<p>Алэн Акоб</p> <p>Повести, рассказы, миниатюры</p>

Шум да суета

Вася Попаданцев и Коля Лохин были абсолютно незнакомы друг с другом, хоть и жили в одном городе. Кто бы мог представить, что вскоре их пути сойдутся в абсолютно противоположных направлениях, при исключительных обстоятельствах, в одно прекрасное утро летнего дня в современном мегаполисе.

В тот злосчастный день утро у Васи ничем не отличалось от других, он побрился, подмылся, поцеловал супругу, не забыв пожелать ей доброго дня, и на прощание напомнил о туалетной бумаге, которая заканчивалась. Спустился во двор, завёл машину и поехал на работу в наипрекраснейшем расположении духа, о чём свидетельствовала его попытка напеть модную песенку в унисон с магнитолой на стареньком джипе, подаренном тёщей.

У Коли Лохина также начиналось обычное утро, супруги у него не было и, как следствие, тёщи, которая могла бы подарить ему машину, тоже. Жил он один, по вечерам ел котлеты, запивая их недорогим пивом. Как и Вася Попаданцев, в тот день утром он спустился во двор, завёл машину и поехал на работу.

Проезжая поворот на дороге, Вася выехал на прямую, только начал идти на ускорение, самозабвенно слушая гул мотора, как ему пришла эсэмска от супруги: «Мама бу. вечер. купи смет. сыр. масл.». Протянув руку за телефоном, он собрался уже отвечать, набирая большим пальцем ОК, при этом замедляя слегка ход машины, как ему в зад на огромном внедорожнике влетела Соня Зелёная.

Нет, Соня не была блондинкой из анекдотов, которые попадают в разные смешные ситуации на машинах, наоборот, она была жгучей брюнеткой с тату на шее в виде ящерицы, означающей у некоторых племён Полинезии олицетворение мудрости и удачи. Как раз сегодня у неё была важная встреча с боссом в американской фирме, куда она собиралась устроиться на работу. Поэтому по дороге она с ужасом вспомнила, что забыла впопыхах нанести губную помаду. Беглого взгляда на потрескавшиеся губы в зеркальце заднего вида в салоне было вполне достаточно, чтобы наехать на задний бампер Васи Попаданцева. Раздался треск… толчок, испуг, шок, досада и катящиеся слёзы из накрашенных глаз, предательски растекающиеся чёрными ручейками по щекам, замазанным кремом от морщин.

Вася подошел к машине с плачущей девушкой, ему было достаточно одной минуты, чтобы после беглой оценки нанесённого ущерба заиметь своё мнение о водительских способностях виновницы происшествия. Но так как он был джентльменом, и не только в душе, но и в манерах, он подошёл к открытому окну машины и, стараясь сохранять спокойствие, спросил:

– С вами всё в порядке, девушка? Эвакуатор вызывать?

Бледная, вцепившись в руль окостенелыми пальцами, Соня молчала, лишь волнующаяся грудь из глубокого выреза на платье предательски выдавала её состояние.

В это самое время по встречной полосе ехал Коля Лохин. Увидев аварию, он притормозил и на малом ходу стал с любопытством рассматривать происшествие.

– Чё зыришь – глаза пузыришь, – раздражённо закричал ему Вася, видимо, ища козла отпущения для душевного облегчения.

– Поехал дальше! – внезапно очнувшись, орала Соня в открытое окно, присоединившись к Васе.

Поняв, что это ему кричат, Коля резко притормозил, подумав, может, помочь надо (сегодня ты, завтра я), и спросил у них, крича:

– Эвакуатор вызвать?! – В ответ ему стали крутить пальцем у виска.

– Чяго? – вытянув удивлённое лицо из открытого окна, переспросил он.

В это же самое время, не справившись в последнюю минуту с управлением, тормозя со всей силы, ему в зад въехал зав овощным складом Степан Семёнович, который так же спешил на работу, как и все остальные.

В Семёныча влетел Эрнест Гаврилыч, антиквар с улицы Пронина. Пётр Николаич опаздывал к Галочке, которая битый час ждала его около кафе, и тоже спешил, поэтому не преминул смять задний бампер Гаврилыча в гармошку. В него через минуту въехал слесарь Вася, который спешил к жене Петра Николаевича пятый раз за неделю починять водопроводную трубу, которая никогда не протекала.

Мой друг Лёвушка

Эта невероятная история произошла с нами в одном из городов нашей юности. Если вы спрашиваете, в каком именно, то я отвечу вам сразу: неважно, где это было. Она могла произойти в любом другом городе, так как города в основном похожи один на другой, как и люди, кошки, собаки, воробьи, проживающие в них. Это было в то эпохальное время, когда улицы городов по утрам мылись машинами с брандспойтом; за клумбами с цветами ухаживали опытные садовники; на заасфальтированных дорогах были чугунные люки с решётками для водоотвода; на каждом переулке стояли автоматы с газированной водой, телефонные будки, парикмахерские, киоски с газетами, а знаменитое мороженое «Лакомка» продавалось пухленькими тётеньками в белых халатах прямо на улице. Казалось, было всё, чтобы человек чувствовал себя в безопасности, а его жизнь была беспечной и комфортной на улице, а нет, простите, было одно существенное упущение, пробел, можно сказать, – это общественные туалеты. Насколько современный человек зависит от существования метко прозванного народом нужника, судите сами. Каждому из нас приходилось хоть раз в жизни бежать со всех ног к месту, где можно было избавиться от непосильной ноши, готовой вырваться из нас на свободу в любую минуту. И каким счастливчиком вы чувствовали себя, когда удавалось добежать.

Было бы несправедливо утверждать, что туалетов совсем не было, они были, но в таком малом количестве, что это вынуждало людей идти на самые невероятные ухищрения, чтобы облегчить свою натуральную потребность. Но всё по порядку.

В тот злополучный день, а по-другому его не назовёшь, уж очень не хотелось идти в школу, учебный год подходил к концу, серые будни, школа-дом, дом-школа, решили мы сачкануть. Три друга сделали выбор – пройтись да прогуляться в центре города. Можно сходить, например, в кинотеатр, да и много чего ещё можно придумать, когда ты молод и полон необузданно беснующихся гормонов. Одним словом, сбежали мы с уроков самым бесстыдным образом. Встретились возле школы, сели в автобус номер восемь, едем. Тут Славка говорит, он вообще очень много говорит, иногда такое скажет, что стоишь и думаешь, это он серьёзно или шутит, а может, издевается над тобой:

– Выхожу я сегодня утром из дому, мне навстречу чёрный кот, остановился, смотрит мне прямо в глаза, ухмыляется.

–Ты уверен, что он ухмылялся? – спросил не без ехидства Лёва, это мой друг, как и Славка, его мать Евгения Петровна зовёт его иногда Лёвушка, он страшно злится, когда мы его так называем, не от вредности, конечно, а так, потрещать.

Ну всё, началось, эти двое как сойдутся, так будут спорить из-за каждой мелочи, а мне весь этот базар слушать приходится.

– Я никогда не ошибаюсь и прекрасно различаю, когда кот смеётся или ухмыляется. – Ох, как я не люблю это «я никогда не ошибаюсь», эта излишняя самоуверенность его до добра не доведёт когда-нибудь.

– А как он тебе дорогу перебежал, слева направо или наоборот? – не унимался Лёва.

– Без разницы!

– Если справа налево – это хорошая примета!

– Ты думаешь, я помню? – с ноткой раздражения.

– Я вот не верю в приметы – ни в кошек, ни в рассыпанную соль, ни в разбитое зеркало, – решил я вмешаться, пока они совсем не разругались.

Старенький автобус, всхлипывая ржавыми рессорами, медленно катился по дороге. Поздняя весна умудрилась вдохнуть жизнь даже в наш пыльный город. Вокруг всё дышало спокойствием новой жизни: клумбы с цветами, городские деревья, свежевымытый асфальт, даже голуби воспрянули духом и занялись всерьёз брачными танцами, только бездомный пёс дрожал в ожидании подачки от прохожих под огромным плакатом женщины с ребёнком, призывающим к миру.

Не доезжая до центра города, мы вывалились из автобуса на остановке им. Клары Цеткин и пошли по улице Фрунзе, шутя и насмехаясь, над чем только могут паясничать молодые люди старшего школьного возраста, как вдруг Славка говорит:

– Э, смотрите, девчонки идут, тоже втроём, как мы, вроде хорошенькие.

– Пошли знакомиться, – тут же воспрянул духом Лёвушка. Ну вот, началось, их послушать, так они уже успели переспать не с одной женщиной. Порой ведут себя так, словно они на много лет старше, чем есть на самом деле, а я больше чем уверен, что оба они хорошие трепачи, да вдобавок ещё и мальчики невинные, но что делать, приходится терпеть их бахвальство, друзья как-никак.

– Здравствуйте, девушки, к кинотеатру как пройти, не подскажете?

– Мы как раз идём в ту сторону.

– Прекрасно, тогда пойдёмте вместе. А вам кто-нибудь говорил, что вы чудно красивые? А где вы купили такие красивые глаза? А что щас идёт в кинотеатрах?

– Очень многие нам это говорят! – Обычно Лёвку отшивают уже на третьей фразе.

– Да? А я думал, мы первые, кто заметил.

– Индюк тоже думал, да в суп попал, – отпарировала одна из них, с укоризной посмотрев на него.

Ох, нельзя Левушке такое сразу говорить, он способен и нагрубить, тут вовремя вмешался Славик:

– Да не слушайте вы их (почему-то их, я вообще ни слова не проронил) – они шутят, не правда ли, парни? – посмотрев с деланой важностью в нашу сторону, не оставляя нам ничего другого, как дружно закивать головами, только я кивнул разок-другой, а у Лёвушки она продолжала качаться ещё минуты три, пока я его не ткнул локтем в бок.

Вместе с нашими новыми, две минуты как знакомыми незнакомками мы разделились на пары и, весело болтая, пошли по улице вверх на одну из площадей, которая носила имя Пушкина и, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в достоверности её названия, стоял бронзовый памятник поэта с внушительными бакенбардами, мода тех времён.

Мою новую знакомую звали Марина, она ученица девятого класса, довольно недурна собою, на редкость умная, как мне показалось, разговорчивая и стройная особа, я уже почти не слышал, о чём она говорила, потому что думал всё время, как бы выбрать момент с ней поцеловаться. Я поставил перед собой цель и решил её добиться любой ценой. Мне тогда очень нравилось целоваться с девчонками, я и сейчас не прочь, особенно когда они закрывают глаза от удовольствия. Уже почти полчаса как мы идём вместе, пришло время расставаться, оказалось, они занимаются балетом и боятся опоздать. Так что пригласить в кинотеатр, где можно было бы с ней спокойно поцеловаться, не представлялось никакой возможности, хоть Лёвушка и пытался им предложить пропустить занятия.

Расставание было тёплым, но сдержанным, девушки моих друзей попрощались за руку, а моя меня чмокнула в щёку и густо покраснела, все засмеялись. Порой я бываю таким ослом, что потом мне просто стыдно за самого себя. Вместо того чтобы сказать ей что-нибудь ласковое, обнять или попросить номер телефона, я выдавил из себя «спасибо», продолжая безмолвно смотреть на её светло-серые глаза с длинными ресницами, ну скажите мне, только честно, не тупица ли я, аж самому противно.

– Вот мой телефон, – предложил первым Славик и стал записывать номер на клочке какой-то бумаги. После обмена телефонами и дежурными шутками мы расстались, я судорожно сжимал в руке бумажку с цифрами, написанными её рукой, как бесценный трофей, и смотрел ей вслед, пока меня не окликнули мои товарищи. Мы спустились вниз по Маяковского на остановку, чтобы возвратиться домой, как неожиданно Лёва остановился и говорит:

– Парни, что-то у меня в животе урчит!

– Поурчит и пройдёт, – успокоил я его, но не тут-то было, если ему в голову что-то взбредёт, то он с этой мыслью не расстанется ни за что, и начнёт она у него в голове колесить до тех пор, пока он не станет рабом её, начнёт он тогда поклоняться ей, в жертву себя приносить до тех пор, пока она не станет его сущностью.

– Ай, что-то сильно крутит, в сортир мне надо, парни, ой не могу, – запричитал он.

– Вот меня раз так скрутило, что…

– Да подожди ты со своими рассказами, – одёрнул я Славика. – Что, вообще не можешь терпеть? Скоро уже дома будем, до остановки же дойдёшь.

Тут Лёва замотал башкой, да так сильно, что я аж удивился его способности так шевелить головой. Теперь он уже сидел на корточках, обхватив живот, охая ахая. Тут он перестал мотать головой и посмотрел на меня так, словно я был его единственным спасителем и решал его судьбу, тут снова вмешался Славик:

– Чего ты мучаешься, сходи в кусты, делов-то!

– Где он тебе кусты тут найдёт, лопух, ты что, не видишь, что мы почти в самом центре города?

– Тогда до кинотеатра надо идти.

– Не дойду я, пацаны, ей-богу, не дойду, – взмолился Лёва.

– А почему бы тебе не сходить в подвал, в погреб, – не заставляя себя долго ждать, посоветовал Славик.

– В какой ещё подвал… – с недоверием протянул я, ох, чувствует моё сердце что-то неладное.

– Всё, что естественно, то не безобразно, – подняв палец вверх, словно Цезарь, заявил Слава и продолжил развивать свою мысль, а когда он этим занимается, даже усопшие философы античности переворачиваются в своих гробах:

– Почти во всех жилых домах есть подвалы, где бережливые граждане хранят свои запасы – варенья, компоты, соленья и прочую вкусную снедь, самое безопасное и спокойное место в любом здании.

– Так они же все на замке, закрыты.

– Допустим, не все, иногда забывают закрывать, порой руки бывают так заняты банками, из-за чего невозможно закрыть дверь за собой.

Положение оказалось безвыходным – прямо в центре большого города сидит на корточках молодой здоровый парень и корчится в страшных муках всего лишь потому, что ему приспичило, а до ближайшего туалета идти целый час. Пришлось последовать дружескому совету – идти искать подвал, хотя, честно вам скажу, я не был сторонником этой авантюры с самого начала.

Мы зашли в первый попавшийся переулок и оказались перед большим серым зданием с развешанным на верёвках сохнущим бельём и кучей крикливых детей, играющих в песочнице под зорким присмотром строгих бабушек, грызущих семечки на лавочке. Остановившись перед первым попавшимся домом, мы с Лёвушкой остались ждать, а Славик пошёл осматривать подвальные помещения. После четвёртого подъезда он радостно помахал нам рукой, подавая знаки, что дверь открыта. Лёвушка со всех ног бросился бежать в подъезд, видно, его терпение по удержанию добра подходило к концу, что грозило ему обделаться в любую минуту. Мы со Славкой сели на скамеечку, посмотрели друг на друга и рассмеялись, принявшись терпеливо ждать товарища.

Ждать пришлось недолго.

В подвале, куда зашёл Лёвушка, конечно, была чёрная темень, он с трудом нашёл укромный уголок где-то под форточкой в виде дворцовой амбразуры. Едва успев наложить свою первую кучку, он заметил, как предательски зажёгся свет в коридоре, и чей-то громовой голос с хрипотцой произнёс:

– Твою дивизию, опять тут кто-то насрал, сто раз этим хреновым пенсионерам объяснял, что дверь за собой закрывать надо на ключ! А ты что тут делаешь? – с удивлением смотря на бедного Лёвку.

– Я… я… я… извините, пожалуйста, я всё тут приберу за собой, прямо сейчас.

– Так это ты тут хезаешь каждый день, засранец грёбаный, убирай сейчас же!

Через некоторое время из глубины подъездного сумрака вышел здоровенный детина в возрасте, сильно напоминающий полковника в отставке, с трёхлитровой банкой солёных огурцов под мышкой, предусмотрительно придерживая свободной рукой дверь на рессорах. Вслед за ним появилась поникшая фигура Лёвушки. Сутулясь, он вышел с вытянутыми руками, что-то неся в ладонях, напоминающее по цвету и консистенции человеческие фекалии, одновременно с самой очаровательной улыбкой заискивающе смотрел на верзилу с бронзовым лицом командора. Я даже не предполагал, что Лёвушка способен так слащаво улыбаться. Пройдя пару шагов в направлении двора, он повернул голову и начал горячо благодарить освирепевшего, словно раненый зверь, жильца пятиэтажки. В ответ на любезности детина отвесил ему такой силы поджопник, что нам со Славой показалось, будто ступни бедного Лёвушки оторвались от земли на какие-то доли секунды, содержимое ладоней плюхнулось на облезлый бетон подъезда светло-коричневой бляшкой, а поддатый детина, потеряв равновесие, закачался, словно маятник на фортепиано, и выпустил банку с огурцами из рук, которая тут же разбилась вдребезги.

Бесконечно вспоминая чьих-то матерей, собачьих самок и тружениц древней профессии, он повернулся и, грозя Лёвушке ещё возвратиться и показать ему не только кузькину мать, исчез в проёме обшарпанного подъезда. Мы со всех ног бросились к другу, он посмотрел на нас отрешённым взглядом обречённого и тихим голосом сказал:

– Вы не беспокойтесь, главное, я всё уберу за собой, даже запаха не будет.

– Лёвка, ты что, сдурел, что ли! – заорал я ему чуть ли не прямо в ухо. – Бежим отсюда! – И не дожидаясь ответа, толкнул его, чтобы он очухался. Втроём мы мчались по улице, как стадо обречённых антилоп от преследующего их гепарда, даже не оборачиваясь. Нам вдогонку неслись крики с проклятиями обезумевшего от разбитой банки огурцов отставного полковника теперь уже с метлой и подмогой из жильцов. Когда мы оказались на достаточно далёком расстоянии, чтобы не бояться их, я всё-таки успел обернуться и показать им средний палец.

Наш бесславный финиш оказался у автоматов с газированной водой, переводя дыхание, я стал искать пару копеек в кармане и с ужасом обнаружил, что потерял всю мелочь, пока бежал, и номер телефона моей новой знакомой. Благо, у Славика были деньги, он купил стакан газировки, чтобы полить на руки Лёвушке, который постепенно начал приходить в себя после стресса.

Мы посмотрели друг на друга и стали судорожно смеяться, особенно выделялся своим смехом Лёвушка, он аж закатывался нервным смехом, запрокинув голову, отчего его кадык ходил вниз-вверх, как заводной. Неожиданно он вдруг отвесил увесистую оплеуху Славке, перестал ржать и начал на него орать:

– А всё ты виноват, всезнайка грёбаный, советчик хренов! – кричал он.

– Вот делай после этого людям добро, а они тебе чем платят, – не отставал другой, оглушённый всплеском эмоций и хлопка в ухо. Пришлось срочно встать между ними, пока их взаимные обвинения не переросли в драку.

Урок балета подходил к концу. Окончив экзерсис у станка, девушки поспешили в раздевалку, сделав прощальное плие. Все они были рады возвратиться домой, хотя там их ждали уроки, остывший ужин и немытая посуда. Снимая пуанты с ног и вспоминая встречу с ребятами, Марина спросила подружек:

– А вы опять чужие номера телефонов подсунули парням?

– Я всегда даю бабушкин, у меня с ней договор, она и поболтать любит.

– А тот смешной был, как его звали?

– Лёвушка.

– Точно, Лёвушка, конечно, ерунду ему написала, просто набор цифр, а ты?

– А я настоящий дала!

– Ой, ты что, влюбилась?

– Не знаю.

Стрит-арт

Рассвет в окне однокомнатной квартиры не всегда начинается добрым утром. Даже некоторые законопослушные граждане весьма резонно считают, что утро иногда бывает добрым, а иногда нет, причин для этого очень много.

У соседей сверху всю ночь шумели гости, вроде как справляли день рождения, только непонятно, зачем стекло в окне разбили; слева поселились молодожёны – охи да ахи каждый вечер; вой сирен, где-то за домом сгорела машина, скорее всего поджог; коты с кошкой страстно вопили; храпела жена, – и вот только под утро, когда среднестатистический обыватель начинает засыпать, – его будит занудный звон будильника.

– Катти, где кофе?

– Там же, где и вчера.

– Его там нет!

– Разуй глаза, посмотри получше, – натягивая одеяло на уши, – будь добр, дай мне поспать немножко, – зевая.

Чайник: – Кто-нибудь понял, почему этот осёл меня на газ поставил, если кофе из кофеварки пить собирается? – Чайник был новый, эмалированный, с блестящими боками, подарок тёщи.

Бокал из-под вина: – Вчера он чай пил из меня, разве поймёшь этих придурков.

– Катя, нашёл! Кофе-то оказалось этажом ниже в шкафу, это ты его переставила?

– Иди в жопу, Артур!

Кухонный шкаф: – Ну всё, щас начнётся.

Ведро с мусором: – Как всегда, пора привыкать, хорошо хоть посуду не бьют, вчера в меня выбросили ложку и два ножа, потом весь вечер искали.

– Да, ты права, Кэт, я в жопе, ты даже не представляешь, в какой я жопе после того как женился на тебе!

– Так разводись и иди отсюда, кто тебя держит!

– Катти, а сахар где, ведь рядом был?

– А вот сахар кончился, дорогой, надо купить.

Чайник: – Сегодня вроде не очень ругаются, с чего бы это?

Газовая плита: – Да ну их, вчера психанул этот недотёпа и две тарелки разбил сдуру, хорошенькие такие, красивые, в цветастых платьицах в горошек. – Из кухонного шкафа раздалось всхлипывание тарелок. – Не горюйте, подружки, может, новые скоро купят.

Тарелки: – Не надо нам новых, – нервно зазвенев, – мы наших сестёр хотим, и Катька дура хорошая, даже помыть нас по-человечески не может, все края поотбивала!

– Катти, тебе кофе сделать… – немного подождав, – дорогая?

– Сделай, только некрепкий.

– Могла бы и отказаться, – бурча себе под нос, – крепкий ей, видите ли, не нравится, – повышая голос, – будет сделано, зайка, – понижая голос, – после меня, конечно, остаётся полный бардак, но ничего страшного, она уберёт. Иду, иду, моя курочка! Пара куриных яичек, щепотка соли, шматок масла, глазунья готова.

– Свежий хлеб ей подойдёт, чтобы вымакать желток, ну а дальше при помощи вилки и ножа ты съешь всё, как вельможа, – напевая, Артур несёт завтрак в спальню.

– Опять яичница, опять я курочка.

– А я твой петушок, – кукарекая, – потопчу тебя немножко.

