Десять лет я пил не просыхая. Конечно, не столько, как старина Чинаски. Поменьше извергающейся мочи и блевотины. Хотя какие мои годы. Только не подумайте, что я поставил задачу переплюнуть Хэнка. Однако, как ни крути, а я дышал ему в самый затылок. Мне еще не было тридцати, и выпивка вливалась в мою глотку ведрами. Я поглощал её словно бегун последнее расстояние к финишу. На этой дистанции у каждого свой финиш, и не ты к нему приближаешься, он сам набрасывается на тебя, как на жертву.

Мои собутыльники были лузеры, подонки и разгильдяи. Почти каждый пил из-за разногласий с реальностью. Один сосал выпивку, как воду из-под крана, и твердил, что не желает участвовать в людских разборках за горсть говна и пепла.

– Они называют жизнью. В аду я видал такую жизнью. Потому и пью, – твердил он и хлебал, как кашалот без разбора любое бухло. – Пил и буду пить!

Он бухал и под руку с белой горячкой кочевал между мирами, словно сатир по деревенским площадям. Но он ничего не видел вокруг себя, этот мир ничего для него не значил.

Другой говорил так:

– Я много пью, потому что раскрыл тайну огня. К несчастью, это пагубно сказалось на моих отношениях с жидкостью, обладающей внутренним огнём. Теперь мир забивает мне его в глотку. Стоит мне перестать пить, как внутри заводится саламандр, а это в тысячу раз мучительнее любого похмелья.

Еще один знакомый бухарь пил исключительно ради женщин. В том смысле, что он становился чертовски неотразимым, как только пропускал несколько рюмок. В трезвом виде он был блекл и неприметен. Теряя трезвость, он начинал блистать просто дьявольским обаянием. Женщины ложились перед ним, как перед Калигулой. Он не задумывался о причинах, а просто пользовался алкоголем, как волшебной палочкой.

Со временем собутыльники начали исчезать. Сначала тот, что раскрыл тайну огня. Потом тот, который имел что-то против говна. Последним сгинул любитель женщин.

Знаете, многие исчезновения мира происходят между дном последнего стакана с выпивкой и самым темным заброшенным уголком души. Поверьте, именно в этом пространстве, сотканном из вина и одиночества, находится большинство дверей, ведущих никуда. Тот, кто прошел через десяток таких дверей, знает, что за каждой из них безжизненное зазеркалье. Главные двери мира в другом месте.

Впрочем, если вы решили всерьёз затаиться от суеты и убить время, проще способа не придумать. В год несколько тысяч бутылок и будьте уверены, вас не скоро найдут. Никто даже и не принюхается к вашему следу, любой выбросит из головы мысль, что вы где-то рядом. Я не боялся обманывать судьбу таким способом, но и не спешил.

В первый вечер нового 2003 года я навестил Барина. Так его прозвали потому, что он любил бухать в домашнем халате. Барин открыл дверь и сурово поглядел на меня, как на пакостливое кентерберийское привидение. Я вошел и увидел, что весь дом перевернут, окна на кухне разбиты.

– Ты что же это, старик, окна колотишь? – первым делом спросил я, тыкая пальцем в красный сатиновый лоскут, лежавший большой заплаткой вместо стекла.

Поморщившись, Барин досадно махнул рукой и спросил:

– Принес выпить?

Я выставил на стол две литровых бутылки вина и усмехнулся:

– Черт возьми, не смотри на меня так сурово. Что ты здесь делал двенадцать часов назад? Чем ты выставил стекла?

– Стулом.

– Хорошее начало года. Надо полагать, в этом году скучать тебе не придется. Такая примета.

– Не придется, – согласился Барин. – Верная примета.

Я открыл бутылку и наполнил стаканы.

– С Новым годом!

– С Новым годом!

Мы выпили. Барин потребовал налить еще.

– За что выпьем?

– За удачу, – сказал Барин.

– Хорошо, за удачу!

В голове зашумело. Пьяно улыбаясь, я пощупал красную тряпку в окне, а Барин опять наполнил стаканы до краев.

– Теперь за что?

– Еще раз за удачу, – сказал Барин.

Он был мрачен, как кардинал Беллармино перед Коперником, не желавшим публично отречься от круглой Земли. Я решил стоять на своем.

– Нет. Пьем по третей, значит, за любовь. Где твоя жена?

