Ярослав Мудрый появился на свет при довольно мрачных обстоятельствах. Правитель Новгорода Владимир Красное Солнышко, сын Святослава от ключницы Малуши из Любеча, попытался установить контроль над Днепровским торговым путем, прежде чем идти на Киев против брата своего Ярополка. Кроме того, новгородскому князю требовались союзники, и тот искал их среди «светлых князей», правивших славянскими племенами.

На Западной Двине сложился союз полоцких кривичей. Когда-то полочане и Смоленском правили, да в вихре усобиц этот союз распался. То Полоцк попадал в орбиту влияния Киева во времена кагана Дира, то Смоленск подчинялся Олегу Вещему Новгородскому… В общем, разошлись судьбы. Полочанами правил князь Рогволод (скандинав Рагнвальд?).

Владимир послал к Рогволоду в Полоцк сказать: «Хочу дочь твою взять себе в жены». Ее звали Рогнедой (Рагнхильд?). Летопись гласит, что девушка отказала Владимиру в оскорбительной форме: «Не хочу разуть робичича», то есть сына рабыни, работягу, «но хочу за Ярополка». Перед нами политическая программа союза с Киевом и войны с Новгородом. Слабый киевский князь устраивал Рогволода больше, чем сильный новгородский. «И напал Владимир на Полоцк, и убил Рогволода и двух его сыновей, а дочь его взял в жены» (Повесть временных лет, 980). И не просто в жены взял, а изнасиловал на глазах у ее семьи. А после этого убил отца, мать Рогнеды и двух ее братьев. Затем насмешливо назвал юную женщину «робичицей», а вместо Рогнеды нарек Гориславой.

И.Я. Фроянов считает, что это сакральный акт: князь демонстрировал удаль и власть согласно языческим традициям. Изнасиловав девушку и перебив ее семью, Владимир сжег и разрушил Полоцк. Через несколько десятилетий город с таким же именем отстроит правнук Владимира – Всеслав Вещий, – но уже на новом месте.

Ох, как возненавидела Рогнеда своего мучителя! Да и сам Владимир жену не любил. Новгородское чудовище насиловало ее время от времени, но имело и множество других женщин. Появлялись дети.

Старшим сыном Владимира Красное Солнышко от Рогнеды был Изяслав. Видимо, он родился в 978 или 979 году. Примерно в это же время (между 977 и 980 годами) у князя появился на свет сын Вышеслав «от чехини» Оловы. Но имя «чехини» больше похоже на шведское, что ближе к истине. Владимир столкнется с чехами позднее. Следовательно, приемлемо свидетельство поздних источников о том, что матерью Вышеслава являлась скандинавка.

Великий князь Владимир Святославич с сыновьями. Фрагмент росписи стены Грановитой палаты Кремля

Впрочем, даже эти немногие строки – всего лишь дискутабельная гипотеза. Вокруг Владимира, его женитьбы, его детей и его политики развернулось так много споров, что одно только перечисление разных точек зрения заняло бы с десяток страниц, утомило читателя и лишило книгу всякого динамизма, не приблизив ни на йоту к ответам на вопросы.

Поступим иначе. Будем извлекать из летописных фактов и работ уважаемых ученых непротиворечивую версию и предлагать ее читателю, не впадая в мелочеведение. Безусловно, исследователи вправе излагать и другие версии, но лишь при двух условиях – хорошем знакомстве с корпусом русских летописей, западных хроник и основными сочинениями авторов Нового времени об этой эпохе. Всё это требует очень серьезной подготовки.

Продолжим.

Примерно в 983 году Рогнеда произвела на свет Всеволода – того самого, что сделался князем Волынским, а затем поссорился с отцом, посватался к шведской принцессе и погиб в бане. Иногда князя отождествляют с Вышеславом, но сие произвольное допущение ни на чем не основано. Нет, перед нами Рогнедин выкормыш: ненавидит отца-насильника и пользуется случаем, чтобы ему отомстить за позор матери.

Примерно в это же время или чуть раньше на ложе Владимира Красное Солнышко взошла Малфрида, «княжна богемская». Она родила Святослава (ок. 983). Чехи в это время создали недолговечную «империю», воскресив времена Великоморавской державы. В состав их княжества входили Малая Польша, Силезия, Словакия, Чехия, Моравия и, видимо, Галичина. Держава чехов граничила с Киевским княжеством.

Была у Владимира еще одна жена, Адель. Так ее называет Татищев, но опирается при этом на недостоверную Иоакимовскую летопись (которую, возможно, сам же и выдумал). Была или нет? Неясно. Но эта женщина, как бы ее ни звали, сделалась матерью Мстислава Владимировича. Правда, в Повести временных лет говорится, что и этот князь рожден «от чехини». Только «от другой». Верно ли на сей раз? Допустим. Главное, что этот сын – не Рогнедин, если не вдаваться в мелочи. А мелочи свидетельствуют, будто у этой женщины родился другой Мстислав (но, как видно, умер во младенчестве).

Еще трое сыновей Владимира непонятно когда и от кого родились. Это Станислав, Позвизд и Судислав. Насчет Позвизда есть сомнения, существовал ли он вообще. Имя упоминается только в поздней Густынской летописи XVII века. Мы думаем, что существовал, ведь летописцу, тем более позднему, не нужны подобные измышления. Что бы он выгадал от удлинения списка княжеского потомства? Значит, переписчик обладал какими-то утраченными источниками. До нас дошло не более пяти процентов русского книжного наследия, остальное погибло. Правда, и уцелевший объем займет при изучении долгие годы, ибо по западным меркам он огромен. Можно вообразить, чего мы лишились!

Позвизд, Станислав, Судислав… Последние два князя существовали точно, но относительно их жизни и правления известно мало, сведения приходится собирать по крупицам. Хотя и крупицы эти столь интересны, что позволят взглянуть по-новому на известные вроде бы со школьной скамьи события. Известные хотя бы по тексту Повести временных лет в классическом переводе Д.С. Лихачева, которым мы с удовольствием пользуемся.

Да, едва не забыли. Еще двое сыновей имелись у Владимира Красное Солнышко: Борис и Глеб. От кого они рождены, неведомо. Литература по этому вопросу необъятна. Гипотезы две: «от болгарыни» или от византийской царевны Анны из Македонской династии.

Если от болгарыни, то из какой, собственно, страны? Болгарий в ту пору имелось две. Одна – мусульманская держава на Волге. Другая – православный каганат на Балканах с тюрко-угорской правящей династией и славянским населением. Читатель запутался с ответами? А ведь это лишь введение в нашу историю, казалось бы, так хорошо известную по учебникам. Только легкий штрих, породивший массу научных статей и оставивший след в нескольких солидных монографиях.

Борис и Глеб… Но мы опять не вправе отклониться от нити повествования. Отошлем читателя к монографии Д.А. Боровкова «Тайна гибели Бориса и Глеба», где рассмотрен этот вопрос и приведена библиография.

Правда, массового читателя интересует как раз не она, а конечный вывод. От кого появились на свет Борис и Глеб? Гречанка или болгарыня стала их матерью? Академический вывод однозначен: неясно.

Ученые разделились на два лагеря: половина за болгарыню, половина – за византийку.

Мы примыкаем ко второму лагерю. Объясним почему. Если Русь – братское совладение (corpus fratrum), то великий князь не может по своему усмотрению пересмотреть закон о престолонаследии. Существует иерархия столов/престолов. Первый стол – в Киеве. Второй – в Новгороде. Старший сын идет княжить на лучший стол.

Владимир манипулировал престолами, жульничал, но почему? По нашему мнению, именно потому, что Борис и Глеб были младшими детьми от византийской принцессы. Отдать престол потомкам ромейских императоров – это престижно.

Русский князь принял православие и пытался обосновать этим свое решение назначить наследником Бориса, о чем мы говорили выше. Сыновья ромейки (ее звали еврейским именем Анна) рождены в каноническом православном браке. Остальные дети – незаконнорожденные. Так создавался изящный прецедент для устранения Святополка: княжича, рожденного «от двух отцов». Святополка взбесило решение отчима, но не в этом дело. Сей династический проект – главное, на наш взгляд, доказательство происхождения Бориса с Глебом от византийской матери, и это разбивает аргументацию оппонентов. Никакой болгарыни; иначе решение Владимира с точки зрения древнерусского права просто не объяснить.

Другой вопрос, что огромное число русичей не приняло (псевдо)православную казуистику великого князя. И правда: крещение Руси далеко не закончено (см. об этом монографию О.М. Рапова «Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства»), а тот, кто крестился, сохранил память о прошлом. Религия – одно, семейные обычаи – иное. Святополк – старший. И точка. О связанной с этим дуализмом трагедии побеседуем позже. Но трагедия будет такая, что останется в памяти поколений и сделается источником для бесчисленных притч. Мы посвятим ей значительную часть книги: мрачная и захватывающая история, которая развернется перед глазами читателя, стоит того.

…Кажется, нами перечислены все сыновья Владимира. Кроме одного: Ярослава, героя этой книги. Когда он родился? О, это интереснейший вопрос! Повесть временных лет утверждает (статья под 1054 годом), что Ярослав «живе же всех лет 70 и 6». Стойте, как датировали эти даты? По мартовскому стилю, византийскому или ултьтрамартовскому? Ярослав умер 20 февраля 1054-го. В принципе разница в дне рождения может составить плюс-минус год. То есть самая ранняя дата рождения – 978-й. Хорошо.

В 1016 году Ярослав Мудрый впервые вокняжился в Киеве. Автор Повести временных лет ошибочно (?) пишет или проговаривается, что князю исполнилось 28 лет. В.Н. Татищев через семь веков поправляет летописца: ошибка на десять лет, не 28, а 38 исполнилось в то время Ярославу!

А почему бы не допустить ошибку в первом летописном случае? То есть жил князь на самом деле «всех лет 60 и 6»? Ведь это больше похоже на правду.

Почему? Объяснимся.

У Ярослава было две жены. Первая умерла или постриглась в монахини, даже имя ее неизвестно. Вторую, дочь шведского конунга, звали Ингигерд, в православии – Ирина. Она родила князю около десятка детей. Первый сын Вышеслав увидел свет в 1020 году. В это время Ярославу, по «нижней» дате, – 32 года. Правдоподобно. Младший сын Вячеслав родился в 1036 году, и больше у князя детей не было. Согласно «нижней» дате, ему – 48 лет. Опять похоже на правду. По «верхней» – 58. Для князя-инвалида, каким был Мудрый, – очень сомнительно.

Это и заставляет думать, что правдоподобная дата рождения Ярослава Мудрого – 988 год или около того. Он младше Изяслава, Святополка, Всеволода, Вышеслава и даже Святослава, что противоречит официальной версии. Но старше Судислава, Станислава, Бориса, Глеба, Мстислава и Позвизда.

О чем это говорит? Не будем спешить с выводами.

Обратим внимание на другое. На то, что никогда не вызывало внимания у историков, а зря. Дети Владимира родились от разных жен. Их мамы пели колыбельные песни, рассказывали сказки… а еще бормотали истории про своих соперниц, называли Владимира Красное Солнышко отвратительным животным – убийцей своих родителей, насильником, похотливой свиньей, которая говорила, что «Руси веселие пити, не могу о том забыти»…

О, как это всё неакадемично, с точки зрения кабинетных историков. Но вправе ли мы отбрасывать жизненные принципы при оценке монархов? Может быть, наши цари, императоры, президенты и премьер-министры не занимаются сексом? Не испражняются? Не едят? Эти вопросы неуместны в исторических исследованиях, их вообще не вправе ставить простые смертные. Не будем ставить и мы. Склоним головы. Ибо, как говорил один покойный провинциальный политик, знакомый нам, – «всякий начальник от Бога». Эта убогая мысль провинциала позволяет понять, отчего великая страна обмельчала столь сильно, но…

Вернемся к сюжету.

Дети Владимира Красное Солнышко, рожденные разными женщинами и воспитанные ими, ненавидели друг друга. Это еще не всё.

Ярослав, как мы предполагаем, появился на свет между 987 и 989 годами. Владимир в это время порвал с Рогнедой. Киевский князь принял христианство и женился на византийской царевне, а всех прочих жен отправил в монастыри. Будущий Мудрый князь пережил драму.

Принятие христианства и развод с прежними женами.

Этому акту опять же посвящена огромная литература. Дата обращения Владимира в новую веру остается в точности неизвестной. По летописи, принятие христианской религии вроде бы датируется 988 годом. Но, имея в виду мартовский и ультрамартовский стили, дата может быть сдвинута вперед и назад. Эти датировки активно используют ученые. Гипотез масса. Отличился польский авторитет А. Поппе, ветеран славяноведения (историк родился в 1926 году). Его версия принятия Владимиром христианства столь экзотична, что способна вызвать у русского читателя недоумение (см. статью Поппе в сборнике «Как была крещена Русь». М., 1989). Но не в этом дело. Просто напомним канву.

Примерно в 988 или в 989 году Владимир Красное Солнышко штурмует византийский Херсонес, а затем заключает союз с Ромейской (Византийской) империей и принимает христианство в его православной версии. Именно православной! Несмотря на то что формальный и окончательный раскол между православием и католичеством свершился в 1054 году. Известный и авторитетный современный исследователь А.В. Назаренко написал серию статей о том, что до XIII века антагонизма между русским православием и западноевропейским католичеством формально не было (см. ссылку на ряд его публикаций в списке литературы). К этой же мысли подводит своего читателя другой исследователь, А.В. Майоров. Русские князья женились на католичках, выдавали замуж своих дочерей опять же за католических монархов; полька-католичка Гертруда стала женой сына Ярослава Мудрого – Изяслава, – и никто не принуждал ее перейти в ортодоксию… Всё так, всё верно. Однако…

Патриотизм обоих исследователей – Назаренко и Майорова – не вызывает сомнений. Формальные доводы – тоже. Но с конечными выводами согласиться нельзя. Следовательно, спор с ними будет носить не политический, но сугубо научный характер, что облегчает задачу.

Русь приняла христианство из Византии. Если всё равно, от кого принимать веру в Христа, почему не приняли ее с Запада, у латинян? Формального разделения конфессий еще не было. Зато были тесные связи с поляками, принявшими именно католичество, с венграми… До Руси доходили даже немцы, но княгиня Ольга почему-то выгнала проповедников из Германии. А ведь они достигли Киева со своей проповедью прежде ромеев! Нет, что-то здесь не так. Русским несимпатичны латиняне, и отмахнуться от этого нельзя. Есть политика князей, в том числе брачная, а есть комплиментарность (симпатия) этносов, она в данном случае отрицательна.

Жена и дочери Ярослава Мудрого. Фреска центрального нефа Софийского собора в Киеве

Назаренко безусловно прав вот в чем. Подлинный натиск Запада на Восток начался в XIII веке. Но не в результате провала Крестовых походов на Ближнем Востоке, как пишет этот автор. Отнюдь нет! В палестинском Заморском королевстве (Утремер) доминировали французы. Когда они стали терпеть неудачи, то переключили внимание на Византию и захватили Константинополь (1204), а до Руси не дошли. Зато к этому времени немцы планомерно и победоносно наступали на восток Европы, втянули в орбиту своего влияния поляков, чехов и венгров, разгромили полабских славян и высадились в Прибалтике. Западный мир растет, накапливает энергию и выплескивает ее, в том числе против восточных славян. Неудача Крестовых походов на этот процесс не влияет.

Но действительно ли западноевропейские и византийские христиане невзлюбили друг друга еще до официального раскола? Вот вам, читатель, один пример. IX век. Двое византийцев/ромеев, братья Кирилл и Мефодий, основывают миссию в Великой Моравии. Но почему-то оказываются во враждебных отношениях с немцами. Причина не всем ясна. Вроде бы и папа римский оказывает поддержку Мефодию, и немецкий король на его стороне, и доброжелательные немцы в окружении Мефодия присутствуют, но… славянский просветитель успел и в тюрьме посидеть на Западе, и физическое насилие испытал, и учеников растерял многих. Факел просвещения, зажженный им, погас. Дело христианизации соседних славянских племен взяли в свои руки немцы.

Разве дело в личности Мефодия? Нет, просто этот византиец, как и многие другие, был глубоко антипатичен западным христианам. Не всем, конечно. Повторимся: отдельные немцы ему симпатизировали и даже записывались в ученики, как показал уважаемый А.В. Назаренко. Но именно отдельные! А одна ласточка весны не делает. Перед нами – начало глубокого антагонизма между католическим Западом и православным Востоком. Отрицать это с научной точки зрения бессмысленно, хотя сегодня многие это делают. Даже компромиссная, глубоко взвешенная, интеллигентная и деликатная точка зрения Назаренко кажется таким людям чересчур консервативной. Они ведь аргументов не слушают, как и подавляющее большинство западных авторов. Для них история – поле боя. Спорить с ними бесполезно. Это не получалось ни у Рыбакова, ни у Пашуто, ни у того же Назаренко. Их аргументов западные историки просто не слышат, гнут свою линию и обретают адептов в нашей стране.

К аргументам автора этих строк местные западники тоже прислушиваться не хотят, да еще и обвиняют в том, что он – антизападник. Именно обвиняют, как это ни смешно! Но постойте. Россия и Запад – антагонисты. Взгляды западных историков на Россию далеки от объективности, а зачастую просто безграмотны и абсурдны (примеры такого рода см. в наших книгах «Руги и русы», «Князь Довмонт», «Загадки древней Волыни», «Мстислав Удалой» и т. д.). И что же? Мы должны покорно склонить голову, признать из политических соображений взгляды наших не всегда грамотных врагов верными и дать себя высечь? И всё это – вопреки фактам? Нет и нет.

Коль скоро факты говорят о другом, капитуляции не будет. Кроме того, мы хорошо понимаем, что перед нами – не просто оппоненты, но политические противники, причем весьма кондовые. Автор с удовольствием вступил бы с ними в публичную полемику, но, увы, оппоненты вряд ли примут вызов.

Интересно, что 988 или 989 годом датируется летописный анекдотический рассказ под названием «бунт Изяслава». Он хорошо известен, только над конечной датировкой события бьются историки. Мы обоснуем свою версию, напомним, что же произошло, и защитим датировку события.

Владимир-язычник был похотлив. Возможно, так он демонстрировал свою мужскую силу, плодородие, которое должно было даровать счастье всей общине. Так современный король Свазиленда каждый год устраивает смотрины: 80 000 девственниц (или незамужних женщин) танцуют перед ним в прозрачных платьях, а затем монарх должен выбрать себе жену. Через год фестиваль повторяется. Перед нами и отголоски культа плодородия, и доминирование самца в обезьяньем стаде. В таком же стаде славянских обезьян доминировал Владимир, будущий православный святой. В Европе этих рецидивов дикарства имелось не меньше. О прочих странах да племенах мы и не говорим. В западной части Евразийского континента единственное исключение – Византия, самая передовая на тот момент страна. Времена древних македонян с их хищными нравами ушли в прошлое, как и эпоха древнегреческих басилеев. Византийская цивилизация, образовавшаяся на их месте, шагнула далеко вперед. Она оказала огромное влияние на арабов, и потому крупные мусульманские города тоже приобщились к благам культуры, в отличие от бедуинских племен, кочевавших рядом. Это смягчало нравы.

Владимир регулярно пополнял свой гарем, о чем есть прямые указания летописца. Но к Рогнеде он при этом испытывал тягу. О влечении красноречиво свидетельствуют факты рождения Гориславой нескольких детей от русского кагана.

Например, жену Ярополка он «залежал», а потом быстро к ней охладел. А к Рогнеде-Гориславе, которая его ненавидит, – какое-то болезненное стремление. Князь раз за разом насилует несчастную. Этого не объяснить ни культовыми соображениями, ни чем иным. Перед нами просто похоть русского «святого», которая не считается с желанием женщины.

Рогнеда однажды этого не выдержала. Владимир (наверняка под хмельком: «Руси есть веселие пити») явился к жене, «залежал», а потом откинулся и уснул, похрапывая. Рогнеда глянула на это ненавистное животное… и решила: будь что будет. Схватила нож, занесла над спящим мужем, чтобы полоснуть по шейной артерии или вонзить в сердце.

Чуткий насильник проснулся! Схватил жену за руку. Что стряслось?! Княгиня билась в истерике. Повесть временных лет передает ее речь вполне интеллигентно:

– Опечалена я, ибо отца ты моего убил, и землю его полонил меня ради, и вот ныне не любишь меня с младенцем этим!

В передаче летописца и в переводе академика Лихачева текст звучит корректно. А что было в оригинале? Истерика, визг, срывающийся на сдавленный хрип, размазанный по лицу макияж (вернее, просим прощения, румяна)…

«Младенец» – это, возможно, старший сын Изяслав. Ему, по нашим подсчетам, было лет десять. Владимир только что принял христианство или собирался его принять и наградил жену прощальными ласками.

Наткнувшись на сопротивление, повел себя как язычник: приказал жене облачиться «во всё убранство цесарское, словно в день свадьбы, и воссесть на постель светлую». Рогнеда поняла смысл происходящего, ибо хорошо разбиралась в славянской демонологии. Муж хочет убить ее, принести в жертву.

Волевая женщина, пускай немного утратившая адекватность, была с этим не согласна. Она призвала сына Изяслава и вложила в его ручонку меч.

– Когда войдет отец твой, выступи и скажи ему: отче, или ты думаешь, что один здесь?

Рогнеда боролась за жизнь, чтобы не пасть жертвой «святого». Жаль, что ложный академизм мешает вольно перевести ее речь, дабы передать эмоции народным языком. Но в истории – свои законы. Оставим всё как есть. Каждый читатель может в меру фантазии усилить реплику исстрадавшейся Гориславы.

«И вошел Владимир, и произнес Изяслав эти слова», – развивает летописец семейную легенду. Будущий православный святой ответствовал сыну, мать которого вознамерился зарезать:

– А кто думал, что ты здесь?

И вправду – кто?

Озадаченный Владимир ушел из опочивальни жены. К его чести, он не решился уничтожить Рогнеду прямо на глазах общего с нею сына. Значит, что-то гуманистическое оставалось в изуверском характере главного русича. Всё это не принято обсуждать русскими историками, а зря. Одни ученые видят в поведении Владимира тонкий расчет, другие игнорируют этот эпизод, ибо всякая власть – от Бога. Некоторые размышляют проще. Помнится, автору на лекциях в университете местный сибирский академик излагал теорию: мол, Владимир в летописях – очень оригинальный тип. До принятия христианства он – чудовище, после принятия – идеал. Как глупо и просто!

Летописные сказания свидетельствуют о другом, и мы, скорее, примыкаем к первой партии ученых. Перед нами – борьба партий, идеологий, показанная через переживания отдельных людей. Сквозь тысячелетия доносятся до нас смех и вопли, грозные окрики и тихий шепот в опочивальне… Всё это – голоса наших предков. Задача историка – заставить их звучать. Тогда и родится настоящая, нерушимая связь между русичами – теми, кто ушел, теми, кто живет сейчас, и теми, кто будет жить после нас.

Итак, либо русский обычай препятствовал убийству матери на глазах у сына, либо – есть другие запретительные нюансы, которые от нас ускользают. В любом случае ситуация выходила из-под контроля. Сын поднял руку на отца, жена осталась жива, вместо того чтобы подвергнуться наказанию смертью.

Красное Солнышко созвал бояр на совет. Не мог он принимать единоличные решения. Требовалось согласие общинных лидеров, иначе не усидеть князю на шатком столе, как бы он ни хмурил грозные очи, как бы ни казнил несогласных, косясь на примеры каких-нибудь суровых и диких франков.

Сын восстал против отца. Что делать с сыном? Полоцкая земля волновалась. Тамошняя община хотела своего князя. Может быть, существовала даже опасность, что две или три ветви кривичей соединятся и выступят против Киева.

Монета Владимира Святославича. Начало XI века

Кривичи жили в Смоленске, Пскове и Полоцке… Тогда нужно разобщить недовольных и устранить угрозу. Например, какую-то часть кривского племени освободить, а какую-то – нет.

Бояре посоветовали князю насчет Рогнеды и ее сына Изяслава:

– Уже не убивай ее ради дитя сего, но восстанови отчину ее и дай ей и сыну своему.

Трогательный гуманизм обманчив. За этой фразой – расчет. Расколоть кривичей, но сохранить власть – вот в чем причина.

Владимир выделил сыну и жене жирный кусок Полоцкой волости. Сам Полоцк был, как помним, разрушен и сожжен. К югу от Минска, в земле дреговичей, отстроили Изяславль, названный в честь Владимирова сына. Это была крепость, где сидел киевский гарнизон, куда свозили дань и где находился центр местной власти. Всё строго продумано. К земле полоцких кривичей прирезали кусок дреговичей, самих кривичей разделили, в Изяславле поместили гарнизон киевлян… Сметлив и осторожен был Владимир Красное Солнышко в своих политических решениях. И не доверял никому.

Но всё-таки с этой поры берет начало Полоцкое княжество, которое вроде бы и являлось частью Руси, но сохраняло особенность. Тогда же Владимир захватил Волынь и посадил управлять ею Бориса – маленького мальчика, рожденного от болгарыни или от ромейской принцессы. Затем правителем этой окраины станет Всеволод. Его охраняла дружина в селе Варяж, а столицей княжества сделался новый город Владимир-Волынский, отстроенный Красным Солнышком.

Почему этот рассказ важен для биографии Ярослава? Потому что, на наш взгляд, позволяет датировать появление на свет нашего героя, а с точки зрения биографа это очень важно.

В чем причина ссоры Рогнеды и Владимира Красное Солнышко? Причины, думается, две. Рассказ о ссоре нужно отнести примерно к 988 году. То есть к тому времени, когда князь принял крещение. После этого он разогнал прежних жен, а вместе с ними и Рогнеду. Владимир женился на византийской принцессе. Возможно, она стала матерью Бориса и Глеба.

Все жены смирились. И мать Святополка, если только она осталась жива после родов. И «чехини», и варяжка, и прочие. Все, кроме Рогнеды. Она обозлилась на мужа до такой степени, что попыталась его убить. Но почему именно теперь княгине отказала выдержка? Думается, объяснение нужно искать бытовое. Рогнеда беременна – отсюда истерика. И беременна она Ярославом, самым младшим из своих сыновей. Всё сходится, кроме летописных разночтений возраста «мудрого» князя. Но мы склонны доверять более поздней дате рождения Ярослава, то есть полагаем, что князь появился на свет примерно в 988 году (или, скажем осторожнее, между 988-м и 990-м, учитывая разброс из-за путаницы с мартовским и ультрамартовским годами).

У Владимира растут дети от разных жен. И – ненавидят друг друга. А дети Рогнеды ненавидят еще и папашу. Всё это предопределило трагедию, которая так и не нашла своего Шекспира. А какой богатый материал! Гаремные интриги, нашептывания, переживания. И в каждой колыбельной, в каждой сказке озлобленные женщины-соперницы рассказывают своим сыновьям про отца-насильника или про молодую стерву, которая вовремя легла под кагана Владимира, забеременела, и вот теперь ее ублюдок претендует на часть родовых земель… Так жило семейство «святого» князя, и рисовать другую картину – нечестно, потому что нам известен результат: резня братьев.

Ярослав впоследствии попытался жить по-другому и совсем иначе воспитал своих сыновей. Большую часть их родила одна жена. Братья поначалу не испытывали ненависти друг к другу. Это уж потом их развели политические разногласия. Но в эпоху Владимира всё было иначе.

О первых годах Ярослава мы ничего не знаем. Летописцам он неинтересен, на святого – не тянет. Нам даже неясно: жил он с матерью и братом в Изяславле или же в Киеве, Вышгороде, Берестове – с отцом?

Рогнеда приняла постриг. Правда, в Тверской летописи говорится, что княгиня сделала это перед смертью и приняла имя Анастасия («восставший мертвец» в грубом переводе с греческого). В Новгородской I летописи (младший извод, Комиссионный список) об этом сообщается в статье под 1000 годом. «Преставися Малъфридь. В тоже лѣто преставися Рогнѣдь, мати Ярославля». Иногда датой смерти Рогнеды называют 1001 год. То есть женщина прожила на этом свете лет сорок, прежде чем превратиться в «восставшего мертвеца».

Сообщение Тверской летописи требует поправки. Строго говоря, мы не знаем, что сталось с женами Владимира после того, как он крестился. Тверской летописец приводит легенду, что Владимир будто бы предложил Рогнеде, когда принял христианство, выйти замуж за любого из (неженатых?) бояр.

– Царицей была, а рабыней быть не хочу! – воскликнула Рогнеда в ответ.

Тогда и поклялась уйти в монастырь.

Думается, в рассказе есть рациональное зерно. Обычаи тогдашних русичей известны плохо. Да, по большому счету, они еще только формировались. Сам Владимир дважды менял веру. Сперва верил в Сварога и обычный славянский пантеон. Затем произвел религиозную реформу и установил культ Перуна. Это был культ воинов, созвучный мироощущению князя и его приближенных, создававших великую Русскую державу железом и кровью. Но культ не прижился. Кроме того, в Киеве действовала влиятельная христианская община.

Тогда чуткий к настроениям масс Владимир сам принял христианство вместе с языческой частью киевлян.

Мог он отпустить Рогнеду? Наверное, мог. Но разувать нового мужа (славянский обычай, символ покорности жены своему господину) Рогнеда не захотела. Она и Владимира, презирая, называла когда-то «робичичем». То есть аристократка перед нами законченная – продукт славянского или скандинавского кастового общества.

Итак, по нашему мнению, Рогнеда ушла в монастырь примерно вскоре после рождения Ярослава – в 989 или 990 году. Но значит ли это, что сообщение Тверской летописи о том, будто она стала монахиней именно перед смертью, – ложно? Не факт.

Мы знаем интересные примеры в истории средневековой Японии, когда императоры, чтобы избавиться от опеки аристократов, уходили в монастырь и становились иноками, продолжая руководить страной. Иноками, но не монахами! Они жили с женщинами, предавались наслаждениям, но вроде бы оставались в стенах монастырей.

Не видим ли мы в случае с Рогнедой нечто подобное? Плотским утехам она, конечно, не предавалась. Однако и от мира не отрешилась. Экс-княгиня стала не монахиней, но послушницей, а иноческий чин приняла действительно перед смертью. Эта версия многое объясняет. Рогнеда правила Полоцкой землей из военной столицы – Изяславля, заслужила авторитет среди местных племен и воспитала старшего сына. Около 1000 года от Рождества Христова женщину постигла смертельная болезнь. Княгиня постриглась в монахини и умерла (ромейка Анна, «законная» жена Владимира, переживет ее на одиннадцать лет и скончается в 1011 году).

Вскоре умер и сын Рогнеды – Изяслав (1001). Смерть странная, почти синхронная со смертью матери, хотя никто из исследователей не обратил на это внимания. Не уничтожил ли Владимир Красное Солнышко своего сына, чтобы не давать ему княжеский стол после своей смерти? Сын-то ненавидел отца, замахивался на него мечом, и отец предупредил удар…

Доказательств нет. Пусть это будет предположение, но мы вправе его высказать. В лице Владимира перед нами – лютый зверь, который убивает собственного брата, насилует понравившуюся Рогнеду и вырезает под корень ее родню. Почему он не мог убить сына? Потому что нет прямых доказательств? Но кто мешает нам всё же поставить вопрос?

Подобные вопросы мешает ставить ложный патриотизм. Разумеется, если рассматривать историю как метафизическую субстанцию, где есть Святая Русь и противостоящие ей варвары и вообще – темные силы. Но тогда научного результата и пользы от исследований не будет.

Хорошо. Рогнеда стала монахиней или послушницей, но от управления Полоцкой землей не отказалась. Странно? Ничуть. Перед нами византийский обычай. Уход в монашество означает отказ от половой жизни, но не от общения с миром. Специалистам известен, например, византийский философ, историк и придворный Михаил Пселл. В миру он был Константином. Вынужденно ушел в монастырь, чтобы спастись от врагов. Спасся, пересидел опасность, вернулся из монастыря в столицу, где погрузился в пучину интриг и политической жизни. Стал ипатом философов, то есть главою философской академии. Одно время был советником юного императора Михаила VII Дуки (1071–1078). То есть вовсе не собирался отрекаться от мира и находился в гуще событий.

Видимо, русские монахини и монахи сперва подражали византийским коллегам. Это уж позднее, в Московской Руси, был выработан строгий монастырский устав.

О чем сие говорит? О том, что маленький Ярослав, скорее всего, какое-то время оставался при матери и старшем брате Изяславе. Слушал семейные предания об убитых дедушке, бабушке и уях (дядьях с материнской стороны). Внимал страшным скандинавским сказкам. Ненавидел мачех и их потомство…

Не было мира в душах. Не было покоя в семействе Владимира.

Ярослав рос болезненным ребенком. С детства он был хром, долгое время – еще и нем. То есть запаздывал в развитии. Тверской летописец говорит, что Ярослав поначалу вообще не ходил, а рос при Рогнеде («сын же ее Ярослав седяще у нея, бе бо естеством таков от рождения») и лишь после того, как Владимир Красное Солнышко принял крещение, мальчик чудесным образом встал на ноги. Но перед нами обычная православная сказка, сделанная в рекламных целях. К тому же Ярослав, как мы предположили, вообще не родился еще в это время. Другой вопрос, что ему могли впоследствии помочь византийские монахи-врачеватели, прибывшие с берегов теплых морей. Рогнеда, понятное дело, обращалась за помощью и к славянским кудесникам, но те ничего не смогли накудесить. А византийцы, как видно, – смогли. И вот, под пение молитв, они прописали Ярославу некие физические упражнения и лекарства. А может, произвели хирургическую операцию.

Так или иначе, Ярослав с горем пополам стал ходить, хромая и часто испытывая сильные боли. Но он чувствовал признательность по отношению к монахам и православному Богу. Он рос верующим православным человеком. Что не мешало грешить и совершать гнусные преступления. Но об этом поговорим позже.

В советское время здоровьем князя-уродца заинтересовались врачи. Доклад известного рентгенолога Д.Г. Рохлина, сделанный на эту тему в 1940 году, мы приводим в списке литературы. Рассмотрим его подробнее.

«Если Ярослав, из-за какого-то заболевания в грудном возрасте, не мог ходить, – пишет Рохлин, – то нельзя допустить с чисто врачебной точки зрения, что этот болезненный процесс длился 10 лет, с 978 до 988 г. (года крещения) и в течение всего этого времени не позволял ребенку ходить и что излечение (очевидно, внезапно наступившее улучшение) произошло после столь продолжительного заболевания. Характер патологического процесса и его исход, как показывает состояние скелета, свидетельствуют о неточности летописного рассказа, что вполне понятно, ибо летописец не мог знать того, что известно лишь современному специалисту (рентгенологу и анатому)».

Всё так, но, по нашему мнению, дело в другом. Сдвинуты даты. Если Ярослав родился не до, а после принятия православия Русью, – всё оказывается на своих местах. Он не мог ходить года три, а вовсе не десять. После занятий с монахами и, как ни странно, регулярных конных прогулок, которые подействовали благотворно, Ярослав «вста на ногу своею, а прежде бо бе ни ходил». Общеизвестно, что ребенка сажали на коня в три-четыре года. Ярослав не был исключением, и эти упражнения смогли его подлечить.

Саркофаг Ярослава Мудрого. XI век. Мрамор. Софийский собор в Киеве

Рохлин, изучив скелет Ярослава, пришел к выводу, что князь был выше среднего роста (175 см), но уродлив. «Скелет отличался наличием множественных деформаций и значительными патологическими изменениями в костях правой нижней конечности. Асимметричное и непропорциональное развитие скелета конечностей и позвоночника» даже затруднило определение роста Ярослава, хотя эта задача в итоге была решена.

Череп «мудрого» князя свидетельствовал о задержке в интеллектуальном развитии. В черепной коробке «наблюдается сохранение инфантильных швов, которые у подавляющего большинства людей исчезают в детском возрасте. На всем протяжении виден лобный шов; он сохраняется лишь у 5—10 % взрослых. Виден боковой отдел поперечного шва; этот шов сохраняется лишь у одного из 200 взрослых». Вывод? «Череп принадлежит человеку старше 50 лет, у которого однако сохранились инфантильные особенности» (орфография и пунктуация текста 1940 года).

Можем ли мы сделать какие-то выводы из области психологии? Видимо, да. Надо полагать, в поведении Ярослава Мудрого из-за определенного инфантилизма напрочь отсутствовали нравственные барьеры, которые могли, допустим, сдерживать поступки его братьев.

Еще одна мелкая, но любопытная деталь, упомянутая Рохлиным. «В челюстях сохранились луночки всех зубов; иначе говоря – этот человек умер, сохранив все зубы. В челюстях нет проявлений старческой атрофии; следовательно, функция жевательного аппарата не была ослаблена». Для нас это еще одно подтверждение: Ярослав родился не ранее 988 года. Не может человек, которому далеко за семьдесят, сохранить все зубы.

Проведя рентгеновское исследование черепа великого князя, Рохлин пришел к выводу, что Ярослав обладал «пониженной функцией половых желез и несколько повышенной функцией щитовидной железы. Для этой конституции характерны легкая возбудимость, быстрая раздражимость». Действительно, в сексуальном аспекте всё сходится. У князя имелась пара законных жен (о первой из них мы почти ничего не знаем, вторая жила с ним до самой смерти, исправно рожая детей), а вот о любовницах неизвестно. Животного полового влечения нет.

А что же хромота? По мнению Рохлина, Ярослав стал жертвой гнойной инфекции, которая привела к деформации тазобедренных костей, и князь ходил, как утка, вперевалку, сильно к тому же кренясь на правый бок. «Гнойные поражения тазобедренного сустава в грудном возрасте нередко заканчиваются вывихом или подвывихом, – обосновал ученый свое мнение. – Это заболевание в грудном возрасте часто протекает сравнительно быстро, не привлекая должного внимания, оставаясь нераспознанным. Между тем последствия гнойного заболевания тазобедренного сустава – разрушение суставного хряща, вывих или подвывих – распознаются часто лишь тогда, когда ребенок начал ходить».

Сегодня это мнение разделяют далеко не все медики, занимавшиеся изучением вопроса. Но точка зрения Рохлина остается классической хотя бы потому, что он подошел к изучению проблемы как практик и внимательно изучил скелет, используя медицинские аппараты своей эпохи. Нынешние российские медики делают умозрительные заключения, сообразуясь с собственным опытом, который иногда сопоставим с опытом героев российского сериала «Интерны». Выскажемся корректнее: современные оппоненты Рохлина рассуждают как дистанционные консультанты и специальных лабораторных исследований останков Ярослава Мудрого не проводят. У нынешнего российского правительства нет на это ни средств, ни интеллектуальной мотивации.

Рохлин продолжает: «Хромота, обнаруженная через много месяцев, а иногда и несколько лет после плохо распознанного заболевания, возникшего в грудном возрасте, в дальнейшем часто рассматривается как проявление якобы врожденного вывиха. Таким образом, бурно протекающие гнойные заболевания тазобедренного сустава в грудном возрасте часто заканчиваются относительно весьма благополучно. Перенесшие это заболевание нередко прекрасно приспосабливаются к имеющимся у них анатомическим изменениям и нагружают конечности в общем почти так же, как здоровые люди. Надо полагать, что именно так возник подвывих в правом тазобедренном суставе у Ярослава (у которого в детстве был источник гнойной инфекции в ухе)».

Еще один вывод в пользу гипотезы об излечении: Ярослав оставил многочисленное потомство. Если бы болезнь, напротив, прогрессировала, он и прожил бы меньше, и детей завести не смог.

И еще раз о возрасте. Как добросовестный ученый, Рохлин отмечает: «Летописные указания относительно года рождения Ярослава неправильны. Ярослав родился позже и, следовательно, жил в общем меньше 76 лет (по-видимому, лет на восемь меньше)». Мы пришли к сходным выводам на основе анализа летописных текстов. Только полагаем, что Ярослав «моложе» лет на десять – двенадцать; цифра находится в пределах условного допуска. Одинаковый итог получен двумя разными методами исследования, независимыми друг от друга. Велика вероятность, что он верен.

Ярослав рос в кровавую и великую эпоху. Границы Руси расширялись, Владимир прикончил практически всех «светлых князей». На месте лоскутной державы, доставшейся Красному Солнышку от отца Святослава и брата Ярополка, возникала Великая Русь. Конечно, до монолитной империи ей было очень и очень далеко, но всё-таки сложился единый массив земель, на которых империю принялись строить далекие потомки «святого» князя. Один из них – Иван Грозный – завершил процесс и венчался царским венцом. А потом династия погибла.

Обустроившись в захваченном у брата Киеве, Владимир Красное Солнышко начал завоевания.

А вокруг – бурные события. Славянские державы энергично расширяются, воюют между собой, отражают агрессию неславянских соседей…

В Чехии борются черные хорваты и богемские дулебы. В итоге князь Болеслав Укрутный (929–967?), опираясь на хорватов, громит дулебов и включает в состав своего княжества Чехию, Моравию, Словакию, Силезию, Малую Польшу, Галицию. Византийский император Константин VII Багрянородный (913–959) называет эту страну по старой памяти Великая Хорватия.

Князь Великой Польши Мешко I энергично расширяет свои владения, создает отряд латной конницы по образцу венгров или немцев и громит окрестные племена. Еврейский сефард-ренегат Ибрагим ибн Йакуб ал-Исра’или ат-Тартуши, объездивший много стран, насчитал в дружине Мешка 3000 конных латников. А ведь были еще, наверно, и вооруженные слуги-оруженосцы, и ополченцы… Для покорения редконаселенных славянских земель этого хватало. Польша становится заметным игроком в славянском мире.

И вот… В 981 году, по сообщению летописи, Владимир идет на ляхов. Но при этом захватывает Червенские города на Волыни, вроде бы не принадлежавшие Польше.

Тогда почему Владимир идет именно «на ляхов»?

Ибн Йакуб, посетивший Чехию и Польшу, говорит, что земли польского князя Мешко I соседствуют с Русью. В.Т. Пашуто делает из этого вывод об общей границе между Польшей и Русью в 965 или 966 году, когда ученый еврей совершал свой вояж. Стало быть, Волынь покорилась ляхам или признала зависимость от них, что более вероятно.

Владимир Красное Солнышко был напуган усилением ляхов. И ответил победоносным походом. Так Волынская земля вошла в состав Руси. Затем русский правитель примыслил и Прикарпатье (Белую Хорватию), отняв ее у чехов.

В.Н. Татищев в «Истории Российской» пишет, что Владимир после Хорватии ходил «в Седмиградье», но это ошибка. Трансильвания (названная впоследствии немцами Семиградьем) – это владение венгров. Но венгры тогда с русскими не воевали. Сообщение Татищева нашло отклик лишь у некоторых советских авторов в 80-х годах XX века, когда в патриотическом угаре говорилось и писалось о том, что Владимир Красное Солнышко, переваливши Карпаты, захватил Семиградье… На самом деле рубежом завоеваний стали как раз Карпаты. Мимоходом заметим, что Венгрию в то время населяло большое число славян. Впоследствии они подверглись ассимиляции, а последним островком славянства осталась Карпатская Русь. Название этой области говорит за то, что одно время она являлась частью «большой» Руси.

Так обозначилась западная граница империи Рюриковичей.

Объединение Руси проводилось железом и кровью. В 981 году Владимир покорил было вятичей. Вятичи признали его власть, но через несколько месяцев восстали. В 982 году восстание было подавлено, племя вошло в состав Руси, хотя – редкий случай! – сохранило своих светлых князей. Последнего из них, Ходоту, уничтожат уже дети Ярослава Мудрого.

Так утвердилась восточная граница.

В 983 году Владимир напал на балтское племя ятвягов, победил и обложил данью восточную его часть (ее столицей сделался Гродно). Западная ветвь племени сохранила независимость.

Через год настал черед радимичей сделаться частью Руси. При отце Владимира – знаменитом Святославе Старом – Русь была лоскутной страной, племенным союзом-чересполосицей. Жестокий, хитрый, беспринципный Владимир превратил этот салат в государство. Мы – потомки русичей – должны быть благодарны за это свирепому вождю Красное Солнышко, как народ хань хранит благодарность императору-крестьянину Лю Бану, жители Японии чтят Токугаву Иэясу, а европейцы воспевают титулованного кровавого разбойника Карла Великого. По большому счету разницы между ними нет, и превосходство одних народов или правителей над другими – не более чем исторический миф.

Русь объединялась. Складывалась великая славянская империя.

Не всё было гладко. Например, в 985 году Владимир и его уй Добрыня напали на волжских болгар, но поход провалился. В летописи неудачу попытались затушевать. «Сказал Добрыня Владимиру: «Осмотрел пленных колодников: все они в сапогах. Этим дани нам не давать – пойдем, поищем себе лапотников». И заключил Владимир мир с болгарами, и клятву дали друг другу» (Повесть временных лет, 985).

Однако завоевания продолжались на других направлениях. Согласно гипотезе Л.Н. Гумилева, основанной на сообщении Иакова Мниха, великий князь после 985 года начал войну с последними хазарами-иудеями и занял их оплот – Тмутаракань. Покорилось тогда и племя северян, тесно связанное с хазарами. Стольным городом северян был Сновск. Впоследствии совершился «перенос города», и возникла новая столица – Чернигов.

В 988 году или около того русский князь принял христианство от Византии, то есть сделался православным. Владимир женился на сестре молодого византийского императора Василия II Болгаробойцы (976—1025).

Владимир последовательно покорял племена, убивал местных князей и сажал на их место своих отпрысков.

Русь вела войну с печенегами, завершившуюся миром к концу X века. В этом конфликте пострадали племена уличей и тиверцев, живших по Днестру до самого Черного моря. Они отошли на север, лишь остатки этих племен поделили водораздельные степи в Молдове и Бессарабии с печенегами. Русь оформилась как континентальная держава, отрезанная от морей.

В то же время в нашей стране шли какие-то неуправляемые процессы этно– и социогенеза. Ученые не могут их объяснить до конца и сегодня. Начались грандиозные миграции людей из одного конца державы в другой. Прежние племена исчезали, а вместо них образовался русский этнос от Карпат до Ладоги. Доказательств тому немало.

Древнерусская киевская гривна

В конце X века происходит такой феномен, как «перенос городов», о чем мы сказали выше. Многие города (но не все) меняют местоположение. Вместо Гнёздово возникает Смоленск, вместо Сновска – Чернигов, вместо Сарского городища – Ростов, вместо Медвежьего угла – Ярославль, вместо Велыни – Владимир-Волынский и т. д. Это свидетельство необратимых процессов, происходивших в обществе.

И.Я. Фроянов обратил внимание коллег на гигантский социальный сдвиг, происходивший на Руси в это время. Ломался родо-племенной уклад, создавались территориальные общины.

Мы же акцентируем взгляд на еще одном сдвиге: этническом. Очень похоже, что произошла мутация, благодаря которой образовался русский этнос, хотя замечательный историк и этнолог Л.Н. Гумилев говорил совсем о другом. По его мнению, Древняя Русь – это закат славянского этногенеза. Хотя все основные постулаты теории того же Гумилева свидетельствуют об ином. Древняя Русь – это начало нового суперэтноса, который переживает закат именно сейчас, в XXI веке. Конечно, очень хочется ошибиться в этом прогнозе, но начало русских как системной этнической общности определяется довольно четко. Оно датируется X столетием.

Итак, Владимир захватил Волынь у ляхов, Галичину/Прикарпатье у чехов, присоединил часть ятвягов с городом Гродно, согнул северян и Тмутаракань, навсегда покорил вятичей (хотя есть не внушающая доверия гипотеза, что вятичи отложились во время смуты Святополка, о которой пойдет речь ниже), примучил радимичей и впервые очертил границы Киевской Руси, какими мы их знаем по школьным учебникам. Он интуитивно выбрал верную идеологию – православие, – которая помогла спаять племена и превратить их в великий народ. Всё это нужно зачесть в плюс Владимиру Красное Солнышко. На святого он, конечно, не тянет, но нам понятны соображения русских попов, которые спустя десятилетия канонизировали эту, в общем, довольно мрачную и отталкивающую личность. Примерно по тем же соображениям католики, допустим, канонизировали западноримского императора Генриха II; с тою лишь разницей, что этот субъект во время военных походов стал импотентом, утратил возможность иметь детей, но оставался страдальцем за землю Германскую и Святую Церковь, расширяя границы первой и повышая доходы второй. Очень жаль, что многие обыватели в разных странах до сих пор не умеют анализировать события и воспевают подобных людей. Впрочем, это не имеет отношения к нашему рассказу.

Наступает один из самых любопытных моментов для нашей темы. Уничтожив «светлых князей», Владимир столкнулся с проблемой управляемости подвластными территориями. Прежние племена, утратившие родовых правителей, хотели иметь известную автономию. То есть управляться не посадниками, но князьями. Пусть эти младшие князья подчиняются старшему, но они должны быть!

Владимир уловил запрос эпохи и стал рассаживать в захваченных землях своих сыновей. Видимо, первым опытом станет Изяславль. Или, как мы привыкли говорить, Полоцкая земля. Обособление произошло после того, как Изяслав покусился на жизнь отца и утратил право на первенство. Примерно в это же время или чуть позже свой князь появится и на Волыни.

Князья-подручники могли менять и меняли время от времени «место работы». При жизни Владимира Красное Солнышко во Владимире-Волынском и Галичине княжил сперва один его сын – младенец Борис от гречанки или «от болгарыни». «Чтение о Борисе и Глебе» (литературное произведение, воспевающее князей-мучеников, более древнее, чем «Житие Бориса и Глеба») говорит об этом. Как правитель Волыни Борис зарекомендовал себя с наилучшей стороны, если верить «Чтению». Хотя с младенца что взять, чего он мог совершить дурного? Напротив! «…много показа милосердiе во области своей, не точiю же къ убогым, но и всѣм людем, яко же всѣм людим чюдитися о милосердiи его и о кротости».

Затем Борис переходит по приказу отца на другую окраину, в Ростовскую землю, населенную вятичами, кривичами и финнами.

На Волынь Красное Солнышко перемещает другого из своих сыновей, Всеволода/Виссвальда, тоже ребенка, отпрыска Рогнеды. Дата вокняжения неизвестна. Некоторые ученые называют 988 год. Что вряд ли – нет времени для правления Бориса, который родился уже после того, как отец принял христианство. Значит, посажение Всеволода на волынский стол произошло позднее.

Мы говорили, что Всеволод спелся с волынянами и задумал отделить богатую волость от Русской земли. Вследствие этого – поссорился с отцом. Владимир сумел одолеть сына, тот бежал к шведам и там погиб.

Густынская летопись XVII века сообщает, что правителем Волыни (после Всеволода?) становится очередной сын Владимира – Позвизд. Его судьба неизвестна, в событиях, развернувшихся на Руси после смерти Владимира, Позвизд вроде бы не участвует. Вернее, участвует, но наши источники почему-то об этом молчат. В своем месте мы постараемся раскрыть эту тайну.

А какие перемены проходили в других землях – там, где Владимир перебил «светлых» родовых князей?

«Было же у него 12 сыновей: Вышеслав, Изяслав, Ярослав, Святополк, Всеволод, Святослав, Мстислав, Борис, Глеб, Станислав, Позвизд, Судислав. И посадил Вышеслава в Новгороде, Изяслава в Полоцке, а Святополка в Турове, а Ярослава в Ростове.

Князья Владимир и Ярослав с сыновьями. Фреска Софийского собора в Киеве

Когда же умер старший Вышеслав в Новгороде, посадил в нем Ярослава, а Бориса в Ростове, а Глеба в Муроме, Святослава в Древлянской земле, Всеволода во Владимире, Мстислава в Тмутаракани» (Повесть временных лет, 989).

Летописная статья вызвала бурную полемику среди ученых. Вроде бы из сообщения Повести временных лет всё ясно. Но нет, не всё…

Специалисты прекрасно знают, что летописные даты – условны. И не только из-за мартовского, ультрамартовского и византийского стилей. Иногда под одним годом в наших хрониках группируются разные события. Поэтому изучение летописных текстов требует значительного напряжения интеллекта и культуры работы с источниками. А самое главное, традиционный метод отслеживания фактов не работает. Хронология расплывчата, зачастую приходится изучать параллельные источники из истории соседних стран, чтобы восстановить события на Руси.

Да и список княжичей очень сомнителен. Из него следует, что Ярослав старше Святополка… Вот и раскрылась одна из тайн – почему летописец «приписал» Ярославу лишние годы. Нужно во что бы то ни стало «удревнить» князя, доказав его права на старшинство в земле Русской. На самом деле Ярослав, как мы понимаем, затерялся где-то в середине списка сыновей Владимира Красное Солнышко и вряд ли мог законным образом претендовать на его наследие.

Однако вернемся к вопросу о территориях и попробуем скомпоновать всё, что мы знаем о разделе владений между детьми Владимира, уточнив заодно хронологию.

Из летописи мы знаем, что Владимир окончательно занемог и на Руси начались смуты.

За что подняли спор дети Владимира, за какие владения? О, им было чего делить! Как мы видели, Красное Солнышко расширил пределы Руси.

Выше мы рассмотрели раздел владений, произведенный примерно в 989 году и несколькими годами позже. Но ситуация постоянно менялась, а летопись не совсем точна, поместив все изменения в одну статью. Да, когда-то старший сын Вышеслав (от скандинавки Оловы) получил Новгород. Да, подросшего Ярослава посадили княжить в Ростов (об этом периоде жизни нашего героя мы вообще ничего не знаем, кроме скудного сообщения летописи и ряда сомнительных краеведческих легенд). А потом начались смерти старших братьев, каждая из которых приближала Ярослава к верховной власти.

Первым из детей Владимира умер не Вышеслав. Первым скончался Изяслав в 1001 году. И тут начались осторожные кадровые перемены. Красное Солнышко исключил его детей из наследования золотого стола киевского.

Полоцкой землей (то есть Минском, Изяславлем и окрестностями сожженного Полоцка) стал управлять малолетний внук великого князя Всеслав Изяславич (1001–1003), а после его внезапной смерти – другой внук Брячислав Изяславич (1003–1044).

Последний не имел никаких прав на Киев. Удел был относительно невелик. Витебск и Гродно в него не входили, так что школьные исторические карты, где оба города обозначаются в составе Полоцкого княжества, неверны и требуют уточнения для разных эпох. Витебск в раннее время являлся частью Смоленщины, да и потом «тянул» к этой земле.

Ярослав мирно княжил в Ростове. Об этом периоде его жизни ничего не известно. Автор ценной и обстоятельной биографии Ярослава Мудрого – современный историк, писатель и один из редакторов издательства «Молодая гвардия» А.Ю. Карпов – предположил, что воспитателем князя в это время был воевода Буды (Будый). Он впервые упоминается в летописи под 1018 годом, но, видимо, был «дядькой»-воспитателем Ярослава, приставленным к нему раньше. К слову, наличие дядьки – еще один аргумент в пользу более поздней даты рождения Ярослава Мудрого. Для взрослого тридцатилетнего мужика присутствие «атабека»-воспитателя необъяснимо. А если княжич молод – всё на своих местах.

В Ростове князь Ярослав подрастал, охотился, постигал грамоту, военное дело, Закон Божий, ставил погосты для сбора дани с окрестного населения. Один из них разросся со временем и превратился в город Ярославль. Легенда рассказывает об этом событии следующее. Ярослав путешествовал по Волге, направляясь в Ростов. На князя напал медведь, которого Мудрый зарубил секирой. После этого приказал срубить на удобном мысу над Волгой деревянную крепость Ярославль (скромностью молодой князь, как видим, не обладал).

Легенда изложена в «Сказании о построении града Ярославля», которое записал архиепископ Самуил Миславский в XVIII веке, и вызывает сомнения. На самом деле всё немного не так. Перед нами – «перенос города», результат всё той же ломки родо-племенных связей. В вышеназванном предании говорится о наличии родового поселка («селища») под названием Медвежий угол. Его-то и перенес Ярослав на новое место. А воспоминание о поединке с медведем – позднейшее смутное наслоение. Может, оно – отголосок какой-то смуты в Ростовской земле. Так или иначе, вместо Медвежьего угла появился Ярославль. Возможно, это случилось около 1010 года, как полагал ярославский краевед М.Г. Мейерович в исследовании 1959 года «Когда был основан Ярославль».

