордо. Братья, с которыми я рисковал жизнью. Которых я любил.

– Вернетесь с нами в Сан-Мишон? – спросил я.

Батист взглянул на Серорука.

– Нас примут?

Наш старый наставник со вздохом произнес:

– В Заветах все четко сказано, Са-Исмаэль. Слово Господне – закон, и вы согрешили.

– Я ощущал Его на том склоне, Серорук, – произнес Аарон. – Омытый Его священным светом. Бог был с нами, со мной и Батистом, когда мы обратили вспять тьму, жаждущую пожрать всех людей. Всех мужчин. Если твой Бог называет мою любовь греховной, то это не тот Бог, которого я познал.

– Куда же вы теперь? – спросил я.

– На юг, пожалуй, – пожал плечами Батист. – Ты мог бы отправиться с нами, Львенок.

– Нет. – Я улыбнулся, невзирая на боль в груди. – Мне еще предстоит убивать чудовищ.

– У тебя львиное сердце, mon ami. – Здоровяк схватил меня за руку и, притянув к себе, со слезами сгреб в медвежьи объятия. – Смотри только, чтобы эти чудовища не вырвали тебе его.

– Сердца не разбиваются, только саднят.

Я похлопал Батиста по спине, отстранился и посмотрел на Аарона. На этого напыщенного барчука, которого я так презирал, с которым бился и лил кровь и в котором не видел не то что семьи, но даже друга.

– Adieu, брат.

Аарон взял меня за руку и отвел в сторонку. Серорук молча проводил нас косым взглядом. Наконец мы остановились возле лошадей, где нас никто не мог слышать, и Аарон, отпустив меня, произнес:

– Молю Бога и Деву-Матерь, чтобы они хранили тебя, де Леон. Еще больше молюсь, чтобы ты сам себя поберег. И всего зорче приглядывай за серафимом Талоном.

– За Талоном? Почему?

– В ночь, когда в Сан-Мишон прибыла императрица, когда серафим… застал нас с Батистом… клянусь, я что-то такое ощутил у себя в голове, еще на празднике. Легкое, как перышко, прикосновение… Боюсь, Талон не случайно нас раскрыл. Он хотел от меня избавиться.

– Чего ради?

– Не знаю, но верить ему нельзя, Габриэль. Остерегайся.

Я кивнул, проглотив комок в горле.

Аарон обнял меня, и я тоже заключил его в объятия, опустошенный еще одной потерей.

– Что ж, доброго пути, брат, – пожелал он мне. – Но я не прощаюсь. Мы еще встретимся.

Я проводил взглядом Аарона с Батистом, когда те бок о бок уезжали прочь, во тьму и холод. Подумал, правда ли, что наши пути еще пересекутся. Спросил себя, может ли доброта происходить из греха, и что тогда вообще такое грех? И если Бог любит нас, то отчего так не позволяет нам самим обрести любовь? Как может Он допускать подобные страдания? Отчего счел мудрым сотворить мир, в котором обитают ужасы?

Я спрашивал себя, но ответов не слышал.

Слушать я пока был не готов.

– Настоятель Халид стоял перед собранием, под статуей Спасителя, на фоне фальшивого Грааля. Все слушали, опустив взгляды, как он своим грохочущим голосом читает проповедь, а я невольно оторвался от алтаря и посмотрел на наших почетных гостей. Оно и понятно: еще никогда Сан-Мишон таких не принимал.

Императрица Изабелла, первая своего имени, возлюбленная жена Александра III, защитника Церкви Господней, меча веры и императора Элидэна, сидела в переднем ряду, окруженная сотней солдат и фрейлинами-воительницами. В королевских желтых цветах и алмазной диадеме она выглядела великолепно; блестящими, как сапфиры, глазами следила за службой. То, что своим присутствием она оказывает честь мне, не укрылось ни от кого.

Сердце грохотало, ладони потели. Аббат же, когда закончил проповедь – а последние ноты хора угасли, как закатный свет, – обратил глаза к высоким сводам собора и небесам.

– Отец наш Всемогущий, Дева-Матерь и мученики, услышьте мою молитву. Средь нас стоит прошедший испытания крови, охоты и клинка верный слуга, коего мы сочли достойным серебряного сана. Примите его клятву и судите о нем верно.

Вставая, я ощущал на себе взгляды всех, кто пришел в собор, а сам украдкой глянул на хоры, на ту единственную, что была мне важна. Расстояние между нами показалось мне непреодолимым, но все же Астрид будто шла со мной рядом. Во рту пересохло, в животе порхали бабочки.

– На колени, инициат де Леон – велел мне Халид. – И произнеси священную клятву.

Я работал на износ, пытаясь заслужить место в Ордене, чуть не сломался на этом колесе. Утратил семью и друзей, прошел испытания – и все это выжгло во мне мальчишку, которым я когда-то был. Грех моего происхождения, за которое Бог накажет меня, и темная правда о том, кто я такой, – все это я принял как плату за право защищать то, что люблю. Тогда я еще не понимал, но каждое падение на пути, каждая ошибка, совершенная мною, вели к этому моменту. Я заглянул в глаза вечности, увидел глубину зла. Понял, какая самоотверженность потребуется, дабы вернуть его обратно в ад. И вот, когда хор снова запел, я осенил себя колесным знамением пред Спасителем, умершим за наши грехи, и опустился на колени.

– Пред ликом Господа Всемогущего, создателя земли и неба, прошлого и будущего, посвящаю свою жизнь ордену Святой Мишон.

Я есмь свет в ночи. Я есмь надежда отчаявшихся. Я есмь пламень, бушующий меж этим миром и концом всего сущего. У меня не будет семьи, только братья. Я не полюблю женщины, только нашу Матерь и Деву. Я не познаю покоя, только в раю, одесную Отца моего Небесного.

И пред ликом Господа и семерых Его мучеников клянусь: да узнает тьма имя мое и устрашится. Покуда горит она – я есмь пламень. Покуда истекает кровью – я есмь клинок. Покуда грешит она – я есмь угодник Божий.

И я ношу серебро.

– Пред ликом Господа Всемогущего, Девы-Матери, семерых мучеников и всех ангелов воинства небесного нарекаю тебя братом охоты. На колени ты опустился инициатом веры. – Халид отступил, кривя покрытое шрамами лицо в улыбке. – Встань же…

– Стойте.

В соборе установилась тишина, и все посмотрели на Изабеллу. Императрица поднялась с места и, осенив себя колесным знамением, подошла к алтарю и встала передо мной.

– Пролитая кровь взывает к долгу, – сказала она. – Проявленная доблесть взывает к награде. Мы без сомнения видим, что тебя ведет рука Божья, Габриэль де Леон. Вся империя в долгу перед тобой, и она отплатит тебе чем может.

Изабелла эффектно обнажила меч.

– Пред ликом Бога, Девы-Матери и мучеников нарекаем тебя защитником империи и хранителем Святой веры. Велим тебе быть справедливыми к нашим подданным и беспощадным к врагу и следовать всем законам земным. Ты наш меч. Наш щит. Наша надежда. Встань, Габриэль де Леон, угодник-среброносец Сан-Мишона и рыцарь Элидэна.

Собрание ликующе взревело, а сердце у меня в груди воспарило. Я оглядел лица товарищей, когда они встали: Тео и Финчер, де Северин и Филиппы. Халид улыбался, Талон неохотно кивнул. Даже брат Серорук, сурово поджимавший губы, будто чуточку скривил их в улыбке. Впрочем, сам он – я не сомневался – списал бы это на игру света. Императрица сияла, как давно утраченное солнце, а ее люди хлопали в ладоши. Тогда я снова украдкой посмотрел на хоры, мимо Хлои Саваж и сестры Эсме, поискал взглядом ту, которая была мне важней остальных. Единственно важную для меня.

Астрид Реннье.

Она мне улыбалась.

Я не мог заговорить с ней, но она, казалось, могла понять меня и без слов. И глядя на императрицу, я мысленно поклялся отплатить Астрид за все, что она для меня сделала.

Любой ценой.

Мы праздновали в трапезной, устроив пир, достойный императоров, хотя сама Изабелла не пришла. Инициаты, что еще недавно называли меня слабокровкой, ссали мне в сапоги и срали в кровать, теперь поднимали за меня кружки. Я же предпочел забыть обиды, понимая: уж лучше обзаводиться братьями, чем врагами. Я был шестнадцатилетним мальчишкой. Героем. Мечом, сука, державы. Нет славы слаще заслуженной. И все же на душе у меня лежал груз, который надо было снять. Остались еще невысказанные слова.

Я медленно поднялся с места, и в зале наступило молчание.

– За настоятельницу Шарлотту, – произнес я. – За привратника Логана. За Мишеля, Мику, Талли, Робера, Деми, Николетту и всех, кто отправился на перевал и не вернулся. За Аарона де Косте и Батиста Са-Исмаэля. – Я поднял кружку и оглядел присутствующих. – За павших смертью храбрых и потерянных братьев.