Молодая супружеская пара художников, недавно поселившаяся в новом панельном здании, жила как все молодые люди их возраста после института. Работа – дом, иногда посиделки с друзьями. Квартиру им купила Катина маман, тёща Артура, которую он недолюбливал за длинный язык. Единственным увлечением, в которое они уходили с головой, был стрит-арт, уличная живопись. Катерина ещё до замужества была в группе рейтеров, единственная девушка, которая, не боясь насмешек со стороны мужского пола, продолжала рьяно рисовать цветы на стенах домов. После знакомства с Артуром, свободным художником-дизайнером, с которым познакомилась случайно там же на улице, когда он, проходя мимо и залюбовавшись её работой, остановился, чтобы дать пару дельных советов. Впоследствии она и втянула его к рейтерам. То ли любовь к ней, то ли любовь к искусству, а может, весёлый нрав молодых людей, но через некоторое время он вошёл в эту группу, как ни странно, его приняли, и теперь он постоянно рисовал рядом с ней. Её мечта – нарисовать огромный цветок пассифлоры в окружении лилий и диких орхидей, но для этого нужна была стенка порядочных размеров, чтобы суметь уместить весь свой замысел, он же как дизайнер, специализированный на кухне, рисовал кухонную посуду в абстрактном соизмерении с сюрреалистическими фрагментами.

В то утро раздался наконец долгожданный звонок. Кати просто выпрыгнула из постели и бросилась бежать к телефону, это был голос руководителя группы. Без лишних слов перейдя сразу к делу, он поздравил её с хорошей новостью: наконец получено разрешение на стенку около старого вокзала. Рисовать на ней будут десять человек, сама стена будет длиной около ста метров, значит, каждому по десятке. Услышав эту новость, она рассыпалась в благодарностях и стала подпрыгивать на месте. Почти год как они с Артуром ждали этого дня, наконец свершилось, теперь ей можно будет нарисовать свой цветок, не сокращая ничего, а ему – кухню с бабушкой в переднике посередине.

Узнав эту новость, Артур бросился в кладовую собирать баллоны с краской в рюкзак, Монтана, Абро быстро оказались на дне рюкзака, вслед за ними пошли респиратор, перчатки, пара тряпок. Разволновавшись, Катти никак не могла попасть ногой в ботинок, он ей помог, завязал шнурки, и они сломя голову бросились бежать к машине, через десять минут они уже были на вокзале около злополучной стены с друзьями.

После жеребьёвки, так как никто не хотел очутиться у конца стенки, Артур и Катти оказались в разных сторонах друг от друга, благо, сосед, добрый малый Макс с бородой, чтобы не разлучать молодожёнов, согласился поменяться местами с Артуром. Буквально через пару минут все приступили к работе. Полнейшая тишина, только посвистывание баллонов с краской нарушало тишину сосредоточенно работающих молодых людей. Из-под ловких рук Катти стали появляться первые контуры пассифлоры, потом она вдохнула в неё жизнь лиловыми красками, получилось настолько красиво, что даже соседи по стенке подходили один за другим, чтобы полюбоваться. Позже появился белый цвет невинности в сочетании с небесно-синим, который нежно ласкал глаз, тогда как красный пестик бесстыдно возбуждал. Рядом на корявой от осыпавшейся штукатурки стенке красовалась другая пассифлора, красно-лиловая, обрамлённая чёрными лилиями на хрупких ножках. Загадочная орхидея Дикий кот вперемешку с Анжеликой Бутолина завершала композицию на грани безумия от буйства цветов и оттенков.

Артур тоже времени даром не терял, пыхтел как паровоз, не отставая от супруги. Чёрная печка с дымящейся трубой, вокруг улыбающиеся чашки, изумлённые тарелки, помятая кастрюля, разделанная курица, летающий перец в воздухе, порубленная зелень, морковь. Произведение словно оживало, настолько вдохновенно работал мастер.

Почувствовав на спине чей-то взгляд, Артур обернулся. Сзади стояла бабушка в платке на плечах, её седые волосы отдавали желтизной, сквозь щёлки морщинистого лица пытливо горели два зелёных глаза.

– Нравится, бабушка? – спросил Артур. Отзыв – безмолвие. Не дождавшись ответа, Артур повернулся, взял в руки краску и стал подкрашивать печку.

– Чайник забыл! – голос за спиной. Артур резко повернулся – никого.

– Чайник забыл. Катти, ты бабушку тут не видела? – Катти была слишком увлечена, чтобы ответить, она никак не могла подобрать нужную краску к очередной лилии. Пожав плечами, он подумал: «А ведь и вправду чайника не хватает, нарисую его щас на печке, пусть себе кипит».

– Дорогой, у тебя нет синей краски? Моя кончается.

– Есть, конечно, но она мне самому нужна, я чайник дорисовываю.

– Чайник это хорошо, я бы щас сама чайку выпила, – отрываясь от недорисованной лилии, – чайник, говоришь, – задумчиво, – чайник, чайник, чайник! Артур, идиот недоделанный, ты же газ не выключил под чайником!

– Бежим к машине!

Две пожарные машины, разбитое стекло на четвёртом этаже, толпы зевак внизу и обгоревший чайник как улика рядом с капитаном полиции, составляющим протокол на обломке стула.

Эстафета потерянной связи

Дождь буйно бился в окно, рассыпаясь мутным бисером по стеклу. Юра Павлович с грустью смотрел во двор и думал, что дальше так продолжаться не может, за спиной звонко с переливами кричала жена. Наконец дождь приутих. Петляя между неровностями асфальта, новообразовавшийся ручеёк стремительно потёк по улице, вливаясь в свинцовые лужи с лопающимися пузырьками на поверхности.

С годами у Тани начал меняться характер, из когда-то весёлой сероглазой девчонки, которую Юра полюбил, будучи молодым югославским студентом, она постепенно превращалась в сварливую, но всё ещё приятную женщину. После стольких лет совместной жизни, когда был испит весь нектар любви, а сам цветок страсти стал увядать, осыпаясь лепестками лет, супружеская жизнь начала давать трещины. Если раньше они шли на уступки в своих ссорах, чтобы избежать конфликтной ситуации, залог брачной экзистенции, то сейчас малейший спор у них грозил перерасти в скандал.

На диване рядом с Юрой сидел пёс породы бордер-колли, уткнувшись влажным носом ему в ладонь, терпеливо сопя чёрным как деготь носом, он старался поймать взгляд хозяина каждый раз, когда тот начинал говорить.

Новый сильный порыв ветра окатил окно густым дождём и с грозным воем обиженно отлетел, растворяясь в худых макушках осиротевших от непогоды берёз. Юра Павлович наконец оторвал взгляд от окна и твёрдым голосом сказал:

– Таня, с меня хватит, расходимся! – Крик сразу прекратился, наступило молчание.

– Я принял это решение, оно окончательно и бесповоротно.

– Мне всё равно, поступай как хочешь, это не жизнь, как мы живём, – с печалью в голосе отозвалась она.

– Первое время я поживу в деревне, а потом продадим квартиру и разведёмся.

– Как скажешь, мне безразлично, – с холодком ответила она, нервно поправляя волосы.

Раннее утро, скрип половых досок, шорохи, странные постукивания на чердаке, это те звуки, которыми всегда полон старый деревенский дом. Где-то рядом за окном хрипло, с надрывом, орёт обезумевший спросонья петух, жалуется сойка, бубнит горлица. Юра тихонько высунул нос из-под одеяла и невольно принюхался: пахло сыростью, дровами, мышами и ещё чем-то непонятным, похожим на смолу. Сбросив одеяло на пол, он поднялся с кровати, поёживаясь от сырости, в одном тапке на босу ногу покачиваясь поплёлся в туалет, скрипя половицами. В прихожей на стене в дешёвой рамке висела картина с примитивными сценками из жизни французских моряков. Два небольших чемодана лежали нераспакованные на столе. Есть в доме было нечего.

Может, выйти молока купить у соседки, подумал Юра, натягивая штаны. Нащупав в кармане заветный трёшник, он вышел во двор. Первые оранжевые лучики солнца из-под сосновых макушек. От леса шла утренняя дымка, где-то усердно бился дятел головой о больное дерево, куковала кукушка, зовя себе партнёра. Как миллионы лет назад, свет, источник жизни, пробуждал природу. Неожиданно на поляне появилась лиса среди зарослей дикого шиповника, она остановилась, повернув рыжую любопытную мордочку, и уставилась на Павловича, собака тут же привстала и угрожающе зарычала.

– Спокойно, Джим, спокойно, не кипятись, дружище, – прошептал Юра, зевая.

Лиса продолжала смотреть в глаза, окаменев на мгновение, через пару минут из кустов вынырнули четыре лисёнка и бросились к матери, вместе они быстро побежали в лес. Природа, подумал Павлович, поёжившись от свежести, как только люди живут в городе, и, весело хихикнув неизвестно чему, пошёл в сторону соседского двора. Странно, но у него почему-то появился прилив сил и поднялось настроение.

– Петровна, ты дома? – крикнул он в сторону раскрытого окна, встав на цыпочки, заглядывая через низкий забор.

– Дома, где мне ещё быть, а это ты, милок, когда приехал, надолго?

– Да так, побуду чуток.

– Таня как поживает?

– Всё нормально, привет передавала.

– Вот спасибо ей, если чего понадобится, ты это того, не стесняйся, заходи.

– Кстати, Петровна, молока не осталось у тебя случайно, я заплачу.

По возвращении от соседки у Юры на столе оказались два огурца, огромный помидор «бычье сердце», бутылка с молоком и полбуханки свежевыпеченного, тёплого хлеба. Ну что, жить можно, подумал он, вздохнул, вспоминая жену, и принялся уплетать нехитрый завтрак.

Этот деревенский домик остался им в наследство от Таниной бабушки, которая умерла несколько лет назад от старости. Сначала супруги хотели продать его, но в последний момент раздумали, уж слишком низкую цену давали за него. Телевизор, который стоял на крашеной тумбочке, был облезлый и старый, работал по настроению, постоянно самопроизвольно меняя каналы, так что пришлось включить такое же старое радио и слушать Третью симфонию Бетховена.

И всё-таки есть какая-то изысканная прелесть в одиночестве, никто тебя не пилит, не тревожит, хочешь плюешь в потолок, хочешь нет, – размышлял он, приободряя себя. Кстати, надо попробовать, в натуре, никогда не пробовал. Приняв театральную позу он плюнул в потолок, слюна, не долетев, мелкими брызгами возвратилась на лицо. Плеваться тоже надо уметь, как и с женщиной жить, не всё так просто в жизни, как хотелось бы, прежде чем жениться, надо досконально изучить характер жены, чтобы не нарваться на сюрпризы, не быть вечно чему-то обязанным. И всё-таки судьба, либо счастлив, либо нет, середины не бывает, хоть и виноват я, конечно, ох как я виноват.

Одолеваемый невесёлыми мыслями, Юра взял сигарету, поджёг, глубоко затянувшись, пустил густые клубы дыма. Семейная жизнь – это бесконечные уступки, уважение, понимание друг друга при самых сложных ситуациях, вне зависимости от характера и интеллекта супруги, – продолжал размышлять он. Разморившись от еды и невесёлых мыслей, Юра прилёг на проваленный от старости диван, заснул тревожным сном. Несмотря на временную эйфорию, сомнения потихоньку одолевали его, он спал тревожным сном.

Рядом с ним лежал верный Джим, вздрагивая каждый раз, поднимал свою лохматую голову, смотрел, как Юра ворочался во сне, и приглушённо рычал. Убедившись, что Юра крепко спит, пёс потянулся, зевнул, зацепил передней лапой дверь, вышел во двор. Втягивая ноздрями деревенский воздух, он стал внимательно принюхиваться – полдень был наполнен самыми разными ароматами, и Джим принялся их распознавать – пахло молоком, где-то лисой, собакой, что живёт в соседнем дворе, козой, мышами. После осмысления всей информации он принялся метить свою территорию и только тогда, когда кончились неотложные собачьи дела, прилёг у порога и задремал. Ему снился сон, он всё время вздрагивал, а проснувшись, вспомнил Таню и заскулил, ему так захотелось прижаться к ней, не хватало её запаха, её ласковых рук, голоса. Дверь приоткрылась, в ней показалась заспанная голова Юры.

– Перестань скулить – зайди внутрь, – придерживая рукой дверь. Склонив покорно голову, пёс послушно поплёлся домой.

Щенка породы бордер-колли Павловичу подарил его друг, рыбак Максим. После удачной рыбалки в выходные они поехали к его сестре, которая жила на другом краю города, там они неплохо выпили, закусили жареной рыбой, как вдруг муж сестры спросил, не нужна ли кому-нибудь собака, недорого отдам, и повёл их в сарай показать ощенившуюся суку. На старом коврике, среди ветоши, окружённая многочисленными увлечённо сосущими вымя щенками, лежала собака с необыкновенно умными глазами и с тревогой смотрела на них. Один из щенков оторвался от вымени, стоя на нетвёрдых лапках, с любопытством стал их рассматривать. Юра присел, протянул ему руку, щенок подошёл и стал облизывать большой палец, все с умилением улыбнулись.

– Бери щенка, дарю, – сказал изрядно выпивший хозяин.

– Я бы взял, да в квартире живём, ему тесно будет у нас.

– Да бери, даром даю, а чего же не подарить, если человек хороший, – сказал, добродушно скалясь, с озорством подмигивая Максиму.

– Не знаю, с женой надо посоветоваться, подготовиться, литературу почитать какую-нибудь про породу, как кормить, чем поить.

– Ну как знаешь, пошли чай пить, – рассмеявшись, – чем кормить, чем поить, не водкой, конечно.

На следующий день после работы Юра застал у себя дома Максима, который на кухне пил чай с супругой. Лицо Татьяны сияло трепетным восторгом, давно Юра не видел её такой, на руках у неё был вчерашний щенок-непоседа.

– Макс, ну я же просил, – с укоризной сказал Юра.

– О чём он вас просил?

– Не хотел брать щенка, отказывался.

– Вот никогда не поверю – он не хотел, странно, а животных любит как сумасшедший. Как мы его назовём? Я знаю как, Джим, конечно, дай, Джим, на счастье лапу мне, – и взяв осторожно двумя пальцами лапу, тихонько потрясла её, на что щенок зевнул, положил маленькую головку на ладонь и сладко заснул, сопя маленьким носом.

– Макс, ты превращаешься в Качалова, – пошутил Юра.

– Нет, дорогой, Качалов – это ты, теперь это твоя собака.

Во дворе начинало темнеть. Таня с грустью взглянула в окно, всплакнула и в первый раз после стольких лет замужества легла в холодную постель. Она ворочалась с боку на бок, долго не могла уснуть, в голову лезли разные мысли. Произошло что-то непоправимое, она теперь одна, ей стало страшно, как маленькой девочке, которую оставили нерадивые родители дома, а сами ушли развлекаться к друзьям, забыв про неё. Уткнувшись лицом в подушку, она громко всхлипывала, а потом так и уснула на мокрой от слёз ладони. Утром она проснулась с сильной головной болью, позавтракала без аппетита на скорую руку и нехотя пошла на работу.

Прошёл уже месяц как они расстались, одинокая жизнь начинала потихонечку налаживаться. Таня стала больше уделять себе внимания, ходить в парикмахерскую, в кинотеатр, читать и перечитывать любимые книги. Дни сменялись неделями, время летело – в работе, в суете, и только холодная постель по ночам напоминала о потере какой-то части её жизни. Юра полностью ушёл в своё любимое занятие – рыбалку. Теперь с нетерпением ждал субботы, брал с собою Джима, шёл на озеро, которое было в трёх километрах от дома, и блеснил, делал он это виртуозно, имитируя раненую рыбёшку, бывало, вытаскивал за день пару совсем не маленьких судаков. Небольшое, распростёрое между холмами, покрытыми цветущими кустарниками шиповника, тёмное озеро в своей вечерней тишине было ослепительным от преломляющихся лучей раннего заката, оно открывало величественную панораму неземного спокойствия. Подёрнутый шелковистой дымкой водоём грациозно дышал свежестью, пронизывающей сыростью, где-то сбоку в зарослях камыша страстно крякал селезень, приглашая уточку спариться в любовных забавах.

А тем временем в городском оперном театре огромный оркестр под чутким руководством старого дирижёра играл Пятую симфонию Бетховена.

– Вот так судьба стучится в дверь, – наклонив свою зализанную редкими волосами голову, таинственно прошептал на ухо немолодой человек в сером костюме с аккуратно сложенным носовым платком в кармане.

– Вы это о чём? – недоверчиво спросила Таня.

– О музыке, милая, о музыке, – парировал он, откидываясь назад с самодовольной улыбкой, отдающей ехидством.

– Большая симфония до минор, – сказала она вполголоса.

– Простите, не понял.

– Изначально это произведение так называлось. – После этих слов немолодой человек по имени Никифор замолчал и сидел нахмурившись всю оставшуюся часть концерта.

Насадив извивающегося червяка на крючок, Юра закинул поплавок чуть ли не на середину озера, собирался прилечь на траву, как пошёл косой дождь. Он забежал под ель вместе с Джимом, бесконечно отряхивающимся от воды, чем рассмешил своим глупым видом Юру. Словно поняв, что смеются над ним, пёс стал громко с обидой лаять, пришлось почесать ему за ушком, чтобы немного успокоить. Может, поблеснить напоследок, иногда под дождём неплохо клюёт, подумал Юра, снимая из чехла блестящую карбоновую удочку, напоминающую спиннинг, и стал старательно выбирать блесну. В небольшой пластиковой коробочке были ровно уложены на губке воблер, попер, белая и тёмная с крапинками блесна и пара колебалок.

Завязав конец лески на переливающуюся всеми цветами радуги изогнутую блесну, он закинул её с одного маху чуть ли не на середину озера и стал её потихоньку тянуть, имитируя раненую рыбку. Блесна тут же зацепилась за корягу и не стала идти. Что за день такой проклятый, подумал Юра. Сняв штаны, он залез по пояс в воду и стал тянуть руками леску, чтобы не сломать удилище. Продрогший, злой после получаса бесплодных усилий и потеряв безвозвратно блесну, он вышел из воды и решил закурить, но и здесь его ждала неудача, спички промокли и не зажигались. Набивая рюкзак сырой одеждой, собираясь уже уходить, он вдруг вспомнил, что Макс как-то ему давал попробовать попер, раскрашенный под стрекозу, который остался в глубине рюкзака, куда он бросил его впопыхах, побежав помогать другу тащить крупного карася килограмма на три.

Сняв блесну и полюбовавшись некоторое время её окраской, недолго раздумывая, чтобы не передумать, он привязал попера леской и закинул, стараясь попасть как можно дальше, ближе к камышам. Буквально в считанные секунды леска натянулась и загудела, изогнув удочку дугой. Вот день невезучий, подумал Юра и стал отпускать удочку, чтобы второй раз залезть в воду, но тут тонкий конец спиннинга нервно затрепыхался, и он понял, что что-то попалось, и кажется, довольно крупное.

Esox lucius, латинское название щуки, размеры этой рыбы достигают в основном от тридцати до ста десяти сантиметров, при весе от двух до десяти килограммов. Бывали редкие случаи, когда щука достигала ста тридцати сантиметров и весила тридцать килограммов. В некоторых странах её называют утиный клюв, за своеобразную пасть, утыканную многочисленными мелкими зубами. Родилась наша щука в самый ранний нерест и была довольно-таки активной хищницей с первых же дней своего рождения, летая по озеру с ватагой таких же озорных мальков, как и она сама, которые, вечно голодные, искали повсюду что-нибудь себе на пропитание, при этом стараясь самим не превратиться в чей-то обед. Пару раз она еле успела увернуться от огромного судака, за ней гнались окунь и пара злобных щук, как она сама, да и она не теряла времени даром, чуть повзрослев, поедала мальков других рыб, головастиков и икринки. Чтобы выжить в этих жёстких условиях, нужно было как можно скорее набрать вес и размеры, тогда не нужно будет скрываться, прятаться и бояться быть съеденной другими рыбами. Найдя укромное место между камней и зарослями водорослей, она, маленькая, пряталась от всех, но пришёл день, и она превратилась в красивую взрослую щуку, сильную самку, быструю и юркую, способную заглотить любого молодого зазевавшегося карася. У неё сразу появились четыре ухажёра, пришло время продолжить род щучий. Она метала икру, а они крутились вокруг, пришлось съесть одного из них, не потому что он плохо ухаживал, а просто была голодная, уставшая после нереста, пришлось пойти на этот шаг, чтобы не погибнуть самой.

В тот день после многочисленных уговоров Татьяна всё-таки пошла на концерт классической музыки с подругой детства Ольгой и её супругом, с ними был также её новый ухажер Никифор, друг Олиного мужа, с которым познакомилась она у них. Его самодовольный вид и неприкрытые ухаживания раздражали, но и в то же время льстили её самолюбию разведённой женщины. После развода с Юрой она поменяла цвет помады, причёску, заменила кое-какую одежду на более новую, модную и даже похорошела. Мужчина ей нужен был исключительно для любви, на более серьёзные отношения она не рассчитывала, с ужасом вспоминая мужские носки, трусы, приготовить обед, ужин, помыть полы и всё остальное, что делает в семье любая женщина, втайне мечтая когда-нибудь избавиться от всего этого и уехать на необитаемый остров с кокосовыми пальмами к смуглому мулату с железными бицепсами. Теперь, когда она стала много читать, вспомнила, что в молодости писала стихи, нашла свои девичьи дневники, тетрадки, исписанные рифмами, попыталась сочинить что-то в модном стиле хайку, четверостишия сильно отдавали духом феминизма, разочаровавшись, она бросила это занятие и занялась кулинарией. Теперь в доме пахло ванилью и выпечкой.

Только бы леска не лопнула, переживал Юра, с ужасом вспоминая, что она у него старая, дабы она не подвела, он пошёл на старую уловку, хорошо знакомую опытным рыбакам, – это обессилить рыбу, выматывая её, для начала ты натягиваешь леску и как только чувствуешь сопротивление на другом конце, то отпускаешь, и так несколько раз, метод хороший, но изнуряющий не только рыбу, но и самого рыбака. Джим сидел на задних лапах и безмолвно наблюдал за происходящим, в его умных собачьих глазах стояло недоумение, время от времени он поглядывал на удочку и тихонько рычал.