Со временем город разросся и превратился в крупное торговое поселение. Жители были люди хитрые и оборотистые. Есть анекдотические воспоминания советского наркома Молотова о том, что Сталин звал одного из своих маршалов – Мерецкова – «ярославцем». «Почему “ярославец”? В Ярославле, говорил он, такой оборотистый живет народ, что евреев там почти нет, там сами русские выполняют эти функции, и один из таких – Мерецков…»

Вот каким сделался город, основанный Ярославом Мудрым.

Первыми среди сыновей Владимира стали соперничать за его наследство следующие сыновья: Вышеслав Новгородский (самый старший из всех), Всеволод Волынский (старший от Рогнеды) и их двоюродный брат Святополк. Этот превосходил старшинством, в свою очередь, всех двоюродных братьев.

Святополка Владимир, как мы видели, не любил, но убивать не стал, а сослал княжить в Туров. Впрочем, как – сослал? Частью Туровской земли стали тогда Берестье и Гродно. Кусок добрый, жирный. Обижаться не на что.

Да, только подразумевалось, что вторым по значению княжением после Киева является Новгород. Перемещая туда Вышеслава, Владимир давал понять, что именно его видит своим наследником. А Туровское княжество, несмотря на обширность, оставалось второстепенным владением. Но перемещение туда Святополка позволяло следить за подозрительным пасынком. Попробует отложиться – будет наказан.

Новые перемещения князей начались примерно в 1010 году, когда умер старший княжич Вышеслав. Эту дату приводит В.Н. Татищев в «Истории Российской», и с нею согласно большинство ученых.

Есть, правда, экзотические теории, которые отождествляют Вышеслава Новгородского и Всеволода Волынского. То есть предполагают, что именно Вышеслав поссорился с отцом, бежал за море и там погиб. Спору нет, сие возможно. Однако имеет право на жизнь и другая версия, согласной которой Вышеслав мирно скончался в Новгороде. Сегодня она господствует в науке, и мы также придерживаемся этой точки зрения.

После смерти Вышеслава Владимир по какой-то причине перевел на берега Волхова Ярослава. Будущий «мудрый» князь покинул Ростов, и на это место посадили молодого князя Бориса от ромейской царевны, который приехал с Волыни. Но когда именно посадили? Это интересный вопрос, и к нему мы вернемся.

Другого сына, Глеба, поместили в Муроме. Чем вызваны последние назначения? Необходимостью окультуривать окраины? Христианизировать их? Значит, при Борисе и Глебе было много византийских церковников? Но мы увидим таковых и вокруг Ярослава, так что христианизация – лишь один из поводов. Или всё дело в мягкости характера князей Бориса и Глеба, которые не допустили бы религиозных преследований и конфликтов между язычниками и православными? Ярослав был хитер, осторожен и терпелив, он тоже не допускал религиозных гонений и не практиковал насильственного крещения язычников. Просто князья взрослеют, а общины на окраинах крепнут. Приходится давать им правителей.

Может быть, тогда получает удел и сын Владимира Святослав. Он правит Древлянской землей со столицей в Овруче. А потом взбунтовался Всеволод на Волыни. Вопрос: почему в Новгород после смерти Вышеслава не перевели ни Всеволода, ни Святослава? Отчего повезло именно Мудрому? Похоже, что хромой князь умело скрывал неприязненное отношение к батюшке под личиной покорности. А может, физическое увечье делало его безопасным. Славяне-язычники любили богатырей. Никто не мог предположить, что новгородцы полюбят Ярослава.

Всеволод вызывал какие-то подозрения у отца. И отнюдь не беспочвенные. Поэтому он получил не отдаленный Новгород, а относительно близкую к Киеву Волынь. В итоге дело всё равно закончилось сыновним бунтом.

Помимо Волыни, князь-подручник владел еще и Прикарпатьем, то есть землей, которая впоследствии получит имя Галичина. Киевлян здесь не любили. Долгое время Волынь лидировала среди славянских земель, а Галичина (земля белых хорватов) входила сперва в состав Великой Моравии, затем – Великой Хорватии (Чехии, принявшей лидерство в регионе от мораван). Эту коллизию мы отметили в книге «Руги и русы», где рассказывается о становлении Руси, и в «Загадках древней Волыни», где внесено несколько уточнений.

В общем, население Волыни и Галичины стремилось отложиться, а Всеволод, с детства воспитывавшийся в волынском окружении, превратился в форменного волынянина. К тому же он ненавидел отца.

Видимо, тогда же или чуть позже Владимир передал одному из своих сыновей, Станиславу, Смоленск (см. об этом в нашей книге «Смоленские кривичи»). В чем причина и почему именно теперь? Владимир был мастером политических манипуляций, ему требовался противовес против Ярослава, чтобы сын не зазнался и не усилился. Решение о наследовании Киевской, главной, земли и верховной власти еще не принято. Пусть сыновья соперничают. Смоленск важен как центральная часть пути «из варяг в греки». Север пути контролирует Ярослав, центр – Станислав, а юг – сам Владимир.

Как выглядел Ярослав в то время? Археологи нашли в 1994 году в Новгороде печать этого князя, на которой изображен, несомненно, он сам.

Печать князя Ярослава Мудрого, найденная в Новгороде в 1994 году (по В. Янину)

Печать сделана из свинца, она была когда-то привешена к княжеской грамоте. На одной стороне изображены Георгий Победоносец с копьем и щитом (Ярослав носил христианское имя Юрий-Георгий и считал этого римско-византийского воина своим покровителем). На второй стороне – человек в плаще и шлеме. Портрет человека погрудный, по сторонам надпись: «Ярослав. Князь Русский».

Изображение схематичное, но кое-какие выводы сделать можно. Перед нами – типичный древний рус: без бороды, но с торчащими в разные стороны длинными щетинистыми усами, как у лихого кавалериста. Конический русский шлем скрывает большую часть лица, однако виден довольно угрюмый решительный взгляд, массивный волевой подбородок, крупный нос. На плечи князя накинут плащ, скрепленный фибулой. Этот портрет не имеет ничего общего с известной реконструкцией Герасимова. Там князь бородат. Правда, он старше, чем молодец, изображенный на печати.

Видимо, вскоре после приезда в Новгород Ярослав женился. Предполагают, что его избранницу звали Анной. Почему-то говорят о ее скандинавском происхождении, но это не факт. Она могла быть новгородской славянкой или происходить с берегов Лабы. Связи между полабскими славянами и новгородцами очень тесны. Видимо, и сами новгородцы переселились в свой край по морю с берегов Лабы. А может, он сочетался браком еще в Ростове и взял за себя славянку.

Как звали Анну до свадьбы? Неясно. Если перед нами иностранка, она приняла православие и сменила имя. Такой обычай завели русичи, принимая в семью иностранок. В случае с язычницами смена имени понятна, а как быть со скандинавками? Ведь разделения веры еще не случилось. Тем не менее наши предки чувствовали свою особость и заставляли женщин менять имена.

Анна вскоре родит Ярославу сына. Мальчика назовут Ильей. О нем мало что известно. Илья умрет молодым и, кажется, не оставит потомства, а Русь достанется сыновьям Ярослава от второй жены – несомненной шведки. Но об этом позже.

Принято считать, что Всеволод поссорился с отцом Владимиром между 1008 и 1013 годом. Примерно в это же время Красное Солнышко ругается и со своим племянником Святополком. Не есть ли это звенья в цепи событий?

Принято считать, что Святополк унаследовал Волынь после изгнания и смерти Всеволода, однако не факт. Густынская летопись XVII века сообщает, что правителем Волыни после Всеволода становится Позвизд. К его судьбе мы еще вернемся.

Но нельзя ли предположить другое?

Может, бунт Всеволода и ссора отца со Святополком – явления одного порядка? А почему они взбунтовались? Польский историк Анджей Поппэ высказывает гипотезу о том, что Владимир задумал обделить всех старших детей-соперников и передать власть на Руси детям, рожденным в христианском браке от византийской царевны Анны, то есть Борису и Глебу.

Гипотезы польского ученого бывают иногда сложны и экзотичны. Вот и теперь. Начнем с того, что происхождение Бориса и Глеба от византийской царевны Анны в точности не доказано. Впервые это утверждение появляется в Тверской летописи XVI века. Более ранние своды говорят, что Борис и Глеб – «от болгарыни». Но допустим, Владимир действительно задумал нечто подобное. Тогда почему он сажает в Новгород не Бориса, но Ярослава? Пускай бы Ярослав и дальше оставался в своем медвежьем углу. Так ведь нет, отец словно сам влагает в его руку меч и отдает богатый и многолюдный Новгород, откуда не раз приходили в Киев словене-завоеватели. Не сходится.

Значит, причины заговора Святополка были другие.

Туровские земли входили когда-то в племенной союз дулебов-волынян, связи между этими областями были и позже. Это значит, что Святополк и Всеволод могли выступить против Владимира вместе. Имелся и могучий союзник поблизости – Польша. Польский великий князь Болеслав Храбрый (992—1025) разрушил Великую Хорватию (которая превратилась после этого в небольшое княжество Чехия), захватил почти все ее владения и создал недолговечную славянскую империю, которая включала земли Великой и Малой Польши, Мазовию, Силезию, Куявию, Словакию, Моравию, Лужицу. Только сама Чехия отстояла свободу после недолгой польской оккупации, да земли белых хорватов вошли в состав Руси.

Святополк женился на дочери Болеслава Храброго. Появился могучий тесть. Вот откуда заговорщики ждали поддержки!

Союз с ляхами вовсе не безобиден. Это не просто дружба. Из-за этого союза Святополк угодил в тюрьму.

Известно, что в летописях практически нет случайных фраз, информация выверялась тщательно. Так вот, летописец упоминает, что вместе со Святополком попали под стражу его жена и духовник жены Рейнберн, немец по происхождению, епископ польского Колобжега.

То есть перед нами как минимум политический заговор. Л.Н. Гумилев делает далекоидущие выводы о том, что Святополк – западник, что Владимир напуган культурным влиянием немцев. Да, испуг у Владимира Красное Солнышко и его советников был. С немцами уже имелись контакты – и при княгине Ольге Святой, и позже, но по какой-то причине заканчивались они плохо. Русские и немцы взаимопонимания не нашли. Поляки при этом принимают западный, католический вариант христианства. Русские – восточный, православный. Окончательного разделения церквей еще нет, но разницу между вероисповеданиями русские осознавали четко.

Назаренко и Майоров полагают, что контактами с Западом озабочены больше церковники, чем политики, но это не всегда так. Действительно, и Ярослав Мудрый, и Владимир Мономах ищут контактов с Западом и не воспринимают его как смертельного врага. Западным женам русских князей разрешается оставаться католичками, но в результате (и тут абсолютно прав Гумилев) на Руси возникает прозападная партия. Получается, церковники оказались бдительнее политиков.

Можно ли называть Святополка западником, как поступает Гумилев? У нас мало фактов для этого. Но что же напугало тогда Владимира Красное Солнышко? Проблема этнических контактов очень тонка, и кабинетные ученые, которые изучают не этнопсихологию, а мертвые предметы культуры, рискуют ошибиться.

Думается, чуткий к таким нюансам Гумилев заслуживает как минимум внимания, даже если ошибается в частных фактах.

Опасность контактов между Западом и Русью встала в полный рост в XIII веке, когда русичи увидели прямо у своих границ хищный оскал германского волка.

А что, в XI веке европейцы были культурнее, изысканнее, куртуазнее? Не было экспансии в полабские земли? Или священники являлись бескорыстными проповедниками Слова Божия (мнение Назаренко) и не выполняли шпионских, дипломатических, культуртрегерских функций?

Зачастую некоторые ученые пытаются перевернуть всё с ног на голову. И приписывают вещи, о которых мы только что сказали, византийским церковникам, но почему-то не западным. И раздаются окрики о некорректности русских исследователей, которые пытаются схватить за руку каких-нибудь патеров-разведчиков вроде немца Бруно, приехавшего к Ольге Святой разнюхать что да как, или монахов Юлиана и Рубрука, направленных с разведывательными миссиями в XIII столетии в Восточную Европу и Монголию соответственно. Одним из любителей «схватить за руку» и рассказать об истинной сути геополитики был Л.Н. Гумилев, который умел замечать системные связи между явлениями, обобщать их и логически объяснять. Причем делал это столь виртуозно, что мог захватить аудиторию и доступно рассказать о вещах, говорить о которых не принято. В общем, срывал покровы. Какую ненависть встречают эти разоблачения у тех, кто заинтересован в том, чтобы поплотнее задрапировать истину!

Сделанные Гумилевым обобщения актуальны и сегодня, хотя иногда и нуждаются в уточнениях. Важно, что работает метод. А вот аргументы мелочеведов неубедительны и противоречат фактам. Просто изучать нужно то и другое и прислушиваться к доводам друг друга, а не отмахиваться от них.

Конечный вывод этого параграфа прост: Владимир Красное Солнышко действительно мог испугаться заговора первых русских западников. Или, скажем мягче, экспансии на Русь соседей-чужаков. Если это так, чутье не обмануло старого князя, а меры он предпринял настолько быстрые и крутые, что избежал междоусобной войны и отразил интервенцию, как мы увидим из нижеследующего рассказа. Но это был последний успех Красного Солнышка.

Владимир круто расправился с сыновьями-заговорщиками. Всеволод лишился княжения, бежал за море и погиб. Примерно в это же время в тюрьму попал Святополк (ибо человек ненадежный и потенциальный претендент на княжение). Оформили это как государственную измену.

Убить племянника/пасынка Владимир, однако, не решился: должно быть, Святополк не успел выступить открыто, а Всеволод успел. Святослав, управлявший из Овруча Древлянской землей, не поддержал братьев-заговорщиков и не пострадал. Но, думается, он был близок Святополку и симпатизировал ему. Или даже не он, но его подданные. Древляне когда-то входили в союз волынян. В 945 году они подняли знаменитое восстание против князя Игоря Старого и убили его. С древлянами зверски расправилась вдова Игоря – княгиня Ольга. Конечно, со времени этой распри прошло семьдесят лет. Сменилось два поколения. Но мы вправе предположить, что память о расправе осталась и не давала покоя древлянам. Тогда получается, что Святополк, Всеволод и Святослав почуяли эти настроения и попытались на них сыграть. При удачном стечении обстоятельств они подняли бы против отца весь запад Руси и получили, как сказано, подмогу из Польши. Но – не сбылось. Действовали родичи-бунтовщики несогласованно и потерпели неудачу. Порывистый Всеволод погиб, нерасторопный Святополк попал под арест, а осторожный Святослав затаился.

Может показаться, что Владимир в данном случае излишне жесток, но это не так.

Немецкий хронист Титмар Мерзебургский приводит небольшие, но ценные сведения о вооруженном конфликте между Болеславом Польским и Владимиром Красное Солнышко примерно в это же время.

Сперва Титмар очень много и подробно пишет о войнах Болеслава с немцами (мы обильно цитировали эти рассказы в книге «Руги и русы»). Но вот в 1013 году римский император/германский король Генрих II Святой (1002–1024) заключил с поляками мир. «Король… выслушал послов от Болеслава, которые просили о мире и обещали, что сын последнего Мешко его утвердит» (Титмар из Мерзебурга. Хроника. Кн. VI. 89). Об этом с разного рода подробностями сообщается и в Кведлинбургских анналах. Через некоторое время после того, как в Мерзебурге состоялись предварительные переговоры, туда «с большим количеством различных подарков явился Болеслав и ради мира передал ему себя и всё своё добро; радушно приняв его и оказав [Болеславу], пробывшему у него несколько дней, славные почести, как то и подобало королевскому достоинству, [король] разрешил ему вернуться домой, хотя и не без ущерба для королевства» (Кведлинбургские анналы, 1013).

Дальше – интереснее. Титмар рассказывает, что Болеслав в союзе с немцами и печенегами начал войну против Руси! Размеры армии печенегов неизвестны. Немцы дали 500 рыцарей. С учетом оруженосцев и прислуги эту цифру можно смело умножить на десять.

«После этого он (Болеслав) с нашей помощью напал на Русь. Опустошив большую часть этой страны, он приказал перебить всех печенегов, когда между ними и его людьми случилась размолвка, хоть те и были его союзниками» (Титмар из Мерзебурга. Хроника. Кн. VI. 91).

В русской летописи об этом ничего нет, а потому ученым открылось обширное поле для фантазий. Одна группа историков утверждает, что поляки отправились на войну, дабы выручить арестованного Святополка. Другая прибавляет, что война была проиграна Болеславом, наступил мир, в ознаменование которого Святополка женили на дочери польского великого князя. Третья логически развивает мысли первой. Святополк уже был женат, но перед войной его вместе с супругой почему-то заточили в тюрьму. Был схвачен также епископ Рейнберн, который умер в заключении. (Кстати, этот последний факт показывает, что Владимир не пасынка по злобе своей преследует, но раскрыл действительный заговор.)

Понятно, что версию второй группы историков следует отвергнуть как несуразную. Святополка женят на польке, но Рейнберна при этом не отпустили, а сгноили в тюрьме. Какой же тогда мир, какой династический брак? Нет.

Третья версия логичнее. Болеслав узнает об аресте дочери и епископа, после чего идет их выручать. Однако не выручает, потому что поссорился с печенегами и отброшен русскими.

Но почему бы не предположить иное? А именно что Владимир Красное Солнышко заточил племянника, его жену и несчастного епископа уже после того, как ляхи начали поход? Это многое объясняет. Владимир узнал, что немцы и поляки заключили мир, что немецкий отряд присоединился к польской рати и отправился на восток. А в это время на востоке сыновья и племянник самого Владимира готовят восстание. Русский каган занимает Волынь своими войсками (Всеволод Волынский бежит), захватывает и Туров. Арестован немец-шпион Рейнберн, а также супруга Святополка и сам Святополк. Получается, Владимир счел племянника заблудшим, попавшим под дурное влияние немецкого агента. Возможно, Рейнберна подвергли пыткам, в результате которых тот и умер. Итак, наш каган узнал о союзе немцев с поляками и нейтрализовал показавшегося опасным немца – епископа Колобжега. Заговор был нейтрализован.

Ну а поход Болеслава оказался неудачным. Славяне Западной Руси на сей раз его не поддержали, иначе результат вторжения был бы другим. Единственными союзниками стали печенеги, но и с ними польский князь поссорился. Степняки-туркмены показались грязными и чужими благородным польским панам, которые, понятно, по каким-то причинам считали себя более чистыми.

Печенежская рать подверглась коварному нападению со стороны витязей Болеслава; один или несколько отрядов «туркмен» были истреблены. После этого ляхи повернули назад из русских земель. Об освобождении Святополка и его жены Болеславны нечего было и думать. В следующем,1014 году Болеслав Храбрый возобновил войну уже с немцами – на западном фронте. В.Н. Татищев сообщает под тем же 1014 годом, что польский князь искал союза с русскими, забыв недавнюю вражду. Во всяком случае, храбрый поляк хотел обеспечить нейтралитет великого князя Киевского. Планировались переговоры первых лиц обеих держав во Владимире-Волынском.

Опасность с запада для Руси на какое-то время уменьшилась. Владимир Красное Солнышко опять победил.

Туровское княжество после всех этих событий формально остается за Святополком. А вот Волынскую и (будущую) Галицкую земли получает Позвизд. Всё это укладывается в общую логику событий и подтверждается летописными текстами.

Однако кадровые решения Владимира начинают давать сбои. Вскоре мы увидим, например, что Позвизд переходит на сторону Святополка. Это означает, что волынский князь, имея здравый ум, вынужден покориться живущим в его земле волынянам, которые ненавидят верховную киевскую власть; лучше спеться с ними, чем сложить голову. Союзниками становятся не князья Позвизд и Святополк, а племена и общины – волыняне и туровские дреговичи.

Это было опасно. Угроза для Красного Солнышка и единства Руси пришла также с другой, вовсе неожиданной стороны. Восстал новгородский князь Ярослав.

Ярослав к тому времени – солидный человек: женат, имеет сына. Выше мы предположили, что он женился на новгородке или на ростовчанке. Сына его звали Илья.

Может быть, Мудрый сочетался браком примерно в 1010 году, в возрасте двадцати одного или двадцати двух лет. Такой брак вполне вероятен: князь хочет установить прочную связь с новгородцами. Его принимают за своего. Эта версия логично подводит нас к теме мятежа и объясняет поддержку, которую новгородцы оказали Ярославу: за своего стоим!

Когда начались разногласия Ярослава с отцом? Из-за чего? Ответ неоднозначен. Может быть, Ярослав пытался сохранить за собой Ростовскую волость и собирал там войска? Или, наоборот, вызвал столь сильное недоверие Владимира, что тот отдал Ростов Борису, переместив его с Волыни всего через несколько месяцев после того, как Борис сделался волынским князем? И тогда на Волыни вокняжился Позвизд. А потом – наступил 1014 год. И вот…

«Ярослав же был в Новгороде, – читаем в Повести временных лет, – и, по уроку, давал в Киев две тысячи гривен из года в год, а тысячу раздавал в Новгороде гридям (военным слугам, дружине. – С.Ч.). И так давали все посадники новгородские, а Ярослав не стал давать сего в Киев, отцу своему».

Неслыханное дело! «И рече Володимер: «Требите путь и мостите мост», – хотяшеть бо на Ярослава ити… но разболелся».

Перед нами мятеж и сепаратизм. Представим, что в современной России, или в США, или в более мелкой стране губернатор перестанет пересылать налоги в федеральный бюджет. Это значит, что территория отложилась от центра. Ее руководитель подлежит наказанию. А вместе с ним – та часть населения, которая оказала поддержку сепаратисту.

К Ярославу отношение у историков сложилось иное – сочувственное и вроде как бы подмигивающее: отложился от Киева, хотел свободы. Не побоялся выступить против отца… Это двойные стандарты, наличие которых зачастую не ощущают историки. А иногда ощущают, но по соображениям выгоды предпочитают не замечать. Напрямую сие вроде как не высказывается, но в подтексте ощущается очень сильно. Почему так?

Историки представленной нами эпохи – обычные люди, и в большинстве своем русские, ибо европейцам эра Ярослава Мудрого особо не интересна, у них своих героев в избытке. А у русских – собственные комплексы. Священное отношение к древним текстам, почтение к власти, уважение к победителю.

Со школьной скамьи любители отечественной истории усваивают, что Ярослав – Мудрый. Затем, он одолел кровавого брата Святополка и объединил Русь. В общем, продолжил дело отца, выступление против которого – эпизод, озорство. Перед нами – великий правитель единой Руси. То, что Русь была почти едина всего 17 лет, с середины 1036-го по начало 1054 года (да и то в расчет не берется самостоятельная Полоцкая земля), как-то проходит мимо взгляда ученого. Опять же не берется в расчет ни этнологический, ни социальный аспект жизни Руси. И читаем в отдельных книгах о «самодержце Ярославе», едва ли не о первом русском царе…

Попробуйте оспорить общепринятые истины и пересмотреть взгляд на любимого князя. Вы немедленно заслужите репутацию русофоба. Иногда в работах историков так и есть, русофобия присутствует, а личность Ярослава пытаются принизить и извратить любители дешевых сенсаций. Но уж кого-кого, а автора этих строк в русофобском подходе упрекнуть трудно. Да и к сенсационности как таковой он не стремится. В истории важен проверенный факт или аргументированная версия, которая побуждает к дискуссии.

Никто не требует от историка абсолютной и рассудочной беспристрастности. Есть поступки политических деятелей, которые могут быть безоговорочно симпатичны или омерзительны. От человеческих эмоций отказаться невозможно. Однако важно и другое: никогда не верить на слово, подвергать всё сомнению и уж в особенности – не преклоняться перед авторитетом «Богом данных» правителей. Иначе современный историк сам себя низводит до состояния холопствующего средневекового монаха-летописца и может разве что утешиться мантрами о любви к Богу, царю и Отечеству. Хотя такая любовь приносит нашей Родине только вред. Во всяком случае, в современном информационном и конкурентном мире.

Вернемся к новгородскому мятежу против Владимира Красное Солнышко. Называя вещи своими именами, Ярослав предал ненавистного отца, который изнасиловал его мать и перебил дядьев – одного стрыя и по меньшей мере двух уев. Стрый, если кто-то позабыл, – дядя с отцовской стороны. Кто такой уй, мы уже говорили.

Повторимся в сотый раз: семейство русских князей не менее отвратительно, чем отродье какого-нибудь короля Хлодвига у франков. Перед нами изуверы, поведение которых не вписывается в нормы современной морали. И.Я. Фроянов объяснил поступки наших предков древними языческими обычаями, но согласимся, что эти обычаи неприятны с точки зрения современного человека. Владимир «Святой» и Ярослав «Мудрый» не вызывают симпатии. Но не лучше их – польский князь Болеслав Храбрый (он же Толстый), вереница Меровингов, Карл «Великий», германские Оттоны… То есть мы ни в коем случае не стремимся показать дикость и непривлекательность русских правителей по сравнению с лидерами других стран. Хороши все. Причины поведения – во многом из-за социальных и этнических изменений, происходивших в разное время в Польше и Германии, на Руси или во Франкии. Из племен складываются государства, другие общности распадаются на племена, третьи мучительно экспериментируют, ища для себя приемлемую модель, когда на основе племенных герцогств создается феодальный социум…

И вновь вернемся к отечественным событиям. Оговоримся: нижеследующий текст – лишь гипотеза, составленная на основе синтеза русских источников и одной польской хроники.

Древнерусская гривна новгородского типа

Можно считать, что перед вами, читатель, – экспериментальная попытка взглянуть на короткий отрезок древнерусской истории с неожиданной стороны. Впрочем, до нас это уже пытались сделать добросовестные (и не очень) историки. Итак…

Русского летописца дополняет польский хронист XV века Ян Длугош. Иногда он путает или искажает факты, но в данном случае его текст не слишком отличается от версии Повести временных лет. Нижеследующие события, например, изложены под 1005 годом. Желающие могут ознакомиться с ними в Книге 2 «Анналов» в разделе с пространным названием: «После того как Владимир, князь Руси, разделил княжество между сыновьями, против него восстаёт сын Ярослав; с горя он умирает, а мятежного сына поражают братья Борис и Святополк; затем Святополк приказывает убить двух братьев ради овладения властью». Пользуемся переводом И.М. Дьяконова, самым свежим на сегодняшний день. К сожалению, объем книги и ее сюжет мешают нам высказать признательность этому ученому за то, что он делает для современной науки, переводя научные хроники и тем самым вводя их в научный оборот. Для современной России с коррумпированными чиновниками и отсутствием государственного интереса к разработке перспективных научных проблем, в том числе тех, которые принесут пользу для нашего государства, работа Дьяконова не просто ценна, она граничит с научным подвижничеством. Но это никому не интересно, и пусть сказанное останется репликой, забытой в потоке научной, популярной, беллетристической макулатуры.

Так что же Длугош? Ошибки у польского анналиста есть, есть уточнения и какие-то факты, которых мы не знаем из русских исторических источников. Возможно, ученый поляк свободно говорит то, что запрещалось русскому летописцу. О чем же он говорит?

Для дилетанта это – сенсации, для схоласта – пустой звук, но попробуем разобраться.

В сочинении Длугоша «Анналы, или Хроники славного королевства Польши» отмечается, что трое младших сыновей Владимира находятся в Берестове с отцом. Это Станислав, Позвизд и Судислав. Не совсем точно. Первые двое уже получили уделы; значит, при Владимире находился один Судислав.

Ярослав же «тяготился», будучи отрешен от Киевского княжества. Он находился в Ростове, по версии Длугоша. Опять неверно, Ярослав получил Новгород. Но не пытался ли он захватить (или сохранить) Ростов вопреки решению отца? Например, Фроянов так и посчитал. По его мнению, Ростов – «пригород» Новгорода и в более позднее время, в 20-х годах XI века. Во времена «мятежа волхвов», о котором мы еще расскажем. Вывод спорный, но не об этом сейчас речь. Не будем мучить читателя, погружая в бездну противоречивых гипотез.

Нас ведет карьера Ярослава, и тут возникают вопросы. Стало быть, Владимир отрешил своего сына-хромоножку от золотого стола.

Но всё-таки вызывает определенное сомнение пассаж Яна Длугоша о том, что Ярослава лишили права занять когда-нибудь киевский стол. Верно ли трактует события летопись?

Хотя как сказать… Ярослав был уродом. По понятиям тогдашнего полуязыческого русского общества это – достаточное основание, чтобы отрешить от великого княжения. А если убогий накличет беду на общину из-за своего недуга?

Возможно, так мыслили киевляне? Но нет, не совсем. Новгородское княжение – трамплин к княжению киевскому. Его уродец Ярослав всё же занял. Следовательно, поссорился с отцом из-за чего-то другого. Может, из-за Ростова? Владимир отобрал эту волость, оставив за Ярославом лишь Новгород. Ярослав перестал платить дань Киеву, так как потерял значительную часть доходов. Владимир задумал передать стол киевский Борису, не вспомнив о своем племяннике Святополке. Но это не устроило киевлян. Они не хотели ни молодого Бориса, ни уродливого Ярослава.

Перед нами отличные темы для русского фэнтези, которое может превзойти по тиражу в рамках реального мира «Хроники Амбера». Только версии поведения князей будут основаны не на кокаиновых трипах Роджера Желязны, а на исторических гипотезах а-ля Анджей Поппэ, сделанных в трезвом уме и твердой памяти… хотя первое и второе, увы, иногда легко перепутать.

А вот новгородцы не думали о подобных продвинутых вещах и просто оказали поддержку хромому князю. Собрали войско, присягнули.

Ярослав с этой ратью внезапно подступил к Киеву и занял город обманом: киевляне «верили, что он пришел с миром». Мудрый, как пишет Длугош, «занимает крепость и завладевает отцовской казной».

Сам Владимир находится в Берестове, и его мятежный сын туда не сунулся, что как будто подтверждает версию Фроянова: Берестово – не простое сельцо, а мощная княжеская резиденция.

Владимир, «очень горько» переживая мятеж сына, «собирает войска из всех княжеств». Во главе племенных ополчений встают его сыновья – видимо, это Позвизд, Борис, Глеб и Святослав Древлянский. Собрать такую армию без огласки невозможно. Ярослав узнает о приготовлениях отца и в свою очередь нанимает варягов и печенегов (грубо говоря, это одна из ветвей туркмен; вернее, туркмены – одна из ветвей дерева, от которого отделились и они, и печенеги, и турки-сельджуки, и еще многие племена). Про сотрудничество Ярослава с варягами мы знаем из летописных статей. Правда, Повесть временных лет в этом месте подозрительно лаконична. В статье под 1015 годом есть запись: «Хотел Владимир идти на Ярослава; Ярослав же, послав за море, привел варягов».

Это, по тогдашним меркам, нормально. Ну, варяги. Наемники и наемники.

А вот факт приглашения печенегов – совсем иное: он компрометировал князя, и летопись о нем умолчала. В ней Мудрый представлен, напротив, как непримиримый борец с кочевниками. Печенегов охотно приглашает Святополк, но не Ярослав.

Степняки были противниками русичей и разоряли их земли. Напомним, что они убили Святослава Старого в 972 году. Его сын Владимир Красное Солнышко вел с печенегами многолетнюю изнурительную войну. Затем немцы пытались обратить туркмен в католицизм, но в итоге кочевники приняли мусульманство, чем противопоставили себя православным русичам. Несомненно, сотрудничество с печенегами убавило популярности Святополку среди киевлян.

Но сперва оно убавило рейтинга Ярославу, который, долгое время живя на севере, не разобрался в ситуации и повел себя как прагматик: сегодня выгодно союзничать с печенегами, завтра с полянами… Отлично, заключаем союз.

Переходим к самой загадочной части древнерусской истории. Здесь увидим несколько необъяснимых смертей и попытаемся ответить на вопрос: случайны они или нет? А если нет – кто убийца? Для этого придется использовать метод… нет, не великого Мегрэ или Шерлока Холмса, а скорее – доктора Мейзлика из рассказа Карела Чапека «Гибель дворянского рода Вотицких». В нем остроумный писатель пародирует профессиональные приемы детектива, расследовавшего убийство, используя данные нарративных источников, одного средневекового шляхетского рода. А может быть, посмеивается над скрупулезными историками, выстраивающими цепочки событий, чтобы объяснить загадочные факты.

Ну что ж, зря посмеивается. Хороший историк – это и аналитик, и детектив. Не зря многих из них на Западе вербуют спецслужбы. И не только на Западе. В советские времена известный ученый Иосиф Григулевич-Лаврецкий, литовский еврей по происхождению и разведчик по призванию, руководил операциями по убийству политических противников Сталина, затем стал шпионом-нелегалом Советов и даже – курьез – под видом дипломата из Коста-Рики был представлен папскому двору в Ватикане. Затем Григулевич вернулся в СССР, дослужился до академика, издал 40 книг и 400 научных статей, отличающихся отточенным стилем и безукоризненной логикой. Перед нами – образец великолепного аналитика. Рядом с ним ни шутить не хочется, ни вспоминать доктора Мейзлика. Его британский и американский коллеги – Дибвойз и Люттвак – меркнут, ибо не организовывали политических убийств. Только сочиняли научные книги и служили в разведке…

Дальнейший ход событий на Руси из текста Длугоша не совсем ясен, но, судя по всему, Ярослав отступает из Киева, хотя находится где-то неподалеку. Владимир Красное Солнышко готов лично выступить, чтобы наказать сына, но вдруг – история делает первый зигзаг. Владимир (Святой) разболелся и умер. Великому князю в это время было лет пятьдесят или немногим больше. Странная смерть!

Владимир умирает в Берестове. Тело кагана спускают из окна ночью, кладут на сани, по языческому обычаю, и везут в Киев, из чего ясно: русскую столицу контролируют правительственные войска. Владимира уволокли из Вышгорода ночью, через проем в тереме. Ночь – символ мира мертвых.

Фроянов поясняет: так обходились в языческом мире со «злыми» покойниками, которые могли превратиться в упырей и вообще вернуться как нежить и беспокоить людей. В общем, Владимира хоронили так, чтобы обеспечить его невозвращение с того света. Кто это мог сделать? Конечно же Святополк! Отчима он не любил, хотя к смерти его непричастен. В противном случае летописец бы уж не упустил факт убийства.

Владимир не вернется…

«Его доставляют в Киев, в церковь Пресвятой Девы, которую он сам построил при жизни, и хоронят под мраморной плитой», – уточняет Длугош.

Множество народа стеклось, чтобы проститься с Красным Солнышком. Забыто всё: репрессии, насильственная христианизация части русичей, убийства «светлых князей» и собственного брата Ярополка, грешная жизнь великого князя… Всё прощено. «Издавая на его похоронах громкий плач, они громко кричали, что, мол, безвременно потеряли отца и освободителя отечества, насадившего на Руси христианскую веру», – свидетельствует Длугош.

Значит, собрались именно христиане. А ведь было много и язычников, но пришли они на похороны или нет – неизвестно.

Далее у Длугоша говорится: «Оба сына, Борис и Святополк, не зная, что их отец, князь Владимир, ушёл из жизни, вступают в битву с Ярославом и его народом, и Ярослав, побеждённый вместе со своими помощниками, печенегами и варягами, обращается в бегство».

Значит, мятежный Ярослав подошел к стенам Киева?

Битва, может быть, имела место, хотя русский летописец опять же предпочел о ней умолчать. Но даже если прав польский хронист, участие в ней Святополка весьма сомнительно. Видимо, Длугош перепутал его со Святославом Древлянским, который действительно пришел в Киев по приказу отца со своей ратью, а потом отправился вместе с Борисом громить Ярослава. Видимо, сражение состоялось где-то в районе Переяславля-Южного, на границе. Туда подтянулись к Ярославу печенеги, готовые напакостить правителю Руси Владимиру, пришли северные «племена», то есть финны, явились словене новгородские. Но! Рать Ярослава наверняка была небольшой. Его разбили раньше, чем он успел сосредоточить на Днепре крупные силы. Когда Мудрый шел захватывать Киев, он рассчитывал на внезапность удара и растерянность противника. Первая надежда оправдалась, вторая – нет. Ярослав был отброшен.

Теперь посмотрим, как трактует события официальное русское летописание. И в новгородских хрониках, и в Повести временных лет утверждается, что до войны между Владимиром и Ярославом дело не дошло. Не скрестил Ярослав меч с отцом, не выступал против него со своими полками, не захватывал Киев. И уж тем более не сражался со своим братом, добрым князем Борисом. Это всё Святополк мутил воду: то на отца замыслит, то братьев перережет, то печенегов на Русь позовет, то ляхов. А Ярослав – нет, он – радетель за землю Русскую.

Правда, психофизический портрет, нарисованный доктором Рохлиным, заставляет усомниться в добродушии Ярослава. Перед нами не очень умный, плохо развитый интеллектуально и физически, но хитрый и агрессивный субъект. Нет основания верить сусальным картинкам летописей. В них многое скрыто, спрятано, подверглось умолчанию.

Борис и Глеб. Икона XVI века

Тем не менее в науке господствует версия, что Длугош перепутал события и князей.

Говоря о приглашении печенегов, польский хронист совместил Ярослава со Святополком. Говоря об усобице, нафантазировал более поздний поход Ярослава, направленный опять же против Святополка. Но не против Бориса, коего православная церковь объявила святым.

Не слишком ли много ошибок и передержек?

Длугош – историк старательный. Он может перепутать Святополка со Святославом, но оболгать войну Ярослава, поместив на место его противника Бориса, да еще перевести печенегов в лагерь Ярослава вместо лагеря Святополка – нет, это слишком.

Но тогда в летописи всё же должен иметься какой-то след, косвенно подтверждающий иные выводы. И он имеется.

«Сказание о Борисе и Глебе» повествует, что на Русь напали печенеги. Но куда они шли? Уж не на помощь ли Ярославу? Похоже. И не удалось ли Борису со Святославом Древлянским разбить противников поодиночке, помешав им соединиться? Или разъединить их, разрушив стратегический замысел? И это вполне возможно.

Согласно «Сказанию», Владимир Красное Солнышко во время нашествия печенегов уже болел. Болел долго и муторно…

Странное дело! Перед этим-то Владимир энергично выступает против Ярослава. И вдруг… Что же случилось? А, ну да. Русский каган «находился в великой печали», поскольку не мог лично выступить против печенегов, чтобы постоять за Родину. «И… призвав Бориса… предал ему в руки множество воинов», – говорит автор «Сказания о Борисе и Глебе»… Постойте. Да ведь именно об этом эпизоде и рассказал Длугош, мы проанализировали отрывок выше. Всё сходится… кроме того, что союзником печенегов был Ярослав. И опять же кроме того, что состоялась битва между Ярославом и Борисом.

Рассмотрим версию «Сказания», где повествуется о тех же событиях.

В «Сказании» Борис, переправившись через Днепр, идет в сторону «Печенежского поля», то есть на границу будущей Переяславской земли. Собственно, мы так и предполагали, потому что Ярослав, маневрировавший за Днепром, просто не мог встретиться с печенегами в другом месте.

Далее – расхождение с текстом Длугоша. Автор «Сказания» уточняет, что кочевники не приняли боя и ушли в степь. Вполне возможно. Но вот тогда Борис и мог напасть на Ярослава.

Что же сам Ярослав? Возможно, он по какой-то причине рассчитывает на смерть отца, и смерть эта действительно случилась. Но Мудрый от этого не выиграл ровным счетом ничего. О кончине родителя вовремя наш герой вовремя не узнал и, разбитый Борисом, стремительно отступил на север, не останавливаясь до самого Новгорода. За ним поспешили гонцы, служившие сестре Ярослава – Предславе. Но и они не поспели за удирающим от опасности хромым князем. Мудрый имел все предпосылки для того, чтобы заслужить кличку Ярослава Проворного – так быстро он убегал.

Имя Предславы появляется здесь, разумеется, не случайно. Сестра Ярослава жила в Киеве при своем отце Владимире, но ненавидела его и помогала брату до тех пор, пока позднее сама не попала в беду. Прагматичный Ярослав не смог ее выручить. Но отчего Предслава сделалась информатором Мудрого? Несомненно, оба они были детьми Рогнеды. Мать настроила их против отца, привила любовь друг к другу. Кровные связи оказались важнее племенных, государственных (если они были), экономических…

Современные русские державники, глубокомысленные православные патриоты вроде бы не видят этих вещей. Для них мудрый князь Ярослав вне критики. Это икона, каждое прикосновение к которой внимательно отслеживается и проверяется: друг ли дотронулся? Или прикоснулся враг в научных целях, которые противоречат державной политике православных либералов из «Единой России»? Разумеется, нас эти мимолетные вопросы не волнуют. Истина – вот наша цель.

Итак, мы видим, что текст Длугоша не так уж противоречит русской летописи. Возможно, лукавый русский книжник просто умалчивает о некоторых фактах, неудобных для Ярослава.

Кстати, небольшая деталь. На пути Ярослава находилась Смоленская земля. Ею правил брат новгородского князя – Станислав. На чьей он был стороне? Поддержал ли мятеж против отца? Об этом не говорится в источниках. С другой стороны, Ярослав разгуливает по Смоленщине так, будто это земля его союзника. Во времена Вещего Олега смоленские кривичи поддержали новгородцев и выступили против Киева. Не повторилась ли ситуация теперь?

В книге о смоленских кривичах мы предположили, что Станислав всё же выступил против Ярослава. Но был ли он всегда врагом Мудрого или какое-то время союзничал с ним? Видимо, всё-таки союза не было. Иначе летописец не преминул бы о нем сообщить для того, чтобы оправдать Ярослава: вот, не он один восстал против тирана-отца.

Станислав мог, конечно, хранить нейтралитет в распре. Либо просто не располагал силами для наступления. Отсиживался в Смоленске с дружиной, а Ярослав обходил город и продолжал поход. Окончательный вывод мешает сделать отсутствие проверенных источников.

Кстати, Владимир Красное Солнышко тотчас попытался ослабить мятежного и не в меру «мудрого» новгородского сына. Старый каган отправил на север одного из своих отпрысков, Судислава, который по разным причинам ненавидел Мудрого, как ненавидели друг друга многие дети Красного Солнышка.

Видимо, Судислав должен был попытаться захватить Новгород, пока Ярослав воюет на юге (еще один аргумент в пользу версии Длугоша). Новгородцы Судислава, однако, не приняли. Упрямый княжич нашел слабое место в обороне и всё же оторвал от Новгородчины часть владений, а именно – земли псковских кривичей. Судислав сделался псковским князем, чем доставил Ярославу головную боль. Мудрый тоже не любил и боялся своего брата и терпеливо ждал возможности отомстить за перенесенные неприятности.

Жил по соседству еще племянник Ярослава – Брячислав Полоцкий, унаследовавший от своего отца Изяслава и бабушки Рогнеды неприязнь к деду Владимиру. Он нейтрален по отношению к Ярославу и лишь впоследствии включится в войну против него, стремясь округлить владения.

…А в это время в стольном граде Руси произошли неожиданные события. Пока Борис путешествовал в поисках печенегов, а Ярослав отброшен в Новгород и думал, как отбиться от Судислава, киевляне освободили из заточения Святополка, и тот вошел в стольный град Руси.

Еще раз поглядим, кто где правил. Псковом – Судислав, Тмутараканью – Мстислав, Древлянской землей со столицей в Овруче – Святослав, Полоцкой территорией с разрушенным Полоцком – Брячислав, Волынью и Белой Хорватией – Позвизд. Ростов формально принадлежал Борису, Муром – Глебу. В Новгороде засел Ярослав. Чернигов, Киев и Переяславль-Южный (Русская земля в узком смысле) принадлежали Святополку. За ним оставалась и обширная Туровская земля, включавшая Гродно и Берестье.

Часть великокняжеской дружины предложила власть Борису, ссылаясь на волю Красного Солнышка. Но Борис отказался, ибо видел, какого накала может достигнуть борьба за золотой стол. Юный князь опасался, что проиграет и не сумеет сохранить жизнь. Да он и не сохранил.

Святополк (1015–1016, 1018–1019) обрел полноту власти. Киевляне его приняли и даже полюбили. Его, а не Ярослава. Может быть, потому, что была свежа память о недавнем походе Ярослава на Киев? Но по-настоящему Святополка, как мы увидим впоследствии, поддерживала община Вышгорода.

Летописец свидетельствует, что Святополк раздавал киевлянам «корзны» (одежды, платье) и куны (меховые шкурки, игравшие тогда роль денег). Из чего позднейшие историки делали вывод, что новый князь подкупал население русской столицы. Нет!

Перед нами – языческий обычай. Очень часто имущество мертвых или неугодных князей подвергалось разграблению или раздаривалось, дабы избежать эксцессов. Отчасти это сродни институту потлача у североамериканских индейцев, которые раздаривали имущество, но зарабатывали авторитет. Это – элемент первобытного коммунизма.

В прошлых книгах («Владимир Мономах», «Загадки древней Волыни») мы приводили такие примеры разграбления княжеских ценностей. Систематизированы эти сюжеты у Фроянова в книге «Древняя Русь IX–XIII веков», где рассказывается о так называемых «народных восстаниях» на Руси, большую часть которых автор квалифицирует как непонятые языческие практики и вообще обычаи архаичного, доклассового общества, живущего в плену суеверия, двоеверия и традиции. К этой фундаментальной работе мы и отсылаем подготовленного читателя. Предупреждаем лишь, что текст Фроянова труден и требует полного погружения в материал. Зато и выводы автора мало кто берется оспорить. Мы же, со своей стороны, сознаем, что пошли опасным путем: излагаем древние тексты популярно и открыты для ударов критиков, которые могут принять легкость изложения за некомпетентность. С другой стороны, исторической науке нужны оба подхода; главное, чтобы единомышленники действовали бок о бок и просвещали аудиторию, служа (сколь это ни пафосно звучит) Родине и идеалу познания.

Вернемся к рассказу.

Соображения позднейших историков появились не на пустом месте. Автор приведенного нами отрезка Повести временных лет явно фантазирует. Мол, киевляне брали подарки Святополка, но сочувствовали Борису. Дружина князя состояла по большей части из киевлян; это и побудило рассказчика придумать байку. Но всё сложнее. Святополк не просто дарит подарки, он собирает вече и заключает с киевлянами «ряд» (договор). Это очень важный момент становления городовых общин. При Владимире Красное Солнышко княжеская власть усилилась, вече собирать перестали, каган правил как военный диктатор, мотивируя это необходимостью объединить страну и отразить внешнего врага – печенегов, с которыми упорно сражается многие годы. Общинников не устраивает такая политика. Они хотят сами решать на вече свои дела. Святополк понимает и идет киевлянам навстречу. Его политическая программа устраивает мужей киевских, и новый князь обретает популярность.

Какие-то договоренности заключаются с волынским Позвиздом; может быть, и с древлянским Святославом, со смоленским Станиславом (если тот не переметнулся к Ярославу). С новгородским князем Святополк Киевский находится во враждебных отношениях. Ярослав для него – мятежник, восставший против верховной власти.

Затем при загадочных обстоятельствах гибнут трое князей: Борис, Глеб и Святослав Древлянский. Все они стали жертвами подосланных убийц, но Борис и Глеб канонизированы Церковью, а Святослав – нет. Почему бы? А.Ю. Карпов в своей биографии Ярослава выдвигает гипотезу, что останки Бориса и Глеба были «обретены», как выражаются церковники, а труп Святослава затерялся. Поскольку это так, Святослав не смог после смерти творить чудеса, в отличие от братьев. Но случайно ли потерялся труп? И можно ли доверять источникам, повествующим о древнерусской трагедии?

Итак, перед нами убийства. Один из главных игроков – Святополк или Ярослав – расчищал поле, уничтожая братьев. А может, они обменялись встречными ударами? Допустим, Ярослав уничтожил Бориса и Глеба, Святополк – Святослава. Или наоборот. Но официальная летописная точка зрения не оставляет места сомнениям: убивал всех один Святополк Окаянный.

Каковы источники? Главный и самый заезженный – Повесть временных лет. Это свод, состоявший из нескольких летописей, иногда довольно неуклюже склеенных друг с другом. Часть Повести, интересующую нас, сочиняли сторонники победившего Ярослава Мудрого. Дети и внуки великого князя поддерживали его культ. А еще – культ Бориса и Глеба. Так появились «Повесть о Борисе и Глебе» и «Чтение» о них же. Всё это сочинения одного круга, воспевавшие убиенных братьев и Ярослава.

Кое-что можно почерпнуть у Титмара, кое-что у Длугоша. Им не всегда следует доверять, их рассказы требуют проверки. Но наиболее причудлив еще один анекдот – скандинавская «Прядь об Эймунде», повествующая о приключениях молодого норманна на Руси. К сагам викингов нельзя относиться с полным доверием. Перед нами похвальба, полная штампов и преувеличений. В данном случае она превозносит норманнского героя и принижает его врагов. В общем, перед нами вульгарный скандинавский шансон. Образы, которые кажутся поэтичными благодаря мастерским переводам, отнюдь не всегда являются таковыми. К тому же в сагах много крови, насилия, разврата, предательства и коварства. Если очистить их от романтической шелухи, викинги предстанут теми, кто есть – довольно отталкивающими грабителями и головорезами.

К тому же перепутаны имена. Скажем, Святополка Эймунд в своей «Пряди» зовет Бурицлавом…

Что произошло?

Согласно той же «Пряди», вскоре после смерти Владимира Красное Солнышко погиб его сын Борис. Русская летопись согласна с этим.

«Святополк, исполнившись беззакония, воспринял мысль Каинову», – нагнетает страсти автор Повести временных лет, точнее, ее раздела под названием «Повесть об убиении Бориса».

Святополк написал двоюродному брату: «Хочу с тобою любовь иметь и придам тебе еще к полученному от отца владению». Борис успокоился и окончательно отказался от мыслей о верховенстве, если они и были. В «Сказании» говорится, что он отправил Святополку послание: «Будь мне отцом – ведь ты брат мой старший. Что повелишь мне, господин мой?»

Автор «Сказания» говорит, что Святополк опирался на вышгородскую общину. Может, она соперничала с киевлянами, а может, по какой-то иной причине предпочла Святополка. Предприимчивый князь явился в Вышгород, «тайно призвал Путшу и вышгородских мужей боярских и сказал им»:

– Преданы ли вы мне всем сердцем?

Видимо, Путша – тысяцкий, командир ополчения. Или глава общины с каким-то иным званием. Например, посадник или боярин. Рассказчик знает имена еще трех убийц. Это Талец, Еловит, Ляшко. Последнее имя не вызывало никаких эмоций вчера и не будет вызывать завтра, но сегодня звучит смешно – вспомните известного политического деятеля из соседней Украины.

– Согласны головы свои сложить за тебя! – бодро отвечал хозяину Путша с братией.

Святополк отдал приказ, который в устах автора «Сказания» звучит предельно цинично:

– Не говоря никому, ступайте и убейте брата моего Бориса.

Слова были наверняка произнесены совсем другие, но смысл передан верно. Сам ли Святополк произнес это или, напротив, вышгородцы настаивали, а князь пошел у них на поводу? И убивал ли Святополк? Оставим пока вопросы и вернемся к рассказу.

Вышгородские мужи Путша, Талец, Еловит, Ляшко и другие отправились совершать преступление.

Следующий кусок текста писал монах, причем явно после канонизации Бориса и Глеба. Бориса он любил больше, да и убийство было первым. По этой причине сын князя Владимира «от болгарыни» (или всё же от византийки?) превратился в блаженное беспомощное существо, постоянно бормочущее псалмы и с просветленным видом принимающее смерть. Образ Бориса – не живой человек, а ходячая пародия на подлинного князя.

Что в сухом остатке? Борис находился в военном лагере на границе Степи, на реке Альте, когда принеслась весть о смерти Владимира. Печенеги к тому времени ушли, не приняв боя. Борис узнал о кончине отца, но не принял немедленно последовавшее предложение отцовых дружинников захватить власть.

После этого разочарованные воины стали от него разбегаться. Сколько их осталось? Мало. А Путша и его приятели – подошли они небольшим отрядом или внушительным полком? Неизвестно. Автор «Сказания» утверждает, что дружинники подозревали: скоро начнется усобица. Это были киевляне и воевать против своей же родни, которая поддержала Святополка, они не хотели.

Борису каким-то образом стало известно, что его идут убивать. Он стал молиться. «Посланные же Святополком пришли на Альту ночью, и подошли близко, и услышали голос блаженного страстотерпца, поющего на заутреню Псалтырь». Дальше – красочный и, видимо, неправдоподобный рассказ о том, как заклали кроткого князя.

«И когда услышал он зловещий шепот около шатра, то затрепетал, и потекли слезы из глаз его». Путша, Ляшко и их соратники то ли закололи Бориса копьями, то ли зарубили мечами. Вместе с молодым князем в шатре оказался его друг – юноша Дьердь (Георгий), венгр по происхождению. «Был же он родом венгр, по имени Георгий, и наградил его князь золотой гривной, и был любим Борисом безмерно». Он заслонил господина своим телом и был пронзен, успев воскликнуть:

– Да не оставлю тебя, господин мой любимый, – где увядает красота тела твоего, тут и я сподоблюсь окончить жизнь свою!

Некоторые исследователи полагают, что Дьердь был гомосексуален, как и сам Борис. Вполне возможно, почему нет? Конечно, фразу мадьяра можно истолковать и просто как заверение в преданности без гомосексуального подтекста.

Но был у Дьердя брат Мозес (Моисей Угрин), который тоже служил Борису. Моисей уцелел, жил долго, а впоследствии его причислили к лику святых. Так вот, поведение Моисея Угрина внушает подозрения. Во время усобицы он попадет в плен к полякам, в него влюбится женщина знатного рода и предложит связь. Угрин ее почему-то ее отвергнет, и разъяренная полька прикажет его оскопить. Угрин вернется на Русь, станет монахом и умрет в 1043 году. В общем, поведение обоих братьев-венгров (а значит, и Бориса) всё же заставляет предположить, что мы имеем дело с гомосексуальным трио, двоих участников которого впоследствии канонизирует православная церковь.

Пару слов – об именах. Всё же Дьердь или Георгий, Мозес или Моисей? Мы исходим из того, что перед нами – венгры. Но они вполне могли быть и славянами. О том, что славяне густо населяли Венгрию в то время, известно. Это – наследие Великой Моравии, захваченной мадьярами в начале X века.

Но вернемся к событиям той зловещей ночи. Автор «Сказания» рисует Бориса смиренно молящимся перед смертью, но тотчас проговаривается. Ему на выручку спешит охрана – видимо, с Мозесом во главе. Да и убийц больше, чем четверо. Возникает потасовка. Вот почему Дьердь заслонил князя: рассчитывал выиграть время до прихода охранников. Это значит, что часть их удалось снять по-тихому, отчего Борис и остался без поддержки в решающий момент, нежась в объятиях Дьердя. Другие поспешили на помощь, но прибыли слишком поздно и нашли тело князя, притрепанное копьями. «И так почил Борис, предав душу свою в руки бога живого в 24-й день месяца июля, за 9 дней до календ августовских». Борис, правда, был еще жив, но об этом не знали. Сообразив, что проиграли, телохранители кинулись наутек. Мозеса спрятала сестра Бориса – Гремислава (ее также называют Предиславою).

А может, мы зря наговариваем и на Бориса, и на венгерских братьев? Нельзя ведь исключить, что Гремислава не просто так спрятала Мозеса, но тайно его любила, а он хранил ей верность и даже в плену отказал польке из-за прекрасной княжны? Эта романтическая версия имеет право на жизнь. Но тогда рушится и гипотеза о гомосексуальной связи Бориса с Дьердем. Во всяком случае, в ней позволительно усомниться. Данными для окончательных выводов мы не располагаем.

Резня закончилась. «Перебили и отроков многих. С Георгия же не могли снять гривны и, отрубив голову ему, отшвырнули ее прочь. Поэтому и не смогли опознать тела его». Нет тела – нет мощей. Нет мощей – нет подтверждения их чудодейственных свойств. Соответственно, Дьердя не смогли объявить святым.