Зал накрыло тенью, но Серорук встал, провозгласил: «Santé!» – и остальные ему вторили. Мы выпили, потому что были живы и дышали, потому что даже в темнейшую из ночей может найтись повод для праздника. Цена была справедливой, улыбки широкими, и я чувствовал умиротворение. Однако где-то через час все притихли, и я, обернувшись, увидел за спиной четверых в ливреях императорского двора. Впереди всех стоял крепкий зюдхеймец с суровым, покрытым боевыми шрамами лицом.

– Ее императорское величество требует вас к себе, шевалье.

Когда ко мне обратились по титулу, я наконец понял, кем стал и чем это заслужил. Мы прошествовали в Большую библиотеку, у дверей которой стояли фрейлины-воительницы. Войдя же, я увидел ряды солдат, у ног которых были разбросаны по карте деревянные фигуры. Аббат Халид и серафим Талон уже ждали, мастер-кузнец Аргайл и мой старый наставник Серорук тоже. Однако мое внимание приковала к себе женщина в дальнем конце зала.

– Рада встрече, шевалье, – улыбнулась императрица Изабелла. – Поздравляем вас с повышением. Мы и наша империя целиком перед вами в долгу.

Я преклонил колено и опустил закружившуюся голову. Как бы отреагировали мама и Селин, увидев меня, посвященного в рыцари, перед императрицей? В груди защемило от мысли о них, но я знал, что они сейчас улыбаются, глядя на меня с небесных берегов, и Амели – вместе с ними. Знал, что они мною гордятся.

– Это честь для меня, ваше величество.

– Да, и эта честь заслужена. – Изабелла поиграла с серебряным кольцом на пальце. – Де Леон. Лев на старом северном наречии. Добрый аббат известил нас, что это имя вашей матушки.

Я опустил взгляд на перстень-печатку, который подарила мне мама, на львов по сторонам от скрещенных мечей.

– Если угодно вашему величеству, я не знал, что за чудовище было моим отцом. А моя мать… – Тут я вздохнул. – Так и не успела поведать мне о нем. Зато сказала, что в моих жилах течет львиная кровь и чтобы я никогда об этом не забывал.

– Похоже, она настоящая женщина.

– Была ею, ваше величество.

– Примите наши соболезнования, шевалье. Но, молим вас, поднимитесь. Мы бы послушали рассказ о битве при Близнецах из ваших уст. Как вышло, что вы раскрыли план Вечного Короля, тогда как прочие остались к нему слепы?

Я неуверенно глянул на Халида: тот молча кивнул, и тогда я рассказал обо всем, начиная с того, как обнаружил скрытое послание Лауры Восс. О Хлое и Астрид, разумеется, умолчал, зато поведал прочее: кровавые письмена, отчаянный марш-бросок из Сан-Мишона, Призрак в Красном и клятва Вечного Короля, что похоронным звоном прозвучала у меня в голове.

Слушала императрица молча, не перебивая, и я вновь поразился тому, какая она все-таки молодая. Изабелла была женщиной лишь слегка за двадцать, и тем не менее уже восседала на троне. Ее капитаны и адьютанты смотрели на меня ястребами; меня угнетало то, как пристально они вслушиваются в каждое мое слово. Я ощущал себя мелкой рыбешкой в большом и темном пруду. Под конец Изабелла обратилась к стоявшему подле нее зюдхеймцу:

– Как вышло, Нассар, что де Фронсак не знал об этом маневре? Нам интересно знать, чем занимается целыми днями наш генерал в Авинбурге? Как получилось, что капитан Бельмон и его разведчики не сумели вовремя определить, в каком направлении движется армия из десяти тысяч мертвецов?

– Боюсь, я этого не знаю, ваше величество, – признался Нассар.

– Нет? Похоже, что наши командиры много чего не знают, хотя им бы положено по долгу службы. И если бы не озарение, постигшее шестнадцатилетнего юношу, Нордлунд бы захватили. Сколько человек в нашей империи уже попало в рабство к этим чудовищам? А в нашей армии? А при дворе?

Я глянул в сторону настоятеля Халида, но тот взглядом велел мне прикусить язык. До меня постепенно доходило, что тут происходит. Внимательно присмотревшись к фигурам на полу, я заметил деревянных волков на берегах Зюдхейма, медведей в Оссвее, а внутри континента – россыпь роз. Внутри у меня все опустилось, когда я понял, что они обозначают.

– Остальные кланы перешли в наступление.

– Де Леон, жди, когда к тебе обратятся, – тогда и обращайся сам! – отрезал Талон.

– Все в порядке, добрый серафим, – успокоила его императрица. – Если бы не сметливость этого юного бледнокровки, Фабьен Восс уже маршировал бы к столице. – Она склонила голову в мою сторону. – Так точно, шевалье. Дивоки, Илоны, Честейны выступили на войну. Владыки крови этих жутких кланов опасаются остаться ни с чем, если Фабьен Восс заявит претензии на все и сразу. Поэтому враги наступают не единым фронтом, а с четырех сторон, а мы не знаем, кому можем доверять. – Под ее взглядом я словно прирос к полу. – Но мы не зря назвали вас мечом державы, Габриэль де Леон. Вскоре мы призовем вас на защиту империи.

На это я не ответил ничего, поскольку не знал расстановки сил при дворе, какие они ведут игры. Я взглянул на императрицу, и за фасадом ее прекрасного платья и накрашенных губ увидел стальной кулак в бархатной перчатке. Вставших у нее на пути Астрид и ее мать она смела, как сухостой, и я отчасти ненавидел ее за это. Однако на защиту Авинбурга выехал совсем не Александр III, император Элидэна и защитник святой Божьей Церкви.

– Merci за твои показания, Львенок, – сказал Халид. – Теперь оставь нас.

– Львенок? – спросила, вскинув бровь, Изабелла.

– Так мы его называем, ваше величество, – ответил Талон. – Прозвище пристало с первого же дня.

Изабелла окинула меня взглядом с головы до ног, и ее губы изогнулись в осторожной улыбке.

– Не такой уж он и маленький. – Она кивнула и снова обратилась ко мне: – Мы удовлетворены. Можете идти и примите наши искренние благодарности, шевалье. Да благословит и хранит вас Вседержитель.

– Ваше величество, если позволите… могу ли я молить вас об услуге?

– Вот дерзкий мерзавец! – взорвался Талон. – Попридержи язык, де Леон, перед…

Изабелла прервала его тираду, изящно вскинув ручку. Мое обращение не оскорбило ее, а напротив… позабавило.

– И вправду львенок. Казалось бы, мы и так оказали тебе достаточную услугу.

– Прошу не для себя, ваше величество.

– А, как благородно. Черта, достойная истинного рыцаря нашей империи. Говорите же, шевалье, и мы вознаградим вашу самоотверженность.

Я открыл было рот, но при взгляде на Халида, Талона и Серорука растерялся. Прося о подобном, я сильно рисковал, однако боялся не только за себя, но и за других. Императрица пристально следила за мной острым, как нож, взглядом.

– Оставьте нас, – приказала она, оглядев зал.

Братья неуверенно переглянулись, но в конце концов и угодники, и солдаты, и придворные со служанками – все покинули зал библиотеки, выйдя в студеную ночь. Стоило же им удалиться, как моего разума едва ощутимо коснулось нечто мягкое, словно хлопок. Быстрое, точно ртуть и едва уловимое.

Однако я успел его почувствовать.

– А ты не обычный человек, Габриэль де Леон, – сказала Изабелла. – Вот бы такую же смелость да кое-кому из генералов нашего возлюбленного мужа.

– Один друг сказал мне, что безрассудство – черта более восхитительная, нежели глупость, ваше величество, – ответил я, потупив взгляд. – Хотя я частенько не замечаю разницы.

– Твой друг мудр.

– За нее я и прошу, ваше величество.

– А, так это она. Вы скатываетесь в банальность, шевалье. Кто же эта девушка, за которую вы просите? Теперь, когда вы принесли обет, жены вам взять нельзя, это ясно.

– Астрид Реннье.

Улыбка Изабелла дрогнула. Лишь на мгновение, но я это заметил – как и проблеск чего-то мрачного во взгляде ее прекрасных голубых глаз.

Недовольство.

– Астрид еще не принесла клятв серебряному сестринству. Прошу ваше величество о милости окончить ее ссылку. Она отважно дралась при Близнецах, сделав то, на что другие не отважились бы. Происхождение Астрид – не ее вина. Ей здесь не место.

Императрица внимательно ко мне присмотрелась.

– Следовало догадаться. Такова ведь была и природа ее матери. Змея кусает всюду, где ни преклонит голову. И, как видно, в доме Бога тоже. – Поджав губы, Изабелла изучила свои ногти. – Ты влюбился в нее, да? Знай же, Львенок, что ты не первая муха, угодившая в этот горшочек с медом. У твоей дорогой Астрид при дворе было много фаворитов. Она играла на них, как на скрипках. Теперь вот она играет с тобой.

– Нижайше прошу прощения, ваше величество, – сглотнул я ком в горле, – но сестра-новиция понятия не имеет, что я прошу от ее имени.