Пот лился градом по Юриному телу, он затекал в глаза, тёк тоненькими ручейками по спине. Изнуряющая борьба с рыбой достигала своей кульминации, леска звенела как натянутая струна, теперь он её тащил изо всех сил, позабыв все предосторожности, рыба начала уставать, но продолжала сопротивляться из последних сил. Леска пела от напряжения, наконец появилась зелёная в крапинку щучья спинка, которая тут же ушла вглубь, оставляя за собой круги на воде и пару пузырей с воздухом. Джим привстал и залаял в сторону озера, махая хвостом. Теперь Юра тянул её из последних сил, его лицо стало суровым и сосредоточенным, ослабнув вконец, щука медленно подплывала, слегка сопротивляясь, к берегу, словно смирившись с судьбой, она почти не сопротивлялась. Ловко подставив сачок, он вытащил её на берег, сбросил на траву и только сейчас обратил внимание на размеры, она была просто громадная.

Светло-зелёного цвета с жёлтыми крапинками по всему мускулистому телу и зубастой пастью, которая беспрерывно открывалась, словно ей не хватало воздуха, она, злобно нахмурившись, смотрела золотистыми бусинками глаз на Юру, словно спрашивала: что тебе надо от меня? Джим скакал вокруг неё как молодой козлик, то приближался, то отскакивал, а потом лёг на брюхо и стал лаять, было видно по нему, что он сам перевозбудился не меньше Юры, пришлось прикрикнуть на него, чтоб он заткнулся. Осторожно, чтобы не причинить вреда рыбе, он аккуратно снял блесну, полюбовавшись пару мгновений, придерживая левой рукой за шею, сразу почувствовал, как задвигались её упругие мышцы, посмотрев на неё последний раз, как бы прощаясь, поднёс слизистое тело к воде. Замерев на минуту, щука мотнула хвостом и нырнула вглубь, оставляя на поверхности воды маленькие пузырьки воздуха, которого она наглоталась.

После концерта все вместе пошли в небольшой ресторанчик, чтобы поужинать. Дамы смеялись, мужчины много острили, пропуская одну за другой рюмочки водки под холодные закуски. Теперь уже раздобревшие, говорящие лишь ухо ласкающие слова, они даже не заметили, что ресторан начинал закрываться. Расплатившись за ужин, не забыв оставить на чай, друзья, разбившись на пары, побрели домой через парк. Так они вместе шли некоторое время по аллеям, освещённым лунным светом, у перекрёстка стали прощаться. Пожелав спокойной ночи на прощание, они разошлись. Никифор, или просто Ника, вызвался провожать Татьяну до дома. Нетвёрдой походкой он шёл рядом с ней, неся разную чушь под парами спиртного, не заметил, как подошли к многоэтажке, где жила Таня. Ночь, город почти спал, лишь изредка тишину разрывал звук сирены скорой помощи или крики каких-то буйных молодых людей, пьющих на скамеечке перед домом.

– Вот мы и пришли, Ника, спасибо вам за приятный вечер, – сказала Таня, улыбаясь своими блестящими от ночных фонарей губами.

– Может, поднимемся к вам, пропустим у вас последний стаканчик перед сном.

– Уже поздно, Никифор, пора спать, идите домой, – с деланой строгостью произнесла Татьяна. Развернувшись своим грузным телом, чтобы идти, он внезапно повернулся, неуклюже обнял её, успев при этом довольно-таки проворно поцеловать в губы.

– Что вы делаете, да вы с ума сошли! – воскликнула она, пытаясь вырваться из его шаловливых рук, отталкиваясь сложенными локтями от его груди. Удерживая одной рукой её за талию, другой он распахнул её кофточку, скользнув рукой под лифчик. Замахнувшись, она влепила ему звонкую пощёчину, отчего его сладострастное выражение физиономии скривилось в злобный оскал. Он сильнее прижал её к себе, стараясь сорвать ещё один поцелуй. Вдруг его лицо исказилось от боли, тело обмякло, руки упали, и он взвыл от ужаса, обернувшись назад, отшатываясь в сторону. Вцепившись клыками в толстый зад, Джим злобно рычал, мотая головой, словно хотел урвать кусок мяса из общей массы вялого тела Никифора. Татьяна схватила Джима за ошейник и оттянула его от визжащего как поросёнок Ники, который тут же вприпрыжку пустился бежать наутёк, матерясь как сапожник.

Возвращаясь с рыбалки, чтобы сократить дорогу, Юра зашёл в деревню на этот раз с северной стороны, минуя огороды, поля, он проходил около дома местной доярки Насти. Загорелую, крепкую оператора машинного доения знала вся деревня за её злой язык и властный характер. У неё были притягательные пухлые губы, маленький носик и пышущие здоровьем розовые щёчки. Её муж, сельский плотник, уехал в город на заработки и не возвращался домой уже больше года, ходили слухи, что он обзавёлся новой семьёй, живёт с какой-то женщиной, которая уже беременна. Доярка сидела на лавочке рядом с новым свежепокрашенным забором и страстно грызла семечки, выплёвывая шелуху прямо перед собой, отчего трава покрылась серо-белой сединой. Увидев рыбака, она привстала, поправила сползавшую косынку на плечах и, растягивая слова, спросила:

– Ой, здравствуйте, надолго вы к нам, отпуск взяли, наверное?

– И вам здравия желаю, может, надолго, не знаю, природа красивая, люди добрые, еда вкусная – что ещё нужно для полного счастья.

– Согласна, у нас хорошо, – стряхивая семечки с фартука, приблизилась она. – Никак поймали чего? – смотря на снасти.

– Щуку большую.

– Где она, можно посмотреть?

– Отпустил я её, пусть живёт.

– Ой, причудливый вы какой, ей-богу, всё шутите да шутите, – поправляя волосы на голове.

– Серьёзно отпустил, жалко стало.

– Как можно щуку жалеть, она мальков ест, прочую рыбу, хищница, одним словом.

– Вот пожалел, природа же всё-таки.

– Может, зайдёте, я вас молочком угощу, только утром надоила, – странно посмотрев на Юру, прошептала она.

Тусклый свет раннего утра настырно пробивался через разбитые ставни, освещая заляпанную скатерть с ромашками, на которой валялся недогрызенный огурец, перевёрнутый стакан, шпроты и колбасная кожура. Рядом лежала на животе Настя, откинув одеяло, и глухо похрапывала. У неё оказались довольно дряблые ляжки с апельсиновой кожей, большой зад и округлые плечи. Юра захотел прикрыть её, но она откинула одеяло и легла на спину, широко раскинув ноги. От её тела шёл жар, несло перегаром. Забормотав что-то невнятное в своём сонном мире о некормленых курах, она негромко, но протяжно пукнула и погрузилась в свой очередной счастливый храп, поменяв тональность, теперь уже с лёгким посвистыванием. Резво соскочив с кровати, быстро одеваясь, Юра выскочил во двор, глубоко вздохнув свежего воздуха в глубину самых удалённых частей своих лёгких, как из дома раздался вопрошающий голос доярки:

– К обеду ждать?

– Нет.

– А когда возвратишься?

– Никогда, – сухо ответил Юра и быстрым шагом вышел из сада с цветущими вишнями, смешно перепрыгивая через деревенские лужи и кочки. Он шёл по разбитой улице, по неровной дороге с крашеными заборами, распахнутыми ставнями, откуда соседи следили за соседями, где собаки лаяли на прохожих, пахло навозом, опилками, цветущей яблоней и невесть ещё чем, что и создаёт тот незабываемый уют и благодать, присущие только деревне. Продолжая идти некоторое время по соседским садам и огородам, он вдруг вспомнил, что рядом нет Джима, куда запропастился этот чёртов пес, подумал он и стал его звать, посвистывая, тщетно, собака как сквозь землю провалилась. Сивушные пары, выветривающиеся из головы, от самогона местного разлива, начали отступать, уступая место здравому смыслу, который напомнил о прошедшей ночи, и ему стало тоскливо, гадко на душе, и не потому что он проснулся неведомо где и с кем, а потому что жизнь его начинала терять смысл, никто его не ждал по вечерам, не с кем было поговорить о прошедшем дне, даже поругаться с Таней представлялось ему как какая-то забава. Теперь всякий раз после ужина, когда он наливал себе стакан-другой водки, прежде чем заснуть, его всё чаще тянуло на житейскую философию. Казалось бы, уже прошёл немалый срок как они расстались, но он стал скучать по Тане, вспоминал маленькие приятные эпизоды из супружеской жизни, смеялся, говорил сам с собой, жутко хотелось просто позвонить и спросить так просто: «Здравствуй, Таня, это я, как ты там без меня?», или, например: «Привет, Таня, ну как там у тебя дела, кран не протекает?», или «Квартплату внесла за этот месяц?»

Но гордость не позволяла ему, гордыня душила его, этот страшный порок, упомянутый ещё в Библии. Как она нам иногда мешает простить кого-нибудь или попросить прощения, куда удобнее заниматься самоедством, чем переступить через свою гордыню, каждый раз вспоминается обида, которую как аргумент вынимает она, и уже гордость не разрешает пойти нам дальше этого, сделать первый шаг в правильном направлении.

В последнее время Юра стал замечать, что Джим сутками пропадает неизвестно где, а возвращался не задрипанным и замызганным, а чистым и аккуратно причёсанным, наверное, нашёл себе где-то суку и сожительствует с ней, всё правильно, и собака имеет право на счастье, рассуждал он. Эх, Джим, дружище, кончится твой медовый месяц, и начнётся семейная жизнь, будешь бегать кости искать по дворам, сопливых щенков облизывать, на соседей лаять, а она всё недовольна, по вечерам рычать будет на тебя. Ну точно как я с Таней. Джим внимательно смотрел на него своими умными вопрошающими глазами, при имени Тани он разлаялся, потом лёг на пол и заскулил. Ага, к зазнобе своей небось потянуло, на сладкое, понимаю. Юра встал и, пошатываясь от последней рюмки, пошёл к двери, с силой открыл её, собака как пуля вылетела из дома и бросилась бежать. Эх, позвоню я Тане, я не гордый, может, она права, должен же кто-то сделать первый шаг, поговорю с ней, куплю цветов завтра, и всё станет на свои места, всё, звоню.

Домашний телефон звенел уже третий раз подряд, рискуя свалиться вниз с резной тумбочки, но Таня не подходила к нему, ей уже несколько раз звонил Никифор-Ника, просил прощения, бесконечно извинялся, жаловался, что был пьян, интересовался собакой, чья она, грозился в суд подать на хозяина, но она сухо его перебила и попросила, чтобы он больше не звонил. После очередного, уже четвертого звонка она подняла трубку и сказала ледяным, но спокойным голосом:

– Не звони сюда, забудь меня и номер телефона, – и не дожидаясь ответа бросила трубку, звонил в этот раз Юра. Алкоголь мигом вылетел из его головы, вот наивный я человек, а я-то думал, сейчас позвоню, поговорим, прощения попрошу, эх!

Чтобы как-то успокоить себя, она в день по пять раз делала уборку квартиры, трусила ковры, вытирала пыль, вот и сейчас из-за включённого пылесоса она не расслышала, как Джим царапал лапами дверь. Таня дала ему погрызть небольшую мозговую косточку, оставшуюся от вчерашнего обеда, и пока хрящи трещали у него под клыками, тихо беседовала с ним.

– Смотри как обголодался, бедненький, чем ты там у Юры питаешься? Наверное, совсем не кормит, как он там, завёл, небось, кого-то, эх, Юра, Юра, наказание ты моё. – Услышав имя хозяина, Джим залаял, даже сел на задние лапы. – Да что ты так распереживался, ешь косточку свою, ишь ты какой заступник нашёлся – одному задницу порвал, другого защищаешь.

Родился Юра в Валево, в семье рабочих. Голубоглазый брюнет, с крупным носом, высокий, стройный, он не был несчастлив в любви. Познал радость секса ещё в юном возрасте от страстной связи с одной разведённой женщиной старше его на пятнадцать с лишним лет. Расстались они так же внезапно, как и встретились, она нашла старичка доктора и довольно-таки холодно попрощалась с ним. Юра сильно переживал, но длилось это недолго, вскоре он встретил красивую женщину по имени Милица и прожил с ней почти год, у неё были длинные обаятельные ноги и красный как леденец чуть припухлый рот, она тоже вскоре вышла замуж за офицера, они расстались. Последняя его любовь была молодая гимнастка, с которой он познакомился на вечеринке у друзей, спортсменка была очень похотливая и смелая в любви, с богатой фантазией на разные выдумки в постели. Юра расстался с ней сам, так как она постоянно исчезала на бесконечных соревнованиях. После всех этих краткосрочных романов у него было много мимолётных связей с другими женщинами, но они были короткими и ничего не значащими.

Через несколько лет, когда ему представилась возможность учиться в Московском университете, он не раздумывая бросил всё и поехал. Познакомились они с Таней в одном из стройотрядов в далёкой Сибири, точнее в Братске, где студенты расчищали небольшие туннели под одной из железнодорожных веток великой магистрали. Она была миловидная весёлая студентка, повариха в стройотряде, и они сразу понравились друг другу. По приезде домой он бросил учёбу и пошёл работать, а она продолжила учёбу и только потом, по окончании вуза, они поженились. Все это время после женитьбы он сохранял журавлиную верность своей жене, ухаживал за ней, дарил цветы, следил, чтобы не простудилась, мыл посуду, был безупречным мужем. Иногда он засматривался на красивых девиц, гуляющих по городу в нарочито коротеньких юбках, но дальше этого он не шёл, отгоняя крамольные мысли.

Кофейный аппарат, который исправно работал в течение стольких лет, приказал долго жить, как его ни крутили знатоки и умельцы, кто только ни пробовал починить, а работать он так и не соглашался. Пришлось небольшим коллективом всякий раз в перерыв идти в кофейню, что была прямо напротив страхового агентства, где работал Юра. Усевшись поудобнее в полукресла, попивая горячий душистый кофе, молодые люди рассказывали обо всём и ни о чём, есть такой тип беседы между людьми, когда ничего нового не узнаёшь, да и старое не вспоминаешь.

Смотря по сторонам скучающим взглядом, Юра заметил, что рядом с окном сидит необыкновенно привлекательная женщина и смотрит ему прямо в глаза. Он автоматически улыбнулся ей, но она отвела глаза и стала увлечённо читать женский глянцевый журнал, один из тех, которые всегда есть в сумочках молодых хорошеньких женщин. Юра украдкой продолжал наблюдать за ней и чем больше смотрел на неё, тем больше она ему нравилась, её выпуклый лоб, тонкие коромысла удивлённых бровей, прямой нос и большой выразительный рот с капризными губами. Через некоторое время она встала, собираясь уходить, оставила мелочь рядом с блюдцем от кофе, поблагодарив обслуживающую молодую девушку, и вышла на улицу. Он провожал её любопытным взглядом до самой двери, а когда повернулся, то заметил, что она оставила на кресле вязаную жёлтую кофточку. Вскочив как ошпаренный, он схватил её со стула и под изумлённые взгляды коллег помчался за ней. Добежав почти до конца улицы, Юра окликнул её:

– Извините, пожалуйста, вы, кажется, забыли верхнюю часть вашей одежды, – любезно обратился он к ней, забыв от волнения слово «кофта».

– Ой, правда, я её уронила?

– Нет, что вы, хуже, вы её оставили на спинке стула, вот я и подумал…

– Очень правильно подумали.

– Вот только с глазами что-то у меня.

– Что с вами? – с изумлением.

– Я глаз не могу оторвать от вас, как вы красивы, вы очень спешите?

– Да, спешу! А сердце у вас ещё не замирает, может, скорую помощь вызвать? – отпарировала она.

– Нет, не надо, – со смехом, – но на чашечку кофе я вас приглашаю.

– Опять кофе? – с иронией.

– Очень полезный напиток, Бальзак пил по двадцать чашек в день.

– Он, кажется, умер от этого.

– Хемингуэй от виски, все когда-то умирают от чего-то, только правильное питание продлевает жизнь.

– Вы уверены в этом? – со смехом. – Значит, я обречена.

– Так как насчёт кофе?

В кафешке, где они снова очутились, он стал нести такую чушь, что удивлялся самому себе. Самозабвенно рассказывал о рецепте нового коктейля, который научил его делать друг, кок на пароходе; о польских профсоюзах; как правильно удобрять крыжовник; как заводить машину в холод; на что клюёт карп осенью, – не спуская с неё глаз, продолжая любоваться. Вскоре она стала ему казаться безумно притягательной, такого с ним давно не было.

В её карих быстрых глазах чувствовалась страсть, их сочетание с живой улыбкой розовых губ могло свести с ума любого, она просто затягивала его безрассудным желанием в многообещающий омут любви. Он ещё не осознавал, не подозревал, что собирается изменять жене, что она ворвётся в его жизнь как вихрь, разрушая на своём пути даже такие дорогие понятия для него, как любовь к жене, верность, супружеский долг. Она его внимательно слушала, лишь изредка перебивая, чтоб поддержать беседу. Посмотрев на маленькие женские часы, она кокетливо тряхнула головой и резко встала из-за стола, протягивая свою бледную с голубыми прожилками руку на прощание.

Звали её Ольга, работала она врачом в поликлинике недалеко от офиса, где трудился служащим страховой агент Юра. Родилась она в маленьком провинциальном городишке, где все знали друг друга. Рано потеряв отца, она прожила большую часть своего нерадостного детства с матерью и отчимом. Злой рок не покидал её – после внезапной смерти матери она оказалась в детдоме. За смазливую внешность и независимый характер её сразу невзлюбили окружающие, как дети, так и воспитатели, шишки и синяки были немыми свидетелями её невесёлой жизни. Её толкнули с лестницы, считая ступеньки, она полетела вниз, сломала ногу, затаив в себе злость, и не только на детей.

В больнице, куда её увезли на скорой, ей улыбались медсёстры, и впервые за столько лет она почувствовала себя уютно, особенно ей понравился молодой врач Павел, недавно окончивший институт и попавший по распределению в их город. У него были синие глаза и мягкий голос. Ей казалось, что у моря должен быть такой же синий цвет, как глаза молодого врача, ей хотелось, чтобы он был всегда рядом и смотрел только на неё, и они плыли бы на большой лодке, рассекая море острым, как бритва, килем, а она сидела бы на корме и любовалась им. Дела шли на поправку, молодой организм способствовал заживлению, и она вскоре начала, прихрамывая, ходить. Павел, врач с голубыми глазами, был так же приветлив и добр, тогда она решила, что будет именно так, как она задумала.

За несколько дней перед выпиской из больницы Павел был дежурным врачом в больнице. Ночь предстояла долгая, разбавив спирт водой, он пропустил незаметно для себя пару стаканчиков, закусывая колбасой, и начал придрёмывать, сидя на стуле, как открылась дверь и вошла Ольга. Она стала жаловаться на боль в ноге и просила, чтобы он осмотрел её, и это случилось, то ли спирт он плохо разбавил, то ли ночь была длинной, а может, молодость с любопытством, но это случилось как-то само по себе, хоть и было у неё это в первый раз. Утром ему было жутко противно, а она была счастлива. Противно ей стало потом, когда она узнала, что у доктора двое детей и любимая жена. Её мечты лопнули, как воздушный шарик, с хлопком и разбитым вдребезги сердцем, с тех пор она возненавидела женатиков, но странно, её стало тянуть к зрелым мужчинам, хоть и геронтофобом её нельзя было назвать. Ольга была от природы умной женщиной, и ей было абсолютно неинтересно со сверстниками, она считала их пошляками и неудачниками.

Любовники встречались на работе почти каждый день, когда у неё в кабинете, иногда после работы в том же кабинете, на квартире, где она вела одинокую жизнь. После соития он носил ей в постель кофе, пирожные, она неторопливо поглощала сладости и в благодарность страстно отдавалась ему с ещё большей злостью. Со временем это вошло у них в привычку, и после сомнений, робких шагов их близость стала приобретать более изощрённые формы любви. Она как работник медицины, имея опыт и знания в морфологии человеческого тела, иногда доводила его до неистового исступления, он же не отставал от неё и брал верх благодаря своему темпераменту, унаследованному от своих горячих предков с Балкан.

Возвращаясь домой по вечерам, он продолжал жить той же самой жизнью, что и до знакомства с Ольгой; ужин, обмен новостями, телевизор, постель. Однажды Таня ему заметила, что он стал более изобретательным в любви, чем до этого, и добавила, что раньше такого за ним не наблюдалось. Юра промолчал, но стал с тех пор более осмотрительным.

Сомнения стали его одолевать, он бежал как ненормальный к телефону, к двери, порой ему казалось, что за ним следят, стал нервным, хотя принимал крайние меры предосторожности в отношениях с Ольгой. Разговоров о семье, о прошлом он старался избегать с нею, хотя немножко знал про неё, с её же слов, – что была замужем, супруг, большой любитель выпить по вечерам, бил её иногда и унижал. Как-то раз после очередного свидания у неё в кабинете, надевая белый халат на своё смуглое обнажённое тело, она как-то странно на него посмотрела и сказала:

– Сегодня юбилей, ровно месяц, как мы встречаемся.

– Надо отметить, радость моя, пойдём к тебе вечером, купим тортик, шампанское, мороженое.

– Ах вот как! А почему бы не сходить к тебе, я ещё у тебя не была ни разу, может, с женой познакомишь? Или ты холостяк у нас? – сказала она, медленно садясь за стол, на котором выписывала рецепты и ставила диагнозы. Юра почувствовал, как спина покрылась холодной испариной.

– Что же ты молчишь, Юра Павлович? – постукивая ручкой по столу.

– Да сказать нечего, всё ты знаешь про меня, даже добавить нечего, настолько ты осведомлена.

– Нехорошо обманывать супругу, ой как нехорошо, – смотря прямо в глаза, с издёвкой продолжала она, – а может, ты её не любишь, так это в корне меняет дело, но так продолжаться больше не может, или я, или она, выбирай.

Юра встал, угрюмо побрёл к выходу, в дверях он остановился и, бросив презрительный взгляд в её сторону, сказал сквозь зубы:

– Она!

Прошла целая неделя, жизнь начинала входить в своё привычное русло: работа, ужин, диван, телевизор, кровать. Теперь он старался забыть её, которая как вихрь ворвалась в его размеренную жизнь, но она не вылезала из головы, как навязчивая идея, как мелодия модной песенки в голове, когда чувствуешь, что она бредовая, отдаёт фальшью, но не можешь избавиться от неё.