– Спит, – первый раз Барин улыбнулся.

– Может, разбудим.

– Не, пусть спит.

Мы с чувством чокнулись, выпили и закурили.

– Ты зачем стекла разбил? – спросил я.

Барин мечтательно улыбнулся, но ответить не успел. Зазвонил телефон. У метро стояли друзья Барина. Они не знали, как к нему дойти. Мы вышли на улицу, выкинули битые стекла и пошли встречать.

– Так расскажи, зачем разбил окно, Барин?

– В знак удавшейся вечеринке. Мне было так весело, что это еще пустяки, по сравнению с тем, что я собирался сделать. Хорошо жена остановила, – выложил Барин. – Поэтому я просто разбил окно. Понимаешь? Выпустил пар. Могло быть и хуже.

– Понимаю. Умеешь ты провести праздничный вечер, – похвалил я.

– Послезавтра приезжает хозяйка квартиры. Ей точно не понравится, что на кухне вместо окна кусок дедморозовой шубы, – уверенно сказал Барин.

– Хозяева редко ценят настоящие поступки своих квартиросъемщиков. Тем более, если те выставляют окна зимой. Хотя может это ее и рассмешит. Но лучше придумай что-нибудь. Скажи от соседей выпал пьяный Дед Мороз. У тебя первый этаж, похоже на правду, – предложил я.

– Да, вариант. А еще я покрасил ванну в зеленый цвет, – подмигнул Барин.

– Тоже хорошо, – подмигнул я в ответ.

– Может, ей новая ванна понравится, – неуверенно сказал Барин.

– Кто его знает, – пожал я плечами.

Барин посмотрел на вечернее московское небо без звезд и проговори уверенно:

– А, вообще, будь, что будет, я ничего не боюсь.

Вернулись мы уже вчетвером. С нами пришла парочка – не из тех, кто грустит за рюмкой. Парикмахер Касьян и его подружка бурятка были легки и беззаботны, как бабочки. Они выставили на стол еще две литровых бутылки вина. Мир закружился в веселом танце.

Проснулась жена Барина. Под глазом у нее был небольшой синячок, от которого Барин стыдливо отводил взгляд. Жена вздохнула, увидев на столе бутылки. Она старалась быть милой и ничего дурного не сказала, но глядела на нас подозрительно, словно, мы пришли спалить дом.

– Милая, я куплю нам новую жизнь, – пьяно улыбался Барин. – Я знаю, как это сделать. Я ничего не боюсь.

– Ты ничего не боишься, – согласилась жена. – Я знаю.

Она качала головой и заваривала чай. А от наших бутылок отлетали пробки, точно мы отстреливались.

– Трезвый я замыкаюсь, как в панцире краб! Напиваясь, делаюсь разумом слаб! – распахивая халат, орал Барин. – Есть мгновения меж трезвостью и опьянением, это высшая правда, и я её раб!

– Это кто сказал? – висла на руке у Барина бурятка, подруга Касьяна.

– Так сказал Омар Хаям, – вопил Барин, – но я послал его к х*ям!

Мои прежние собутыльники мало походили на приверженцев высшей правды. Они пили без устали до беспамятства, поджидая безумие, как конечную станцию, где можно порезвиться без тормозов. В нынешней компании я чувствовал себя увереннее.

На пятой бутылке Барин лег на пол и больше не вставал. Мы оттащили его в постель, после чего жена вежливо попросила нас убраться. Я зашел в ванную и поразился вызывающему зеленому цвету, Барин раскрасил её вдоль и поперек. Даже на потолке были намечены неровные полосы, дававшие понять, что покраска в разгаре. Помочившись в раковину, я вышел.

Касьян и бурятка одевались.

– Идем с нами, – предложил Касьян.

– Куда?

– К хорошим людям.

Я часто покупался на предложение выпить с хорошим человеком и попадал в итоге в компанию, которую с удовольствием взял бы на борт разбойничий корабль. Впрочем, было наплевать, у меня не было ключей от собственного дома, вместо головы привинчен глобус, а вместо сердца навигационная карта. Я шел туда, куда дул ветер.

Я точно знал, что мы нарвёмся на пьяниц. Пусть не самых обычных, а с оригинальной придурью. И от них некуда деваться. Они-то знают, что высшая правда, между трезвостью и опьянением, похожа на океан, который нужно переплыть, чтобы он навсегда остался при тебе. Но мало кто доплывает дальше середины.