Говорить такое мне было страшно, но боялся я не гнева императрицы. Исполни она мое желание, и Астрид я больше не увижу. Я вспомнил наши встречи в этой самой библиотеке и подумал, как, наверное, тут станет пусто без нее. И все же я не мог забыть, в каком долгу перед ней оказался и как она страдала, глядя на стены своего узилища. Без Астрид я словно лишусь части себя самого. Но сердца только саднят, говорила она мне, и за ее счастье я такую цену заплатил бы с радостью.

Благой спаситель, я и впрямь любил ее…

– Чем вы отплатите нам, шевалье, получив от нас подобный дар?

– Верностью. Преданностью до самой смерти.

– Мы твоя императрица, Габриэль де Леон. Это ты и так нам должен. – Изабелла помолчала, оглядывая деревянных волков, медведей и розы, рассредоточенные по всей империи у ее ног, и на воронов, что пока таились к востоку от Годсенда. – И все же мы не можем отрицать, что Сам Господь выделил тебя. Ты не случайно раскрыл обманный маневр Вечного Короля и выжил в бурю, кода пали столь многие. – Мы встретились взглядами; ее глаза сверкали, как алмазы в ее диадеме. – Мы думаем, что у Вседержителя, возможно, есть виды на тебя.

Тогда мне вспомнились слова малышки Хлои. Те, что она сказала в ночь, когда с неба упала звезда.

Изабелла склонила голову набок.

– Быть посему.

Мое сердце забилось так часто, что даже заболело. Наверное, откажи мне Изабелла, и оно саднило бы не так. Я низко поклонился, метя волосами по полу.

– Я в долгу перед вами, ваше величество. Ваше милосердие не знает границ.

– О, будьте уверены, шевалье, пределы у него имеются. – Императрица оглядела карту империи и твердым как железо голосом проговорила: – Наше милосердие и так у самых пределов. Посему не вздумайте прохлаждаться здесь, в Сан-Мишоне. Мы призовем вас, Габриэль де Леон. И скоро.

Изабелла протянула мне унизанную каменьями и серебром ручку, и я невольно вспомнил ту первую ночь, когда здесь, под этой самой крышей, впервые заговорил с Астрид. Когда она протянула мне ладонь, и я облобызал ее. Сегодня же я отпускал ее навеки.

Я легонько коснулся губами руки Изабеллы.

– Императрица.

– Теперь оставьте нас, – велела она.

И я повиновался, как верный солдатик.

– Той ночью я вернулся в библиотеку в обычный наш условленный час.

Я не знал, правильно ли поступаю. В животе у меня все сжалось в ледяной кулак, а сердце билось изнутри о грудину. За прошедший год ошибок, безрассудных поступков и слепых догадок я, считая себя умнее прочих, совершил и сделал более чем достаточно. И вот я, рыцарь империи, посвященный угодник, раскрывший уловку Вечного Короля, все же затаился в тени среди полок запретной секции, глядя на свет единственной свечи и гадая, не дурак ли я.

Долго, впрочем, гадать не пришлось.

При звуке осторожной поступи мое сердце забилось чаще. Ступали тихо и быстро. Хорошо мне знакомо, лабиринтом полок, заставленных диковинками и пыльными книгами, к нашему маленькому убежищу, где мы скрывались от мира. Не разозлится ли она на меня? Что скажет? И закончится ли все так, как я думаю?

И вот, достигнув конца лабиринта, он вышел на свет: уже надел маску притворного негодования, готовый выкрикивать обвинения…

– Это что еще за чертовщина?

Я спустил ноги со стола.

– Bonsoir, серафим.

Талон оглядел комнату. Стоило ему понять, что я тут один, и усы у него задрожали.

– Ждете кого-то?

– Это запретная секция, де Леон.

– Я больше не инициат, серафим. Мне всюду открыт путь.

– И что ты делаешь тут, посреди ночи?

– Вас поджидаю.

– Меня?

– Я ощутил, как вы забрались ко мне в голову.

Тощий смерил меня взглядом и процедил сквозь заострившиеся зубы:

– Как ты смеешь меня в таком обвинять? В Сан-Мишоне братья не используют свои дары друг на друге без дозволения, ты, мелкий слабокровный жополиз.

– Но иначе ты бы не пришел сюда, Талон. Надеялся застукать нас с Астрид, как ты застукал Аарона с Батистом? Хороший охотник использует слабости добычи против нее же. Желание – это слабость, не так ли? Как еще лучше избавиться от меня и сохранить ручки чистенькими, аки ангельские крылья?

– Так ты признаешься! Ты виделся здесь с сестрой-новицией?

– Но как ты узнал об этом? Если только не рылся у меня в голове.

– У меня есть глаза, де Леон. Я вижу, как она на тебя заглядывается.

– О, oui. Я не сомневаюсь, что ты присматриваешь за новициями. Решаешь, кого бы взять себе в помощницы? Сестра Ифе погибла уже несколько месяцев назад. А девочка, которую ты погубил в Косте, похоже, не уняла твой зуд?

Талон сощурил глаза.

– Что ты там сказал?

– Служаночка в замке Косте. Ты умело обставил это так, будто по шато разгуливают вампиры. Но ведь и ты оставался без пригляда, Талон, а когда показался в бальной зале вскоре после появления Лауры, глаза у тебя были красны, как кровь.

– Как и у Серорука. Я лишь выкурил трубку санктуса, чувырла ты болотная.

– Разве что от тебя не пахло им, как от Серорука. Глаза у тебя налились кровью не после трубки, а после того, как ты испил девицу. Совсем как Ифе в ночь ее гибели. – Я встал со стула и медленно направился к серафиму. – Когда Аарон предупредил меня о том, что ты залезаешь в головы, я удивился: зачем тебе избавляться от него и от меня? А потом вспомнил кое-что. Серорук лежал без сознания, когда Лаура обратилась к тебе на мосту в Косте. «Я посулила бы удовольствия, о каких ни девственник, ни святой брат не мечтал. Но ты ведь уже наш, бледнокровка». А уж когда она упомянула Ифе, ты, как болван, кинулся на нее очертя голову. Ты просто не хотел, чтобы мы с Аароном ее дослушали.

– Ах ты подонок мелкий… – зашипел Талон.

– И давно? – в гневе спросил я. – Давно ты пил Ифе? Давно с ней спал?

Талон выпучил глаза.

– Да как ты смеешь, т…

– В ночь своей гибели она приходила в собор! Стояла там на коленях перед Девой-Матерью, обхватив себя поперек живота. «Проклятие ты ниспослала мне или благо?» – вопрошала Ифе. Но лишь поговорив с Кавэ, я выяснил правду: из поездок за припасами в Бофор он привозит не только дурман-траву. Сестра Ифе попросила его раздобыть медокладезь, рябинобел и дождевику. Ты же мастер-химик, Талон, ну так скажи, зачем молодой женщине травы подобного рода?

Талон посмотрел на меня сквозь набухающие слезы.

– Ты понятия не имеешь, на что это похоже, сопляк, – прошипел он, стиснув кулаки. – Ты молод, и причастие пока тебя смиряет. Ты еще не ведаешь, каково это – лежать без сна, пока внутри тебя пожаром распространяется sangirè. Но у тебя все впереди, ты уже слышишь этот шепоток, легкий, как весенний дождик, но он усиливается, сопляк, о да. С каждым закатом крепчает, и скоро ты уже не будешь слышать ничего, лишь этот крик.

– Она была беременна, паскуда!

Талон провел ногтями по щетинистому черепу и оскалился. Шагнул в мою сторону, и я весь подобрался, чувствуя угрозу. Зверь метался из угла в угол в клетке моей грудины, и мои зубы уже заострились, как бритвы.

– Ты убил ее, – зло бросил я. – И ребенка, которого сделал ей.

– Не ребенок это был, а мерзость! Кончина Ифе стала милосердием!

– А служанка, убитая тобой в Косте? Какое милосердие ты оказал ей? Ты убил двух невинных девушек! Бесхребетный трус, который не смог, как Янник, пройти Красный обряд. Вот дерьмо, да ты опозорил и звезду, и всех, кто ее носит!

Талон с рычанием накинулся на меня, и мы, озверев от ненависти, схватились. Серафим был старше и сильнее, но меня подпитывал мой старый друг – гнев. Мы с серафимом врезались в стеллаж: во все стороны полетели щепки и пергамент. Руки Талона сомкнулись на моем горле. Он пальцами впивался мне в гортань, а я молотил его кулаками. Дал ему в челюсть, а он мне – в пах. Я с визгом сложился пополам, и тут же получил коленом в лицо: нос сплющило в лепешку, а сам я отлетел на другой стеллаж, разбрасывая старинные тома.

– Я же говорил, сопляк, – сплюнул Талон, усаживаясь мне на грудь, – что свою эгиду заслужил, еще когда ты был мутной каплей на конце своего нечестивого папаши.