«Блаженного же Бориса, обернув в шатер, положили на телегу и повезли. И когда ехали бором, начал приподнимать он святую голову свою. Узнав об этом, Святополк послал двух варягов, и те пронзили Бориса мечом в сердце. И так скончался, восприняв неувядаемый венец. И, принесши тело его, положили в Вышгороде и погребли в земле у церкви Святого Василия». У Святополка стало одним соперником меньше. Теперь он задумал расправиться с Глебом.

Не лучше своего двоюродного брата вел себя и Ярослав. Отброшенный, по гипотезе Длугоша, на север, он оказался в затруднительном положении. Его окружали наемные викинги, но платить было нечем. По летописи, он и не покидал Новгород, но версия Длугоша выглядит предпочтительней. Князь набрал воинов, чтобы разграбить Киев, был разбит и вновь очутился на берегах Волхова с армией, которая требовала денег и законной добычи. Что было делать?

Несомненно, Ярослав попросил денег у новгородцев. Община отказала! С какой стати платить? За что? За то, что скандинавы потерпели поражение? А князь почему денег просит? Хромой урод проиграл битву, навлек беды на Новгород! Не станем платить. В Новгородской I летописи младшего извода читаем: «В Новгороде же тогда Ярослав кормил множество варягов, боясь рати; и начали варяги насилие творить» над замужними женами. Мужчинам хотелось отдохнуть…

Знающие люди поймут, почему мы используем летопись именно младшего извода, хотя существует и старший извод. Начало последнего утрачено, первые скудные записи появляются лишь в 6525 [1017] году. Первая более-менее пространная статья датируется 1069 годом. Как источник по истории Ярослава Мудрого старший извод не подходит.

Сказание о Борисе и Глебе. Лицевые миниатюры из Сильвестровского сборника XIV века

Между наемниками и свободными словенами возник конфликт. «В Новѣгородѣ же тогда Ярославъ кормяше Варягъ много, бояся рати; и начаша Варязи насилие дѣяти на мужатых женахъ», – гласит Новгородская I летопись младшего извода (Комиссионный список). Новгородцы вообще затеяли мятеж, чтобы выйти из повиновения Киеву и стать полноправной городовой общиной. Или же, если угодно, городом-государством. И уж точно не собирались терпеть бесчинства наемников при попустительстве князя Ярослава. Князь должен быть кем-то вроде племенного вождя и никак не самовластцем. Правит он по уговору с общиной.

Молодой Ярослав этого не понял. Или просто оказался заложником ситуации, повиснув между наемниками и общиной. Тогда начался мятеж уже против самого Ярослава с его норманнами. Пролилась кровь. Дадим слово летописцу с берегов Волхова. Ярослав в это время находился, по его версии, за городом, в усадьбе Ракома. Видно, собирал силы или выехал на полюдье. Отсутствием князя воспользовались общинники, чтобы наказать варягов за поругание жен.

Сказали новгородцы:

– Сего мы насилья не можем стерпети!

Собрались ночью, вооружились и пришли на Парамонов двор, который служил варягам военной базой, если выражаться современным языком. Наемников застали врасплох и в большом числе перерезали. Отличная сцена для исторического романа! Но такие романы еще не написаны. В советское время эти эпизоды стыдливо обходили молчанием, уж сильно они не вписывались в канонический образ Ярослава Мудрого. Поэтому и не нашлось своего Дюма, Павло Загребельного или Валентина Иванова для описания приключений какого-нибудь варяга или новгородца в то суровое время.

О случившемся донесли Ярославу. Князь расстроился, вздохнул и философски сказал про варягов:

– Уже мне сих не воскресить!

После чего предложил новгородцам пойти на мировую и пригласил к себе общинных лидеров из славянского ополчения – тысячи. Главу такого ополчения звали тысяцким, что восходит к персидскому термину хазарапат, который переводится таким же образом.

Ярослав находился в Ракоме под защитой дружинников, многие из которых были скандинавами и, конечно, жаждали отомстить за погибших сородичей. Князь пошел у них на поводу и обманул доверившихся новгородцев, то есть совершил акт предательства, проявив известную изобретательность. Мудрый приветил словен «и, обольстив их, иссек». Некоторым удалось бежать, они покинули Новгород, а Ярослав триумфатором вошел в город.

В нашем изложении всё это выглядит растянутым во времени, но события происходили стремительно: возвращение (гипотетическое) Ярослава после поражения на юге, бесчинства (реальные) скандинавов в Новгороде, восстание новгородцев и предательское поведение Ярослава с убийством словен – всё это заняло, может быть, два-три дня.

А потом с юга примчались гонцы от сестры князя – Предславы. Рассказали о смерти Владимира, о гибели Бориса и о том, что Святополк послал убить Глеба. Такова официальная версия. Но может быть, Предслава рассказала только о смерти Владимира и вокняжении Святополка. Это изменило расстановку и сил и привело к неожиданным результатам.

Ярослав отправился к новгородцам мириться, а новгородцы согласились на это.

* * *

Читатель знает, что мы любим развлечь его военными приключениями, но сейчас нужно отвлечься от них и порассуждать о другом. А именно о ценных высказываниях И.Я. Фроянова, посвященных социальной подоплеке тех событий.

Речь идет о знаменитом «прибавлении» к 1-й статье Русской Правды, а точнее, о летописном свидетельстве, где князь реагирует на избиение скандинавов: «Любимая моя и честная дружина, юже вы иссекох вчера в безумии моем, не топерво ми их златом окупите». Фроянов посвятил этому вопросу целое исследование в книге «Рабство и данничество», где убедительно доказал: никаких «прибавлений» не было, 1-я статья – цельное произведение, отражающее общественные изменения на Руси в XI веке. А изменения были велики. Родовая община у славян распадалась, и всё это накладывалось на межплеменные и межобщинные распри. Сами племена отживали век; славяне переселялись на огромных пространствах в пределах Руси и создавали городовые общины – нечто похожее на города-государства античного мира; только общины эти были не рабовладельческие, а доклассовые.

Фроянов дал собственный перевод фразы Ярослава, обращенной к дружине:

– Любимая моя и честная дружина, что избил вчера в безумии своем, не собрать теперь ее золотом!

Историк считает, что перед нами восхваление дружны, «смешанное с горечью утраты». И конечно – попытка договориться. Она удалась. Новгородцы не любили киевлян и простили князя. Прекратить выплату дани и разграбить Киев – ради этого стоило позабыть про взаимную резню.

Утер слезы Ярослав и обратился к новгородцам на вече:

– Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и убивает братьев своих.

Опять вече, опять победа общинного начала. Города-государства крепчают, чувствуют свою силу. Хотя до окончательной победы городовых общин было еще далеко.

И сказали новгородцы:

– Хотя, князь, и иссечены братья наши, – можем за тебя бороться!

Но и Ярослав брал на себя обязательства. Именно теперь и родилась 1-я статья Русской Правды, которая регулировала внутриобщинные отношения совсем по-новому. Кровная месть за убийство запрещалась. Вместо нее вводилась система штрафов. Жизнь свободных словен-общинников, изгоев, княжих дружинников (гридней) и русинов оценивалась довольно высокой суммой в 40 гривен. О том, кто такие русины, мы говорили в книге «Руги и русы». По нашему мнению, это потомки древних германцев-ругов, осевшие в Поднепровье еще в первые века новой эры. Эти руги носили вислые усы, конические шлемы (в отличие от скандинавов, которые защищали головы в бою овальными шлемами-котелками), германские имена, оставляли на макушке чуб, а прочие волосы сбривали и умывали руки в общем тазу. Славянские мужи носили бороды, стриглись в кружок, предпочитали прозываться по-своему, часто с суффиксом – слав, умывались под струей. Но начались процессы этногенеза, и из двух народов уже складывался один: русские.

Сама же «Древнейшая правда» сложилась, по мнению ряда историков, с 1019 по середину 30-х годов XI столетия. Статьи с первой по десятую посвящены казусам, относящимся к преступлениям против личности. Статьи 11–18 связаны с нарушением прав собственности. По догадке Фроянова это означает, что перед нами – распад родо-племенных отношений и переход к полисной системе городовых общин. Умножаются «разбои», т. е. преступления против личности. По этой причине усиливается князь как гарант стабильности. Наступает некое социальное равновесие. Общины нуждаются в князе как защитнике от распада, «разбоя» и т. д. Князь нуждается в общинниках как воинах и плательщиках дани.

Святополк уничтожал только братьев, но не сестер. Хотя наверняка знал, что многие кузины его ненавидят. Следовательно, перед нами человек лютой жестокости, но не полный выродок. Если, конечно, мы признаем его убийцей.

Подозрения насчет остальных убийств остаются. Как известно, сомнения в том, кто убивал братьев – Святополк или Ярослав, – высказывались учеными еще в XIX веке. Однако в царской России гипотеза не прижилась. Ее принятие потребовало бы пересмотра церковной истории и переосмысления сложившихся образов. Окаянный Святополк и мудрый Ярослав поменялись бы местами. Нет, невозможно!

В наше время Ярослава считает убийцей известный ученый И.Н. Данилевский, ссылающийся на работу Ильина, написанную и опубликованную еще в советское время. Но взгляды Данилевского на исторический процесс и на отдельных князей, мягко говоря, далеки от традиционных. Это, конечно, не беда, но аргументация историка не всегда убедительна. Бумажная версия его книги «Древняя Русь глазами современников и потомков» издана в 1998 году фондом «Открытое общество» (на грант Джорджа Сороса). Неизвестно, выслушивал ли автор рекомендации от кураторов, но иногда конечные выводы выглядят странно. (См.: Древняя Русь глазами современников и потомков. Приложение 4. Ярослав, Святополк и летописец. С. 334–354 электронной версии, приведенной в списке литературы.) А вообще, перед нами – типичный университетский педагог, вроде Милюкова или Ключевского; лавры последнего явно не дают Данилевскому покоя. Он читает лекции студентам вуза, делает несколько парадоксальных выводов, как оратор на митинге, и желает закрепить их на бумаге, а если получится, то и в Сети, где мы наткнулись на произведения почтенного ученого.

Ряд вопросов относительно «древнерусского детектива» Данилевский задает вполне правомерно. Обращает, скажем, внимание на вопиющие нестыковки летописного рассказа. Но сам обходится с летописью слишком вольно. Ведь есть внутренняя критика источника, есть перекрестные источники. И всё это Данилевский – остепененный ученый – прекрасно знает. Но игнорирует то, что ему невыгодно. Летописные сведения просто отметает, считая ложью, а зарубежным источникам вроде хроники Титмара Мерзебургского доверяет полностью. Более того, активно использует скандинавскую сказку «Прядь об Эймунде», разбору которой мы посвятим в своем месте особый раздел.

Конечные выводы Данилевского притянуты за уши и граничат с фальсификацией. Сперва высказываются обоснованные сомнения, затем факты приправляются пятью процентами лжи и – картина переворачивается с ног на голову. Такие манипуляции мы встречали в книгах и статьях Льва Клейна, которого жестко критиковали в работе «Руги и русы». С этими людьми очень трудно бороться, они умеют маскировать истинные взгляды, они очень далеки от науки и умеют ловко очернить оппонента, создав мнение в своей группировке. От подобных книг и подобных людей нужно предостеречь читателя, если он их еще не встречал.

Так что же Данилевский? Среди перечня вопросов, которыми задаемся и мы, и другие исследователи, вдруг появляется такой: почему никто из сыновей Ярослава не назван Борисом или Глебом (славянские имена убиенных князей) или Романом и Давыдом (крестильные имена)? Только среди внуков Мудрого появляются Роман, Давыд, Глеб… но не Борис. Ну что за чепуха! А битва на Нежатиной Ниве, которую помнит каждый хоть сколько-нибудь подготовленный студент истфака, а то и школьник? В ней погиб Борис Вячеславич, князь-изгой, сын смоленского князя и внук Ярослава Мудрого. И таких мелочей у Данилевского – пропасть. Словно читаешь не профессионального историка, а какую-нибудь книжку Виктора Суворова, с которым большинство русских уже разобралось и предало страшной каре: Суворов вышел из моды и лишился гонораров.

Данилевский договорился до того, что Борис Владимирович сел на княжение киевское и водил на Русь печенегов, за что и не любили его киевляне (Древняя Русь глазами современников и потомков. С. 346). Летописец, допустим, просто недоговаривает. Но Длугош-то говорит совсем о другом! Борис, напротив, воевал с печенегами! Да и в летописи – о том же: ходил Борис на печенегов, но не нашел.

Правда, Данилевский и не оспаривает первый поход Бориса в степь. Просто исследователь утверждает, что это не Святополк водил печенегов впоследствии на Русь, но Борис. Летописец просто переврал эти события… но зачем? Если Борис – злодей и враг киевлян, отчего понадобились сложные конструкции по сокрытию его убийства Ярославом, к чему сваливать вину на Святополка, который, кстати, привел поляков и тоже мог быть объявлен врагом? Получается, что составленная по принципам формальной логики концепция автора не столь уж логична?

В сказке об Эймунде, которую Данилевский использует как исторический источник, тоже ничего об этом нет. В общем, вывод таков: нельзя насиловать летописные тексты, словно перед вами ночные бабочки.

Со Святополком у автора концепции тоже проблемы и нестыковки. То Окаянный бежит в Польшу сразу после смерти Владимира Красное Солнышко, потому что Данилевский следует мутному в этом месте тексту Титмара, то – убегает из темницы во время смуты между Борисом и Ярославом (сообщение о смуте взято у Длугоша, но Длугош объявляет едва ли не главным действующим лицом в ней Святополка, что гораздо лучше согласуется с текстом летописей, чем произвольные выкладки Данилевского). Победу в смуте 1015 года (гипотетический первый поход Ярослава на Киев) Данилевский, вопреки теперь уже и Длугошу, присуждает Ярославу. Что остается от источников? Скандинавские мифы? Но и они нелогичны… Налицо лишь хрупкая концепция историка, которая опирается на его произвольные соображения и соответствует (да и то не всегда) принципам формальной логики.

Конечный вердикт таков: Данилевский задает правильные вопросы, но дает на них неудовлетворительные ответы. Факты у него заменяет полет фантазии, вроде бы местами логичный, но противоречащий всем имеющимся источникам. В истории такое недопустимо.

Обстоятельную, хотя и далеко не полную библиографию версии о том, что Святополк невиновен в убийстве Бориса и Глеба, можно найти в книге А.Ю. Карпова «Ярослав Мудрый» (с. 475–476). Сам Карпов придерживается традиционной точки зрения. Убийца – Святополк, Ярослав невиновен. Той же версии хранит верность Д.А. Боровков в сжатой, но информативно очень насыщенной монографии «Тайна гибели Бориса и Глеба».

…Автор этих строк в отроческом возрасте склонялся к мысли, что убийца – именно Ярослав. Человек жестокий и хитрый, не останавливавшийся перед фальсификациями летописи. К тому же очень уж подозрительна вереница смертей вокруг него. Очень кстати умирает отец, затем – несколько братьев, гибель которых он свалил на Святополка, иные братья исчезают, иные – опять же умирают подозрительно кстати, как Мстислав Тмутараканский. Странно…

Однако прошло время, подростковый максимализм и стремление к историческим разоблачениям уступили место взвешенному анализу. И тогда оказалось, что доказательств причастности Ярослава ко всем этим смертям нет. Если он и преступник, то очень талантливый, который сумел ловко запутать следы, свалив вину где-то на Святополка, где-то – на слепой случай, а чью-то смерть вообще замолчав.

Похоже, мы вправе с большей или меньшей уверенностью говорить только об одном: Бориса и Глеба устранил всё-таки Святополк. Это были его прямые соперники. Следовало расчистить поляну.

По остальным фигурантам «древнерусского детектива» – вопрос спорный. Двое из них умерли, по официальной версии, своей смертью – это Владимир Красное Солнышко и Мстислав Тмутараканский. Двое исчезли: Позвизд и Станислав. Один сел в тюрьму: Судислав. Убийство еще одного – Святослава Древлянского – приписывают Святополку, что неочевидно.

Расскажем обо всём по порядку.

Устранив Бориса, Святополк, по логике событий, должен был взяться за Глеба. Конечно, оба «святых» вовсе не походили на невинных овечек. Они были опасны, за ними стояли дружинники. И вот – Святополк решился на уничтожение ненавистных двоюродных братьев.

«И, замыслив это, злой дьявола сообщник послал за блаженным Глебом». Святополк написал: «Приходи немедля. Отец зовет тебя, тяжко болен он». Нужно было выманить Глеба из княжества, а по дороге прислать убийц. Операцией руководил один из дружинников Святополковых, «окаянный Горясер». Кроме того, у Святополка были свои люди в окружении Глеба. Подкуплен оказался княжеский повар Торчин (туркмен). Он поучаствует в убийстве.

Глеб поверил письму. Он любил отца и был ему верен. Поэтому мешкать не стал. В конце концов, Святополк зовет его делить власть после возможной кончины родителя. «Глеб быстро собрался, сел на коня и отправился с небольшой дружиной. И когда пришли на Волгу, в поле оступился под ним конь в яме и повредил слегка ногу. А как пришел Глеб в Смоленск, отошел от Смоленска недалеко и стал на Смядыни, в ладье», – повествуется в сказании о гибели братьев, которым мы пользуемся. В рассказе есть важная деталь. Глеб едет через Смоленск. В этом городе правит Станислав. Следовательно, он заодно с Глебом и против Ярослава?

Дальнейшее сообщение «Сказания о Борисе и Глебе» вроде бы противоречит этой гипотезе. Ярослав предлагает Глебу помириться и шлет к нему гонца со словами:

– Не ходи, брат. Отец твой умер, а брат твой убит Святополком.

Но имеем ли мы право верить этому сообщению? Оно может быть позднейшим вымыслом самого Ярослава. Это во-первых. Во-вторых, Глеб фактически отвергает предложение брата пойти на мировую. Он сохраняет верность отцу и ищет сближения со Святополком, который остается старшим в роде. Кроме того, соблазнительно думать, что именно Ярославу выгодно устранить Глеба как сторонника Владимира Красное Солнышко и как собственного врага. Если бы не одно «но». Повторим прежний аргумент. Если Святополк убил Бориса, то иного выхода, кроме убийства Глеба, у него не оставалось.

На чьей же стороне Станислав? Думается, он метался между коалициями, но пока поддерживал Святополка.

Услыхав о смерти Бориса, Глеб начал плакать и стенать:

– О, увы мне, господи! Вдвойне плачу и стенаю, вдвойне сетую и тужу. Увы мне, увы мне! Плачу горько по отце, а еще горше плачу и горюю по тебе, брат и господин мой, Борис. Я-то думал, что скоро увижу лицо твое ангельское, а вот какая беда постигла меня, лучше бы мне с тобой умереть, господин мой!

То есть вроде бы поверил сообщению Ярослава? Но что же, поехал к нему? Нет. Вернулся? Тоже нет. «Сказание о Борисе и Глебе» в этом месте нарочито невнятно, и из него следует, что Глеб продолжал путь в Киев.

Он находился в устье реки Смядынь. Здесь его настигли убийцы, которые плыли в ладье. Глеб «возрадовался», увидев этих людей. Почему бы это? Не потому ли, что принял их за переговорщиков – послов от Святополка, которые пришли, чтобы скоординировать действия против Ярослава? Так был ли гонец из Новгорода или перед нами вымысел?

Убийцы начали действовать. «И, когда поплыли рядом, начали злодеи перескакивать в ладью его с блещущими, как вода, обнаженными мечами в руках. И сразу у всех весла из рук выпали, и все помертвели от страха. Увидев это, блаженный понял, что хотят убить его». Только тогда понял. Взмолился, объятый страхом:

– Не трогайте меня, братья мои милые и дорогие! Не трогайте меня, никакого зла вам не причинившего! Пощадите, братья и повелители мои, пощадите!

«И ни единое слово не устыдило их, но как свирепые звери напали на него». Глеб молился, плакал, но жалости не вызвал. «Окаянный Горясер приказал зарезать его без промедления. Повар же Глебов, по имени Торчин, взял нож и, схватив блаженного, заклал его, как агнца непорочного и невинного, месяца сентября в 5-й день, в понедельник».

Еще одна странность. Бориса убили 24 июля. Глеба – 5 сентября. За это время Ярослав уже знал все подробности первого убийства, а Глеб даже был не в курсе, что умер отец. Загадки нагромождаются друг на друга. Рассказчики лгут и недоговаривают.

Автор повести обожает Бориса с Глебом, сочувствует Ярославу, ненавидит Святополка. А ведь Ярослав поднял мятеж против родного отца, перерезал новгородцев… и вполне мог расчищать вокруг себя пространство, устраняя братьев и сваливая вину на Святополка.

А Святополк чем лучше? Он выступил против своего дяди Владимира Красное Солнышко и попал под арест. Но разве не воспитал всех этих чудовищ глава семейства – пресловутый Владимир Святой, начавший карьеру с того, что публично изнасиловал мать Ярослава Мудрого?

В общем, нужно признать, что братьев в этом семействе могли убивать оба – и Святополк, и Ярослав. А в летописях и других документах слишком много недоговорок, чтобы делать однозначный вывод.

Тело Глеба бросили меж двух колод, но затем много позже нашли. Мощи совершали разнообразные чудеса, и их обладатель был канонизирован. А пока бесчинства продолжались.

«Святополк же окаянный и злой убил Святослава, послав к нему к горе Угорской, когда тот бежал в Угры, – говорит автор Повести временных лет. – И стал Святополк думать: «Перебью всех своих братьев и стану один владеть Русскою землею».

Кстати, у Святослава оставался сын Ян. Куда он подевался? Умер своей смертью? Возможно, да. Либо его убил Ярослав, и тогда это умолчание об убийстве в цепи других очень уместно для летописи.

Или Святослава уничтожил всё-таки Святополк? Вот так и убил – ни с того ни с сего? Но отчего же не убил Судислава, Мстислава, Брячислава и Позвизда? Опять мы в сомнениях. Не ответил ли Ярослав убийством на убийства? Святополк уничтожил Бориса и Глеба, а Ярослав – Святослава? Беда в том, что мы не знаем, на чьей стороне выступал Святослав. На первом этапе он, конечно, сторонник Святополка. Или держит нейтралитет. Но потом… Не уговорил ли его Ярослав изменить двоюродному брату? Вполне возможно. Тогда, получается, Святополк раскрыл заговор и уничтожил предателя? Обе приведенные версии равноправны.

Странно лишь, что Святослав не канонизирован. Выше мы говорили почему. Мощи Бориса и Глеба были «обретены», а останки Святослава Древлянского – нет. Но мы видели, что и с мощами Глеба, брошенными «меж двух колод», не всё однозначно. Точно ли это кости невинно убиенного князя? А если не точно, то что мешало таким же сомнительным образом «обрести» мощи Святослава, направив экспедицию в Карпаты? Значит, Ярослав по каким-то причинам сделать этого не пожелал? Либо этого не случилось потому, что сам же и убил Святослава, либо потому, что Святослав перед смертью себя скомпрометировал и об этом многие знали.

В этом детективе слишком много мрачных тайн. Неужто мы не дознаемся до истины? Видимо, нет. Но смерть других князей можем диагностировать с большей точностью. И уж там явно постарался Ярослав, расчищая себе путь к власти.

Если верить гипотезе Длугоша, Ярослав выступил уже во второй поход на юг.

«И собрал Ярослав тысячу варягов, а других воинов 40 000, и пошел на Святополка, призвав Бога в свидетели своей правды», – пишет автор Повести временных лет. В Новгородской I летописи младшего извода приводятся более скромные цифры: 4000 новгородцев и тысяча варягов.

Князь скорбно провозгласил в начале похода:

– Не я начал избивать братьев моих, но он; да будет Бог мстителем за кровь братьев моих, потому что без вины пролил он праведную кровь Бориса и Глеба. Или же и мне то же сделать? Рассуди меня, Господи, по правде, да прекратятся злодеяния грешного.

Мудрый старательно пытается отвести от себя подозрения в убийствах. Повторимся: это неспроста. Если он неповинен, то разве что в смерти Бориса и Глеба. Да и то вопрос требует очень осторожного подхода и дополнительных исследований.

И пошел Ярослав на Святополка. Посадником в Новгороде он оставил своего родственника Константина Добрынича (Костянтина, как его называют в летописи). Это сын Добрыни, который приходился уем Владимиру Красное Солнышко. Константин – двоюродный дядя Ярослава. Вот кто направляет политику молодого князя в то время. Вот кому нужен вольный Новгород.

«Услышав же, что Ярослав идет, Святополк собрал бесчисленное количество воинов, русских и печенегов, и вышел против него к Любечу на тот берег Днепра, а Ярослав был на этом».

Интересно сообщение о численности армии Ярослава. Цифра в 41 тысячу бойцов оспаривается историками. Возможно, она преувеличена. Но насколько сильно? Скажем, в Новгородской I летописи эта численность преуменьшена почти в 10 раз. Допустим. Но тогда следует признать, что численность славянских дружин вообще невелика. Иначе Ярослава разгромили бы киевляне и иные южные русичи.

…Кто такие варяги? Обычно считается, что скандинавы, но это неверно. Перед нами отборная княжеская дружина, набранная из разных племен. Варяг – это профессия, а не национальность. В войске Мудрого была действительно норвежская дружина Эймунда Рингссена, отпрыска королевской семьи, отправившегося на поиски приключений. Это герой «Пряди об Эймунде».

А какие племена помогли Ярославу, приведя условные «40 тысяч»? Эсты, ижора, водь, карелы, вепсы, словене, наемники-скандинавы и, может быть, полабские да поморские славяне, включая обитателей острова Руян. Прямых данных об этом нет, но культурные и торговые связи между Новгородом и полабами перечеркнуть нельзя. Иначе мы игнорируем работу археологов и проявляем неуважение к сделанным ими открытиям.

Золотая монета времен князя Владимира

Но торговля – одно, а наемничество – совсем другое, скажет неискушенный читатель.

Никак нет. Специалистам хорошо известно, что грань между балтийским купцом, разбойником и наемником в то время чрезвычайно тонка.

Кто еще был у Ярослава? Мы не знаем, чью сторону приняли жители северных земель после гибели Бориса и Глеба. Ростов мог определенно симпатизировать Мудрому и перейти на его сторону, тем более что этот князь правил здесь совсем недавно. По Муромской земле вероятность меньше, она слишком отдалена от Новгорода, да и в будущем ее жители не спешат под стяги Ярослава.

Значит, мы вправе предположить, что в армии Ярослава присутствует ростовское ополчение, а также чудь заволоцкая (финское племя, родственное эстонцам), меря и, возможно, часть балтийского племени голядь (галиндов). Впоследствии галинды вошли в состав кривской Смоленской земли, но в те времена их принадлежность неясна. Смоленская и Новгородская земли еще не сложились. Так, от Смоленска уже отрезали Полоцк (тоже населенный кривичами), но в его состав входила вся западная часть будущей Суздальской земли, включая территорию, на которой возникнет город Москва. Впоследствии и эта область уйдет от смолян, зато они присоединят на юге часть земли радимичей, на севере – тех же галиндов и Витебск – на западе. Видимо, покамест и Витебск, и голядь захватил Ярослав Мудрый. Или, точнее, присоединил, пополнив свои войска ратниками из этих земель. Но тогда перед нами нечто вроде восстания северных областей против Киева. Это вполне правдоподобно, племена стремились к свободе, а власть Киева была тяжела.

Кто еще вошел в армию Ярослава? Карелы или какая-то их часть? Вполне вероятно. В общем, рать собралась немалая. Имелось много язычников.

А Святополк? Несмотря на сообщение о том, что князь Киевский собрал «бесчисленное количество воинов», есть ощущение, что он не смог собраться с силами. Да, подошли печенеги, киевляне, воины из Турова и «Русской земли» в узком смысле: черниговцы, переяславцы. Но жители отдаленных областей: Северщины, Мурома, Гродно, даже Волыни – вряд ли поспели. Мстислав Тмутараканский и Брячислав Полоцкий демонстративно не помогли Святополку. Они играли свою игру. Возможно, Брячислав даже поддержал Ярослава в обмен на обещание последнего увеличить Полоцкую волость. Брячислав претендовал на Витебск, расположенный на удобном перекрестье торговых путей. Если Ярослав пообещал передать Витебск, а потом нарушил обещание, мы видим причину позднейшего конфликта с Брячиславом, о чем еще скажем. Позиция Брячислава была крайне важна, ибо позволяла нейтрализовать населенную балтами и кривичами Псковщину, коей управлял Судислав – несомненно, верный союзник Святополка.

Но что же Станислав Смоленский? Надо полагать, он столкнулся с крупной армией Ярослава и перешел на его сторону, хотя в Смоленск не пустил, а сам находился под надежной охраной. Ярославу было некогда разбираться с хитрым братом, который пользовался выгодным расположением своего княжества на Днепре.

Оговоримся: эти взаимоотношения – лишь гипотеза, а обстоятельства правления Станислава вызывают много вопросов.

В самом деле. Сообщение, что Станислав получил Смоленск от отца, содержится лишь в поздней Никоновской летописи (XVI век). Это имя включено в статью о разделе владений под условным 988 годом. Указание на то, что летопись позднего происхождения, может вызвать к ней недоверие. Но византийский хронист Георгий Кедрен (ум. в нач. XII в.) прямо говорит в своей книге «Обозрение Истории» о том, что Станислав правил в Смоленске. Таким образом, сведения поздней летописи подтверждает более ранний источник.

Теперь о времени правления Станислава. Некоторые исследователи русских летописей полагают, что он умер раньше отца, но Кедрен называет другую дату: 1036 год. Дата наводит на серьезные размышления, и мы к ней еще вернемся. А пока сделаем вывод. Станислав правит Смоленском всю первую половину княжения Ярослава Мудрого. Следовательно, он должен как-то взаимодействовать со своими братьями и кузеном – со Святополком, Борисом, Глебом, Ярославом и другими. Мы не вправе отмахиваться от этих взаимоотношений. Напротив – должны попытаться их понять. Для этого и выдвигаем гипотезы, нанизываем цепь фактов, как четки на нить. К сожалению, объем книги не позволяет столь же скрупулезно объясниться по всем приводимым фактам. Иначе исследование превратилось бы в череду объяснений и оправданий, а о самих фактах и о нашем понимании смысла событий и поговорить было бы некогда. Поэтому ограничимся тем, что приведем список литературы, в которой дотошные читатели отыщут нюансы. В то же время они не утратят возможности ознакомиться с нашими взглядами на предмет, которые возникли после прочтения приведенных источников и литературы.

Подведем итог. Похоже, Ярослав стремительно захватил Ростовскую землю после смерти Глеба, собрал крупную армию, нейтрализовал Судислава Псковского с помощью Брячислава Полоцкого, запугал Станислава Смоленского, но уничтожать его не стал – было некогда. После всех этих блестящих действий, проведенных на оперативном уровне, Ярослав мог позволить себе завершить главную стратегическую операцию войны: взять Киев. Мудрый князь выступил против Окаянного под предлогом мести за убиенных братьев… из которых, возможно, сам убил не менее одного. А войну против отца вообще начал безо всяких предлогов: не буду платить дань – и всё тут. Не потому ли и потерпел поражение, а потом замолчал его, так что о нем стало известно лишь из произведения Длугоша?

Кстати, можно сказать, что описание второго похода похоже на описание первого, но нет. Во время первого похода еще жив Владимир Красное Солнышко, против Ярослава выступает Борис, печенеги находятся на стороне Мудрого. Ярослав терпит поражение, и это – еще одно отличие.

Во время второго похода – всё иначе. Владимира и Бориса нет в живых, Святополк выступает против Ярослава, и печенеги на сей раз – на стороне Святополка. Трудно поверить, чтобы Длугош так сильно перепутал факты, хотя, конечно, всё может быть. Но мы склоняемся к мысли, что в руках польского хрониста были не дошедшие до нас источники, которые во времена Ярослава и его ближайших потомков вообще замалчивались или уничтожались.

Ну а что же союзники Святополка? Судислав Псковский, несомненно, принял его сторону и претендовал на Новгород. Позвизд и волыняне тоже находились в Святополковом лагере. В.Н. Татищев, скажем, не сомневается в том, что они помогали Святополку, и с его мнением нужно согласиться. Но при этом стратегическое положение Святополка и его союзников незавидно. Судислав отрезан на севере, Позвизд не успел подойти с запада. Святополк вынужден защищать Киев. Из палача великий князь превращается в жертву… если только изначально не был жертвой мудрого Ярослава.

А затем – бой. Враждебные войска сошлись у Любеча в 1016 году. То есть Святополк поспешил навстречу Ярославу, чтобы перехватить его и отразить нападение с севера. «Пришел Ярослав на Святополка, и стали по обе стороны Днепра, и не решались ни эти на тех, ни те на этих, и стояли так три месяца друг против друга». Следовательно, Святополк ждал подкреплений, и они действительно приходили от того же Позвизда. Но шли подкрепления и к Ярославу. Может быть, войска Мудрого в это время покоряли левобережье Днепра – Северскую землю и Муром? Это значит, что стратегическое положение Святополка постепенно ухудшалось.

Конечно, оба князя-соперника пытались привлечь на свою сторону Мстислава Тмутараканского, но тот упорно выжидал.

Святополк выбрал, несомненно, очень выгодную позицию, защитившись от противника рекою Днепр. Однако время года изменилось. Настали холода, заморозки сковали ручьи и озера. Сам Святополк разместился меж двумя озерами. Чтобы согреться и развеселиться, он пировал с дружиной.

Печенеги – союзники Святополка – стояли поодаль одним или двумя лагерями. Почему двумя? Возможно, они прикрывали оба крыла киевской армии. То есть Святополк использовал их как разведку и охранение. А кроме того, растянул позицию. В летописи говорится, впрочем, лишь об одном лагере, так что и это – гипотеза.

Летняя позиция киевлян была сильна, но поздней осенью уже таила риски. Слишком далеко оказались раскиданы печенеги, толку от них не было.

Русичи переругивались через Днепр. Один воевода Святополка, обладавший зычным голосом и, видно, примитивной акустической звуковой техникой вроде рупора, проорал, обращаясь к новгородским словенам:

– Что пришли с хромцом этим? Вы ведь плотники. Поставим вас хоромы наши рубить!

Воеводу звали Волчий Хвост. Тверской летописец сообщает, что он был уже стар. Но ругаться умел.

Словене осерчали. К тому же показалось, что пришло самое время ударить на врага. Сказали Ярославу:

– Завтра мы переправимся к нему; если кто не пойдет с нами, сами нападем на него.

У новгородского князя и выбора нет; Ярослава ведут, направляют и наставляют новгородцы. Так считает автор Повести временных лет. Правда, в Новгородской I летописи он показан другим – умным, хитрым, безжалостным и умевшим принимать решения. Не его ведут – он ведет.

В Повести временных лет имеется скудное описание битвы. «Ярослав же с утра, исполчив дружину свою, на рассвете переправился. И, высадившись на берег, оттолкнули ладьи от берега, и пошли друг против друга, и сошлись в схватке. Была сеча жестокая, и не могли из-за озера печенеги помочь; и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили на лед, и подломился под ними лед, и стал одолевать Ярослав; видев же это, Святополк побежал, и одолел Ярослав». Кое-какие факты есть, но их мало. Как были построены армии? Какова диспозиция Святополка? Численность, состав?

Мы требуем слишком много. Беда в том, что русские летописцы – почти сплошь монахи. В Западной Европе – еще хуже: там светские сочинители просто исчезли. Каждый занят своим делом. Рыцари тренируются и сражаются, ремесленники мастерят, крестьяне сеют и пашут. Церковники – молятся и пишут исторические сочинения. Но в том и беда, что сочинения зачастую выходят не светские, а церковные. Описания сражений очень мало, и они невнятны. Если бы писал рыцарь, знающий толк в войне, дело другое. А так…

Но на Западе грамотность распространена плохо. На Руси она почти поголовна. И всё же летописание монополизировали монахи, особенно поначалу. Большая удача, если информатор церковника – опытный политик вроде боярина Петра Бориславича, жившего в XII веке и находившегося в гуще событий (его родной брат сделал церковную карьеру и занимался летописанием). Или, на наше счастье, в Новгород приезжает с юга один из воинов галицкого князя Мстислава Удатного, который участвовал вместе с ним в битве на Калке в 1223 году. И тогда Новгородская I летопись обрастает подробностями об этом сражении.

Кстати, о новгородском летописании. В нем-то как раз есть подробности, отсутствующие в Повести временных лет. Например, рассказывается, что Ярослав имел шпионов в лагере Святополка. Один из киевских дружинников отправил к новгородскому князю своего отрока с важным сообщением, что Окаянный вместе с приближенными изрядно набрался. Зная об этом, Ярослав приказал начинать. Чтобы отличить своих от чужих, он отдал приказ воинам повязать головы повязками.

Новгородцы форсировали студеный Днепр, оттолкнули ладьи от берега и пошли биться насмерть. Победа улыбнулась «хоромцам».

В.Н. Татищев пишет, что Святополк не успел снарядить полки и встретил противника лишь с частью сил. Новгородцы постоянно получали подкрепления с другого берега, оттесняли неприятеля к заледеневшим озерам и наконец задавили числом. Потери обеих сторон в этой битве «стенка на стенку» были огромны.

Татищев отметил, что Ярослав пустился преследовать печенегов и значительную часть перебил, зато пленных киевлян распустил по домам. Таким образом дальновидный князь пытался завоевать авторитет на юге.

Итак, с военной стороной дела в Повести временных лет есть проблемы. А вот политические коллизии изложены внятно. «Святополк же бежал в Польшу, а Ярослав сел в Киеве на столе отцовском и дедовском. И было тогда Ярославу 28 лет». Получается, князь родился около 988 года. Проговорились?

Власть в Киеве поменялась. Ярослав устраивается на отчем столе.

Под 1017 годом в летописи лишь одна запись: «Ярослав пошел в Киев, и погорели церкви». Л.Н. Гумилев полагает, что перед нами языческая реакция. Возможно, не совсем так. В войске Ярослава, как мы предполагаем, было много воинов соседних языческих племен. Они и расправились с храмами. Сходную ситуацию видим в 1203 году, когда князь Рюрик Ростиславич из «смоленского клана» взял Киев с войском язычников-половцев. Кочевники легко жгли церкви, но языческой реакции вовсе не было. Напротив, многие половцы приняли православие.

Да и не могло быть никакой языческой реакции, иначе не усидеть бы Мудрому в Киеве. Понятно, что Святополка киевляне любили, а Ярослава – не любили и не хотели. Князю пришлось долго «ластиться» к ним (выражение Карамзина), чтобы заслужить любовь.

Титмар Мерзебургский, говоря о пожаре, полагает, что перед нами – несчастный случай. Возможно и такое. Победители входят в город, напиваются и по неосторожности поджигают одно или несколько зданий. Дунул ветер – и деревянный город запылал. Сгорело 700 домов да церквей. Ярослав принялся восстанавливать свою столицу, включая храмы. Киев отстраивали заново, но он еще несколько лет лежал если не совсем в руинах, но находился в плачевном состоянии.

Древний Киев X–XIII веков. Город Ярослава.

Фрагмент макета художника Д. Мазюкевича

Часть войск, бравших город, Ярослав отпустил, щедро вознаградив. Горожане-новгородцы получили по 10 гривен, сельские старосты – столько же, простые смерды-крестьяне – по гривне. С другой частью, видимо, отправился покорять Волынь.

Так началось первое княжение Ярослава Мудрого (1016–1018). С чего оно началось? И какова в связи с этим роль Позвизда и судьба волынян? Ведь Святополк уходил через его земли. Препятствий не встретил. Значит, был с ним на одной стороне. И наверняка поначалу мыслил закрепиться у своего волынского союзника. Но сил не хватило. И.Я. Фроянов убежден, что волыняне сделались врагами Ярослава Мудрого и даже готовы были добровольно покориться полякам, когда нависла опасность.

Ярослав отправил войска на запад, и они одержали победу. Следует предположить, что Волынь и Прикарпатье были захвачены новгородцами, а Позвизд погиб. Только тогда Святополк, проиграв кампанию, убежал в Польшу.

А был ли Позвизд? Напомним, что о нем говорится лишь в Густынском летописце, но можно ли считать подлинным сообщение источника XVII века? На наш взгляд, можно. В главных летописных сводах многого нет; тем ценнее «маргинальные» летописи. К тому же наличие Позвизда означает, что земли Руси Владимир Красное Солнышко равномерно распределил между своими сыновьями. Было бы странно, что Волынь сделалась исключением. Итак, в 1017 году или чуть позже Позвизда убили, после чего Ярослав посадил на Волыни и в Прикарпатье своих посадников.

Видимо, отсутствием Мудрого воспользовались союзники Святополка печенеги и предприняли разорительный набег на Киев. Они ворвались в город, бились весь день и кое-как были отброшены. Татищев пишет, что Ярослав был не готов к такому повороту событий, и косвенно это подтверждает нашу версию: кочевники воспользовались тем, что главные силы русичей ушли на Волынь. Ярослав первым примчался с варягами, а к затем воротилось и остальное войско, что позволило одержать победу. Печенегов преследовали в поле и убивали. А Ярослав «без числа имения отдавал нищим», чтобы компенсировать нанесенный набегом урон; об этом свидетельствует Никоновская летопись.

Так перед нами предстает уже не банальный братоубийца, но государственный человек, очень расчетливый и сознающий ответственность перед общиной.

…Сказанное о Позвизде мешает нам признать, что Ярослав убил Бориса и Глеба. У него другой почерк убийств. Он предпочитает не сваливать их на другого, а просто замалчивает. Неугодные тихо исчезают.

Мы не идеализируем ни Ярослава, ни Святополка. И уж тем более не считаем «святыми» Бориса и Глеба: это противоречило бы материалистическому подходу к истории; а то, что мы исповедуем именно этот подход и принадлежим к племени скептиков, читатель может убедиться по всем нашим книгам.

Следовательно, в виновности Ярослава мешает убедиться только одно. Как правило, об истинных убийствах Ярославом неугодных людей летописец молчит. Для него не существует ни Позвизда, ни Станислава Смоленского. Либо объявляется о кончине князей от болезни (перед нами два подозрительных инцидента – с Мстиславом Тмутараканским и Владимиром Красное Солнышко, которые умерли очень кстати и расчистили Ярославу дорогу к престолу). В случае же с Глебом и Борисом имеется подробное и не допускающее толкований описание убийства именно Святополком. Конечно, рассказ подозрителен и полон нестыковок. Потому-то совесть историка не позволяет нам безоговорочно обвинить в убийстве Святополка. Многое не сходится. Но нет и безоговорочных доказательств, что убийца – Ярослав.

Сам Святополк тоже, вполне вероятно, – жертва Ярослава. Всё это и вызывает обоснованные подозрения. Пусть новое поколение историков сделает обоснованные выводы и примет решение. Повторимся еще раз. Наша рабочая гипотеза: Борис и Глеб убиты Святополком, Святослав Древлянский – Ярославом (?), Владимир Красное Солнышко, Мстислав Тмутараканский, Позвизд Волынский и Станислав Смоленский – Ярославом без оговорок, ибо таких благоприятных совпадений не знает история, а перед нами – однозначный преступник.

Перейдем к идейной стороне дела. Может быть, автор данной книги – не только антизападник, но и русофоб? Ни в коем случае.

Но имеет ли патриотизм что-то общее с объективными взглядами на исторические факты? По нашему мнению, не имеет. Оценивая негативно прошлое своей страны, нужно помнить лишь об одном: прошлое наших соседей ничем не лучше, и превосходства над нами нет.

Ранние русские князья отвратительны. Но мы имеем дело со сходными явлениями для разных стран и разных эпох. Если угодно, перед нами единые процессы социогенеза (развития общества, если переводить понятие на русский язык). Когда архаичные племена создают государства, то есть переходят из «первобытного коммунизма» к аппарату насилия, – последнее принимает уродливые формы. Начинается резня в правящей семье, возникают усобицы, мятежи племен, и наступает кровавая неразбериха. Ее удается пережить не всем государствам и обществам, многие гибнут. Русские – пережили, и в этом их слава.

Несколько примеров.

Вот перед нами заря Европы: государства «длинноволосых королей» франков. Брунгильда и Фредегонда, войны потомков Хлодвига, гнусные убийства в его семье, о чем рассказывают в своих хрониках Григорий Турский и Фредегар. В итоге «длинноволосые короли» выродились, зато франки превратились во французов, немцев и итальянцев. Сложилась стабильная система, положившая начало современной Европе.

Степная держава Чингисхана. Общество находится в состоянии первобытности, но пассионарный взлет поднимает монголов. Результат – кровавая резня монгольских племен, убийства побратимов, приемных отцов, двоюродных братьев… Монголы расстреливают друг друга, ломают хребты врагам, выдают на расправу чжурчжэням. Результат – создание орды, простиравшейся от Тихого океана до Черного моря. Орды, в которой близкие родственники опять же подавали друг другу яд и ломали хребты, чтобы подвергнуть «почетной» смерти без пролития крови. Юность монголов страшна и отвратительна.

Сельджукский султанат. Первобытные туркмены/сельджуки захватили Иран, а затем принялись убивать друг друга, чтобы получить власть над этой богатой и многолюдной страной. Родня душила родню тетивой от лука, преподносила яд, рубила головы в битвах, подсылала ассасинов-убийц…

Франки, монголы, сельджуки. Довольно примеров, чтобы показать: Древняя Русь находилась в том же ряду варварских государств и ничем из них не выделялась, потому что некоторые законы этногенеза сходны.

Надеемся, наша мысль изложена доступно. А теперь вернемся к захватывающим событиям большой резни русских князей.

Итак, Святополк уехал в Польшу к своему тестю – князю Болеславу Храброму (992—1025), создавшему крупную славянскую империю. По могуществу она могла сравниться с Великой Моравией, хотя и не совпадала с нею по территории. Болеслав изначально правил Великой Польшей, а затем захватил огромные владения. У чехов отнял Силезию и Малую Польшу, Словакию, Моравию; даже Богемией завладел на пару лет. Таким образом, Великая Хорватия, созданная чешскими князьями в X веке, была навсегда разрушена. Чехия еще несколько раз будет претендовать на великодержавный статус (в эпоху Пржемысла II Отакара (1253–1276) захватит Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну, в годы короля Вацлава III (1305–1306) завладеет Малой Польшей и Силезией и вступит в личную унию с Венгрией; во время правления Карла Люксембурга (1346–1378) удержит Силезию и купит Бранденбург), но успехи будут кратковременны.

У немцев польский князь Болеслав отнял лучшую часть Лужицкой Сербии. Подчинил Мазовию и Поморье. Это была вершина могущества польской династии Пястов. Болеслав был хитер, отважен и… очень толст. Последнее качество в какой-то мере поспособствует его победе над русичами в одном из сражений.

Ляшский князь внимательно следил за событиями на востоке своей державы и был не прочь округлить владения в этом направлении за счет прикарпатских белых хорватов и волынян. Поляки считали эти земли своими на основании полулегендарных сведений о том, что какое-то время ими владел отец Болеслава – князь Мешко.

Первую войну с русскими, о которой пишет Длугош, Болеслав проиграл. А может, это и не первая война. В книгах «Руги и русы» и «Волыняне» мы высказали несколько гипотез на сей счет, но для нашего нынешнего рассказа они значения не имеют.

Рукоять древнерусского меча X–XI века. Псковская область, случайная находка

Нельзя отделаться от мысли, что именно убийство Позвизда подстегнуло Болеслава Храброго выступить против Руси. То есть стало непосредственным поводом к нападению. В конце 1017 года он помирился с императором Генрихом Святым, с которым до этого воевал, а через несколько месяцев был готов вторгнуться на Русь.

Но он явился на Русь отнюдь не только по соображениям мести за погибшего Позвизда. В понимании польского князя на Руси освободились земли, а именно – Волынь. Со своей стороны Святополк обещал вознаградить поляков за помощь всей Волынью или частью ее. Титмар Мерзебургский вообще пишет, что Ярослав вторгся в польские земли в союзе с немцами. Русичи воевали на востоке, немцы на западе, а Болеслав сражался на два фронта, причем очень успешно. Ярослав взял (или пытался взять) всего один польский город и ничего не мог больше сделать. Наступление захлебнулось. После этого император пошел на мир, а Болеслав перенес центр внимания на восток. То есть изначально он оборонялся против русских, а не нападал. Но может быть, сообщение Титмара – это рассказ о военных действиях на Волыни против Позвизда? Не оказал ли Болеслав ему помощь? Трудно сказать. Так или иначе, волынский князь погиб, а поляки и русичи стали врагами. Болеславу нужно было срочно отбросить русских, чтобы обезопасить восточную границу. Конечно, он хотел видеть разделенную восточнославянскую страну и своего человека – Святополка – правителем ее южной части.

А может быть, Титмар имел в виду военные действия вокруг Бреста? Тогда город входил в Туровскую землю, позднее отойдет к Волыни. Не пытался ли Святополк начать оттуда наступление на Ярослава? Или хотя бы закрепиться в приграничье? Выходит, что Ярослав сперва разгромил Позвизда, затем отбил печенегов и вернулся, чтобы захватить Берестье. Сообщение о походе на этот город есть в Новгородской I летописи. Поляки, значит, пытались помочь Святополку и сперва остановили наступление русских, а потом и сами перешли в атаку. Вот почему Болеслав побеждал. Его поддержали все западнорусские племена, еще не разложившиеся на города-государства.

Ярослав не добился успеха в этой борьбе. Теперь настал черед поляков нанести удар. Уже в том же 1017 году Болеслав, по словам Титмара Мерзебургского, вторгся на Русь и возвел на один из княжеских столов Святополка. Видимо, речь идет о захвате Турова, где Святополка приняли с распростертыми объятиями. Вряд ли перед нами захолустный окраинный Брест. Таким образом, 1017 год закончился для Ярослава утратой части владений.

Туровцы не просто были верны Святополку, они «тянули» к волынянам. Неспроста позднее, во времена князей Всеволода Ярославича (1078–1093) и сына его Владимира Мономаха, один из местных правителей, Ярополк Изяславич Волынский, получит Туров в прибавку к Волыни. Правда, ненадолго. Да и отец его Изяслав Киевский (1053–1068, 1069–1073, 1077–1078) будет собирать полки из Турова и с Волыни, распоряжаясь ими как единою волостью.

В 1018 году начался второй поход ляхов на восток. Теперь его целью был уже Киев. «Болеслав, – пишет В.Н. Татищев, – собрав все свои войска, а также и Святополк собрав свои, волынян и туровцев, пошли на Ярослава» (История Российская. Т. II. С. 70). Значит ли это, что Святополк сумел захватить в прибавку к Турову всю Волынь и Прикарпатье весной 1018 года? Очень вероятно. Положение Ярослава становилось всё более неприятным.

К Болеславу, помимо поляков, присоединилось 300 немцев (с оруженосцами эта цифра могла вырасти раз в десять), 500 мадьяр и 1000 печенегов. Дальнейшие события излагаются в русских летописях, у Титмара Мерзебургского и в относительно ранней польской хронике Галла Анонима, который захлебывается восторгом, превознося Болеслава Храброго. Впрочем, было за что.

Ярослав встретил польские войска на Буге (лето 1018 года). Река эта более узка, чем Днепр, но переправа через неё всё же рискованна. Летопись уточняет, что противники расположились у города Волыни – древней столицы Волынской земли. Правда, в описываемое время поселение лишилось прежнего статуса и пришло в упадок. Случился «перенос города», и столицей стал Владимир-Волынский, основанный отцом Ярослава.

Противостоящие армии находились на противоположных берегах и созерцали друг друга.

Вооружены были почти одинаково: островерхие шлемы, червленые каплевидные щиты, кольчуги, сулицы, копья, мечи да секиры. Лишь скандинавский отряд Ярослава Мудрого выделялся круглыми шлемами.

Русичи разместились на берегах как попало, без боевого порядка. Видимо, многие даже не были вооружены, чтобы не обременять себя. Думали, что успеют построиться, если противник начнет переправу. Развлекались перебранкой с врагом.

Польский князь не терял времени. По словам Татищева, Болеслав пытался сперва примирить Святополка с Ярославом, но на каких условиях? Чтобы Ярослав оставил Киев? На это Мудрый пойти не мог. К тому же двоюродные братья Ярослав и Святополк люто ненавидели друг друга. Переговоры провалились.

Поляки и русичи говорили тогда на одном языке и легко понимали друг друга. Разрасталась перепалка. Обе стороны выкрикивали обидные вещи. Но всех превзошел воевода Будый, «кормилец» Ярослава Мудрого. Он выехал вперед и стал подзывать Болеслава:

– Ужо проткну колом брюхо твое толстое!

Русские ратники покатились со смеху. Но это был смех преждевременный, и вскоре русичам пришлось умыться кровавыми слезами. Галл Аноним приводит рассказ иначе: Ярослав, мол, назвал Болеслава кабаном.

Толстый Болеслав попунцовел и рассердился. Обернувшись, он бросил своей дружине:

– Если вас не унижает оскорбление, то погибну один!

«Сев на коня, въехал он (Болеслав) в реку, а за ним воины его. Ярослав же не успел исполчиться, и победил Болеслав Ярослава», – говорит автор Повести временных лет. Поражение оказалось страшное. Было это 22 июля 1018 года. Поляки учинили резню, много было погибших, прочие разбежались. Среди павших оказался и шутник Будый, а в плен попал Мозес (Моисей Угрин), сражавшийся на стороне Ярослава. Его подарили вдове одного из польских вельмож, павшего в том бою. Женщина влюбилась в Мозеса, долго его домогалась, а потом приказала кастрировать по принципу «так не доставайся же никому».

Рукоять древнерусского меча X–XI века. Псковская область, случайная находка

В чем глубинная причина разгрома? В том, что Ярослава ненавидели волыняне? В том, что не помогли Мстислав Тмутараканский и Станислав Смоленский? А еще оставались в стороне полочане. Киевляне же не любили Ярослава хотя бы потому, что при взятии города он, пришелец с севера, творил бесчинства.

Ярослав настолько струсил и не верил киевлянам, что, бросив свою жену Анну и сестер в «матери городов русских», бежал на север и прибыл в Новгород всего с четырьмя дружинниками. Неизвестно, пропустил его через Смоленск князь Станислав или неудачливый хромец пробирался в свои владения тайком, словно тать.

Какие-то отряды в Киеве, верные Ярославу, пытались обороняться. Титмар пишет, что это был отряд норманнов и «сервы» (думается, это не рабы, а просто крестьяне), стекавшиеся из окрестных сел. Защитники сели в осаду от поляков, но припасов не хватало. На них налетали печенеги, обстреливая стены. Болеслав просто выждал некоторое время, и столица Руси, разрушенная недавним пожаром, капитулировала 14 августа. В соборе Святой Софии Болеслава и Святополка торжественно встретил митрополит, а жители с радостью приветствовали вновь обретенного князя. Для них он был не братоубийцей, но желанным и законным правителем – сыном убиенного государя Ярополка.

Болеслав взял в городе богатую добычу, вознаградил своих сторонников, отпустил венгров, немцев и печенегов, а затем приказал:

– Разведите дружину мою по городам на прокорм.

Он не претендовал на территорию Руси, удержать которой не мог. Просто защищал Святополка от возможных нападений. Непонятно ведь, как поведут себя князья: Судислав Псковский, Станислав Смоленский, Брячислав Полоцкий, Мстислав Тмутараканский.

А как они себя повели? Очевидно, Судислав по-прежнему поддерживал Святополка как гаранта собственного благополучия. Правда, в позднем Устюжском летописце говорится, что псковичи участвовали в киевском походе Ярослава еще в 1016 году, но возможно, что перед нами описка, а упоминание псковичей вместе с новгородцами сделано по инерции.

Брячислав и Станислав на сей раз, может быть, приняли сторону Ярослава как более слабой стороны. Мстислав был занят войнами в Предкавказье и участия в княжеских драках не принимал.

Святополк уступил Болеславу значительную часть Руси – Червенские города и в прибавку к ним Берестье (нынешний Брест). Что это за города и какова отданная полякам территория – вопрос дискуссионный. Обычно считается, что Болеслав получил западную часть Галиции и Волыни. Между прочим, ему достался крупный город Червен, претендовавший на особую роль в княжестве. А кроме того, и город Волынь, бывшая столица земли, а еще Бельз.

