В тот день, когда появилась наука под названием метеорология, люди стали с невероятной точностью предсказывать, на наше счастье, капризы погоды буквально до минуты. День выдался более чем удачным для поездки в средневековый замок, несмотря на то что с утра моросил дождь, потом появилось солнце, снова дождь, опять солнце, жара с духотой – именно то, о чём и сообщали утром по радио, называя это безобразие переменной облачностью с осадками, но под конец дня, в начале вечера снизошло блаженство в виде лёгкого ветерка, который стал трепетно ласкать временно приунывшую природу, разнося свежесть и прохладу в округе.

Именно тогда и было решено, на основе взаимного согласия всех четверых, естественно, не откладывая ехать смотреть замок Milhac, находящийся в двадцати километрах на север департамента Дордонь, юго-запад Франции. Сказано – сделано.

Деревенская дорога, петляя, тянулась в довольно-таки живописном дубовом лесу, вековые деревья сказочно тянулись по обе стороны нашего недолгого пути, создавая тень с полумраком, из которой веяло нездоровой сыростью и грибами. Повороты были настолько круты, что почти приходилось тормозить на каждом вираже. В открытое окно машины поначалу врывался свежий ветерок из леса, потом стало попахивать раскалёнными тормозными колодками, и пошёл жар перегретого мотора с едким душком горелого масла, пришлось даже поднять стекло. В затянутом пеленой небосводе с редкими облаками висела розоватая тарелка луны, стояло полнолуние, хоть небо было ещё и светло, но оно уже невозвратимо догорало остатками размазанного солнца на стёртом горизонте, луна и солнце одновременно, из-за этого ехали не спеша, восторженно наслаждаясь не только взбунтовавшимися планетами, но и местными красотами.

Заглядевшись на пару ошалелых соек, которые своим ржавым чириканьем о чём-то жарко спорили на нижней ветке старого дуба, я и не заметил, как наехал на кабана. Он выбежал на середину дороги и замер на мгновение, которого оказалось вполне достаточно, чтобы быть тут же сбитым железным бампером моего старенького джипа. Стук, скрежет тормозов, толчок от удара был настолько сильным, что отбросил зазевавшееся животное метров на пять вперёд к деревьям. Резко становив автомобиль, основательно встряхнув пассажиров, будучи сам потрясённым от случившегося, минуты две как я был в шоке и сидел, оцепенело вцепившись, до онемения, руками в руль. Сзади раздался спокойный голос Жоржа:

– Что это было, Филипп? – Он, как всегда, хладнокровен. – Какой-то лесной зверь?

Холодный горный ветер, что шёл из глубины ущелья изо дня в день, безжалостно трепал редкий кустарник, что рос на склонах гор Мачу-Пикчу, завывая, добрался даже до улиц пустынных, подымал столбы мелкой пыли, носился как полоумный между огромных камней, что стоят истуканами молча вокруг одинокого города. Здесь не звучит детей голосок, и женщин больше нет тут нарядных, только воет ветер и плачет дождь о былом величии славном, здесь жил когда-то целый народ, куда он ушёл, где теперь он живёт?

Над железнодорожным вокзалом медленно угасал летний день, в вечернем воздухе пряно пахло цветущей сиренью, которая в изобилии росла рядом с лохматыми хризантемами на привокзальной клумбе, было сезонно тепло и душно. В зал, куда вошла молодая женщина приятного вида, от стен исходила сырая прохлада, едко воняло креозотом от шпал. Она вытерла тыльной стороной ладони лёгкую испарину со лба, внимательно огляделась вокруг, ища глазами расписание поездов. Повсюду гремели чемоданы, железные ящики, гружёные на тележки у вечно торопившихся грузчиков, спешили пассажиры, кто-то громко завал Ольгу через весь зал – типичное вокзальное оживление перед отбытием поезда.

Легко, с военной выправкой, она поднялась по железным ступенькам в пассажирский вагон в сопровождении проводника, который сразу же задвинул за собой дверь, молча показав рукой на купе номер три, в котором сидел молодой человек, смахивающий на молодого инженера после института. Войдя внутрь, она бегло посмотрела по сторонам и бесцеремонно уставилась на него проницательным взглядом школьного учителя, ему показалось, что его видят насквозь, от смущения он привстал и с улыбкой поздоровался. Небрежно кивнув головой, она села на нижнюю полку и сказала проводнику, чтобы поставил увесистый чемодан в багажный отсек.