Я хотел выцарапать ему глаза, но он перехватил мое запястье и клыками разорвал мне руку. Я завопил, а едва моя кровь коснулась языка Талона, как наружу из недр его души выбралось чудовище: голод, рабом которого он стал. Серафима перекосило, по белкам глаз расплылась краснота, и он с ужасающей силой схватил меня за шею и вонзил мне в горло клыки. Я с ревом принялся лягаться, бить его, хотя поцелуй уже завладевал мной: это блаженство, этот ужас, это жуткое и кровавое желание велело мне успокоиться, угомониться, закрыть глаза и, затаив дыхание, молиться, чтобы все не закончилось слишком уж быстро.

Кто-то пнул Талона в бок с такой силой, что затрещали ребра. Разбрызгивая кровь, серафим с криком оторвался от меня и покатился в сторону по раскиданным на полу страницам. Я, задыхаясь, прижал руку к рваным проколам, которые он оставил у меня на горле. Поднял взгляд и увидел окованные серебром каблуки сапог, пустой рукав кожаного пальто и бледно-зеленый глаз.

– Я не поверил, когда ты мне рассказал, малец, – прорычал Серорук. – Подумал: только не Талон. В нужный момент ему достало бы отваги поступить верно.

– Серорук… – Серафим с улыбкой попытался встать. – Позволь все объяснить, дружи…

Он хватил ртом воздух, когда меч Серорука по рукоять вошел ему в грудь и, ярко окрасившись кровью, вышел из спины. Налитые глаза серафима полезли из орбит, а Серорук провернул сребростальной клинок, кроша ребра и рассекая коварное сердце.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. – Серорук со вздохом выдернул меч. – Прости, что не уберег тебя от этого, дружище.

Талон рухнул на пол, в расползающуюся лужу крови: сребросталь вскрыла ему грудь, разорвала сердце. Обнажив окровавленные клыки, серафим посмотрел на меня.

– К-когда-нибудь т-ты поймешь, с-сопляк. – Липкая от крови, его грудь всколыхнулась последний раз. – А я д-дождусь т-тебя в аду…

Я лежал в скользкой темно-красной луже, зажимая растерзанное горло. Нос мне размазали чуть ли не по всему лицу, ноги дрожали, а пальцы были все в крови. Взглянув на тело этого подонка, я не испытал ни капли жалости. Однако я похолодел от ужаса: угодник столь высокого ранга пал так низко, и раз уж убежденный брат поддался безумию жажды, то же могло постигнуть всякого.

Любого.

– Идти сможешь?

Я заглянул в глаз Сероруку. Его лицо, как обычно, было каменным.

– Д-думаю, да.

Угодник протянул мне ладонь.

– Отведем-ка тебя в лазарет, Львенок.

Одной рукой зажимая рану, я встал.

– Merci, наставник.

– Больше я тебе не учитель, шевалье. – Он помог мне опереться на него, перекинув мою руку через плечи, и скривил плотно сжатые губы. – Ты теперь, наверное, даже выше меня.

Я мотнул головой на труп, оставленный позади.

– Если бы не вы, он бы меня убил. Похоже, вам есть еще чему меня научить.

– Не надо стыдиться, Львенок. – Серорук покачал головой, и его губ коснулась тень улыбки. – Возраст и коварство всегда могут превзойти юность и навыки.

– Я это запомню.

– Не сомневаюсь.

Мы поплелись из библиотеки в лазарет; у меня по шее и груди стекала кровь, а по снегу за нами тянулся красный след. Серорук со вздохом произнес:

– Я знал его еще с той поры, когда был в твоем возрасте. Ни за что не поверил бы, если бы из его уст не услышал. Только не Талон.

Я покачал головой, продолжая зажимать липкой рукой шею.

– Раз уж мы всю жизнь живем во тьме, стоит ли удивляться, что тьма поселяется в нас?

– Хм-м-м. – Серорук поднял взгляд к небу. К тому, что приглядывало за нами. – Нет ничего достоверного, кроме любви Бога. Жизнь – это не история, которую можно рассказать, де Леон. Ее надо прожить. Хорошие новости в том, что ты выбираешь, какой она будет: пугающим рассказом или рассказом об отваге. О потакании порокам или верности долгу. О чудовище или же о человеке.

Двери женской обители распахнулись, и за ними нас ждали свет и тепло.

– Какой будет твоя история?

– Я открыл глаза, оказавшись во тьме, где-то между сном и явью.

Присутствие Астрид я ощутил раньше, чем увидел ее саму: почуял запах ее волос, а также слабенькие нотки крови, переплетенные с нежным ароматом сушеных трав из лазарета. Затем повернул голову и увидел ее молча сидящей подле койки в темноте. И в тысячный раз задумался, каким станет это место, когда она оставит его и меня вместе с ним.

– Астрид, – прошептал я.

Она молча смотрела на меня с непроницаемым выражением на лице. Эту маску она, дочь фаворитки, приучилась носить еще при дворе. Зато глаза ее сияли, такие темные и глубокие, словно небо над нами. И я подумал: вот ведь загадка, я прибыл сюда издалека и встретил здесь такую девушку. Девушку, с которой мне пришла пора проститься.

– Надо бы мне надеть тебе на голову вот эту утку, – сказала она.

– Что?

– Из всех бестолковых, свиноголовых, ударившихся головой в детстве, сраных…

Она быстро встала, прикусив губу и прерывая собственную тираду. В лазарете было тихо, как в могиле, и громкие голоса привлекли бы любопытных кошек, но на меня Астрид смотрела яростно, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

– Мне рассказали, что ты сделал. Что ты наговорил этой адской сучке Изабелле.

– Я думал, ты обрадуешься. Ссылка окончена.

– Никто тебя об этом не просил, Габриэль!

– И не надо было. Я же знаю, каково тебе в Сан-Мишоне, Астрид. Нет муки хуже, чем бессилие, помнишь? Ты же сказала, что вырвала бы крылья ангелу, лишь бы улететь из этой клетки. Ну вот, теперь можешь ехать когда пожелаешь.

Она плотно сжала губы, гневно сверкнув глазами.

– А если я не хочу?

– Ты ненавидишь это место.

– Если бы ненависть определяла мои действия, я давно бы сдохла. Но я ей не даю!

– О чем ты говоришь?

Астрид со вздохом посмотрела мне в глаза.

– Правда хочешь знать?

В ее глазах я увидал мольбу, и в животе у меня все зажглось от света сотни горящих бабочек. Я знал, о чем она говорит. Я вспомнил негу от ее поцелуя, тоску и саднящую пустоту в груди от желания обладать недоступным. Владеть ею я не мог. Это было неправильно.

Все это было неправильно.

– Астрид… здесь у тебя нет будущего. У… у этого нет будущего.

– Ты про нас?

– Я про то, что принес клятву перед Девой-Матерью, мучениками и Самим Богом не любить женщины. А если сама останешься здесь, то скоро станешь Ему невестой.

– Так ты все же любишь меня…

Я отвернулся, чтобы она не видела ответа в моем взгляде. Но она присела ко мне на койку и развернула меня к себе, заставив смотреть в глаза. Смотреть на нее. Она была тенью на моих мыслях, когда я засыпал. Огнем моих грез, что не давали проснуться.

– Скажи, что не хочешь меня.

– Астрид…

– Скажи, и я покину это место и больше о тебе не вспомню. – По ее щеке скатилась слезинка и задержалась на дрожащих губах. – Но если ты все же хочешь меня, Габриэль де Леон, будь честен. Ибо только трус станет лелеять желание обладать чем-то, отсылая это от себя подальше. А я свое сердце трусу не отдам. Оно принадлежит льву.

Господь и мученики Его, как она была прекрасна: ее лицо в форме разбитого сердца наводило на мысли о сокровенных тайнах, глаза казались темнее всех дорог, по которым я проехал, и всех чудовищ, которых повидал, но в них мне виделся рай – только бы рискнуть, не убоявшись преисподней.

– Скажи, что не хочешь меня.

– Не могу, – прошептал я. – Боже помоги, не могу.

– Ну так бери меня, Габриэль. – Она порывисто и яростно вскинула голову. – Бери меня, а Бог, Дева-Матерь и все мученики пусть катятся в пекло.

И я забыл обо всем: запреты, законы, клятвы, что стали бы мне якорем посреди бури. Я поцеловал ее жадно и горячо, и в этом поцелуе увидел спасение и проклятие. Клятву, которую я мог сдержать.

Гореть мне на этом огне.

И там, во мраке кельи, мы раздели друг друга донага, обнялись. Она прикусила мне губу, руками впилась в волосы, села на меня сверху и, покрывая поцелуями, заставила забыть все мысли и страхи. Швырнуть все упования в пламя, горевшее между нами. Кончики моих пальцев заскользили по ее телу, вдоль изгибов и ложбинок, пока не оказались в тени между ног, такой нежной и не оставлявшей моих снов. Мы делали все тихо, общаясь взглядами, прикосновениями и сбивчивым, приглушенным дыханием, а страх разоблачения приводил нас в трепет, и это славное чувство вины вперемешку с похотью лишь добавляло сладости.