…Киевляне, повторимся, радушно встретили Святополка. А вот с поляками возникли конфликты. Два славянских народа уже расходились в разные стороны. Поляки вели себя безобразно, а пример показывал лично Болеслав. Первым делом он изнасиловал сестру и шпионку Ярослава – Предславу. Некоторое время назад польский князь сватался к ней, но встретил отказ (в 1014 году; правда, иные авторы датируют сватовство 1017 годом). А теперь вот отомстил, ибо стал «толст и склонен к прелюбодейству», как изъясняется Карамзин, заимствуя этот язвительный комментарий из сочинения Титмара.

Киевляне стали тяготиться присутствием польских союзников. Неприязнь нарастала, появились первые трупы.

Летописец утверждает, что сам Святополк приказал потихоньку убивать воинов Болеслава, но в это не верят даже те историки, что относятся к Окаянному с ненавистью, принимая все летописные сведения о нем за чистую монету.

Святополк будто бы сказал:

– Сколько есть поляков по городам, избивайте их.

«И перебили поляков, Болеслав же побежал из Киева, забрав богатства, и бояр Ярославовых, и сестер его, а Настаса – попа Десятинной церкви – приставил к этим богатствам, ибо тот обманом вкрался ему в доверие. И людей множество увел с собою, и города Червенские забрал себе, и пришел в свою землю». Настас Корсунянин (правильно Анастасий из Херсонеса) – это византиец. Большинство исследователей отождествляет это лицо с человеком, который сдал Владимиру Красное Солнышко Херсонес в год крещения Руси. Если так, перед нами законченный предатель без роду и племени, который служит лишь тому, кому выгодно.

Надо полагать, Болеслав убрался из Киева в самом конце 1018 года. Забрав огромную добычу, он оставил Святополка без денег, и тот прибегнул к порче монеты, что пошатнуло экономику Южной Руси и привело к падению популярности самого Святополка. Ярослав, обладавший немалыми богатствами, включая пушнину, чувствовал себя гораздо увереннее.

Судьба женщин, уведенных в Польшу, была печальна. Летопись о ней молчит. Кроме сестер, в плен попала жена Ярослава Мудрого – Анна. Видимо, она вскоре после этих событий умерла на чужбине, потому что Ярослав женился вторично. Умерла и Предслава. А вот старший сын Мудрого – Илья – в плен не попал. То ли он находился в Новгороде, то ли был спрятан. Умрет он именно в Новгороде, князем которого станет по воле отца.

История польского вторжения на этом закончилась. Болеслава занимали теперь западные дела. Его врагами были все: полабские славяне, немцы, венгры и чехи, а союзником – один Святополк. Да и от него проку было немного, как показали тайные убийства, совершенные киевскими русичами. Болеслав проживет еще семь лет, коронует себя королевской короной в 1025 году и вскоре умрет, после чего недолговечная «Польская империя» развалится. К отношениям между русичами и поляками мы еще вернемся, а пока нас ведет судьба Ярослава.

Когда Ярослав прибыл в Новгород, настроение князя было паническим. Всё пропало, войск нет, новгородцы, скорее всего, откажут в доверии. Общинники не любят терпящих поражение вождей.

Значит, надо бежать, покинув Новгород. Куда бежать? За море! Летописец не уточняет конечный пункт предполагаемого бегства Ярослава. На остров Руян? В Скандинавию? К полабам? Отношения с полабскими славянами непонятны, а вот со скандинавами Ярослав определенно дружил и поддерживал контакты. Видимо, он собирался в Норвегию или Швецию. Но не пришлось.

Неожиданно отыскался заступник: посадник Константин Добрынич, Ярославова родня с материнской стороны. Он посовещался с новгородцами и уговорил свободных общинников поддержать Ярослава.

Всё это свершилось стремительно. Константин Добрынич с новгородцами рассек ладьи, на которых Ярослав с ближней свитой намеревался уехать за море. Новгородцы восклицали:

– Хотим биться с Болеславом и Святополком!

С выступлением не торопились. «Стали собирать деньги от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен». Требовалось закупить оружие да кое-что из припасов. А еще – нанять профессионалов-варягов, которые составили бы ядро армии. В основном на это и пошли выплаты. «И привели варягов, и дали им деньги, и собрал Ярослав воинов много».

Видно, посылали во все стороны вербовщиков: на Руян, в Норвегию, в Швецию. Искателей приключений в то время имелось на Балтике немало, скандинавские страны раздирали усобицы, и те, кто потерпел поражение, но сохранил жизнь, охотно нанимались в варяги.

Видимо, тогда Ярослав завел дипломатические отношения с королем Швеции Олафом Шётконунгом (995—1022), который помог новгородскому князю людьми. Союз скрепили браком: в Новгород прибыла дочь Олафа, прекрасная Ингигерд, с крупным шведским отрядом.

Дружили и с датчанами. А.В. Назаренко в давней статье «О русско-датском союзе в первой четверти XI века» предполагает, что тогда же был заключен династический брак между датской принцессой Маргарет (Эстрид) и русским княжичем Ильей. Эта же мысль повторяется в книге «Древняя Русь на международных путях».

Датчане враждовали с поляками – их интересы столкнулись в Поморье. Вот и сговорили своих родичей два государя – русский и датский.

Назаренко – ученый скрупулезный, да и гипотеза родилась не на пустом месте. Адам Бременский пишет об этом: «Кнут отдал свою сестру Эстрид замуж за сына короля Руси» (Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Схолия № 40). Данией правил тогда Кнут II Великий (1016–1035), который захватил Англию (1016), а впоследствии и Норвегию (1028) и унаследовал Данию (1018). Получается, что сразу после своего воцарения на Ютландском полуострове и соседних островах Кнут ищет союза с русичами. Ничего удивительного в этом нет. Только брак, по-видимому, всё же не состоялся, и Адам неточен. Илья был еще мал. Если Ярослав женился около 1010 года, его первенцу всего 8 или 9 лет. То есть датская принцесса просто помолвлена с русским княжичем. В 10 лет Илья умер. Эстрид отдали замуж в Нормандию за герцога Роберта Дьявола. А события на Руси шли своим чередом. Давайте к ним вернемся.

…Итак, Ярослав женился на шведской королевне, а сына сговорил за датчанку. Ингигерд приехала на Русь и сменила имя на Ирину, ибо славяне плохо принимали северные имена, зато южные, византийские, православные им нравились. В свадебный дар она получила Ладогу.

Невесту привезли на берега Волхова, отпраздновали свадьбу, после чего Ярослав отправился на войну с двоюродным братом. В 1020 году Ингигерд родила мальчика. Его назвали Владимиром – в честь великого и грозного деда. У пары будет много детей, но идеальной эту семью не назовешь. Ингигерд отличалась властным характером и пыталась влиять на государственные дела. Сделать это было тем проще, ее сопровождал целый отряд во главе с двоюродным братом – красавцем по имени Рёгнвальд Ульвссон.

«Прядь об Эймунде» рассказывает, что Рёгнвальд наставлял со своей кузиной рога Ярославу. «Они любили друг друга тайной любовью». Об этом же сообщают еще две исландские королевские саги: «Красивая кожа» и «История Теодерика».

В числе варягов оказался один примечательный персонаж из Норвегии, о котором мы, забегая вперед, упоминали. Имеется в виду Эймунд Рингссон, один из норвежских конунгов и искатель приключений при русском дворе.

В то время Норвегия еще только складывалась, причем не только социально, но и этнически. Например, существовали остатки древнего этноса ругов в одной из областей – Ругалане. В книге «Руги и русы» мы писали об этом. В Норвегии имелся верховный король, но отдельными областями правили провинциальные конунги, которые иногда воевали между собой.

Одним из таких конунгов был Эймунд, потомок короля Харальда Прекрасноволосого (провинциальный конунг в 860–872, первый норвежский король 872–933). Он, как и его знаменитый предок, происходил из знатного рода Харфагеров. Отец Эймунда правил небольшим районом Рингарики. Он отправил сына на поиски приключений. Считается, что это случилось в 1015 году.

Эймунд хотел провести в походе немного времени, но вдруг оказалось, что возвращаться-то некуда. К власти в Норвегии пришел Олаф Святой, или Толстый (1015–1028), и сразу взялся за мелких конунгов. Когда он «овладел Норегом, он покорил себе всю страну и истребил в ней всех областных конунгов, как говорится в саге о нем и о разных событиях… он в одно утро отнял власть у пяти конунгов, а всего – у девяти внутри страны». Так сообщается в «Пряди об Эймунде» (Пролог). Иногда ее ошибочно называют сагой, но на самом деле «прядь» – это лишь часть другой саги, более обширной. Автор основной саги как бы отвлекается на вставную новеллу, которая называется «прядь».

После того как Олаф Толстый захватил власть, последовали жестокие расправы. «Одних он велел убить или искалечить, а других изгнал из страны». В беду попал и отец Эймунда – конунг Ринг, а сам Эймунд лишился родины. Ринг бежал, был пойман и ослеплен, а затем сослан и оказался в Исландии.

Эймунд об этом не знал, прибыл в Норвегию и убедился в том, как всё изменилось. Некоторые горячие головы уговаривали его восстать, но сын конунга верно оценил свои силы и заявил, что «не поднимет боевого щита» против короля Олафа Толстого. Вместо этого он навербовал отряд и отправился на Русь. Его воины сказали:

– Если не идти на мир с конунгом, но и не быть во враждебной ему рати, то, значит, остается, по-твоему, не встречаться с конунгом и уйти изгнанником из своих владений?

Эймунд подтвердил: да. Его поддержал один из ближайших друзей, Рагнар:

– Эймунд говорил много такого, что я и сам думаю; не верю я в нашу удачу против счастья Олава конунга, но думается мне, что если мы покинем в бегстве наши земли, то надо нам позаботиться о том, чтобы в нас видели больших людей, чем другие купцы.

Это произошло, может быть, в 1016 году. Значит, Эймунд участвовал в первом захвате Киева войсками Ярослава, а затем уехал на север в Новгород и в битве с поляками участия уже не принимал. Думать так заставляет известие, что Ярослав вернулся после поражения на Буге всего с четырьмя мужами. Эймунд не входил в их число, он постоянно действует как предводитель пускай небольшого, но отряда. А теперь мы надолго отвлечемся от основной нити рассказа, чтобы попристальнее вглядеться в строки «Пряди об Эймунде».

Дело в том, что «Прядь об Эймунде» – главный источник информации для сторонников версии убийства Бориса и Глеба именно Ярославом. Насколько корректно использование этого источника – вопрос особый, и мы его рассмотрим. А покамест ознакомимся с текстом и сюжетом «пряди». Мы используем классический перевод Е.А. Рыдзевской 1978 года, с более поздними комментариями авторитетной русской исследовательницы славяно-скандинавских связей Татьяны Николаевны Джаксон (для неосведомленного читателя: фамилия ученой во всех научных работах дается по мужу: белому протестанту англосаксу, сама она русская). Ссылка на «прядь» приведена в списке литературы.

Византийские и западноевропейские монеты из новгородского клада X–XI веков

Мотивируя уход на Русь, Эймунд совершил экскурс в настоящее этой страны. Произвел, как мы сказали бы сейчас, политическую оценку.

– Если вы хотите поступить по-моему, то я скажу вам, если хотите, что я задумал. Я слышал о смерти Вальдимара конунга с востока из Гардарики (Руси), и эти владения держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи. Он наделил их не совсем поровну – одному теперь досталось больше, чем тем двоим. И зовется Бурицлав тот, который получил большую долю отцовского наследия, и он – старший из них. Другого зовут Ярицлейв, а третьего Вартилав. Бурицлав держит Кэнугард, а это – лучшее княжество во всем Гардарики. Ярицлейв держит Хольмгард, а третий – Палтескью и всю область, что сюда принадлежит. Теперь у них разлад из-за владений, и всех более недоволен тот, чья доля по разделу больше и лучше: он видит урон своей власти в том, что его владения меньше отцовских, и считает, что он потому ниже своих предков. И пришло мне теперь на мысль, если вы согласны, отправиться туда и побывать у каждого из этих конунгов, а больше у тех, которые хотят держать свои владения и довольствоваться тем, чем наделил их отец. Для нас это будет хорошо – добудем и богатство, и почесть.

Вот на этой речи и строит свои гипотезы Данилевский.

Начнем с того, что расшифруем имена и географические названия.

Кэнугард – Киев; здесь правит Бурицлав (Борис?). Хольмгард – Новгород. Его господин – Ярицлейв-конунг (Ярослав). Палтескья (Palteskja) – Полоцк, удел Вартилава (Брячислав). Только он не брат, а племянник Ярослава.

Ни Мстислава Тмутараканского, ни Судислава, ни Станислава, ни Позвизда поверхностный викинг не знает. Он говорит лишь о главных участниках драмы. Но он не знает и Святополка! Однако если говорить об официальной летописной версии событий и о версии Длугоша, всё как раз понятно. Борис к тому времени погиб, а Бурицлав – это и есть Святополк. Данной версии придерживаются традиционалисты – те, кто считает убийцей Бориса и Глеба не Ярослава, но Святополка, а репутацию «мудрого» князя оберегает.

Какова реакция жителей маленького норвежского королевства на речь Эймунда?

«Все они согласны. Было там много людей, которым хотелось добыть богатства и отомстить за свои обиды в Нореге. Они были готовы покинуть страну, только бы не оставаться и не терпеть притеснений от конунга и своих недругов. Собираются они в путь с Эймундом и Рагнаром и отплывают с большой дружиной, избранной по храбрости и мужеству».

Начинаются приключения Эймунда.

«Эймунд и его спутники не останавливаются в пути, пока не прибыли на восток в Хольмгард к Ярицлейву-конунгу» (глава «Эймунд прибыл в Гардарики»). Дальше – интересная деталь. «Ярицлейв-конунг был в свойстве с Олавом, конунгом свеев. Он был женат на дочери его, Ингигерд». Олаф Шётконунг (995—1022), первый король Швеции – тезка Олафа Святого, не нужно их путать. Но не это главное. Традиционная дата свадьбы Ярослава и Ингигерд – 1019 год, что логично. Князь узнает о смерти первой жены в польском плену и женится вторично. «Прядь» что-то путает. Единственная ли это путаница? Не факт.

Теперь следовало договориться об оплате услуг скандинавов. Сделать это было непросто. «Ярицлейв-конунг не слыл щедрым, но был хорошим правителем и властным». Вот оно – уважение к сильному человеку. Убил Ярослав своих братьев или нет, но правитель он сильный и внушающий почтение. Таких любят.

Между Ярославом и Эймундом завязалась беседа. Норвежец произнес длинную речь:

– Мы узнали, господин, что у вас могут уменьшиться владения из-за ваших братьев, а мы позорно изгнаны из [нашей] страны и пришли сюда на восток в Гардарики к вам, трем братьям. Собираемся мы служить тому из вас, кто окажет нам больше почета и уважения, потому что мы хотим добыть себе богатства и славы и получить честь от вас (конунг демонстрирует откровенную продажность. – С. Ч.). Пришло нам на мысль, что вы, может быть, захотите иметь у себя храбрых мужей, если чести вашей угрожают ваши родичи, те самые, что стали теперь вашими врагами. Мы теперь предлагаем стать защитниками этого княжества и пойти к вам на службу, и получать от вас золото и серебро и хорошую одежду. Если вам это не нравится и вы не решите это дело скоро, то мы пойдем на то же с другими конунгами, если вы отошлете нас от себя.

За учтивостью крылась наглость. Ярослав ответствовал:

– Нам очень нужна от вас помощь и совет, потому что вы, норманны, – мудрые мужи и храбрые. Но я не знаю, сколько вы просите наших денег за вашу службу.

Далее – занятные детали торга с обеих сторон. Мы узнаем, как дорого ценят свои услуги профессиональные вояки, варяги и скандинавы. Эймунд с достоинством торгуется:

– Прежде всего ты должен дать нам дом и всей нашей дружине и сделать так, чтобы у нас не было недостатка ни в каких ваших лучших припасах, какие нам нужны.

– На это условие я согласен, – живо ответствовал Ярослав.

Эймунд, приободрившись, продолжал:

– Тогда ты будешь иметь право на эту дружину, чтобы быть вождем ее и чтобы она была впереди в твоем войске и княжестве. С этим ты должен платить каждому нашему воину эйрир серебра, а каждому рулевому на корабле – еще, кроме того, половину эйрира.

Современный ученый Е.А. Мельникова подробно рассматривает вопрос об оплате норманнов (см. ссылку на ее статью в списке литературы) и отмечает, что эйрир – это треть серебряной марки и примерно половина северной серебряной гривны. Получается – два древнерусских рубля, но реальную покупательную способность определить трудно. Понятно лишь, что свои услуги наемники ценили весьма высоко.

Ярослав на просьбу Эймунда отвечает честно:

– Этого мы не можем.

Запросы викингов велики, Новгород не в состоянии заплатить столько серебра небольшому отряду норвежцев.

Но Эймунд понимает, что князь лжет и торгуется, поэтому говорит, предлагая приемлемый вариант расчетов в «меховой валюте»:

– Мы будем брать это бобрами и соболями и другими вещами, которые легко добыть в вашей стране, и будем мерить это мы, а не наши воины. И если будет какая-нибудь военная добыча, вы нам выплатите эти деньги, а если мы будем сидеть спокойно, то наша доля станет меньше.

«И тогда соглашается конунг на это, и такой договор должен стоять двенадцать месяцев». Скандинав вроде бы переиграл молодого хитрого русича с «кавалерийскими» усами.

«Эймунд и его товарищи вытаскивают тогда свои корабли на сушу и хорошо устраивают их. А Ярицлейв-конунг велел выстроить им каменный дом и хорошо убрать драгоценной тканью. И было им дано все, что надо, из самых лучших припасов. Были они тогда каждый день в великой радости и веселы» (Прядь об Эймунде. Глава «Эймунд победил в Гардарики»).

Затем – обострение отношений с (Южной) Русью и война. События изложены совсем не так, как в летописи. «Бурицлав» направляет Ярославу Мудрому письма, в которых требует какие-то волости и торговые города. Может быть, Ладогу? Заметим только одно: киевский князь ведет себя совсем не так, как показано в летописи. Перед нами переговоры двух правителей, и князь «Кэнугарда» вовсе не представлен как братоубийца. Это жадный хозяин, который пытается увеличить свою долю в отцовском наследстве, но не преступник.

Эймунда эти детали и не интересуют. Он служит «Ярицлейву» и прибыл на Русь уже после «официального» убийства Бориса. Одним братом больше, одним меньше – какая разница?

Ярослав, получив дурные вести, перепугался. И, понятное дело, первым делом побежал за советом к своему д’Артаньяну, то есть к Эймунду, благодаря усилиям которого и держалась, как мы теперь понимаем, вся Древняя Русь. Викинг раздумчиво молвил, консультируя впавшего в панику новгородского князя:

– Немного могу я сказать на это, но у вас есть право на нашу помощь, если вы хотите за это взяться. Но надо уступить твоему брату, если он поступает по-хорошему. Но если, как я подозреваю, он попросит больше, то, когда это ему уступят, тебе придется выбирать – хочешь ли отказаться от своего княжества или нет, и держать его мужественно и чтобы между вами, братьями, была борьба до конца, если ты увидишь, что можешь держаться. Всегда уступать ему все, чего он просит, не так опасно, но многим может показаться малодушным и недостойным конунга, если ты будешь так поступать. Не знаю также, зачем ты держишь здесь иноземное войско, если ты не полагаешься на нас. Теперь ты должен сам выбирать.

Мудрейший совет. Что бы наши предки делали без норманнов?

«Ярицлейв» заметил, что не хочет отдавать свое княжество или его часть без всякой попытки борьбы. Умник Эймунд продолжал наставлять новгородского князя:

– Скажи послам твоего брата, что ты будешь защищать свои владения. Не давай им только долгого срока, чтобы собрать войско против тебя, потому-то мудрые сказали, что лучше воевать на своей земле, чем на чужой.

Вот откуда взялась норманнская теория русской государственности. Никакого отношения к реальной истории она, разумеется, не имеет. Дело в PR-технологиях. Скандинавы со своими сказками, именуемыми «саги» и «пряди», оказались гораздо эффективнее, чем русская летопись. Что неудивительно. Наши предки были честнее. А может быть, скрупулезнее оказались позднейшие русские исследователи? Они четко разделяли жанр летописи, волшебной сказки и песни-былины. А скандинавы – нет. И в современном мире они победили! В результате хвастливые россказни викингов нынешние ученые вроде Данилевского принимают за исторический источник.

Крест-тельник, входящий в Гнездовский клад X–XI веков. Серебро; золочение, чеканка

Хорошо, вернемся к былинам. Илья Муромец воюет в них против Батыя, Ермак Тимофеевич тоже временами сталкивается с этим ханом; князь Роман Галицко-Волынский убивает жену («князь Роман жену терял, терял-терзал, в реку бросал»; реальный князь Роман постриг первую жену в монахини, о чем мы писали в нескольких книгах, включая «Даниила Галицкого», «Загадки Древней Волыни» и т. д.). Есть и другие нелепости, но никто не воспринимает русские былины как исторический источник. А скандинавские саги – воспринимают. Некоторые русские историки, как мы видим, вступили на этот зыбкий путь. Но это же провинциально! Это всё равно что верить любому печатному слову.

Трудно доказывать истину тем, кто знать ее не хочет и рассуждает шаблонами. Впрочем, мы пишем не для этих людей. К счастью, сегодня в России работают адекватные ученые – та же Мельникова, на труд которой мы ссылались, – и они трезво и ясно смотрят на вещи.

* * *

А что же там наш приятель Эймунд? Он по-прежнему – главный советник Ярослава Мудрого. Вскоре Бурицлав понял, что его двоюродный брат – новгородский князь – принимает верные и хитрые политические решения. Бурицлаву доложили, что в армии Ярослава Мудрого числится 600 норманнов (под командой Эймунда). Ну, теперь всё понятно. Бурицлаву даже легче стало. Он-то думал, что двоюродный братец дошел до всего своим умом. А выяснилось – нет. Всему виной умнейшие норманны.

Началась война.

«Ярицлейв-конунг послал боевую стрелу по всему своему княжеству, и созывают конунги всю рать. Дело пошло так, как думал Эймунд, – Бурицлав выступил из своих владений против своего брата, и сошлись они там, где большой лес у реки, и поставили шатры, так что река была посередине; разница по силам была между ними невелика» (Прядь об Эймунде. Глава «Эймунд победил в Гардарики»). Мудрый норвежец стал архитектором победы. Судя по описанию, перед нами битва при Любече, когда врагов разделял Днепр. «Четыре ночи они сидели спокойно – ни те ни другие не готовились к бою». В Повести временных лет ориентиры другие. Три месяца армии стоят и ждут, когда кто-то совершит ошибку.

Наконец варяги, потеряв терпение, отправляются к новгородскому князю. Идут они к «Ярицлейву-конунгу и спрашивают, не собирается ли он начать бой».

Ярослав отвечает осторожно:

– Мне кажется, войско у нас подобрано хорошее и большая сила и защита.

То есть выбирает оборонительную тактику.

Эймунд говорит, что надо нападать:

– А мне кажется иначе, господин: когда мы пришли сюда, мне сначала казалось, что мало воинов в каждом шатре и стан только для виду устроен большой, а теперь уже не то – им приходится ставить еще шатры или жить снаружи, а у вас много войска разошлось домой по волостям, и ненадежно оно, господин.

Ярослав:

– Что же теперь делать?

Эймунд:

– Теперь все гораздо хуже, чем раньше было; сидя здесь, мы упустили победу из рук, но мы, норманны, дело делали: мы отвели вверх по реке все наши корабли с боевым снаряжением. Мы пойдем отсюда с нашей дружиной и зайдем им в тыл, а шатры пусть стоят пустыми, вы же с вашей дружиной как можно скорее готовьтесь к бою.

Эймунд указывает на то, что к Святополку подошли подкрепления, и это действительно так. По нашей версии, войска успел прислать Позвизд с Волыни.

«Затрубили к бою, подняли знамена, и обе стороны стали готовиться к битве. Полки сошлись, и начался самый жестокий бой, и вскоре пало много людей», – описывает «прядь» битву при Любече.

А кто победил? Викинги. Мы сетовали на слишком скудное описание битвы в летописи. Зато «прядь» расставляет все точки над «i».

«Эймунд и Рагнар предприняли сильный натиск на Бурицлава и напали на него в открытый щит. Был тогда жесточайший бой, и много людей погибло, и после этого был прорван строй Бурицлава, и люди его побежали. А Эймунд-конунг прошел сквозь его рать и убил так много людей, что было бы долго писать все их имена. И бросилось войско бежать, так что не было сопротивления, и те, кто спаслись, бежали в леса и так остались в живых. Говорили, что Бурицлав погиб в том бою. Взял Ярицлейв-конунг тогда большую добычу после этой битвы. Большинство приписывает победу Эймунду и норманнам. Получили они за это большую честь, и все было по договору». Замечательно!

«После этого летом и зимой было мирно, и ничего не случилось, и правил Ярицлейв обоими княжествами по советам и разуму Эймунда-конунга. Норманны были в большой чести и уважении, и были конунгу защитой в том, что касалось советов и боевой добычи». Читатель, надеемся, всё лучше понимает, кто главный на Руси. Судя по «пряди», это – Эймунд-конунг. После этого вопросы о начале русской государственности могут задавать лишь дилетанты. Разве не ясно по прочтении «пряди», что к нам пришли скандинавы и обучили русских князей искусству управления, прежде сторговавшись об оплате работы бобровыми шкурками? Объяснять что-то иное нам, русским патриотам, просто бессмысленно. Никаких аргументов мы не поймем.

Вернемся, однако, к тексту «пряди».

Эймунду стали задерживать зарплату, и конунг разволновался. Вот как об этом повествует скандинавский автор. «Но не стало жалованья от конунга [Ярослава], и думает он, что ему теперь дружина не так нужна, раз тот конунг [Бурицлав] пал и во всей его земле казалось мирно».

Значит, Бурицлав погиб? Нет, еще не погиб. Были разбиты его войска, а князь уцелел. Об этом мы узнаем из дальнейшего рассказа.

Следовательно, речь идет о первом взятии Киева? Выходит, так. А потом говорится о втором походе Эймунда к «Кэнугарду» под началом Ярослава.

Всё это время между походами скупердяй Ярослав экономил на викингах. Эймунд подождал, а потом пришел просить расчета на 600 человек. «Вот мы пробыли некоторое время в вашем княжестве, господин, а теперь выбирайте – оставаться ли нашему договору, или ты хочешь, чтобы наше с тобой товарищество кончилось и мы стали искать другого вождя, потому что деньги выплачивались плохо», – говорит автор «пряди» (см. «Совет Эймунда»).

Ярослав ворчит, что всё выплатил и ничего не должен. Сварливые викинги возражают.

– Так оно и есть, господин, – говорит Эймунд, – потому что теперь надо будет платить эйрир золота каждому мужу и половину марки золота каждому рулевому на корабле.

Цены растут, а русский князь и 600 норвежских бойцов шантажируют друг друга. Ярослав говорит:

– По мне, лучше тогда порвать наш договор.

– Это в твоей власти, – согласился Эймунд-конунг, – но знаете ли вы, наверное, что Бурицлав умер?

– Думаю, что это правда.

Эймунд с хитринкой спросил:

– Его, верно, похоронили с пышностью, но где его могила?

– Этого мы наверное не знаем, – ответствовал Ярослав.

Эймунд сказал:

– Подобает, господин, вашему высокому достоинству знать о вашем брате, таком же знатном, как вы, где он положен. Но я подозреваю, что ваши воины неверно сказали и нет еще верных вестей об этом деле.

Ярослав забеспокоился:

– Что же такое вы знаете, что было бы вернее и чему мы могли бы больше поверить?

Эймунд поведал:

– Мне говорили, что Бурицлав-конунг жил в Бьярмаланде (Пермь?) зимой, и узнали мы наверное, что он собирает против тебя великое множество людей, и это вернее.

– Когда же он придет в наше княжество? – нервничал Ярослав.

– Мне говорили, что он придет сюда через три недели.

Следовательно, агрессором выступает именно Бурицлав. «Ярицлейв-конунг» не захотел лишаться помощи викингов. «Заключают они договор еще на двенадцать месяцев». Ярослав, судя по тексту «пряди», полная бездарность в делах государственных. Он спрашивает Эймунда после заключения нового договора:

– Что же теперь делать – собирать ли нам войско и бороться с ними?

Компетентный Эймунд веско обронил:

– Это мой совет, если вы хотите держать Гардарики против Бурицлава конунга.

Гардарики, как помнит читатель, – это Русь, страна городов. Ленинградский/петербургский ученый Лев Самуилович Клейн пытается уточнить, что первые два слога означают не город. Это, поясняет он, просто огороженное пространство, двор, усадьба. Трактовка вошла даже в Википедию, но неточности этой сетевой энциклопедии вызывают досаду. Популярный справочник стремительно множит ошибки, неточности, ляпы.

Что касается Клейна, то в тексте «Руги и русы» мы поясняли нелепость трактовки слова «Гардарики» как «страна усадеб». Это сделано на примере Константинополя, который викинги звали Миклагард. Микла – это Михаил, так именовали нескольких византийских императоров. А гард – усадьба? Константинополь – это мегаполис с громадным населением, 200 000 или 300 000 человек. Путешественники говорили, что русский Киев с ним соперничал. Преувеличение, конечно, но назвать Русь «страной усадеб» язык не поворачивается. Мы не идеализируем ни Русь, ни ее князей и не испытываем беспричинного восторга оттого, что в нашей стране когда-то было много процветающих городов. Но факты есть факты, и не надо их передергивать.

А мы продолжаем знакомство с текстом «пряди», где хронически некомпетентный русский князь Ярослав советуется со сметливым и эффективным Эймундом – одним из предводителей варяжских дружин.

Ярицлейв спросил:

– Сюда ли собирать войско или против них?

Эймунд в ответ:

– Сюда надо собрать всё, что только может войти в город, а когда рать соберется, мы еще будем решать, что лучше всего сделать.

Совет мудрого скандинава не пропал даром. «Сразу же после этого Ярицлейв послал зов на войну по всей своей земле, и приходит к нему большая рать бондов». Бонды в Скандинавии – свободные люди, владельцы хозяйств. Понятно, что без совета Эймунда беспомощный Ярослав не додумался бы до такой сложной мысли, что нужно собрать ополчение.

Эймунд-конунг сильно укрепил то ли Новгород, то ли форт на Днепре – из текста «пряди» этого не понять. «Он устроил палисад таким образом, чтобы затруднить стрельбу, а также выкопал потайной ров».

Бурицлав набрал воинов в Бьярмии (Перми?) и явился к Новгороду. Тогда «велел Эймунд-конунг женщинам выйти на городские стены со всеми своими драгоценностями и насадить на шесты толстые золотые кольца, чтобы их как нельзя лучше было видно».

– Думаю я, – говорит он, – что бьярмы жадны до драгоценностей и поедут быстро и смело к городу, когда солнце будет светить на золото и на парчу, тканную золотом.

То есть Бурицлав наступает всё-таки с Уральских гор, из Бьярмии/Перми? Если перед нами не Святополк, а Борис, владеющий Ростовской землей, – это логично. Но если Борис вокняжился в «Кэнугарде» – непонятно. С какой стати ему бросать Киев и бежать в Пермь, чтобы собирать там дружину? Скандинавская сказка вызывает не меньше вопросов, чем русская летопись, но отчего при анализе фактов мы должны предпочитать скандинава? Просто потому, что он – скандинав? Впрочем, одна из переводчиц «пряди», Е.А. Рыдзевская, указывает, что перед нами не Пермь, но «Беломорье». Дальше цепь ассоциаций понятна. Беломорье – Лукоморье, то есть берега Черного моря, а вместо пермяков нужно читать – «печенеги». Соответственно, главное место действия происходит не на севере, а на юге Руси, что соответствует тексту летописи.

«Бурицлав выступил из лесу со своей ратью и подошел к городу». Это известие плохо сопоставляется с догадкой, что бьярмы – это печенеги. Пермь – лесная страна, а ландшафт печенегов – степь.

«Пермяки» подходят к «городу» и видят «всю красоту в нем». Похоже, город крупный.

Подошли, не заметили рва. Многие туда упали. Бурицлав, приблизившись к месту боя, будто бы изрек:

– Нам здесь трудно нападать; это норманны такие ловкие и находчивые.

«Увидел он тогда, что все городские ворота заперты, кроме двух, но и в них войти нелегко, потому что они хорошо укреплены и там много людей. Сразу же раздался боевой клич, и городские люди были готовы к бою. Каждый из конунгов, Ярицлейв и Эймунд, был у своих городских ворот».

Русские или греческие монахи плохо знают военное дело, зато скандинавы знают его отлично. В их рассказе много подробностей. Но реальных или придуманных?

Бурицлав повел войска на штурм. «Начался жестокий бой, и с обеих сторон пало много народу. Там, где стоял Ярицлейв-конунг, был такой сильный натиск, что [враги] вошли в те ворота, которые он защищал, и конунг был тяжело ранен в ногу». Данилевский полагает, что именно после этого князь захромал. Сие, однако, противоречит летописи; в ней князя называют «хромцом» уже в битве при Любече, да и рассказы про то, как не умел князь ходить в детстве, похожи на правду. С другой стороны, останки Ярослава были внимательно исследованы учеными. Рохлин отметил, что князь, да, был ранен, ему сломали кость. Но вернемся к описанию боя.

«Много там погибло людей, раньше чем были захвачены городские ворота». Эймунд воскликнул:

– Плохо наше дело, раз конунг наш ранен. Они убили у нас много людей и вошли в город. Делай теперь, как хочешь, Рагнар, – защищай эти ворота или иди вместе с нашим конунгом и помоги ему.

Рагнар ответствует:

– Я останусь здесь, а ты иди к конунгу, потому что там нужен совет.

«Пошел Эймунд тогда с большим отрядом и увидел, что бьярмы уже вошли в город. Он сразу же сильно ударил на них, и им пришлось плохо. Убили они тут много людей у Бурицлава-конунга. Эймунд храбро бросается на них и ободряет своих людей, и никогда еще такой жестокий бой не длился так долго. И побежали из города все бьярмы, которые еще уцелели, и бежит теперь Бурицлав-конунг с большой потерей людей. А Эймунд и его люди гнались за беглецами до леса и убили знаменщика конунга, и снова был слух, что конунг пал, и можно теперь было хвалиться великой победой». Норвежский наемник «очень прославился в этом бою».

Однако Бурицлав и теперь еще не погиб. Что касается новгородского князя Ярослава, то он и теперь обманывал варваров: кормил-поил, но денежные выплаты задерживал. Казалось бы, храбрый норвежский батальон, предводитель которого является главным архитектором русских побед и подает полезные советы, должен либо уйти со службы, либо убить Ярослава. Но нет. Сага продолжается.

Эймунд вновь явился к Ярославу Мудрому и требовал плату, заявив, что добыл князю даже больше денег, чем условились выплачивать по договору. Пригрозил уйти со службы.

Ярослав испугался, но стал торговаться:

– Не хочу, чтобы вы ушли, но не дадим мы вам такого же большого жалованья, раз мы не ждем войны.

– Нам денег надо, и не хотят мои люди трудиться за одну только пищу, – отвечал норманн. – Лучше мы уйдем во владения других конунгов и будем там искать себе чести. Похоже на то, что не будет теперь войны в этой стране, но знаешь ли ты наверное, что конунг убит?

– Думаю, что это правда, – говорит Ярослав, – потому что его знамя у нас.

– Знаешь ли ты его могилу? – настаивает мудрый Эймунд, и перед нами уже явно фольклорный мотив с навязчивыми повторами.

– Нет.

– Неразумно не знать этого, – поучал викинг.

– Или ты это знаешь вернее, чем другие люди?

– Думаю я, что он опасен и был в Тюркланде зимой, и намерен еще идти войной на вас, и у него с собой войско, которое не станет бежать, и это – тюрки и блокумен и многие другие злые народы».

Интереснейшее сведение. Теперь перед нами никакой Перми, которую некоторые ученые пытаются выдать за страну печенегов. Нет, Пермь – это Пермь, а степь – это степь. Тюрки – очевидно, какая-то ветвь туркменоязычных племен: торки или печенеги. А блокумен, кто они? Один из научных комментаторов текста предполагает, что это блахи, то есть валахи (см. сноску 35 к «пряди»), что крайне сомнительно. Валахи жили тогда к югу от реки Дунай, на территории современной Болгарии и частично в Греции, где существовала Великая Влахия. Кроме того, они вовсе не были прославлены как наемники-головорезы. Рискнем предположить, что блокумен – это клобуки (или, вернее, черные клобуки), то есть каракалпаки; часть этого племени жила в южнорусских степях.

Золотые ворота в Киеве. Реконструкция

Но кто такой Бурицлав и отчего он воюет сначала в Перми, а затем в степи? Если перед нами ростовский князь Борис, из Ростова он вполне мог уйти на Урал и набрать там вояк. А потом, после первого поражения, скрылся в степи.

Но нет. Бурицлав, как сказано автором «пряди», правит вовсе не в Ростове, а в Кэнугарде – Киеве. Значит, упоминание Перми – просто эпический элемент, который нужен рассказчику, чтобы показать размах боевых действий.

Эймунд нагнетает:

– И слышал я, что похоже на то, что он отступится от христианства и собирается он поделить страну между этими злыми народами, если ему удастся отнять у вас Гардарики.

Минуточку. Валахи – православный народ. Что и требовалось доказать. Значит, блокумен – вовсе не они. Повторимся: речь явно идет о тюркских кочевниках.

Противоборствующие стороны взаимно обвиняют друг друга в попытке реставрировать язычество. Ярослав вошел в Киев, «и погоре церкви». Бурицлав, кем бы он ни был, наводит на Русь язычников и сам готов стать вероотступником.

А вот норманны, если верить тексту саги, – напротив, добрые христиане.

– Скоро ли он придет сюда с этой злой ратью? – мрачно вопросил Ярослав.

– Через полмесяца.

– Что же теперь делать? Мы ведь теперь не можем обойтись без вашего разумения.

Еще бы, в лице Эймунда мы имеем дело со всезнающим человеком, почти волшебником. Такой кадр терять нельзя, особенно когда опасность у порога.

Мнения самих викингов разделились. Один из предводителей, Рагнар, предложил уйти. Но Эймунд слишком благороден для этого.

– Худая нам будет слава, если мы расстанемся с конунгом [когда он] в такой опасности. Лучше мы договоримся с ним на эти двенадцать месяцев, и пусть он выплатит нам наше жалованье, как у нас было условлено.

Заключили договор, стали обсуждать военные планы с Ярославом.

– Как же быть, господин, если мы доберемся до конунга, убить его или нет? – спросил Эймунд. – Ведь никогда не будет конца раздорам, пока вы оба живы.

Ярослав ответил:

– Не стану я ни побуждать людей к бою с Бурицлавом-конунгом, ни винить, если он будет убит.

Разошлись по домам, «и не собирали войска, и не готовили снаряжения». Людям казалось странным, «что меньше всего готовятся, когда надвигается такая опасность». Что же было на уме у Ярослава?

Он захотел воспользоваться услугами варягов в качестве наемных убийц. «Однажды рано утром Эймунд позвал к себе Рагнара, родича своего, десять других мужей, велел оседлать коней, и выехали они из города». Викинги нарядились купцами. Проехали лес, прибыли к большому дубу на поляне. Всезнающий Эймунд сказал:

– Здесь остановимся. Я узнал, что здесь будет ночлег у Бурицлава-конунга и будут поставлены на ночь шатры.

Дальше – авантюрный рассказ. Они обошли вокруг дерева, пошли по просеке и обдумывали: где лучшее место для шатра? Эймунд заметил:

– Здесь Бурицлав-конунг поставит свой стан. Мне говорили, что он всегда становится поближе к лесу, когда можно, чтобы там скрыться, если понадобится.

Эймунд взял нескольких воинов и велел своим «выйти на просеку возле того дерева, и сказал, чтобы кто-нибудь влез на ветки и прикрепил к ним веревку, и так было сделано. После этого они нагнули дерево так, что ветви опустились до земли, и так согнули дерево до самого корня».

Закончили к вечеру. «Тут слышат они, что идет войско конунга, и уходят в лес к своим коням. Видят они большое войско и прекрасную повозку; за нею идет много людей, а впереди несут знамя». Шатер Бурицлава поставили ровно там, где рассчитывал Эймунд. Стемнело. В шатрах кочевников зажглись огни, готовили пищу. Эймунд переоделся нищим, пошел во вражеский лагерь и выклянчил довольно много еды: кочевники оказались щедры и гостеприимны. Викинги перекусили и стали неторопливо готовить убийство.

Эймунд разделил людей: шесть человек оставил в лесу, стеречь коней, а с остальными пошел на дело, вооружась секирами. «Они идут туда, где ветви были согнуты вниз». Эймунд распоряжался:

– Здесь пусть стоит третий, на пути к просеке, и делает только одно: держит веревку в руке и отпустит ее, когда мы потянем ее за другой конец. И когда мы устроим все так, как хотим, пусть он ударит топорищем по веревке, как я назначил. А тот, кто держит веревку, узнает, дрогнула ли она от того, что мы ее двинули, или от удара. Мы подадим тот знак, какой надо, – от него все зависит, если счастье нам поможет, и тогда пусть тот скажет, кто держит веревку, и рубит ветви дерева, и оно быстро и сильно выпрямится.

Так и сделали. Всё было гладко, тюрки устали и перепились. «По веревке был дан удар, и замечает тот, кто ее держит, что она дрогнула. Говорит об этом тем, кто должен был рубить, и стали они рубить дерево, и оно быстро выпрямляется и срывает весь шатер конунга, и [закидывает его] далеко в лес. Все огни сразу погасли».

Эймунд «сразу же убивает конунга и многих других». После этого бравый норвежец отсек голову мертвому Бурицлаву, прибежал к коням и ускакал во весь опор.

Картина похожа на убийство Бориса: схватка в шатре, смерть от руки варягов. Хотя есть и расхождения в деталях. Например, по летописному тексту, варяги не добили Бориса после схватки в шатре.

Эймунд явился к «Ярицлейву-конунгу» и рассказал о своих приключениях.

– Теперь посмотрите на голову, господин, – узнаете ли ее?

Ярослав покраснел, увидев голову родича.

Эймунд похвастался:

– Это мы, норманны, сделали это смелое дело, господин; позаботьтесь теперь о том, чтобы тело вашего брата было хорошо, с почетом, похоронено.

– А что будут делать те, кто шли с ним (Бурицлавом)?

– Думаю, что они соберут тинг и будут подозревать друг друга в этом деле, потому что они не видели нас, и разойдутся они в несогласии, и ни один не станет верить другому и не пойдет с ним вместе.

Так и вышло. Тюрки разбрелись без боя.

Опасность для Ярослава миновала. Варяги, со своей стороны, нашли труп Борислава, приделали голову к телу и похоронили его, как добрые христиане.

Вскоре после этого история скупого князя повторилась. Ярослав прекратил выплату жалованья, и тут уж норманны не выдержали: ушли в Полоцкую землю к «Вартилаву» (Брячиславу). Ярослав начал требовать у «брата» часть владений. Вартилав отказал, началась война.

«Ярицлейв» к тому времени успел жениться на Ингигерд – дочери шведского короля. События, если верить «пряди», развивались так.

«Случилось, что пришли послы от Ярицлейва-конунга просить деревень и городов, которые лежат возле его владений, у Вартилава-конунга». Полоцкий князь жалуется на это Эймунду-конунгу. Викинг бесконечно корректен:

– Это вы должны решать, господин.

Вартилав с некоторой досадой буркнул:

– Теперь надо сделать так, как было условлено, – что вы будете давать нам советы.

Мол, отрабатывай деньги.

Эймунд не заставил просить дважды. Он вообще – отличный советчик, готовый высказаться по всякому поводу. Итак, норманн отвечает:

– По мне, господин, похоже на то, что надо ждать схватки с жадным волком. Будет взято еще больше, если это уступить.

Вартилав отпустил послов без ответа, чтобы выиграть время.

– А сколько времени тебе надо, чтобы собрать войско? – поинтересовался Эймунд.

– Полмесяца, – прикинул Вартилав.

Эймунд продолжал:

– Назначь, господин, где встретиться для боя (с Ярославом).

«И было так сделано, и поехали послы домой. С обеих сторон войско стало готовиться к бою, и сошлись они в назначенном месте на границе, поставили стан и пробыли там несколько ночей».

Напряжение росло. Вартилав сказал:

– Что же мы будем здесь сидеть без дела? Не станем упускать победу из рук.

Эймунд хитро усмехнулся:

– Дай мне распорядиться самому, потому что отсрочка – лучше всего, когда дело плохо, и еще нет Ингигерд-княгини, которая решает за них всех, хотя конунг – вождь этой рати; я буду держать стражу, господин.

Оказывается, Ингигерд – главный политик и военный деятель на Руси. Жена спешит к мужу. Но что задумал Эймунд?

Вартилав предоставил Эймунду свободу действий. Тот организовал засаду. «Сидят они так семь ночей с войском. И однажды ночью было ненастно и очень темно. Тогда Эймунд ушел от своей дружины и Рагнар. Они пошли в лес и позади стана Ярицлейва сели у дороги». Эймунд заволновался:

– Этой дорогой поедут мужи Ярицлейва-конунга, и, если я хочу скрыться, мне надо было бы уйти, но побудем сначала здесь.

Посидели немного.

– Неразумно мы сидим, – заметил предводитель норвежцев.

И тут – повезло. «Слышат они, что едут и что там женщина. Увидели они, что перед нею едет один человек, а за нею другой».

– Это, верно, едет княгиня, – догадался Эймунд. – Станем по обе стороны дороги, а когда они подъедут к нам, раньте ее коня, а ты, Рагнар, схвати ее.

Когда дружинники Ярослава проезжали мимо, «они ничего не успели увидеть»: конь под Ингигерд пал от стремительного и точного удара Эймунда, а сама княгиня исчезла. «Один говорит, что видел, как мелькнул человек, бежавший по дороге, и не смели они встретиться с конунгом, потому что не знали, кто это сделал – люди или тролли. Поехали они тайком домой и [больше] не показывались».

Ингигерд надменно заявила:

– Вы, норманны, не спешите перестать оскорблять меня.

Эймунд отвечал вежливо:

– Мы с вами хорошо поступим, княгиня, но не знаю, придется ли тебе сразу же целовать конунга (то есть вернуться немедленно к Ярославу).

Обратим внимание, что княгиня называет Эймунда и его шайку норманнами. Сама она не относится к ним. Ингигерд – шведка, а норманнами именуют норвежцев. Формально они равны по титулам с Эймундом, но и здесь есть нюанс. Конунг – это король или князь по-скандинавски. Оба слова – князь и конунг – произошли, видно, от древнеарийского кунингас. Впоследствии так будут звать литовских вождей, у которых это слово как бы «законсервируется». У других потомков ариев оно трансформировалось. У немцев оно звучало как кёниг, у скандинавов – конунг, у англичан – кинг. У русичей – князь.

Однако конунги бывают двух сортов. Наиболее важный и могущественный – это правитель какой-нибудь территории, чем крупнее, тем лучше. Таким конунгом был отец Ингигерд, правивший шведами, или русский князь Ярослав. Но если ты собрал боевой отряд и пошел грабить соседей или нанялся на службу иноземному государю – ты тоже конунг! Таким бродячим «князем удачи» был Эймунд. И конечно, гордая Ингигерд дает понять: норманн ей не ровня.

Эймунд и его люди вернулись к Вартилаву «и говорят ему, что княгиня здесь. Он обрадовался и сам стал сторожить ее. Наутро она позвала к себе Эймунда-конунга и, когда он пришел к ней», предложила заключить мир.

– Лучше всего было бы нам помириться, и я предлагаю сделать это между вами. Хочу сначала объявить, что выше всего буду ставить Ярицлейва-конунга.

Эймунд ответил, что решать Вартилаву. Княгиня льстит:

– Твои советы ведь больше всего значат.

Эймунд идет к Вартилаву и спрашивает его, хочет ли он, чтобы княгиня устроила мир между ними. Вартилав мнется, возражает:

– Ведь она уже хотела уменьшить нашу долю.

То есть это она покушалась на часть Полоцкой земли, из-за ее амбиций Ярослав начал войну.

Эймунд задал вопрос:

– Ты будешь доволен тем, что у тебя было до сих пор?

– Да, – ответил Вартилав.

– Не скажу, чтобы это было [правильное] решение, – усмехнулся норманн, – чтобы твоя доля не увеличилась, потому что ты должен получить наследство после брата твоего наравне с ним.

Какой брат, какое наследство? По германскому принципу «братского совладения»? Это одно. Но Вартилав не брат, а племянник Ярицлейва. Или… перед нами опять вовсе не полоцкий князь, а скандинавский сказитель что-то напутал?

Эймунд отправился к Ингигерд и сообщил, что есть согласие на мировую.

«Затрубили тогда, сзывая на собрание, и было сказано, что Ингигерд княгиня хочет говорить с конунгами и их дружинниками. И когда собрались, увидели все, что Ингигерд-княгиня – в дружине Эймунда-конунга и норманнов. Было объявлено от имени Вартилава-конунга, что княгиня будет устраивать мир.

Осадная машина забрасывает замок бочками с греческим огнем. Гравюра из «Harper’s Magazine», 1869 год

Она сказала Ярицлейву-конунгу, что он будет держать лучшую часть Гардарики – это Хольмгард, а Вартилав – Кэнугард, другое лучшее княжество с данями и поборами; это – наполовину больше, чем у него было до сих пор. А Палтескью и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд-конунг и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат, “потому что мы не хотим, чтобы он ушел из Гардарики”. Если Эймунд-конунг оставит после себя наследников, то будут они после него в том княжестве. Если же он не оставит после себя сына, то [оно] вернется к тем братьям. Эймунд-конунг будет также держать у них оборону страны и во всем Гардарики, а они должны помогать ему военной силой и поддерживать его. Ярицлейв-конунг будет над Гардарики. Рёгнвальд-ярл будет держать Альдейгьюборг так, как держал до сих пор. На такой договор и раздел княжеств согласился весь народ в стране и подтвердил его».

Интереснейший рассказ! Только вот… слишком интересный, чтобы быть правдой.

Эта басня противоречит всему, что мы знаем об истории Древней Руси. Брячислав, если верить скандинавам, захватывает Киев, Ярослав бежит в Новгород, Полоцк достается какому-то норманну. И самое главное: почему об этом не говорится в летописях? Там есть несколько рассказов о том, что Ярослав терпит военные поражения в борьбе с братьями, теряет Киев. Зачем скрывать еще одно поражение? Какой в этом смысл?

Нет, в данном случае мы склонны доверять летописным авторам, а не авторам саг, в головах у которых временами – полная каша по поводу событий на Руси.

«Вартилав» прожил после заключения договора не более трех лет и умер от болезни. А вот это немного похоже на рассказ о судьбе Мстислава Тмутараканского. В общем, рассказчик что-то слышал о русских князьях, но постоянно их путает. А заодно перевирает названия городов, размеры владений, факты…

Ведь что такое сага, повествующая о приключениях викингов? Вообразим: небольшой разбойный отряд отправляется за добычей и славой, затем возвращается на родину, но чем он занимался и правдивы ли россказни воинов – непонятно. Прихвастнуть любят многие солдаты.

Затем к делу подключается профессиональный сказитель, цель которого, за известную плату, приукрасить подвиг заказчика остросюжетного материала и развлечь аудиторию. В саге есть всё: штампы, гиперболизированный деяния, юмор. Вечерами скандинавские мужчины сидят у огня и тешат слух интересным повествованием. Иногда хмурятся, иногда напряженно внимают рассказам о битвах, а в нужном месте посмеиваются: уж очень ловко обошелся Эймунд с Бурицлавом да с Ингигерд! Но можем ли мы использовать сагу как исторический источник? Далеко не всегда. А уж изучать древнерусскую историю по «Пряди об Эймунде» – всё равно что Октябрьскую революцию по современным отечественным сериалам или восстание Спартака по голливудскому фильму Стэнли Кубрика.

Очень качественный анализ саг делает Т.Н. Джаксон, рассказывая о повторах, заимствованиях и особенностях стилистики. К ее работам мы и отсылаем читателя. А пока повторимся: изучение «Пряди об Эймунде» ничуть не приблизило нас к разгадке древнерусского детектива. Скорее – внесло путаницу.

Одно можно сказать: перед нами – собирательные образы князей. Бурицлав «соткан» из Бориса и Святополка, Вартилав – из Брячислава и Мстислава Тмутараканского. Некоторых князей нет вообще – ни Судислава, ни Станислава, ни Позвизда.

А затем наступает финал саги.

Эймунд прожил недолго и умер от болезни. «И это была большая потеря для всего народа в стране, потому что не бывало в Гардарики иноземца более мудрого, чем Эймунд-конунг, и пока он держал оборону страны у Ярицлейва-конунга, не было нападений на Гардарики. Когда Эймунд-конунг заболел, он отдал свое княжество Рагнару, побратиму своему… Это было по разрешению Ярицлейва конунга и Ингигерд». Опять неправда. Полоцком правил до 1044 года Брячислав, затем князем стал Всеслав Вещий (1044–1101).

А теперь вернемся к рассказу о том, как было на самом деле, используя для этого доступные нам источники более достоверные, чем скандинавская байка.

Мы остановились на том, как новгородцы во главе с Константином Добрыничем порубили ладьи Ярослава и не пустили его «за море». Набрали наемников, подняли ополчение, и Ярослав Мудрый пошел новым походом на Киев. Возобновим же рассказ с этого места.

К тому времени поляки покинули Святополка, и войско князя Киевского оказалось ослаблено. Но он нашел иного союзника: печенегов. Это племя туркменского круга прикочевало из степей Казахстана, где входило когда-то в состав державы Кангюй, как и другие родственные племена: канглы, кайы, собственно туркмены, как предки сельджуков… Самоназвание печенегов было кенгересы, от слов «канг эр» – благородный человек.

Святополк сперва уехал к печенегам, а затем собрал войско из кочевников и вышел навстречу Ярославу к реке Альте. Повесть временных лет утверждает, что сражение случилось на месте гибели Бориса; это правдоподобно, Борис ведь стоял лагерем где-то на границе Русской земли, у Переяславля-Южного, преследуя печенегов, и должен был выбрать удобное место для предполагаемого боя. Устюжский летописец говорит, что Ярослав имел 14 000 варягов, а всё войско насчитывало 40 000. Если цифра реальна, понятно, почему русский князь задерживал жалованье. Одно дело – прокормить 600 варягов, совсем другое – 14 000 наемников, пускай даже не все из них брали столько денег, сколько Эймунд. Карелы, чудь, ижора и прочие варяги из этих племен могли цениться дешевле.

Автор Повести временных лет расцветил картину. Воздев руки к небу, Ярослав сказал:

– Кровь брата моего вопиет к тебе, Владыка! Отомсти за кровь праведника сего, как отомстил ты за кровь Авеля, обрек Каина на стенание и трепет: так обреки и этого.

Было бы странно, что Ярослав произносит такую речь, обращаясь к своему врагу Борису. Факт войны между ним и Борисом вряд ли бы удалось скрыть. Да и называть Бориса Каином нелепо.

Ярослав помолился и продолжал, обращаясь к дружине:

– Братья мои! Хоть и отошли вы телом отсюда, но молитвою помогите мне против врага сего – убийцы и гордеца.

Враждебные армии двинулись друг на друга, «и покрыло поле Альтинское множество воинов. Была же тогда пятница, и всходило солнце, и сошлись обе стороны, и была сеча жестокая, какой не бывало на Руси, и, за руки хватаясь, рубились, и сходились трижды, так что текла кровь по низинам». К вечеру одолел Ярослав; Святополк бежал. «И когда бежал он, напал на него бес, и расслабли все члены его, и не мог он сидеть на коне, и несли его на носилках».

Это, скорее всего, ложь. Святополк, видимо, получил рану в сражении (или до сражения?) и затем убит варягами, подосланными Ярославом. Вот теперь рассказ Эймунда может быть отчасти правдив: норманн преследовал Святополка, перехитрил его охрану и уничтожил.