– Было забронировано три спальных места, – не то спросил, не то сказал проводник.

– Я буду одна, – сухо ответила она. Старый железнодорожник понимающе кивнул головой и вышел в коридор.

Одна очень хитрая лисичка, у которой был старый муж, любивший дрыхнуть без задних лап, вылезла как-то ночью, зевая от скуки, из своей норки в самое полнолуние и от нечего делать украла луну с неба, спрятав её в дупло к сонному тетереву. На землю пала тьма египетская. Парни, что сидели в парке или во дворе на лавочках со своими подругами, воспользовавшись потёмками, полезли их лапать, за что получили короткие затрещины, но не сильно, а так, ради приличия, потому что девицам это нравилось, но не настолько, чтобы подать повод дурно о себе подумать. Оставалось только, зажмурив глаза, целоваться при ярких звёздах, которые первыми заметили пропажу луны и стали светить сильнее, чтобы обнаружить пропажу.

Из-за этой пропажи с оплошностью изменилось гравитационное поле Земли, яблоки перестали падать вниз, как во времена Ньютона, а полетели вверх, чем нанесли огромный урон фермерским хозяйствам. В океане начался большой отлив, и корабли стали налетать на айсберги, вслед за отливом пошёл прилив, и их повыкидывало на берег, затопило пару домов, что были построены, вопреки здравому смыслу, слишком близко от моря. Пыль и песок с Сахары обрушились на города и деревни старушки Европы, потом сменились дождём с градом попеременно. Никто даже не заметил, как Земля стала медленнее крутиться, уходя от привычного наклона оси вращения, рискуя в любой момент сорваться и улететь неизвестно куда, либо залететь в одну из чёрных дыр в космосе, которых астронавты пооткрывали немало в последнее время.

От всех этих злоключений проснулся старый лис и обнаружил, что супруги нет рядом, кряхтя и сопя, как старый паровоз, он вышел на лужайку, увидел ехидно хихикающую жену под дуплом, где спал тетерев, и всё сразу понял. Охая и охая, он залез на неё, и она вознеслась на седьмое небо, где, немного побыв наверху, возвратилась назад, оставшись очень довольной супругом. Старый лис зашёл в норку и спокойно заснул с чувством выполненного долга, а она, счастливая, вытащила луну из дупла и повесила на место, обрадовав звёзды, небо, всё стало как раньше. Кончились отливы и приливы, яблоки вернулись назад, айсберги ушли на север, лишь только тетерев спал глубоким сном и ничего не заметил.

Благодатным теплом светлел майский день, покой и согласие торжествовали вокруг, нарядно одетые люди, красивые лица, цветущие деревья, ухоженный газон, беспрерывное щебетание птиц и неутомимые работяги пчёлы, собирающие нектар с диковинно красивых цветов, посаженных рукой человека.

Гарри шёл по парку с гордо поднятой головой, под руку с женой, в полной военной форме, ловя на себе восхищённые взгляды прохожих, иногда снисходительно, с улыбкой, здоровался с некоторыми из них. Звучал оркестр. Был полдень, в парке играло много детей, у вековой сосны, гордость парка, садовник прорыл небольшой ручеёк, чтобы полить кусты цветущего жасмина, и ребятня пускала по нему бумажные кораблики. Какой-то мальчуган, резвый непоседа, смастерив самолётик, кидал его в воздух, который внезапно, с третьей попытки, сделав мёртвую петлю, попал в плечо отставного полковника Гарри Гранта. Он поднял его, отдал мальчугану, по-отечески потрепав его рукой по голове. Ребёнок и старый солдат. Люди, что видели эту картину, таяли в умилении, а какая-то добрая старушка с болонкой на поводке аж прослезилась в платочек.

– Знаешь, дорогая, а когда-то в молодости и я делал неплохие бумажные самолётики, – обратился он к жене, похлопывая конопатой рукой по морщинистой руке супруги.

– Да, конечно, дорогой, любовь к авиации у тебя с детства, – улыбаясь, ответила она и добавила: – Ты мой лётчик-ас.

Разморенные тёплой погодой, огромным гамбургером с пивом в недорогом ресторанчике, куда они обычно заходят с супругой, он тепло, по-старчески попрощался на улице с ней, и она уехала к сестре на такси проведать её на пару дней, а он пошёл домой, где, сняв парадную форму, аккуратно сложил её, спрятал в гардероб, повесив китель на вешалку, до следующего удобного случая. Потом выпил немного виски Bushmills, чуток рома с островов и задумался, сидя на диване в пижаме и тапочках перед включённым телевизором, где шла передача о президенте Линдоне Джонсоне.