В тот проклятый день, чувствуя угрызения совести, немного успокоившись после расставания с Ольгой, он зашёл в магазин цветов, купил нарядный букет, потом бутылку вина и блестящую коробку конфет, перевязанную красной лентой. Зайдя домой, по привычке окликнул Таню, но она не отозвалась, наверное, ещё не пришла с работы, подумал он. Прошёл на кухню, разложив покупки на столе, зашёл в комнату, чтобы сменить одежду, и увидел Таню, сидевшую на диване с заплаканными глазами и платочком в руке, который беспрестанно теребила. Чувствуя что-то неладное, он осторожно спросил:

– Случилось что?

– Да, случилось, звонила твоя любовница!

На улице, после скандала, Юра вздохнул полной грудью воздуха, которого ему почему-то стало не хватать, и сразу же получил хлёсткий удар дождём в лицо, это его немного освежило, но дышать было по-прежнему тяжело. Дождь продолжал неистовствовать, стегая его кнутами мокрых струй, буквально за каких-то пару минут оба с Джимом были насквозь мокрыми. Добежав до автобусной остановки, они укрылись под навесом. Джим сразу же стал стряхивать себя воду, окатив всё вокруг фонтаном мелких брызг. С меланхоличным выражением лица Юра сидел на скамейке и с глубоким безразличием смотрел по сторонам, его взгляд случайно упал на пустую телефонную кабину, которая была на противоположной стороне улицы. Как бешеный, он сорвался со скамейки и бросился под изумлённый взгляд собаки бежать к ней. Нервно набирая номер телефона, он повторял цифры вслух, ошибался, путался, снова набирал номер, пока не дозвонился. В трубке послышалось знакомое до боли «алло».

– Почему ты это сделала?

– Чтобы она знала, с кем живёт, ведь ты же кобель, Юра, озабоченный кобель, а она у тебя добрая, мне понравилась, доброго вечера мне пожелала напоследок, – со смехом, – жена любовнице доброго вечера желает, мир перевернулся с головы на ноги.

– Ты дрянь, наглая, злая, маленькая дрянь!

– Ну тогда прощай, Юра!

Прошло уже почти полгода, как он расстался с Таней, и тоска, незваная гостья, задержалась у него, почти каждый вечер, невозможно прогнать. Удручающее одиночество – он стал бояться, что эта неожиданная перемена в его судьбе тормознётся у него на всю оставшуюся жизнь. Особенно мучительны воспоминания о ней, её слова, голос, взгляд, тело, всплывали, обжигая душу, он готов был уже сто раз возвратиться под любым предлогом, на любых условиях, только бы возвратиться. Жизнь в деревне после работы шла тихим, размеренным ходом. Пару раз Юра пробовал сажать помидоры, но у них чернели листья от грибковых заболеваний, растения погибали, тогда он взялся подправить покосившийся плетень, но тот скривился ещё больше и стал напоминать соседского мужика – пьянчугу на пенсии, кривого от рождения. Обескураженный неудачами, он стал задумываться, как бы крыша не протекла зимой, а подняться проверить, в каком она состоянии, от неудач ему стало в тягость. Сидя на деревянном крыльце, куря сигаретки одну за другой, в стоптанных башмаках без шнурков, он не заметил скользнувшую тень позади себя, это был Джим, пёс лёг рядом с ним и громко залаял, смотря в глаза.

– А, это ты, бродяга, – Юра, привыкший к постоянным пропажам Джима, с сарказмом спросил его: – Ну и где тебя носило, друг? – В ответ собака заскулила.

– Ну да, конечно, изголодался, наверное, сейчас тебе витамины нужны, а как же? Понимаю, понимаю, пойду посмотрю, что там есть для тебя, – и зашёл внутрь дома поискать остатки обеда. Набрав куриных костей, немножко хлеба, предусмотрительно замоченного в кефире, разложил это всё перед собакой, но она отвернула морду и залаяла.

– Ишь ты какой привередливый, так тебя ещё и кормят там, это ты хорошо устроился, завидую. Когда-то и меня кормили, поили, сорочки гладили, любили, но я не ценил, а теперь поздно. – Джим приподнялся на передние лапы, залаял.

– Ну тебя, расфуфырился, вот возьму сейчас и позвоню Тане, попрошу извинения, и всё будет как раньше. – Джим лёг на живот и заскулил.

– Ах ты хмырь, скулишь, можно подумать, понимаешь человеческий язык, не позвоню я ей, виноват я, виноват, нет мне прощения. – Джим снова залаял и стал скрести доски передними лапами на веранде.

– Что-то ты непонятный сегодня, не ешь, не пьёшь, лаешь беспрестанно, ну тебя в баню, пойду посплю немного.

Зайдя в дом, Юра заметил странный предмет на полу, подойдя ближе, он взял его, им оказался женский шарфик. Как он тут оказался, подумал Юра, странно, получше присматриваясь своими близорукими глазами. Он узнал его – это был его подарок Тане на день рождения несколько лет назад, от него пахло ее любимыми духами J'adore Dior, которые он также подарил вместе с шарфиком. Сомнений не было, это был Танин шарфик, но откуда он здесь взялся, как он сюда попал? Джим, – осенило Юру, это он принёс его сюда, значит, всё это время он бегал к ней.

– Джим, – строгим голосом позвал он, – Джим, ты где, иди сюда сейчас же. – В дверях показалась голова собаки, она смотрела на Юру своим умным взглядом и выжидающе молчала. – Ты принёс? – строго спросил Юра. – Ты был у Тани? – Джим смотрел и молчал. – Ну как она там поживает? Что же ты молчишь, эх ты, друг человека, – с комом в горле сказал Юра.

За окном вечерело, слабая лампочка тускло освещала комнату, телевизор был выключен, только чайник посвистывал на кухне, нарушая тишину унылого одиночества. Закутавшись в старый, но тёплый плед, Таня сидела на диване с полицейским романом в руках, она устала его читать, сюжет оказался настолько неинтересным, что её постоянно клонило ко сну. В последнее время на её красивое лицо пала тень грусти, она постоянно вспоминала Юру.

Напившись пьяным в гостях у друзей, Юра шёл рядом с ней нетвёрдой походкой, и она его слегка придерживала, чтобы он случайно не свалился. Но, хохорившийся, как бойцовый петух, подняв указательный палец вверх, он её уверял:

– Думаешь, это ты меня поддерживаешь? Так вот что, я вас уверяю, ma chеre petite dame, это я вас веду домой!

– Разумеется, ты меня ведёшь домой, monseigneur, только под ноги смотри, кто бы сомневался.

Чайник на кухне уже не свистел, а просто надрывался, наконец, очнувшись от меда воспоминаний, она пошла на кухню заварить себе чая. Не успела протянуть руку к кухонному шкафу, чтобы снять заварку, подаренную на днях подругой, приехавшей из Индии, как зазвонил телефон, ей пришлось оставить чай и идти к телефону. Только она подняла трубку, как услышала, как кто-то скребётся в дверь. С телефоном в руке она отворила дверь и впустила собаку, беспрерывно подпрыгивающую с виляющим хвостом. Почесав за ушком Джима, она вспомнила про телефон и сказала:

– Алло, я вас слушаю.

– Добрый вечер, здравствуй, Таня, это я, Юра. Джим у тебя?

– У меня, – сухо.

– Таня, – немного помолчав, – он твой шарфик принёс, можно я его тебе занесу?

– Можно.

– Таня, Танечка, я прошу тебя, не бросай трубку, я извиняюсь перед тобой, я был просто мерзок, сам себе противен, прости меня, грешного, если можешь, ты меня слышишь?

–Да, слышу

– Можно, я с чемоданом приду? – Долгая тишина в трубке.

– Приходи с чемоданом.

В конце коридора, в маленькой комнатушке с надписью на двери «Бенедиктов В. В.» сидел невысокий лысый человек, погружённый в ворох бумаг, и что-то усиленно считал, грызя конец карандаша. Он был так занят своими счётами, что не заметил, как в дверь проскользнула тонкая фигура молодой официантки.

– Вениамин Владимирович, там клиентка разбушевалась, заведующего требует.

– Опять она?

– Она самая!

Бенедиктов тяжело встал из-за стола, было видно по его недовольному виду, что отрываться от важной работы и идти разбираться с недовольным клиентом ему было совсем некстати, тем более что он знал, кто это. Посреди зала стояла красивая дамочка с карими глазами, которые метали гром и молнии. Увидев заведующего, она ледяным голосом заявила:

– Очень недовольна вашим заведением.

– Да, а что-то случилось? – с делано-наивным выражением лица спросил Бенедиктов.

– Случилось, украли мою кофточку!

– Вы уверены в этом?

– Что значит уверена, я всегда уверена, когда что-то говорю, – выдержав театрально-актёрскую паузу, продолжая: – Я её забыла здесь на стуле.

– Вашей кофточки здесь нет.

– Значит, её украли?

– Возможно, но мы не обязаны следить за одеждой наших посетителей.

– Однако странное заведение у вас, воруют одежду средь бела дня, и никто не несёт ответственности за это, учтите, я буду жаловаться, так не оставлю.

– Ваше право.

Бросив презрительный взгляд на заведующего, она повернулась на каблуках шпильках и пошла к выходу. Перед самой дверью, негромко, но так, чтобы все слышали, она со злостью картинно бросила:

– Козёл! – под ликование молодых ребят, что сидели недалеко от двери. Заведующий пожал плечами, смотря ей вслед. Стоявший рядом один из работников, который молча наблюдал за происходящим, вполголоса спросил:

– Вениамин Владимирович, что с кофтой делать?

– В мусор, любезный, в мусор.

Подражание Хармсу

И пришёл на землю страшный вирус.

По улице Безмолвной она красиво шла, подрагивая икрами, и ему безумно понравилась её розовая маска с нарисованной улыбкой. Он подошёл и спросил:

– Где вы достали такую красивую маску?

Он сначала ей страшно не понравился, уж очень много тёмных тонов было в его маске, немного подумав, она всё же ему ответила:

– Там, в магазине, за углом.

– Могли бы вы меня проводить туда, я первый день у вас в городе. Поколебавшись немного, она согласилась.

А потом у них родились дети, пошли внуки, и маски, в которых познакомились, они хранили до самой смерти, хотя за это время успели сменить кучу других. Их так и похоронили рядом, в розовых масках с нарисованными улыбками.

Стоп-кран

Поезд, длинной змейкой извиваясь между курганами, плавно скользил по бескрайней степи, слегка покачиваясь под равномерный стук металлических колёс. За окном звёздная ночь. В купе ехали четверо командированных, бурно отмечавших начало поездки. На столике между обглоданных до костей кусков курицы лежали пара яиц, кусок фольги с солью на ней, колбаса и пара яблок. Среди всей этой бывшей снеди небоскрёбами возвышались три пустые бутылки из-под водки и пятилитровый баллон с нефильтрованным пивом в стороне, который пронёс через проходную зять Вячеслав Степаныча, сам же счастливый тесть ещё час назад начал клевать носом за столом после второй бутылки и заснул. Ему помогли забраться на верхнюю полку, где он мирно засопел, изредка похрапывая и дёргая ногой во сне под весёлый гогот собравшихся. По столу ползла невесть откуда взявшаяся божья коровка.

– Кто из вас знает, почему у этого насекомого, в отличие от других, красная окраска?

– Потому что она красная, – объяснил Николай Петрович, или просто Коля среди друзей.

– Само собой, а вот почему?

– По кочану, красная и всё!

– Объясняю, кто не знает, – сделав умное лицо, заявил Егор Степаныч, зам главного инженера на заводе, – насекомое невкусное и даже ядовитое к тому же, а красный цвет – это предупреждение об опасности.

– Да хочешь, я её щас съем, – сказал Коля, успевший к этому времени подставить палец, на который забралась ничего не подозревающая божья коровка, – и увидишь, мне ничего не будет от этого.

Божья коровка, словно почуяв неладное, взлетела с Колиного пальца, полетев в сторону верхней полки, и приземлилась на голову спящего Вячеслав Степаныча.

Поезд чётко по графику продолжал свой путь.

Ваня Круглый, слесарь-инструментальщик, смотрел в щёлочку из-под занавески на проплывающие по тёмному горизонту горящие огоньки деревень. Выдохнув перегар из себя на сразу же запотевшее стекло окна, он выдавил из себя:

– Хорошо, что нет войны.

– А это ты зря, – тут же возразил ему Николай Петрович, который был сильно накачан водкой и противоречил всем и во всём. – Перенаселение в мире, война щас как воздух нужна всем, – заключил он, громко икнув.

– Ну ты даёшь, – воскликнул Егор Степаныч, – у меня дед воевал, о войне я не понаслышке знаю.

– Война если будет, так только мировая, одна бомба, и нам всем каюк, – закусывая вялым огурцом, – даже помучиться не успеешь.

– Войну ты можешь выиграть, а вот мир построить потом – дело непростое.

– А кому он нужен, твой мир, голодных плодить?

– Миру мир, а мне в сортир! – буркнул Ваня Круглый и, покачиваясь, вышел в коридор вагона. Где-то впереди засвистел сигнал, данный машинистом, оповещая о приближении встречного поезда, который вскоре появился, сильно качнув воздушной волной вагон. Голова Николай Петровича, доселе безжизненно висевшая между плечами, уткнувшись подбородком в грудь, сильно дёрнулась в сторону, громко икнув. Набрав нужную скорость, поезд теперь нёсся по степи, рассекая морозный воздух надвое.

Неожиданно раздался скрежет тормозов, поезд конвульсивно задёргался и, как раненый питон, сжавшись от боли, остановился. Егор Степаныч, смачно крякнув, слетел с верхней полки в объятия Николай Петровича, который пытался встать, держась руками за стол.

– Ишь ты! – воскликнул он, освобождаясь от железных уз Степаныча.

– Что это было?

– Крушение поезда!

– Мировая война!

– Какой кретин дёрнул ручку стоп крана? – кричал в коридоре встрёпанный спросонья проводник. – Мать вашу за ногу!

– Это я, извините, пожалуйста.

– Я это кто? – передразнивая, не унимался труженик железных дорог.

– Командированный Ваня Круглый.

– А тебя, друг мой Ваня, разве в школе не учили, что нельзя трогать ничего красного цвета?

– Так темно было в коридоре, я и хотел свет включить, чтобы светло было.

– Темно ему, видите ли, было, а голова на плечах зачем нужна, ты задумывался? Не только чтобы шапку носить, мог бы и мозгами своими пошевелить немного.

– Ты на меня не очень тут наезжай, я тебе не жена и не любовница, – обиделся Ваня на проводника.

– Да это подсудное дело, ты хоть понимаешь, будешь перед законом оправдываться, света ему не хватало, – не унимался теперь уже взъерошенный как воробей проводник.

Номер телефона на колоннах

День рождения вышел шумным и весёлым. Саша одиноко сидела в самом конце длинного стола и задумчиво ковыряла вилкой салат оливье, выгоняя из общей кучки рубленых овощей зелёный горошек, складывая их в треугольник. К ней подсел Толик.

– В детстве я тоже выбирал самые обжаренные картошки, чтобы съесть напоследок.

– Я вообще не собираюсь их кушать, – улыбнулась Саша.

Толик выглядел молодцевато, свежевыбритый подбородок, внимательные карие глаза, слегка полноватый, самая примечательная черта на лице – рыжие усы, которые смешно топорщились ёжиком.

– Можно вас пригласить на танец?

– Можно, – согласилась она, потупив глаза.

Музыка тягуче, как мёд с ложки, лилась из колонок. Толик старался как можно ближе приблизиться к ней, его прерывистое дыхание она ощущала у себя прямо под ухом. Потом начался быстрый танец. Она стала живо двигаться в такт, а он, грузный, еле успевал за ней, поняв, что отстаёт, он напрягся, выбрал подходящий такт и, войдя в ритм, понёсся рядом с ней в неудержимом вихре. Усталый, возбуждённый, но счастливый от нахлынувших чувств, он сел рядом с ней за столом, тяжело дыша. Они выпили за знакомство, потом они вместе доедали салат на кухне, запивая его вином, следом пошли – водка, коньяк. Целовались на кухне, около раковины с горой немытой посуды, он стал икать, чем страшно рассмешил её, и вызвался проводить её до дома. По дороге домой он нёс разную чушь и не заметил, как оказались у вокзала. Он попросил номер телефона, а так как под рукой не оказалось ни ручки, ни бумаги, она гвоздиком нацарапала свой телефон на контейнере рядом со стройкой для рабочих.

Утром похмелье было тяжёлым, не помогал даже рассол. Единственное, от чего становилось приятным в голове, – воспоминания о Саше, горячих поцелуях и прощание.

Всё утро ушло на поиски бумажки с её номером телефона. Наконец он вспомнил, что не было на чём писать, привокзальный контейнер, гвоздик – память возвращалась. Набросив плащ на плечи, перепрыгивая по две ступеньки за раз в подъезде, минут через пять он уже сидел в автобусе, смотрел в окно по пути на вокзал, предвкушая удовольствие от звонка к ней.

Рабочий день заканчивался, электрики наматывали последнее кольцо оставшегося толстого кабеля на катушку, прежде чем пойти умыться, поменять одежду. К удивлению Толика, стройка была полупустая.

– Привет, рабочий класс! – с надеждой крикнул он.

– Здорово, коль не шутишь, – отозвался один из них, в измазанной клеем спецовке.

– Парни, вчера здесь контейнер стоял.

– Был да сплыл, тебе какое дело до нашего контейнера?

– Я серьёзно, мужики.

– Зачем он тебе? – оставив в покое согнутый кабель, все с удивлением посмотрели на него.

– Видите ли, какое тут дело, – с недоверием поглядывая на рабочих, не поднимут ли его на смех, он начал рассказывать о своих приключениях, но, к великому удивлению, никто даже не улыбнулся.

– Сергеич, надо помочь человеку, – откликнулся первым рабочий в спецовке с клеем.

– А как я ему помогу? Контейнер щас в дороге.

– Ты позвони, пусть остановится, найти номер телефона на контейнере, делов-то.

Поглядев исподлобья на рабочих и наткнувшись на укор в их лицах, Сергеич позвонил на центральную. Оттуда звонил в гараж дежурный диспетчер шофёру Васе, который, в свою очередь, соединился по мобильному телефону со стройкой Сергеича. После непродолжительного разговора с объяснением, Вася продиктовал номер телефона. Радостный Толик прямо тут же стал звонить.

– Алло, алло, Саша, это вы?

– Да, это я.

– Милая Саша, наша встреча вчера, может, и была случайной, но я рад, что имею возможность снова разговаривать с вами. Вы произвели на меня неизгладимое впечатление, я сегодня всё утро думал только о вас, такое со мной впервые, я даже не пойму, что со мной произошло, но сегодня, поверьте, я уже не такой, как вчера, моя жизнь…

– Ой, как хорошо вы говорите, говорите, продолжайте, молодой человек, давно мне такое никто не говорил.

– Так значит, вы не Саша?

– Я Саша, конечно, Саша, а кто вам дал мой номер телефона? А! Я, кажется, догадываюсь, Вася, наверное, зять мой ненаглядный. Алло, молодой человек, вы меня слышите?

– Да, слушаю…

– Вы Васе передайте там, что я его домашний телефон, когда буду в гостях у них, ему в жопу засуну вместе с трубкой.

– Извините, пожалуйста, это моя вина, вы понимаете, вчера я встретил девушку, её тоже зовут Саша, и у меня не было телефона.

– Прощайте, молодой человек, ваши любовные похождения меня абсолютно не интересуют.

– Это была не она, – оборачиваясь в сторону рабочих, – что мне теперь делать, моя последняя надежда, – с отчаянием взмолился Толик.

– А что, собственно, случилось? Что-то не так?

– Меня сейчас самым бесстыдным образом разыграли…

– Продиктуй-ка мне его номерок, вы, главное, не переживайте, молодой человек, щас всё уладим, – набирая Васин номер телефона, который не отвечал. Через пару минут позвонил сам Вася, сто раз извиняясь, прося прощения, продиктовал, наконец, Сашин номер телефона.

Через год и три месяца к рабочим со стройки пришли в гости Толик и Саша, они торжественно везли перед собой детскую коляску, с умилением поглядывая внутрь, где дрыгал ногами и руками розовощёкий бутуз. Внизу под коляской в специальном отделении лежала бутылка водки и большой пакет со свежевыпеченными пирожками с картошкой, гостинцы от шофёра Васи и его тёщи Саши.

Люси

Если кто-то был в Париже поздней осенью, выходил утром, чтобы пройтись по набережной Сены, хорошо знает, как холодно в это время года. Серая дымка, что безмолвно лежит на реке, имеет привычку выходить на берег, неся с собой пронизывающий холод до самых костей. По набережной шли три девицы, наперебой рассказывая друг другу о влиянии дадаизма на сюрреализм. Все трое были студентками Сорбонны и готовились к сессии. Несмотря на холод и постоянный ветерок, то и дело подымавший в воздух опавшее золото листьев платана, они были одеты довольно лёгко для сезона, отметим ради справедливости, что на одной из них была арафатка, щедро прикрывающая грудь и плечи новоиспечённой модницы. Час назад они встретились у бывшего магазина американских автомобилей и шли пешком по Avenue de New York в направлении музея Arte Moderne de Paris. Постоянно останавливаясь, им навстречу шла старушенция с собачкой, которая тут же испражнилась на асфальте. Мадам была в тёплом кашемировом пальто, тёплой вязаной шапочке и в сапожках. Кряхтя и ругаясь, она собрала собачьи фекалии в чёрный кулёчек и направилась к мусорному контейнеру, как заметила идущих девиц. Она беспардонно уставилась на них своими старческими глазами, слегка прищурившись. Поравнявшись с ней, девушки почтенно поздоровались, на что она молча кивнула головой, провожая их взглядом.

– Чёрт-те что, – воскликнула она, – в такой холод так одеваться, – продолжая путь к мусорке.

– Девчата, вы заметили, как старая на нас смотрела? – спросила девушка в арафатке.

– Я заметила, ведьма какая-то.

– А я нет, никогда не обращаю внимания на настроение проходящих мимо людей, мало ли кем может оказаться незнакомец – маньяк, серийный убийца, вор или чёрный маг.

– Ты веришь в чёрную магию? Нет никаких доказательств её экзистенции.

– Она существует, я уверена, феномен этот независимо от ваших убеждений по этому поводу всегда имел место.