Кто мы, когда опускаемся на дно своего стакана? Космические бродяги? Обычные бухари? Клоуны с опухшими масками на лице? Дети, испуганные взрослением? Мы сидим и пьем, пьем и смеемся над жизнью, смеемся и дохнем. Смеемся в ожидании, пока вселенная лопнет от нашего смеха. И лопаемся первыми.

Как я и предполагал, хороший человек оказался непоседливым безобразником. Стол у него ломился от новогодних угощений. Звали безобразника Тим, он носил очки с толстенными стеклами и смеялся лишь уголками рта, как джокер, подруга его тоже была буряткой.

– Может, и мне на бурятке поджениться? – спросил я у Касьяна.

– Не советую. Гусарская рулетка. Не угадаешь – свалит намертво.

– В Бурятии колдунов и духов больше чем людей, – сказал Тим. – Я прожил там месяц в дацане. Вернулся с ней, а как сошелся, не помню.

Он ткнул пальцем в свою подругу. Та грозно посмотрела на него.

– Дерется? – шепотом спросил я.

Тим чуть кивнул.

– Такие стекла, наверное, трудно разбит? – спросил я, когда мы выпили за знакомство.

– Просто не реально, – кивнул он, указав на искореженные дужки.

За столом сидели еще гости. Неугомонный сосед сверху, рослый детина, глотавший водку, чуть выпучивая глаза. Он затеял шашечный турнир, лез с разговорами, выясняя, кто больше знает о жизни, пока его не угомонили шахматной доской по голове.

Пьянка была примечательна только тем, что была первой в новом году и наводила на мысль, что, если весь год дела будут идти также, то у меня есть шанс обойти в ближайшее время Чинаски по количеству выпитых бутылок. Под утро за столом остались Тим и я. Запивая водку красным вином, мой собутыльник говорил только одно:

– Бухать с тобой одно удовольствие. Где же ты пропадал всё это время, старик?

Похожий вопрос я задал себе утром, обнаружив свое тело под буфетом на кухне. Сердце стучало о пол раскатами грома. На четвереньках я добрался до праздничного стола, под которым лежал Касьян, бурятка и шашист-неудачник. Растолкав их, я предложил опохмелиться. Они с ужасом переглянулись.

– Как ты так долго продержался, Хэнк? – обратился я к потолку, в одиночестве закидывая в нутро сотку водки.

Шашист громко вздрогнул и попросил свою порцию под стол. Допив с ним бутылку, я вспомнил, что у меня билет на поезд. Тим так и не вышел из своей комнаты, очки валялись в коридоре.

– Прощайте, хорошие люди, – бормотал я, кое-как одеваясь. – Мне будет вас не хватать.

– Ты вернёшься? – спрашивал шашист из-под стола.

– Возможно, года через три-четыре.

Пошатываясь, я вышел из подъезда. Остановился.

Давненько я не видел картин Мориса Утрилло, а парень тоже квасил каждый божий день и рисовал ту часть Парижа, которая была под рукой. Приближались сумерки, мои руки зачесались по кисти и краскам, чтобы запечатлеть нереально призрачной воздух и розовое небо над новостройками. Там витал дух безумной ясности хронического алкоголизма.

Мир слезился по моим глазам. Чтобы продолжить пить, надо было стать живым. Да, чтобы как следует напиться, нужно быть полным жизни. Что хорошего в отутюженной рубашке, если она одета на мертвеца? Она также мертва и холодна. Что таит вино, которое вливается в безжизненное горло? Это просто машинное масло, дешевая смазка. Никакой души, одна механика.

Хотите плыть по морю Бахуса и выйти сухим, выбирайте праздничные рюмки.

Открыв глаза, я долго не мог понять, где нахожусь. Мерзкий вкус во рту и тяжелая голова. Я осмотрелся. Стол и пол вокруг него завалены пивными бутылками и окурками. Я брезгливо поморщился. Ну да, это же моя квартирка.

Открыв форточку, проветривая, я начал прибираться к приходу учителя. В одной из бутылок булькнула мутная жидкость. Меня мучила жажда. Выругавшись, я хлебнул выдохшееся пойло. Пошарил в куче мусора, нашел крепкий бычок и закурил.