Вспомнил вдруг ранчо в Техасе, пьяного отца, колотившего мать и его, холодный погреб, куда тот его бросал, картонные ящики с журналами, которые он читал, сидя по десять часов между замшелых от плесени стен, вырванные страницы журналов, из которых мастерил бумажные самолётики и кораблики, чтобы потом пустить по ручью за домом, и как отец его бил, когда находил в траве эти самолётики. Как-то раз, напившись в хлам, по дороге из бара отец упал в канаву и задохнулся в своей же блевотине. Скромные похороны, вскоре ранчо пришлось продать за долги, мать вышла замуж за соседа, а он пошёл в армию, навсегда.

Встав с дивана, как обычно пошёл к кровати, лёг и мучительно долго не мог заснуть, ворочался, а когда заснул, приснился ему странный сон: будто он летит над джунглями в своём F-105 Thunderchief, а потом, подлетев к населённому пункту, бомбит потихоньку окраины пустого города, без стёкол и дверей, где расположена нефтебаза, и течёт из неё рыжая нефть тонкими ручейками во все стороны, неизвестно откуда взявшиеся ребятишки, которых он видел вчера в парке, пускают по ней белые бумажные кораблики, а он, открыв окно фюзеляжа, орёт детям, чтобы не мешали ему и шли в бомбоубежище. Дети не слушаются, смеются, кричат от радости, ручеёк стал уже чернеть, а он бомбит его, бомбит, бомбит…

Полковник Гарри проснулся в холодном поту, в груди бешено колотилось сердце. Немного успокоившись, он зашёл в гостиную, налил стакан виски, выпил залпом, потёр вспотевший лоб ладонью и возвратился в спальню, лёг, пытаясь вновь заснуть, но так и не заснул, продолжая ворочаться до утра. Встав с первыми лучами солнца, которые, пробившись сквозь шторы окна, ровными полосами освещали пыль, летающую в комнате, он походил по комнате взад-вперёд, сел и подумал, а что если пойти в парк и поиграть с детьми в кораблики, может, пройдёт этот кошмар, или, может, пойти в церковь и зажечь свечку, или позвонить доктору Глену. При воспоминании о враче на его морщинистом лице появилась кислая гримаса – вот уже почти месяц как у него обнаружили опухоль поджелудочной железы, и он тщательно скрывал это от жены. Нет, всё-таки пойду в парк, решил он. Взяв в руки пару листов чистой бумаги, на ходу мастеря кораблик, быстро дошёл до парка, через пару минут был уже около сосны, там, где ещё вчера играли дети.

Ручейка уже не было, его засыпал землёй садовник, детей тоже, бумажные самолётики, кораблики валялись скомканной кучей в стороне, в грязи.

– Сэр, будьте добры, не могли бы вы мне дать вашу бумажку, – попросила его старушка, он её сразу узнал, это была именно та старушенция с болонкой, которая вчера прослезилась в платочек.

– Да, конечно, возьмите, – протянул он руку с самолётиком.

Отойдя от него в кусты, она аккуратно собрала собачье дерьмо в бумажку и, ещё раз поблагодарив Гарри, выбросила содержимое с бумажкой вместе в мусорный ящик. Он поник головой.

Полковник Гарри Гранд сидел за письменным столом свежевыбритый, в парадной форме и напряжённо писал на бумаге обращение на имя помощника шефа полиции, его друга Джона Колхауна, где была просьба никого не винить и что он принял это решение, находясь в здравом уме и ясном сознании. После этого он сделал глоток виски, зарядил пистолет и выстрелил себе в рот. Голова рухнула как подкошенная на стол, заливая кровью бумагу письма с ручкой, затем тонким ручейком потекла вдоль стола, медленно закапав на паркет.

Мартин шёл по салону самолёта и с неприязнью смотрел на пассажиров: какие они все противные, одни постные лица вокруг. Проходя дальше по коридору в бизнес-класс, он заметил, как японец, удобно расположившись в кресле, рассматривал фотографии обнажённых нимфеток в небольшом планшете.