– Чёрная магия пока что вещь, необъяснимая наукой. Сны, способности организма к выживанию в зловредной среде, интуиция, исцеление – всё это может иметь космическое объяснение либо с силами потустороннего мира.

– Я из простой семьи, мой отец вкалывал на стройках день и ночь, пока не надорвался. У него появились проблемы с позвоночником, больше работать такими темпами он не мог. И тогда он решил открыть свою фирму по замене старых окон и дверей. Сначала было трудно, а потом дела пошли в гору, и он стал неплохо зарабатывать, у него даже появились работники. Будучи по своей натуре очень добрым человеком, он никогда не забывал о своих бедных родственниках, всем помогал. Как-то раз после очередного веселья, на которое пришли все его родственники, он стал сильно болеть. Его скрючило, трясло, дела пошли хуже не бывает, пришлось закрыть фирму. Врачи только разводили руками. Моя мать каждый день ходила в церковь, молилась, зажигала свечи – ничего не помогало. Вскоре ему стало так плохо, что мать позвонила в деревню, чтобы бабушка приехала прощаться. Старушка Николь была прожжённой женщиной, она сразу всё поняла.

– Кто-то навёл порчу, – сказала она, как только увидела сына.

Вместе с матерью они стали искать предмет заговора, порчу-подклад, перерыли весь дом и ничего не нашли. Отцу становилось всё хуже и хуже. Как-то вечером, перебирая бельё для стирки, мать нашла странные предметы в кармане отцовской спецовки – камешки, сухие цветочки, немного земли, пучок волос. Она позвала бабушку, и та сразу их распознала. Это всё было собрано с могилы её мужа, такие цветы росли только у него на кладбище. Второй муж бабушки приходился отчимом моему отцу, он ненавидел его, часто бил, издевался над ним. Мать захотела их сразу выбросить в мусор, но бабушка не разрешила. Она сказала, что, скорее всего, какой-то родственник из зависти наслал на него порчу. Надо отнести эти предметы и положить на место, тогда порча возвратится тому, кто её наслал. Утром бабушка уехала к себе в Периго. Сразу же после её отъезда отец пошёл на поправку, у него появился аппетит, прошла боль в спине. Через месяц он так хорошо выглядел, что никто не верил, что ещё недавно он тяжело болел. Прошло немного времени, и наша семья с грустью узнала о том, как разбился в автокатастрофе его племянник. Трудно сказать, имела ли эта смерть какое-то отношение к болезни отца или нет, но это было первое несчастье среди его родственников.

Эта история, рассказанная Аньес, так взволновала остальных, что некоторое время они шли молча, под цоканье каблучков не проронив ни слова. У входа в музей их ждал Поль, boyfriend Люси. С некоторых пор у неё появилась навязчивая идея сфотографироваться обнажённой в каком-нибудь из музеев Парижа. Разговорившись за чашкой кофе, Люси рассказала о своих планах, и оказалось, что ей готовы составить компанию две её близкие подруги Аньес и Сара. Осталось только выбрать музей и произведение. После небольших споров все сошлись на Музее современного искусства города Парижа. Идея им показалась новаторской и современной.

Человек, делающий подобное фото, пристрастен к самолюбованию, некой разновидности современного нарциссизма. Показывать впоследствии фото друзьям есть своего рода протест против закрытости как телесной, так и моральной, раскрепощённость, сломать табу. Снятый снимок ню, да ещё в музее, это не только похвастаться своим телом, вдобавок это просто круто.

Теперь оставалось выбрать произведение искусства. Люси предложила полотно Жана-Мишеля Баския Cadillac Moon. Почему именно это полотно, она им долго, подробно объясняла, кто этот художник и как много он для неё значит.

Свою первую картину «Кадиллак Мун» в 1981 г. Баския продал певице Дебби Гарри за 200 долларов. Одно время Баския жил со своей девушкой Сюзанной Маллук, которая обеспечивала его, так как у него вечно не хватало денег. Впоследствии она поведает миру о причудливых секс-наклонностях своего сожителя, связывая это с высоким интеллектом.

Cadillac Moon – одна из работ раннего периода художника, изображает в свойственной Баския схематичной манере два автомобиля, отводя им роль символа городских улиц. Таланту Жан-Мишеля Баския поклонялись такие величины, как Уорхол, Мадонна, Боуи и Джармуш, не обошла его своим вниманием и Люси. Что именно ей нравилось в нём, она не могла объяснить толком, хоть часами с упоением могла рассказывать о нём. Он был ей не до конца понятен, вызывая этим нездоровое любопытство, в чём и заключался феномен его успеха у неё. Когда нам что-то понятно, чисто психологически нас это радует, но теряет при этом свою ценность, и мы быстро забываем про наше открытие, вещь же непонятная заставляет работать наш мозг, где начинаются поиски ключа разгадки, человек становится рабом мысли, которая начинает отягощать его и без того тяжёлую голову. Увлечённая женщина оставляет себе мало выбора в жизни в поисках эфемерного героя, и всё-таки её парень Поль смог покорить её сердце, но не душу, которая осталась у Жан-Мишеля Баския.

Пропуская девиц вперёд как истинный парижанин, Поль шёл сзади, прижимая рукой в кармане фотоаппарат к втянутому животу, под подозрительные взгляды секьюрити. Благополучно пройдя мимо музейных надзирателей и камер, они очутились в зале, где висела картина. Девушки быстро подошли к полотну, зал был пустой, они стали торопливо скидывать с себя одежду. Через минуту стоя полностью обнажёнными перед «Кадиллак Мун», попами к Полю, который быстро их фотографировал свой дорогой «Лейкой» со всех сторон, они стали нервно смеяться, а Люси аж визгнула от восторга. В коридоре послышался топот бегущих охранников, девушки принялись быстро одеваться.

Люси тщетно пыталась открыть слипающиеся глаза, чувствуя сквозь сон, как её тормошил за плечо Поль. Глаза не размыкались.

– Люси, проснись, – шептал настойчиво Поль, – проснись, дорогая.

– Случилось что-то?

– Да! По всем каналам телевидения только о нём и говорят.

– О ком, Поль? Я спать хочу, – укутываясь в одеяло по самые уши.

– О ком, о ком, – передразнивая, – о Баския, конечно, о ком ещё.

– А что случилось? – откидывая одеяло в сторону и приподнимая голову.

– Вот слушай, через каждый час сообщают.

– Полотно художника Жана-Мишеля Баския, выставленное 15 октября, было изрисовано фломастером. После обнаружения следов вандализма на картине её пришлось убрать из выставочного зала, сообщил директор музея. Речь идёт о полотне Cadillac Moon 1981 года, левый нижний угол которого испещрён маленькими штрихами длиной 1-2 сантиметра, – сообщал металлический голос диктора телевидения.

– Я должна идти, – выпрыгивая из кровати на пол, взволнованно зашептала Люси.

– Куда? Я для тебя омлет приготовил, кофе заварил.

– Ты что, ничего не понимаешь? – натягивая колготки, из глаз капнули слёзы.

– А что я должен понимать, дорогая? – в недоумении разводя руками.

Уже в дверях она остановилась, бросила быстрый взгляд на него, закутываясь розовым шарфиком.

– Как ты не понимаешь, это был его месседж мне, он ждёт меня, я должна видеть эту картину во что бы то ни стало!

– Так её уже убрали из зала! – кричал ей вслед Поль, но она не слышала его, несясь бегом по улице в сторону метро.

Моя бабушка и телесериалы

Так, как умела заваривать чай моя бабушка, японцам даже не снилось. Рассказывать о блинах и варенье из малины даже не считаю нужным, настолько это было известно во всей округе. У неё были самые хрустящие солёные огурцы в городе, которые великолепно закусывались после водочки, бутылочка которой всегда хранилась в холодильнике, лишь только очень близкие люди знали её секрет маринада – дубовый листочек в каждой банке. Когда тётя Зоя с третьего этажа однажды сказала Наденьке из соседнего дома, что у Галины Михайловны борщ не очень получается, и это дошло до её ушей, моя бабушка позвала к себе своих трёх соседок из нашего дома, двух из соседнего, жену управдома и самого участкового Михал Михалыча на обед. После торжественного разлития борща по тарелкам бабушка Галя взяла из рук участкового ложку, которую он уже хотел запустить в пахучую жидкость, отдающую чесночком, и воткнула её в тарелку с борщом тёти Зои, которая так и осталась торчать в вертикальном положении, затем обвела всех окружающих своими карими глазами, полными торжества Цезаря после битвы при Фарсале, и спросила окружающих низким голосом:

– Кто-то здесь ещё сомневается, – продолжая осмотр окружающих гордым взглядом, – что у Галины Михайловны самый лучший борщ в ....... (здесь она хотела сказать в мире, но чуть-чуть подумав, очевидно из скромности, заменила на – в городе).

После очередной уличной драки, битый, в порванной рубашке без трёх верхних пуговиц я пришёл домой в ожидании обнимашек и восклицаний – кто ж это тебя так, мой мальчик, но взамен столкнулся с суровым взглядом бабы Гали, которая, окинув меня презрительным взглядом с ног до головы, процедила сквозь ровный ряд вставных зубов:

– Иди и дерись дальше и без победы не приходи.

– Их там в два раза больше, – выдавил я сквозь слёзы.

– Если ты прав – дерись, не прав – извинись. Запомни, весь мир держится на этом!

Если кому-то покажется, что баба Галя сотворена из гранита и железа, а вместо нервов у неё натянуты стальные тросы – тот глубоко ошибается. И у неё оказались маленькие слабости – американские сериалы. Она не то что любила их – она преклонялась перед ними, жила ими, дышала, это было всё для неё – витамин, кислород. Поначалу нам с отцом показалось, что эта страсть со временем пройдёт, но с каждым днём её всё больше и больше затягивало в омут телеприключений. После каждого увиденного эпизода она долго лежала в постели с открытыми глазами, думая об интригах, кознях и предательстве, и не могла заснуть. Её жизнь теперь разделилась на две части – реальная, с нами, и виртуальная – вместе с героями фэнтези-саги.

Поначалу, как и любое внезапное новшество, случайно вторгающееся в вашу жизнь, она с недоверием, презрительно скривив губы, смотрела первые два эпизода длинной истории о борьбе за трон.

На следующий день за завтраком вдруг неожиданно, как-то между прочим, она поинтересовалась, во сколько начнётся очередная серия, при этом намазывая масло на яйцо, обильно посолив горбушку хлеба. Вечером, уже за час до начала, устроившись поудобнее в кресле, Галина Михайловна сидела с подушкой в руках, поёрзывая от нетерпения, превратившись в ждуна, смотрела в экран.

Первые десять минут третьего эпизода баба Галя сильно напоминала монолитную статую с острова Пасхи, но в момент, когда началась битва, она прошептала:

– Твою мать, – её глаза блестели, – ну ты посмотри, что творится. – Мы с отцом многозначительно переглянулись, очевидно, догадываясь, что это только начало большой катастрофы.

На следующий день баба Галя ходила хмурая, как дождевая туча, готовая в любой момент разразиться громом и молнией, на все вопросы отвечала коротко, отрывисто, мы с отцом в тот день старались лишний раз не попадаться ей на глаза. Продолжение спектакля началось вечером. На этот раз Галина Михайловна оказалась свидетелем любовной сцены с довольно-таки откровенной эротической подоплёкой чуть позже. Ничуть не смущаясь при виде откровенно совокупляющихся героев в различных позах, она теперь кричала на всю комнату:

– Дура, он тебя обманет! – сжигая глазами экран. – Шлюшка, давалка! – не унималась бабуся, брызгая ядом.

А тем временем в сериале страсти и интриги разгорались не на шутку, число королевичей, претендующих на корону, катастрофически уменьшалось с каждым новым эпизодом. Теперь наша бабушка плакала, мелкие слёзы сыпались из её окружённых морщинами старческих глаз. Всякий раз, показывая пальцем в сторону телевизора, она, обращаясь к отцу, спрашивая его сквозь еле сдерживаемые рыдания:

– Что ж теперь с ними будет? Во что они все превратятся? Что будет с нами? Как жить теперь после этого?

Отец не на шутку забеспокоился за душевное состояние старушки. Отказать ей в просмотре сериала он никак не решался, я предлагал испортить телевизор или отправить её куда-нибудь на курорт, например. Мысль о неисправном ящике ему не очень понравилась, насчёт целесообразности санатория он также засомневался, правда, немного подумав, предложил пригласить соседку сверху бабу Клаву. «Двум старушкам будет легче вместе переживать, глядишь, а там и сериал кончится скоро», – рассуждал он.

Первые несколько дней старушки и впрямь не скучали, вместе охали, громко ахали. Болели за одних и тех же героев, плакали, бурно ликовали, мы с отцом на кухне, довольные, посмеивались над бабушками, попивая пиво, громко колотили воблой по столу. Оставалась последняя пара эпизодов злополучного сериала, как подружки сильно поругались. В самый разгар последних событий, то ли от утомления, то ли от переполняющих эмоций, их мнения радикально разошлись.

– Да дура она набитая! – кричала соседка Клава, обзывая одну из героинь сериала.

– Битый час смотрит кино и ничего не понимает, – имея в виду соседку Клаву.

– Не кино, а сериал, – поправила соседка.

– Сама ты дура, – не отставала от неё Галина Михайловна, топая ногой.

Неизвестно, чем бы это всё кончилось, если бы мы не бросились их разнимать. Как опытный рефери, отец развёл враждующие стороны по сторонам, не спуская глаз с матери, которая опасно приближалась к венику за дверью.

Галина Михайловна – человек увлекающийся, не успела пройти её мания к сериалам, как она нашла себе новую забаву – летательные аппараты. Вы подумали, наверное, авиамоделизм, абсолютно нет, не того полёта человеком она была, берите выше. Теперь её заинтересовали дроны, и не какие-нибудь, а с камерой на носу. Наблюдать за жизнью соседей в доме напротив с неба была её давнишняя мечта.

Солдат, дача и Кирил Поликарпыч

Были в армии и интересные деньки. Измученный буднями и серой жизнью службы, коротанием времени после работы в казарме, для солдата строить генеральскую дачу или переносить мебель вечно странствующим офицерам – не то что в радость, а даже своего рода развлечение, как американцам Диснейленд или обед в Макдональдсе. С той небольшой разницей, что при благоприятном стечении обстоятельств, в отличие от угрюмого гринго, тебя могут водочкой напоить или накормить, жареной картошкой, например, если настроение будет хорошее у хозяев.

Поэтому сон и находиться вне казармы есть не что иное, как праздник души солдатской.

Вот, к примеру, недавно видел сон, где по просьбе подполковника Подлясова я вулканизировал гофрированную резину порванного презерватива огромной тканевой заплаткой из красного крепдешина. Это был просто ужас какой-то, чувство ответственности за порученное дело сражалось с беспомощностью, презерватив постоянно спускало, как покрышку у старой «Лады». Я разводил руками и жаловался жене подполковника: что же мы теперь делать-то будем? Она с укоризной качала головой и показывала мне кулак.

После работы, к вечеру в казарме начиналась массовая дурь, от нечего делать кто выглаживал стрелки на брюках, кто затачивал бляху по краям, кто гонял салабонов в ленинской комнате, заставляя их учить устав наизусть. Однажды даже началось настоящее массовое сумасшествие – добрая дюжина солдат пристрастилась чистить сапоги до нереального блеска, сравнивая, у кого они лучше блестят, чтобы завтра же утром вывалять их в грязи и снова полировать вечером.

Они брали свои табуретки, собирались в одном месте, обычно около каптёрки, и самозабвенно драили свои видавшие виды сапоги. Со временем эта группа быстро увеличилась в своём составе. Я и ещё несколько скептиков с претензиями на интеллектуально-духовную элитарность ходили мимо и с презрением, снисходительно улыбаясь, смотрели на них. По непонятной до сих пор причине, очевидно, свою роль сыграло стадное чувство, мои визиты к ним участились.

Буквально через неделю после безуспешного сопротивления я сидел на своей табуретке и со всеми вместе увлечённо натирал сапог тряпкой, обильно пропитанной чёрным дёгтем, пытаясь добиться зеркального блеска. Цель – увидеть своё отражение в голенище.

Не знаю, какое ещё пустое занятие я бы себе придумал, чтобы убить время, если бы, наконец, удача не улыбнулась мне.

Зам командира части подполковник Чёкин купил себе дачу в полупустой деревушке в тридцати километрах от наших казарм. После непродолжительных сборов нас повезли ремонтировать старенькую хату на краю деревни, в которой жила забытая всеми одинокая старушка. После смерти деревенской старожилы тут же объявились невесть откуда взявшиеся родственники, которые и продали покосившуюся хибару Чёкину. Сам же полковник страдал угрюмым характером и любовью к хорошей выпивке, жена его Клава, полная противоположность ему, имела весёлый характер, хорошенькую фигурку для своего непонятного возраста, несмотря на появившиеся морщинки вокруг глаз, лицо её было ещё свежо, с блеском в карих глазах, хоть и чувствовалась в нём усталость от спартанской жизни супруга с вечными разъездами по казармам страны.

Нас набралось четверо, через час один копал огород, другой сажал кусты вместо забора, я и Лёха белили потолок в комнатах. Где-то в полдень Вася нашёл под верандой серого паука, довольно-таки упитанного и злого. Он мастерски спихнул его с паутины в банку из-под консервов и принёс его мне показать. После непродолжительного консилиума было решено спрятать монстра за печкой, где бы он квартировался, кормить его мухами было поручено Лёшке. Вечером того же дня ефрейтором Лёхой было отдано приказание всем салабонам в течение дня ловить мух и каждое утро аккуратно поставлять нам свежеубитые трупики насекомых в газетном кулёчке.

Работа на даче медленно, но уверенно продвигалась вперёд. Иногда к нам приезжала жена подполковника на подержанной «Ладе», смотрела, как идут работы, кормила пирожками собственного приготовления с картошкой и капустой. Расспрашивала от нечего делать, откуда мы, кто родители, чем занимались до армии. Пирожки свои она раздавала всем собственноручно, вынимая их своей пухленькой ручкой из маленького эмалированного тазика, накрытого вышитым полотенцем. Мою порцию румяных она приносила последней, подмигивая, заговорщически шептала:

– Тебе на два пирожка больше, чем остальным, только ты не говори никому.

Тем временем наш паук, которого мы прозвали Кирил Поликарпыч, раздобрел на халявных харчах, как боров к осени, свил себе новую паутину и каждое утро ждал завтрака.

Лёша теребил кулёчек, вытряхивая из него сонных мух, которые из последних сил цеплялись за бумагу, словно предчувствуя, какая судьба их ожидает. Когда наконец была выужена на свет последняя муха и мы, столпившись за Лёхиной спиной, наблюдали, как паук обматывает тёплые трупики тонкой ниткой паутины, раздался возмущённый голос Клавы:

– Это ещё что за безобразие, почему не работаем? А ну-ка разошлись все, быстро! – неожиданно командирским голосом задребезжала она. Все с удивлением посмотрели на неё. Один только Лёха, не оборачиваясь, продолжал наблюдать за Кирил Поликарпычем. После наступившей неловкой тишины, наконец, и он обернулся.

– А знаете, мне щас очень захотелось стать пауком, ешь, спи, никто тебя не ругает, работать не заставляет, – сказал, проходя в сторону двери, за ним молча потянулись все остальные.

– Показывай, что там у вас за печкой, – спросила она с делано-строгим взглядом.

– Ничего особенного, паук.

– Паук у тебя, – растягивая слова, – покажи.

Я подошел к печи, показывая пальцем на Кирил Поликарпыча. Она приблизилась ко мне настолько близко, что я чувствовал её дыхание.

– Ой, какой страшный, – упираясь грудью мне в локоть.

– Да нет, он добрый, – отодвигаясь от неё.

– А я говорю, страшный, – прижав меня почти к стене.

– Его Кирил Поликарпычем зовут.

– Кирил Поликарпыч, – шепча вместе с поцелуем.

Записка от Лиды

Полдень. На жухлой от жары траве, прямо за школой, кряхтя и обзываясь, дерутся два здоровенных старшеклассника. Один из них после непродолжительной борьбы, наконец, оказывается сидящим верхом над другим и молотит его по бокам, тот что внизу с остервенением отбивается стараясь вырваться, безуспешно. Отчаянный толчок лежащего снизу, удар нависшего кулака меняет направление и попадает прямо в скулу, мгновенно вздувается вена в виде голубого шарика готовая в любую минуту взорваться кровью.

Тот, кто сверху, это я, как обычно, подрался с моим лучшим другом Сергеем Никитиным. Так у нас бывает в год по два, три раза. Сейчас перебор, вена вздувается всё больше и больше. Я хватаю его за руки и кричу:

– Хорош, осёл, да угомонись ты наконец! – не сводя глаз с вены.

Внезапно он прекращает сопротивление и глазами мне делает знак – посмотри наверх. Я перевожу встревоженный взгляд с вздувшегося шарика наверх и замечаю, что полшколы, свесившись из окон, с любопытством смотрит на нас, среди них голова директора школы с причёской «бабетта» Зинаиды Дмитриевны. После меня подымается и Никитин, отряхивает траву, гусочки прилипшей глины с себя. Только я разворачиваюсь, чтобы идти, как сразу получаю хороший поджопник сзади. На этот раз он останется безответным и с ужасом соображаю, что Никитин ещё не видел своё лицо со стороны.

Мои невесёлые мысли прерывает голос директора:

– Оба ко мне, сейчас же!

Через некоторое время Серёгу прямо из кабинета директора увозит скорая помощь. Я сижу в соседней комнате и жду, когда за мной приедет отец.

Кроме любви к мореходству, Rock музыки, трепаться и фантазировать на тему любви, Никитин считает меня своим лучшим другом, что не мешает ему изредка делать попытки показать своё превосходство в физической силе надо мной, так как он выше меня на пол головы. Нарываясь всякий раз на отчаянный отпор его притязаний на пацанскую честь с моей стороны, он на какое-то время успокаивается, но потом всё начинается сначала, так как гипертфорированное самомнение всякий раз берёт вверх. Несмотря на столь патетический характер, я тоже считаю его своим другом.