К приходу учителя в доме, на мой взгляд, было относительно чисто. Только он вошел, как стразу скептически меня осмотрел и сказал:

– Я же говорил тебе, никакого пива и сигарет. Говорил?

– Конечно, говорили, учитель, – уныло кивнул, не поднимая голову, не выдержав прямого смеющегося взгляда.

– А ты?

Я пожал плечами. Учитель тоже пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

– Учитель, – позвал я,

Он остановился.

– Что мне делать теперь?

– То же самое. Никакого пива и сигарет. Я приду через месяц.

– И я смогу сваливать отсюда? Сразу?

– Посмотрим. Ты сам-то веришь, что это возможно?

– Верю. Я продержался месяц. А вчера было недоразумение, встретил друга, не виделись десять лет.

Учитель никак не отреагировал и ушел, словно и не было. Настроение испортилось. Теперь еще месяц ждать. А так надоело здесь. Вчера как наваждение – увидел товарища и обо все позабыл.

Я вышел во двор выкинуть мусор, заглянул в соседнюю лавку, вспомнил, что пиво и сигареты не нужны. Но хозяин уже увидел меня и выставил привычные четыре бутылки пива и пачку сигарет.

– Я забыл деньги дома, – соврал я и развернулся уйти.

– Постоянным клиентам отпускаем в долг. Тебе после вчерашнего без этого никак.

– Сколько раз мы приходили?

– Раз пять точно. Бери.

Сказано было так дружелюбно, что я не удержался, взял пиво и сигареты и пошел дома. Я убрал их подальше с глаз в холодильник и стал искать, чего бы поесть. Попадалась только какая-то дрянь, сплошная закуска к пиву: сушеная рыбка, кальмары, сухарики, ,чипсы.

– Где в моем доме настоящая жратва? – спрашивал я у них, складывая в кучу остатки.

Нашлось немного чечевицы. Пока она готовилась, меня мучила жажда. Когда похлебка сварилась, я сказал:

– Он придет через месяц, а у меня куча дурацкой закуски. Выбрасывать жалко. А что он скажет, увидев её. Начну отсчет с завтра.

И открыл пиво. На третьей бутылке я почувствовал облегчение и закурил.

– Вот и отлично, – подмигнул я пустым посудинам, – теперь всё едино.

Допив четвертую, я швырнул её в угол, крикнув вдогонку:

– Мне всё нипочем! Так и передай остальным!

На следующий вечер я сидел в окружении двух подружек, нескольких упаковок пива и игриво рассуждал:

– Это мир пива и сигарет, и всего такого на них похожего. Мне хорошо знаком этот вкус добровольной смерти. Если вам нечего делать в лучшей жизни, то хлебайте больше и затягивайтесь глубже.

– Ты умеешь сказать, – глотнув из банки, произнесла одна из подружек.

– К чему эта болтовня, – закурив, недовольно проговорила другая.

Через неделю я шел по делам. Организм отдыхал от никотиновых смол и дешевой дрожжевой жижи. Мне было легко и весело, хотелось петь. Что я и делал – поблизости никого не было.

– Хватит базлать, – услышал я добродушный голос, когда, напевая, пересекал безлюдный двор

– Учитель? – остановился я.

– Ха-ха, узнаю брата Колю, – засмеялся голос откуда-то сверху. – Вот он хомо дельфинус, человек будущего!

– Учитель! – обрадовался я.

Поднял голову и увидел знакомого гитариста Антонова. Он стоял у открытого окна второго этажа и меланхолично дымил сигаретой. Равнодушный к морали и принципам Антонов проводил дни за терзанием гитары и интересовался только ей, пользуясь, как женщиной, которая влюблена и отдается без остатка.

– Заходи, – сказал Антонов.

– У тебя там, наверное, пиво и сигареты? – спросил я.

– Не до того. Я клею обои.

– С чего это?

– Заходи, узнаешь.

– И ты не предложишь мне пива?

– Нет.

Я направился к подъезду.

– Случайно попал в строительную лавку, – с порога начал Антонов. – Купил новые струны, пошел за пивом, задумался и ошибся дверью. Мне сразу приглянулись обои в китайском стиле. Хватило на три рулона.

– И где ты их клеишь?

– Проходи на кухню.

Кухня была обклеена наполовину, но смотрелось неплохо.