– Урод, развратник, – покачав головой, с недовольством пробормотал он, проходя мимо. Дела у Мартина шли из рук вон плохо – долги, ипотека, скоро месяц как ушла жена, вдобавок ко всему то ли из-за питаниях в дешёвых ресторанах и различного рода забегаловках, то ли из-за нервов и серии неудач, сопровождавших последнее время его, у него начал болеть желудок, мучила изжога. Вот и сейчас, оглядываясь по сторонам, убедившись, что никого нет, втихаря выпил стакан воды с содой в хвостовом отсеке, предназначенном для стюардесс.

Самолёт, плавно покачиваясь, набирал высоту. В кабине самолёта их было трое – два пилота, он и Людвиг, бортмеханик дремал на раскладном стуле за дверью. Он посмотрел со стороны на Людвига и подумал: какая всё-таки тупая рожа у него, как он только выучился на пилота, с его физиономией только сосиски продавать на Schtzenstrabe, а ведь жена не от него ушла, а от меня, стерва, и дети их учатся хорошо, ненавижу, ах, как я вас всех ненавижу, банда лицемеров, эгоистов. В салоне самолёта звучал ледяной голос стюардессы, который монотонно бубнил:

– Дамы и господа, наш самолёт в настоящий момент пролетает над Альпами, с правой стороны от вас видна вершина Монблана, высота горы достигает четырёх тысяч восьмисот десяти метров, гора является высочайшей точкой в Европе и Альпах, температура воздуха за бортом -13 градусов.

Эх, взять бы да врезаться в Монблан, вот красивый конец никчёмной жизни, на следующий день во всех газетах и журналах на первой полосе заголовки – «Смерть в Альпах» или «Доведённый до отчаяния пилот разбился в Альпах».

– Послушай, Мартин, – прервал его мысли второй пилот, – пойду-ка я пройдусь чуть по салону в туалет, что-то ноги затекли у меня сегодня.

– Да пройдись, конечно!

Неуклюже встав с кресла своим грузным телом, от которого пахло дорогим одеколоном, Людвиг направился к двери и тяжело вышел. Вонючка, подумал Мартин, вместо душа поливает себя одеколоном. О! Как мне всё это надоело, если бы кто знал! Вот сейчас возьму и врежусь вот в эту скалу, хватит с меня, ненавижу. Рука крепко вцепилась в штурвал, до боли в ногтях, он зажмурил глаза, готовясь разбиться.

– Здравствуй, Мартин, – раздался нежный голос новенькой стюардессы откуда-то сзади.

– Здравствуй, Барбара, – ответил он, с трудом размыкая веки.

– Ты устал, наверное?

– Да, устал, плохо спал ночью, – не поворачивая головы, проговорил Мартин.

– Может, тебе кофе принести или минеральной воды?

– Спасибо, милый друг, мне уже легче, скоро Людвиг придёт, пойду посижу в салоне, – надтреснутым голосом.

– Там справа место есть свободное, в третьем ряду, рядом с беременной женщиной.

Нужно ли давать милостыню на улице? Ответ, конечно, будет неоднозначный, одни будут говорить надо, другие – я никогда не даю, остальные скажут, смотря кому. А ведь за каждой протянутой рукой на улице – человеческая судьба, жизнь. Но я не об этом. Был яркий солнечный день ранней весны, я шёл по улице моего любимого города и радовался жизни. После изнурительной болезни был бесконечно счастлив вновь почувствовать приток сил и энергии. Меня радовало всё – деревья, трава, прохожие, солнце, запах свежевымытых улиц. На душе было светло и тепло.

Навстречу мне, сильно выделяясь среди прохожих своим убогим видом, шёл нищий, он был неопрятно одет в старую порванную одежду, с длинными слипшимися волосами и стоптанными башмаками на босу ногу. Протягивая руку, сиплым голосом просил милостыню. Если кто-то подавал, он их душевно благодарил, если же прохожие проходили с равнодушным видом, то всё равно благодарил их за неоказанное внимание. Поравнявшись со мной и заглядывая мне в глаза, он попросил и у меня, я стал рыться в карманах, искать мелочь, но не мог найти, хотя хорошо помнил, что она где-то есть, но в каком кармане? Он стоял, смотрел на меня блеклыми глазами больного человека, улыбаясь, терпеливо ждал. Наконец я вспомнил, что положил во внутренний карман пиджака, и достал их. Горячо поблагодарив меня, он продолжил свой нелёгкий путь уличного попрошайки, стал просить денег у какой-то молодой пары с цветами. На улице, по которой я шёл, в одном из окон серого старого дома, сидел большой рыжий кот и с любопытством смотрел на меня огромными вытаращенными глазами, словно хотел сказать что-то, а может, предупредить, так мне показалось тогда, уж слишком неестественно он смотрел.

