Петербург известен своими дождливыми вечерами и странными историями, объяснить которые не всегда получается даже самим участникам событий. Это одна из них.
Содержит нецензурную брань.
Мы с Юлием сидели в летнем кафе в Мадриде. Стоял умеренно-жаркий день – из тех, которые обманчиво хороши, пока светит солнце, но, стоит ему сесть, как ты жалеешь, что не захватил с собой хотя бы легкой куртки. Оба мы откровенно маялись в этом не самом интересном городе. Юлий – из-за очередного внутреннего кризиса, я – из-за прилипчивого испанского любовника, который за одну совместную неделю успел мне осточертеть, если не сказать хуже.
– Он называет меня Артурито! – жаловался я, прикуривая новую сигарету. – Мне что – десять лет?
– Что-то знакомое, – Юлий нахмурился, глядя мимо меня на залитую солнцем улицу.
– Ок, все круто, впервые в истории не твое, а мое имя! – распалялся я все больше. – И теперь я понимаю, как обидно было тебе в бытность Юли, Юленьки и Юляши, но мне глубоко за тридцать – я вовсе не Артурито!
– Это же местный колорит, – Юлий все еще хмурился, – Федерико, например, Энрико…
– Я же зову его Фернандо, а не Федей ради колорита!
– Вспомнил! – Юлий неожиданно хлопнул ладонью по столу. – Артурито, ну точно! Ты забыл, что ли? Не верю!
И я тут же вспомнил.
Этот Артурито был не первым в моей жизни. Точнее, я-то был первый раз Артурито, а вот имя это уже случалось. Действительно, и как я мог забыть? Мгновенно жаркий и сухой Мадрид сменился у меня промозглым мокрым Питером. Темная арка, жуткий шум от барабанящего по железному козырьку дождя, какое-то неопределенное время суток – то ли вечер, то ли уже ночь, третья распитая бутылка Блейзера, много пива, споры наполовину на английском, наполовину на русском.
Приехавших откуда-то из-за бугра парней принимал Юлий и его дружбаны, я туда затесался случайно – очень хотелось выйти из дома тем вечером. Меня терзала безответная влюбленность, потерянная работа, и вообще все было как-то до обидного паршиво.
У иностранцев был один день. Они мужественно вытерпели Эрмитаж, все достопримечательности, шаверму и вот – после всего этого – выпивку в жутких условиях. Тогда нам, конечно, эти условия таковыми не казались. Была какая-то причина, по которой нельзя было пить в более приличном месте. Скорее всего – отсутствие денег и этого самого места. Не помню. Помню только, что иностранцев было трое, а нас, кажется, четверо. Из этих троих одного я сразу определил как футбольного фаната – у него висел какой-то яркий шарф на шее, а поверх него – еще один – уже Зенитовский. Второй чувак был какой-то тоже типичный – громко ахал, смеялся и вообще выражал эмоции не по-русски. Помню, меня тогда это раздражало сверх меры. Особенно – поведение Юлия, который как-то очень легко европеизировался и ахал, смеялся так же. А еще – перебивал, говорил, не затыкаясь, курил, пил и перетягивал все внимание на себя. Последнее он вообще очень любил, но тогда я не понимал всей прелести такого товарища рядом. Я тогда вообще был не в духе. Юлькины друзья вторили ему, каждый с пивом, которым запивался Блейзер. Все, включая меня, стояли уже не слишком ровно.
Третий заграничный гость был молчаливый, какой-то худенький и невзрачный. Даже в темноте арки была видна его смуглая кожа, острые скулы и непропорционально широкий рот. Мне он напоминал какого-то цыганенка и вызывал что-то среднее между брезгливой неприязнью и жалостью. Чем-то он напоминал Юлия, но тот внешность компенсировал наглостью и харизмой, а этот пацанчик как-то совсем терялся на фоне нашей пьяной толпы.
В какой-то момент я понял, что у меня закончились сигареты, и попытался стрельнуть у кого-нибудь из своих, но пацаны как раз устроили жуткий спор на тему, в какой стране жить лучше, и докричаться до них мне не удавалось. Неожиданно моих губ коснулся фильтр, удерживаемый чужими пальцами, – мелкий иностранец давал мне покурить свою. Молча. Я, будто из вежливости, затянулся, подспудно замечая влажный теплый кончик фильтра, выпустил струю дыма. Его сигареты были крепче моих, с жестким привкусом табака, марка была иностранная, я такую не знал.