Но летопись говорит совсем о другом:

«Бежавшие с ним (Святополком) принесли его к Берестью». Святополк впал в безумие и был убежден, что за ним погоня, хотя погони, считает летописец, не было вовсе. Окаянный князь побежал в сторону Польши, но сгинул «между чехами и ляхами». Этот летописный эвфемизм означает «незнамо где». «Есть могила его в том пустынном месте и до сего дня. Исходит же из нее смрад ужасен. Ярослав же сел в Киеве, утер пот с дружиною своею, показав победу и труд велик».

Польский хронист XVI века Мацей Стрыйковский добавляет, что из Бреста Святополк намеревался отправиться в Гнезно, чтобы опять просить помощи у Болеслава Храброго, но был поражен в пути «внезапной болезнью».

В данном случае предпочтительна версия «Пряди об Эймунде»: Ярослав тем или иным способом убивает кузена, но убийство – тайное, а труп уничтожен после того, как Мудрому показали голову Святополка.

Продолжим задавать скептические и уточняющие вопросы.

Была или нет битва на Альте? Скорее всего, да. Норманны говорят, чтобы расцветить свой подвиг, будто армия тюрок без боя разошлась по домам. Но думается, перед нами похвальба. Или же речь идет об охране Святополка и остатках его войск. Да, князь погиб, и его воины разбежались.

Так завершилась смута Святополка. Но до спокойствия на Руси было еще далеко.

В усобице пало четверо родных братьев – Борис, Глеб, Святослав, Позвизд; и один двоюродный: Святополк. Но оставалось еще четверо братьев: Ярослав, Мстислав, Станислав, Судислав; и один племянник: Брячислав. Отдавать другу власть без боя они не собирались.

Святополк пал, но это вовсе не прекратило усобицу. После его гибели начался новый тур войны. Теперь против Ярослава выступила целая коалиция князей: Мстислав Черниговский и Станислав Смоленский, Судислав Псковский и Брячислав Полоцкий. То есть все четверо уцелевших родичей выступили против пятого.

В коалицию, созданную против Ярослава, вступили и печенеги. Степняки не могли упустить случая поживиться за счет славянской распри.

Поляки оставались нейтральны, удовлетворившись частью Галиции, Волыни и Туровской земли (то есть Берестьем).

Мстислав Тмутараканский начал с того, что потребовал у Ярослава левобережье Днепра: Чернигов и Муром себе, а часть Ростовской земли или ее всю – Станиславу Смоленскому. Мудрый отказал, началась война.

Но перед этим состоялся конфликт Мудрого с новгородским посадником Константином Добрыничем. Об этом сообщают некоторые поздние своды; мы предпочтем привести рассказ по наиболее ранней версии. Это версии Новгородской IV и Софийской I летописей. По мнению выдающегося исследователя летописного наследия А.А. Шахматова, ему предшествовал единый Новгородско-Софийский свод. Нижеприведенный отрывок отличается лишь датировкой (1019 год в Софийской и 1020 год – в Новгородской летописях). Заметим, что Повесть временных лет заканчивает статью под 1020 годом рождением сына Владимира у Ярослава и Ингигерд, а прочие подробности опускает. Новгородские дела ее автора не интересуют.

В Софийской I всё гораздо интереснее. Там говорится, что «Коснятинъ же бяше тогда в Новѣгородѣ, и разгнѣвася на нь великый князь Ярославъ, и поточи й въ Ростовъ; и на третiе лѣто повелѣ его убити въ Муромѣ, на рѣцѣ на Оцѣ».

Более поздняя Новгородская I летопись младшего извода (она опубликована первой в Полном собрании русских летописей, а потому и зовется Первой) прибавляет не менее интересную деталь. Она сообщает, что у Ярослава был сын Илья. Об этом мы знаем. Так вот, отец посадил его в Новгороде, но Илья «умре». «И потом разгневася Ярослав на Кснятина».

То есть события поставлены в связь. Сам Илья «умре» или отец убил? Неизвестно. Но как случилось, что верный «Коснятин», которому Ярослав всем обязан, утратил былое влияние и нашел смерть? Тот самый Константин Добрынич, родич Ярослава с материнской стороны, который порубил ладьи и помешал князю бежать за море в самый острый момент противостояния со Святополком, который уговорил общинников скинуться на варягов и оплатить их помощь, который крепко держал управление Новгородом, пока его воспитанник сражался за Киев… И вдруг – опала и казнь?

Ярослав предстает мрачным и неблагодарным чудовищем, которое устраняет ближайшего советника… По какой причине?

Тут-то как раз абсолютно очевидна подоплека события. Разгадать тайну легко. Несомненно, Константин отстаивает вольности Новгорода и хочет поставить город в такое же положение, в каком был сам Ярослав перед тем, как взбунтовался против отца.

В этом причина бунта.

Пока Константин и Ярослав сражаются с киевлянами, обоим политикам по пути. Как только Ярослав сделался князем Киевским, дороги разошлись. Первым делом Константин выпросил в Новгород собственного князя – Илью. И с его помощью пытался отложиться от Руси. Так Ярослав еще недавно от отца отлагался.

Видимо, Илья всё же умер своей смертью, оказав таким образом ценную услугу отцу. Зато Константин Добрынич невероятно перепуган: смерть к его новому воспитаннику пришла так не вовремя!

Сейчас последует наказание за сепаратизм. И тогда… По нашему мнению, Константин делает следующий предательский шаг: вступает в тайные переговоры с членами коалиции – Судиславом, Брячиславом, Мстиславом. По плану Брячислав и Судислав должны прийти в Новгород, а Константин Добрынич сдаст город.

Однако новгородская община не поддержала столь радикальное решение и сохранила верность Ярославу. Прибегнув к поддержке своих сторонников, Мудрый приказал арестовать Константина и сослал в Ростов. Когда война пришла и туда – перевел в Муром, но еще не убивал. И лишь после битвы при Листвене в 1023 году (о ней мы расскажем) Ярослав приказывает уничтожить своего родственника. Это не злопамятность, а страх. И государственные соображения, конечно. С какой стати Ярослав позволил бы конкурентам себя предать и уничтожить?

В битве при Листвене Мстислав Тмутараканский одержит сокрушительную победу над новгородцами и варягами. Ярослав останется без войск. Мстислав потребовал земли к востоку от Днепра, куда входил и Муром. Ярослав запаниковал, что войска враждебной коалиции освободят сторонника – заключенного в тюрьму Константина Добрынича. И предусмотрительно приказал палачу умертвить опасного человека. Случай умерщвления отмечен особо, в других ситуациях Ярослав не обрисован столь кровожадным, хотя, конечно, это человек малоприятный.

Такова наша версия. Есть и другие. Их сторонники с нами, конечно, не согласятся. Но как минимум присмотреться к ней стоит.

Древнерусский боевой топор-секира. XI–XIII века

Заметим, что новгородские общинники палец о палец не ударили, чтобы защитить Константина. Хотя в других случаях могли разгуляться: и ладьи княжеские порубить, и варягов уничтожить. Не говоря о более поздних временах, когда буквально жонглировали князьями.

Следовательно, жители города на Волхове знали, за что наказывают Константина, и не сочувствовали ему. И вправду, что хорошего – договориться посаднику с соперничающими общинами – полочанами да псковичами? Придут, разграбят город. Еще и посадят князем того же Судислава, вовсе не желанного для новгородцев. Такова подоплека этой истории.

* * *

Одновременно с этими событиями начались военные действия. Сперва на Русь напали печенеги, о чем сообщает Никоновская летопись под 1020 годом. Кочевники набросились на окраины Киевской земли, «и много зла сотворили, и возвратились восвояси». Безусловно, перед нами – происки коалиции. Мстислав Тмутараканский сговорился с кенгересами, и те напали на Русь «изгоном». Сил для большого вторжения не было, но пакостей натворили. А потом сказали свое слово и сами князья антиярославовой коалиции.

Первым выступили Брячислав Полоцкий и, видимо, Судислав. Их объединенная рать напала на Новгород в то время, когда Ярослав находился на юге для отражения печенегов. По нашей версии, помочь им должен был Константин, но его схватили и сослали в Ростов. То есть коалицию ждала первая неудача.

Разведка доложила князю Ярославу о планировавшемся нападении, и сразу после отражения печенегов он поспешил на север, да не успел. «Пришел Брячислав, сын Изяслава, внук Владимира, на Новгород, и взял Новгород, и, захватив новгородцев и имущество их, пошел к Полоцку снова».

Длугош утверждает, что Брячислав посадил на берегах Волхова своего наместника, то есть собирался закрепиться в этих краях надолго. Что за наместник? Уже не Судислав ли это? Сие означает, что силы Полоцкой земли и Пскова разделились. Судислав уселся в Новгороде, а Брячислав с добычей вернулся на родину? В летописи об этом ничего нет.

Сообщается без подробностей о дальнейших действиях Ярослава, который нагнал полоцкие полки, разгромил их, а затем выбил своих врагов из Новгорода.

«И когда пришел он (Брячислав) к реке Судомири, и Ярослав из Киева на седьмой день нагнал его тут. И победил Ярослав Брячислава, и новгородцев воротил в Новгород, а Брячислав бежал к Полоцку». Это, на наш взгляд, означает, что главные силы новгородцев тоже находились на юге и – не успели вернуться, чтобы защитить город. Но очень спешили и получили известия о прибытии Брячислава заблаговременно, иначе бы не достигли Судомири вовремя.

Судомирь-река – правый приток Шелони. Должно быть, Брячислав, завидевши врага, побросал добычу и попросту бежал, чтобы сохранить войско. С одной стороны, он потерял ценности и пленных. С другой – сохранил военный потенциал. Птичка упорхнула из рук Ярослава Мудрого.

Но Мудрый очень боялся своего полоцкого племянника, а потому предложил ему мирный договор, прибавив к его волости Витебск и Усвят. Не это ли событие получило причудливый отголосок в «Пряди об Эймунде»?

Победа половцев над русскими полками в 1068 году. Миниатюра Радзивилловской летописи

Витебск был важным торговым городом; вернее, пунктом транспортировки товаров. Получив его, Брячислав обеспечил контроль над путем по Западной Двине. Его положение укрепилось. Так оценивает итоги этой войны крупный специалист по истории Древней Руси А.Н. Насонов, на работы которого, кстати, любил ссылаться Л.Н. Гумилев. Насонов и сегодня остается авторитетом для ученых из разных идейных лагерей, что свидетельствует о его добросовестности и скрупулезности как историка.

После этого полоцкий князь вышел из гипотетической коалиции. Ярослав перехитрил врагов и сумел расколоть. Правда, в новгородских летописях читаем, что Брячислав воевал «съ великим княземъ Ярославомъ вся дни живота своего». То есть – всю жизнь. Но достоверность этих данных под сомнением. Никакими фактами о регулярных военных действиях между Полоцком и остальной Русью мы не располагаем. Значит, эти данные по меньшей мере сомнительны. Есть даже гипотезы, что текст летописи неправильно понят. На самом деле Брячислав сделался союзником Ярослава и воевал всю жизнь не против него, а за него, вместе с ним.

Но, допустим, данные о враждебном отношении Брячислава к Ярославу правдивы. Однако всё равно понятно, что после уступки Ярославом городов Усвята и Витебска полоцкий князь вышел из коалиции и хотя бы на время заключил мирное соглашение.

Мир с Полоцком обезопасил новгородское направление и сразу нейтрализовал Судислава. Правда, псковский князь оставался, по нашему мнению, верен союзу с Мстиславом, поэтому представлял известную угрозу. Но в то же время мог действовать только в союзе с другими князьями, ни в коем случае не один. У псковичей имелось достаточно сил для обороны, но не для нападения.

В следующем году Ярослав объявил войну полякам и попытался отобрать Червенские города. Но ничего не вышло. Известно, что он ходил на Берестье, но не дальше. Некоторые историки полагают, что Берестье удалось вернуть, но, скорее всего, это не так. Видимо, ляхи отбились, после чего Ярослав ушел восвояси.

К возобновлению большой русско-польской войны это не привело, так как Болеслав был занят борьбой с немцами. При этом поляки еще оставались слишком сильны для русских. И то сказать, они даже немцев держали в страхе, а ведь Германия была многолюднее и сильнее Руси.

Предстояло решающее столкновение Мстислава Тмутараканского и Ярослава Мудрого. Что делал Мстислав до этого? Почему не вмешался в смуту? На вопросы ответа нет. Имеются разве что скудные источники из византийских хроник об этих событиях. Из сочинения Иоанна Скилицы, например, ясно, что в 1016 году тмутараканский князь и его люди помогли ромеям/византийцам подавить в Крыму мятеж одного чиновника, который носил греческое имя Георгий Цула, но происходил из «хазар» (евреев). Механизм этнической мимикрии, когда евреем становится человек из иного этноса, убедительно показал Л.Н. Гумилев, хотя его концепция и отдельные выводы подвергаются яростному сопротивлению со стороны части научной… не подберем слова… элиты (слишком уважительно)… массы (но их немного)… секты (напротив, неуважительно)… группировки (звучит как в бандитские 90-е годы, что способно оскорбить)… Вот! Со стороны части членов научного сообщества (впрочем, какое оно сообщество, если в нем действуют фракции и отдельные личности, люто ненавидящие друг друга?).

Механизм этот до смешного прост. Еврейство нельзя принять, евреем можно только родиться. При этом родство передается по матери, тогда как у тюркских и арийских народов – по отцу. Значит, если тюрок-хазарин женится на еврейке, их сын будет евреем, хотя он и носит тюркское имя. Когда евреи придали этому процессу направленный характер в Хазарии, в этой стране появилась еврейская элита с тюркскими именами. Ведь для брачных связей иудеи выбирали не простых людей, а ханов да беков.

У византийцев до этого не дошло, но на окраинах примеры были. Таков, видно, и Георгий Цула. Он поднял бунт, чтобы оторвать Крым от Ромейской империи… На помощь ромеям явились русичи из Тмутаракани.

Тмутараканским отрядом руководит некто Сфенг. Так его называет Скилица. В.Т. Пашуто и В.В. Мавродин предполагают, будто Сфенг – сам Мстислав, что не исключено. Цула попытался захватить Херсонес, был отброшен и укрылся в крепости Самкерц, некогда принадлежавшей хазарам, но после крушения каганата отбитой византийцами. Сфенг взял Самкерц и подавил мятеж византийского диссидента. Видимо, тогда Самкерц перешел под власть русичей. Они переименовали город в Корчев. Сейчас это русская Керчь.

После этих событий мы надолго забываем о существовании Тмутаракани. Можно лишь с уверенностью сказать, что теперь Тмутаракань – надежный союзник ромеев. В то же время князь Мстислав и его еврейские и русские советники пристально наблюдают за событиями на Руси.

К слову, окраинному княжеству принадлежит еще одна сильная крепость – Саркел на левом берегу Дона. Видимо, в то время вокруг нее жили дружественные по отношению к славянам аланы, а потому печенегам не удавалось блокировать Саркел даже в то время, когда они находились во враждебных отношениях с князем Тмутараканским. А потом ситуация изменилась: из врагов они превратились в друзей.

Известный советский и российский востоковед А.П. Новосельцев в небольшой статье «Восток в борьбе за религиозное влияние на Руси» реконструирует кавказскую политику Мстислава на основе мусульманских источников, но оценивает позднюю деятельность этого князя, когда тот уже правил в Чернигове. Между тем более ранняя активность тмутараканского правителя в Предкавказье фиксируется летописными данными. Мстислав воюет с касогами. Натравил ли их Ярослав? Никакими данными на этот счет мы не располагаем. Ярослав отрезан от Мстислава враждебной степью – печенегами, которые занимали будущую Валахию (валахи там еще не жили), водоразделы Молдавии (которые кочевники делили со славянами), низовья и излучину Днепра (видимо, вместе с торками/гузами), степной Крым, территории между Донцом и Доном (где еще обитали остатки аланов).

С другой стороны, и Мстислав был отрезан от Поднепровья и Киева. Значит, какое-то время он враждовал с печенегами. Над этим поработал Святополк, который стремился нейтрализовать одного из игроков – Мстислава. Это удалось, ибо печенеги на первом этапе усобицы были союзниками Святополка.

Принять точку зрения Данилевского, что в это время Киевщиной правил Борис, Святополк находился в Польше, а печенеги поддерживали именно Бориса, мы не решаемся. Этому препятствуют все имеющиеся в нашем распоряжении данные, а фантазировать можно сколь угодно до бесконечности.

…После гибели Святополка многое изменилось. Мстислав вступил в переговоры с печенегами и договорился с ними о праве прохода. Кочевники были настроены враждебно по отношению к Ярославу, боялись его и стремились ослабить. Сами они, видимо, еще не были в состоянии предпринять полноценное нападение на Русь. После ряда поражений требовалась передышка.

В 1022 году братья-соперники предприняли две военные акции на разных направлениях для того, чтобы решить оперативные задачи и подготовиться к столкновению друг с другом. Ярослав, как сообщает летопись, «пришел» к Берестью. То есть атаковал поляков на привычном участке фронта. Дело в том, что в Польше, судя по известиям хроники Козьмы Пражского, состоялись какие-то языческие волнения. Мудрый русский князь этим воспользовался и подпихнул соседа.

Этот краткий пассаж летописца («пришел» к Берестью) вызвал бурную дискуссию в научном сообществе. Часть историков расценивала ее как свидетельство успеха: Брест перешел к Ярославу. Другая часть – как свидетельство неудачи: сказать нечего, князь пришел и ушел. Мы примыкаем к последней точке зрения. Поляки русичам по-прежнему не по зубам, да и население западной окраины, видимо, «тянет» к Болеславу. И.Я. Фроянов полагает, что Червен пытается играть особую роль в этой истории и претендует на статус города-государства. Если Болеслав предоставил Червенским городам известные вольности, те могли его поддержать. Следовательно, на Волыни и в Прикарпатье случился раскол, и западные районы этой земли поляки держали прочно.

Ярослав прекрасно понимал, что Червенские города его не поддерживают, поэтому и не напал на них. Относительно Берестья сохранялись некие иллюзии, но поляки и местные общинники их развеяли.

В это время Мстислав воевал на Кавказе, договаривался с печенегами и вел шпионскую работу на Руси, зондируя почву. Для этого имелись предпосылки. Дело в том, что Чернигово-Северская земля и Тмутаракань издавна, еще со времен Хазарского каганата, тяготели друг к другу. Тмутаракань была одним из важных опорных пунктов каганата. Оттуда или, может быть, из крепости Саркел иудеохазары контролировали Северщину и брали с нее дань.

Первая бесспорно победоносная война с хазарами была развязана русичами в 968 году, хотя есть и более ранние датировки. Честь разгрома каганата принадлежит Святославу. Но Святослав еще не объединил Русь, да и хазар не добил. Небольшое их государство оставалось в Тмутаракани и Керчи и понемногу восстанавливалось в результате активной торговли. Думается, тмутараканские хазары-евреи были тесно связаны с Северской землей, и связи эти сохранились надолго. Видимо, в Чернигове существовала еврейская община. И она удержала окрестные земли в составе усеченного каганата, или, скорее, княжества, бекства, столицей которого являлась Тмутаракань.

Святославу было некогда заниматься делами Черниговщины, он поссорился с Византией (по официальной точке зрения, его поссорил ромейский патрикий Калокир, но не приложили ли к этому руку евреи?). В конце концов Святослав гибнет в бою с печенегами. После его смерти на Руси начинаются смуты. Лишь около 980 года его младший сын Владимир, уничтожив своего брата Ярополка и перебив нескольких «светлых князей», объединяет большую часть территории, которая станет Киевской Русью. Он присоединил в прибавку к Новгороду Смоленск, Полоцк, Киев, радимичей, древлян и будущую Переяславскую землю. Настало время заняться Черниговом и остатками хазар.

По гипотезе Л.Н. Гумилева, основанной на сообщении Иакова Мниха, великий князь Владимир после 985 года возобновил войну с хазарами и занял Тмутаракань с Керчью. Известие Иакова Мниха звучит так. Владимир если шел войной на врага – одолевал: «радимичей победил и данью обложил, вятичей победил и их тоже обложил данью, и ятвягов взял, серебряных болгар победил, и на хазар пошел и победил их и данью их обложил» (см.: Память и похвала князю Русскому Владимиру).

Логично предположить, что союзниками хазар были северяне, о захвате которых ничего не говорится в летописи. Надо полагать, покорение Северщины состоялось именно теперь; после этого русы отправились в Крым и на Кубань для того, чтобы развить успех и занять Тмутаракань. Похоже, из-за этого они столкнулись с византийцами, которые претендовали на эти же земли. Дело завершилось походом Владимира Красное Солнышко на Херсонес и святым крещением.

Но еврейская община никуда не делась в Тмутаракани. Оставалась, как видно, она и в Чернигове, при полной симпатии местного населения.

Летопись прямо называет хазар, то есть евреев, в числе дружинников Мстислава Тмутараканского. В то время евреи – прежде всего купцы, а значит, и воины. Их называли персидским словом рахдониты – «знающие дороги» (так у М.И. Артамонова и Л.Н. Гумилева; известный востоковед Т.Н. Калинина в статье «Заметки о торговле в Восточной Европе по данным арабских ученых IX–X вв.» приводит иные транскрипции слова, но останавливается в итоге всё же на «рахдонитах»).

Торговые связи еврейских купцов охватывали большие пространства. Конечно, они не распространялись на целые континенты от Гонконга до Кордовы, как предполагает Гумилев. Этому предположению противоречит т. н. Хазарская переписка: письма хазарского кагана и министра халифа Кордовы Хасдая ибн Шапрута, адресованные друг другу. Из переписки выясняется, что еврейский каган и министр-еврей из Кордовы ничего не знают друг о друге. Но связи между Черниговом и Тмутараканью не подлежат сомнению, и вести шпионскую работу иудейскому купечеству было в этом регионе вполне по силам.

Итак, пока шли переговоры с печенегами и велся шпионаж в Чернигове, Мстислав развязал войну на Кавказе (1022). Первым его противником оказались прикавказские аланы – предки нынешних осетин. Поход был удачен, набрали добычу. Надо думать, перед нами – часть большой кавказской войны, которую вел ромейский (византийский) император Василий II Болгаробойца (963—1025) в последние годы царствования. Именно он в конце 80-х годов X века договорился о крещении Руси по православному обряду; долго воевал с собственной знатью, которая толкала Ромейскую империю на феодальный путь развития, одержал полную победу и восстановил в империи сильную государственную власть – этатизм (подробнее о социальном развитии Византии и о смысле термина «этатизм» см. в наших книгах «Алексей Комнин» и «Юстиниан Великий»). Затем Василий разгромил Болгарский каганат на Дунае и восстановил старую имперскую границу по этой реке. В вассальной зависимости от него находились сербские земли и Хорватия.

В последние годы Василий энергично расширял имперские владения в Закавказье. Из тех, кто интересует нас, там существовали: страна Картли, царство Тао-Кларджети, правителя которого в Византии именовали не царем, но всего лишь куропалатом (высокий чин в чиновной иерархии, но именно чин, а не титул). А кроме них – шесть армянских царств, страдавших от набегов тюрок. Главным из них считалось Анийское царство, вторым по территории было царство Васпуракан вокруг озера Ван. Отдельными государствами были Сюник (крайний юг нынешней Республики Армения), Вананд со столицей в Карсе, Тарон и Ташир.

Сперва Болгаробойца присоединил земли Давида-куропалата (1001), правившего Тао-Кларджети, но пытавшегося присоединить византийские земли вокруг Эрзерума. Говорили, что куропалат был отравлен.

Ромейская империя приблизилась к границам Картли, правитель которой Георгий I Багратион (1014–1027) владел также Абхазией и Кахетией. В 1015 году, когда еще был жив Владимир Красное Солнышко, Георгий Багратион, заручившись союзом с кавказскими аланами и фатимидским халифом, начал войну против Византии и оккупировал в течение года Тао-Кларджети.

Василий II не мог ничего предпринять, так как его армии были заняты войною с болгарами. Лишь после расправы с Болгарским каганатом он перебросил силы в Малую Азию и в 1021 году начал большой восточный поход.

Первыми пострадали армяне. Был присоединен Тарон и западная половина Анийского царства. Затем Василий заставил государя Васпуракана продать свою страну. Настал черед Картли. Византия вернула Тао-Кларджети и округлила владения еще за счет нескольких районов. Сын царя Георгия Багратиона отправился в Константинополь заложником. Видимо, в этой войне и участвовал Мстислав Тмутараканский на стороне Византии.

Следующей жертвой Мстислава стали касоги (адыгейцы), занимавшие в то время обширные земли на Кубани – почти весь нынешний Краснодарский край.

Противником тмутараканцев выступил знаменитый по «Слову о полку Игореве» князь Редедя, которого Мстислав «резал перед полками касожскими».

Предполагают, что на самом деле варварского князя зовут Ридадэ. «Был велик и силен» этот князь, полагает летописец.

«В то же время Мстислав находился в Тмутаракани и пошел на касогов, – сообщает Повесть временных лет. – Услышав же это, князь касожский Редедя вышел против него». Оба войска стали друг против друга. Редедя обратился к Мстиславу:

– Чего ради погубим дружины? Но сойдемся, чтобы побороться самим. Если одолеешь ты, возьмешь богатства мои, и жену мою, и детей моих, и землю мою. Если же я одолею, то возьму твое все.

– Да будет так, – согласился Мстислав.

Редедя предложил:

– Не оружием будем биться, но борьбою.

«И схватились бороться крепко, и в долгой борьбе стал изнемогать Мстислав, ибо был велик и силен Редедя».

Мстислав взмолился:

– О Пречистая Богородица, помоги мне! Если же одолею его, воздвигну церковь во имя твое!

Летописец полон симпатии к тмутараканскому князю и подчеркивает его благочестие.

Молитва возымела действие. Мстислав бросил противника на землю. «И выхватил нож, и зарезал Редедю. И, пойдя в землю его, забрал все богатства его, и жену его, и детей его, и дань возложил на касогов. И, придя в Тмутаракань, заложил церковь Святой Богородицы и воздвиг ту, что стоит и до сего дня в Тмутаракани». У Редеди остался сын – Роман, православный по вере. Мстислав выдал за него свою дочь Татьяну, оказав честь.

В летописях о тмутараканском князе всё сказано без малейшего упрека; наоборот, автор Повести любуется русским князем-воином. Поэтому беллетристам князь, как правило, симпатичен. Он очень обаятелен в романе-хронике Валентина Иванова «Русь Великая». Зато в старом художественном фильме «Ярослав Мудрый» (по сценарию известного романиста Павло Загребельного) Мстислав – довольно мрачная личность; при этом в кинокартине идеализируется Ярослав – великий и задумчивый объединитель Руси, печальник за народ православный.

Для нас характеристика князя значения не имеет. Интересен другой вопрос: прав Л.Н. Гумилев или нет, говоря, что простодушный (по его мнению) тмутараканский князь находился под влиянием евреев? Насчет простодушия вопрос спорный, а влияние, полагаем мы, налицо. Для русского этноса это таило известные риски, ведь хазары едва не погубили восточных славян и навязали зависимость во времена каганата. Кто-то, может, и выиграл от этого, вроде племени северян, но большинство славян проиграло.

Надвигалась новая война; Мстислав и его хазарские советники играли в ней ключевую роль.

Видимо, русские составляли в Тмутаракани меньшинство и занимали командные должности. Здесь издавна, еще со времен Боспорского царства, жили греки. Позднее добавились евреи («хазары»). Поэтому Мстислав собрал дружину для похода на Русь, если позволительно так выразиться, из «южных варягов», то есть из умеющих драться наемников. Подобная рать стоила дорого, но торговая Тмутаракань смогла «поднять» деньги. «Пошел Мстислав на Ярослава с хазарами и касогами», – пишет автор Повести временных лет под 1023 годом. Время было выбрано неспроста. Ярослав Мудрый после своей неудачи под Брестом уехал в Новгород – пополнять войска. Мстислав Тмутараканский воспользовался его отсутствием.

Поход начался в конце зимы, в декабре, а на Русь Мстислав со своим воинством явился уже весной следующего, 1024 года. Причем сразу пустился в авантюру, попытавшись взять Киев. Не получилось. «Когда Ярослав был в Новгороде, пришел Мстислав из Тмутаракани в Киев, и не приняли его киевляне».

В Киеве тоже существовала еврейская община, но политическим влиянием, судя по нашим источникам, в то время отнюдь не пользовалась и ограничивалась делами торговыми. Такой симбиоз устраивал киян.

Кстати, заметим, что это событие напоминает приход на Русь «Вартилава» – одного из персонажей «Пряди об Эймунде». Вот лишнее свидетельство, насколько перепутаны события «Пряди».

Мстислав «пошел и сел на столе в Чернигове; Ярослав же был тогда в Новгороде». Северяне с готовностью пополнили войска Мстислава, и положение его противника сразу ухудшилось. А тут еще языческое восстание на севере. Урожай был плох, наступил голод. Язычники обвинили во всём князя Ярослава и его людей: не сумели умилостивить силы природы. И началось… «В тот же год восстали волхвы в Суздале; по дьявольскому наущению и бесовскому действию избивали старшую чадь, говоря, что они держат запасы. Был мятеж великий и голод по всей той стране». Ярослав находился в тревоге, и неспроста. Языческая религиозная секта развернула бесчинства. В Ростово-Суздальской земле началась охота на ведьм. Волхвы утверждали, что бабы прячут гобино (урожай). Они убивали баб и старух, приговаривая, что те прячут мед, зерно и т. д.

Суздальцы отправились к «серебряным (волжским) болгарам, чтобы купить хлеба. «И пошли по Волге все люди к болгарам, и привезли хлеба, и так ожили». Расплатились пушниною да рабами из числа тех, кого похватали в период смуты.

Князю же Ярославу Мудрому настало время подавить инакомыслие. Для этого сложились условия: народ успокоился, а в мятежные погосты вошли вооруженные княжие мужи.

«Ярослав же, услышав о волхвах, пришел в Суздаль; захватив волхвов, одних изгнал, а других казнил», приговаривая:

– Бог за грехи посылает на всякую страну голод, или мор, или засуху, или иную казнь, человек же не знает за что.

Таким образом, великий князь противопоставил язычеству иную, христианскую идеологию. Затем Мудрый «уставил землю» (как полагают, дал суздальцам новые законы, облегчив дань и тягло) и воротился в Новгород.

Дальше следовало как-то возвращать свои владения на юге, то есть отбить Чернигов у брата. Мудрый вновь стал набирать наемников «и послал за море за варягами. И пришел Якун с варягами, и был Якун тот красив, и плащ у него был золотом выткан». Повесть не упоминает лишь, что этот вояка был слеп. Об этом говорится зато в Киево-Печерском патерике, где имя Якуна упоминается несколько раз: он представлен гонителем своих родичей Шимона и Фрианда и как таковой не вызывает симпатии.

Что это за Якун? Перед нами скандинав, его имя Хакон или Хаген. Русский поэт А.К. Толстой посвятил ему замечательную балладу «Гакон Слепой». В ней излагаются события на Руси, связанные с битвой при Листвене, и хорошо передана атмосфера ужаса во время сражения, когда слепой воин бессмысленно крушит своих и чужих.

Его держат под руки двое бойцов (образ позаимствован из битвы при Креси 1346 года, где слепого короля Чехии Жана Люксембурга (1310–1346) тоже крепко подсадили в седло). Вояки Мстислава отрезали Хагена от рати Ярослава. Мудрый приказывает воинам его спасти, однако слепец обезумел.

Однако если переходить от поэзии к прозе, выяснится, что и с Хагеном далеко не всё ясно.

В Патерике говорится: «Бе Якунъ слепъ». Но среди отечественных ученых, конечно, оказались кабинетные полемисты и скептики, заявившие, что это невозможно. Пример Жана Люксембурга в голову им, конечно, не пришел. Выдвинули гипотезу: описка! Нужно читать не слепъ, но сь лѣпъ, то есть красив. Мы не поддерживаем эту версию.

Говорится, что Хаген носил золотую луду. В.Н. Татищев полагает, что это «завеска» на глазах, Н.М. Карамзин – что повязка. Но это детали. После битвы луда была утеряна. Должно быть, Хаген соорудил впоследствии другую. Но скептики и тут вмешиваются, говоря, что под лудой следует понимать красивое верхнее платье, хотя всё это очень сомнительно. Но если платье, а не завеска, тогда Якун вовсе не слепой.

Опустим мелочи и вернемся к деяниям.

Хаген «пришел к Ярославу, и пошел Ярослав с Якуном на Мстислава. Мстислав же, услышав, вышел против них к Листвену».

Приготовились к бою; редкий случай: до нас дошла диспозиция тмутараканской армии. «Мстислав же с вечера исполчил дружину и поставил северян прямо против варягов, а сам стал с дружиною своею по обеим сторонам».

Смысл понятен: тмутараканский князь расчетливо ставит под удар наименее ценные для него подразделения – северян. А отборная дружина евреев и касогов должна охватить фланги противника и окружить его. «И наступила ночь, была тьма, молния, гром и дождь». Мстислав счел обстоятельства удобными для нападения «и сказал дружине своей»:

– Пойдем на них.

Но застать врасплох осторожного Ярослава не удалось. Его диспозиция выглядела иначе. Варяги должны были прорвать центр противника, а славянское ополчение стояло на флангах. Сам князь сражался в центре вместе с Якуном. В Патерике говорится: «Бияся полком по Ярославе с лютым Мъстиславом». Лютым… значит, знавали Мстислава и таким. Видно, многие киевляне его не любили. Автор Патерика – точно. Хотя официальный киевский летописец, напротив, благосклонен к тмутараканскому князю.

«И пошли Мстислав и Ярослав друг на друга, и схватилась дружина северян с варягами, и трудились варяги, рубя северян, и затем двинулся Мстислав с дружиной своей и стал рубить варягов. И была сеча сильна, и когда сверкала молния, блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна». Татищев пишет, будто Мстислав сражался на правом крыле и лично возглавил атаку, обойдя неприятеля, что и решило исход боя. Сперва Мстислав опрокинул новгородцев (или кто там из славян выступил против него?). Затем ринулся на варягов. В общем, славянских ополченцев смяли, после чего стали окружать варягов. Профессиональные вояки наконец всё поняли.

«И когда увидел Ярослав, что терпит поражение, побежал с Якуном, князем варяжским, и Якун тут потерял свой плащ (?) золотой. Ярослав же пришел в Новгород, а Якун ушел за море». Варяжские воины оказались слабее еврейских да касожских. Правда, и Мстиславова рать понесла чувствительные потери. В бою пал его адыгейский зять Роман, муж Татьяны. Детей у пары не было. Мстислав – младше Ярослава. Значит, он родился после 990 года (а скорее всего – через 10 лет после Ярослава, то есть примерно в 998 или 999 году; всё его детство прошло в Тмутаракани, где он и был воспитан в интернациональной среде). Жена – Анастасия, год свадьбы – неизвестен. Но сочетались они не раньше 1017 года. Дочь могла родиться примерно в это же время, до 1020-го. Так что возможно, Татьяну выдали замуж совсем маленькой девочкой – фиктивно. (Кстати, был у Мстислава и сын – Евстафий, но о нем в летописи – одна строка).

Дальше в Повести временных лет – многозначительная фраза. Мстислав обходил поле боя наутро, увидел посеченных своих северян и Ярославовых варягов, да и сказал:

– Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг; своя же дружина цела.

Чувствуется, что это фраза летописцу противна. Да и не случайно ее упомянули в летописи. Некоторые историки видят в ней обычный рационализм полководца, который рад, что сохранил профессиональное войско. Но в этом на самом деле – пренебрежение к новым подданным, северянам.

Такой чуткий исследователь, как Л.Н. Гумилев, смотрит глубже. Ему видится влияние чужаков, то есть евреев, среди которых воспитывался Мстислав в Тмутаракани. И в самом деле, полагают «хазары», что жалеть этих русских, если мы-то выжили? Тоже своеобразный рационализм. Мстислав мыслит сходным образом. По мнению Гумилева, русичи восприняли это как сигнал: их просто используют чуждые силы. Не вернется ли каганат?

И стало понятно, что Мстиславу после этого не видать Киева, хотя в Чернигове князь по каким-то причинам удержался. «И послал Мстислав за Ярославом», сказав:

– Садись в своем Киеве: ты старший брат, а мне пусть будет эта сторона Днепра.

Так Ярослав даже в поражении одержал победу. После непрерывных войн у него не осталось ратников. Битвы со Святополком, серия кровавых войн с поляками, побоище с печенегами и, наконец, трагическая битва при Листвене, когда армия перестала существовать… Ярослав оказался не слишком удачливым полководцем, хотя и бездарностью назвать его нельзя. Победы и поражения чередуются в его карьере. Это крепкий воевода-середнячок. Но при этом – гениальный политик, который любое поражение умел обратить себе на пользу. Если угодно, это – древнерусский Борджиа, умевший ловко и безжалостно устранять конкурентов. К тому же он не боялся рисковать. В этом – отличие его карьеры от карьеры его внука Владимира Мономаха, книгу о котором мы тоже писали. Мономах – блестящий полководец и расчетливый политик, также не останавливающийся перед устранением врагов, если это необходимо. Но Мономаху не хватает политического размаха и решимости Ярослава. Осторожность Владимира Всеволодовича граничит с испугом (но не трусостью). Он боится сделать решительный шаг и становится великим князем Киевским лишь на склоне лет, в 1113 году, чтобы двенадцать лет править Русью. Но правит ею, надо признать, блестяще. Его короткую эпоху запомнили как «золотой век».

Вернемся от внука к деду. Ярослав понес потери, но и Мстислав тоже потерял значительную часть северских полков, разве что мог рассчитывать на сбереженную дружину. С другой стороны, Чернигово-Северская земля была разорена гораздо меньше, чем Киев, Волынь, Новгород. Чернигов не разоряли ни печенеги, ни поляки. Значит, положение Мстислава выигрышнее, чем у его брата.

Братья выжидали. Трудно сказать, как они относились друг к другу: с ненавистью или со сдержанной неприязнью. Ярослав поначалу боялся, что будет убит, но Мстислав продемонстрировал сдержанность (пусть вынужденную, как считал Л.Н. Гумилев). «И не решился Ярослав идти в Киев, пока не помирились. И сидел Мстислав в Чернигове, а Ярослав в Новгороде, и были в Киеве мужи Ярослава. В тот же год родился у Ярослава еще сын, и нарек имя ему Изяслав», – свидетельствует Повесть временных лет.

Два года Ярослав собирал силы в Новгороде. На сей раз дело шло туго: ресурсы оказались исчерпаны. А ведь Мстислав был не один. По нашей версии, его поддержали Станислав Смоленский и Судислав Псковский. Мог поддержать и Брячислав Полоцкий, но оказался честен. Либо осторожен: не захотел ввязываться в драку с неясным исходом. И всё же Мстислав и его союзники вполне могли рассчитывать на победу.

Но Мстислав вовсе не проявлял безрассудства. Это не Святополк, яростно бросающийся на Киев с любыми подручными силами и терпящий тяжелое поражение в битве при Любече из-за того, что был пьян.

Мстислав хотел показать, что не является Ярославу кровным врагом, а просто претендует на часть земель по праву «корпус фратрум» – братского совладения. Тмутаракань нуждалась в Чернигове, чтобы русичи могли вести активную политику в Предкавказье и подчинять новые племена. Тмутараканцы самостоятельно подчинили касогов благодаря удали своего князя, но аппетит приходит во время еды. Ниже мы рассмотрим подробнее в связи с этим статью Новосельцева.

Заметим лишь, что этим и вызвана доброжелательная характеристика, данная Мстиславу в летописи. Красавец, богатырь, храбрец. Теперь это уже не Мстислав Тмутараканский, но Мстислав Черниговский.

Благодаря его сдержанности и слабости Ярослава на Руси воцарился мир.

Ярослав Мудрый, не веря брату и желая иметь гарантии, «собрал воинов многих, и пришел в Киев, и заключил мир с братом своим Мстиславом у Городца. И разделили по Днепру Русскую землю: Ярослав взял эту сторону, а Мстислав ту. И начали жить мирно и в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране».

Храм Святой Софии в Новгороде. 1045–1050 годы. Вид с юга (по Н.Н. Воронину)

Страна оказалась раздроблена на несколько княжеств. Ярослав владел землями в Галиции и Волыни, всей Туровской землей (кроме отнятого поляками Бреста, но с Гродно, который входил в эту волость), областью древлян, Киевщиной и Новгородом.

Кому принадлежал Переяславль-Южный? Если следовать буквально тексту летописи, то Мстиславу Черниговскому, который владел также Тмутараканью, собственно Черниговом, Северщиной, Вятской землей с Козельском и Карачевом, Рязанью да Муромом.

Значительная часть Ростовской земли или даже она вся отошла во владение Станислава, который управлял Смоленском без земли радимичей и, возможно, без голяди. Обо всём этом говорят археологические данные о расселении смоленских кривичей; кривские находки простираются на значительную часть современной Московской области. Конечно, сам Ростов или Суздаль мог остаться у Ярослава, но сие маловероятно, если мы примем за пограничную черту Днепр и послушаем летописца, что земли к востоку от великой реки не вошли в удел Ярослава.

Брячислав владел Изяславлем, Минском, Витебском и руинами Полоцка. Экспансия этого князя направлена в сторону Литвы – аукшайтов, нальшан и прочих родственных друг другу балтийских племен. Полочане продвигаются вниз по Западной Двине. Правда, дело идет медленно, потому что это не крестовый поход, а взаимопроникновение без крупных конфликтов (археологических следов сражений и осад для этого времени нет, а славянское проникновение наличествует). Сыновья и внуки Владимира Красное Солнышко, в отличие от него самого, никому не навязывают православие.

Псков и Изборск – города на отшибе – за Судиславом. По нашей версии, Владимир отдал их этому сыну, выделив из Новгородской земли, чтобы приставить, фигурально выражаясь, клинок к виску мятежного Ярослава. Но – не вышло. Красное Солнышко умер, а в одиночку Судислав большой силой не обладал. Он существовал благодаря милости Мстислава Черниговского.

Таков был новый раздел владений между сыновьями и внуком Владимира Красное Солнышко. Казалось, страна раздроблена, а Ярославу не удалось сделать то, что сделал его отец Владимир, почитаемый (народом, попами, знатью) и ненавидимый (женами, сыновьями), – собрать Русь, победив-перебив соперников. Но Ярослав умел ждать.

В 1027 году в семье Ярослава Мудрого – вновь радостное событие. Ингигерд родила сына. Его назвали Святославом. Это – будущий основатель трех крупных династий: черниговских, муромских и рязанских князей, не считая множества мелких и менее стабильных: трубчевских и карачевских, курских и новгород-северских, брянских и новосильских… Сам Святослав успеет посидеть на золотом столе киевском, который отнимет у старшего брата. Да и потомки Святослава насладятся еще великим княжением. Но всё это в будущем.

А пока – Русь раздроблена, разорена непрерывной десятилетней войной, и уцелевшие князья-родичи с подозрением поглядывают друг на друга.

Мстислав позиционировал себя как миролюбца, относился к брату с подчеркнутым почтением и сопровождал в походах. Походов было, в общем, немало, хотя первые три года после заключения Городецкого мирного договора Ярослав дал Руси отдохнуть.

Он готовил решающую войну против Польши. Следовало вернуть Берестье, Червен и прилегающие области.

Была и другая причина затишья. Мудрый боялся нападать на поляков и ждал, когда произойдет какое-нибудь благоприятное для этого событие. Оно и вправду произошло.

Болеслав Храбрый умер в 1025 году вскоре после своей коронации. Ему наследовал сын – Мешко II Ламберт (1025–1031, 1032–1034). Он унаследовал амбиции своего отца Болеслава и даже короновался, но отказался от короны уже при жизни. Тому были веские причины.

Правление началось смутно. Мешко «только о себе и заботился, отнюдь не о государстве», – считает автор польской «Великой хроники». К тому же у нового короля возникли нелады с братьями.

Старший сын Болеслава Храброго, Безприм, рожденный венгерской принцессой, воевал за немцев в далекой Италии. В Польше оставались еще двое сыновей: Мешко и Одон от славянки – дочери князя Белой (Лужицкой) Сербии. Впрочем, некоторые ученые полагают, что Безприм и Одон – одно лицо. История Польши в это время темна.

Одон требовал себе удела после смерти отца, но не получил ничего и был вынужден бежать на Русь. «Болеслав, герцог поляков, королевские регалии и имя короля в нарушение прав короля Конрада, себе присвоил и за эту опрометчивость вскоре был пожран смертью. Сын его Мешко, такой же мятежник, брата своего Оттона, так как он пользовался частичной благосклонностью короля, в провинцию Русь изгнал». Так, несколько коряво, пишет капеллан Випо в сочинении «Деяния императора Конрада II» (IX. О Болеславе, герцоге славян).

Ярослав получил отличный козырь для вмешательства в польские дела.

Польский хронист Галл Аноним приводит пикантную подробность. По его словам, однажды Мешко был взят чехами в плен, «связан ремнями и кастрирован, для того чтобы не мог дать потомства» (Хроника и деяния князей, или правителей, польских. 17. О наследовании Мешко II, сына Болеслава Храброго).

Но было поздно. К тому времени молодая жена Мешко, немка Рихеза, родственница римского императора Оттона III Рыжего, была беременна. Она разрешилась мальчиком, которого назвали Карл, или Казимир – это будущий польский князь Казимир Восстановитель. Факт пленения датируется 1014 годом по Кведлинбургским анналам. Но точно известно, что Казимир рожден в 1016 году. Что-то не сходится.

У Мешко имелись еще и две дочери: Рыкса и Гертруда, что придает всей байке о кастрации неправдоподобный характер. Может, сам факт кастрации имел место, а вот причины выдвинуты неубедительные, да и даты сомнительны.

Скажем, забегая вперед, что обеих дочерей Мешко Ламберта ждет блестящая судьба. Одна из них выйдет замуж за венгерского короля, а другая – за Изяслава Ярославича, сына Мудрого… с которым будет делить взлеты и невзгоды.

Некоторые историки называют еще одного сына Мешко Ламберта – Болеслава Забытого, который якобы пытался восстановить Польшу, когда та распалась, но погиб в ходе развернувшегося против него восстания. И был забыт хронистами.

Впрочем, существование этого князя твердо не установлено. О нем упоминает автор «Великой хроники» (Гл. 12. С. 69), но существует подозрение, что Болеслава перепутали с Безпримом и что это одно лицо.

А теперь расскажем о том, как погибла недолговечная «Польская империя» и превратилась в компактное княжество.

В результате агрессивной политики Болеслава Храброго Польшу окружали враги. На юге это были чехи и венгры, на востоке – русские, на западе – немцы. Поморяне на севере тоже считали себя отдельным народом и не хотели покоряться польским князьям. Начались потери территорий.

В 1027 году Мешко добровольно отдал Словакию венграм, чтобы заручиться союзом с королем Иштваном Святым Арпадом (997—1038), который согласился за это напасть на Германию. В 1028 году последовала война поляков и венгров с немцами и чехами. Поляки попытались нанести превентивный удар, однако наступление захлебнулось. В 1029 году германский король Конрад II (1024–1039) вторгся в Лужицу и Силезию. Тут и сказал слово Ярослав Мудрый. Конечно, он заключил союз с немцами, но не враждовал и с венграми, а вел себя осторожно. Летопись свидетельствует под 1030 годом, что русский князь начал войну с Польшей: «Ярослав Белз взял». Однако еще и теперь поляки были сильны. Поэтому Ярослав сделал вылазку, добился успеха и притаился до лучших времен. Ламберт, окруженный врагами, не смог даже отомстить. Он примирился с потерей Бельза. Поляки вроде отбились от других своих недругов, но в 1031 году из войны вышла Венгрия. Уступка Словакии пропала зря.

А Ярослав отпраздновал в Киеве рождение очередного отпрыска. У него появился четвертый по счету сын – Всеволод. Это – будущий князь Переяславский и Ростовский, затем Черниговский, затем – малоуспешный государь Киевский, супруг ромейской принцессы и отец «русского византийца» Владимира Мономаха.

Несомненно, в глазах полуязыческого общества Мудрый выглядел удачным и успешным правителем. Врагов разгромил, множество детей нарожал… Он заслуживал уважение и почитание.

А что же внешняя политика?

Великий князь не сидел сложа руки, хотя и приостановил натиск на Польшу. Он перенес активность на север, в Прибалтику. То есть начал войну за интересы новгородской общины, которой обязан был своим возвышением. Новгородцы мечтали проложить удобный путь на Балтику. Может, речь шла о торговле вообще, а может, они желали проникнуть именно к балтийскому янтарю через мелкие вождества чуди, литовцев-балтов…

Для тех, кто незнаком с нашими ранними работами, поясним. Чудаки, «чудь белоглазая» – это, по представлениям наших неполиткорректных предков, – светлоголовые финны. Мы, русичи, тоже не черноволосые люди. Некоторые– рыжие, и таких было много. Неспроста родились прозвища императора Фридриха Барбароссы или османского пирата Хайр эд-Дина Барбароссы. Это означает, в распространенном переводе, «рыжая борода». Точнее – «Русская Борода».

Теперь о финнах. Вроде бы «чудаки» близки нам по цвету волос… но нет: наши предки отличали их от себя. И постепенно ассимилировали. Причем «принимающая» сторона – финны – вовсе не против раствориться в могучем и творчески развивающемся этносе русичей.

Ярослав преследовал еще одну цель, начиная поход в Прибалтику: окружить владения Судислава. А может, и сам Судислав вынужден был принять участие в завоеваниях как братний подручник.

А.Ю. Карпов связывает этот поход со скандинавской политикой Ярослава. Действительно, Мудрый внимательно следил за переменами в Скандинавии. При его дворе жили беглые конунги, их пребывание отражено в сагах. (Подробный анализ этих событий см. в монографии Т.Н. Джаксон «Четыре норвежских конунга на Руси». Небольшая, но очень информативная книга авторитетной исследовательницы представлена в списке литературы.) Особенно ярко в сагах описано пребывание конунга Магнуса в Новгороде, где по большей части жил и Ярослав из опасения, что Мстислав захватит его врасплох и убьет.

Норвежец Магнус еще мальчиком бежал Русь со своим отцом, королем Олафом Святым (1015–1028) – тем самым, от которого, в свою очередь, убегал Эймунд-конунг. Олаф потерпел поражение в войне с Кнутом Великим, и датские войска захватили Норвегию. Толстый норвежский король попытался вернуться на родину в 1030 году, но погиб в битве с датчанами и их сторонниками при Стикластадире. Маленький Магнус остался в Новгороде на попечении Ярослава Мудрого.

Саги рассказывают, что мальчишка забавлял Ярослава своими выходками. Например, ходил на руках по столам. Однажды одному из дружинников князя это надоело, муж подставил руку, и Магнус упал. Казалось бы, шутка. Но злопамятный малыш приметил, как дружинник пьянствует со своими товарищами, выхватил топорик и убил гридня. Магнуса привели к Ярославу. Тот вник в суть дела, расхохотался и воскликнул:

– Королевская работа, приемыш!

В исторической науке вспыхнула целая полемика: вымысел перед нами или правда? Говорится, что истории про Магнуса – это набор штампов, типичный для такого рода саг. Для нас это не имеет значения, рассказ введен, чтобы позабавить читателя и показать, какие нравы царили тогда у скандинавов. Со временем Магнус занял норвежский (1035) и датский (1042) престолы. Он умер после тяжелой болезни в 1047 году.

Вопрос в другом: насколько влиял на скандинавские события Ярослав? Да никак, собственно, не влиял. Да, Магнус был ему благодарен, и когда сделался королем Норвегии, эту благодарность сохранял с постепенно ослабевающей силой. Затем он стал королем Дании, что не понравилось Ярославу. Вот и всё. На русских событиях это не сказывалось. Значит, мы имеем право отказаться от их подробного анализа. Оставим его историкам Скандинавии.

Следующий вывод: поход Ярослава в Прибалтику мог, конечно, иметь отношение к скандинавским смутам, а мог и не иметь. Действительно, шведы одно время претендовали на земли «чудаков»-эстонцев. Точнее, на дань с этих земель. Русичи считали скандинавов соперниками в этом регионе. Видимо, Ярослав отказался от претензий на ограбление чуди в обмен за помощь Олафа Шётконунга в русской междоусобице. И на какое-то время (1019–1030) чудаки вышли из-под русской опеки.

Но в Швеции случились перемены. Шётконунг умер в 1022 году. Ему наследовал малолетний сын Анонд (в крещении Якоб) Углежог (1022–1050). Как видим, скандинавы заимствовали у русских обычай давать детям двойное имя. Одно – языческое и одно – крестильное. К слову, все эти мелочи говорят скорее о преобладающем влиянии Руси и вообще славян в отношениях между скандинавами и русичами, а не наоборот. Скандинавы отставали, учились у русских, по-обезьяньи копировали государственное устройство славянских соседей, нанимались служить богатым русским князьям до тех пор, пока их, скандинавов, не вышвыривали бесцеремонно из русских земель, как ненужный хлам. Но в сагах, в героических сагах – о! – картина совсем другая. Шведские и норвежские хвастуны создали себе такую репутацию, что ввели в заблуждение осторожных русских ученых и самодовольных исследователей Запада. Так родился устойчивый миф, что скандинавские дикари создали русскую государственность. При ближайшем знакомстве с сагами и историческими источниками той поры гипотеза рушится и способна вызвать лишь искренний смех.

…Анонд/Якоб вмешался в распри в Дании и Норвегии. Соперники из этих стран пытались захватить его «даннические угодья» в Зеландии. В общем, конунгу стало не до чудаков. Ярослав воспользовался этим и бесцеремонно вторгся в Эстонию. Он расширил русские владения в регионе, обложил эстонские племена данью, а для наблюдения за ними основал город Юрьев (то есть Георгиев, названный по христианскому имени русского князя). Считается, что он основан на месте разрушенного эстонского поселения Тарбату.

У этого форпоста Руси трагическая судьба. Первое время он играл роль торговой фактории и места складирования дани. В других местах (Ростов, Белоозеро, Вологда) вокруг таких факторий создавались русские поселения, и край превращался в славянскую землю. Но для колонизации Эстонии у наших предков сил не хватило. Население Руси было редко, на очереди имелись более привлекательные земли для колонистов. После смерти Ярослава начались усобицы, и восточные славяне тратили время и ресурсы во внутренних войнах.

Время для экспансии в Прибалтике оказалось упущено, а в самом конце XII века здесь появились немцы. При помощи англичан и скандинавов они развернули столь бурную деятельность, что вырезали или ассимилировали часть прибалтийских племен (одно из них, ливы, вообще поголовно вымерло), а русских оттеснили. Юрьев пал в 1223 году. Оборонявший его героический князь Вячко погиб. В свое время он начал карьеру на Двине, сплавив по этой реке отрубленные головы немцев… Подробности этой борьбы изложены в нашей книге «Князь Довмонт», к которой отсылаем читателя. Но пока – пока русские наступают, обкладывают данями чудаков и строят города на границах. Наше влияние простиралось тогда вплоть до эстонского поселения Колывань (будущий Таллин).

Что касается Ярослава, то, воротясь в Новгород из похода на чудь, князь собрал 300 ребятишек «от старост и от поповых детей» – учить книжной премудрости. Об этом говорится в новгородском летописании.

Князь заботился об интеллекте своих соплеменников и воспитывал русскую элиту. Конечно, не просто так, но с определенным умыслом. В их головы нужно было внедрить принципы верности князю Ярославу и незаметно показать его величие и превосходство над остальными князьями. Ярослав всегда уделял большое внимание идейной борьбе, шпионажу, агентуре влияния, данные об этом щедро рассыпаны в летописях.