Внезапно погода начала резко меняться, небо заплыло кучевыми облаками, поднялся сильный ветер, вдруг метрах в пяти от меня со свистом грохнулся огромный кусок кровельного шифера, его сорвало порывом ветра с крыши рядом стоящего дома, он упал прямо передо мной, разлетевшись на мелкие острые кусочки. Я вздрогнул. Проходившая мимо пожилая женщина, посмотрев на меня, проворчала:

– А если бы кто-то там был, да на голову, убило бы, – сказала она, показывая скрюченным от ревматизма пальцем на шифер, и пошла дальше, ворча и покачивая головой. Я улыбнулся ей вслед и почувствовал, как по телу моему пошли мурашки. А ведь там должен был быть я, не подай милостыню нуждавшемуся, не задержись на пару минут, ища мелочь в кармане, был бы этот кусок шифера у меня в голове сейчас. Я посмотрел на небо – оно было чистое, глубокое, и подумал тогда: неужели это правда? Да не оскудеет рука дающего.

По облупленному потолку обшарпанной квартиры медленно полз рыжий таракан с длинными чёрными усами, он был стар и болен, у него не хватало двух задних лапок, именно поэтому не спеша, часто останавливаясь, чтобы перевести дух, он долго шевелил усами, прежде чем идти дальше, интуитивно предчувствуя опасность. Задние лапки ему повырывала вчера супруга, когда случайно нашла его вскарабкавшимся на чёрную соседку по коммуналке. Интуиция в этот раз ему не помогла: появилась тень, удар клюва, и он исчез навсегда в пазухах липкого птичьего желудка.

Бледная девочка с грустными глазами сидела у окна и смотрела потухшим взглядом в пустынный двор, где раскалённый ветер мотал обрывки прошлогодних газет и облако серой пыли, он то стелился змеёй по земле, то взлетал вверх, тоскливо завывая. Ее припухшие, слегка потрескавшиеся губы были плотно сжаты, почти год как она не улыбалась. В соседней комнате неспокойно дремал отец, от постоянного недоедания он был слаб, изнурён, вот уже год как потерял работу и большую часть дня спал, чтобы забыться. Её сверстницы, друзья, так же как и она, сидели по домам, а всё потому, что на планете Земля началась бесконечная страшная засуха. Лучи солнца были очень вредны для нежной детской кожи, и они выходили поиграть на улицу только с наступлением темноты. Мать девочки работала в медицинской клинике, где ещё можно было найти хоть какую-то работу, убирала и занималась стерилизацией операционных инструментов. Сегодня она ждала доктора, своего шефа, который опаздывал, что было крайней редкостью. Муж доктора неделю назад срочно выехал в командировку на юг Бразилии, где его коллега из местного университета, такой же биолог, как и он, обнаружил в высохших джунглях Амазонки редкую бабочку Морфо из древнего семейства нимфалид, что стала большой редкостью, последний раз её видели двадцать лет назад, они должны были вместе проанализировать этот беспрецедентный феномен. Без особого труда они поймали миловидное насекомое и, усыпив его безвредным газом, посадили в стеклянную колбу. Возвращаясь назад на старом разбитом джипе, который прыгал и скакал как умалишённый кузнечик по иссохшему руслу реки, они попали под ледяной дождь, который своими острыми, как бритва, осколками искромсал джип и всё вокруг. Оба погибли, но колба уцелела, в последний момент профессор успел накрыть её своим телом, только крышка слетела с неё. Вскоре бабочка проснулась и, полухмельная, вылетела из-под осколков разбитого стекла. Взмах её крыльев в Бразилии уже давно не вызывал торнадо в Техасе, вокруг всё так высохло, что ураганы и смерчи стали обыденным явлением в повседневной жизни людей.

Она, молодой врач, неторопливо шла по пустынной улице и была очень грустной. Нет, она ещё не знала о гибели мужа, но ей предстояло сегодня позвонить директору по производству химических удобрений и пестицидов, чтобы сообщить о том, что он неизлечимо болен и дни его сочтены, она очень не любила это делать, поэтому шла медленно, оттягивая неумолимое время. Вчера, скрепя сердце, она уже сообщала жене фермера, что плод в её животе плохо сформировался, но фермер пока ещё не знал об этом. Он был на заводе, сидел в кабинете замдиректора и подписывал обоюдно выгодный контракт о покупке нового сорта маиса, который рос без дождя даже на отравленной пестицидами почве. Ему очень нужен был этот злак, ведь у него в хлеву теперь неподвижно стояли семь тысяч голов скота, недавнее приобретение, которых надо было теперь усиленно кормить и поить, чтобы погасить кредиты, поэтому он решил сам выращивать корма и сэкономить хоть на этом. Коровы в свою очередь бесконечно выделяли парниковые газы, в составе которых был аммиак и метан, разрушая ещё больше нездоровую атмосферу, усеянную озонными дырами. Над землёй, не прекращаясь, шли кислотные дожди радужного цвета.