Ее губы касались моей кожи, как лед и пламя, лаская там, куда не заглянули бы смертные девушки. И я целовал ее так же, зарываясь лицом в ее бедра, теряя разум, когда она вжала меня в себя. Мы двигались неспешно, беззвучно выдыхая над укромными местами друг друга, пока не осталось только неизбежное, только огонь для нас двоих. Она царапала меня ногтями, умоляя «Трахни, меня, трахни», и когда я, затвердев, вошел в нее, плавно и глубоко, весь мир утратил для меня значение. Не осталось ничего божественного, кроме желания в ее взгляде. Я с радостью провел бы вечность в адских муках в обмен на мгновение райского блаженства внутри нее.

Она оседлала меня, и мы задвигались вместе, лезвия моих зубов касались ее атласной кожи, и она трепетала, шепча мое имя. И когда меня захлестнуло жаром, когда меня обожгло изнутри, она развернула мое лицо к себе и заглянула в глаза. В ее взгляде я прочел отчаянную нужду. Ее набухшие губы краснели вишнями.

– Укуси меня, – выдохнула она.

– Что?

– Укуси меня, Габриэль.

Зубы у меня заострились при виде пульсирующей жилки под млечным шелком кожи у нее на шее. Я этого хотел – Боже, помоги! – хотел так сильно, что больше ничего не видел, забыл вкус всего остального. Но я еще не совсем потерял себя и прогнал это чувство; я бурно дышал, пока Астрид двигалась, сидя на мне, – глубже, быстрее; теплая и невыразимо гладкая, она, как в танце, подводила меня все ближе к грани.

– Они увидят, – прошептал я. – Следы…

– Сюда, – молила она, оглаживая себе грудь. – Прошу тебя.

Нет нужды крепче потребности быть желанным. Нет на земле слов слаще, чем «прошу тебя». И я отдался этому весь, без остатка. Она затрепетала, когда из горла у меня вырвалось дикое рычание, а голод захватил меня всего. Я взял ее за волосы и с улыбкой притянул к себе. Моя нужда граничила с помешательством. Желание – с жесткостью. Она со стоном вжалась в меня крепче, а мой язык скользнул по твердому, как галька, соску; ее ногти впились мне в спину, а чудовище, которым я был, погрузило клыки в ее грудь, пронзая белое и вызволяя из него красное.

Они прижималась ко мне, выгибая спину, раскрыв рот в беззвучном крике, захваченная поцелуем. Дрожа всем телом, она стиснула меня бедрами и отдалась этому огню, а ее кровь – Боже, этот непостижимый, пылающий источник жизни! – разлился у меня во рту, проникая в самое сердце.

Тогда я познал цвет блаженства, и цвет этот был красным.

Я пил ее, как река пьет дождь. Возносясь к алому свету давно погасшего солнца, затерявшись в нем, я почти не заметил, как она соскользнула с меня и завершила дело рукой, и моя маленькая смерть разлилась по ее коже, пока я торопился сделать еще глоточек, урвать еще капельку. Ахнув, она отстранилась и, раненая, страстно припала к моим губам, деля со мной вкус железа, ржавчины и соли. Наконец мы повалились в разворошенную постель, мокрые и липкие; она опустила голову мне на грудь, и я обхватил ее руками.

И так, в тишине мы пролежали вечность. По правде, я даже не знал, что и сказать. Это была дорога в ад, и мы ступили на нее.

– Это грех, – сказал я. – Нас за него накажут. И Бог тоже.

Астрид приподняла голову и заглянула мне в глаза.

– Но мне плевать, – выдохнул я.

Она погладила меня по лицу кончиками пальцев, и я задрожал.

– Уедем?

Я покачал головой и произнес слова, которых она ждала:

– Ты же говорила, что не отдашь свое сердце трусу. Мы бы при всем желании не уехали. Да мы и не хотим.

– Значит, таков наш удел? Любить друг друга во мраке? Как лжецы?

Я зажмурился и поцеловал ее в лоб.

– Пока война не закончится. Пока песня не будет пропета.

– А потом?

– Потом – лишь мы. Навеки.

Она снова поцеловала меня, растаяв в моих объятиях. Это был пламенный поцелуй, пропитанный слезами, сладчайший грех; поцелуй, по сравнению с которым любой другой будет казаться легким. И если это табу, решил я тогда, то я готов был умереть за то, чтобы его нарушить. И там, обнимая эту девушку, я поклялся перед Богом отдать все прочее – кровь, жизнь – лишь бы он позволил мне обладать ею.

Ею. Одной.

Замолчав, Габриэль пристально посмотрел на серебряный рисунок, что она вывела у него под кожей. Услышал брачный призыв волка – одинокий вой в долгой и тоскливой ночи.

Он держал в онемевших пальцах пустой бокал, ощущая, как бежит по венам разогретая вином кровь. Казалось, приложи он должное усилие и протяни руку, сумеет коснуться ее. Нужно было только мысленно открыть окошко и поискать ее внутренним оком – она ждала его, улыбаясь, нетронутая зубами времени. Длинные черные волосы, бездонные темные глаза и тяжелая тень.

– Ты прослужил Сан-Мишону еще пять лет, – сказал Жан-Франсуа, выводя на странице своей проклятой книжонки длинные плавные линии. – И за эти пять лет твое имя стало легендой. В девятнадцать ты повел атаку на Бах-Шиде и освободил узников кровавых ферм Дивоков в Трюрбале. В двадцать освободил Кадир и прорвал блокаду Тууве. Убил старейшин кланов Дивок в Оссвее и Честейнов – в Зюдхейме, выжег гнездо старожила крови Илон, что угрожал самой короне. Тебя называли Черный Лев. Твое имя стало боевым кличем. Гимном в святых домах и проклятием при дворах крови.

Вампир оторвался от рисунка и поднял взгляд на Габриэля.

– Как же это все пропало?

– Терпение, холоднокровка, – ответил Габриэль, и в глазах вампира промелькнул темный гнев.

– Нет, Угодник, я уже проявил терпение вечных ангелов. Эту главу ты закончишь сейчас. Так как все завершилось?

Габриэль посмотрел чудовищу в глаза и поднес татуированную руку к свету.

– Терпение.

Жан-Франсуа моргнул, прочитав имя под костяшками кулака.

– Ваша дочь. Пейшенс.

Габриэль взял бутылку и плеснул себе в бокал насыщенно-красного вина. Поднес его к губам и сделал большой глоток. Во тьме снова тоскливо пропел одинокий волк. Прошла, наверное, вечность, прежде чем угодник-среброносец сумел заставить себя продолжить рассказ.

– Мы этого не планировали. Мы – я и Астрид – о таком даже не думали. Она приняла обет серебряной сестры и стала мастером эгиды в Сан-Мишоне. Я – молодым героем Ордо Аржен. Мы жили так, как она и предвидела: встречались в темноте, спеша урвать моменты близости, когда того нам позволял долг. Трахались как воры, но нам этого хватало. Мне хватало ее.

Мы были осторожны. Так осторожны, что когда она мне сообщила весть, положив руку на живот, я даже решил: уж не знак ли это свыше? На миг я, по глупости, подумал, словно это ничего не меняет. К тому времени моим заслугам уже не стало счета. Кто-то даже сказал мне, будто за тот последний год моей службы в Сан-Мишоне именем Габриэль нарекли детей больше, чем именем самого императора.

Последний Угодник покачал головой.

– Но это, разумеется, изменило все. К тому времени я нажил уйму врагов – и за пределами Ордена, и в его стенах. Тщеславие, от которого меня предостерегал Серорук, так и осталось моей слабостью. Я же не агнцем был, а львом, мать его так, и по земле ходил, точно царь зверей. Но то, что ярко горит, быстро сгорает, а мак, если вырастает выше положенного, урезают по мерке. Меня назвали клятвопреступником. Кощунником. Когда твое имя гремит на всю империю, тебе многое может сойти с рук, холоднокровка, но меня в постель завлекла отнюдь не размалеванная куртизанка. Сестра Серебряного ордена. Неважно, сколько гимнов спели в твою честь, сколько детей нарекли твоим именем. В конце концов грехи мужчине, который наставил рога Богу, отпускает священник.

Братья – и даже Серорук – требовали бросить Астрид, но я подсказал им, куда засунуть свои сраные требования. Так нас с ней и изгнали. Зато хотя бы эгиду разрешили оставить – видимо, побоялись лишиться рук. Однако после всех лет службы и спасенных жизней никому в Сан-Мишоне даже не дозволили со мной попрощаться. Финч, Тео, Филиппы, Сэв, Хлоя – никто не пришел. Мы оседлали Справедливого, Астрид устроилась позади меня, обхватив за талию руками, и, одинокие, оставшись без друзей, мы поехали во мрак.

Улыбка Габриэля напоминала восход солнца.

– Впрочем, одиночество не длилось долго, и больше мы о нем не вспоминали. Бог благословил нас напоследок. Крошечным прекрасным даром: она улыбалась, как мама, глаза у нее были папины, а кровь – без намека на бледное проклятие.