Я сидел на последней парте и глазами раздевал Лиду, которая у доски выводила формулу корней квадратного уравнения, ничего не подозревая о моих мыслях, как мне казалось тогда, лишь изредка бросала косые взгляды на меня. Наверное она была не такая как все остальные девчонки в классе. Кроме того, что училась на твёрдую четвёртку, была стройной, со строгим выражением лица, которое дополнял странный взгляд внимательных карих глаз исподлобья. Всякий раз когда она смотрела на меня – я как инопланетянин чувствовал какое то неизвестное послание ко мне с её стороны, которое она хочет мне передать, но не решается выразить его словами и это настораживало меня. Всякий раз, когда Лида шла по школьному коридору, подрагивая бёдрами, она словно магнитом притягивала к себе похотливые взгляды большинства мужского населения школы, проходящего мимо, включая учителей.

Сегодня на ней была серая кофточка, одна из тех, что искрится в темноте, когда её снимаешь с себя, под крупной вязью явно просвечивались два вполне сформировавшихся бугорка. Что было у неё ниже, под чёрной, строго сшитой юбкой, доходившей до колен, я себе смутно представлял. Моё воображение останавливалось на цвете трусов, предположительно розового или иссиня-белого цвета.

Иногда, проснувшись по утрам, я, мечтая, представлял себе, как возьму её за талию, притяну к себе, и она прилипнет ко мне. Я готов был войти в неё, сгореть в ней как огонь в доменной печи, когда из него выливается, дымясь, тяжёлый металл. Но всякий раз, увидев её утром, на меня нападала неслыханная робость, кроме краткого привет, как дела, -ничего большее не выходило из меня.

Вот и сейчас, как обычно, моя фантазия замыкается на цвете трусов и дальше этого не идёт. Как-то раз во сне я спал с Лидой, она тепло прижималась своими грудями ко мне, а я смотрел на её закрытые глаза и спокойное лицо, чём-то похожее на Мадонну. А потом под утро она незаметно ушла, забрав с собою мои трусы. И странная вещь в то утро я проснулся без трусов, хотя хорошо помнил, что когда ложился, они были на мне.

Очнулся я от дурмана тёплых грёз, оттого, что кто-то дышал мне прямо в ухо мятной жевачкой. Под видом, что списывает у меня с тетрадки, Рузанна как-то неуклюже приблизилась ко мне, задрав себе юбку, уткнувшись тёплой коленкой мне в ногу. Я посмотрел вниз. На внутренней части левого бедра красовалась маленькая родинка. Заметив мой взгляд, она сомкнула бёдра и одёрнула юбку.

– Отклейся, – прошептал я ей, слегка толкнув её локтем.

– Да ладно тебе, – неохотно отодвигаясь, продолжая поправлять юбку, – я всё знаю.

– Ну и что ты знаешь? – смотря на неё с недоверием.

– Знаю и всё, а дальше не скажу, – хихикнув.

– Рузанна, может, ты нам расскажешь, отчего тебе так весело стало, и мы все вместе посмеёмся, – зычный рык Татьяны Фёдоровны, вполне соответствующий её бегемотоподобной фигуре.

Продолжению язвительной тирады, которой хотела разразиться старая математичка в очках с толстыми стёклами, отчего её глаза какие-то неестественно уменьшались, прервал спасительный школьный звонок. Рузанна посмотрела на меня и облегчённо вздохнула.

Мы стоим в коридоре возле окна, Никитин рассказывает, как в прошлое воскресенье с отцом рыбачил на озере. Наверное, не все рыбаки врунишки, но в то, что они с отцом вытащили здоровенного карпа на пятнадцать килограмм, верится с трудом. К нам подбегает Стелла и взволнованным, почему-то шёпотом, сообщает, что Пушкин заболел и урока не будет. Пушкиным мы зовём Александра Сергеевича, старого преподавателя географии. Радостные, все вместе идём в сторону автобусной остановки, на полпути Никитин, подмигивая, шепчет мне на ухо:

– Дома никого нет, пошли ко мне.

Света и Стелла садятся в автобус, нас остаётся пятеро: Рузанна, Никитин, Лида, Лена и я. Родители Сергея физики, работают с восьми до шести вечера, живут они на пятом этаже. Мы подымаемся по лестнице, Лида прямо передо мной, я смотрю на её икры, странная вещь, стояк меня не мучает, я просто любуюсь её стройной фигурой. Никитин ищет ключи в карманах, делает испуганное лицо, потом с улыбкой достаёт их из заднего кармана, думая, наверно, что это очень смешно.

На кухонном столе половина огромного карпа, запечённого в духовке. Мне стыдно, что я подумал плохо о друге, назвав его врунишкой, успокаивало только одно, что не сказал ему об этом в лицо.

Когда ты впервые оказываешься на последнем этаже хрущёвки и смотришь с балкона на проходящих по улице людей, тебе очень хочется плюнуть вниз, проследить, как слюна падает, превращаясь в мокрое пятно на асфальте, и представляешь, что то же самое может произойти с тобой, если спрыгнуть туда же, с разницей, что от тебя пятно будет побольше и красное.

В последнее время меня сильно беспокоит мой стояк, он очень неожиданный, когда это происходит, я стараюсь сидеть и не вставать. Мне постоянно кажется, что ходить со вздутой штаниной, как надутый парус спереди, довольно глупо и смешно. Даже затрудняюсь представить, что хуже, сойти за дурака, ляпнув глупость невпопад, или оказаться в неудобном положении из-за мачты в штанах, от этого я начинаю стесняться. Моя скованность в отношениях со сверстниками только мешает мне, я с завистью смотрю, как спокойно болтает Серёга с девчонками, с достоинством держится с пацанами. Тогда как я краснею, мои мысли сбиваются в какой-то ком в голове, мне кажется, что я несу несуразицу, со мной неинтересно, от этого начинаю ещё больше путаться.

Однажды поздно вечером возвращался домой от Никитина, я брёл по улице словно лунатик от увиденного, мы как бы вместе делали уроки, а на самом деле смотрели эротический журнал, который ему дал Вадик на два дня, у которого брат ходил в загранплавание. Чтобы быстрее дойти до дома, я пошёл через парк, на скамейке сидела влюблённая парочка и увлечённо целовались, рука парня была между её ног, смяв юбку в сторону, откуда белела толстая ляжка. Я поравнялся с ними, она оторвала губы от него, посмотрела в мою сторону.

– Отстань, хорош меня драконить, – убирая его руку с ног, так и не поправив юбку.

У Лиды телесного цвета колготки, и от неё приятно пахнет недорогими духами. До этого мы кружились в медленном танце, её руки были у меня на плечах, мои на талии, я не решался опустить их ниже, думаю, она бы не протестовала, её прямые волосы иногда касались моего лица. В перерыве между танцами Никитин снова рассказывает, как они ловили карпа, наверное, уже третий раз за день я слышу это историю, от которой меня уже тошнит. Девчонки внимательно его слушают, иногда Лида кидает на меня странные взгляды, от которых я себя чувствую неловко, поэтому выхожу на балкон. Внизу деревья, песочница с копошащимися в ней детьми, рядом футбольное поле. Мне грустно и странно одновременно. За моей спиной смех, возгласы, я захожу в комнату.

– Старик, – официальным тоном провозглашает Серёга, – мы решили сыграть в бутылочку, ты как смотришь на это?

Я пожимаю плечами, делая вид, будто мне всё равно. Первый поцелуй пришёлся на меня с Леной, она наотрез отказывается сначала, но под всеобщее улюлюканье соглашается. Поцелуй быстрый и холодный. Поначалу мне долго не везло, тогда как Никитин успел всех перецеловать. Мы сидим на холодном паркете, подогнув под себя ноги, и нервно ржём каждый раз, как тара из-под спиртного выбирает очередную жертву лобзания. Потом у меня скромный поцелуй с Рузанной, она отводит глаза.

На этот раз бутылочка из-под вина, как-то неуклюже катясь вбок, останавливается прямо передо мной и Лидой. Я встаю с корточек, как во сне подхожу, присаживаюсь к ней, и мы сливаемся в поцелуе, я словно вошёл в неё, от тела приятно исходит тепло, во рту вкус помады. Карие глаза беспокойно искрятся, в них такой набор чувств, и это опять настораживает меня, смущает, я первым в замешательстве отлипаю от её губ. Все с изумлением смотрят на нас, кроме Рузанны, которая поправляет юбку и смотрит вниз. Бутылочка снова бешено вращается на полу, теперь Никитин целуется с Лидой, она отталкивает его под всеобщий хохот и смотрит на меня.

Домой я иду вместе с Рузанной, нам по пути, она живёт на два здания после меня. Молчим.

Мне с ней всегда легко, чувствуешь свою значимость, можно разговаривать на любую тему, даже если сморозишь хрень несуразную, она никогда не будет смеяться над тобой, не уколет.

– Как ты думаешь, для чего живёт человек? – прерывая молчание, спрашивает она.

– Чтобы когда-нибудь умереть, – неловко отшучиваюсь я.

– И это правильно, – к моему удивлению, соглашаясь, – мне иногда жаль стариков.

– Почему? – интересуюсь я, оглядывая её с ног до головы.

– Потому что они не смогут больше любить.

– Что за чушь, были случаи, когда люди и в восемьдесят лет влюблялись, женились, – смотрю снова на неё и чувствую, что она меня не слушает, что-то думает про себя.

– Ты когда-нибудь влюблялся? – неожиданно спрашивает она, вгоняя меня в ступор.

– Нет, наверное, не помню, а ты?

– Если это произойдёт, то будет один раз и на всю жизнь.

Я смотрю на неё, и мне теперь неуютно, странные чувства копошатся в душе, наверное, я самое закомплексованное существо в этом городе. Мне очень хотелось, до того как найти свою единственную, успеть переспать хотя бы с несколькими женщинами, робость познания и такой расклад дел меня просто не устраивал. Мы продолжаем молча идти, и я опять не знаю, что сказать, с чего начать.

Сегодня она остановилась у газетного ларька, купила журнал моды себе и пару газет отцу. Вокруг всё зеленеет. От цветущих деревьев идёт запах мёда. Весна. Я смотрю на неё и нахожу большое сходство с Орнелой, гордость берёт меня, десять минут назад я целовал её розовые губы. Со мной моё желание, у неё скромность и верность невинной девушки. Так ли это на самом деле? Может, я ошибаюсь, она не та, за кого выдаёт себя. Мы расстаёмся как ни в чём не бывало, она идёт по улице к своему дому, а я ещё долго смотрю ей вслед, любуясь её икрами и женственной походкой, так и не решаясь завернуть к себе, до тех пор, пока она не исчезнет в далёком переулке.

Потом наступал новый день, я ждал её, и мы вместе шли в школу. Мы шли рядом, и она рассказывала без остановки про шахматный турнир, а я думал о Лиде. Что она делает сейчас, вышла из дома или причёсывает свои длинные ровные волосы перед зеркалом.

Урок опять нудный, который уже по счёту, чтобы как-то скрасить серое время, я рисовал на последней страничке тетради чудика. Рисовал я плохо, поэтому рисунок выходил просто замечательно. Нос картошкой, круглые глаза, большой рот с одним зубом. Он смотрел на меня с чистого листа в мелкую клетку и говорил

– Лида! – Я зашил ему рот, нарисовав суровую нитку на губах, а он показал мне на это средний палец и все равно промычал:

– Лида. – Тогда я ему полностью закрасил голову чёрным фломастером, но он всё равно как заводной кричал из темноты:

– Лида, Лида, Лида.

Тебе записка от Лиды, толкала меня в бок Рузанна.

На кого я был похож в тот момент, когда развёртывал записку, было видно всем, кроме меня, естественно, оказывается, одноклассники с интересом наблюдали за мной. Все знали, что мне написали записку, все, кроме меня. Рузанна отвернулась в окно и с деланым безразличием слушала птичий гвалт, переходящий в ссору, нахмурив брови на чистом лбу, словно что-то пыталась понять в их бесконечных разборках.

На небольшом клочке бумаги, который сильно пах духами, был отпечаток поцелуя розовой помадой с надписью: «Я жду тебя около школы, ты не против проводить меня домой после уроков? Лида».

– Я бы очень хотела родиться птицей. Быть свободной и независимой, петь летать, – с ноткой лёгкой грусти сказала Рузанна.

Я попытался представить себя птицей, и у меня ничего не получалось, хоть фантазёр был ещё тот. Не потому, что у меня не хватало воображения, а просто не хотелось опуститься до уровня какой-то бедной пичужки, чирикавшей на асфальте в восторге, найдя чёрствую корочку хлеба.

– И срать где попало, щебеча от радости, – поэтому съязвил я.

– Почему бы и нет, – возразила она, – это вполне естественно, у них нет мочевого пузыря, ты разве не знал об этом?

– Знал, – соврал я.

– Что было в записке?

– Лида предлагала мне проводить её сегодня домой.

– И что ты ответил?

– Что я провожаю тебя.

– Дурак! – сказала она, мне сразу стало неуютно, такого оборота я не ожидал.

– Почему? – немного ошеломлённый. – Мы и так каждый день вместе идём домой.

– Потому что теперь тебе придётся всерьёз провожать меня.

– И что она ответила тебе?

– На, читай, – бросая записку на парту, на которой было размашисто написано – ДУРАК.

Я оглядываю мой класс. Все чем-то заняты, здесь всё перемешалось, дружба, зависть, любовь, отличники, двоечники. Все сидят рядом парами, кто пишет в тетрадке урок, кто рисует. Иногда учитель поднимал голос, чтобы обратить на себя внимание, наступало короткое затишье на пару минут, и снова галдёж. Никитин встревоженно поднял свои серые водянистые глаза, посмотрел на меня и опустил их, продолжая рисовать свои кораблики. Все эти парни, девушки – мои одноклассники, они пьют, едят в школьном буфете, ужинают дома, курят в туалетах, потягивают пиво за гаражами после уроков.

А тем временем Александр Сергеевич рассказывает о высоте горы Джомолунгма, и всем наплевать на его урок и на гору тоже, и ему, наверное, наплевать на нас. За свои отработанные часы в этой несчастной школе он получит свою мизерную зарплату, купит себе водки, колбасы и будет её глушить вечером один на кухне, пуская слезу, вспомнит жену, которая умерла в прошлом году от рака, и он не ходил в школу целую неделю, к нашей великой радости, вспомнит сына, погибшего в далёкой стране исполняя свой интернациональный долг, поникнет головой.

Вчера Никитин после урока географии, видимо, пытаясь произвести на меня впечатление, сообщил, что средний вес небольшого облака примерно пятьсот тонн. Когда я замечаю подобные странности в людях, мне становится грустно, очень грустно, на грани тоски. Если это правда, то какой чудак первым сказал – лёгкий, как облачко?

Мы вместе возвращаемся домой после школы, разговор не клеится, такое впечатление, что между нами произошло что-то серьёзное. Я с умилением смотрю, как она заправляет прядь выбившихся волос за ухо, мне хочется что-то сказать, но, как всегда, не знаю, с чего начать. В такие моменты я ненавижу себя.

– Когда я стала нравиться тебе? – спрашивает она, смотря в сторону.

– Разве это так важно?

– Для меня да.

– А я тебе?

– Дурная привычка отвечать вопросом на вопрос, так когда?

Мы проходим рядом с кучкой пацанов, которые с интересом смотрят на нас. У одного из них бутылка с пивом в руке. В руках начинается нервная дрожь, я знаю его, это Слон.

Самый говнистый из всей их компании, за свой маленький рост его прозвали в шутку Слон. В детстве его засылали на проходящего по их улице подростка. Он начинал сквернословить, опешивший от наглости паренёк не успевал отвесить звонкий подзатыльник наглецу, как сразу около него вырастала бригада пацанов. Синяки и фингалы под глазом – как трофеи юности. Теперь Слон вырос и сам мог любого обидеть, разозлившись не на шутку.

Словно поняв моё волнение, Рузанна переложила портфель в левую руку и прижалась ко мне, взяв меня за локоть. Слон просто пожирал нас глазами. Мы прошли мимо. Раздался звон подзатыльника, я обернулся – Слон, принимая поджопник, уронил из рук бутылку, которая со звоном разбилась вдребезги. Сзади кто-то хорошо поставленным голосом учил его:

– Завтра ты будешь с девчонкой идти и кто-то скажет тебе вслед, как тебе такое, мудак?

Я развернулся, чтобы подойти к ним, но Рузанна схватила меня за локоть, удерживая меня.

– Не надо, пойдём.

Это было так неожиданно для меня, её глаза, полные мольбы, дрогнувший голос, что я решил оставить разборки с носатым на потом и, повинуясь её просьбе, пошёл рядом с ней. По дороге, где кончались дома, под раскидистыми ветками ясеня мы сели на скамейку. Пользуясь благоприятным случаем, я обхватил её рукой за талию, она доверчиво прижалась ко мне, губы слились в поцелуе, невольно проникая между собой. Она не сопротивлялась, показывая в улыбке белый ряд ровных зубов после каждого поцелуя. Моя рука потянулась к груди.

– Не надо, – прошептала она, поднимая глаза, они горели, лицо преобразилось, обрамлённое тёмно-каштановыми волосами, подчёркивающими мраморную белизну её кожи, стало ещё красивее. Впервые вдруг захотелось стать птицей и взлететь вместе с ней ввысь, забыть уроки, школу, родителей, лишь бы быть рядом с ней, упиваясь радостью свободы, навстречу небу и облакам, всё выше и выше, аж к самому господу Богу.

– Пойдём, – предложила она спокойно и честно, – уже поздно, – слегка улыбнувшись уголками губ.

– Пошли, – с сожалением ответил я, чувствуя свою неловкость.

Не спеша возвращаемся домой, неимоверно велико желание оттянуть час расставания, мы идём по теням деревьев, лежащих от заката в дорожной пыли, в чьём-то окне прыгает солнечный зайчик, охапки красно-жёлтых цветов повсюду, мы смеёмся, теплота её мягкой ладони греет мою. Я чувствую жар её тела, упиваясь торжеством ощущения быть рядом с ней, что-то важное, неизвестное доселе жмётся в груди, а может, в душе, если она где-то около сердца.

Отец дома читал газету, посмотрел исподлобья на меня, ничего не сказав, мать варила борщ, помешивая деревянной ложкой пахучее варево.

– Сынок, кушать будешь? – с подозрением оглядывая меня.

– Нет, я не голодный.

– Ты посмотри, может, он у тебя того, – с ухмылкой отец.

– Если здесь кто-то того, так это только ты.

– Ладно, ладно, не кипятись, может, он влюбился.

– Оставь его в покое, слышишь, – угрожающе. Я зашёл к себе в комнату, чем закончился их разговор за дверью, не знаю. Да разве это важно, лежу на диване, смотрю на дырявый носок, из которого торчит большой палец, на картину «Утро в сосновом лесу», трещину на потолке, букет полевых цветов в хрустальной вазе – думаю только о ней.

Записка от Лиды ушла на второй план, я даже забыл про неё, не вспоминаю.

День рождения у Серёги пришёлся на выходные. Опоздал на добрых полчаса, ждал, пока придёт мать соседского ребёнка, которого мне оставили нянчить, а её вызвали срочно на работу в роддом.

В комнате, куда я зашёл с бутылкой вина, сидело уже человек десять, шум стоял на все тридцать. Меня сразу посадили по указанию Никитина рядом с Рузанной. Гулянье было в самом разгаре, какой-то долговязый тип, то ли дальний родственник, то ли сосед Никитина, полчаса уже как сидел на ушах у Лены, приглашая её куда-то сходить. За это время обеспокоенный Серёга пару раз подсаживался ко мне и, дыша перегаром, возбуждённо говорил:

– Ты увидишь, я его убью сегодня вечером, убью, а ты будешь свидетелем на процессе, – грозился он всякий раз, а потом приглашал Рузанну на танго. Потом начались быстрые танцы. Пару раз заходила мать Никитина собирать использованные тарелки, позже к вечеру они с мужем попрощались со всеми и уехали к друзьям на дачу за город.

– Старик, оставайся сегодня на ночь, нас ждут сюрпризы. – Не успел я рта открыть, чтобы узнать подробности, как он сразу же исчез в быстром танце, забавно размахивая руками и выкидывая ноги, как заядлый танцор рок-н-ролла, перед Рузанной, которая тоже находилась в возбуждённом состоянии, красная от алкоголя и жары, прыгала перед ним, словно молодая козочка на лужайке. Наблюдая за происходящим этим вечером, я перестал удивляться, принимая всё как есть, толпа скачущих гостей, количество выпитых бутылок, целующиеся парочки тут и там, даже приглашение остаться на ночь мне показалось не более загадочным, чем постоянные подмигивания и ухмылки Никитина.

Уже ближе к полночи, когда пустые бутылки из-под шампанского и водки вперемежку валялись под столом, задержавшиеся гости, у которых хмель, выживая рассудок, уступил место бессвязной болтовне, начали постепенно расходиться, после последнего хлопка двери мы остались вчетвером – весёлый Никитин, порозовевшая Рузанна, неумолкающая Лена и я.

– Мальчики, скоро последний звонок, – делая кокетливо глазами, сказала Лена нам, – мы Рузанкой решили сделать вам подарок.

– Да, а что за подарок?

– Пойдём покажу, – извлекая покачивающегося Никитина из-за стола, потянув за локоть в сторону кухни, – спальню мы оставляем вам, – загадочно улыбаясь на прощание.

Наконец мы остались одни, я прижался к Рузанне, целуя её в тонкую шею.

– Подожди, – раздражённо сказала она, отталкивая меня, – я тебя сама позову, – уходя к туалету, через пару минут она проскользнула в спальню, пока я пытался найти сигареты, шаря по карманам брюк. С кухни раздавался смех вперемежку с поцелуями. Я сидел как на иголках, постоянно ёрзая на диване, теперь не оказалось спичек.

Вскоре дверь слегка приоткрылась, в ней появилась коленка и рука, приглашая меня.

Настольная лампа на тумбочке уютно светилась, придавая её обнажённому телу мягкие контуры. На паркете в углу лежала впопыхах снятая одежда. Я шагнул к ней, с трудом превозмогая ноющий зуд восставшей плоти. За спиной широкая кровать с цветастым покрывалом и двумя зелёными подушками, кровать Никитиных родителей. Я понял, что здесь, именно на ней свершится таинство, о котором я столько мечтал.

С кухни раздался грохот падающей посуды, смех.

– Дурак, мне так больно! – кричала на Никитина Лена сквозь смех. – Перестань кусаться, кретин.

Я знал, что у них это уже не первый раз, Серёга успел мне рассказать под великим секретом. Вся эта комедия с подарком лишь только для того, чтобы нас сблизить.

Остальное всё происходило как во сне, она, улыбаясь, прижалась ко мне, расстёгивая пуговицы на рубашке.