Если кто-то думает, что автомобиль – это кусок железа с мотором и машинным маслом внутри, то очень ошибается, мягко говоря. Даже если найдутся такие, кто уверен, что нынешние тачки, напичканные совершенными технологиями с заумной электроникой, оригинальными моторами, мало потребляющими топливо, и точным навигатором, являются всего лишь превосходным средством для передвижения, так же неправы, как и первые. Впрочем, ещё совсем недавно и я так думал, пока не оказался в южной части Шведского королевства, в лесу, около шахтёрского городка Бастнас, на кладбище автомобилей от прошлой эпохи.

Чудным сентябрьским утром, в окружении блестящей тучки мошкары, вместе с супругой мы оказались в лесу с друзьями-шведами, к которым приехали погостить на недельку, и очутились в самом разгаре грибного сезона. Как и все северные народы, которые большие знатоки даров леса, наши друзья ничем не отличались от своих соплеменников и были такими же заядлыми грибниками. До этого три дня непрерывно шёл дождь, в среду утром он прекратился, появилось невинное солнышко, и погода значительно улучшилась. Порядком устав сидеть дома, играть в преферанс, ведя заумные разговоры о том о сём, а больше всего ни о чём, раскупоривая очередную бутылочку Jameson caskmates, все радостно среагировали на своевременное предложение Андерса прогуляться по утреннему лесу и собрать немного грибов на ужин.

Сапоги сорок третьего размера со старой лыжной палкой я принял от него с нескрываемым восторгом, как молодой викинг меч от короля норманнов.

Лесная дорога, по которой, скользя, катился наш Jeep Cherokee, была вся размыта дождями, покрыта небольшими лужицами, местами глубиной по колено, точно помню, потому что пару раз приходилось выходить из машины и подкладывать ветки под колёса, чтобы вытащить его из липкой грязи. Через час-полтора, измученные разбитой дорогой, уже уставшие, но безгранично счастливые, мы очутились на месте, где, по словам Андерса, должно было быть море грибов и ягод. Его обещания и наши ожидания себя полностью оправдали – вокруг тут и там виднелись забавные шляпки болетовых, сыроежек, подберёзовиков, россыпи шаловливых опят с коричневыми ножками… Наши плетёные из веток лукошки быстро наполнялись дарами лета. Как всегда, меня единогласно выбрали носильщиком наполненных корзинок. Каждый раз, прежде чем отнести очередной сбор урожая в машину, я предупреждал, что скоро возвращусь, просил их не уходить далеко, но в этот раз меня предупредили о возможном направлении в витиеватом лабиринте тропинок, добавив, что дожидаться не будут, не маленький, мол, сам найдёшь дорогу. Болтая между собой, они потихоньку пошли, углубляясь в лес, на прощание помахав мне ручкой издали.

Северный лес отличается от других не только породами деревьев, но и своим нордический духом, недаром же именно здесь живут Альвы и Скоге, герои бабушкиных сказок, и не только они. Встреча с ними в лесу не сулит ничего хорошего путешественнику, могут заманить в болото или в чащу к неприкосновенным деревьям. Здесь есть как таёжные леса, так и смешанные, не редкость дуб, бук, святой скандинавский ясень со своей супругой Аскефруа, дерево, под которым нельзя даже мочиться под страхом неизлечимо заболеть, на севере – ель, сосна и берёза, из животных – лоси, косули, куницы, медведи. Высохшая за короткое лето павшая хвоя весело потрескивала под резиновыми сапогами, иногда прерываясь громким хрустом замшелой ветки, метрах в пятидесяти от меня выбежала рыжая лисица, с любопытством уставившись на меня, и через минуту скрылась за небольшим бугром у поваленной сосны с одиноко торчащими, осиротевшими корнями кверху. Где-то ухал тетерев, ныла иволга из самой глубины лесной чащи, был почти полдень, сосало под ложечкой, хотелось кушать. Я поставил корзины рядом со столетней елью и нагнулся, чтобы сорвать земляничку, стыдливо склонившую красную головку неподалёку от рыжих муравьёв, её вкус был ошеломляюще сладким, прямо нектар, только протянул руку за второй ягодой, как начала куковать кукушка, очень хотелось её спросить, сколько мне осталось жить, но поймал себя на мысли, откуда эта бездетная птица может знать дату моей смерти, не спросил и пошёл в сторону машины.