Габриэль покачал головой и тихим, изумленным голосом произнес:

– Когда я только взял ее на руки, то плакал даже больше, чем она. Я следил за дочерью, когда она спала. Просто часами стоял у колыбельки и дивился тому, как столь прекрасное создание получилось у человека вроде меня. Дочь росла, и я стал понимать: вот ради чего я родился на свет, не чтобы вести армии, оборонять города или спасать империю. Я запомнил это столь отчетливо, как вкус губ жены, как кровогимн. Грех может породить доброту, и дочь стала тому доказательством. Она была идеальна. Великий Спаситель, она была всем, наша Пейшенс.

Габриэль закинул ногу на ногу и вытянул их, шелестя кожей брюк. Запрокинув голову, он допил вино, и по его подбородку стекла красная капелька. Потом он потянулся за бутылкой и, обнаружив, что та пуста, выругался вполголоса.

– Сердца только саднят, – пробормотал вампир. – Они не разбиваются.

Габриэль кивнул.

– Так мне частенько говорила Астрид.

– Какая милая мысль.

– Сраная ложь.

– И куда же вы трое направились?

Габриэль неотрывно глядел на бокал в руках. Отраженный в нем свет лампы светлячками поигрывал в темных капельках, что еще оставались на донышке. Проведя пальцем по шрамам в виде слез на щеке, Габриэль посмотрел на мотылька, который все так же тщетно бился о плафон светильника.

– Де Леон?

– Никогда твой голос не звучит столь жалко, как когда ты взываешь к Богу, – прошептал он.

– Что?

Габриэль моргнул и, собрав глаза в кучу, посмотрел на историка. Медленно покачал головой.

– Не хочу больше говорить о них.

– Неужели надо повторять? Моя императрица требует твою историю.

– Будет ей история. – Габриэль стиснул бокал в руках так, что побелели костяшки. – Просто мне сейчас неохота говорить о семье.

– Ты здесь пленник. Полностью в нашей власти. Ты во всех смыслах мой раб, шевалье. Так что прости, – вампир подался вперед, – но неужели я хоть чем-то намекнул, что мне есть хоть малейшее дело до твоих чувств?

Бокал треснул в руке Габриэля, и из кулака на каменный пол брызнули сотни сверкающих осколков. Морщась, угодник раскрыл ладонь и посмотрел на темные, густые и сладкие капли крови.

Жан-Франсуа вскочил с места. Он будто и не двигался вовсе, но вот он уже стоит на другом конце комнаты и грозно щерится. Он смотрел на красную капель, и в его глазах читался черный голод.

– Ты с ума сошел?!

Габриэль с улыбкой вытянул порезанную руку.

– Ты что, вида крови боишься, вампир?

Жан-Франсуа зашипел, обнажив жемчужно-белые клыки.

– Я ничего не боюсь, де Леон. Только того, что сотворю с тобой, если дам голоду волю.

– И что же это ты со мной такого сотворишь, холоднокровка? – Габриэль прищурился. – Не передав своей императрице всей истории?

Последний Угодник встал с кресла и шагнул к вампиру, вытянув перед собой порезанную руку. Жан-Франсуа отступил еще на шаг.

– Как по мне, тут каждый чей-то раб.

– Мелина! – взревел Жан-Франсуа.

Дверь моментально распахнулась, и на пороге встала рабыня в длинном черном платье. Она широко раскрыла глаза, а одну руку сунула под корсаж платья.

– Хозяин?

Вампир моргнул, и тень в его глазах рассеялась. Он оправил кафтан и пышные манжеты.

– Наш гость порезался.

Женщина выпустила оружие, рукоять которого сжимала под корсажем. Скорее всего, у нее там был кинжал, хотя наверняка Габриэль не мог сказал. Сделав книксен, Мелина подошла к угоднику и взяла его за руку. Сделала она это нежно, но в ее хватке ощущалась ужасающая сила – мощь, дарованная кровью хозяина. Угодник неотрывно смотрел в глаза вампиру; он мрачно улыбнулся, видя, что тварь, хоть и вернула себе самообладание, все еще боится подойти близко.

– Порез глубокий, хозяин, – доложила Мелина. – Со временем затянется, но будет лучше, если я…

– Быстрее.

Рабыня снова присела в книксене и поспешила прочь из камеры.

– И еще бутылку, сука, прихвати! – крикнул ей вслед Габриэль.

Женщина сбежала по ступеням в вихре черного дамаста. Она вновь оставила дверь незапертой. Габриэль прислушался к ее шагам: сорок ступенек, семьдесят… Его чувства по-прежнему сохраняли бритвенную остроту. Лязгнули ключи, тяжелый замок. Хлопнула дверь.

Затем он снова посмотрел на вампира. Жан-Франсуа так и жался на другом конце камеры. Томик с историей выпал у него из рук и лежал, раскрывшись на странице с портретом Диор – еще в «Идеальном муже», одетой в идиотский кафтан. Угодник подобрал книжицу, вновь подивившись искусной работе вампира.

– Приличное сходство. – Он улыбнулся, а в груди защемило. – Польстило бы этой мелкой сучке.

– Положи на место. Кровью испачкаешь.

Габриэль бросил книжицу на кресло вампира.

– Не дай Бог.

Историк убрал с лица длинный золотистый локон и с угрозой прошептал:

– Я позабочусь, чтобы за это тебя наказали, де Леон. Я еще поставлю тебя на колени.

– Уверен, ты прямо сейчас можешь меня распробовать. Только сам же знаешь, что напрасно потратишь время, да?

– Уж времени-то у моей императрицы в избытке.

Габриэль покачал головой и поскреб щетину на подбородке, оставив алые разводы.

– Будь это так, я уже был бы мертв, вампир. Твоей императрице нужен секрет Грааля. Но ты же сам сказал: чаша разбита. Грааля больше нет. Это твои слова, пиявка. Это – твои здесь, сейчас и навсегда. И когда порожденные вами же чудовища осушат этот мир до последней капли, винить вам останется лишь самих себя.

Габриэль обернулся через плечо.

– Быстро, однако.

На пороге стояла рабыня.

– Хозяин?

Габриэль снова посмотрел в глаза Жан-Франсуа.

– Я больше не хочу говорить о семье, вампир. Так что либо ты сидишь и тихо смотришь, как я напиваюсь, либо я не трачу твое время и возвращаюсь к истории, ради которой здесь торчу.

Вампир очень долго молчал, прежде чем наконец ответить:

– Как угодно, шевалье.

Угодник вернулся на место и, морщась, сел. Рядом на колени опустилась рабыня. Она принесла котелок с кипятком и бинты; Габриэль уловил душок обеззараживающих средств: ведьмин орех и медовая обманка. А рядом с котелком…

– Merci, мадмуазель Мелина, – сказал он, хватаясь за свежую бутылку моне. – Когда меня отправят в ад, я обязательно замолвлю за вас словечко.

Жан-Франсуа медленно вернулся в кресло и, не сводя глаз с раненой руки угодника, подобрал книжицу. Оправил свой прекрасный кафтан, выдержал три вдоха и выдоха, возвращая себе самообладание, и лишь потом заговорил:

– Итак, твои маневры в Сан-Гийоме обернулись бойней, угодник. Сестра Хлоя, отец Рафа, Сирша, Беллами, Феба… весь отряд Грааля. Велленский Зверь всех перебил. Вы с мальчишкой оказались единственными, кто пережил гнев Дантона.

Жан-Франсуа изобразил легчайшую улыбку.

– А мальчишка возьми да и окажись девушкой.

Габриэль поморщился, когда Мелина вынула из его ладони длинный осколок.

Он посмотрел на семиконечную звезду, серебро чернил которой поблескивало в свете лампы.

– Еще покурить мне, надо думать, не позволят?

Историк взялся за перо и ответил хмурым взглядом.

Габриэль пожал плечами:

– Попытка – не пытка.

Тогда он поднес бутылку к губам и сделал неспешный большой глоток прямо из горлышка.

– Итак. Конец. Начало. Грааль.

– Ты девка.

– Я заметила.

– Вот дерьмо.

Я провел здоровой рукой по волосам и выдохнул плотное облачко белого пара. Диор подняла на меня взгляд: она промокла до костей, губы от холода уже синели. Мы скорчились на берегу реки Вольта, кромка которой покрылась коркой льда, словно борода снежного людоеда. А впереди, на возвышенности простерся мертвый лес. Ночь была черна, как грех, как река у нас за спиной, как сердце твари, что порвала в лоскуты наш маленький отряд.

– Вот дерьмо.

– Т-ты уже говорил это. Что с Сиршей?

– Она мертва, – со вздохом ответил я.

Глаза Диор округлились.

– Т-ты уверен?

– Дантон порвал их с Фебой на части у меня на глазах. Так что oui, я, сука, уверен.

Девушка тяжело сглотнула и стиснула челюсти.

– Сестра Хлоя?

Я посмотрел на темные голодные воды, что забрали моего старого друга и молча бежали прочь мимо нас. Глаза защипало, и я покачал головой.