Потом, ближе к утру, я встал на табуретку, открыл форточку и крикнул в розовеющую пустоту на горизонте:

– Я люблю тебя, Рузанна, да, люблю!

Из пустоты меня кто-то послал, за моей спиной смеялась моя первая любовь, а я стоял голый на старой табуретке и был счастлив как никогда до этого.

Любовь как сон, она приходит из ниоткуда и так же, исчезая, возвращается обратно.

Волшебники с улицы Космонавтов

Ранее утро дышало свежестью осенней прохлады. Улицы только начали пробуждаться спешащими на работу горожанами, стечением обстоятельств, неожиданностью встреч и предчувствий к лучшему.

Стоим с другом во дворе, курим, жадно затягиваясь сигаретным дымом, подходит к нам маленький пацанчик и спрашивает:

– Вы кто такие?

Я не спорю, видос у нас, конечно, эксцентричный, после бессонной ночи с выпивкой, проведённой у двух страстных подружек, которые нам не дали даже поспать под утро. В тот день мы были похожи скорее на сказочных существ из скандинавских преданий, чем на молодых людей нашего поколения. Однако согласитесь, не до такой же степени надо быть бестактным, чтобы подойти прямо так на улице и выяснять происхождение нашей личности, даже если это делается со стороны маленького человека. Я посмотрел на Колю – кроме того, что его бледность отдавала синевой, а сморщенные губы были подозрительно жёлтые, шапка на голове оказалась почему-то порванной, сзади из неё свисал кусок серой ваты, новые штаны переливались следами красной краски, которую он умудрился опрокинуть на себя в чулане, где прятался от своей Кати, вместо обуви тапочки, причём один женский, другой порванный, а так всё нормально.

– Братан, хорошо, что ты не видишь себя в зеркале, – заявил Колян, странно оглядывая меня с ног до головы.

– Иди, мальчик, отсюда, и без тебя тошно, – взмолился я, поперхнувшись слюной, жуя слова.

– Вы кто такие? – повторил он с тем же упорством, которое может быть только в таком раннем возрасте у молодых обитателей нашей планеты, всем своим видом давая понять, что просто так отсюда не уйдёт, пока мы не покажем ему свои паспорта.

– Настырный мальчик, – заключил Колян, облизывая зелёным от химических конфет, которые он трескал с Катей на кухне, языком свои жёлтые губы, и тут же добавил: – Волшебники мы, – многозначительно закатывая свои глаза кверху.

– Да? – удивился пацанчик. – Тогда я хочу чуда!

– На редкость смышлёный ребёнок.

– Логично, – кивнул головой Колян, – после того, о чём мы щас ему объявили. Я слушаю вас, мой юный друг, говорите, чем мы можем вас порадовать en ce moment.

– Хочу семечки, – выпалил одним духом малец.

Вы не поверите, но вчера вечером, пока мы ждали наших девиц у подъезда их дома, они позвонили нам, чтобы сообщить, что опоздают немного, поэтому мы затарились в ближайшем магазине вдоволь семечками, конфетами и водкой.

– Держи, – сказал Колян, извлекая из кармана добрую пригоршню семечек, протягивая мальчику. Тот в немом восторге смотрит на нас.

– Хочу конфет теперь! – кричит ребёнок

– Пожалуйста, – вытаскивает из другого кармана конфеты, у пацана глаза из орбит вылезают от восхищения.

– А теперь хочу шарики для моей мамы, у неё сегодня день рождения, – топая ногой в чёрном ботинке.

Я смотрю, как, улыбаясь, Колян полез в задний карман брюк, у него всегда там пара-другая презервативов. Иногда мы понимаем друг друга с полуслова, достаточно пары жестов, и нам всегда всё ясно. Замотав недовольно головой, я с укоризной посмотрел на него. Словно прочитав мои мысли, он отдёрнул руку и кивком головы спросил меня: я, конечно, прекрасно понимаю, что надутые презервативы вместо шариков – плохой подарок маме такого славного малыша к её днюхе, но и разочаровывать его в существовании волшебства в таком юном возрасте тоже не очень хочется, что делать будем, курилка?

Несколько дней назад до этого был день рождения моей племянницы, и её мамаша доверила мне надувание шариков, решив, что у меня кузнечные лемеха вместо лёгких, поэтому, надув десятый шарик, я остальные спрятал в боковой карман куртки и смылся покурить на улицу. Теперь мне ничего не оставалось, как вынуть их и надуть.

Ошеломлённый пацанчик, подпрыгивая от радости, хватает первый надутый шарик и бегом в сторону дома, даже не попрощавшись.

– Хорошая молодёжь у нас растёт, – смотря вслед бегущему пацану, заметил Колян.

– Да, – соглашаюсь я, – главное, что талантливая – вирусосозидательнопланетопокорительная.

– Ага, будет кому отдать в надёжные руки нашу грешную землю после нас, – соглашается со мной Колян, выпуская сизыми кольцами дым из жёлтых губ, сложённых в трубочку.

Пройдёт немного времени, и мы будем довольные возвращаться от наших девчонок по улице Космонавтов вниз к перекрёстку Королёва, куда с минуты на минуту должен подъехать наш автобус номер девять. Вдруг чей-то детский голос сзади нас:

– Мама, мама! Смотри, это дяденьки волшебники, о которых я тебе рассказывал! Это они для тебя надули шарик!

Метрах в пяти от нас, держа за руку знакомого нам пацана, шла молодая мамаша приятной внешности со строгим лицом и недовольно бросала на нас косые взгляды, полные, как ей, наверное, казалось, справедливого гнева.

– А она ничего у него, мне всегда нравились дети, у которых хорошенькие мамаши, – оборачиваясь, пробурчал Колька вполголоса, громко здороваясь с ней.

– Придурок, только её нам не хватало, – сказал я, заметив, как она словно лазером прожигает нас глазами. – Хорошо, что я тебе не дал презерватив надуть для неё, пошли отсюда быстрее, – ускоряя шаг.

Мадина

Ложится спать со мною вместе тот тёмный дом напротив.

Над серой крышей у него прожорливое облако плывёт,

Сожрав луны кусок, глотая звёзды мимоходом,

Оно грозится завтра в дождик превратиться,

А за окном беспечно мурлычет рыжий кот по кличке Бегемот.

Я ворочаюсь с боку на бок, не могу заснуть, всё думаю, неужели Мадина на выходные уедет к бабушке Фатиме, и я два дня буду один играть в песочнице с Таней.

Длинные русые волосы у Танечки (так называет её моя бабушка, которая очень её жалеет) туго заплетены в косички, как корабельные канаты, они заканчиваются красными бантами, из-под которых выходят два крысиных хвостика. Мне жутко нравится их подёргать время от времени, и всякий раз она подымает на меня свои изумлённые голубые глаза и говорит:

– Не делай больше так.

Она очень добрая и тихая девочка, с ней всегда уютно и хорошо. Она прекрасно строит песочные домики и всякий раз мне напоминает:

– Когда мы вырастем, поженимся и будем жить здесь, в этом домике, я буду тебя ждать на скамеечке под окошком, а потом мы пойдём в булочную за хлебом.

У Тани нет отца, он утонул в Белой речке, соседи говорят, решил искупаться по пьяной лавочке, и его, горемычного, унесло течением аж на три километра вниз.

Честно говоря, мне не очень хочется жениться на Тане. Когда наши соседи молодожёны ругаются между собой, дядя Серёжа обязательно кричит тёте Кате: «Ты моя самая большая ошибка в жизни, лучше бы я остался холостым!» Поэтому я думаю, что ничего хорошего в этом нет, если будешь ругаться, как они, каждый день.

Летнее утро дышит прохладой гор, свежий запах цветов с уличных клумб, растворяясь в воздухе, несёт тонкий аромат гиацинтов. Я выхожу из дома и иду к первому подъезду, где живёт Мадина. Жду её, от нечего делать смотрю, как здоровый шмель, жужжа, облетает цветки, собирая нектар. Наконец появляется моя подружка, у неё нарядное новое платье, розовые носочки в сандалиях, в руках скакалка. Она абсолютно не смотрит в мою сторону и начинает прыгать на одной ноге, поочерёдно сменяя их. Тем самым даёт возможность мне вдоволь налюбоваться её обновой. Вслед за ней выходит бабушка Патимат, она строго смотрит на Мадину и потом переводит свой орлиный вгляд из-под тонких бровей на меня.

– Здравствуй, Ашотик, – её строгое лицо становится светлым, – ты бабушку не нервировал сегодня, надеюсь?

– Нет, бабушка Патимат, – отвечаю я ей, отводя глаза в сторону.

– Здравствуйте, Галина Михайловна.

– Доброе утро, Патимат, я не знаю, что он тебе сейчас сказал, но сил моих больше нет, этот мальчишка меня доведёт до инфаркта (это всё потому что я не умылся утром и выбежал на улицу не позавтракав).

– Не переживайте, Галина Михайловна, они все такие в детстве, вы думаете, мне было легко с Андзором, одна вырастила его, как мой муж Хасан ушёл в сорок первом добровольцем на фронт.....

Так каждое утро наши две бабушки вспоминают былое, я всякий раз думаю, что их лучшие дни остались где-то там до войны, они живут прошлым, настоящее для них всего лишь бесцветные будни.

Наговорившись вдоволь, бабушка Патимат берёт нас за руки, и мы все вместе через дорогу идём в гастроном купить сметаны на разлив и хлеба. В магазине Мадина смотрит на конфеты, её намёки прерывает строгий взгляд Патимат. Мне иногда кажется, что она читает наши мысли на расстоянии. Вот вчера, например, мы с Мадиной договорились сходить вместе на речку, чтобы наловить головастиков из луж и переселить их в наш двор, как Патимат неожиданно, прежде чем отпустить погулять, предупредила нас: на речку ни ногой, накажу обоих. Пришлось весь день торчать во дворе. Или, например, пропажа гороха из банки в кухонном шкафу, за которой сразу же последовал арест двух трубочек-плевательниц.

Все вместе мы возвращаемся к нам во двор, я несу булку с хлебом, Мадина белый бидончик с отбитым боком, в котором сметана, оставшиеся свободные две руки крепко держит Патимат – дружно переходим дорогу. Возле подъезда она забирает продукты из наших рук и строгим голосом говорит:

– Играйте только во дворе, – хмуря брови, – я с балкона слежу за вами.

В знак согласия мы киваем головой, хотя прекрасно знаем, что надо просто выждать, когда она подымется наверх, посмотрит на нас сверху пару секунд и уйдёт на кухню готовить обед для отца Мадины, дяди Андзора.

Через три минуты мы уже на соседней улице, переходим осторожно дорогу, выходим к дому, где живёт Борька-дурак. Лучше ему на глаза не попадаться, он старше нас и иногда дерётся с нами. За его домом пустырь, там валяются железнодорожные шпалы, проволока, разбитые кирпичи и прочая строительная рухлядь. Я ищу медную проволку, из неё наш сосед, шофёр-дальнобойщик дядя Хасан, делает интересные головоломки, у меня даже есть рогатка из неё. Но об этом никто не знает, кроме Мадины, иногда я даю ей пострелять из неё, она пожимает плечами, будто я ей навязываюсь, а сама с удовольствием стреляет.

Тем временем, пока в поисках проволоки я успел ободрать коленку до крови, она собирает полевые цветы тут же на пустыре, успев вплести себе в волосы ромашку. Она тихо подходит ко мне с куцым букетом цветов в руке, молча смотрит на меня. В это же самое время я замечаю между камней необыкновенную находку – фантик от конфет «Гулливер».

Фантик совсем новый, видно, недавно его сдуло ветром сюда с какого-то балкона неподалёку.

Я расправляю его, ошибки нет, новый, целое состояние – его можно променять на два яблока, три круга на велосипеде Владика вокруг дома, на десять фантиков «Мишки косолапого» или на пять – «Птичьего молока».

– Отдай мне его, – прозвучало угрожающе с нотками приказа, – я его первая увидела, – оправдали мои опасения насчёт недоброй развязки так хорошо начавшейся истории с находкой. Фантик на всякий случай быстро исчез в кармане. Вслед за моей рукой там же оказалась и кисть с острыми ноготками. Я выдернул её руку из кармана, получилось грубо, фантик порвался, в серых глазах Мадины сверкнул злой огонёк, за ним последовал удар ногой ниже колена. Ссориться с ней мне строго-настрого запрещено моими родителями, да и кроме того, она дерётся как тысяча разъярённых кошек, может расцарапать тебя в кровь.

Мы снова у её подъезда, и она как всегда прыгает на своей скакалке, недобро поглядывая в мою сторону. Вдали я замечаю дядю Андзора, это папа Мадины. У него строгий орлиный взгляд, совсем как у Патимат, и добрая душа. Отец иногда заходит по вечерам к Андзору, и они часами сидят на балконе, курят и долго беседуют. Порой они пьют красное вино, которое привозит из Грузии дальнобойщик Хасан. В своих бесконечных разговорах часто упоминают человека, которого зовут Сталин. Как-то я спросил отца, а кто такой Сталин?

– Когда подрастёшь, тогда и всё узнаешь, – и тут же добавил: – Всему своё время.

Тогда я спросил его ещё раз:

– Ну скажи хотя бы, это хороший человек или плохой, – настаивал я, на что отец ничего не ответил, только покрепче сжал руку.

Завтра утром надо успеть подловить Хасана, пока он не уехал на своём грузовике, и отдать проволоку, чтобы он наделал из неё головоломок, они у него лихо получаются.

У Хасана под сиденьем есть настоящий пистолет и патроны к нему. Он обещал мне и Мадине пострелять из него, когда мы подрастём, но это тайна, об этом никто не должен знать, надеюсь, вы умеете хранить тайны.

Вчера весь день шёл дождь, лужи, что были во дворе, слились в одно небольшое мутное озерцо с масляным разливом от пролитой солярки, ярко блестя всеми цветами радуги на разбитом асфальте под утренним солнцем. Мадина как всегда ждала меня перед подъездом, вчера мы с ней договорились пойти ловить головастиков за пустырём, туда, где маленькое болотце. Мы их собираем в банку из-под солёных огурцов, которую я утащил из дома, потом выпускаем в разные лужи, что у нас во дворе. Мадине нравится, как квакают лягушки, честно говоря, мне не очень, но раз ей по душе это дело, то я покорно иду рядом с ней. Вовка, что живёт за нашим домом, показывал недавно свои бородавки на руках, говорил, что они у него от головастиков и выводить их можно только соляркой. Это тоже одна из причин, почему мне очень хочется их ловить.

По дороге Мадина увлечённо рассказывает мне, что есть страна такая Франция, где кушают лягушек и даже делают из них компот. Думаю, что она всё-таки брешет, зачем людям есть лягушек, если есть мясо, сыр, хлеб, но всё-таки она добилась своего – я представил себе, как люди их поедают, и мне стало так противно, аж затошнило. Наконец мы на месте. В небольшой лужице под огромным лопухом, полной лопающихся пузырей, быстро шныряют шустрые головастики. Мы становимся на колени и начинаем их ловить, на ощупь они скользкие, так и норовят вырваться из рук. В банке их уже добрый десяток.

– Эй, вы кто такие? – раздался чей-то голос над нами. Я посмотрел вверх, надо мной стоял молодой парень лет двадцати, постриженный налысо, небритый. Одежда на нём была такая же странная, как и он сам, порванная во многих местах, в стоптанных башмаках на босу ногу. Мадина даже не посмотрела на него, продолжая сопя ловить головастиков.

– Мы живём тут рядом, на Горной.

– Я не спрашиваю, где вы живёте, вопрос был, что вы тут делаете, – пнув носком башмака по банке, которая чуть не перевернулась. Мадина сразу же бросила на него один из тех испепеляющих взглядов своих серых как сталь блестящих глаз, как могут только Патимат и она. – Ух ты, – удивился парень, – прямо пантера какая-то! – воскликнул он смеясь, затем неуклюже встал на колени рядом с нами и как ни в чём не бывало начал ловить головастиков. Банка быстро наполнилась снующими сверху вниз и наоборот уродцами. Когда я просовывал в банку последнего головастика, прикрывая рукой горлышко, чтобы ни один из узников без спроса не выпрыгнул из неё, Мадина спросила незнакомца со свойственной только ей прямотой:

– Ты кто такой?

– Мы… – многозначительно протянул незнакомец. – Я дух этого леса и зовут меня Птица. Хотите посмотреть, где я живу? Пойдём, я вас приглашаю, – маня нас рукой за собой.

– Хотим, – хором протянули мы, не слишком ясно представляя себе, кто он.

Под обломанными ветвями огромной раскидистой ели был сооружён небольшой шалаш, он так хорошо вписывался в пейзаж, замаскирован, что, проходя рядом с ним, надо было очень постараться, чтобы заметить его. Внутри было темно и кто-то, изредка похрапывая, сердито сопел.

– Садитесь, – пригласил незнакомец, показывая пальцем на бревно, валявшееся перед входом. Мы как по команде сразу же сели на лесной диван и переглянулись между собой, не понимая до конца, зачем люди живут в лесу, когда есть квартиры и дома.

– Птица, это ещё кто такие? – спросила невесть откуда появившаяся голова молодой девушки из отверстия в шалаше, её спутанные волосы, в которых застряли еловые иголки, щепки и прочий мусор, смешно лохматились. – Ты что, совсем сдурел, водишь сюда кого попало.

– Знакомьтесь, это моя шалашовка Катя.

– Дурак, – ответила Катя и исчезла в глубине хибары. Через минуту она полностью вышла из неё в одной полупрозрачной ночнушке и села, поёживаясь, рядом с нами на кончик бревна.

– Жрать охота, – просто сказала она, потягиваясь, и потёрла ступни ног друг об друга, – слышишь, Птица, слетай в булочную за хлебом и масла не забудь купить со сгущёнкой.

– Ага, щас, разбежался.

– Не хочешь как хочешь, придётся мне твоих друзей съесть, – и щёлкнула зубами, повернувшись лицом к нам. Все засмеялись. Я стал рассматривать Птицу. Он был весь в татуировках, на левой руке выше кисти белели на смуглой коже один за другим шесть шрамов. На ноге незаживающая большая болячка, из которой проступали рубиновые капельки крови. Хоть он и держался браво, но напоминал молодое деревце, сильно потрёпанное жизнью, растущее на голой скале над обрывом, израненное, но полное молодого оптимизма и жизни.

Она же было полная противоположность ему. Несмотря на растрёпанный вид, в её красивых чертах лица чувствовалось благородство. Под соломенными волосами оказались чёрные брови и светлые глаза, полные смеха, постоянно сменяющиеся на лукавый прищур.

– Вы придёте к нам опять?

– Придём обязательно, придём.

– Никому не говорите, что видели меня, это будет наша тайна.

Весь день после неожиданной встречи с Птицей и его подругой я думал только о них. За ужином бабушка с подозрением посмотрела на меня пару раз, даже спросила, не заболел ли я. Нет, я был здоров как никогда, но только немного грустный, мне было почему-то жаль моих новых знакомых. К ночи, как только в доме погас свет и все легли спать, я полез в шкаф и набрал полные карманы конфет для Кати из шалаша. Я представлял, как вспыхнет румянцем её бледное лицо и она, улыбаясь, будет благодарить меня. Даже кусочки мусора в её волосах приобрели магический смысл, блестели, словно звёзды в небесах.

Мадина с нетерпением ждала меня около своего подъезда, в руках у неё была маленькая сумочка, которая подозрительно топорщилась.

– Что у тебя в сумке? – полюбопытствовал я.

– Две булочки и банка с мёдом, – знаменитые булочки бабушки Патимат, о которых знала вся округа.

– А у тебя?

– Конфеты, – с гордостью ответил я, почему-то думая, что они нужнее, чем булочки.

– Пошли, – скомандовала Мадина, бросив напоследок пару мнительных взглядов на балкон Патимат, убедившись, что её не видно, дёрнула меня за руку, и мы двинулись в сторону леса. Я шёл рядом с Мадиной и чувствовал, как нас распирает гордость, теперь нас объединяла общая тайна, нам казалось, что мы выполняем секретное задание, спасаем друзей, попавших в засаду, или нечто похожее.

Чем ближе мы подходили к лесу, тем больше разочаровывались от увиденного. Первой заметила Мадина, она остановилась как вкопанная, показывая своим маленьким указательным пальцем в сторону леса, сказала:

– Там что-то происходит.

У неё всегда был зоркий взгляд. И вправду, прямо перед елью на опушке стояли две милицейскими машины, вокруг ходили какие-то люди, милиция.

– Пошли домой, – сказала она, пятясь назад.

– Почему? Пойдём посмотрим, что там происходит.

– Там милиция, ты что, ничего не понимаешь?

– Ну и что, я всё равно пойду, а ты тогда жди меня здесь.

– Не буду я тут одна торчать без тебя.

– Ну тогда пошли.

До шалаша оставалось не более сотни шагов. Вокруг ходили люди в тёмных костюмах, санитары в белых халатах и милиционеры, перешёптывающиеся между собой. На траве рядом с елью лежали медицинские носилки, накрытые белой простынёй, из-под которой свешивалась бледная кисть с вязанным из ниток браслетом. Рядом, понурив голову, стоял Птица, его нос с горбинкой напоминал цаплю, высматривающую лягушку в траве, руки были в наручниках за спиной.

– Вы куда, туда нельзя, – окликнул кто-то сзади. Все стоящие вокруг шалаша повернулись и стали смотреть на нас. – Туда нельзя, дети, – повторил невесть откуда появившийся милиционер, взял нас за руки и стал уводить в сторону. Невысокого роста лысый человек с папкой в руках крикнул ему:

– Семёнов, опять ворон считаешь, можешь мне объяснить, что тут эти дети делают?

– Ну вот видите, из-за вас мне от начальства досталось – заверещал Семёнов. – Вы где живёте-то?

Мадина стала объяснять сержанту дорогу домой. Повернув голову назад, я увидел, как Птица смотрел мне вслед и улыбался, прищурив глаза от солнца, его оскал, похожий на ухмылку, заставил меня вздрогнуть. Я опустил взгляд и расслышал, как кто-то ему злобно шипел:

– Чего лыбишься, урод, теперь тебе, Птицын, не отвертеться, под вышку попадаешь…

Отец любил Иисуса

На кладбище, где недавно похоронили павших в бою солдат, на одной из могил лежал плашмя, обняв свежий холмик, горем убитый отец. Рядом, чуть ниже, одинокий мастер каменщик с седой головой, выравнивая, вбивал серую плитку в песок дорожки, что шла между могил.