У каждого грибника есть своя техника поиска, но что касается меня, я их отыскиваю на нюх, как хорошая охотничья собака, либо по возможным местам произрастания, известных только мне в результате многолетнего опыта, аккуратно срезаю ножку, чтобы не повредить грибницу, осматриваю, нет ли червей, слизняков, и только тогда отправляю в корзину.

Конечно, когда я возвратился на поляну, моих друзей и супруги след простыл, их тропинку за это время я уже успел подзабыть, пришлось идти наугад, проклиная всё на свете, метров через десять заметил маленького боровичка под раскидистой ёлкой, он только недавно вылез из-под плотного коврика мха, вид у него был задорный, пузатый, даже запах имел душистый. Я аккуратно срезал его, попробовал на вкус – он жутко горчил, подозрения оправдались – желчный гриб, или, как его называют в народе, горчак, пришлось положить обратно, на место. Дальше тропинка была полностью заросшая папоротником, с вековыми соснами вокруг, справа от меня на замшелом пеньке поселились целым семейством невзрачные опята, чуть дальше от них блестел подосиновик, полный высокомерия и самодовольства, пока я не положил его в корзинку к остальным грибам. Незаметно для себя я как-то ушёл в сторону, вглубь леса, оказался в такой непроходимой чаще, аж удивился, что есть ещё такие леса на земле, пришлось просто продираться сквозь заросли колючей ежевики и кустарника. Впереди меня метрах в ста что-то поблёскивало, словно зеркало, сначала я удивился, первое, что пришло мне в голову, что это знак, который подают мне мои друзья, и я весело зашагал вперёд. Приблизившись на то расстояние, где можно было более отчётливо различать предметы, я изумился увиденному, мне захотелось даже ущипнуть себя, не сон ли это, кричать от восторга. Я смотрел и не верил своим глазам – вокруг сотни тысяч автомобилей различных форм, цветов, марок, и всё это в самой гуще непроходимого леса, где вокруг ни души на сотни километров. Настоящее кладбище старых автомобилей, я даже стал осторожно передвигаться, мне казалось, одно неловкое движение, и я потревожу их вечный покой. Это был истинный блеск и упадок былой эпохи, и я находился именно здесь сейчас, среди изъеденного временем и ржавчиной металлического памятника послевоенного возрождения.

Сначала мне показалось, что это только американские автомобили, но, подойдя ещё ближе, заметил на фоне всего этого ржавого металла пару-другую европейцев, которые мелькали тут и там, мало того что многие были в разобранном состоянии, в них вросли ветки и корни деревьев, пронзая насквозь капот либо багажник, было такое впечатление, что природа нас предупреждала о предстоящей катастрофе, о том, как она с нами обойдётся лет этак через пятьдесят. Не удержавшись от соблазна прикоснуться к прошлому, я осторожно ладонью скользнул по капоту старого Buick и сразу почувствовал щекочущее шелушение старой краски.

– Нравится? – кто-то спросил меня.

– Да, нравится, – автоматически ответил я, обернулся – рядом ни души.

– Это я!

– Ты кто? – поёжившись, спросил я.

– Я призрак этой машины!

– У машины не может быть души, – с гусиной кожей на руках, но с сарказмом ответил я.

– О! Ещё как может быть, вот скажи мне, чем мы отличаемся от людей?

– Многим, очень многим, машина – это разные куски железа и сплавов, собранные воедино, которые двигаются благодаря мотору.

– Вы тоже собраны из тела, рук и ног, – парировал призрак, – двигаетесь благодаря сердцу и мышцам, как и мы, созданы одними же родителями и, в отличие от нас, передвигаетесь намного медленнее, чем мы, так почему же мы не можем иметь душу, повернись, посмотри назад.

Я послушно оглянулся – сзади меня стоял, поблёскивая белой крышей, новенький Buick Super и широко, как настоящий американец, улыбался передним бампером вплоть до зеркал заднего вида.

– Ах вот каким красавцем ты был ещё недавно! – не удержался я.