– Вот дерьмо, – прошипела Диор.

– Я так и сказал.

Девица понурила голову, обхватив себя руками и дрожа. На миг мне показалось, что она вот-вот расплачется, сломается. Никто бы в целом мире не стал ее винить за это. В тот момент она показалась мне такой маленькой, такой одинокой. Но вот она заставила себя встать и, пошатываясь, побрела на мелководье. При этом она не сводила синих глаз с силуэта Сан-Гийома на утесах по ту сторону реки. Ткнула в монастырь пальцем и заорала во всю мочь:

– Я тебя убью! Слышишь меня, паскуда? Я тебе, сука, сердце вырву и заставлю сожрать его. Сучий потрох, шлюхин сын, ты…

– Довольно. – Я положил ей руку на плечо.

– Сука, не трогай меня! – Она попыталась отмахнуться.

– Она и мне другом была! – прокричал я. – Ты еще не родилась, а я уже знал ее! Но ты орешь в пустоту, а каждый миг, который мы тратим здесь впустую, Дантон использует, чтобы пересечь реку и снова вцепиться нам в глотки! Надо идти!

– Какие еще, сука, мы? – Девица принялась зло расхаживать туда-сюда по колено в ледяной воде. – Это Вольта! Ты что, забыл: дальше ты не идешь!

– Мне бросить тебя тут? Что я за сволочь, по-твоему?!

– Ну а на кой тебе оставаться? Тебе же плевать на меня! Это ты Хлое слово давал. Теперь тебе к семье пора, нет, что ли? Собирай манатки, герой.

Я присмотрелся к этой девице: полуголой, продрогшей до костей и очень злой – и в зеркале ее глаз увидел свое отражение. Я не мог винить ее за мысли, что я ее брошу. Она и правда верила, будто я – такое вот чудовище. Сломленное. Эгоистичное. Безбожное. Злое.

Мы с ней были знакомы едва ли месяц, а она уже знала меня лучше многих.

– Надень. – Я протянул ей пальто. – Иначе замерзнешь насмерть.

– Не нужна мне твоя жалость. И помощь мне твоя не нужна.

– Гордыня еще ни одному мужику не наполнила брюхо и не согрела от замерзания насмерть. С девушками то же, готов спорить. – Я снова протянул ей пальто. – Не дури.

Она еще немного посмотрела на меня злобным взглядом, а потом все же выхватила у меня одежду.

– С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно быть и помягче.

Хмурое выражение немного сошло с лица Диор, но все же благодарить она меня не стала. Молча накинула на плечи мое пальто: ей, такой тощей, оно было великовато. С белоснежных прядей у девицы капало. Она неплохо изображала злость, и я лучше многих знал, что гнев на какое-то время может согреть, но нам следовало поспешить и найти укрытие, развести костер, иначе она замерзла бы насмерть. Да и я вслед за ней.

– Идем. – Я кивнул. – Там дальше есть скалы. Если повезет, отыщем пещеру.

– А если не повезет? – спросила Диор, уже начиная стучать зубами.

– Скажем Боженьке спасибо за его последовательность.

И мы потащились вверх по склону берега, оставляя позади тень Сан-Гийома. О великий Спаситель, ну и холод же стоял в ту ночь! Блуза и брюки на мне промокли насквозь, из раны в животе текла кровь, а каждый выдох срывался с губ облачком. Силы идти мне придавала последняя доза санктуса, которую я выкурил еще в монастыре, но Диор дрожала и вскоре начала спотыкаться. Первый раз она упала через милю – запнувшись о корень, лицом прямо в мешанину снега и грязи. Руку помощи она оттолкнула и, шипя, поднялась на ноги, но через несколько сотен ярдов завалилась снова. Потом еще раз.

Губы у нее совсем посинели. Она не то что идти – дышать не могла. Сломанное Дантоном запястье у меня пока не зажило, и тогда я, невзирая на протесты Диор, здоровой рукой закинул ее себе на плечо.

– К-когда ж т-ты слезешь с м-меня?!

– Вообще-то это ты сверху.

– М-мечтать не в-вредно, с-с…

– Закрой щель, Лашанс.

Снег повалил гуще, холод пробирал до самых треснувших костей. Ноги онемели, обручальное кольцо висело на пальце ледышкой. Но вот наконец мы, слава Богу, добрались до утесов над рекой и, спотыкаясь, дрожа, я отыскал расселину в склоне из красного песчаника, за которой обнаружилась узкая пещерка. Внутри я почти ничего не видел, но на полу разглядел кости, учуял старый след зверя и его мускусный запах. Мы вошли в заброшенное волчье логово.

Я опустил Диор на пол пещеры и убрал у нее с лица прихваченные изморозью волосы.

– Лашанс? Слышишь меня?

В ответ она застонала. Глаза ее были пустыми, губы – фиолетовыми.

– Мне нужно найти топливо для огня. Не засыпай, слышишь?

Девица снова лишь невнятно забормотала в ответ, не поднимая темно-синих, будто подбитых век. Потеряй она там сознание, в себя уже не пришла бы. И тогда я, ругаясь, достал из ножен Пьющую Пепел. Опустив ее на колени Диор, стиснул рукоять так, что побелели костяшки пальцев.

– Не давай ей уснуть, Пью.

«Пальцы не для щипков даны, как и ладони – не д-для оплеух. Клинок – расклинивает, а лезвие режет, песня – д-для танцев, а красное, красное…»

– Просто… расскажи ей, сука, о чем-нибудь, ладно? Не давай заснуть.

«Ис-стории рассказать? Много их у меня».

Я положил руку Диор на эфес сломанного меча. Стоило ее пальцам сомкнуться на оплетке из вытертой кожи, как она распахнула глаза и часто задышала.

– О… о… о Боже.

– Только не надо мрачнухи, Пью, – предупредил я. – Чтоб со счастливым концом, поняла?

«Ни в коем разе, ни в коем, ни в коем разе, Габриэль».

– Я серьезно.

«Как и я, друг мой. И м-мне так жаль…»

Отпустив эфес, я выбежал во тьму. Принялся искать что-нибудь сухое, что сошло бы за топливо, пока не закончилось действие последней капельки санктуса. Я ломился сквозь лес, срывая ветки и мысленно представляя, как Хлоя отпускает мою руку и падает в темные воды. В моей гудящей голове так и звучали ее прощальные слова.

– Диор важней всего, Габи.

Хлоя Саваж. Она верила, верила в эту девицу так сильно, что даже умерла за нее.

Ну и какого хера мне было делать сейчас?

Набрав приличную охапку хвороста, я со всех своих онемевших ног бросился назад к пещере. Диор сидела внутри, скрючившись и дрожа с ног до головы. Зато была в сознании, не выпускала из рук Пьющую Пепел и во все глаза смотрела, как я развожу костер. Я умудрился не потерять огниво, которое взял у капитана, и теперь чиркал им над растопкой. На мгновение вспомнил отчима и его уроки, что он давал мне в лесах Нордлунда, когда я был еще мальчишкой.

Лорсон. Мама. Амели. Селин.

Все это осталось в прошлой жизни.

– Она поет м-мне, – удивленно прошептала Диор. – Твоя Пьющая Пепел.

Я взглянул на меч в дрожащей руке девицы. На посеребренную даму на крестовине эфеса. Прекрасную. Несносную. Совершенно безумную.

– И о чем же она тебе поет?

– О б-б-битве при Близнецах.

Я фыркнул.

– Ну тогда не верь ни слову. Пью там даже не было.

– Т-ты убил ее. С-с-сестру Дантона.

Я слегка подул на тлеющее пламя. Сломанная рука пульсировала, пальцы онемели.

– Ты видел его, – не отставала Диор. – Вечного К-к-к-роля.

И несмотря на боль, я вызвал в памяти его образ: юноша, сказочный и вечный, прекрасный и кошмарный, окутанный таким плотным, холодным, горьким и тоскливым отсутствием света, что у меня чуть не замерзло сердце. Я снова услышал клятву вечного отца тому, кто убил его возлюбленную дочь: «У меня впереди вечность, мальчик».

Я забрал меч из трясущихся рук Диор.

– Я же просил: без печальных концовок, Пью.

«Прости, Габриэль, но она должна узнать п-правду об этом, рано или п-п…»

Я убрал меч в ножны, которые прислонил затем к стене. Поворошил ветки, чтобы ярче разгорелось пламя. К рукам наконец вернулась чувствительность, запястье пульсировало. Дым уходил сквозь трещины в своде пещеры, и наше маленькое прибежище постепенно наполнялось теплом. Я стянул с себя мокрую блузу и потыкал в медленно затягивающуюся рану на животе. Дантон, эта сволочь, обработал меня на совесть, но не дожал. Я поклялся, что он об этом пожалеет. Диор молча следила за мной; в сгущающемся тепле трясло ее уже не так сильно.

– Десять тысяч, – произнесла она наконец. – Ты победил армию из десяти тысяч вампиров.

– Не в одиночку же. Я не один был.