– Спасибо, – поблагодарил я его по-английски.
– Тебе надо было, – произнес он ровным хриплым голосом, и я удивился, как в этом тщедушном теле мог скрываться такой тембр.
– Откуда ты знаешь?
Он только пожал плечами, тут же затянувшись сам. Мне стало любопытно.
Я пригляделся к нему внимательнее: темная кофта на молнии с капюшоном, закрывающим чуть ли не половину лица, рост ниже среднего, тоненькие ножки в узких джинсах, поношенные кеды – темные от дождя. Вид у него был какой-то совсем подростковый. На узком лице поблескивали темные южные глаза. Смотрел парень куда-то вниз и вбок, но, каждый раз, когда затягивался, весь как-то вскидывался – распрямлял плечи дерганым движением, будто неожиданно просыпался. На какой-то момент я завис, рассматривая его, а потом неожиданно он поймал мой взгляд и, глядя мне прямо в глаза, четко произнес своим хриплым странным голосом:
– Отсоси.
Это прозвучало так странно, учитывая все обстоятельства, что я даже не стал переспрашивать, будучи уверен, что ошибся.
Тем страннее было то, что случилось буквально через несколько минут. Подворотня, в которой мы тогда нашли приют, относилась к задней стене жилого дома. Не нее выходило только одно окно, и то не светилось. Зато во дворе было несколько гаражей, за которые обычно все бегали поссать. Именно там я и оказался, влекомый какой-то почти что мистической силой, иначе мне сложно это объяснить даже сейчас.
Цыганского вида парень шел впереди, засунув руки в карманы своей кофты, горбясь под ливнем и неразборчиво шлепая по лужам. Я плелся за ним, не особенно понимая, какого хрена, собственно, происходит. Юлий, заметив наш отход, крикнул меня, но я махнул рукой – отвали.
Гаражей было два. Один был даже скорее какой-то пристройкой к дому. С его покатой крыши лило нещадно, но парня, похоже, это совершенно не смущало. Прислонившись к мокрой ржавой стене, он как-то устало выдохнул, потянул меня за руку и накрыл ею свой стояк. Я ошалело смотрел на него, беспрестанно смаргивая капли с ресниц.
– Ты уверен?
Вопрос звучал нелепо – парень был само спокойствие, будто ничего естественнее минета от незнакомца ситуация не предполагала. Тем не менее, он ответил чуть усталое: «Да». Расстегнул ширинку и расставил ноги шире. Не знаю, почему я тогда не возмутился, не послал его к черту, не двинул по роже, в конце концов. Этот парень не нравился мне внешне, я его совсем не знал, я был влюблен и страдал. Я совершенно точно не искал никаких сомнительных удовольствий под дождем. Да я даже не знал его имени!
– Меня зовут Артур, – сказал я зачем-то.
По-английски это звучало как «Афэ», но парню, похоже, было глубоко плевать. Он рассеянно кивнул, словно я сообщил ему, сколько сейчас времени. А потом приглашающе мотнул головой, и я опустился на колени.
Позже я вспоминал это как нечто, что было не со мной. Дождь усилился, мои джинсы насквозь намокли, по лицу текло, рот был полон слюны, дождя, чужого члена. Но я прикрыл глаза и растворился в происходящем. Остался только шум капель, барабанящих по крыше и горячая твердая плоть – такая вкусная, соленая, живая – среди холода вокруг меня. Я цеплялся за этот жар все стремительнее, доставляя тем самым удовольствие в первую очередь себе, будто добывал тепло из чужого тела, пил его все с большей яростью. Сюда примешалось сразу все – дурное настроение, разочарование, усталость, декадентские идеи, витавшие тогда и в моем окружении, и в моем сознании. Я сосал незнакомому парню в какой-то дыре города, а сам будто пил с богами – так хорошо и оздоровляющее на меня действовало это.
Очень быстро я увлекся и уже вовсю подключил руки – гладил тонкие бедра, облепленные мокрой джинсой, забирался под кофту, чтобы почувствовать жар тела, и двигал губами все быстрее и быстрее, сам не понимая, тороплю ли я к развязке себя или его.
Он кончил бурно, напоследок обжигая меня до самого нутра. Отстранился, чтобы застегнуть ширинку, потом наклонился ко мне – все еще стоявшему на коленях и смутно понимающему, что сейчас произошло – чмокнул куда-то в висок и пожелал быть счастливым.