– Отлично, – подбодрил я. – Лодки, плывущие по Хуанхэ, как раз то, чего здесь не хватало.

– Может, и коридор обклеить?

– Конечно.

– А чем?

– Есть обои под струганное дереве, будет как забор, а сверху подсолнухи, – предложил я. – Получится свой дворик, засаженный подсолнухами.

– Хорошая идея, – согласился Антонов.

Мы помолчали. Посмотрели в окно.

– Как будто чего-то не хватает? – заметил Антонов.

– Пива и сигарет, – пошутил я.

– Возможно.

– Но нам этого не нужно, – покачал я головой.

– Да уж.

Антонов закурил.

– А все-таки ты молодец, обклеил кухню, – устав от молчания, произнёс я. – Дальше пойдет веселее.

– Хватит об этом.

– Почему? Новые обои – новая жизнь.

– Перестань.

– Не сомневайся.

– Иди ты, – расстроился Антонов.

– Правильный выбор, – гнул я свою линию.

– Причем здесь выбор? Я просто ошибся дверью.

– Удача на твоей стороне. Вместо пива обои взял. Повезло.

– Какая чушь, – поморщился Антонов. – После такой болтовни кому угодно захочется пива.

– Ты прав, мне уже захотелось.

Через полчаса мы сидели в скверике за домом, дули из пластиковых стаканов разливное пиво и дымили сигаретами.

– Неплохо вот так иногда проводить время, за кружкой пива и сигаретой, со старыми друзьями, – подбодрил я задумавшегося гитариста Антонова.

– Неплохо, – согласился он.

– Но новые обои лучше.

– Тьфу ты, – плюнул Антонов. – Заткнись, а.

Я прикрыл ладошкой рот. Потом убрал её и глотнул пива.

Антонов нахмурился. Неожиданно он резко встал и уверенно сказал:

– Знаю я, где взять деньги на подсолнухи.

И ушел.

Следующим вечером я лежал в полумраке у открытого окна. Летом легко поджидать утро. Вечер незаметно нагоняет ночь, и вскоре наступает рассвет. Я лежал долго и никак не мог уснуть, всё думал об учителе. Как ему удавалось быть всюду, я не знал. Я бы тоже хотел посидеть утром на набережной Пондичерри у Бенгальского залива, найти выброшенные на берег деньги, а вечером мотнуть в горы Алтая.

Под окном кто-то зашептался:

– Вон, видишь открытое окно? Может, залезем туда?

– Там живет бухарь. Всё, что мы найдем там, это кучу пустых бутылок.

– Может, он в завязке и купил себе телевизор.

Я пошарил рукой возле кровати, нащупал бутылку и бросил её в окно. Она разбилась, и кто-то испуганно выругался:

– Я же тебе говорил!

В полдень я вышел из дома с твердым намерением навсегда отказаться от пива и сигарет. Я не хотел ни того, ни другого. Я обошел пол города, сделал всё задуманное, моё намерение не пить было таким твердым, что к вечеру сделалось скучно. Борясь со скукой, я напился кефира и до утра мучился слабостью в желудке.

Спускаясь в ночной клуб, я помнил, что продержался без пива девять дней. Меня пригласили друзья музыканты, они готовились к выступлению. Стол был уставлен пивом и пепельницами. Я брезгливо поморщился. Все кругом накачивались и курили. Разговор с друзьями не клеился, я нервно закурил. Потом, задумавшись, хлебнул пива.

– Блин! – выругался я, заметив, что сижу с пивом и сигаретой. – Что здесь происходит? Я курю и пью пиво!

– Давай, давай. Не стесняйся, – поддержали друзья, расчехляя инструменты. – Мы сейчас дадим жару.

Через два дня я вернулся домой желтый от пива и сигарет. Несколько дней я не высовывался из дома, пил зеленый чай, квас и молоко. Потом пошел за продуктами и встретил старого дружка.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Ничем. А ты?

– Поставил звуковую карту на комп. Сижу дома, пишу песни.

– Круто, молодец, делом занят. Не пьешь?

– Нет. Мешает. Хочешь записаться? Ты, вроде, раньше что-то там пел, сочинял…

– Да, хотелось бы попробовать. Помню, в юности мечтал о карьере рок-звезды. В пятницу был на концерте в клубе. Я тоже так могу на сцене чудить.