Тяга к знаниям, грамоте, чтению и письму была у наших пассионарных предков огромна. Об этом свидетельствуют прежде всего массовые находки новгородских берестяных грамот. Русь была гораздо начитаннее и грамотнее скандинавов или западноевропейцев. Конечно, для западников это – нож острый, но против фактов не возразишь. Уровень образования (а значит, и общего интеллекта) русичей был в то время выше, чем уровень среднего западноевропейца. Хотя и зазнаваться нельзя: были у русских и грязные политические убийства, и алчность, и грабеж, и расправы над соплеменниками. Примеры тщательно собраны Фрояновым, который показал, что Русь – общество доклассовое и во многом находящееся в плену у пережитков старины. Да и вообще человек – животное жестокое, будь то русский, китаец, англичанин или еврей. Правда, уровень жестокости бывает разным, как и результаты поступков.

Ну а Ярослав решил обратить тягу соплеменников к знаниям себе на пользу. Что ж, это удалось, книжники превознесут этого князя. Да и обстановка для культурного роста была благоприятна. Западный мир был еще далеко. Немцы заняты истреблением полабов, поляки и чехи еще не полностью втянуты в орбиту католической Европы (да и разделения церквей формально нет), скандинавы служат у русских наемниками.

Многое изменится позднее, когда немцы проглотят полабов, заселят половину Венгрии, вторгнутся в Прибалтику и подступят вместе с окрепшими скандинавами к границам Руси. А французские династии будут править в Венгрии, Польше, а в Чехии станут чередоваться с теми же немцами… Ну а после появления на исторической арене Крымского ханства станет совсем тяжело русичам. И тогда наши предки станут думать не столько о грамоте, сколько бороться за выживание. А Западная Европа, напротив, окрепнет и шагнет в Просвещение. У немцев появятся Гутенберг и Коперник (поляки считают его своим), у итальянцев – Колумб, у англичан – Томас Мор с идеями коммунизма… Но мы заглянули слишком далеко вперед.

В том же 1030 году, когда построен Юрьев, скончался первый новгородский епископ, византиец Иоаким. Его имя сохранилось в названии якобы утерянной Иоакимовской летописи, которой пользовался В.Н. Татищев при написании своей «Истории». В утерянном памятнике, если верить историку, содержались сведения о первой династии князей новгородских, включая какого-то древнего Владимира и Буривоя, а также о том, что знаменитый Рюрик – не скандинав, но сын бодричского правителя Годолюба и новгородской Умилы (дочь князя Гостомысла).

Удивительно, что связи между полабскими славянами и новгородскими словенами подтверждаются археологически, мы писали об этом не раз. Но в существование утерянной летописи поверить, увы, не можем. Требуются более серьезные факты, подтвержденные другими источниками. Н.М. Карамзин считал известия об утерянной летописи «шуткой» Татищева. Разумеется, эта реплика ни о чем не говорит, но слишком уж много у автора «Истории Российской» разбросано нестыковок и странностей в других местах. Причем странности начинаются как раз тогда, когда заканчиваются известные источники. Это и описание внешности князей, и знаменитый «династический проект» Романа Галицкого, который якобы хотел перестроить Русь по образцу Германии XVII века, и многое другое.

Впрочем, мы отвлеклись.

Иоакиму наследовал некто Ефрем – то ли грек, то ли русич. Скорее всего – последнее. Он учил пять лет, но пришелся Ярославу не по нраву и был сведен с епископской кафедры. Его сменит Лука Жидята.

Русь понемногу восстанавливалась после череды внутренних войн. А у ляхов дела шли всё хуже и хуже.

Против Мешко Ламберта вспыхнуло недовольство в самой Полонии. Король поспешил помириться с чехами, чтобы сосредоточиться на решении внутренних проблем. Чехи получили Моравию, но Ламберта это не спасло. Дело в том, что многим польским племенам не нравилось католичество. Еще менее нравилась крутая власть князя/короля. Не вызывало симпатии социальное расслоение, которое связывали с принятием новой веры. Народ беднел.

Война с немцами возобновилась. В Хильдесхаймских анналах об этом говорится так. «Император с малым войском саксов осенней порой вторгся в землю славян и заставил Мешко, который долго ему сопротивлялся, вернуть область Лаузиц (Лужица. – С. Ч.) с несколькими городами… и заключить клятвенный мир. Всего через месяц после этого Мешко подвергся внезапному нападению со стороны своего брата Безприма и был вынужден бежать к Ульриху в Чехию» (14 инд. 1031). Ту же информацию кратко пересказывают Альтайхские анналы.

Итак, случился переворот, Ламберт бежал, а правителем сделался его брат Безприм (1031–1032). Он стал вассалом немецкого короля в ранге простого князя, утратив королевский титул и отослав Конраду королевский венец «вместе с другими регалиями, которые незаконно присвоил его брат (Хильдесхаймские анналы. 14 инд. 1031). Мешко укрылся в Чехии. Он всё-таки вернулся к власти через год, сверг Безприма (Хильдесхаймские анналы сообщают, впрочем, что Безприм «из-за чудовищной жестокости своей тирании был убит своими людьми»).

Да только сам Мешко повел себя так жестоко, что обрел всеобщую ненависть и погиб в результате заговора. Не исключено, что автор Хильдесхаймских анналов перепутал его смерть со смертью Безприма, тем более что события в Польше развивались быстро, а известно о них было очень мало. Под 1034 годом встречаем в Анналах упоминание, что «Мешко, князь Польши, погиб внезапной смертью, и христианство… – о ужас! – к несчастью, погибло».

Распря разгоралась.

В Польше вспыхнули восстания общинников, которые перебили княжую дружину, и страна развалилась на племенные области, в которых язычники стали избивать христиан. Хаос продолжался пять лет, пока к власти не пришел сын Ламберта – Казимир I Восстановитель (1039–1058). Он собрал польские земли, кроме отделившегося Поморья, где восторжествовало язычество.

Неужто Ярослав Мудрый не воспользовался польскими смутами? Воспользовался, да еще как!

Под 1031 годом читаем о его вторжении в Польшу. Дата, скорее всего, неверна, ее нужно сместить на год позже. Но события примечательны. «Ярослав и Мстислав, собрав воинов многих, пошли на поляков, и вновь заняли Червенские города, и повоевали землю Польскую, и много поляков привели, и поделили их. Ярослав же посадил своих поляков по Роси; там они живут и по сей день». Жаль, что нет подробностей взятия городов. Понятно лишь, что осады повсюду увенчались успехом. Именно теперь, по нашему мнению, пал Брест. Оттуда, в общем, и начался поход. Затем Ярослав идет на юг, берет Червен, сильную крепость Перемышль и иные города. Складывается ощущение, что обошлось почти без боя. Города, еще недавно враждебные, сами открывают ворота перед русичами; а почему?

Ответ напрашивается сам собой. Люди боятся смуты, которая разгорелась в Польше, и выбирают власть русского князя как меньшее зло. Ярослав гарантирует порядок, он умен и не станет примучивать новых подданных. К тому же Галиция и Волынь были, видимо, христианизированы настолько, что боялись языческих эксцессов, которые неизбежно совершились бы после возможного переворота.

Так Ярослав извлек выгоду из беды соседа. Подобным же образом, как польский сосед за полтора десятка лет до этого извлек пользу из русской беды.

Русская рать вторглась было в самое Польшу, чтобы возвести на престол Одона, но страна пребывала в таком хаосе, что ни присоединить ее, ни навести элементарный порядок не вышло. Одона бросили, а граница между Польшей и Русью надолго стабилизировалась.

Что касается Одона, то он сражался с язычниками и, видимо, поначалу добился успеха, но затем потерпел поражение и погиб (ок. 1033). Узнать подробности не представляется возможным. Хронисты путают Безприма и Одона, проступки одного из них приписывают другому и наоборот.

…В 1032 году Ярослав строит города на реке Рось и населяет их пленными поляками да чудаками. Так возникли Корсунь, Триполь, Юрьев. Образовалась оборонительная линия. Эти города не раз будут пустеть и заселяться вновь.

Цель строительства – отогнать степняков к югу и обезопасить южную столицу – Киев. На какое-то время эта тактика принесла успех. Но всё же судьба поселенцев-пограничников будет трагична: их перебьют в многочисленных войнах. Впоследствии князья изменят политику. По берегам Роси они поселят степняков: туркмен да каракалпаков. Мобильные отряды этих племен справятся с обороной границы гораздо лучше.

В том же году ватага новгородцев во главе с каким-то Улебом отправилась грабить югру, богатую пушниной. Югра – это угры, ханты. Их предки пришли сюда из южносибирских степей. Другая часть угров создала королевство Угорию – нынешнюю Венгрию. А третья часть – Великая Венгрия на Урале – впоследствии отуречилась и стала Башкирией. Правда, еще в XIII веке башкиры и венгры понимали друг друга, то есть говорили на одном языке.

Нападение на югру закончилось неудачей. Ханты отбились от русских, Улеб погиб, поход завершился бесславно. До покорения этих краев русскими было еще далеко.

А мы перенесем наше внимание на левый берег Днепра и посмотрим, чем занимался Мстислав Черниговский в это время, кроме похода вместе со старшим братом на Польшу.

Складывается ощущение, что черниговский князь предпринял попытку восстановить Хазарский каганат, только в новом качестве. Главными в его государстве были не евреи, но русские. Однако евреи, видимо, сильно влияли на дела управления. Сходная ситуация возникнет позже в Киеве в эпоху Святополка II (1093–1113).

Полного копирования этнической модели, реализованной в Хазарии, быть, конечно, не могло. Хазары довольно индифферентно относились к религиозным вопросам, а ведь религия была этническим индикатором. Часть этого народа верила в Тэнгри – Вечное Синее Небо. Однако другая часть приняла христианство, третья часть – мусульманство. И тогда этнос развалился, как снежный сугроб по весне, и растаял. Но почему хазары стали менять веру? А главное, почему этот процесс не направляло и не предупреждало правительство?

Оно контролировалось евреями и было заинтересовано как раз в обратном. А именно в плюрализме мнений. В этом случае этнос хазар оставался раздробленным, а за проступки правительство некому было спросить: единая хазарская община распалась на группировки, которые относились друг к другу если не враждебно, то отчужденно и настороженно. В самом деле, представим, что в вашем городе какая-то группа принимает ислам, причем не жители отдельных домов, а целый микрорайон. Как вы отнесетесь к этому? С осторожностью. И поймете, что перед вами – чужие.

Вернемся к еврейской проблеме. В дельте Волги и в Дагестане, то есть в коренных хазарских землях, осели иудеи. Часть переселилась из Ирана и Византии. Хазары их приютили. Но постепенно евреи, особенно их авангард – купцы-рахдониты, – усиливали свое влияние. Они женили дочерей на представителях хазарской знати. Это был управляемый процесс и через несколько поколений он принес всходы. Хазарский каган принял иудаизм. Учтем, что перед нами – генотеистическая, а не прозелитическая религия. То есть пропагандировать иудаизм среди гоев нельзя. Евреем можно только родиться, и родство считают по матери. А хазары, напротив, считали родство по отцу; происхождение матери в расчет не брали.

И вдруг однажды оказалось, что каган и добрая половина знати – уже не хазары, но евреи. Один из активных и честолюбивых военачальников произвел государственный переворот, сделал иудаизм официальной религией знати и сам стал иудейским царем-маликом при номинальном кагане. Звали человека, произведшего революцию, Обадия-бек (Авдей). Жил он в первом десятилетии IX века, то есть был современником Карла Великого. С Авдея юридически и ведет начало Иудеохазарский каганат. Л.Н. Гумилев называет его этнической химерой и считает, что каганат принес горе всем окрестным народам.

С первым выводом ученого согласиться можно. Иудеохазария – это действительно нежизнеспособная химера, обреченная на гибель.

Со вторым выводом согласиться гораздо сложнее. Многие восточные авторы пишут о приятной жизни в каганате. Действительно, хазары построили большую и веселую столицу, куда стекались ресурсы всей обширной страны. Там заседало правительство, там были сконцентрированы финансовые и торговые дела, склады с товарами, караван-сараи с прислугой, рынки рабов, и всё это охраняла наемная гвардия каганов. Коренные хазары оказались отодвинуты от этих благ и влачили довольно жалкую жизнь: без образования, без надежды выдвинуться, без перспектив…

Но возникает ощущение, что некоторые этносы любили хазарских евреев и считали такую систему приемлемой. На наш взгляд, одними из сторонников хазар были северяне, в отличие от полян. Дело в том, что евреи искусно сталкивали этносы между собой, руководствуясь соображениями рациональности и выгоды. Например, они использовали гузов (торков, туркмен) в борьбе с мадьярами за Поднепровье (мадьяры долгое время жили в этой стране и лишь в самом конце IX века ушли в современную Трансильванию и Венгрию). А когда иудеи поссорились с торками, использовали против них печенегов. И так далее. Имеется законное подозрение, что и северян они подрядили для борьбы с полянами.

Нападать на полян казалось жителям Северщины выгодным делом. Можно набрать рабов, а затем продать их тем же хазарам.

Но вот прошло время, Святослав Игоревич разгромил Хазарский каганат, а Владимир Красное Солнышко его добил.

Зачем Мстиславу Владимировичу понадобилось воссоздавать каганат (а к этому дело шло)? Да всё просто. Он считал, что создает совсем иную систему. Он расширяет Русь и превращает ее в сверхдержаву, которая объединит лесные и степные территории. Имелось и еще одно соображение. У Мстислава подрастал наследник. Славянское имя мальчика неизвестно, а по-христиански его звали Евстафий. Он должен был унаследовать власть над расширявшимся каганатом и превратиться в могущественного правителя.

А пока… Князь Мстислав не понимал, что его политику направляют другие люди, и не осознал, что в определенный момент сделался борцом за торговые интересы черниговских и тмутараканских евреев.

Правда, полное повторение хазарской коллизии вряд ли возможно. Князь – православный человек и на межконфессиональные браки смотрел бы косо. Хотя… с какой стороны подойти. Были ведь в его стране и язычники, в том числе славяне – какие-нибудь вятичи. А также касоги, донские чики, часть аланов, балкарцы (кавказские болгары), кабардинцы, дагестанские этносы… Евреи, умно и осторожно проводя брачную политику, постепенно могли взять предводителей этих племен под свой контроль. Словом, ничто не предрешено, и преображенный иудейский каганат мог возродиться.

Покуда этого не произошло, Мстислав Черниговский энергично расширял подконтрольные территории.

В русской летописи по Никонову списку говорится в статье под 1022 годом: «Ярослав ходи на Ясы, i взяшъ ихъ». Сообщение краткое, но явно не совсем точное. Не Ярослав ходил на ясов, не его это территория. Поход организовал Мстислав.

На каких ясов он обрушился? Ясы-аланы-осетины жили в степях Предкавказья и на Дону. Какая часть народа подверглась удару? Логика подсказывает, что цель похода Мстислава – Предкавказье, нынешние ставропольские степи, где в то время безраздельно господствовали аланы. И это – лишь начало пути. Мстислав упорно пробивается на Каспий, мы скоро это увидим. Но почему? Невольно кажется, что повторяются аналогичные походы русов во времена «князей-Олегов» (которых, видимо, было три и которые умерли, как свидетельствуют летописи, в разных местах, а потом были объединены в образе Олега Вещего) и Игоря Старого. А ведь те давние походы проходили по приказу хазарского кагана-еврея и в его интересах…

Евреи нуждались в торговле с мусульманским Востоком. Одно время они наладили хорошие отношения с халифатом Аббасидов. Затем халифат ослабел, Арабский и Персидский Ирак захватили иранцы Буиды, а халифов посадили под арест. С Буидами у евреев отношения не сложились, но иранское государство быстро стало слабеть. К тому же в закавказских эмиратах царила неразбериха. Видимо, евреи посчитали это подарком судьбы и попытались использовать активность черниговского князя в своих целях.

А.П. Новосельцев отмечает, что сам Мстислав или его войска вторгаются в Дагестан, заключают союз с одним из местных царств – Сариром – и выходят к берегам Каспия. Здесь союзником Мстислава сделался эмир Дербента. При его поддержке русичи вторглись уже в Закавказье.

На территории нынешней Республики Азербайджан в то время имелось несколько государств. Между Курой и Каспием располагался Ширван. Ему, в частности, принадлежал город Баку, но он еще не был столицей. Столица располагалась в Шемахе.

К северу лежал хорошо укрепленный Дербент (сейчас этот город – в составе России). Он управлялся особым эмиром-арабом и претендовал на большую роль в торговых делах, ибо контролировал сухопутную караванную дорогу вдоль берега моря. В описываемое время здесь правил Мансур I (1003–1034).

Между Курой и Араксом лежал мусульманский эмират Арран, населенный преимущественно армянами. Северные районы Аррана занимало отдельное Шекинское владение – остаток древней Албании (Албанию населяла одна из ветвей армян с особым диалектом; иногда их выделяют в этнос албан, что неверно).

В 1031 году русичи и аланы собрали войско, на ладьях вышли в Каспийское море и высадились возле Баку, где разбили войска ширваншаха Минучихра (1027–1034). Ширваншах был врагом Дербента и постоянно пытался захватить этот город. Значит, русичи действовали в интересах эмира против шаха. Почему вдруг? Кто стоял за этой политикой? Стоит задуматься.

Разгромив ширванское войско, русичи вдруг поднялись вверх по Куре на тридцати восьми кораблях, потопили корабли ширванцев, пытавшиеся преградить путь, и вмешались в распри арраншахов из курдской династии Шаддадидов. Столицей арраншахов сперва была Гянджа, населенная персами-мусульманами, а затем Двин. В Арране правил шах Фадл I (985—1031), но на власть претендовал его сын Аскуйе, который поднял мятеж и заперся в Байлакане.

Фадл попросил русов о поддержке. В свою очередь, Аскуйе попросил о помощи ширваншаха и выступил против брата. Разгорелась крупная война; целью русов была поддержка Аррана и Дербента против Ширвана. Бок о бок с ними сражался старший сын арраншаха Муса со своими воинами.

Поход увенчался успехом. Русичи осадили мятежника Аскуйе в Байлакане и захватили город вместе с находившимся там претендентом, которого передали брату. Мятежника тотчас казнили. Цель кампании была достигнута, а ряд районов Закавказья подвергся разгрому.

Евреи евреями, но всё это делалось с одобрения или даже по наущению Византии. Ромеи рассматривали ослабление мусульманских правителей как полезное для себя дело и не возражали против того, чтобы русы расширили здесь сферу влияния. Следовательно, интересы ромеев и тмутараканских евреев совпадали. Политическим союзом это назвать нельзя, но какое-то время иудеи и православные действовали совместно. Это не должно удивлять. Иудейский каганат в свое время и союзничал с Византией, и воевал. Интересы империй причудливы.

Славянское войско после победы ушло в Византийскую Армению, а оттуда, надо понимать, в Тмутаракань. Казалось бы, полный успех.

Но что-то напугало мусульман, и уже в следующем году ситуация полностью изменилась. Фадл умер, ему наследовал старший сын Муса (Моисей, 1031–1034). Он женился на дочери ширваншаха и вступил с ним в союз, к которому примкнул эмир Дербента. Складывается впечатление, что мусульманские правители чем-то напуганы и выступают единым фронтом. Очевидно, их насторожил каганат, возродившийся в степи и продемонстрировавший свою мощь. А также угроза со стороны византийцев. Усиление ни одной из сторон – русских, ромеев или евреев – мусульман не устраивало.

Эмир Дербента выдал дочь за царька Сарира, и тот опять же присоединился к коалиции государей исламского мира. В один миг «каганат» Мстислава утратил все позиции на Кавказе. Его данниками оставались только аланы.

В 1032 году Мстислав послал крупное войско из русичей и аланов на Кавказ, дабы покарать неверных. К ним присоединились некоторые отряды из дагестанских сел.

В новой битве под Баку ширваншах и арраншах сражались против русов бок о бок. Русы отступили (разграбив, однако, по пути один город) и увели 10 000 пленных. Из источников ясно, что поражение потерпели аланы и дагестанцы, а сами русы отступили в полном порядке.

Да только у этой истории всё равно плохой конец. Русичи достигли Дербента, и тут эмир города ударил в спину, перебив гяуров и отняв добычу. Опять, как и во времена Хазарского каганата, бессмысленный поход на Кавказ завершился для русичей бесславно, а войско их погибло. Нет, хазарская геополитика не приносила ничего хорошего нашим предкам.

В 1033 году русичи и аланы попытались напасть уже на Дербент, но сильная крепость выдержала атаку.

Тогда же черниговского князя постиг сильный удар на личном фронте: «Евстафий Мстиславич умер», – говорит летопись. Событие произошло в Тмутаракани, где правил Евстафий. Не уберегли воспитатели княжича.

Судя по летописи, перед нами – единственный сын Мстислава. Были, может, и другие, но умерли во младенчестве. А тут – важное известие, удостоившееся упоминания в летописи. Еще бы! Это событие в корне меняло всю династическую обстановку. Русь получала шанс на объединение. Если бы только Мстислав… ушел.

Сам князь был еще молод, у него могли появиться дети… Или не могли? Складывается впечатление, что он весьма расстроен. Неудачи на Кавказе подорвали веру в политический успех. А теперь вот сын…

Два года князь бездействует. Собирает войска для новых войн, совершенствует правление. Как вдруг…

Наступил 1036 год. «Мстислав вышел на охоту, разболелся и умер, – говорит автор Повести временных лет. – И положили его в церкви Святого Спаса, которую сам заложил; были ведь при нем выведены стены ее в высоту, сколько можно, стоя на коне, достать рукою. Был же Мстислав могуч телом, красив лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей».

Все эти похвалы мешают задуматься о внезапной смерти князя – молодого и здорового мужчины, как уверяет нас тот же летописец. Странно. Нельзя отделаться от мысли, что это Ярослав подсуетился и подстроил гибель брата тем или иным способом. А уж в летописи не пожалел теплых слов об убитом. Впрочем, Мстислав умер в самом начале года, зимой. Следовательно, он мог элементарно простудиться на охоте. Но, с другой стороны, не каждая простуда сводит в могилу. Заболевшему князю могли помочь уйти.

Если так, момент для устранения черниговского князя был выбран правильно. Ярославу следовало спешить. Если бы у Мстислава родился сын, он унаследовал бы степной каганат. И тогда история Руси могла пойти иным путем.

«После того завладел всем его владением Ярослав и стал самовластцем в Русской земле».

Мудрого не интересовали степи, поэтому и вся кавказская политика Мстислава пошла прахом. Ярослав оставил гарнизоны в Саркеле, чтобы следить за степными подступами, поместил русских воинов в Керчи и в богатой Тмутаракани. Аланы и касоги вышли у него из повиновения, степная держава рассыпалась, тонкая политика Мстислава потерпела крах. Зато Чернигов и Муром вошли в состав Руси.

А потом начались раздоры.

Ярослав сидел в Новгороде, когда из Чернигова пришла приятная весть о смерти брата. Князь тотчас засобирался в Киев, который становился теперь единственной столицей. В Новгороде вместо себя посадил сына Владимира, «а епископом поставил Жидяту». Видимо, тогда же закончился первый период создания Русской Правды, и она была представлена как единый юридический сборник.

И тут пришли известия, что на Киевщину напали печенеги.

Сразу после смерти Мстислава! Это не может быть случайностью. Думается, перед нами – новая коалиция князей, направленная против Ярослава. К ней и примкнули печенеги.

Но сил у нее неизмеримо меньше, чем когда-то имел Мстислав. По нашему мнению, против Мудрого выступили три стороны: Станислав Смоленский, Судислав Псковский и – кочевники.

Последние осадили Киев.

Князь Ярослав «собрал воинов многих, варягов и словен, пришел к Киеву и вошел в город свой. А было печенегов без числа. Ярослав выступил из города, и исполчил дружину, и поставил варягов посредине, а на правой стороне – киевлян, а на левом крыле – новгородцев; и стал пред градом. Печенеги пошли на приступ и схватились на месте, где стоит ныне Святая София, митрополия русская: было здесь тогда поле вне града. И была сеча жестокая, и едва к вечеру одолел Ярослав. И побежали печенеги врассыпную, и не знали, куда бежать, одни, убегая, тонули в Сетомли, иные же в других реках, а остаток их бегает где-то и до сего дня».

Татищев уточняет, что Ярослава действительно не было в Киеве, когда пришли печенеги. В этом сомнений нет, но это еще раз подтверждает тезис, что нападение произошло практически сразу после смерти Мстислава, когда Мудрый находился на севере, так как не рисковал лишний раз появляться в Киеве при Мстиславе. Видимо, о смерти брата сообщили максимально быстро, и Ярослав с войсками поспешил на юг, дабы занять левобережье Днепра и Чернигов. Может быть, попутно он разгромил и уничтожил Станислава Смоленского. Под 1036 годом в хронике Кедрена говорится о смерти Станислава. Соответственно, мы вправе предположить, что Ярослав Мудрый первым делом отправился в Смоленск и убил брата. В летописи его смерть, как водится, замолчали. Так было и с Позвиздом.

Конечно, война со Смоленском, как бы ни была она коротка, потребовала времени. Эта заминка едва не стала роковой, ибо тогда-то к Киеву и подошли печенеги. И не просто подошли, а получили время собраться с силами.

По сообщению Софийской I летописи, дело было весной, когда зазеленела трава. Значит, как мы и говорили, Мстислав умер зимой. Ярослав был готов к его смерти или, во всяком случае, подозрительно быстро сориентировался в своих действиях: оказался во главе крупной рати, которая выросла ниоткуда, выступил в зимний поход на Смоленск, а оттуда на Киев.

Татищев говорит, что Ярослав с дружиной примчался в Киев и затворился в городе. Печенеги обложили «мать городов русских», но тут к нашим подошли подкрепления – конные полки русичей. Ночью Ярослав ввел их в Киев. Печенеги перешли в наступление, и на месте, где впоследствии был возведен киевский Софийский собор, случилась кровавая битва, в которой русичи одолели.

Победа, несомненно, была крупная, но степень разгрома летописец преувеличил. Печенеги действительно перестали нападать на Русь, но сосредоточили усилия против Византии. Значительная часть кочевников скопилась на Дунае, в Валахии. Война против ромеев продолжалась долго и завершилась лишь в 1091 году почти поголовным истреблением кочевников в битве при Лебурне (см. подробный рассказ об этих событиях в нашей книге «Алексей Комнин»). Ромеям тогда помогли половцы.

А теперь часть печенегов осталась жить на Донце, а другая ушла, как мы говорили, в Валахию. Приднепровские степи заняли торки/гузы/туркмены.

Видимо, после этого Ярослав принимает титул каган, под которым был известен его отец Владимир, который унаследовал, по нашему мнению, Мстислав и которым будут обладать сын Мудрого – Святослав Черниговский (есть соответствующая надпись на стене храма Святой Софии Киевской) и внук Олег Гориславич (упомянут как каган в «Слове о полку Игореве»).

Вот что интересно. Гориславич никогда не был князем Киевским. Значит, титул каган применялся и к черниговским князьям. Откуда это пошло? Не со времен ли Мстислава Черниговского, который, как мы предположили, попытался возродить Хазарский каганат? Похоже на то. Кроме того, титул выражал претензию на господство киевского правителя над Степью. Пройдет время, и эти претензии реализует «белый царь» в Москве, люди которого покорят Степь.

…Победа под Киевом имела решающее значение для объединения Руси.

Настала очередь Судислава. Он по какой-то причине надеялся уцелеть, но… «В тот же год посадил Ярослав брата своего Судислава в темницу во Пскове – был тот оклеветан перед ним», – сочувствует летописец. Оклеветан? Не значит ли это, что Судислав не присоединился к последней коалиции и выжидал? Если так, пользы это не принесло. Псков вошел в состав Новгородской земли, а Судислав остался в тюрьме. Он переживет брата и выйдет на свободу глубоким старцем по милости своих племянников. Да и то прежде будет вынужден принять постриг как условие освобождения.

Отсидеться удалось только Брячиславу, Мудрый его не тронул и не рискнул воевать. Полоцкая земля обособилась. Прочая Русь стала единой. «В это время родился у Ярослава сын, нарекли имя ему Вячеслав». Счастливый отец наслаждался единовластием…

Перед Ярославом стояло несколько задач. Восстановить государство, разоренное войнами, активно отстраивать ключевые города и украсить их, чтобы привлечь людей и заслужить популярность среди городовых общин, а также расширить границы страны или, во всяком случае, обложить данью окрестные племена из тех, что послабее, дабы снизить налоговый гнет на своих соплеменников. Судя по летописным выпискам, все эти задачи успешно решались.

Первым для восстановления и украшения выбран Киев, что понятно. Город пострадал от пожаров, усобиц и печенежских набегов. Кроме того, долгие годы он фактически не был столицей и в чем-то уступил первенство северному Новгороду. Как мы помним, Ярослав боялся своего брата Мстислава Черниговского и предпочитал жить на севере, а в Киеве появлялся нечасто.

Надо полагать, некоторые киевляне бросили город на Днепре и переселялись в другие места в поисках лучшей доли. Население Руси было в то время в большинстве своем вольное, жизнь дешева, свободные руки требовались везде. Если у тебя крепкая семья – жена, подросшие дети, нет родителей на попечении да еще доброе здоровье – переселяйся и ищи, где лучше. Конечно, везло не всем. Кто-то разорялся на новом месте, заболевал, что было равносильно катастрофе и могло опрокинуть благополучие семьи. Кто-то и переселиться не мог, потому что задолжал в Киеве каким-нибудь евреям или своим соплеменникам. Но при анализе исторического процесса важно определять общий вектор. Для того чтобы проанализировать частности, всегда найдутся любители.

Князю требовалось привлечь новых людей и заслужить любовь прежних насельников, чтобы прочно удержаться на юге.

Итак, Мудрый отстраивал Киев. В 1037 году, говорит Повесть временных лет, «заложил Ярослав город великий, у того же града Золотые ворота; заложил и церковь Святой Софии, митрополию, и затем церковь на Золотых воротах – Святой Богородицы Благовещения, затем монастырь Святого Георгия и Святой Ирины». Вокруг даты строительства собора Святой Софии в Киеве немедленно разгорелся научный спор. Когда построен собор? 1037 год – это год начала строительства или его окончания? Дату Повести оспаривает Новгородская I летопись, указывая, что собор заложен еще в 1017 году. Титмар Мерзебургский называет Софийский монастырь (но не собор!) как резиденцию русского митрополита.

Дискуссия продолжается двести лет. Кто же прав?

Титмар мог перепутать. Но есть еще один неповторимый свидетель: русский митрополит Иларион, ставленник Ярослава, книгочей и писатель. В его знаменитом «Слове о Законе и Благодати» имеется пассаж, прославляющий Владимира Красное Солнышко. «Добрая наставница в благоверии твоем, о блаженный, – Святая Церковь Пресвятой Богородицы Марии, которую (ты) создал на правоверней основе и где ныне лежит мужественное тело твое, ожидая трубы архангельской». Так, но Владимир же был похоронен в Десятинной церкви? А упоминание Марии свидетельствует, что нет. Уж не в Софию ли его перенесли?

«Добрый и верный свидетель – сын твой Георгий (Ярослав Мудрый), которого Господь создал преемником твоему владычеству… – продолжает Иларион. – Он создал Дом Божий, великий, святой Премудрости (Его) на святость и освящение града твоего и украсил его всякой красотой: златом и серебром, и каменьями дорогими, и сосудами священными – такую церковь дивную и славную среди всех соседних народов, что другой (такой) же не отыщется во всей полунощи земной, от востока до запада. И славный град твой Киев величием, как венцом, окружил, вручил людей твоих и град скорой на помощь христианам Всеславной Святой Богородице. Ей же и церковь на Великих вратах создал во имя первого Господнего праздника, святого Благовещения».

Ожерелье из Киевского клада 1880 года и суздальские бармы (по Б.А. Рыбакову)

По мнению ряда исследователей, этот отрывок свидетельствует о том, что Софию заложил еще Владимир, а закончил его дело Ярослав. Место, конечно, в тексте темное. Не поверить ли новгородскому летописцу?

Есть кажущееся возражение. Южнорусские хронисты уточняют: храм был возведен на месте победа Ярослава над печенегами. Но какой из побед? В тяжкой битве 1036 года? Или в более ранней, когда печенеги вламывались в Киев?

А вот это как раз значения не имеет. Битва 1036 года могла состояться неподалеку от Софийского собора, а в следующем году храм был сдан и, так сказать, введен в эксплуатацию. На наш взгляд, следует принять датировку новгородского летописца. В 1017 году Святую Софию заложили, строили 20 лет и сдали в 1037-м.

В летописи справедливо указано, что этот храм – далеко не единственный, было еще несколько, построенных Ярославом в Киеве. Кроме того, при нем была возведена и знаменитая Киево-Печерская лавра.

«И стала при нем вера христианская плодиться и расширяться, и черноризцы стали умножаться, и монастыри появляться». Тогда же был издан Церковный устав Ярослава.

Но не только соборы да монастыри строил мудрый князь. Он возвел целый «город Ярослава», как говорят современные археологи, и обвел его стеной. По сравнению с «городом Владимира» Киев увеличился в семь раз. Протяженность стен, как пишет советский и украинский археолог П.П. Толочко, составила 3,5 км; они защищали территорию в 7 га. Высота валов – 11 м, а над ними высился еще и пятиметровый частокол. Ширина вала у основания – 27 м. А перед этими укреплениями был ведь еще посад. (См.: Толочко П.П. Массовая застройка Киева X–XIII вв.).

Гостей впускали в город через трое ворот, главными из которых были Золотые (название позаимствовано у ромеев: Константинополь тоже имел Золотые ворота). На самом деле они были каменными; для деревянного города это – большая экзотика. На юго-востоке имелись Лядские ворота (они вели в лядину, то есть в поле), а на северо-западе – Жидовские (поблизости располагался еврейский квартал).

Киев и вправду превратился в огромный город, красивый, привлекательный для переселения и великолепно защищенный от нашествий врагов.

Трудно сказать, был Ярослав в самом деле благочестив или перед нами ханжа. Скорее, смесь первого и второго. Автор хорошо помнит, как состоялось возрождение государственного православного культа в России в 1992 году и что за этим последовало. Воры, бандиты, чиновники возводили часовни и даже храмы. В личных беседах они обнаруживали огромную, неподдельную веру. Что не мешало совершать преступления вплоть до убийств. Для кого-то молитвы, благотворительность и храмовое строительство являлись способом успокоить совесть. Для других – договориться с небесными силами, то есть дать им взятку или всучить «откат» от наворованного. Договаривались не только с небом, но и с живыми людьми – иерархами Церкви, давая привилегии, льготы, монополии, включая знаменитую долю с табачных акцизов, что выглядит скандально для православных и уморительно для атеистов. Нельзя исключить, что нечто подобное происходило в сознании Ярослава и его окружения.

Русь переживала социальную ломку и – одновременно – становление нового этноса. Времена были крутые. Требовалось, еще как требовалось замаливать грехи.

А Ярослав? Мы видим, как смеется князь в скандинавской саге над тем, что маленький конунг Магнус зарубил его дружинника.

– Хорошая работа, приемыш!

Допустим, это вымысел.

В другой саге Ярослав убивает брата Бурислава. Допустим, и это навет. Но многолетняя борьба за власть, кровавые сражения с неисчислимыми жертвами, разрушенные города, растасканная казна… Это – не преступления, которые требуют покаяния?

К тому же у автора этих строк остается стойкое чувство, что хотя бы часть братьев Ярослав всё-таки порешил (почти несомненно – Позвизда и Станислава, очень похоже – Мстислава, возможно, также и Святослава и далее – по убывающей – Бориса и Глеба; насчет последних трех персон под главным подозрением после расследования остался Святополк – их официальный убийца).

Совесть победившего великого князя весьма неспокойна.

Зато стремление к культуре у Ярослава идет от души. Но и здесь, как мы говорили, проступает прагматик. Культуру он хочет использовать не только для прославления Господа, но и для того, чтобы вырастить людей, которые станут обелять его поступки и служить его детям. И это сочетается с не вполне искренней набожностью.

«И любил Ярослав церковные уставы, – читаем знаменитые строки Повести временных лет, – попов любил немало, особенно же черноризцев, и книги любил, читая их часто и ночью и днем. И собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество, ими же поучаются верующие люди и наслаждаются учением божественным».

Кстати, вот еще одна причина набожности: Ярослав смертельно боится повторения братоубийственной резни. Его дети не должны перебить друг друга! Надобно воспитать их более мягкими, то есть в истинно христианской традиции.

Оказывается, князь любил переписывать красивые фолианты, то есть занимался богоугодным делом и тем самым пытался искупить грехи. «Ярослав же… любил книги и, много их написав, положил в церкви Святой Софии, которую создал сам. Украсил ее золотом, серебром и сосудами церковными, и возносят в ней к Богу положенные песнопения в назначенное время. И другие церкви ставил по городам и по местам, поставляя попов и давая от богатств своих жалованье, веля им учить людей, потому что им поручено это Богом, и посещать часто церкви. И умножились пресвитеры и люди христианские. И радовался Ярослав, видя множество церквей и людей христиан, а враг сетовал, побеждаемый новыми людьми христианскими».

Ну что ж, всё это помогло. Из его детей странной смертью в ходе одной из усобиц погиб только князь Изяслав. Его явно убил подосланный кем-то из родни воин. Остальные сыновья умерли своей смертью – от болезни, от неудачной хирургической операции, от старости.

Так или иначе, культурную деятельность Ярослава нужно поставить ему в заслугу. Уровень цивилизации и культуры – один из инструментов в конкурентной борьбе наций. Низкий уровень образования заставляет приглашать учителей из-за границы, и этнос незаметно попадает в интеллектуальное подчинение.

Это не значит, конечно, что за рубежом учиться нельзя. Тот же Ярослав выписывал попов и литературу из-за границы, от болгар и «льстивых греков», но как раз этот выбор опасности не таил. Ромеи на тот момент были передовой цивилизацией и угрозы для Руси не представляли. Чужой язык для чтения и богослужений не навязывали, на русские территории не претендовали, язычников, живущих на Руси, не крестили насильно. В общем, относились к русичам с большим тактом и уважением. И вот ведь на что следует обратить внимание: на Руси не произошло попытки языческой реставрации, как это случилось в Польше. Значит, греческие попы отличались от латинских в лучшую сторону (с точки зрения русских, разумеется).

А закончим этот раздел похвалой учению книжному и культуре вообще, которое приведено в Повести временных лет. «Велика ведь бывает польза от учения книжного; книгами наставляемы и поучаемы на путь покаяния, ибо от слов книжных обретаем мудрость и воздержание. Это ведь – реки, напояющие вселенную, это источники мудрости; в книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся; они – узда воздержания». Замечательные слова!

В 1038 году у Владимира Ярославича Новгородского родился сын Ростислав. Это был первый из внуков Ярослава Мудрого, коего довелось увидеть деду. Последним станет Мономах.

Судьба этих внуков очень разная. Ростислав мог унаследовать золотой киевский стол, но вместо этого стал изгоем: его отец умер раньше деда, и внук утратил права на великое княжение. Из милости Ростиславу дали Волынь с Прикарпатьем, но князь почему-то ушел в Тмутаракань, отняв ее у одного из двоюродных братьев. Возможно, он замышлял создать независимое государство в Крыму, отобрав владения у Византии, да не вышло. Ромейский чиновник из Херсонеса отравил Ростислава в 1066 году. Князю исполнилось всего 28 лет.

Его сыновья впоследствии захватят Прикарпатье; один из них станет основателем недолговечной первой династии галицких князей. Самый известный ее представитель – Ярослав Осмомысл (1153–1187), упомянутый в «Слове о полку Игореве».

А у Мономаха, казалось, не было шансов посидеть на золотом столе. Владимира Всеволодовича породил младший сын Ярослава. Когда еще дойдет очередь до княжения!

Но дошла. Мономах остался в памяти как удачливый, талантливый, ловкий правитель. Он захватит большую часть Руси и будет управлять ею мудро, то есть добьется довольства и процветания подданных. Его потомки станут основателями блистательных княжеских династий – Волынской, Смоленской, Владимиро-Суздальской. Далекий его отпрыск – Иван Грозный – венчается первым русским царем.

Впрочем, об этом говорить рано. Рассказав о развитии культуры и религии, летописец возвращается к делам военным, хотя повествует о них кратко.

В том же 1038 году Ярослав напал на ятвягов.

Ятвяги – одно из балтийских племен, впоследствии истребленное немцами. Лишь части ятвягов удалось укрыться в Гродненской земле и поучаствовать в сложении литовского этноса.

Почему Ярослав на них напал? Желание получить дань несомненно, но что еще? Ятвяги имели репутацию свирепых язычников. Думается, они поучаствовали в «языческой революции» в Польше, а оттого и стали мишенью русичей. Ипатьевский летописец (Хлебниковский список) говорит, что Ярослав обложил ятвягов данью. Новгородские летописи свидетельствуют о неудаче похода. Татищев пытается примирить обе версии, говоря, что Ярослав победил ятвягов (в поле), но укрепленных поселков взять не смог и дани не получил. Видимо, так и было.

…Польские дела серьезно обеспокоили Ярослава Мудрого. Соседняя страна по-прежнему находилась в хаосе. Между тем русский князь был заинтересован в небольшой и стабильной Польше к западу от своих границ.

Захватить ее он не пытался. Довольно проблем и у себя дома. Понятно ведь, что язычники будут сражаться как звери. Князю и его соратникам нужно «переварить» свои окраины: Волынь и Прикарпатье, где едва-едва удалось погасить недовольство. Был и еще ряд соображений. Захватив враждебную по отношению к русичам Польшу, Мудрый получил бы опаснейшего соседа: Германию. Западноримские императоры считали поляков своими вассалами. Ни о каких дружественных отношениях с Русью в этих условиях не могло быть и речи.

А чехи, а венгры? Вторым явно не понравится расширение Руси. Значит, вступят в союз с немцами.

О чехах и говорить нечего. Они считали Силезию и Малую Польшу своими землями. И Галичину, тоже, кстати, отнятую у них когда-то Владимиром Красное Солнышко по договоренности с Польшей.

Нет, Ярослав достаточно умен и осторожен для того, чтобы не прихватить лишку у соседа.

Что же было дальше?

У Мешко Ламберта оставался сын Казимир от немецкой графини. Он жил сперва при венгерском дворе, затем уехал к матери в Саксонию. Польша осталась без хозяина. В стране бушевало крестьянское восстание, власти не было. Поморье и Мазовия отделились и стали вольными языческими княжествами. Последним правил некий Моислав, которого Галл Аноним называет взбунтовавшимся слугой Мешко Ламберта. Перед нами явно кто-то из местных князей, глава мазовецкой общины. Надо полагать, мазовшан поддержали ятвяги. Автор «Великой хроники» пишет, что союз с Моиславом заключили прусские племена. Ятвяги по большому счету были одним из них.

Ситуацией воспользовались чехи и вернули Силезию, разорили Гнезно… Польша погибала, как прежде погибли Великая Моравия и Великая Хорватия.

Казимир взмолился о помощи. Ему помогли немцы. Такое решение принял новый германский король, впоследствии римский император, – Генрих III (1039–1056). В своем королевстве он сосредоточил огромную власть, сил хватало.

Возможно, какие-то войска прислал также и Ярослав. Во всяком случае, он относился к Казимиру с большой симпатией (насколько она возможна у людей такого склада, как русский князь).

«Взяв с собой пятьсот рыцарей, – пишет Галл Аноним, – он [Казимир] вступил в пределы Польши и, продвигаясь дальше, взял крепость, возвращенную ему своими, откуда понемногу, действуя мужеством и хитростью, освободил Польшу, занятую поморянами, чехами и другими соседними народами… Потом он взял себе знатную девицу из Руси с большим приданым, от которой он имел четырех сыновей и одну дочь» (Хроника и деяния князей, или правителей, польских. Кн. 1. Гл. 19. С. 295).

Польский правитель одержал победу над врагами внутри страны. Великая и Малая Польша вернулись под его власть. А сам князь получил почетное прозвище Казимир I Восстановитель (1039–1058). Полное восстановление страны затянется надолго. Например, Силезию поляки выкупят у чехов только в 1054 году. Поморье так и не завоюют при жизни Восстановителя. Сам Казимир сделается вассалом германского короля.

А Ярослав серьезно озабочен расширением границ в Литве и борьбой с местными племенами. Можно предположить, что здесь сложилась коалиция из мазовшан, ятвягов и собственно литовских племен, известных под собирательным именем аукшайты. Ярослав воюет против этой коалиции вместе с Казимиром Восстановителем.

Дело настолько серьезное, что подошла даже рать из Новгорода во главе с тамошним князем Владимиром Ярославичем.

Сразу – интересный вопрос: куда подевались полочане в этой войне? Поход на Литву должен был пройти через их территорию, но в летописи ничего не говорится об участии Брячислава в предприятии. Очевидно, с другой стороны, что он ведь пропустил войска Ярослава и Владимира через свои земли. Где-то мы это видели… Конечно, полная аналогия с походом на чудаков, закончившимся основанием Юрьева.

Тогда смысл действий Ярослава понятен. Помимо прочего, он хочет еще и окружить полоцкие земли своими владениями. Но сделать это не вышло. Поход на Литву не был успешен, он не закончился основанием города. Может, сам Брячислав потихоньку мешал Ярославу осуществить задуманное и помогал литве.

По итогам кампании пришлось признать, что литовские земли – сфера влияния Полоцка. Брячислав закрепился здесь, вырвав из-под носа у Ярослава добычу. О связи Литвы и полоцких князей мы подробно рассказывали в биографии Довмонта Псковского.

Н.К. Рерих. Город строят (1902)

Ярослав переключил свое внимание на мазовшан – по нашей догадке, еще одних участников языческой коалиции. В Повести временных лет говорится, что князь идет против них «на ладьях», то есть вниз по течению Западного Буга, а затем по Висле.

С запада пришли на помощь ляхи.

Совместными усилиями язычников удалось победить. Ярослав взял огромную добычу, как сообщает Длугош, но окончательного успеха добиться не удалось. Мазовшане, видимо, отбились с помощью поморян, ятвягов и балтского племенного союза пруссов. О дружбе между пруссами и мазовшанами сообщают Галл Аноним и Татищев.

Отношения русских с поляками стали теплы, как никогда до и после. Казимир, понятное дело, даже не заикался о Червенских городах. Его небольшое княжество, включавшее Великую и Малую Польшу (но утратившее Силезию и Поморье, не говоря о прочих завоеваниях, сделанных в период былого могущества), не имело сил для агрессии. Следовало преодолеть разруху после страшного языческого восстания.

Казимир был полунемец, но зависимостью от Германии тяготился. Оттого посватался к сестре Ярослава (1042; Саксон Анналист называет другую дату: 1039-й, что также вполне вероятно). Звали ее Добронега, христианское имя – Мария. Кто ее мать – неясно. Это не Рогнеда, потому что Добронега и без того была девушка не первой молодости в 1039 или 1042 году. В принципе Владимир мог ее родить незадолго до своей смерти в 1014 году, и тогда Добронеге к моменту сватовства исполнилось 24 или 28. В последнем случае – солидный по тем временам возраст и для мужчины, и для женщины. Если только летопись верно указывает степень родства. Добронега могла ведь быть не сестрой, но племянницей Ярослава – дочерью кого-то из погибших братьев. По одной из версий, она – вообще дочь византийской царевны Анны. Об этом сообщает в своей хронике Длугош.

Сыграли свадьбу. Добронега уехала в Польшу. Отношения между двумя соседними странами были дружественны, как никогда. «В те времена выдал Ярослав сестру свою за Казимира, – говорится в Повести временных лет, – и отдал Казимир, вместо свадебного дара, восемьсот русских пленных, захваченных еще Болеславом, когда тот победил Ярослава». В числе тех, кто приехал на Русь, оказался и Моисей (Мозес) Угрин, оскопленный польскою панной.

Вернувшиеся старики нашли Русь преображенной, Киев похорошевшим, а страну в целом – окрепшей.

В том же 1042 году русичей ждала беда. Они предприняли крайне неудачное вторжение в землю финнов, которые населяли племенные союзы суоми и яамит (последнее племя – емь, ямь в русском произношении). Рать собрали в Новгороде. «Пошел Владимир Ярославич (Новгородский) на Ямь и победил их», – рассказывает Повесть временных лет.

Вроде бы всё хорошо, но нет. Возникли трудности с продовольствием, и проблему снабжения армии в финских лесах и озерах решить не удалось. «И пали кони у воинов Владимировых; так, что и с еще дышащих коней сдирали кожу: такой был мор на коней!»

Ярослав рассматривал Владимира как своего наследника, и его неудача была неприятна великому князю.

Но вскоре Владимир переживет такой разгром, по сравнению с которым несчастье в Финляндии будет казаться пустяком, не заслуживающим упоминания. Отец, Ярослав Мудрый, примет роковое решение воевать с Византией.

Давайте посмотрим, на кого напал Ярослав, а потом попытаемся понять: почему?

В Византии той поры сложилась очень интересная социально-политическая система: этатизм. Это не феодализм, не первобытность, не рабовладение, не капитализм. Государство жестко вмешивается в жизнь граждан и не дает обогатиться одним за счет других, но в то же время охраняет право частной собственности и не позволяет черни растащить имущество состоятельных людей.

Такую систему придумал базилевс/император Юстиниан Великий (527–565) и внедрил ее после того, как империя пережила пароксизмы революции, заразившись вирусом учения маздакитов. Маздакиты – это иранские коммунисты. Они произвели революцию у себя в стране с переделом собственности. Видимо, сам Юстиниан одно время симпатизировал маздакитам, но затем понял, что это учение способно разрушить империю. Ромеи не были готовы к коммунизму.

Но великий император понимал, что Византию разрушит и феодализм; такая опасность была. Крупные латифундисты хотели подчинить себе базилевса, затем спокойно растащить страну, а сельское население обратить в крепостных. Это привело бы к натурализации хозяйства и созданию на месте Византии нескольких слабых и независимых друг от друга государств. Несомненно, лет через сто они стали бы жертвой арабов, поднявшихся на волне пассионарного взлета.

Скажем, поздняя Византия, феодализм в которой всё-таки возобладал, стала жертвой османов. Но ведь не через сто, а через тысячу лет после Юстиниана; есть разница.

Гениальный Юстиниан из двух путей – феодализма и коммунизма – выбрал третий: этатизм. Феодалов уничтожили как класс с помощью кровавых экзекуций, безжалостных конфискаций и тайных убийств. Это решение и подарило ромеям добрую тысячу лет жизни. Выводы могут показаться на первый взгляд непривычными, но их доказательства имеются в нашей работе «Юстиниан Великий». Солидный объем этого труда позволил обстоятельно остановиться на проблемах общественного устройства Византии. Впрочем, и здесь удалось сказать не всё; первый вариант биографии Юстиниана был в двух томах, но пришлось сократиться до одного; рыночные требования к научно-популярной литературе неумолимы, поэтому мы стоим перед сложной задачей: попасть «в формат», но донести идеи и обосновать их перед читателем; в ряде случаев приходится жертвовать аргументацией в угоду общей логике книги.

Итак, этатизм одержал победу. Но в мире нет ничего вечного. В XI веке на Византию надвигался очередной кризис.

Обычно считается, что в Ромейской империи того времени боролись за власть феодальные группировки. Мнение это спорно. Говорят, что XI век – это мировое господство феодальной формации. Так ли это? Нет.

Гипотезу о последовательной смене социальных формаций придумали в XIX веке французские историки-позитивисты. Из нее следовало, что в начале новой эры господствующим строем было рабовладение. За ним последовал феодализм. Его сменил капитализм. Сегодня считается, что это наиболее «прогрессивный» строй и он преобладает на планете. Но мир устроен гораздо сложнее.

Например, феодализм в XI веке охватывал только Западную Европу. В Америке преобладал первобытный «коммунизм», а кое-где на континенте появлялись рабовладельческие города-государства. До рождения астеков (такова правильная транскрипция этнонима, а не «ацтеки», как принято в провинциальной России, где книжки переводили с немецкого, и испанское «z» механически передавали буквой «ц») с их военной монархией и инков с их «социализмом» оставалось два-три века.

В Китае властвовала бюрократия. Никаких феодалов не было и в помине. В Великой Степи господствовали родовые отношения. То же и на Руси.

Так чем же отличалась социальная система Ромейской империи от стран Запада?

Европейцы считали Романию страной всеобщего рабства. В действительности всё складывалось с точностью до наоборот. Большинство населения Западной Европы составляли крепостные рабы. Над ними возвышалась горстка духовных и светских феодалов. Свободными оставались жители немноголюдных городков вроде Лондона, Парижа и Рима. В отличие от Византии Запад в XI веке был миром всеобщего рабства, культурной дикости, политического хаоса и сотен феодальных тиранов. Но Запад моложе Византии, а потому пережил ее. История Ромейской империи дошла до нас в интерпретации западных авторов, которые видели всё иначе, чем мы сегодня или византийцы – вчера.

Основой западного мира была частная собственность на землю. Однако собственниками являлись не все. Землей обладали феодалы-аристократы, которым повезло родиться в замке, а не в крестьянском доме. Господами оставался узкий слой – герцоги, графы, бароны. Они жили в свое удовольствие, никому не подчинялись и даже бунтовали против своих королей. Вот это и называлось «свобода».

Византия развивалась по-своему. Верховным собственником земли считалось государство (не император). Чиновники Византии оказались выходцами из варваров или окраинных народов. Их объединяла не национальная принадлежность, а религия: православие. Любой православный мог сделать карьеру. Ее одинаково успешно делали славяне, армяне, грузины, болгары… Императорские династии выдвигались из маргинальных этносов; исавры и армяне чередовались у власти. Государственным языком стал греческий, а государственной религией – ортодоксальное христианство. Юридически все граждане империи считались ромеями – римлянами. Это была страна лично свободных людей, которые подчинялись императору. Каждый занимал свое место, и все несли службу.

Постепенно сложилась система, которая напоминала систему позднейшей Московской Руси, тоже созданной славянами, причем по образцу Византии. В период Македонской династии (867—1057) в империи существовала сильная государственная власть. Государство противостояло знати. Базилевс выступал верховным арбитром – «блюстителем правды», если выражаться языком православия. Идеалом было относительное равенство возможностей и имущества. Правительство никому не давало обогащаться. Купцов загоняли в корпорации, то есть сообщества, цехи, деятельность которых жестко регламентировалась законодательством. Сверхприбыли торговцев ограничивали налогами. В сельской местности властные органы защищали крестьянскую общину от местных «кулаков», которые хотели отобрать общинные земли. Верховная власть выступала в качестве регулятора: принимала тарифы, ограничивала аппетиты предпринимателей, могла принудительно снижать цены на любые товары – например, на хлеб в период голода. Регламентировалось качество товаров, вырабатывался единый стандарт. Существовало нечто вроде госприемки. Долгое время византийские изделия были эталоном качества во всём мире.

Со временем стройная византийская корпоративная система стала давать сбои, и качество ромейских товаров ухудшилось. Безусловно, такой упадок ждет любую систему. Любой организм стареет и изнашивается. Законы бытия необратимы. Смерть – неизбежный финал любой жизни. Но умереть можно по-разному: героически или тихо. А кроме того, не всё равно, как ты умрешь: в одиночестве или оставив после себя наследника.

Византийская цивилизация менялась не в лучшую сторону. Общество разъедало неравенство, как ржавчина ест железо. Императоры не были революционерами. Их система базировалась на частной собственности. Держава была устроена в меру понимания действительности чиновниками и царями. Такой порядок медленно загнивал, поскольку любой общественный строй требует постоянного совершенствования.

Противоречия нарастали. «Кулаки» приобретали богатства и становились уважаемыми людьми – землевладельцами. Преуспевающие чиновники стремились вложить деньги в земельные участки. Рождался новый класс – земельной аристократии. Но она была неполноправна. Византийские помещики завидовали западным рыцарям, которые пользовались в своих владениях абсолютной свободой, плевали на королей и устраивали между собой частные войны. Ромейские аристократы постоянно интриговали против императоров и пытались захватить власть. Те отвечали «необоснованными репрессиями». Кроме того, помещики присваивали земли у общины и у стратиотов (военного сословия вроде помещиков периода Московской Руси), а это лишало империю налогов и воинов. И самое главное – ставило перед правительством практически неразрешимые задачи. С одной стороны – сохранить крестьянскую общину. С другой – договориться с землевладельцами.