Так и сказал:
– Be happy!
Из арки нам стали кричать, что пора расходиться. Я услышал, что подъехало такси, как иностранцы позвали своего друга. Похоже, им все же надоело пить с русскими на холоде.
– Артурито!
Мой странный любовник крикнул в ответ что-то на неизвестном мне языке, похлопал меня по боку и спешно пошел к своим. Я ошалело поднялся, держась за острый угол гаража, уставился на свои грязнющие колени, на мокрые снаружи и внутри джинсы и застыл, не понимая до конца, что же сейчас произошло и почему.
Через минуту меня нашел Юлий. Он прибежал как обычно взмыленный и встревоженный. Обнаружив меня, сделал логичный вывод, что мне хреново, предложил проводить домой. Я таращился на него, не решаясь рассказать, что только что произошло.
Он все понял сам, оценив распухшие губы и нетипичный для этой погоды румянец на щеках. Узнав, как обстояло дело, принялся распекать меня за беспечность, приговаривая, что неизвестно, что это за Артурито вообще и как можно так себя не уважать, чтоб вот прям здесь, в дерьме…
Я его не слушал особенно. В кармане моей куртки нашлась пачка тех самых иностранных сигарет.
Уже тогда в моей жизни бывали случайные встречи, но все-таки не в таком формате. Мы плелись с Юлием по мокрым улицам (не помню, куда тогда запропастилась остальная часть компании), и я был на удивление спокоен, будто только что не сосал чужой конец, а выспался или защитил курсовик.
Меня не угнетал дождь, моя безответная влюбленность, смутные планы на ближайшие годы, безденежье, вообще ничего. Чудотворный минет! Потом я так и окрестил его, пытаясь как-то искусственно опошлить все, что со мной тогда случилось. Не получалось.
Во-первых, из-за пресловутого «happy», которое потом надолго прилипло ко мне, истребив и влюбленность, и безденежье, и вообще все хреновое, что тогда у меня было. Во-вторых, потому что Артурито не существовало. Точнее, такого, какой случился у меня. Через пару дней на почту Юлия скинули архив с фотографиями той прогулки. На них были мы четверо, два знакомых иностранца и третий – совершенно другой парень – ничем не походящий на моего Артурито. Мы с Юлием пытались провести расследование, выяснить, кто же в тот вечер так удачно подкатил ко мне, но ничего не вышло. Никто не помнил цыганского типа паренька, все пожимали плечами. Парень с таким же как у меня именем возник на какие-то полчаса и тут же испарился. Если бы не пачка сигарет, я бы решил, что выдумал его.
Сигареты эти, кстати, оказались никакие не европейские. Поисковик выдал мне что-то на арабском языке. Сперва я пытался разобраться, но потом меня отвлекли повседневные заботы. Я хранил пустую пачку еще, может, полгода, а потом она куда-то пропала. Не буду врать, возможно, тогда и закончился период моего счастья, а может эти события были никак не связаны.
***
– Как я мог забыть?
Я покачал головой, сбрасывая с себя этот внезапный поток воспоминаний.
– Записывай, что ли, – хмыкнул Юлий, – это ж история, достойная Эдгара По! Таинственное существо, принуждающее к сексу!
– Инкуб?
– К мужчинам вообще приходит суккуб, – не удержался и сумничал Юлий, – но это женский образ, так что у тебя может и инкуб был. Но он тебя не убил, так что ты счастливчик.
– Но что за дебильное имя – Артурито? – не унимался я. – Как вышло, что его звали так же?
Юлий беспечно пожал плечами, уже утыкаясь в телефон, где ему пришло что-то. Я допил кофе, глянул на часы и понял, что нам пора бы выдвигаться, если мы хотим что-то успеть до сиесты.
– Я серьезно, кстати, – выдал мне Юлий когда мы уже расплатились. – Тебе бы стоило записывать их.
– Моих любовников?
– Истории. Про тебя, про город, про всех нас. Ты всегда хорошо писал и упорства тебе не занимать – можешь долго и муторно делать что-то. А историй хватает.
Я отмахнулся, мы вышли на плавящуюся под ярким солнцем улицу, а перед моими глазами то и дело вспыхивали огни вечернего города, смещенные слоем дождя.
В тот же вечер, дождавшись, когда мой испанский приятель уснул, я сел у окна, и начал вспоминать.