– Если б-бы не ты, Вечный Король захватил бы Нордлунд.

– Так он его и захватил, девочка. Спустя три зимы бухта Слёз замерзла, покрылась льдом, и он пронесся по всему северу. Я просто заставил его подождать.

– Тебе тогда было шестнадцать.

– И что?

– Мне сейчас шестнадцать, и самое большее, к чему я руку приложила, это м… – Девица глянула себе ниже пояса и со вздохом добавила: – Думаю, шутки про члены уже немного неуместны.

– Мальчишки постоянно их откалывают. – Я пожал плечами. – Это хороший способ маскировки.

– Я заметила.

– Вот только зачем?

– Что?

– Притворяться мальчишкой.

Диор глянула на мои татуированные пальцы.

– Сколько лет твоей дочке, герой?

Я присмотрелся к этой странной девице. Она хоть и не притворялась больше мальчишкой, но прежний норов сохранила: уличное детство в канавах закалило ее, придало остроты. Лишило страха. Подарило заносчивость.

– А что?

– Она младше меня?

Я медленно кивнул.

– Ей почти двенадцать.

– Ну, тогда она тоже скоро начнет замечать. В отличие от тебя. Большинство папаш скорее небо на землю обрушит, чем захочет увидеть, как их дочери взрослеют. Но, готова спорить, ее мама уже заметила это. Она знает, что мир творит с девочками.

– Уж поверь, девочка, никто так не теряет сон из-за этого, как отцы.

– Будь это правдой, ты бы не спросил, с чего это я стала рядиться парнем.

Диор подергала за края висевшее у нее на плечах заношенное кожаное пальто и со вздохом напомнила:

– Ты порвал мой волшебный кафтан, герой.

– Из-за этого кафтана тебя чуть не прикончили. Снова. И магии в нем было не больше, чем в поросячьей жопе.

– Ты не прав. – Она покачала головой, глядя на меня сквозь пламя. – О, он не сдержал бы удара зачарованным клинком, не позволил бы мне странствовать по разным мирам или совершить еще что-нибудь этакое, о чем пропел бы наш бедняга Бэл. – Тут она повесила голову и принялась ковыряться в обгрызенных ногтях. – Хочешь знать, на что был способен этот кафтан?

– Хочу, не хочу… ты все равно расскажешь, мне кажется.

– В нем я могла ходить по темным улочкам, не озираясь по сторонам. В нем я могла войти куда угодно, и никто не ел меня глазами. В нем я могла говорить громко, и надо мной не смялись, а если кто начинал распускать грязные лапы, то я могла пригрозить расправой. В нем я могла делать все, в чем уже отказано твоей дочери, а ведь она начинает понимать, что именно этот мир творит с девушками.

Диор со вздохом убрала со лба пепельно-белые волосы.

– Я любила этот кафтан.

– А кто-то распускал лапы? – тихо спросил я.

Ее взгляд сделался алмазно-твердым.

– Моей маме нравились плохие мужчины.

– Моей тоже, – грустно улыбнулся я.

Диор немного смягчилась, ее лед слегка подтаял.

– Моя, насколько я знаю, вампиров в дом не приводила. Так что твоя мою, выходит, уделала.

– Вы были похожи?

– Ни капельки, – прорычала Диор.

– Я про… Эсан. Род Грааля. Ее кровь…

– Ты имеешь в виду, умела ли моя мама исцелять? – Диор злобно сплюнула в костер. – Если и так, она об этом не знала. Иначе стала бы разливать свою кровь по бутылкам и продавать, как продавала всю себя без остатка.

– Она была куртизанкой?

– Она пристрастилась к опиуму. И выпивке. Хочешь называть матерью женщину, которая продается за то, чтобы потакать пристрастию, а дочь морит голодом так, что та идет в куртизанки, то как знаешь. Я ее называла словом попроще.

– А твой папа?

Девица молча пожала плечами и показала мне папаш.

Она не знала, кто ее отец, и это нас с ней тоже роднило.

– Что стало с твоей мама?

– А что бывает с наркоманами, герой?

– Плохо кончила?

– Даже хуже.

Диор посмотрела огонь и под треск хвороста тихо продолжила:

– Ближе к концу она стала похожа на призрак: серая кожа, выпавшие зубы. Не мертвая, но и не живая. При этом из рабства так и не вырвалась. Вот такому богу она молилась. Такого дьявола винила в бедах. Ей не хватало ума понять, что они – это одно и то же.

Как-то я пропала из дому на несколько дней. К тому времени я привыкла заботиться о себе. Подружилась кое с кем. Однажды решила проведать мама. Захожу в дом, а она на полу у кровати лежит, глаза закатила. Я сразу подумала о худшем: знала, что привычка в конце концов убьет ее. Но губы у нее еще шевелились, и я решила, что ей, может быть, снится сон. Потрясла ее за плечо, и тут изо рта у нее выскочила крыса.

У меня мучительно скрутило живот.

– Благая Дева-Матерь…

Диор покачала головой и глубоко вздохнула.

– Эта хрень снится мне почти каждую ночь.

– Сколько тебе тогда было?

– Лет двенадцать. Потом были улицы Лашаама. – Диор откинула челку с глаз, и к ней вернулась прежняя заносчивость. – Украденный кафтан. Стрижка ржавым ножом. Так было проще. Не легко, но проще. Улица парней имеет не так, как девочек.

– Соболезную.

– Правда?

– Ну разумеется, – рассердился я. – Я, конечно, сволочь, но не чудовище.

Диор порылась в карманах моего пальто и достала серебряную трубку.

– Тогда тебе надо выбросить эту штуковину в речку, герой. Вернуться к семье: поцеловать жену, обнять дочурку и пообещать больше никуда не отлучаться.

– И бросить тебя?

– Все же бросают.

В словах Диор слышалось не сожаление. Скорее, гнев. Ей вообще, похоже, было не свойственно лелеять скорбь. Однако тут на нее снизошел покой, мягкий, как тень. Когда я попытался припомнить себя в ее годы, то понял, что она сейчас куда старше меня в шестнадцать лет.

– Знаешь, когда сестра Хлоя и отец Рафа нашли меня, я им сразу поверила. Когда мама умерла, я убежала из дому со своей стаей уличных крыс и карманников. По ночам мы играли в одну игру, чтобы забыть о голоде. Говорили, кто кем станет, когда вырастет: невестой прекрасного принца, знаменитым пиратом, бороздящим Вечное море… все в таком духе. Но мы и помыслить не могли о том, чтобы стать спасителями этого проклятого мира.

– И кем же видела себя ты?

Пожав плечами, Диор посмотрела мне в глаза.

– Кем-нибудь опасным.

Она снова устремила взгляд в огонь.

– После того как сестра Хлоя и отец Рафа рассказали мне о пророчестве, я честно подумала, что все будет хорошо. Глупая. Все же меня бросают: мама, Сирша, Хлоя, Тофф. – Она в ярости скрежетнула зубами. – Все.

– Что за Тофф?

Диор как будто не слышала меня, уставившись в пламя.

– Офигенно глупая…

Я вздохнул. Я устал, потерял много крови, кипел от гнева и изнемогал от потери. Хлоя погибла. Рафа тоже. Я же не за тем на север приперся – не думал ввязываться в древние сговоры и нянчиться с потомком самого Спасителя. Я ни о чем таком не просил. Дальше Вольты идти не собирался. Пора было бы уже прекратить это гиблое дело.

Сволочью всегда быть лучше, чем дураком.

Но у этой девицы ничего не осталось. Храбриться она храбрилась, а сама висела на волоске, и волоском этим – неожиданно и незаслуженно – был я.

– Тебе надо поспать, – со вздохом посоветовал я. – Утро вечера мудренее, а днем нам надо будет постоянно идти.

– Нам, – тупым, как старое железо, тоном повторила Диор.

– К северо-западу отсюда есть форт. Редуотч. Десять лет назад суровое было местечко и вряд ли оно стало приветливей. Но мы пойдем туда и на месте решим, как быть дальше.

– Я же сказала тебе, герой, – предупредила Диор, – возвращайся к жене и дочке.

– А я сказал тебе, девочка, что я сволочь, а не чудовище.

Выпятив челюсть, Диор стиснула зубы. Я прямо видел, как вращаются у нее колесики в голове, но куда яснее видел грусть. И ужас. На ее костлявых плечах лежала ответственность за весь этот поганый мир. Но вот Диор плотней закуталась в пальто и посмотрела мне в глаза.

– Мне слишком холодно, чтобы спать.

– Да похер, знаешь ли. Надо – значит надо.

Диор присмотрелась на меня через пламя.

– А ты меня согреешь?

– Чего?

Меня замутило, когда она медленно провела рукой вниз по шее, очертила ключицу, приоткрыв рот и мурлыча…

– Высокий. Темноволосый. Раненый. Мой любимый сорт яда.

Она коснулась повязок на груди, а потом один за другим разогнула все пять пальцев, и у меня отлегло от сердца, когда она снова показала мне папаш.

– Взволновала я тебя там, да?