Верховным правителем Византии был базилевс (император). Он отвечал за оборону страны и ее развитие. По сути, это был пожизненный президент. Закон о престолонаследии в Византии отсутствовал. Теоретически каждый гражданин мог стать базилевсом. В этом – еще одна из причин многочисленных заговоров с целью захвата власти. Чтобы усидеть на престоле, император должен был постоянно лавировать между интересами разных групп. Самой сильной из них была столичная бюрократия. Самой многочисленной – крестьянство. А ведь имелись провинциальные помещики и военные, Церковь… Но Церковь постепенно сомкнулась с представителями земельной аристократии.

Опорой страны и армии в Византии было ополчение стратиотов. Однако к середине XI века оно приходит в упадок.

Кто такие стратиоты и как они возникли? В эпоху войн с арабами, когда для защиты страны императоры создали военные округа – фемы.

Стратиоты – это военнообязанный контингент фем. За службу они получали земельные наделы разного качества. Но трудились на них, конечно, не сами. Стратиоты нанимали слуг или поденщиков, которые обрабатывали землю. А сами тренировались и воевали. В мирное время – кормились со своих земельных участков. В военное – получали жалованье. Среди них были стратиоты-офицеры. Они имели больше денег и участки земли побогаче. Обширные наделы были также у катафрактов (что-то вроде рыцарской кавалерии, когда всадник и конь закованы в панцири). Следующий класс – тяжелая пехота. Обычно таких воинов собственно и называли стратиотами. Они были рассредоточены во всех фемах, а на границе Армении даже несли постоянную службу, потому что эта страна была наиболее беспокойной. Наконец, самые скромные участки земли имелись у моряков. Вооружение у них было легкое и дешевое, а корабли строило государство.

Такую систему нельзя назвать всеобщей воинской повинностью, потому что служили не все. Большая часть народа кормила армию. В свою очередь профессиональная армия защищала народ.

Византийский воин, предположительно Святой Деметриус. Табличка с резьбой по слоновой кости, начало XI века

В Византии одна фема могла выставить 3000–4000 воинов. Всего фем в лучшие времена насчитывалось около сорока. То есть стратиотское ополчение составляло 120 000–160 000 человек. Это не полевая армия. Часть войск приходилось оставлять для охраны границ и для гарнизонов. Часть – для войны на море. Учитывая, что византийцы постоянно воевали не менее чем на двух фронтах, численность армии на одном театре военных действий могла насчитывать не более 60 000 солдат, включая наемников и союзников. Часто войск было гораздо меньше. Легенды о громадных византийских армиях, встречающиеся в литературе, – не более чем выдумка.

В XI веке в Византии усиливалось неравенство. Самое главное, что расслоение началось среди самих стратиотов. Некоторые из них получали военные титулы, пожалования, наместничества. Естественно, они укрупняли свои наделы за счет крестьянской общины и менее удачливых коллег-военных. А кроме того, стремились превратить поместья в вотчины. Разница очевидна. Поместье – то, что стратиот получал за службу. Служба прекратилась – вдове и детям государство выделяет долю для кормления, а остальная земля опять поступает в службу. Вотчина – дело другое. Это наследственный участок земли, который можно продать, подарить, обменять и передать по наследству. Помещики стремились стать вотчинниками. Их интересы шли вразрез с интересами государства.

Первая волна недовольства центральной властью поднялась еще при императорах Романе Лекапине (920–944), Никифоре Фоке (963–969), Иоанне Цимисхии (969–976). При их преемнике Василии II Болгаробойце вспыхнула гражданская война между представителями провинциальной военной знати и царским правительством. Василий выиграл ее. Старая знать сошла со сцены. Болгаробойца возвысил новых людей – Комнинов, Дук, Далассинов. Но это не помогло. Прошло несколько десятилетий, и эти семьи сами превратились в аристократов.

Василий Болгаробойца придумал правило: крупные землевладельцы должны были платить деньги в казну за разорившихся мелких. Это уберегло бы земли от запустения и положило конец расширению латифундий. Естественно, землевладельцы возмутились! Как можно ставить препоны земельным спекулянтам и свободным собственникам?

Уже Константин VIII (1025–1028), брат и преемник Василия, отменил суровые законы, направленные против крупных землевладельцев.

Латифундисты всё равно остались недовольны. Но были недовольны и военные, под началом у которых служило всё меньше солдат, потому что те разорялись. Военные считали виновными столичную бюрократию и царей. Так возникали заговоры другого рода, с попытками военного переворота.

Процесс разорения воинов и крестьян то затухал, то вновь набирал обороты. Многое зависело от личности царя. Очень скоро правительству перестало хватать денег на самое необходимое: армию. Между тем усилившиеся землевладельцы-динаты мечтали об одном: о «свободе». За образец брали Запад. Свобода в понимании динатов выглядела так. Следовало закрепостить крестьян, добиться вольностей для себя и не подчиняться царю.

Наконец на престол самодержцев воссел Константин IX Мономах (1042–1056). Во власть он проник через спальню: женился на базилиссе Зое, дочери Константина VIII и племяннице Василия Болгаробойцы. «Он всецело отдался яствам и питью и лишь умножал нечистоты», – пишет о Мономахе армянский вардапет (ученый монах-армянин) Аристакэс Ластивертци.

Мономаха поддержала знать, организовав «народную революцию» против его предшественника – Михаила V Калафата (1042), который попытался круто обуздать землевладельцев и вернуться к традициям этатизма. Михаил оказался свергнут и ослеплен, а чернь, которая бегала по улицам и энергично высказывалась за переворот, была хладнокровно обманута новыми властями. В государственном аппарате и войсках начались чистки.

Заниматься делами царь не любил. За него правила сестра Зои – Феодора, причем плохо. Она окружила себя учеными и сократила расходы на армию. Такой пацифизм дорого обошелся империи. Военное сословие стратиотов – служилых людей – быстро разорялось. Его земли захватывали крупные помещики, ничем не обязанные государству. Император пытался поддержать крестьянство. Его вялые меры вызвали недовольство знати. Одновременно он сокращал армию, чтобы свести концы с концами в государственном бюджете.

Неприятности не заставили ждать. В Италии взбунтовался Георгий Маньяк (чаще пишут Маниак; это название шейной гривны у византийцев, нечто вроде русского коловрата). Славянские ученые считают его славянином, армянские – армянином. Кстати, подобные же разногласия есть и насчет Македонской династии, представители которой 200 лет правили Ромейской империей. Их считают то славянами, то армянами.

Центурион. Икона Распятия. Золото, эмаль, ок. 1045 года

Маньяк провозгласил себя императором и высадился на Балканах. Навстречу ему выступила правительственная армия. Силы противников оказались равны, но кому-то должно было повезти. Повезло Мономаху. Восставший Маньяк пал в сражении, а войско его разбежалось. Но бедствия лишь начинались. Вскоре против ромеев выступили единоверные русичи.

Как это случилось?

В биографии Ярослава Мудрого А.Ю. Карпов пишет, что война возникла отчасти по ошибке. Византийцы позвали русских на помощь для подавления мятежа Маньяка, но справились сами. Необходимость в поддержке отпала, русичей попросили уйти домой, испугавшись появления на имперской территории вооруженных отрядов. Русичи же требовали денег как наемники, хотя и не приняли участия в разгроме Маньяка. В деньгах им было отказано. Тогда несостоявшиеся наемники отправились на Константинополь походом. Имперское правительство объявило их вне закона.

Для этой версии недостаточно аргументов.

Крупнейший советский византинист академик Г.Г. Литаврин (1925–2009) рассуждает иначе. Он обращает внимание, что огромную роль при дворе императоров играла варяжская гвардия, в которую входили русы и скандинавы. Поссорившись с гвардейцами, Мономах вызвал и враждебность русичей.

Действительно, каждый специалист по истории предмета помнит, как варанги (так называли варягов в Ромейской империи) закрывали щитами и телами базилевса Михаила IV Пафлагона (1034–1041), когда тот бился в эпилептических припадках. Пафлагон приходился Калафату дядей, и Михаил V сохранил уважение к варягам. Напротив, царь Мономах побаивался варяжских наемников и не доверял им.

Служил у него, например, норвежский конунг Харальд – колоритнейшая личность, поэт и рубака. Снорри Стурлуссон так начинает сагу о нем: «Xapaльд, cын Cигypдa Cвиньи, бpaт кoнyнгa Oлaвa Cвятoгo пo мaтepи, был в битвe пpи Cтиклacтaдиpe, в кoтopoй пaл cвятoй Oлaв-кoнyнг. Xapaльд был тoгдa paнeн и бeжaл вмecтe c дpyгими». Бежав, приехал на Русь.

А.К. Толстой создал великолепную балладу о его приключениях. Действительно, было о чем писать. Харальда выгнали из Норвегии, он прибыл к Ярославу (1031) и… влюбился в одну из его дочерей, Елизавету, которой посвящал стихи. Девушка отвергла ухаживания наемника, сказав, что отдаст руку и сердце храброму воину, а Харальд ничем себя не зарекомендовал. Некоторое время он сражался с поляками на стороне русских, но отличиться не смог.

Подходящих войн на Руси не было, норвежец отправился в Византию и завербовался в варяги (1034) во главе дружины в полтысячи бойцов. Сражался с мусульманами, грабил награбленное и отправлял на Русь, где Ярослав в роли душеприказчика аккуратно хранил сокровища. Харальд, ко всему прочему, подавил восстание Петра Деляна в Болгарии, если верить саге. Только византийцы об этом так и не узнали…

Затем – кампания на Сицилии, куда норвежец прибыл из Южной Италии.

Эта последняя страна принадлежала тогда византийцам, а остров Сицилия – нет, хотя там жило много греков. Сицилию в IX веке захватили у ромеев мусульмане-берберы и разделили на несколько эмиратов. В 1038 году византийское правительство собралось с силами, чтобы отвоевать остров. К его берегам отправилась флотилия с десантом, во главе которого находился Георгий Маньяк. В состав десанта входил Харальд со своим отрядом.

Норвежцы звали его Харальд Хардрад – Суровый Правитель.

Судя по тексту саги, он воюет рядом с каким-то Гюргиром – человеком недостойным и заслуживающим презрения. Харальд постоянно наставляет его, но находится с ним в натянутых отношениях. Кто этот Гюргир? Да тот самый Георгий Маньяк, византийский герой, бесстрашный человек и способный полководец. Зачем Харальду нужно его принизить? Не будем спешить с выводами.

Сага многократно преувеличивает подвиги конунга, что лишний раз заставляет усомниться в ее достоверности. «Xapaльд пoшeл co cвoим вoйcкoм нa зaпaд, в Aфpикy, кoтopyю вepинги (варяги) нaзывaют Cтpaнa Capaцин. Eгo вoйcкo тoгдa cильнo yвeличилocь. Oн зaxвaтил в Cтpaнe Capaцин вoceмьдecят гopoдoв. Heкoтopыe из ниx cдaлиcь eмy, дpyгиe жe oн взял cилoю. Пoтoм oн oтплыл нa Cикилeй».

Харальд не плавал в Африку. Научный комментатор текста саги А.Я. Гуревич полагает, что имеется в виду Малая Азия, но это не так. Полуостров принадлежал византийцам. Не захватывал там норвежец «восемьдесят городов».

Перед нами пустая похвальба викинга и путаница в голове у сказителя.

Дальше – новая сказка. «Koгдa Xapaльд пpиплыл нa Cикилeй (Сицилию), oн вoeвaл тaм и пoдoшeл вмecтe co cвoим вoйcкoм к бoльшoмy гopoдy c мнoгoчиcлeнным нaceлeниeм. Oн ocaдил гopoд, пoтoмy чтo тaм были нacтoлькo пpoчныe cтeны, чтo oн и нe пoмышлял o тoм, чтoбы пpoлoмить иx. У гopoжaн былo дoвoльнo пpoдoвoльcтвия и вceгo нeoбxoдимoгo для тoгo, чтoбы выдepжaть ocaдy. Toгдa Xapaльд пoшeл нa xитpocть: oн вeлeл cвoим птицeлoвaм лoвить птичeк, кoтopыe вьют гнeздa в гopoдe и вылeтaют днeм в лec в пoиcкax пищи. Xapaльд пpикaзaл пpивязaть к птичьим cпинкaм cocнoвыe cтpyжки, cмaзaнныe вocкoм и cepoй, и пoджeчь иx. Koгдa птиц oтпycтили, oни вce пoлeтeли в гopoд к cвoим птeнцaм в гнeздa, кoтopыe были y ниx в кpышax, кpытыx coлoмoй или тpocтникoм. Oгoнь pacпpocтpaнилcя c птиц нa кpыши. И xoтя кaждaя птицa пpинocилa нeмнoгo oгня, вcкope вcпыxнyл бoльшoй пoжap, пoтoмy чтo мнoжecтвo птиц пpилeтeлo нa кpыши пo вceмy гopoдy, и oдин дoм cтaл зaгopaтьcя oт дpyгoгo, и зaпылaл вecь гopoд».

Читатель, конечно, узнал летописный рассказ о взятии Искоростеня войсками Ольги Святой в 945 году? Кто у кого позаимствовал сюжет, русские или норвежцы? Да так ли важно, если мы не верим авторам саг?

Дальше – рассказ о том, как Харальд хитростью взял еще три города. О Георгии Маньяке и речи нет. Что за уникальный и талантливый народ эти скандинавы? На Руси они руководят политикой Ярослава; лишь до тех пор, пока князь их слушает, всё идет хорошо. А ромеев на Сицилии вообще нет. Вот нету – и точка. Все подвиги совершают варанги.

Жаль, что мы мало знаем об этой войне. Известно лишь, что в 1038 году Маньяк взял Мессину. Дальше были сражения за мелкие городки на восточном побережье острова. В 1040 году Георгий предпринял поход против сиракузского эмира Абдуллы. В войске ромеев действительно находились скандинавские наемники Харальда, а также конное подразделение нормандцев из Франции во главе с Гийомом Железная Рука из рода Отвиллей.

В битве под Сиракузами мусульмане потерпели поражение, эмира Абдуллу сразил храбрый Гийом. Сиракузы пали (1040). Но тут варяги и часть нормандцев поссорилась с Маньяком. Вот почему имя Георгия даже не упомянуто в саге.

Затем и сам Маньяк отличился: оскорбил командующего флотом Стефана – императорского шурина и отца будущего базилевса Михаила V. Командующий был бездарностью, но Маньяк повздорил с ним зря.

Наварх/флотоводец Стефан состряпал донос в Константинополь, обвинив Георгия в измене. Военачальника арестовали, препроводили в столицу и бросили в тюрьму. Тем временем мусульмане отвоевали у ромеев все города на Сицилии.

Когда к власти пришел Михаил V, он, надо отдать справедливость, сразу выпустил Маньяка и назначил военачальника командовать новой экспедицией, направленной уже против Южной Италии, которая восстала против византийцев. Однако правление Михаила V длилось всего несколько месяцев. Калафата свергли, ослепили, да так зверски, что он умер двадцати семи лет от роду.

Императором сделался Константин Мономах, против которого и восстал Маньяк. Не от хорошей жизни восстал! Георгий показал себя отличным полководцем: жестоко подавил южноиталийское восстание и захватил почти всю Апулию. А Мономах был его врагом. Но об этом – ниже.

Воспоминания об этих событиях оставил современник – высокообразованный циник, ханжа, интриган, карьерист Михаил Пселл. Это византийский Светоний, только без его непристойностей. Пселл сочинил книгу «Хронография». Перед нами – сборник жизнеописаний десятка византийских царей, современником которых был автор. Сборник тенденциозный, хотя живо написанный и ценный ввиду изложенных мелких фактов.

«Когда у нас отторгли Италию и мы лишились лучшей части империи… [Михаил V] отправил его [Маньяка] воевать с захватчиками и вернуть государству эту область», – пишет об этом Пселл (Хронография. LXXVIII).

Георгию сопутствовала удача. «Явившись туда с войском, Маниак пустил в ход все свое военное искусство и, казалось, что скоро он уже прогонит завоевателей и меч его послужит лучшей защитой от их набегов», – говорит Пселл.

Его дополняет византийский хронист Иоанн Скилица (История византийских императоров. С. 427–428). По его словам, интригу сплел землевладелец Роман Склир – брат скандально известной Склирены, возлюбленной Мономаха. Эта Склирена жила в одних покоях с престарелой женой императора Зоей. И эта же Склирена была, скорее всего, бабкой нашего князя Владимира Мономаха, о чем мы рассказали в его биографии. Роман Склир, человек низкий, покусился на земельные владения Маньяка и оклеветал его перед императором. По другим сведениям, он изнасиловал жену Георгия. Впрочем, одно не мешало другому.

Пселл говорит, что Маньяк «подпал под подозрение и был уличен в мятежных замыслах». Константин Мономах отозвал Георгия из Италии, а на замену ему прислал протоспафария Парда. Протоспафарий – это византийский дворцовый или военный чин. В последнем случае он мог означать командующего на театре военных действий, выполнявшего также функции гражданского управления. Таким командующим и планировали сделать Парда.

Скилица и Пселл дают этому чиновнику уничижительную характеристику. Похоже, оба правы. Пард «незаметно для людских глаз явился к Маниаку и неожиданно предстал перед ним верхом на коне», – сообщает Пселл (Хронография. LXXXI). После своего эффектного появления протоспафарий «осыпал полководца бранью и пригрозил страшными карами». Маньяк, человек громадного роста и богатырской стати, на него замахнулся. Чиновник завопил, что это мятеж. «Маниак и его воины решили, что дела плохи, поэтому они набросились на посла, убили его». Так и вправду начался мятеж.

Пселл любуется Георгием. Восстание пришлось на годы молодости философа и политика, когда он еще относительно чист, надеется на лучшее для себя и страны и отрицает несправедливость. И – восхищается блистательным полководцем, которого вынудили пойти против закона.

«К этому отважному и непревзойденному в воинской науке мужу стекались толпы народа, причем не только те, что по возрасту годились для военной службы, но стар и млад – все шли к Маниаку!» – утверждает Пселл (Хронография. LXXXII).

А ведь среди тех, кто к нему пришел, – скандинавы и русичи: варяги. И очень похоже, что один из них – Харальд Хардрад. Но почему же об этом не говорится в саге? Очень просто: чтобы не скомпрометировать бесстрашного викинга, который изменил работодателю – ромейскому императору.

Георгий переправил свою армию на Балканы, покинув Южную Италию. Вскоре и эта область отпала от империи. Там возникли герцогства нормандцев, коими правили потомки Отвилля. Впоследствии они захватят даже крупный город Неаполь, отвоюют у мусульман Сицилию и создадут химерное королевство, где попытаются объединить романские, греческие, мусульманские традиции под французской эгидой.

Маньяк начал стремительное шествие по Балканскому полуострову, «и никто не решился выйти ему навстречу. Все боялись Маниака и старались держаться от него подальше».

Император Мономах собрал армию, поставил во главе евнуха – севастофора Стефана – и приказал выступить против бунтовщиков. Противники сошлись на расстоянии двух переходов от Фессалоник – второго по величине города империи.

Маньяк атаковал противника с легкими отрядами, чтобы застать врасплох и смешать ряды правительственной армии.

«Благодаря своей доблести он сразу одержал верх над нашим воинством, но сам отступил перед высшим решением, смысл которого нам неведом. Когда Маниак приводил одни за другим в замешательство наши отряды… и весь строй уже распадался на части и приходил в смятение, в правый бок полководца вдруг вонзилось копье, которое не только задело кожу, но проникло в глубь тела, и из раны тут же хлынул поток крови. Сначала Маниак вроде бы и не ощутил удара, но, увидев текущую кровь, приложил руку к месту, откуда она струилась, понял, что рана смертельна, и распрощался со всеми надеждами; сначала он сделал попытку вернуться в свой лагерь и даже отъехал на некоторое расстояние от войска, но, почувствовав слабость во всем теле, не смог управлять конем. Перед его глазами поплыл туман, он тихо, сколько позволяли силы, застонал, сразу выпустил из рук поводья, вывалился из седла и – о, скорбное зрелище! – рухнул на землю», – сочувствует Пселл (Хронография. LXXXIV).

Его сочувствие объясняется просто. Из-за придворных интриг и боязни навлечь гнев Константина Мономаха автор «Хронографии» вынужден был постричься в монахи и несколько лет провел затворником. Если бы победил Маньяк, этого могло не случиться. Кстати, сам Пселл тоже был до пострига Константином. Михаил – его монашеское имя.

И еще от него – ценная эпитафия Георгию с послесловием. «Много зла претерпел этот муж, немало его и сам сотворил и такой смертью умер. Что же касается его армии, то отдельные отряды скрытно вернулись на родину, но большая чacть перешла к нам. Еще до возвращения воинов самодержцу была послана голова мятежника, и он, будто схлынул окативший eго морской вал, немного перевел дух, вознес благодарение Богу, а голову Маниака велел укрепить высоко над Великим театром, чтобы всем можно было издалека видеть ее как бы парящей в воздухе» (Хронография. LXXXVI).

Что полезного мы можем извлечь из сообщения ученого византийца? Гипотетически – что русы и норвежцы участвовали в мятеже. Фактически – что в битве при Фессалониках они участия не принимали. Более того, в числе «большей части» бунтовщиков перешли «к нам». По этой причине Константин Мономах наказывать их не стал. Но и гвардейцами сделать не мог. Какие уж тут гвардейцы, если они недавно выступили против своего императора!

В общем, гипотеза Г.Г. Литаврина подтверждается. Мономах охладел к русам, и его отношения с Ярославом Мудрым тоже претерпели разлад.

А что говорит сага? Исландский сказочник молотит уже абсолютную чушь. Харальд, оказывается, пришел в Палестину. «Xapaльд oтпpaвилcя co cвoeй дpyжинoй в Йopcaлaлaнд и чepeз нee в гopoд Йopcaлaбopг. И пoкa oн шeл пo Йopcaлaлaндy, вce гopoдa и кpeпocти cдaвaлиcь пoд eгo влacть».

Йорсалаборг – это ведь Иерусалим, принадлежавший тогда арабам. Они слыхом не слыхивали о норвежцах. Зачем требуется автору саги весь этот камуфляж? Лишь затем, чтобы затушевать сведения о мятежах и смутах, в коих поучаствовал Суровый Правитель.

Харальд и вообще любой настоящий скандинав, нанявшийся на службу, – это не мятежник. Он верен тому, кто платит деньги. Мы видели это в сказании об Эймунде. Ярослав прижимист, но, даже недополучая вознаграждение, Эймунд не в силах ему изменить.

Такова легенда. Скандинавские разбойники убеждали всех, что живут по понятиям, и строго оберегали свое реноме. Так и появляется болтовня об Иерусалиме вместо истинных событий.

«Oн дoшeл вплoть дo Иopдaнa и иcкyпaлcя в нeм, кaк этo в oбычae y пaлoмникoв. Xapaльд coвepшил бoгaтыe пpинoшeния Гpoбy Гocпoдню и Cвятoмy Kpecтy и дpyгим cвятыням в Йopcaлaлaндe. Oн ycтaнoвил миp пo вceй дopoгe к Иopдaнy и yбивaл paзбoйникoв и пpoчий cклoнный к гpaбeжaм люд».

Трогательная картина.

Данилевский, как мы не раз говорили, приводил в качестве исторического источника сагу. А в нашем случае сам автор саги приводит в доказательство палестинских похождений Харальда косноязычный стишок какого-то полупьяного викинга:

Мудрохрабрый читатель что-нибудь понял из этого лепета, сочиненного под парами мухомора? Ну, может быть, половину. Но назвать это искусством, конечно, трудно, хотя претензии у автора есть. Ну, разве что пройдет по статье «постмодернистский авангард».

Кроме того, ни крупицы правды нет ни в стишке, ни в прозаической части саги.

А что на самом деле? На самом деле Харальд мечется – то против Маньяка, когда с ним поссорился, то за Маньяка против работодателя-императора, то возвращение к работодателю, коли боевой вождь погиб… Вот ведь еще почему Маньяк не упомянут в саге. О нем и вспоминать стыдно. Не то полководец, не то предатель. Да и сам Харальд – не то предал, не то не предавал. И кого – не понять… Запутался викинг. Поэтому поступил проще. Маньяка в своих россказнях не поминал вообще, а все его подвиги на Сицилии присвоил себе. Да еще присовокупил предание о взятии 80 городов в Африке. Лгать – так с размахом.

Продолжим анализ саги, чтобы подтвердить или опровергнуть гипотезу Г.Г. Литаврина.

Из текста мы узнаем, что Харальду запретили выезд из империи, хотя он желал покинуть ее. «Koгдa Xapaльд вepнyлcя в Mиклaгapд (Константинополь) из Йopcaлaлaндa (Иерусалимской земли), eмy зaxoтeлocь oтпpaвитьcя в ceвepныe зeмли нa cвoю poдинy… Oн oткaзaлcя тoгдa oт cлyжбы гpeчecкoмy кoнyнгy. Ho кoгдa кoнyнгoвa жeнa 3oэ (Зоя) пpoвeдaлa oб этoм, oнa paзгнeвaлacь и oбвинилa Xapaльдa в тoм, чтo oн пpиcвoил имyщecтвo гpeчecкoгo кoнyнгa, кoтopoe зaxвaтил вo вpeмя вoeнныx пoxoдoв, кoгдa Xapaльд был пpeдвoдитeлeм вoйcкa».

Дальше – романтическая история. В него влюбилась красивая ромейская девушка Мария – племянница «Зоэ». Уж не Мария ли Склирена? Но тогда это вовсе не девушка, а любовница Мономаха, с которой он и «Зоэ» жили в прекрасном трио. Впрочем, современные историки склоняются и эту историю считать похвальбой. То есть любовницы у Харальда, конечно же, были, но историю с «племянницей» базилиссы и рассказ о дальнейших своих похождениях он выдумал.

«Этy дeвyшкy Xapaльд cвaтaл, нo кoнyнгoвa жeнa eмy oткaзaлa». Видимо, Константина Мономаха очень оскорбило это сватовство (или то, что Харальд пытался овладеть его любовницей?). «И вoт гpeчecкий кoнyнг пpикaзaл cxвaтить Xapaльдa и oтвecти eгo в тeмницy».

Это было мрачное место «в видe выcoкoй бaшни, oткpытoй cвepxy, a двepь вeлa в нee c yлицы. Tyдa был пoмeщeн Xapaльд», a c ним еще двое викингов – Xaлльдop и Ульв. «Cлeдyющeй нoчью пpишлa в вepxнюю чacть тeмницы oднa знaтнaя жeнщинa, пoднявшиcь пo лecтницe вмecтe c двyмя cвoими cлyгaми. Oни cбpocили cвepxy в тeмницy вepeвкy и вытянyли yзникoв нapyжy». Почему не говорится, кто эта женщина? Опять Мария Склирена? Или другая любовница странствующего конунга?

Ну а дальше рассказ в стиле «Пряди об Эймунде». Зная, что в Ромейской империи принято ослеплять политических противников, сказитель-скальд придумал поворот сюжета в стиле Дюма: к истории – никакого отношения, но слушается красиво. «Xapaльд тoтчac жe oтпpaвилcя к вepингaм, и вce oни вcтaли нaвcтpeчy eмy и paдocтнo eгo пpивeтcтвoвaли. Tyт вcя дpyжинa вoopyжилacь, и oни oтпpaвилиcь тyдa, гдe cпaл кoнyнг (Константин Мономах). Oни cxвaтили кoнyнгa и выкoлoли eмy oбa глaзa». Вон как! Не слишком ли сильно? Нет-нет, «Xapaльд caм paccкaзывaл тaк, дa и дpyгиe люди, кoтopыe тaм были вмecтe c ним», подтверждают сказанное, заверяет автор саги. Ну хорошо, что подтверждают. А то мы уже усомнились.

«B тy жe caмyю нoчь Xapaльд co cвoими людьми пpишeл в дoм, гдe cпaлa Mapия, и cилoю взял ee c coбoю. Oни нaпpaвилиcь к гaлepaм вepингoв и, зaxвaтив двe гaлepы, oтплыли» в бухту Золотой Рог. Но поперек бухты натянуты железные цепи… Скальд не забыл и про эту деталь, которая придавала достоверности баснословным россказням. Действительно, и ослепления в Византии случались, и цепь имелась для перегородки залива.

«Гaлepы пoдплыли к жeлeзным цeпям. Kaк тoлькo oни въexaли нa ниx и ocтaнoвилиcь, Xapaльд вeлeл вceм пepeбeжaть впepeд. Гaлepa, нa кoтopoй нaxoдилcя Xapaльд, пoгpyзилacь нocoм в вoдy и cocкoльзнyлa c цeпи, нo дpyгaя пepeлoмилacь пoпoлaм, зacтpяв нa цeпи, и мнoгиe yтoнyли в пpoливe, иныx жe cпacли.

Taким пyтeм Xapaльд yшeл из Mиклaгapдa и пoплыл в Чepнoe мope».

Факт ареста и бегства Харальда подтверждается в книге «Советы и рассказы Кекавмена», переведенной Г.Г. Литавриным, снабженной блестящими научными комментариями и параллельным греческим текстом. Харальда автор «Советов» называет Аральтом и, в общем, рассказывает в двух словах о тех же событиях, которым в саге посвящена целая глава (Советы и рассказы Кекавмена. С. 285).

Дальше – всё просто. Харальд направился в Киев и Новгород. По дороге он сочинял «висы радости» – стихи, обращенные к Елизавете Ярославне. Девушка Мария, кстати, больше не упоминается. В общем, в Ромейской империи Харальд точно имел женщин, но никого не похитил и не увез с собой. Чувства этого вояки стремились к Елизавете, которую он желал.

«Taк oбpaщaлcя oн к Эллиcив, дoчepи Яpицлeйвa-кoнyнгa в Xoльмгapдe». Великолепные стихи. Они современны даже сейчас и вполне подошли бы в репертуар русского коллектива со скандинавским названием «Мумий Тролль».

И – финал истории. «Koгдa Xapaльд пpибыл в Xoльмгapд, Яpицлeйв пpинял eгo oтмeннo xopoшo. Oн пpoвeл тaм зимy и пoлyчил в cвoe pacпopяжeниe вce тo зoлoтo, кoтopoe пpeждe пocылaл тyдa из Mиклaгapдa, и caмыe paзныe дpaгoцeннocти. Taм былo cтoлькo дoбpa, cкoлькo никтo в Ceвepныx Cтpaнax нe видaл в coбcтвeннocти oднoгo чeлoвeкa. Xapaльд тpижды xoдил в oбxoд пaлaт, пoкa нaxoдилcя в Mиклaгapдe. Taм былo в oбычae, чтo вcякий paз, кoгдa yмиpaл кoнyнг гpeкoв, вepинги имeли пpaвo oбxoдить вce пaлaты кoнyнгa, гдe нaxoдилиcь eгo coкpoвищa, и кaждый был вoлeн пpиcвoить ceбe тo, нa чтo cyмeeт нaлoжить pyкy». Скальда опять заносит… А дальше – правда.

«B тy зимy Яpицлeйв кoнyнг выдaл cвoю дoчь зa Xapaльдa. Имя ee былo Элиcaбeт, a нopвeжцы звaли ee Эллиcив». Харальд увез молодую жену в Норвегию, позабавился и бросил. Вместо нее он взял в постель какую-то норвежку, которая родила ему наследников. Елизавета же Ярославна произвела еще до этого двух дочерей.

«Девушка из Гардов», ставшая женщиной, умерла от тоски, брошенная и забытая в сумрачной северной стране. Сам Харальд Суровый Правитель (1046–1066) стал властелином всей Норвегии.

Кончил он плохо: попытался возвести своего ставленника на английский престол и погиб в Нортумбрии в сражении у Стэмфордского моста против англосаксонской рати своего тезки – Гарольда Годвинсона (1066). Сам Гарольд через несколько недель пал в битве при Гастингсе против нормандских рыцарей герцога Гийома Бастарда, который захватил островное королевство и получил известность как Вильгельм Завоеватель (1066–1085). Странным образом это событие было связано с судьбами ромеев и русских. Дочь Гарольда – Гита – бежала в Данию, а затем на Русь. Там она вышла замуж за князя Владимира Всеволодовича. По отцовской линии он был внуком Ярослава Мудрого, а по материнской – императора Константина Мономаха. В русской же истории остался как Владимир Мономах. Странное переплетение судеб…

Что мы вынесли, однако, из путаного и во многом лживого текста саги? Зерно истины в том, что да, Константин Мономах разгневался на своих варягов. Норвежцев, как видим, не хотел отпустить. Те бежали.

Не обрушился ли после этого гнев императора на русских? Не попытался ли он выместить злобу? Или – не он, но его воины-ромеи, которые, должно быть, завидовали привилегированному положению наглых и самодовольных наемников – всех этих русских и скандинавов.

А может, разгневался на то, что Ярослав Мудрый принял беглого наемника Харальда? Не исключено.

Вновь подтверждается гипотеза Г.Г. Литаврина о быстром ухудшении отношений между Византией и Русью и о его причинах.

Но война между этими странами началась всё же не из-за Харальда.

«Антирусский курс Мономаха достаточно явно проявился уже в 1042 г.», – пишет Литаврин в статье «Русско-византийские отношения в XI–XII вв.». Это часть замечательной коллективной работы «История Византии», вышедшей в советское время, когда византинистика находилась на подъеме.

Что касается соображений разных ученых насчет нападения русских на Константинополь в 1043 году и его причин, то свод данных можно найти у того же Литаврина в № 52 (за 1967 год) научного журнала «Византийский временник». Статья называется «Пселл о причинах последнего похода русских на Константинополь в 1043 г.». Ссылка на сетевую версию приведена в списке литературы.

Итак, Мономах идет на конфронтацию с русами. С каждым месяцем положение на дипломатическом фронте ухудшалось.

«Может быть, первым вестником об этих событиях в Византии и был Гаральд, рассказы которого в Киеве не могли, конечно, быть благоприятными для нового императора, – считает Литаврин. – Вполне возможно, что уже в это время на Афоне подверглись разгрому пристань и склады русского монастыря».

Византийцы знали, на что идут, но всё-таки шли. «У Мономаха были все основания остерегаться войны с русскими. По крайней мере весной 1043 г. он знал о предстоящем походе: Катакалон Кекавмен, стратиг Паристриона, получил приказ охранять западные берега Черного моря, а из Константинополя были выселены русские купцы и воины».

А потом – грянул гром.

«Не успели подавить мятеж, как началась война с варварами. Неисчислимое, если можно так выразиться, количество русских кораблей прорвалось силой или ускользнуло от отражавших их на дальних подступах к столице судов и вошло в Пропонтиду. Туча, неожиданно поднявшаяся с моря, затянула мглой царственный город» (Михаил Пселл. Хронография. ХС.).

Повесть временных лет трактует в статье под 1043 годом события так: «Послал Ярослав сына своего Владимира на греков и дал ему много воинов, а воеводство поручил Вышате… И отправился Владимир в ладьях, и приплыл к Дунаю, и направился к Царьграду».

Этот рассказ комментирует Литаврин. «В мае или июне 1043 г. флот русских во главе с сыном Ярослава Владимиром достиг болгарского побережья. Кекавмен препятствовал русским высаживаться на берег. В составе русского войска находились и норманнские союзники Ярослава. В июне 1043 г. множество русских судов появились в виду Константинополя».

В чем же причина нападения? «Дойдя до этого места, хочу рассказать, почему они без всякого повода со стороны самодержца пустились в плаванье и двинулись на нас походом», – поясняет Пселл. Но начинает издалека. Его пассажи кажутся нам настолько интересными, что считаем нелишним их привести. К тому же это позволяет понять, какими виделись византийцам наши предки.

«Это варварское племя все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами», – полагает Михаил Пселл. Он, конечно, помнит о конфликте с Владимиром Красное Солнышко и о взятии Херсонеса, но считает нужным отметить, что долгое время между двумя державами царил мир. По его мнению, виновник войны – Ярослав Мудрый, и готовиться он начал уже при Михаиле IV Пафлагоне. Византия достаточно ослабела, якобы полагал он, и ее стоит разграбить.

«Варвары снарядили… войско; избрав морской путь, они нарубили где-то в глубине своей страны лес, вытесали челны, маленькие и покрупнее, и постепенно, проделав все втайне, собрали большой флот и готовы были двинуться на Михаила [Пафлагона]. Пока все это происходило и война только грозила нам, не дождавшись появления росов, распрощался с жизнью и этот царь, за ним умер, не успев как следует утвердиться во дворце, следующий [Михаил V Калафат], власть же досталась Константину [IX Мономаху], и варвары, хотя и не могли ни в чем упрекнуть нового царя, пошли на него войной без всякого повода, чтобы только приготовления их не оказались напрасными. Такова была беспричинная причина их похода на самодержца» (Хронография. ХСI).

Версию о том, что инициатором войны был Ярослав Мудрый, поддерживает Л.Н. Гумилев. И вправду, слишком много подробностей, чтобы это не было правдой. Но зачем Ярослав пожелал напасть на Византию? Позабыл, что он «Мудрый», как иронизирует Гумилев?

Как часто случается, обе стороны пытаются обвинить друг друга в агрессии. Правда, древние русичи не защищались особо; роль их адвокатов приняли советские и российские ученые патриотического направления. Сами ромеи даже оправдаться не могут: вот уже более полутысячи лет нету ромеев.

Но значит ли это, что мы должны верить тенденциозному Пселлу, который к тому же невероятно подл по натуре своей?

Личная подлость и тенденциозность – одно. Факты – другое. А вот факт: в 1043 году русская рать появляется у стен Константинополя и пытается атаковать город. Беспричинно?

Нет, причина всё же была, и о ней упоминает Иоанн Скилица. В результате купеческой ссоры был убит знатный русский. На рынке «произошла ссора с несколькими скифскими купцами и за нею последовала схватка; был убит некий знатный скиф» (История византийских императоров. С. 430). Кто этот скиф, то есть русский? Боярин? Купец? Какое положение занимал при Ярославе? Его смерть была случайна или нет?

С этого места начинаются наши расхождения с тезисами Г.Г. Литаврина, который полагал, что конфликт спровоцировали ромеи и даже сам император. Константину Мономаху незачем было это делать. Да, он не верил русам, которые поучаствовали в восстании Маньяка. Не верил норвежцам. Но и не вел дело к войне с Ярославом. Просто пытался обезопасить себя.

Видимо, император и его советники даже подумать не могли, что из-за этого последует нападение русичей. Можно предположить, что Ярослава «накачал» Харальд Суровый Правитель, но это будет натяжкой. Вся политика Ярослава свидетельствует о его крайней осторожности. Сплетни и жалобы викинга не могли поколебать русского князя.

Тогда что послужило поводом? Всё же убийство высокопоставленного русича в Константинополе? Непосредственным поводом – да. Ярослав ухватился за него, чтобы объявить войну.

Но как быть с утверждением Пселла о том, что русичи готовили нападение загодя? Лгал или нет сочинитель «Хронографии»? Видимо, нет. Слишком уж неожиданно вынырнули русичи в полной боеготовности. Для этого требуются время, сбор оружия, припасов, большого числа ладей.

Поход готовился заранее. Соблазнительно считать, что Ярослав выставил войско на подмогу Маньяку. Воевать вместе с Георгием было бы логично. В его армии имелись варяги, то есть русичи и норвежцы, братья по оружию Ярославовых дружинников. Но поход русских готовился раньше, чем началось восстание. Значит, перед нами всё же грабительская экспедиция, вроде походов на чудь, ямь, югру, только очень крупная. Но и эффект от нее ожидался громадный. Купцы и варяги утверждали, что Византия слабеет. Ею правят коррумпированные бюрократы в лице Михаила Пафлагона с его родней и окружением. Успех почти в руках!

Нападали ведь на Византию русские князья и раньше и имели успех. Брали добычу, а Вещий Олег якобы щит свой прибил на Золотые врата. Допустим, это легенда, но помнились походы Игоря Старого в 940-х годах. Первый закончился неудачей – слишком резво выступили вперед, далеко зашли во вражеские моря и понесли большие потери. Но второй поход завершился триумфально. Русы собрали большое войско, медленно и расчетливо придвинули его к ромейским границам и… взяли дань без всякой войны! Может, и сейчас удастся провернуть такую же махинацию?

Русское войско подошло к рубежам Византии и стало медленно маневрировать.

Печенеги, кочевавшие на Дунае, остались пассивными зрителями, а ромеи вообще не прореагировали – только укрепляли свои города и приводили гарнизоны в порядок.

В Софийской I летописи читаем о разногласиях в армии русичей. Последние говорят, обращаясь к Владимиру Ярославичу:

– Станем здесь на поле.

Варяги на русской службе возражают:

– Пойдем под город!

То есть часть воевод – за осторожную тактику, испытанную когда-то Игорем Старым: маневрировать на границе, требовать у ромеев дань и компенсацию за убитого купца, за разоренный Афон. Другая часть хочет идти прямо на столицу империи, на Царь-город, повторив легендарный подвиг Олега Вещего.

В глазах византийцев русское войско выглядело громадным. Скилица утверждает, что славяне собрали 100 000 ратников, а еще один автор, Михаил Атталиат, упоминает о том, что русы пригнали 400 челнов. Если в каждом челне находилось по 50 человек, получаем крупную цифру: 20 000 бойцов.

Пусть Иоанн Скилица преувеличивает, но факт остается фактом: русичи привели многочисленную рать. Значит, версии Пселла следует отдать предпочтение перед гипотезой Литаврина. Да, Мономах «отодвинул» варяжскую дружину, замешанную в заговоре Маньяка. Да, отношения между русскими и ромеями обострились, и базилевс не шел на то, чтобы их улучшить. Он не исключал (в самом худшем случае) пиратской атаки русских и приказал принять оборонительные меры войскам приморских и придунайских фем. Но он не ожидал, что с севера в империю вторгнется сильная армия.

Император просчитался.

Но просчитались и русичи. Командование у них было слабое, а мощь византийцев оказалась еще велика. Да и военное устройство тоже. Система военных округов – фем – далеко не изжила себя. Разрушение армии началось, но не закончилось. Бюрократы и землевладельцы наращивали богатства, но не превратились в феодальных господ (и не превратятся до самого заката империи в XIV столетии).

А русские в незнакомой стране вели себя недостаточно эффективно, топтались на месте, пытались решить проблемы снабжения войск с помощью импровизации и были изумлены византийскими укреплениями. Это и предопределило дальнейшие события.

«Скрытно проникнув в Пропонтиду, – пишет Пселл, – они прежде всего предложили нам мир, если мы согласимся заплатить за него большой выкуп, назвали при этом и цену: по тысяче статиров на судно с условием, чтобы отсчитывались эти деньги не иначе, как на одном из их кораблей. Они придумали такое, то ли полагая, что у нас текут какие-то золотоносные источники, то ли потому, что в любом случае намеревались сражаться и специально выставляли неосуществимые условия, ища благовидный предлог для войны» (Хронография. ХСII).

Сражение флота византийцев с русским флотом. Миниатюра из Мадридской рукописи хроники Иоанна Скилицы. Национальная библиотека в Мадриде

Пропонтида – современное Мраморное море. Волны искрились на солнце, всюду сновали купеческие корабли – от большегрузов водоизмещением 200 тонн до барок и челнов. У русичей разбегались глаза от красоты и изобилия. А впереди был Константинополь с его огромным торговым портом, где корабли стояли от тесноты борт к борту, уткнувшись носом в берег, где сновали сотни грузчиков, а склады на пристани образовали целый город в городе.

Но вернемся к событиям.

Г.Г. Литаврин больше верит Скилице, а не Пселлу. Советский ученый говорит, что Мономах пытался завязать переговоры, обещая возместить ущерб, понесенный русскими, и призывая «не нарушать издревле утвержденного мира», и приводит свой перевод византийского сочинения, где повествуется о дипломатических встречах.

Владимир Ярославич и воевода Вышата остались непреклонны. По словам Скилицы, они выдвинули наглые требования: заплатить по три литры золота (византийский фунт, включавший 72 золотых номизмы/монеты) на отряд. Ромеи с негодованием отвергли эти притязания.

Пришлось воевать, хотя византийцы находились, судя по всему, в довольно незавидном положении. «Морские силы ромеев в то время были невелики», – сообщает Пселл. Главным козырем были вооруженные огнеметами корабли. Они стреляли горючим составом на основе нефти – «греческим огнем», лепестки которого горели даже на воде. С помощью этого секретного оружия ромеи могли спалить на море любой вражеский флот, чем неоднократно и пользовались.

Но теперь огненосные суда оказались рассредоточены и патрулировали растянувшееся на сотни километров византийское побережье. Оставалось импровизировать. Мономах «стянул в одно место остатки прежнего флота, соединил их вместе, собрал грузовые суда, снарядил несколько триер, посадил на них опытных воинов, в изобилии снабдил корабли жидким огнем, выстроил их в противолежащей гавани напротив варварских челнов и сам вместе с группой избранных синклитиков (сенаторов) в начале ночи прибыл на корабле» к своей эскадре (Михаил Пселл. Хронография. XCIII). Выставили ромеи также сухопутное войско, которое расположилось вдоль берега.

Со свойственной византийцам пышностью и стремлением к театральным эффектам Константин Мономах «торжественно возвестил варварам о морском сражении и с рассветом установил корабли в боевой порядок». После этого император сошел с корабля и расположился на одном из холмов под охраной войск.

«Со своей стороны варвары, будто покинув стоянку и лагерь, вышли из противолежащей нам гавани, удалились на значительное расстояние от берега, выстроили все корабли в одну линию, перегородили море от одной гавани до другой и, таким образом, могли уже и на нас напасть, и наше нападение отразить. И не было среди нас человека, смотревшего на происходящее без сильнейшего душевного беспокойства. Сам я, стоя около самодержца… издали наблюдал за событиями» (Михаил Пселл. Хронография. XCIII).

Противники замерли в ожидании и долго стояли друг против друга, рассчитывая, что одна из сторон совершит ошибку. В конце концов Мономаху это прискучило. «Прошла уже большая часть дня, когда царь, подав сигнал, приказал двум нашим крупным судам потихоньку продвигаться к варварским челнам».

Первым бой начал Василий Феодорокан, который с двумя или тремя триерами первый напал на русский флот, сжег семь судов и три потопил вместе с командой, уточняет Скилица.

Ромейские корабли, любуется Пселл, «легко и стройно поплыли вперед, копейщики и камнеметы подняли на их палубах боевой крик, метатели огня заняли свои места и приготовились действовать. Но в это время множество варварских челнов, отделившись от остального флота, быстрым ходом устремилось к нашим судам. Затем варвары разделились, окружили со всех сторон каждую из триер и начали снизу пиками дырявить ромейские корабли; наши в это время сверху забрасывали их камнями и копьями. Когда же во врага полетел и огонь, который жег глаза, одни варвару бросились в море, чтобы плыть к своим, другие совсем отчаялись и не могли придумать, как спастись» (Михаил Пселл. Хронография. XCIV). Перед нами ценное и абсолютно уникальное свидетельство очевидца, который лично наблюдал за сражением между русскими и ромеями. Причем – очевидца весьма образованного. Пселл мог выделить главное и охватить поле боя целиком. Он внимателен, памятлив и обладает бойким пером. Поэтому продолжим цитировать нашего средневекового писателя.

«В этот момент последовал второй сигнал, и в море вышло множество триер, а вместе с ними и другие суда, одни позади, другие рядом, – говорит Пселл. – Тут… наши приободрились, а враги в ужасе застыли на месте. Когда триеры пересекли море и оказались у самых челнов, варварский строй рассыпался, цепь разорвалась, некоторые корабли дерзнули остаться на месте, но большая часть их обратилась в бегство. Тут вдруг солнце притянуло к себе снизу туман и, когда горизонт очистился, переместило воздух, который возбудил сильный восточный ветер, взбороздил волнами море и погнал водяные валы на варваров. Одни корабли вздыбившиеся волны накрыли сразу, другие же долго еще волокли по морю и потом бросили на скалы и на крутой берег; за некоторыми из них пустились в погоню наши триеры, одни челны они пустили под воду вместе с командой, а другие воины с триер продырявили и полузатопленными доставили к ближайшему берегу. И устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море» (Хронография. XCV).

Скилица тоже утверждает, что русичи обратились в бегство после общей атаки ромейского флота. А что же славные отечественные источники? Эпизод с бегством они деликатно обходят. Повесть временных лет говорит в статье под 1043 годом: «И была буря велика, и разбила корабли русских, и княжеский корабль разбил ветер, и взял князя в корабль Иван Творимирич, воевода Ярослава». Самое неприятное то, что византийские корабли, более остойчивые, как говорят моряки, и тяжелые, не пострадали от волн, для них это была всего лишь рябь на воде. Для русичей – катастрофа.

Но и спасение. Подойдя к берегу, они оказались вне досягаемости византийского флота. Ромейским кораблям с глубокой осадкой требовалась гавань, чтобы причалить. Русичи со своими легкими ладьями в гавани не нуждались.

Для Михаила Пселла сражение на этом закончилось. «Разгромив таким способом варваров, царь покинул берег и победителем вернулся во дворец».

Скилица уточняет, что русские, испугавшись то ли шторма, то ли греческого флота, выбросились на берег, где на них напали ромейские воины. Завязалось сражение, которое славяне проиграли, потому что дрались в полном беспорядке, и византийцы могли бить их по мере высадки по частям. А тут еще шторм, сильный ветер рвет паруса, бьет кого в спину, кого в лицо, раздувает плащи… После битвы море вышвырнуло на пляж тысячи трупов.

И снова – к тексту Повести временных лет. Из него следует, что на берег высадились не все. Часть осталась в ладьях, чтобы избежать резни на берегу.

Тем русам, кто высадился, всё же удалось захватить плацдарм и сбить строй. Их было 6000. Ромеи отступили, а русичи стали перекликаться с теми, кто болтался в море на челнах. Десантировавшиеся воины хотели пробиваться в Киев по суше. Других вариантов, собственно, не было. Требовался воевода. Вышата, как ответственный человек, предводитель войска, заявил:

– Я пойду с ними.

Высадился из ладьи и продолжил:

– Если буду жив, то с ними, если погибну, то с дружиной.

Боевое братство и честь были превыше всего для этого пассионария. Что не отменяло низкого уровня полководческой подготовки, которым обладал Вышата. Сражаться с ромеями – это не литву с чудаками гонять по лесам.

«И пошли, намереваясь дойти до Руси. И сообщили грекам, что море разбило ладьи руси, и послал царь, именем Мономах, за русью 14 ладей», – сообщает Повесть. Вот тут и отплатили наши предки ромеям за поражение. Сполна отплатили. Владимир Ярославич, «увидев с дружиною своею, что идут за ними, повернув, разбил ладьи греческие и возвратился на Русь, сев на корабли свои». Можно подумать: лукавит летописец. Требовалось подсластить пилюлю после невиданного разгрома, учиненного византийцами. Тем более что сухопутный отряд, пробивавшийся через Балканы на Дунай и Русь, ждала драматическая судьба.

Но нет, об этой же морской схватке честно сообщает Скилица. По его словам, за русами погнался стратег морской фемы Кивирреоты – Константин Каваллурий. Русы заманили авангард его эскадры в ловушку и напали со всех сторон. Каваллурий имел 11 триер. Сам он пал в бою. Русы захватили четыре триеры и перерезали всех ромеев, которые были в них. Прочие корабли выбросились на скалы. Многие утонули, другие попали в плен и стали рабами русичей, остальные спаслись.

Дела сухопутного отряда обстояли гораздо трагичнее.

Близ Варны/Одессоса войско Вышаты настиг ромейский стратег Катакалон Кекавмен. В разыгравшейся битве тяжеловооруженные византийские воины зарекомендовали себя превосходно и без труда разбили изможденную рать противника. В плену оказалось 800 русичей. Остальные еще до этого времени умерли от истощения либо – в бою пали.

«Вышату же схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских», – подает скорбный голос автор Повести временных лет.

Но ослепили не всех, только рядовых. Сам Вышата сохранил зрение, как и его помощники. Их хотели использовать как разменную монету на переговорах. Или, может быть, получить выкуп.

Это был последний поход русичей на Царьград – Константинополь. Впоследствии Владимир Мономах ввяжется в антиромейскую авантюру, но ограничится захватом нескольких городков на Дунае. Под стенами Царя-города русские рати более не появятся.

Г.Г. Литаврин полагает, что вскоре после похода между русскими и византийцами начались переговоры. «Обе стороны желали мира». Что касается Ярослава, то понятное дело! У него целая армия погибла. Вторжение оказалось неудачным, дальнейшая война представлялась бесперспективной.

Византийцы обладали высокой политической культурой и употребили всё искусство, чтобы извлечь выгоду из громкой победы. Однако время опять работало на Ярослава Мудрого. Империя переживала неудачи. На восточной границе объявились первые отряды турок-сельджуков, хотя до подлинного вторжения было еще далеко. На западе нормандцы добивали ромеев в Южной Италии. На дунайской границе угрожающе вели себя печенеги и вскоре начали набеги, которые через четыре десятка лет переросли в полноценное нашествие.

В общем, обстановка осложнялась, и Константин Мономах предпочел мирное разрешение конфликта. «Очевидно, Византия пошла на уступки, – полагает Литаврин. – Через три года (1046) Вышата был отпущен, ущерб русскому монастырю на Афоне возмещен. Новый договор скрепили в промежуток между 1046 и 1052 гг. браком сына Всеволода Ярославича с дочерью Константина Мономаха, которая носила, может быть, имя Марии (занятное совпадение с текстом саги о приключениях Харальда Сурового Правителя. – С. Ч.)».

В 1047 году в Византии вспыхнуло восстание полководца Льва Торника, армянина по происхождению, принца из Тарона. Прозвище Торник означает «племянничек». То есть перед нами младшая ветвь царьков Тарона.

Лев Торник собрал на Балканах крупную армию и осадил Константинополь.

Вероятно, полагает Литаврин, тогда же на подмогу Константину IX прибыл русский отряд. С помощью русских варваров удалось подавить восстание Торника, мятежник был ослеплен.

Таким образом, дружественные отношения православных русичей с империей к тому времени восстановлены. Летопись подтверждает: «Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу». Значит, договор о мире был заключен не позднее этого времени.

Мария, дочь императора от его любовницы Склирены, через несколько лет после своего замужества родит Владимира Мономаха. На Руси возникнет провизантийская партия.

А еще Русь получит множество преимуществ от дружбы с ромеями: уникальные книги и сладостную церковную музыку, достижения ремесла и культуры – новые технологии в строительстве, овладеет искусством мозаики для украшения храмов, постигнет законы и тайны иконописи. А византийские ткани, моды, благовония, предметы роскоши! Всё это пойдет на пользу Руси. И главное, найдет спрос. Страна наша была богата, о чем свидетельствуют археологические находки. В погребениях часто находят украшения из серебра, встречаются самоцветы. А уж сколько было мехов… А еще – книги, бесценные, великолепно оформленные книги, которые сами по себе – произведения искусства.

Конечно, нельзя идеализировать ситуацию. Тот же Ярослав разбазаривал национальное богатство, выдавая своих дочерей за рубеж с обильным приданым. Разумеется, записные патриоты трактуют сие как победу русской дипломатии. Но богатство-то вместе с приданым уходило во Францию, Польшу, затем в Германию. В русских летописях не встречаются упоминания о том, что западноримский император – Конрад, или Генрих, или еще какой-то персонаж – отдал дочь за Ярославича и снабдил ее богатым приданым. Да и впоследствии русских принцесс не очень охотно брали западные правители. Разве что за исключением эпохи Петра Великого, которая лишь подтверждает правило. Значит, внешняя политика Ярослава сродни метаниям какого-нибудь Николая II: пафоса много, а пользы для государствообразующего этноса – никакой. Всё же высший критерий оценки – выгода для общества, «племени», этноса. В международных браках дочерей Ярослава нет выгоды никакой, кроме разбазаривания ресурсов в виде приданого. Мы не видим ответных жестов соседних княжеств/королевств; скажем, поступлений ресурсов в нашу страну или долговременных преданных союзов. Наоборот, поляки и венгры вследствие династических браков с русскими княжнами в XI–XII веках начинают претендовать на наши территории. Сомнительная выгода от межнациональных браков, практикуемых Ярославом и его потомками. Перед нами – очевидная геополитическая ошибка, о которой не принято говорить. В советское время это – дурной тон (не следует ссориться со странами так называемого Варшавского договора – недолговечного союза, проигравшего НАТО «холодную войну»). Сегодня – вообще другое время, россияне больше заботятся о выживании, чем размышляют о прошлом.