– Здравствуй, отец, прости меня, прости, когда я не слушал тебя, когда злил, делал назло. Ты как всегда оказывался прав, но гордыня мешала мне признаться в этом, даже самому себе. Ты, наверное, уже не помнишь, как деньги пропали у тебя из кармана, ты искал их везде, но не спросил о пропаже меня. Пройдут года, и я пойму, что всё прекрасно понял, но почему-то молчал. Я плохо учился, убегал постоянно с уроков, ты меня постоянно ругал. Потом я стал курить втихаря, ты повёл меня в магазин и купил мне сигареты. Продавец, смеясь, сказал: мне бы такого папу. В тот день со стыда я готов был провалиться сквозь землю. Когда первый раз я пришёл домой в стельку пьяный, ты не ругал, не кричал на меня, спать уложил и сидел допоздна, голову набок держа тёплой рукой, чтобы я не захлебнулся в блевотине своей. Ты провожал меня в армию, ты меня и встречал. Я первый раз заметил тогда, как ты постарел. Прости, прости меня, отец. Потом началась война, враг был у самых границ, и я пошёл защищать нашу землю, не успев по-человечески попрощаться с тобой.

– Слышишь, каменщик, – оторвав свою голову от могильной земли, сказал отец, – перестань стучать, здесь сын мой спит!

Отложил старый мастер в сторону свой инструмент, встал с колен, покачал головой и пошёл, бормоча:

– Он прав, нельзя им мешать, пусть спят наши дети, только одного он не знает, четыре могилы вниз, мой сын там лежит.

Старый человек, который однажды стал понимать птиц

Старик Григорий, спотыкаясь о кочки, в поношенных до дыр армейских сапогах, которые носил уже не первый год, шёл по сырому лесу в поисках поздних грибов. Вот уже битый час как он их ищет везде, под елью, под берёзой у оврага, на поляне и не находит ничего, от этого ему становится печально, он по-старчески брюзжит, нет, не весело ему и лес какой-то печальный, а всё потому, что осень кончается, природе и старику пришло время заснуть – кому до весны, а кому навсегда. Он присел на поваленное бревно, закурил, задумался, как всегда, о прожитой жизни, о женщинах и ещё о многом о том, о чём молчат старики, смахнув украдкой слезу, заветные тайны в себе храня. Его седые длинные волосы, которые давно не знали мыла, спадали бы до самых плеч, если бы не замызганная резинка, собравшая их в конский хвост. Карие осторожные глаза, окружённые многочисленными старческими морщинками, пытливо смотрели из-под густых бровей, а сам он походил на хищную птицу из-за длинного носа с горбинкой. Мешковатый пиджачок, потёртые штаны, лоснящиеся от неправильной глажки, ведь в жизни вдовца всегда наступают времена, когда носить старое легче, чем купить новое. Да, когда-то он был молод и красив, незаурядная личность, душа компании и вечный тамада, бывший военный офицер, дослуживший до полковника, повидавший немало на своём веку, но сломленный внезапной утратой близкого ему человека – жены.

Молча посидев ещё пар минут, по-прежнему не теряя надежды найти хоть что-нибудь, он побрёл дальше, спотыкаясь о кочки и ямки в лесу. Под гигантской елью, на поляне, прямо около уходящего в самое небо корявого ствола забавно торчал один-единственный грибок, неизвестно по каким запоздалым причинам вылезший на свет белый, большой и свежий с виду, видно, слизняки не успели до него доползти. Дед заметил его, подошёл, обрадованный, нагнулся, протянул руки, чтобы срезать его, и сразу же свалился как подкошенный без сознания. Он упал рядом с грибом от удара шишки, которая попала ему на голову. Ели предположить, что еловая шишка способна свалить с ног взрослого человека, пусть даже немолодого, то это брехня чистейшей воды, ни один нормальный человек в это, конечно, не поверит. Только здесь случилось что-то другое, то, о чём знают только наши бабушки, рассказывая по вечерам, после выпитой чашки чая, шёпотом друг другу сокровенные тайны, и горе тому, кто подслушает их – пропадёт у него сон с этого дня и будет мучить его долго бессонница с кошмарами.

Сколько пролежал так Григорий, он не помнил, может быть, сутки, а может, меньше, но очнулся от непривычных звуков, где-то наверху, в еловых ветках кто-то тоненьким голоском пропищал:

– Смотри, вроде очнулся.

– Похоже на то!

Григорий посмотрел наверх и, ничего не понимая, прокричал в сторону, откуда шёл голос:

– Хорош смеяться, могли бы и помочь, – пытаясь привстать.

– Фу, какие ужасные звуки они издают!

– А воняет как от них, – продолжали наверху.

После некоторых усилий наконец он привстал, раздвинул ноги, пытаясь сохранить равновесие, стараясь не упасть, и стал искать глазами камень, чтобы кинуть в обидчика, не найдя ничего подходящего, запустил вверх сухой веткой, что лежала рядом.

– Ой, смотри, совсем сдурел, старый, – сказали, вылетая из веток, две синички.

– Я не старый, я ещё во цвете лет! – кричал он, тряся кулаком им вслед, и свалился в траву как подкошенный от неожиданной усталости. Теперь, лёжа на спине не двигаясь, Григорий смотрел в небо, как медленно плывут облака над головой, слышал, как плакала иволга вдалеке, второй день в поисках пропавшего супруга, пролетевший мимо дятел обозвал его долбоёбом, лежащим на траве, рядом каркала ворона:

– Он не мёртв?

– Мёртв, – вторила другая, – может, слетаем глаза поклюём?

– Дура, он двигается, ты что, не видишь?

– Бабушка рассказывала, а она была очень умной вороной, что у людей очень вкусные глаза, она их во время войны вдоволь наклевалась, вспоминала, что только это и ели, – со вздохом.

– Эй вы там! Не надо мне клевать глаза, они мне ещё нужны! – Вороны с шумом шарахнулись в сторону и, каркая, полетели к городу.

– Я же тебе говорила, что двигается, а ты глаза поклевать, дура несчастная.

Григорий сел на траву и стал потихоньку вспоминать, что с ним произошло. Он вспомнил гриб, который хотел сорвать, огромную ель, рядом с которой сидит, шишку, что упала на голову – дальше провал памяти, ничего. Он встал, нашёл проклятую шишку, захотел её поднять, но не смог, словно её приклеили. Он надел очки, нагнулся, стал внимательно её изучать, заметил, что маленькие орешки, которые были в шишке, уже пустили хорошие корни, и она намертво приросла к земле.

В пасмурном небе косяком летели журавли. Молодой вожак командным голосом во главе стаи подбадривал остальных:

– Не отставать, путь, может, и дальний, но стоит того, нас ждёт тепло и еда!

«Да, еда это неплохо», – подумал старик, вспомнив, что уже почти сутки как не ел, не пил, и зашагал в направлении дома. То, что с ним что-то произошло, он понимал, но что именно конкретно, оставалось загадкой. Ему абсолютно не хотелось курить, после старческой слабости вдруг во всём теле появилась неизвестная до сих пор лёгкость, а главное, он стал понимать птиц, с непривычки это немного раздражало его, но не настолько, чтобы обозлиться на всех.

Тогда, несколько лет назад, сидя у больничной койки, когда от неизлечимой болезни угасала его жена, он возненавидел весь мир врачей и учёных, небо, солнце, даже птиц. Этот день, 13 апреля, он запомнил навсегда, в тот день шёл дождь. Вечером она попросила его уйти, сказав на прощание, что ей уже лучше. Утром, посмотрев в окно, он увидел через мокрое стекло пролетавших мимо журавлей и понял, что её больше нет, она покинула его навсегда, оставив в одиночку доживать свой век. Не на шутку разволновавшись, он стал звонить в больницу.

Когда-то в молодости, счастливые, они бегали по свежескошенному полю под слепым дождём в деревне, где жила её бабушка, к которой они приехали на медовый месяц. Он обнял её мокрую, трепетную от избытка чувств, тогда она странно посмотрела ему в глаза, сказала:

– Если я умру, а это точно случится когда-то, то обязательно в дождь.

– Откуда такая уверенность? – пытаясь поцеловать её в мокрые губы. – Может, не будет дождя.

– Вот увидишь, – отрываясь от него, – я превращусь в журавушку, улечу далеко-далеко, чтобы ты меня искал по всему белу свету.

В тот день, когда её не стало, он превратился в рака-отшельника без ракушки, его хрупкий домик был сломан навсегда, раздавлен, растоптан. Единственное, что его удерживало не возроптать – сознание того, что муки разлуки выпали именно ему, а не ей. Она бы не выдержала, сокрушался он каждый раз, вспоминая её. Порой он думал, их любовь настолько сильна, что даже там, в вечной тишине, он не смог бы спать спокойно, превратился бы в буйное привидение, ходил бы по ночам у кладбища, пугая своим видом людей.

По дороге домой стайка пятнистых дроздов обдирала красные ягоды с веток рябины, засмотревшись на них, он чуть не столкнулся с неизвестным прохожим, извинился, продолжая наблюдать за ними.

– Ещё не совсем спелые, – кричали птицы, – зачем ты привёл нас сюда? – очевидно, обращаясь к вожаку. Григорий подошёл к ним поближе и сказал как можно более спокойно, без резких движений:

– Там, рядом с парком, ежевики полно спелой.

– Опасность! – зачирикал вожак, и вся стайка дружно взлетела вверх.

«Вот, значит, как, – подумал он, – я понимаю, а меня нет», – и потёр голову, ища место ушиба, ничего не нащупав, глубоко вздохнув, немного успокоился.

Дома он вскипятил воды в чайнике с отбитыми боками на замызганной от жира плите, нет, плита не была грязной, просто масло так въелось в эмаль, что уже не отмывалось. Кухню он сохранил такой же, как при жене, ничего не переставлял, сохраняя тот же порядок, что раньше при ней, во всем должен был оставаться её дух, каждая вещь хранила воспоминания о ней.

В шкафу нашлась пара зачерствелых булочек, забытых с неизвестно каких пор, немного растворимого кофе. Поднос с завтраком он вынес на балкон, здесь когда-то вместе с женой они сидели, встречали закат, слушали крики ночных птиц, прежде чем пойти спать.

На дереве, которое росло напротив дома, в гуще листвы, почти на самой макушке, было гнездо ворон. Часто сидя рядом с гнездом, от нечего делать они наблюдали за стариками, перемывая им косточки, особенно много доставалось Григорию. Самка старого ворона, как-то изловчившись, залетела к ним в окно и самым бессовестным образом спёрла красивую брошь, подаренную Григорием на день рождения. Тогда старики сильно поругались между собой и не разговаривали друг с другом целую неделю, вороны же сидели на ветке и ехидно смеялись над дедом, когда он, надутый как индюк, пил чай один на балконе. В тот год, когда жена покинула Григория, жену старого ворона убил ястреб, и ему пришлось обзавестись молодой самочкой, которая была ужасно прожорливой и немножко дурочкой.

– Ты смотри, булочки ест, – каркнул старый ворон, следя за Григорием.

– А что ему остаётся делать, блинов ему больше никто уже не приготовит, – заметила молодая ворона.

Григорий посмотрел на них, отломил полбулки и, протягивая, миролюбиво сказал:

– Идите, птицы добрые, поешьте булочку.

– Смотри, старик совсем с ума сошёл, булочкой с рук хочет ворон покормить, – презрительно подымая клюв вверх, опуская крылья.

– Ага, – каркнул, переступая с лапки на лапку, старый ворон. Григорий, немного подумав:

– Ладно, оставлю я булочку вам и уйду, чтобы не мешать, уже удалюсь.

На следующий день он так же оставил немного хлеба на балконном шкафчике, вышел, не успел возвратиться, как его склевали воробьи, тогда он подождал, когда появятся вороны, и, показывая им хлеб, зашёл в квартиру.

– Что-то с дедом не то, – заявил старый ворон, – он что, решил нас подкармливать теперь?

– Мог бы и мяса принести.

Григорий убрал хлеб с балкона, зашёл в дом, снял из морозильника немного курятины и, показывая вороне, демонстративно положил на шкаф цыплячью ножку, делая знак рукой.

– Ты посмотри, он нам мяса принёс, курятина, кажется, – радостно закаркала молодая, запрыгав на ветке, она была страшной обжорой.

– Заткнись, дура, тут что-то не так, я слышал от моей прабабушки, что иногда, раз в сто лет, ввиду каких-то обстоятельств есть люди, которые начинают понимать язык птиц.

Григорий развернулся и собирался уже выйти с балкона, как услышал шелест крыльев, перед ним сидел старый ворон и испытующе смотрел на него бусинками чёрных глаз.

– Ты понимаешь наш язык? – спросил ворон. Григорий кивнул головой в знак согласия.

– Понимаешь, но не говоришь? – Он мотнул ещё раз головой.

– Кто-то хочет тебе что-то сказать, очень важное, такое бывает очень редко. Твоя супруга умерла несколько лет назад, как и моя, почему ты не женился на молодой, она бы тебе яйца снесла, птенцов выкормила?

– Вот яйца сносить мне не надо, – с сарказмом, – а вот птенцы, чуть подрастают, так сразу и улетают из родительского гнёздышка, спасибо хоть на похороны матери приехали. – Старый ворон испуганно взлетел на карниз балкона у верхнего соседа.

– Полегче, дружище, мы не привыкли обоюдно общаться с людьми в голос, ты лучше молчи, мы, вороны, умеем читать мысли на расстоянии.

– Понял, молчу, – сказал Григорий про себя, хоть это было и непросто для него.

– Здесь неподалёку живёт одна старая сова, можно к ней слетать за советом, она много чего знает.

– Я готов, может, сейчас и пойдём, зачем время терять, – подумал он, смотря пристально в глаза ворону, чтобы тот мог лучше читать его мысли.

– Ты что ему накаркал, старый, – подлетая, спросила молодая ворона, – опять на свою жопу ищешь приключения?

– Chere madame, мы только на минуту, туда и обратно, – уточнил Григорий.

– A булочку принесёшь бедной вороне? – жалостливо косясь на мужа, который что-то усиленно соображал, не обращая внимания на них.

– Без проблем, дорогая, – улыбнулся Григорий, уходя с балкона в квартиру.

– Ложку серебряную не забудь прихватить и брошку какую-нибудь от жены, что осталась, люблю украшения, – подымая правую лапку с алюминиевым кольцом, которое ей надел орнитолог несколько лет назад.

– Да помолчи ты, дура, – воскликнул в сердцах ворон, – полное гнездо блестящего барахла, а ей всё мало, скоро птенцы из гнезда выпадать будут, места вообще не оставила.

– Это ты, дурак старый, – заорала ворона, – готов задарма помогать всем на свете, а о семье вообще не заботишься, вспомни, когда последний раз к тёще на тухлятину летали.

– Вы только не ругайтесь, дорогие мои, – сильно подумал Григорий, морща лоб, – может, всё-таки пойдём к сове, то есть я пойду, а вы полетите.

– Вот только я подумал, – немного успокоившись, произнёс ворон, – сова уже стала старой и подслеповатой, да и характер у неё всегда дурной был, а сейчас ещё хуже стал, вот если бы задобрить её чем-нибудь.

– Колбаса пойдёт?

– Колбасу ты попридержи для нас, она это не ест, а вот пару мышей для неё было бы в самый раз, – задыбив пушок перьев, что был на горлышке.

– Где же я мышей-то вам наловлю, голуби вы мои?

– Сам ты голубь, – обиделся ворон, – а вот подумай, где? Мозгами своими пошевели немного.

– Я, кажется, знаю! – хлопая ладонью себе по лбу. – Сейчас сбегаю в зоомагазин за мышами! – воскликнул он и тут же испугался, не спугнул ли своих новых друзей, но вороны были уже на гнезде, кормили по очереди прожорливых птенцов кусочками сухой булки.

Во дворе на ветке платана сидел самец горлицы, мятежно бубня поэму, которую он сочинил вчера для своей возлюбленной. Сама же виновница вожделения, которой были посвящены страстные строки, с безразличным видом торчала на перилах балкона, время от времени прилежно испражняясь на пол, не забывая при этом усердно приглаживать пёрышки на волнующейся грудке. Григорию очень захотелось послушать влюблённую птицу, но вспомнив, за чем он вышел, бросился бежать в магазин, боясь не успеть к закрытию.

Сова, к которой поспешили новоиспечённые друзья, жила на опушке леса в дупле старого дуба, который был наполовину выжжен молнией несколько лет назад во время грозы. В той части, где дерево подгорело, образовалось глубокое отверстие от взрыва электрического заряда, она натаскала туда сухих веток, мха, устроив комфортабельное гнездо, спала днём, ночью иногда выходила поохотиться на зазевавшихся мышей. Вороны осторожно подлетели к дубу и, держась на безопасном расстоянии от отверстия, стали почтенно каркать. Григорий стоял внизу, закинув голову вверх, с интересом наблюдая за происходящим, сова упорно не вылезала из жилища. Прокаркав некоторое время и потеряв терпение, молодая ворона подлетела к дуплу, чтобы заглянуть внутрь, из тьмы сразу же вынырнула заспанная голова совы. Шарахнувшись от неожиданности в сторону, она больно стукнулась головой об дерево и заглохла, виновато прижимаясь к супругу, подсев рядом с ним.

– Кума, что-то ты заспанная какая-то сегодня, – каркнул ворон.

– Я сегодня просто никакая, – ухнула в ответ сова.

– А у нас к тебе дело есть, – продолжая держаться на солидном расстоянии, – мы тебе даже мышей принесли.

– Что этот человек здесь делает, в мешке у него совсем не мыши, а хомяки, старая я стала, от них у меня изжога, пусть выпустит на волю. – Ворон с укоризной посмотрел на Григория.

– Мышей не оказалось, обещали на следующей неделе завезти, – выпуская радостно пищащих хомячков на волю.

– Ладно, – многозначительно помолчав, продолжила сова, – я знаю, зачем вы пришли, я ждала вас. Тебя интересует, конечно, что с тобой произошло? Ответ на твой вопрос там, под деревом, где ты лежал, идите туда и, может быть, что-то поймёте, если это вообще возможно понять. Самый мудрый из наимудрейших и тот не знает, когда она приходит, так было всегда. Я не знаю ещё никого, кто бы её не боялся, никого, кто смог её победить. – Мудрая сова ещё долго философствовала на отвлечённые темы, но её уже никто не слушал.

Путь к тому месту, где упал Григорий, был минутах в десяти ходьбы от неё. Поблагодарив и попрощавшись с совой, они все вместе направились туда, откуда всё началось. Огромная ель, выделяющаяся среди леса своими гигантскими размерами, монументально стояла, размашисто раскинув свои мохнатые ветки. Григорий нырнул под крону в поисках ответа, но ничего не нашёл, кроме той шишки, проросшей корнями в землю, теперь на её месте был клубок чёрных червей, которые медленно её разъедали, издавая зловоние, напоминающее мертвечину. Он отшатнулся, закружилась голова, стало тошнить, ему пришлось сесть на землю под ёлкой, он тяжело дышал.

– Она была здесь, – тихо каркнул ворон.

– Кто она, я уже ничего не понимаю, – удручённо покачивая головой.

– Та, что тебя любит, пока ты был без памяти под деревом, она была рядом с тобой и долго смотрела на тебя, здесь есть её следы.

– Где она, – горестно взвыл Григорий, – скажи мне, ворон, где она?

Испуганно вспорхнув на ветку, ворон продолжал:

– Полегче, дружище, полегче, – грустно заметил он, – судя по следам, она журавль и не может быть сейчас рядом с тобой, она летит на юг со своей стаей.

– Что мне делать, теперь скажи мне, воронок, скажи, добрая птица!

– Что делать? Что делать? Не знаю, я и так много чего сказал тебе, прощай!

Григорий на четвереньках выполз из-под дерева, лёг на спину, его способность понимать пернатых внезапно исчезла, вокруг снова щебетали птицы, зеленела последняя трава, на которой он лежал, сильно жало в груди, дыхание было отрывистым, беспорядочным.

Высоко в небе, куда он заворожённо смотрел, летел косяк журавлей, они держали путь на юг. Это была хорошо сформированная, крепкая стая, беспрекословно подчиняющаяся указаниям своего вожака, чуть в стороне от них появился новый журка, он только взлетел с земли и сильно отставал, был молод, чужой, но очень хотел в стаю. С разрешения предводителя стаи молодая свободная самка подлетела к нему и стала взбадривать его своим встревоженным курлыканьем, ей вторили остальные журавли. Собравшись с последними силами, неожиданно появившимися от моральной поддержки, которая так нужна была ему сейчас, он вместе с ней пристроился в хвост летящего клина стаи, который, разрезая небо надвое, плыл вперёд. Теперь уже попав в нужный ритм, пристроившись к косяку, он был горд, что его приняли в свои ряды, а она, поглядывая краешком глаза на него, счастлива, что наконец дождалась того, которого так долго ждала.

Памяти Маркеса, или Дорога на небо

Когда ты идёшь по витиеватой дороге жизни, которая непременно тебя приведёт к печальному концу, остановись на минуту, подумай, вдохни свежий воздух запоздалой осени полной грудью, отгони от себя непонятную тоску. Ты, который прошёл через невзгоды, печаль и разлуку, не выбрал другими протоптанный путь, не сомневался на развилке судьбы, уходил, приходил, иногда заходя в тупик. Остановись, вспомни, откуда ты пришёл, куда ты идёшь, к чему стремился в этой жизни и до чего дошёл, если не докатился. Ты тот, кто когда-то остался без друзей, без любви, покинутый всеми! Но силы нашёл в себе судьбе не покориться, не стал её рабом, а шёл напролом сквозь куст терновый, царапая руки, грудь и душу в кровь. Вот, наконец, заветный пьедестал, а вокруг одни завистливые лица и пустота внутри, кругом и одиночество прижилось рядом. В чём смысл жизни этой? Где любовь? Какова её цена? Не дано тебе это понять никогда! Ты слишком быстро шёл за славой, за деньгами, за наградой и не заметил, как потерял то счастье, не оценил того, что было рядом. Сейчас шаги замедлить невозможно, уж слишком краток стал твой путь, а ты хотел ещё так много сделать, довольствоваться теперь придётся, тем, что есть. Но осознал одно ты – жить надо, чтобы жить, а там потом будь что будет, его нам никогда не избежать и не понять.