– Недавно, недавно, – передразнивая, – лет семьдесят назад был молод, красив, меня мыли, качали покрышки, протирали пыль внутри, даже аккумулятор заряжали, а щас меня трава жрёт, деревья насквозь через крышу растут. Вот уже много лет как жизнь остановилась для нас, весна стала осенью, лето – зимой, рыжая ржавчина ест наши моторы.

– А когда-то по всей стране ездили, – неизвестно откуда появился Cadillac, – я даже в Монако побывал, по Basse Corniche до самого Монте-Карло катались, какие только попы не плюхались на мои кожаные сиденья, а по ночам такие фокусы выкидывали на заднем банкете, только рессоры скрипели в такт, я много тайн знаю, – шёпотом.

– Да ладно тебе бахвалиться, – перебил красавец Chevrolet, – нам всем есть что рассказать, три года дипломатов возил, они такое провозили в своих мешках!..

– Не слушайте этих трепачей, – подлетел сбоку Jeep Willys MB, – это я бог войны, без меня не обошлось ни одно крупное сражение.

И тут все стали спорить, кто лучше, кто хуже, я же стоял и слушал заворожённо, кто-то протестовал, что масло надо менять в год два раза, я колодки стираю раз в пять лет, хвалился Saab, зато у тебя вечно перегрев мотора, съязвил красавец Pontiac.

– Господа, господа машины, вы только не ругайтесь, все вы хороши, всё живёт и умирает – люди, железо, плоть человеческая, а особенно после смерти мы все равны, независимо от того, кто был кем, какой марки и где производился, – решил почему-то я их примирить.

– Дорогой, дорогой, очнись, – голос жены сквозь туман в голове, – с кем это ты разговариваешь, рядом нет никого.

– Опять он грибы на вкус пробовал, – голос Андерса сквозь смех.

– Только один, да и тот просто горчил.

У неё было звёздное имя, её звали Стелла, загадочная девушка с вьющимися волосами, не по годам серьёзная, изящные тёмно-зелёные глаза на строгом лице настораживали принципиальностью, её нежные руки с тонкой кистью, не дрогнув, подписывали самые важные бумаги в компании, где она работала. Смеялась она редко, улыбалась только тогда, когда это было нужно по работе. Начальство ей пророчило блестящую карьеру, а вокруг думали, у неё нет сердца, в голове одна работа.

И всё-таки он рискнул, знал, что это безумие – назначить свидание своему непосредственному шефу, и прежде чем пойти на это, обдумал сотни вариантов её отказа и столько же своих оправданий. Написал письмо, как школьник записку, предложил время и место свидания, подбросил утром незаметно на стол.

Каково же было его изумление, когда она согласилась. Он был готов к любому её отказу, а о согласии только мечтал, опешил и сдуру пригласил в кино, она пожала плечами и согласилась. Фильм был ужасный, но хуже всего, он не знал, что делать – может, взять её за руку, а вдруг отдёрнет, или, может, обнять, а вдруг даст леща прямо в зале? Так прошёл весь фильм – он в сомнениях, а она вся как будто в кино. Потом было ещё хуже – шли вместе к остановке, чтобы расстаться, как хлынул тёплый майский дождь, и оба быстро промокли до нитки. Он смотрел на промокшую Стеллу, и ему было стыдно за свою неловкость, за дурацкий фильм, за то, что забыл купить цветы, что промокла и вся дрожит.

Неожиданно лицо её просветлело, озарилось лавиной безудержных весёлых эмоций, которые до сих прятались за маской сдержанной замкнутости, её словно прорвало.

– Радуга, радуга, смотри, какая радуга! – кричала она, подымая руки вверх, беззаботно подпрыгивая.

И в самом деле, небо озарилось восхитительной радужной дугой, она ярко горела всеми невообразимыми цветами, которые только может воспринимать наш глаз, её гигантские размеры простиралась от одного конца света до другого, соединяя их всеспасающей красотой, возвещая радость и веселье, недаром древние народы верили в её сакральное волшебство, счастье приносящей считалась радуга всегда.

Он посмотрел на неё и понял, что перед ним ребёнок, просто взрослый ребёнок, который молод, чудно красив, как никто, он подошёл и обнял её, прижимая к себе, она не сопротивлялась, доверчиво прильнув к нему.

И пусть себе думают люди, коллеги, что хотят – о тебе, обо мне, о нас, только я знаю теперь твою тайну – ты девушка-радуга, что родилась для меня.