А вот с византийцами выгодно было дружить.

Русичи, соображал князь и понимало его окружение, смогут использовать выгоды торговых путей по дружбе с ромеями. Наши паломники достигнут Иерусалима. Бездумно восхищаться этим фактом не стоит, но горизонты русичей расширялись, а это крайне необходимо для успешной страны.

Поставление Ярославом Мудрым первого русского митрополита Илариона. Миниатюра Радзивилловской летописи

Короче говоря, дружба с ромеями приносила нашим князьям очевидную пользу, а вражда не имела смысла. Поэтому Ярослав закрыл глаза на убийство знатного русича, который, может, и сам провинился. Столкновений с ромеями при Мудром больше не было, а варяжская дружина вновь вошла в доверие в Византии. Лишь в 80-х годах XI века, после одного из инцидентов, когда пьяные варяги попытались издеваться над очередным ромейским императором, русский корпус в Константинополе был распущен. Базилевсы стали вербовать варягов из англичан. А точнее, из англосаксов, которые бежали от Гийома Завоевателя после битвы при Гастингсе. Подробно этот процесс изложен в классической работе академика В.Г. Васильевского «Варяго-русская и варяго-английская дружина». Любознательный читатель может с ней ознакомиться. Занятные подробности можете найти в нашей работе «Алексей Комнин».

А мы обратимся к другим сюжетам.

После неудачного царьградского похода вновь воцарился мир на Руси. Поражение на берегах теплых морей было для наших предков настолько серьезно, что для наступательной политики просто не хватало сил. Не ходили ни в ямь, ни в Литву, ни в Степь, ни на чудаков, ни на ятвягов. Пассионарная Русь вновь копила силы. А ведь их можно было использовать с толком. Вместо этого – Ярослав Мудрый и его советники положили несколько тысяч трупов на берегах теплых морей… Зачем? Нам не понять, но ведь это имело какой-нибудь смысл?

Князь наш Мудрый попытался наладить добрые отношения с германским королем Генрихом III. Хронист немцев – Ламберт Херсфельдский – упоминает русских послов, которые «попытались договориться о браке германского короля с дочерью русского (кагана), но получили отказ и вернулись домой в печали» (Анналы. Статья под 1043 годом). Возможно, послы сватали Анну – ту самую знаменитую Анну, которая впоследствии станет женой французского короля. И – потерпели фиаско.

По разумению Ярослава, он ведь был равен императору Генриху, поскольку величался каганом. А значит, мог предложить брак со своей дочерью. Не вышло. Отказ Генриха огорчил Ярослава, но не привел к разрыву… Просто политический прагматизм.

Германия только набирала силу, от Руси ее отделяла Польша. Прямого столкновения интересов между немцами и русскими еще не было. Зато русский каган женил своего второго сына Изяслава на польской княжне Гертруде – сестре Казимира Восстановителя. Дружба с поляками укрепилась, хоть и ненадолго. Западная граница Руси была временно в безопасности.

Другие дети тоже были женаты на иностранках. Всеволод – на незаконнорожденной дочери императора Константина IX Мономаха. Святослав – на Килликии/Киликии/Кикилии (имя-прозвище явно греческое, даже если перед нами переложение латинского Цецилия; это какая-нибудь патрицианка из Корчева либо Сурожа – в общем, уроженка Крыма). Вторым браком князь женится на немке Оде, дочери маркграфа Штаденского, но это произойдет гораздо позже.

…Ярослав чудил. В 1044 году выкопал трупы своих дядьев – Ярополка и Олега Святославичей – и велел их крестить. С точки зрения православного канона – поступок вопиющий.

Напомним, что Олега Святославича убили в давке и сбросили с моста во время сражения с Ярополком. В общем, Ярослав покрестил своих дядьев и похоронил их в церкви Святой Богородицы. Впрочем, ходили слухи, что Ярополк уже был крещен своей бабушкой – княгиней Ольгой Святой. Во всяком случае, он точно симпатизировал киевской христианской общине, и симпатии оказались взаимными.

В том же году умер полоцкий князь Брячислав. Ни о каких конфликтах между ним и каганом не слышно. Полоцкий князь, видимо, все последние годы своего правления расширял владения по Западной Двине и в Литве, воюя с балтами и прокладывая торговые пути в богатую янтарем Пруссию или на теплое в ту эпоху Рижское побережье, чтобы оттуда торговать с Готландом, Данией, Швецией. Двинский путь соперничал с Невским и Ладожским.

Эти дела оборвала смерть князя. Ему наследовал сын – Всеслав Вещий (1044–1101). Это один из героев «Слова о полку Игореве», волшебник, который может и волком оборотиться, и будущее предсказать.

«Мать же родила его от волxвования», – сообщает Повесть временных лет. То есть в Полоцкой земле сохранились сильнейшие пережитки язычества – двоеверие.

Когда ребенок родился, на голове его оказалось «язвено». Видимо, речь идет о сгустке крови. С таким же сгустком в руке родится впоследствии Чингисхан, что будет означать многие кровавые бедствия для окрестных народов.

Волхвы, осмотрев малыша, сказали матери его:

– Это язвено навяжи на него, пусть носит его до смерти.

«И носит его на себе Всеслав и до сего дня; оттого и не милостив на кровопролитие». – вздыхает летописец.

Всеслав пережил множество приключений: грабил Новгород, сидел то в киевской тюрьме узником, то великим князем на золотом столе. Он поднял Полоцкую землю на небывалую высоту, но после его смерти страна распалась: ее поделили наследники Вещего князя. Соседние летописцы тамошними событиями не интересовались, а полоцкие хроники до нас не дошли. Так что историю этой земли мы знаем очень плохо.

Интересно, что в этом же году Ярослав, по сообщению Повести временных лет, ходил на Литву. Видимо, литовские племена восстали после смерти Брячислава. Кто-то попытался отложиться, кто-то – сбросить податное иго.

Может, поход интересовал Мудрого не сам по себе, а как средство давления на Полоцк, оставшийся без Брячислава, и как средство разведки – чего там творится у соседа? Кроме того, киевский каган продемонстрировал солидарность с полочанами – заработал авторитет.

Правда, неизвестно, насколько успешным было это мероприятие. Нам неизвестны границы завоеваний Брячислава в Прибалтике, поэтому нельзя сказать, какие племена отложились, а какие – нет. Владения полоцких князей в более позднее время не доходили до Риги в нынешней Латвии и, кажется, не включали Жемайтию в современной Литве.

И. Билибин. Суд во времена Русской Правды (1909)

В 1045 году Ярослав и его жена Ирина/Ингигерд отправились в Новгород. Их старший сын Владимир собирался заложить там каменный собор Святой Софии. Ярослав и его супруга пожелали участвовать в этом важном событии.

Прежний собор, деревянный, сгорел. Его заложили примерно в 989 году после крещения Новгорода. Татищев, неверно датируя пожар 1048 годом, пишет про сгоревший храм: «Была же Софийская церковь богато и хитро построена и украшена, имела тринадцать верхов» (История Российская. Т. 2. С. 78). Разумеется, Татищев не просто взял дату из головы. 1048–1049 годами пожар датирует Новгородская I летопись младшего извода и ряд других летописей новгородско-софийской группы. Однако вряд ли их известия в данном случае достоверны.

Новый собор будут строить примерно пять лет, и имел он пять глав. Его освятит новгородский архиепископ Лука Жидята, после чего храм станет действующим. Для историка существование этого собора имеет особую ценность. Храм сделался одним из центров новгородского летописания. Здесь создавались знаменитые Софийские летописные своды.

Софийский собор. Рисунок А. ван Вестерфельда, 1651 год

Вообще, новгородская София красива особенной красотой. В архитектуре использовались черты византийского стиля, характерные на Руси только для XI века. Первоначально стены не были побелены, за исключением апсид и барабанов, покрытых слоем цемянки – известкового покрытия. В то же время своды обмазаны цемянкой и покрыты фресками. Сплошь стены обмазали цемянкой, видимо, позже, уже после освящения храма.

Под следующим годом в летописи пропуск. На Руси царит мир. Но затем активность русского кагана возобновляется. Ярослав лично пошел на мазовшан, одержал победу, убил князя Моислава «и покорил их Казимиру». Верно ли это? В общем, да, но не в деталях.

Польский хронист Галл Аноним тоже рассказывает о тяжелых битвах с мазовшанами. В них принимал участие лично Казимир Восстановитель. Галлом нарисован выразительный портрет Казимира в кольчуге, забрызганной кровью. О действиях русичей, само собой, ничего не сказано.

В итоге Моислав, по словам поляка, отступил на территорию пруссов. Они распяли мазовецкого князя, как неудачника. Видимо, это сообщение ближе к истине, а русский летописец не озаботился тем, чтобы рассказать о подобных мелочах. Да и собственного князя прославить надо.

Пройдет время, и в центре мазовецкой территории, на Висле, вырастет город Варшава – нынешняя столица Третьей республики.

В 1048 году Ярослав опять ведет дипломатические переговоры с одной из западных держав, на этот раз с Францией. От тамошнего короля Анри – Генриха I (1031–1060) – прибыло посольство просить руки дочери кагана – княжны Анны Ярославны. Согласие было получено, русскую девушку увезли в Париж.

Этим событиям и жизни Анны на Западе посвящен знаменитый роман А.П. Ладинского (человека интересной судьбы: деникинец, эмигрант, масон, исторический беллетрист, агент НКВД, советский гражданин и издаваемый писатель). Книга называется «Анна Ярославна – королева Франции». По его мотивам поставлен очень слабый фильм «Ярославна – королева Франции». Так что, если кто-то решит развлечения ради ознакомиться с темой подробнее, лучше выбрать книгу, а не кино.

О сватовстве Генриха и его женитьбе рассказывает «Глосса Псалтири Одальрика Реймсского»: «В год от Воплощения Господня 1 1048-й… Генрих (Henricus), король французский (Franci), послал в Рабастию (Rabastia, Россия) шалонского (Catalaunensis) епископа Р[оже] за дочерью короля (rex) той страны по имени Анна (Anna), на которой он должен был жениться». Король Руси назван в этом документе именем Oreslavus; такова транскрипция «Ярослав» на французский манер.

Дальше в сообщении рассказывается о религиозных делах, нам с вами, читатель, неинтересных. Так или иначе, Ярославну привезли во Францию.

Одни историки датируют свадьбу 1049 годом, но наиболее вероятной сегодня считается другая дата – май 1051 года. Хотя и здесь не всё однозначно. В одном из посланий от 1059 года епископ города Лан датирует свою эпистолу десятым годом со дня рождения Филиппа, наследника французского престола. Филипп – сын Анны и Генриха. Значит, год свадьбы всё-таки 1049-й?

По одной из гипотез, Анне исполнилось в это время 17–19 лет. Дело в том, что историки обратили внимание на фразу В.Н. Татищева под 1032 годом: «В сем же году родилась Ярославу дщерь» (История Российская. Т. 2. С. 75). И предположили, что эта безымянная дочь – как раз и есть Анна Ярославна.

Какова подоплека брачного союза, неизвестно до сих пор. Зачем Ярославу понадобилось отдавать дочь за тридевять земель? У историков есть предположение. Может, каган прослышал, что Генрих Французский враждует с немцами и претендует на Лотарингию? Так и было, претендовал. И Ярослав легко мог об этом узнать. Но что с того?

Мудрый каган хотел окружить Германию своими союзниками? Но Германия в то время не была однозначным врагом Руси, в чем нужно согласиться с выводами Назаренко, о которых мы говорили. Перед нами еще не эпоха Тевтонского ордена с Ледовым побоищем и битвой при Раковоре.

Да, немцы – уже и теперь чужаки, да, это люди с иным стереотипом поведения, часто неприятные балтийским славянам, чехам, русским и даже тогдашним полякам. Неприятные до состояния ненависти. Но фантастический союз Руси и Франции просто не мог принести реальной пользы. При тогдашнем состоянии логистики нельзя было договориться о скоординированных действиях на таких расстояниях. Этого нельзя было сделать толком даже во время двух мировых войн, когда Россия дважды объединилась с Францией и Великобританией против Германии. Но энтузиасты от науки могут, разумеется, видеть во французском браке Ярославны прообраз будущей Антанты.

Похоже, Ярослав выдал дочь за француза просто по соображениям престижа. Франция была многолюдным процветающим королевством, хотя и раздробленным. Зачем нашему князю сдался этот престиж? Неведомо. Но по тем же причинам мужчины приобретают дорогие «статусные» часы и галстуки, а женщины из низших слоев тянутся за брендовой одеждой, не очень качественной и зачастую поддельной. В бессмертном романе «Двенадцать стульев» синдром Эллочки Людоедочки показан прекрасно, и он работает, как его ни назови. Проявился он и у Ярослава.

В общем, статусный брак свершился, и Анну с богатым приданым (расплатились за причуду стареющего кагана простые русичи и окрестные племена-данники) отправили «до городу Парижу».

Впрочем, вышеприведенная фраза на исковерканном русском приведена просто для красного словца. Русская княжна оказалась грамотным человеком и вовсе не провинциалкой. До наших дней дошли ее автографы – «Ана Ръина» и латинский перевод этого титула – «Anna Regina Rugorum», то есть Анна из королевства Ругов, Анна Русская. О том, кто такие руги, мы написали специальное исследование (см. список литературы).

Нет нужды говорить, что брак Анны оказался несчастлив, как многие другие: начиная с норвежского брака Елизаветы Ярославны, которой домогался Харальд Суровый Правитель, и заканчивая немецким браком внучки Ярослава – Евпраксии, о которой мы рассказывали в книге «Владимир Мономах». Евпраксия стала женой римского императора Генриха IV (1054–1105), а тот оказался сатанистом и сексуальным маньяком: например, приказал овладеть русской своему сыну от первого брака.

Анна Ярославна родила Анри Французскому нескольких сыновей, из которых выжили двое: Филипп I Французский (1060–1108) и Гуго Вермандуа. Муж к ней охладел, и после 1054 года имя Анны редко встречается в королевских хартиях.

В 1060 году Генрих I умер. Королем стал юный Филипп. Анна недолго была регентшей при нем, но русскую женщину оттеснили от власти местные феодалы.

Ярославна горевала недолго. Она вступила в любовную связь с могущественным графом Валуа по имени Рауль Великий. Помимо графства Валуа ему в лучшие времена принадлежали обширные феодальные владения: Вексен в Нормандии, Амьен во Фландрии, обширные графства Бар и Вермандуа. Раулю исполнилось лет около сорока, он был вторично женат на юной красавице француженке, но русскую любовницу это не смутило. Анне Ярославне, королевской вдове, было двадцать восемь.

Тогдашняя жена Рауля носила имя Алиенора Хакенеза, ей исполнилось шестнадцать. Граф обвинил ее в супружеской неверности и прогнал. А затем отправился во вдовьи феодальные владения Анны Ярославны – в Санлис. Здесь он подкараулил красивую русскую на охоте в лесу и инсценировал похищение. Любовники обвенчались, но возник скандал.

Хакенеза не давала графу развода (да это и невозможно было по тогдашним церковным законам) и пожаловалась римскому папе. Понтифик произвел расследование, признал брак недействительным, а Рауля как многоженца отлучил от Церкви. Граф и его русская жена проигнорировали это решение и как ни в чем не бывало жили во грехе.

Рауль был крупный феодал и мог позволить себе презреть решение римского папы. Анна не отличалась благочестием и, видно, помнила полуязыческие нравы своей страны: умыкание девок во время купания и разнузданные сельские нравы, которые не отличались от замашек любого архаичного народа, будь то древние римляне, средневековые франки, похотливые эллины…

Увлекшись Раулем, Анна без сожаления бросила детей и лишь изредка наведывалась ко двору. Но там были скандализированы происшедшим и не привечали русскую мать государя. Филиппа и других принцев воспитали истинными французами, хоть в их жилах и текла кровь Святослава Старого, Владимира Красное Солнышко и Ярослава Мудрого.

Рауль Великий был настоящим феодальным хищником. Всю жизнь он воевал за расширение собственных владений, а в 1075 году умер своей смертью. Наследники схватились за его владения, а Ярославна после брака, продлившегося четырнадцать лет и не принесшего потомства, уехала в Санлис, где скончалась между 1075 и 1078 годами. В последнем случае ей исполнилось 56 лет. Вот такая глупая и сумбурная история французского брака русской княжны.

Нет нужды говорить, что брак этот вообще не повлиял на русско-французские отношения. Ярослав Мудрый, выдав дочь за француза, словно позабыл о ней, а братья, правившие позднее, не вспоминали.

Говорят еще об одном заграничном браке одной из дочерей Ярослава – Анастасии. Она вышла за венгерского короля Эндре I Белого (1046–1061).

Русская летопись имени этой женщины не знает. Зато авторы учебников по истории Древней Руси часто рассказывают о том, сколь широкие международные связи имелись у великих князей киевских. В доказательство любят приводить пример, как Ярослав Мудрый сносился с Западом и, в частности, выдал свою дочь Анастасию замуж за венгерского короля. Русские ученые «патриотического» направления используют это как повод для национальной гордости, доказывая международный авторитет ранней Руси и не замечая, что в этом есть нечто провинциальное. Хвастаться браками с западноевропейскими феодалами немного странно, потому что никем не доказано превосходство тогдашней дикой, рыцарской, малограмотной и крепостнической Европы над Русью.

Да, в венгерских хрониках мы находим информацию о том, что некая Анастасия, дочь «герцога Рутении», стала женой венгерского короля Эндре Белого из династии Арпадов. Да, об этом сообщают немцы (Адам Бременский) и поляки (Ян Длугош). Длугош передает имя «русской» княжны, но точно ли она русская?

Кем был этот таинственный «герцог Рутении», о котором говорится в источниках как об отце невесты? В школьных и вузовских учебниках, в генеалогических таблицах, составленных российскими учеными, даже в ряде зарубежных работ мы видим, что этот герцог – великий князь Киевский Ярослав Мудрый. Но древнерусские источники упорно молчат об этом. Неизвестно, была ли у Ярослава дочь Анастасия и выдал ли князь ее замуж за венгерского короля. Существует другая гипотеза, изложенная А.Г. Кузьминым. Согласно ей, «герцог Руси» – это владетель земли Рейсс на границе Лужицкой Сербии и Тюрингии. Об этом маленьком княжестве Фридрих Энгельс насмешливо писал уже в XIX веке – «Рейсс-Грейц-Шлейц-Лобенштейн», пародируя пристрастие мелких феодалов к пышным титулам. Одни ученые разделяют эту гипотезу, другие нет. Но сами сомнения весьма показательны.

Гипотеза Кузьмина не прижилась, конечно, в научной литературе и осталась маргинальной. Но… ранняя история Русского государства дает нам множество фактов, в которых нельзя быть уверенным до конца.

В 1050 году умерла жена Ярослава – Ингигерд. Татищев зовет ее Ингрид. Ярослав, конечно, погоревал. Он и сам страдал от постоянных болей в области таза, всё сильнее хромал, да еще болели старые раны. Несомненно, Ингигерд играла большую роль в политической жизни страны, иначе о смерти женщины не упомянули бы в летописи. Обычно приходится гадать, когда умерла та или иная княгиня.

После смерти Ингигерд было ликвидировано особое ярлство в Ладоге. Буферная зона превратилась в русскую окраину, населенную финнами.

Для нас сообщение о смерти Ингигерд – лишь реплика в книге, посвященной анализу ряда проблем княжения Ярослава. Гораздо интереснее еще раз проверить гипотезу о создании Ярославом «Антанты» – союза с участием европейских стран против Германии. В этом помогут сообщения хроник, сделанные под 1051 годом. Посмотрим, какие выводы можно из них извлечь.

В 1051 году вспыхнула война между Германией и Венгрией. Дело в том, что западноримский император Генрих III не признавал за Эндре Белым королевского титула. Ему было выгодно иметь дело с герцогами как правителями более мелкого уровня в феодальной иерархи. Королевскую корону следовало заслужить, и на варварских окраинах она далеко не всегда передавалась по наследству.

Венгр тянул время, вел переговоры, сулил дань, размеры которой не устраивали, однако, немцев. И вот Генрих вторгся в пределы Мадьярской земли. Эндре применил тактику выжженной земли, и немцы ушли.

Историки обратили внимание на вторую, «позднюю» дату брака Анны Ярославны (1051) и сразу выстроили логическую цепочку. Эндре Белый женат на Анастасии Ярославне. Он – враг немцев. Ищет союзников. Узнал, что французы претендуют на немецкую Лотарингию. И придумал хитрую комбинацию: договорился с Ярославом Мудрым, чтобы тот выдал замуж свою дочь за французского короля и включился в антигерманский союз.

Ситуация модернизирована донельзя, лишена логики и базируется на ряде допущений, не доказанных научно. Не факт, что Анастасия Венгерская, жена Эндре, – действительно дочь Ярослава. Не факт, что брак Анны Ярославны и короля Анри I Французского совершился в 1051 году. И совсем не факт, что Ярослав был заинтересован в войне или даже в обострении отношений с немцами. А даже если и так, для поддержания «санитарного кордона» против Германии хватило бы поляков и венгров без всяких французов.

Кстати, польский князь Казимир Восстановитель выступил на стороне Эндре I, но при чем тут Ярослав? Понятно, что Казимир стремился освободиться от немецкой зависимости и возродить Польшу. А для этого требовалось, например, освободить Силезию от чехов – немецких вассалов.

Так или иначе, на окраине Европы началась война.

В Альтайхских анналах говорится под 1051 годом, что «цезарь-август» Генрих III «с сильным отрядом баваров, лангобардов, саксов, швабов, франков и славян добрался до Венгрии», но путь туда «был закрыт». Император обошел врага с одной только конницей, вторгся в Мадьярскую страну и разорил огнем и мечом попавшиеся на пути места, «за исключением церквей». Затем войско стало страдать от голода, и Генрих отступил, «намереваясь в следующем году снова вернуться». В следующей кампании он действительно осадил пограничный город Пожонь/Пресбург/Братиславу, но тут его настиг грозный окрик римского папы: не сметь воевать с католической страной! Дело в том, что Эндре пообещал понтифику полное подчинение со своей стороны. В будущем, когда Европа разделится на гвельфов и гибеллинов, Венгрия действительно будет считаться гвельфской страной. Гвельфами, понятно, назовут сторонников папы, а гибеллинами – друзей императора.

Впоследствии Эндре заключит союз с баварским герцогом Куно. Тот поднимет мятеж против западноримского императора, и вместе бавары и венгры будут несколько лет подряд разорять Каринтию и Крайну. Война прекратится лишь со смертью Генриха III. Венгры отстоят свободу, но ни Ярослав Мудрый, ни Анна Ярославна и французы отношения к этому не имеют. Казимир Восстановитель тоже не прославил себя во время этих событий какими-то подвигами. А Ярослав… он доживал последние годы и, должно быть, удовлетворенно посматривал на Запад, где правители грызлись между собой, пока Русь отдыхает.

В 1050 году Ярослав, несмотря на терзавшие его мучительные боли, приехал лично в Новгород на освящение собора Святой Софии. О чем думал князь, когда совершал трудную поездку на север и участвовал в торжествах?

Терзался из-за убитых соперников, из-за рек крови, пролитых в ходе братоубийственных войн? Но он же не за себя боролся, – лгал себе русский каган. Нет, за единство Руси. А кто лучше его мог бы управлять Русью? Никто. Но почему так терзают телесные муки? Не наказание ли это за грехи? Может, удастся загладить их строительством великолепных соборов во славу Божию и тогда смилостивится Господь?

Как складывались отношения Ярослава Мудрого с теми, кто обитал в построенных им храмах и монастырях, то есть с церковниками, не совсем ясно. Вне всяких сомнений, каган требовал полной поддержки и признания своей власти. Противоречий он не терпел, как всякий засидевшийся правитель, хотя обладал невероятной хитростью и ложным смирением. Такое тоже встречается сплошь и рядом у долгожителей, засидевшихся на высоких должностях.

Возможно, не ладил он и с византийским духовенством, особенно в пору конфликта с Ромейской империей. Об этих конфликтах упоминают слаженным хором все историки, хотя доказательств, в общем, нет. Византийцы служили на Руси в большом количестве. Правда, о служении их мы знаем мало. А вот шпионить они могли. И – сообщили Константину Мономаху о военных приготовлениях Ярослава в несчастном для русичей 1043 году.

Ярослав Мудрый имел дело с тремя митрополитами Киевскими. Это Иоанн I, Феопемпт, Кирилл. Все они греки, хотя насчет Иоанна и существует слабо аргументированная гипотеза, что нет – русский. Причина гипотезы одна: при нем были открыты мощи Бориса и Глеба, что послужило прологом к учреждению культа этих первых восточнославянских святых. И?.. С тем же успехом сделать это мог и ромей по совету или просьбе великого князя.

Феопемпт ничем себя не зарекомендовал, кроме интриг в самом Константинополе, которые к Руси отношения не имеют. О Кирилле вообще неясно, был такой митрополит или нет. Его имя упоминается в поздних источниках XVII века. Годы служения всех иерархов устанавливаются очень условно, хронология полна противоречий, а факты подменяются догадками.

Вроде бы Кирилл владычествовал в самом конце 1040-х годов. Куда подевался? Умер?

Настоящая, прочно датированная история Киевской митрополии начинается с 1051 года. Под этой датой имеется статья Повести временных лет. «Поставил Ярослав Илариона митрополитом, русского родом, в Святой Софии, собрав епископов», – многозначительно сообщает хронист.

Что за этим стояло, неясно и допускает множество интерпретаций. В 1051 году Византия и Западная Европа находились на пороге раскола. В Риме владычествовал папа Лев IX (1049–1053), происходивший из немецких графов. В Константинополе – патриарх Михаил Кирулларий (1043–1058), в миру – ученый-философ, близкий чиновничьим кругам. Его приятелем был когда-то Михаил Пселл. Что не помешало ученому Михаилу впоследствии предать своего тезку-патриарха. Пселл, будучи природным негодяем, превзошел самого себя. Кирулларий поссорился с императором Исааком I Комнином (1057–1059). Базилевс начал его травлю и заказал Пселлу обличительный памфлет, в котором патриарха обвиняли в самых немыслимых пороках, чтобы дискредитировать и настроить должным образом общественное мнение. Но тут Кирулларий умер. Исаак немедленно сориентировался и предложил Пселлу восхвалить покойного. Оба задания ученый-византиец выполнил блестяще…

Задолго до этого Кирулларий, еще будучи светским человеком, преподавателем философии, пытался захватить византийский престол. Не преуспел, подвергся гонениям, но тут на престол взошел Мономах. Философ приходился личным другом Мономаху. Из-за этого император и поставил его патриархом. При нем и свершился церковный раскол.

Вопрос о расколе лежит вне нашей темы, лишь напомним канву событий.

В 1054 году Кирулларий дал отпор римскому папе в его претензиях на мировое господство. Собственно, оба иерарха – римский и константинопольский – боролись за власть. Папа Лев IX претендовал на две вещи. Первое: он требовал от патриарха признать верховную власть Рима. Второе: хотел наложить руку на доходы с церковных владений в Южной Италии. Но в эти годы Южная Италия входила в состав Византии! Претензии папы выглядели нелепо.

Первое время дипломатическая этика соблюдалась безукоризненно. Письма римского апостолика были написаны смиреннейшим языком. Кирулларий до последнего пытался решить дело миром. Претензии Рима вежливо отвергались. Наконец папа не выдержал и попытался отлучить патриарха от Церкви. В ответ Кирулларий сделал то же самое. Наступила схизма (раскол) между католиками и православными.

В российской исторической науке есть две точки зрения на роль Кируллария в этом событии. Одни ученые обвиняют во всём неуживчивого и властного патриарха, другие – папу. Первой точки зрения придерживаются в основном экуменисты – сторонники слияния Церквей под властью Рима. Мы придерживаемся второй версии. Аргументацию см. у замечательного византиниста Н.А. Скабалановича в статье «Разделение Церквей при патриархе Михаиле Керулларии».

Полезно ознакомиться с сочинением самого Кируллария «Послание против католиков». Там патриарх излагает суть религиозных споров с папством. Она смешна. Всё дело в филиокве – религиозной формулировке в догмате о Троице. В переводе оно означает «и от Сына». От кого исходит Дух Святой в Троице? Восточный догмат говорил: «От Отца». На Западе добавили: «И от Сына». И все вместе они составили Троицу: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог – Дух Святой. Западные европейцы приняли филиокве еще во времена Карла Великого, но раскола это не вызвало: не в ней дело.

Кроме того, Запад и Восток христианского мира схлестнулись в споре об опресноках. Каким хлебом нужно причащать прихожан в храмах, давая им символически вкусить тела Христова? Квасным или пресным? То есть на дрожжах или без дрожжей? Византийцы использовали квасные хлебцы, западноевропейцы делали облатки из пресной муки. И всё, раскол.

Западная церковь стала называться католической (вселенской), подчинялась папе и претендовала на мировое господство. Восточная стала кафолической (тоже вселенской), но укрепилось другое название – православная.

Можно долго спорить о том, кто виноват в расколе: патриарх или папа? Но спор неконструктивен. Подлинный смысл раскола вот в чем. Он окончательно разделил ромейский мир и Западную Европу – два суперэтноса, чуждые и враждебные друг другу. Это прекрасно понимали сами византийцы и европейцы. Это видели исследователи XIX века, а в XX веке логику событий блестяще раскрыл Лев Гумилев.

Западный суперэтнос подчинялся духовной власти папства. Духовными лидерами восточного суперэтноса сделались константинопольские патриархи. Так разделились католики-европейцы и православные-византийцы. Наиболее трагичными последствия этого были для славян. Раскол буквально разорвал славянское единство. Западные славяне сделались католиками, хотя, допустим, чехи сопротивлялись отчаянно и даже подняли знаменитое восстание в пользу православия, известное как Гуситские войны. Лишь после истребления чехов на три четверти католицизм в этой стране восторжествовал.

Южные и восточные славяне в основном сохранили верность православию. Пути родственных народов разошлись навсегда.

Какое отношение имеет к расколу русский митрополит Иларион? Да, в общем, никакого. Мы вообще не стали бы рассказывать о спорах между католиками и православными, если бы не гипотеза ряда ученых, что Ярослав Мудрый-де предвидел раскол, не хотел ссориться с Западом, а потому осторожно отодвинул греков от русской митрополичьей кафедры и возвел на нее Илариона.

Наивные представления некоторых кабинетных ученых о «мудрости» Ярослава иногда безграничны. Столь же безгранично и стремление модернизировать историю, хотя сами исследователи не отдают себе в этом отчета. (К слову, и «Мудрым»-то Ярослав стал через несколько столетий после смерти. Так называют его поздние летописцы, а в Повести временных лет перед нами просто «князь Ярослав» и не более.)

Русский каган не был провидцем, а раскол наступил внезапно, поначалу не осознавался многими как нечто катастрофическое и никак не мог повлиять на выборы митрополита Киевского, которые состоялись за три года до раскола.

Но ученые всё равно говорят и о «непомерных политических притязаниях Кируллария», и о том, что Ярослав по этой причине (?) был недоволен церковниками-греками. Но тогда нужно принять, что эти притязания поддерживало всё византийское духовенство, в том числе и служившее в России. Мы этого вывода сделать не вправе. Какие бы то ни было данные на этот счет отсутствуют.

Следовательно, избрание Илариона не есть попытка нейтрализовать византийцев, которые поддерживали религиозный разрыв с Западом, тогда как русские не поддерживали.

Сам по себе раскол возник спонтанно. Другой вопрос, что он мог бы проявиться в иной форме, но это опять же не имеет отношения к избранию Илариона. И вообще, Ярослав, случалось, выступал в Новгороде против русских иерархов. А грекам иногда благоволил. И что? Наверно, смещение русского епископа Ефрема с новгородской кафедры косвенно направлено против шведов, чтобы обеспечить равновесие на Балтике и сохранить Ладогу как оплот православия в большой игре?.. Мы, конечно, иронизируем.

И вот еще что. Иларион пробыл митрополитом года четыре, после чего умер. Затем митрополитов на Русь опять присылают из Ромейской империи. То есть как раз после религиозного раскола, когда, казалось бы, русичи еще больше заинтересованы в том, чтобы избирать собственного митрополита, дабы не испортить отношения с Западом. Нет, что-то опять не сходится. Попробуем разобраться.

Для составителя летописного свода имя и фигура Илариона очень важны. Почему? Потому что перед нами – первый русский митрополит? Возможно. Но только ли поэтому? В Повесть временных лет заботливо включен небольшой рассказ о биографии Илариона.

В статье под 1051 годом читаем: «Боголюбивый князь Ярослав любил село Берестовое и церковь, которая была там, святых апостолов и помогал попам многим, среди которых был пресвитер, именем Иларион, муж благостный, книжный и постник».

Итак, человек перед нами начитанный, благочестивый, соблюдающий посты. Живет в селе Берестове. Догадку Фроянова о том, что изначально это был сакральный центр приднепровских славян (вроде руянской Арконы), мы уже приводили.

Иларион ходил «из Берестового на Днепр, на холм, где ныне находится старый монастырь Печерский, и там молитву творил, ибо был там лес великий. Выкопал он пещерку малую, двухсаженную, и, приходя из Берестового, пел там церковные часы и молился Богу втайне. Затем Бог положил князю мысль на сердце поставить его митрополитом в святой Софии, а пещерка эта так и возникла». На месте пещерки вырос со временем Печерский монастырь – вскоре после того, как Иларион сделался митрополитом, еще до смерти Ярослава.

Получается, что Илариона долго готовили к роли главы Русской церкви. Это понятно. Первого попавшегося иерарха нельзя возводить в митрополиты. Иларион был близок Ярославу идейно и проводил его религиозную, а отчасти и политическую программу. Вопрос: какую?

Ответить на него помогает главное сочинение Илариона «Слово о Законе и Благодати». Непонятно, когда митрополит сочинил его: до или после своего избрания. Скорее до. И, кстати, кто избирал митрополита? Участвовали в этом византийцы или нет? Однозначно да, иначе Иларион не получил бы признания. Но тогда вся концепция об антивизантийской направленности этого избрания с треском рушится. В очередной раз несостоятельны и соображения об антагонизме между русскими, которые не хотят раскола Церкви, и византийцами. Согласиться можно только с одним: пока Запад был отделен от русских дружественной Польшей и полабскими славянами, лютой вражды по отношению к католикам не было. Она возникла позже, когда Польша стала врагом, немцы развернули наступление в Прибалтике, венгры – в Галиции, а французы и итальянцы взяли Константинополь. Опасность для Руси встала в полный рост.

Но ведь очевидно, что «Слово о Законе и Благодати» направлено против каких-то недругов. Не против Запада – это однозначно. Не против византийцев. Тогда от чего предостерегает русичей Иларион?

Мы предлагаем читателям внимательно изучить гипотезу Л.Н. Гумилева на этот счет, изложенную в работе «Древняя Русь и Великая Степь». По мнению исследователя, сочинение Илариона направлено против евреев-хазар. То есть перед нами – антисемитский трактат?

Совсем нет. Всё сложнее и глубже.

В X веке Хазарский каганат, во главе которого стояли евреи, представлял зримую опасность для Руси. Такую же опасность будет представлять Запад в XIII столетии. Наша страна находилась на грани выживания.

Хазар разгромил Святослав Старый, разрушив их столицу Итиль, а добил Владимир Красное Солнышко, присоединив Северщину и Тмутаракань примерно в 985 году. Но сами евреи-хазары никуда не делись. Их никто не думал истреблять, и они обладали большим влиянием на окраине Русского государства – в Тмутаракани. Крупные еврейские общины сохранялись в Киеве и Чернигове.

По версии того же Гумилева, хазары оказывали большое влияние на политику Мстислава Тмутараканского/Черниговского, хотя под конец жизни он и «охладел» к «друзьям своей юности». Охладел-то охладел, но явно пытался восстановить каганат, что мы и показали в соответствующем разделе книги. Не еврейский каганат, конечно. Но… поступки Мстислава вызывали опасения у части киевской элиты. К числу мыслящих киевлян, разделявших эти опасения, относится Иларион.

«Предполагаемая реконструкция событий была бы только домыслом, – пишет Гумилев, – если бы не сохранился документ XI в. – “Слово о Законе и Благодати” митрополита Илариона. Смысл этого краткого сочинения – в противопоставлении еврейскому “закону”, данному для одного только народа, христианского учения о благодати, наводняющей все страны, в том числе Русь. И тут замечает автор: “Июдея молчит”» (Древняя Русь и Великая Степь. С. 190).

Гумилев тонко чувствовал религиозные противоречия и нюансы различных конфессий, в отличие от многих других историков, воспитанных в традициях атеизма и рационализма. С выводами ученого следует согласиться и на сей раз.

«Слово», полагает он, навеяно конкретной ситуацией. «Когда еврейские войска с русским князем [Мстиславом] во главе стояли в Чернигове, киевляне вряд ли чувствовали себя спокойно. Отсутствие войны не всегда мир. Прямая антииудейская агитация могла вызвать ответную реакцию, направленную против талантливого христианского автора. Можно думать, что именно поэтому «Слово о Законе и Благодати» было обнародовано после 1037 г., т. е. по смерти князя Мстислава» (Древняя Русь и Великая Степь. С. 190).

Так вот почему Ярослав считал Илариона своим, вот почему доверил служение в сакральном месте – в Берестове? Вот отчего сделал впоследствии митрополитом?

Итак, сочинение написано после 1037 года. «Тогда тема была уже не столь актуальна, но миновала и опасность для автора, ибо еврейским сподвижникам Мстислава пришлось вернуться в родную Тьмутаракань. И все-таки слово Илариона, тогда простого киевского священника, сыграло свою роль. Оно дало киевлянам направление патриотической мысли, доминанту, формирующую общественное сознание. А это грозная сила. Не перед мечами наемных варягов отступили поборники иудаизма, а перед общественным мнением киевлян и окрестных славян, сделавших выбор в пользу византийского православия, ставшего культурной доминантой для последующих поколений русичей. Для иудейской струи в этой культуре не осталось места» (Древняя Русь и Великая Степь. С. 191).

Действительно, грамотная идеология – мощное оружие. Иларион создал такое идеологическое сочинение, которое обеспечило ему заслуженный авторитет и привело на митрополичью кафедру.

«В Киевской Руси проповедники иудаизма встретили мощное сопротивление развитого и продуманного православного богословия, – говорит Гумилев. – Их выпады против христианской догматики были давно известны грекам, нашедшим толковые и исчерпывающие опровержения их. Русские священники XI в. греческий язык и византийскую теологию знали, а миряне, отнюдь не глупые и не ленивые, ее понимали.

В своем «Слове» Иларион отводит особое место еврейской неблагодарности. Он пишет, что Христос пришел не только к «погибшим овцам дома израилева», закон которых он не собирался нарушить, но и ко всем народам. Однако иудеи объявили его обманщиком, сыном блудницы, творящим чудеса силою Вельзевула… и замучили его на кресте, как если бы он был злодеем.

Вспомним расправы хазарских царей над русскими союзниками, когда после тяжелых боев на южных берегах Каспия те возвращались на Волгу, надеясь найти там отдых и поддержку. Неблагодарность воспринималась славянами как нечто противоестественное и потому омерзительное. Их этнические стереотипы не совпадали ни с иудейскими, ни с норманскими.

Развивая высказанную мысль, Иларион рассказывает о том, как иудеи в древности убивали своих пророков, чем дает понять, что гибель Иисуса Христа – не случайность, а обычная расправа над праведником, «понеже дела их темна бяху», так как иудеи «не взлюбиша света»… При этом он четко отделяет древнейший период – эпоху Авраама, Исаака, Иакова – от эпохи Моисея и царей Иудеи. К первым он относится вполне положительно, а ко вторым – более чем скептически. Отсюда логично вытекает противопоставление «закона», данного только евреям, «благодати», которая осияла все народы Земли. Это вполне законченная и предельно четкая концепция. Очевидно, она была понятна киевлянам XI в., иначе «Слово» не стоило бы писать» (Древняя Русь и Великая Степь. С. 191–192).

Пространная цитата достаточно полно и, на наш взгляд, убедительно объясняет ситуацию вокруг написания «Слова о Законе и Благодати», а также суть произведения и его полемическую направленность.

Для того чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на заголовок произведения Илариона, что делается нечасто. «О Законе, через Моисея данном, и о Благодати и Истине через Иисуса Христа явленной, и как Закон отошел, (а) Благодать и Истина всю землю наполнили, и вера на все народы распространилась, и до нашего народа русского (дошла)». Это ровно про то же, о чем сказал Гумилев.

Тот же историк считает, что ничто не предрешено. У иудаизма были шансы на победу на Руси. Православие еще не укрепилось; этот тезис хорошо проиллюстрирован в работах Фроянова, не говоря уже о целой серии публикаций в монографиях, посвященных тысячелетию крещения Руси (см. в списке литературы). В общем, всё так и есть: двоеверие, жертвоприношения духам предков, змеевики-медальоны с крестом на одной стороне и головой не то Медузы, не то Кащея – с другой…

«Даже там, где местные культы были сломлены, воцарилось двоеверие, которое не исчезло вплоть до XX в.», – напоминает Л.Н. Гумилев. Всё это создавало благоприятную почву, полагает он, для того, чтобы на языческой почве выросла иудейская власть. Ничего хорошего она бы Руси не принесла вследствие несходства стереотипов поведения русского и еврейского этносов.

«Но, получив возможность выбора между верой и безверием, русичи, от князей до смердов, выбрали греческую веру, так что иудейская пропаганда, видимо, играла роль катализатора в обращении славян и финно-угров в православие. Это отнюдь не снижает значения подвига митрополита Илариона, противопоставившего позитивное мировоззрение негативному, т. е. отсутствию всякой веры. Заслуга его не меньше, чем у прославляемых им каганов: Владимира Святого и Ярослава Мудрого… Такова была воля народа, к которому принадлежал Иларион. Его огненные строки сыграли для Древней Руси ту же роль, какую для средневековой Франции одна фраза лотарингской пастушки – “La Belle France!”. А ведь из-за этого простого лозунга Англия проиграла Столетнюю войну» (Древняя Русь и Великая Степь. С. 192).

Единственная поправка. По Гумилеву, Русь – часть славянского суперэтноса, находившегося в инерционной фазе, то есть фазе зрелости, еще не старости. На наш взгляд, и «огненная проповедь», и завоевания, и исчезновение старых племен, и рождение на их месте нового русского этноса – всё это свидетельства этнической молодости Руси. Новая этническая система рождается на наших глазах.

И не хотят наши предки повторения Хазарского каганата. «Однозначное общественное мнение значительнее симпатий или антипатий отдельных князей. Оно исключало не только проповедь иудаизма, но и смешанные браки, которые в языческой Хазарии играли определяющую роль. Поэтому попытки… евреев утвердиться в Киеве было неудачны», и «хазарам» пришлось «ограничиться Тьмутараканью, где они находились под властью русских князей», – заключает свои выводы Гумилев.

Евреи попытались найти выход – поставить своего князя Мстислава Тмутараканского на Руси. Сделать это не удалось. А пассионарные люди вроде Илариона смогли отстоять самобытность нашей Родины. Вот почему Ярослав выиграл борьбу со своим братом, возлюбившим хазар. И вот в чем подвиг Илариона, который без всяких возражений со стороны русичей или греков получил кафедру митрополита Киевского. На таких, как он, держалась тогда наша земля.

А мы подходим к финалу. Ярослав Мудрый старел, дряхлел и терял родных людей. Вот ушла жена Ингигерд. А в октябре 1052 года «преставился Владимир, старший сын Ярослава, в Новгороде и положен был в Святой Софии, которую воздвиг сам». Умершему едва исполнилось 32 года.

Новгородцы любили этого неудачливого и не слишком способного князя. Он был даже причислен к лику местных святых. Думается, дело не в личных качествах правителя. Он ладил с новгородцами и был самостоятельным князем. Этого оказалось достаточно для того, чтобы заслужить симпатии местной общины.

Титульный лист Синодального списка Русской Правды

На место Владимира в Новгород отправился следующий по старшинству сын Ярослава – Изяслав. Это будущий князь Киевский, которого родичи несколько раз будут свергать с престола, пока Изяслав не найдет смерть в междоусобной битве на Нежатиной Ниве под Черниговом.

…На примере Новгорода мы видим, как набирает силу новый процесс. Старые племена уже на большей части территории Руси разрушены, их место занимают городовые общины – города-государства вроде древнегреческих полисов, только без преобладающей роли рабовладения. Во времена Ярослава установилось некое равновесие. Племен нет, городовые общины еще не подняли голову. Есть верховная власть князя-кагана.

Но после его смерти процесс наберет обороты.

Для потомства Владимира Ярославича смерть отца оказалась трагедией. Его сын утратил право на власть и превратился в изгоя. Сын, как мы говорили, получил имя Ростислав. Его ждала незавидная судьба. Дядья дадут Ростиславу из милости бывший удел Позвизда – Прикарпатье и Волынь. Но Ростислав, видимо, захочет большего и убежит в далекую Тмутаракань, чтобы собрать дружину и побороться за Русь или же воссоздать степной каганат, попутно отняв у ромеев Крым. Мы говорили об этом.

Ромейский чиновник-катепан отравит Ростислава и будет за это побит камнями толпой в Херсонесе. Несчастный же князь-русич умрет даже в более молодом возрасте, чем его отец.

* * *

Последней радостью Ярослава стало рождение в 1053 году внука. «У Всеволода родился сын от дочери царской, гречанки, и нарек имя ему Владимир». Это знаменитый Владимир Мономах, биографии которого мы посвятили отдельную книгу. Внук не запомнил деда, а дед отнесся к Владимиру всего лишь как к одному из многочисленных внуков. Кто мог предвидеть, что этот внук когда-то объединит распавшуюся Русь, спасет киевлян от долгового рабства, обуздает русских и еврейских ростовщиков и покончит с киевской еврейской общиной – вышлет ее представителей из пределов Руси? Ту же операцию провернет в Чернигове другой внук – Олег Гориславич, последний русский каган.

…Ярославу тем временем стало совсем плохо, и в начале 1054 года он почувствовал приближение смерти. Тогда, как гласит летопись, умирающий каган призвал сыновей и разделил державу.

Конечно, Ярослав не раз и не два размышлял о том, как избежать очередного кровопролития братьев после смерти отца. Где гарантия, что отпрыски не перережут друг друга, как было после смерти Святослава Старого и после кончины Владимира Красное Солнышко?

Каган пришел к выводу о необходимости нового порядка раздела страны. В истории он получил название «лествичный счет», а впервые практиковался у тюркютов в VI веке.

Правители Великого Тюркского каганата (545–603), простиравшегося от Черного моря до Тихого океана, хорошо понимали, что удержать власть над огромной территорией с помощью прямолинейного насилия не удастся. Например, если передавать власть от отца к сыну, младшие дети начнут искать себе уделы на окраинах государства, легко отыщут сторонников и выйдут из повиновения. В принципе каждый новый каган мог убивать братьев; так будут делать османы в XV веке. Но для тюркютов это было немыслимо. Их архаичное общество не приняло бы такого насилия.

Обладая богатым воображением, тюркюты придумали довольно интересную систему управления. Титул кагана передавался не от отца к сыну, а от брата к брату. Империю поделили на уделы, и братья стали перемещаться друг за другом по служебной лестнице. Государство обрело прочность… но всё равно ненадолго. Пока братья сменяли друг друга, вопросов не возникало. Но когда вышли на сцену их сыновья, началась путаница. Кто должен получить власть во втором поколении? По идее, младшему брату наследовал старший племянник. Но если старший сын кагана умирал раньше отца – какова судьба внуков из этой линии рода?

Еще запутаннее становились отношения в третьем поколении. Кто старший в роде, кто младший, кому принадлежит больше прав? Путаница росла, борьба за власть усиливалась, внешние враги не дремали, и держава тюркютов распалась сперва на две части, западную и восточную (603), а потом и вовсе пала под ударами империи Тан, сложившейся к тому времени на берегах Хуанхэ и Янцзы. Восточнотюркютский каганат прекратил существование в 630 году, Западнотюркютский – в 657-м.

Ярослав Мудрый скончался почти через четыреста лет после гибели западных тюркютов. Знал ли он о практиковавшейся у них системе передачи власти или додумался самостоятельно? Вполне вероятно первое, хотя доказательств, конечно, нет. Вспомним, что самого Ярослава часть русичей называла каганом, то есть, вульгарно говоря, степным императором. Прямое указание на это имеется в «Слове о Законе и Благодати». Иларион говорит о киевском князе как о «кагане нашем».

Разумеется, это не говорит о связях русичей с древними тюрками, но свидетельствует о тесных связях со Степью, о знании степных обычаев и преданий. Среди них могли быть и рассказы о престолонаследии в не столь отдаленные от русичей времена тюркютов.

Так или иначе, в эпоху Ярослава Мудрого возникла система, которая удивительно напоминает закон о престолонаследии, принятый в Великом Тюркском каганате. Ее принято называть лествица, потому что князья чередовались, как кожаные четки; такие четки тоже именовались «лествица». Иногда люди несведущие переводят это слово как «лестница», что забавно.

Кстати, подобная лествичная система очень понравится соседним полякам и будет скопирована почти в точности в XII веке польским принцепсом (великим князем) Болеславом Кривоустым.

Это – реплика в полемике с уважаемым лингвистом и историком А.В. Назаренко, который сравнивал русскую систему с ранней системой франков. После Хлодвига франки применяли принцип т. н. corpus fratrum. Земля – собственность всего рода, братья ее делят, а после смерти одного из них начинается передел. Вроде передела пашни в соседской общине.

Но у франков нет верховного правителя, если только один из братьев не пережил или не перебил других. Нет и наследования территорий, кроме одного исключения. После Хлодвига в Австразии (столица – город Мец) наследовали друг другу отец, сын и внук, носившие имена Теодорих I, Теодорих II и Теодеберт. Но исключение, как часто бывало, лишь подтверждает правило.

В чем же суть новшеств, установленных на Руси? По лествичному закону великим князем Киевским становился старший сын Ярослава. Остальные князья должны были платить ему дань. Затем братья наследовали золотой стол киевский в порядке очереди. После смерти младшего брата великим князем становился его старший племянник. Если старший сын великого князя умирал еще при жизни отца, его дети теряли право на участие в лествице и становились изгоями.

Мимоходом заметим, что эта система не имеет ничего общего с феодализмом. Нет четкой привязки правителя к земле, нет сеньората. Есть воля великого князя и городовых общин. Оба начала борются между собой, и общинное, как мы увидим, побеждает.

Лествичный порядок на Руси оказался еще более нестабильным, чем у тюркютов, однако на протяжении нескольких поколений позволял удерживать иллюзию государственного единства. Но от усобиц и внутренних войн уберечься не удалось уже в первом поколении наследников Ярослава.

Обдумав всё, Мудрый призвал сыновей и продиктовал завещание:

– Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск.

Изяслав был назначен блюстителем правды и верховным арбитром.

– Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают.

«И так наставлял сыновей своих жить в любви». Из этого видим, что земля принадлежит всему роду, но его представители передвигаются по старшинству по служебной лестнице. Они не привязаны к определенному княжеству и имеют виды на повышение. То есть мотивированы на то, чтобы сохранять действующую систему.

Ярослав был сильно болен и приехал умирать в Вышгород. При нем находился младший сын – Всеволод, отец Владимира Мономаха («Ибо любил его отец больше всех братьев и держал его всегда при себе»). Отчего же страдал каган? Что послужило причиною смерти?

В связи с этими вопросами нельзя не отметить курьезное сочинение современного автора Д.Б. Наумова «Наследие Византии», изданное им за собственный счет. Суть небольшой работы проста: византийцы внедряли на Руси собственные стандарты политической культуры (что верно), главным из которых были политические убийства (что полная чушь). Наумов полагает, что ромеи отравили с десяток русских князей, одним из которых был Ярослав Мудрый.

С помощью отравлений византийцы хотели добиться политического подчинения Руси.

В случае с Ярославом дело было так. Вскоре после рождения Владимира Мономаха в Киев прибывает высокопоставленный ромей – будущий митрополит Георгий «с большой свитой». «Официальная цель визита – обучение в киевских церквях (так в тексте; правильно – в церквах. – С.Ч.) пению на восемь голосов. Вскоре после этого тяжело заболел князь Ярослав и в 1054 г. скончался» (Наследие Византии. С. 73). На самом деле в новгородско-софийских летописях мы встречаем известие, что на Русь пришли «демественники-певцы» в количестве трех человек, дабы учить русичей пению на восемь голосов. Случилось это по меньшей мере за год до смерти Ярослава (в 1052-м). Демественники – это доместики (здесь: учителя).

Нет, можно, конечно, и не обращать внимания на эту чепуху. Барьеры для публикаций давно сняты, многим хочется высказаться, но сколько можно насиловать бедную Клио? Затянувшаяся шутка Фоменко о «новой хронологией» принесла ее автору много денег в 90-х годах XX века, когда растерянный от обилия информации и пока не разучившийся читать обыватель готов был массово потреблять тексты в бумажном виде и платить за них немалые деньги.

А публика? Много ли ей надо? Она не изменилась. Позавчера читала взахлеб русофобские книги Виктора Суворова, затем переключилась на псевдопатриота Фоменко. Теперь вот слушает внимательно лекции не пойми кого не пойми о чем.

Чего же мы требуем от скромного автора «Наследия Византии», который вряд ли имеет шансы попасть в компанию лекторов-разоблачителей на вышеупомянутом сайте? Ну хотя бы следования фактам без подтасовок. Упоминание Георгия неосновательно. Митрополит Георгий прибыл на Русь не ранее 1062 года.

Однако вывод автора приведенной работы ошеломляет: «В отравлении князя, несмотря на явное наличие мотивации у Византии, никто из историков империю не заподозрил, видимо, ввиду преклонного возраста Ярослава. Но сразу после его смерти византийский патриарх заменяет киевского митрополита русича Иллариона (так в тексте; обычно пишут «Иларион». – С.Ч.) греком Ефремом, который уже в 1055 г. по наговору вершит суд над первым русским епископом Лукой Жидятой».

Лука служил в Новгороде, но не был первым русским епископом. Первым был Ефрем Новгородский, занявший кафедру после смерти своего преемника и учителя Иоакима. Но этот русич не нравился Ярославу, и Мудрый заменил его Жидятой. Что касается самого Жидяты, то есть версия, что это вообще не русский человек, но еврей-выкрест. Детали, мелочи, но зачем передергивать факты ради того, чтобы доказать отравление Ярослава? И почему оно выгодно византийцам?

Да и вообще, какое отравление? У князя переломаны ноги в боях, одна нога короче другой, в тазобедренной области скопился гной; Ярослав Мудрый испытывает жуткие боли и мучительно умирает. Ромеям и стараться не надо, даже если они заинтересованы в убийстве. Хотя – с чего бы? Император Константин Мономах отдает свою незаконнорожденную дочь за русского княжича Всеволода, на свет появился внук… О войнах между двумя странами больше нет и речи, отношения с русскими нормализуются. В чьей больной голове может появиться мысль отравить полумертвого киевского кагана ради не пойми каких целей, да еще и с риском поссориться с «тавроскифами», как звали ромеи русских? Оставим вопросы. Этот этюд приведен исключительно для того, чтобы читатель был бдителен, учился работать с информацией и отличать ложные цели от истинных.

«И приспел конец жизни Ярослава, и отдал душу свою Богу в первую субботу поста святого Федора». Это случилось 20 февраля 1054 года.

«Всеволод же обрядил тело отца своего», возложив по языческому обычаю на сани, «повез его в Киев, а попы пели положенные песнопения. Плакали по нем люди; и, принеся, положили его в гроб мраморный в церкви Святой Софии. И плакали по нем Всеволод и весь народ, Жил же он всех лет 76». Последняя дата, как мы попытались доказать в начале книги, неверна, но не будем возвращаться к сказанному и помолчим над телом мудрого властителя Руси, который приносил ей горе и счастье.