– Пошли ко мне, попробуем, на что ты способен.

– Только никакого пива.

– К чему оно нам.

Мы пришли к другу. Я спел по-английски о прогулке вниз по улице в легком подпитии.

– Как песня называется? – спросил друг.

– Даун зе стрит сонг. Посвящается моей никчемной жизни.

– Давай еще разок.

Сделали с десяток дублей. Голос у меня подсел.

– Без выпивки не идет, – проговорил приятель и закурил.

– Ты же обещал, – взмолился я.

– Да, да, я обещал, – кивнул приятель и достал из холодильника початую бутылку водки. – Водка не пиво, давай для куражу.

После третьей рюмки процесс пошел бодрее, к утру песня была готова.

– Неплохо, – сказал приятель, прослушав материал.

Он еще пару раз одобрительно качнул головой, глядя на меня, и уснул с недокуренной сигаретой. Выспавшись, мы похмелились, выкурили по сигарете и разошлись. Два дня у меня болело сердце, я был сам не свой.

Когда в дверь постучал учитель, дом был вылизан, как корабль во время штиля.

– Здравствуй, учитель, – жизнерадостно улыбался я.

Чувствовал я себя хорошо.

– Привет. Сколько ты без пива и сигарет? – сразу перешел к делу учитель.

– Неделя и четыре дня.

– Неплохо, – сказал учитель и крепко пожал мне руку.

– В чем дело? – не понял я. – Теперь можно пить пиво и курить сигареты?

– Теперь тебе нужно, по меньшей мере, полгода торчать здесь без пива и сигарет.

– Полгода?! – расстроился я.

– Да, полгода, не меньше. А если опять нахлебаешься, то и больше.

– Нет, только не это! – испугался я.

– Ты сам делаешь выбор. Пиво и сигареты или …

– Никакого или! – перебил я. – Я так больше не могу! Забери меня отсюда! Иначе я сойду с ума! Я ненавижу пиво и сигареты! Они сами в меня лезут, как к себе домой!

– Выбор делаешь ты, – учитель повернулся к выходу.

– Э, нет, постой, – схватил я его за руку, – это не я делаю выбор, это они меня выбирают.

Учитель поморщился от моих слов, как будто я схватил его не за руку, а за яйца.

– Если ты будешь и дальше так думать, мы не скоро увидимся.

– Стоять! – я преградил выход. – Мне терять нечего!

– Чего ты хочешь? – спокойно спросил учитель.

– Пойдем, выпьем пивка, а.

Мы сидели в моем дворе на перекошенной лавочке и пили пиво. Учитель делал большие глотки и пускал дым колечками.

– И чем тебе здесь не нравится? – спрашивал он. – Пей себе пиво, кури сигареты. В чем проблема?

– Я хотел бы делать это в другом месте. Здесь всё как-то бессмысленно. Тем более без пива и сигарет. Еще надо работу искать, я много задолжал за квартиру.

– В другом месте может и не быть пива и сигарет.

– Что же делать? У меня такое ощущение, что я закончу свои дни, сжимая недопитую бутылку пива и тлеющую сигарету.

– Всяко может быть.

– А как же ты? Как ты держался без пива и сигарет?

– Я не люблю пиво и сигареты.

– И я не люблю! – заорал я. – Мне больше нравится вино и шишки!

Учитель с интересом посмотрел на меня и засмеялся:

– Кажется, ты не в себе. Тебе, и правда, надо отсюда сваливать.

– Но как?

– Не пей пиво и не кури сигарет, – посоветовал учитель.

– О! – завопил я. – Зачем ты издеваешься надо мной?

– И нервы у тебя ни к черту, – посочувствовал учитель. – Видишь, до чего тебя довели пиво и сигареты.

Я сжал кулаки, но сдержался. Допил пиво.

– Пойдем, отольем, – предложил я.

– Ты иди, а тебя здесь подожду, – улыбнулся учитель.

Когда я вернулся, на лавочке никого не было. Со всей дури я пнул пустую бутылку, и она разлетелась вдребезги, врезавшись в стену дома.

Из окна выглянула соседка:

– Опять нажрался, козел! Иди домой проспись, а то милицию вызову!

Я вышел со двора. Летний выходной день был в разгаре. Мимо прошли подростки, они курили и пили пиво на ходу. Недалеко на лавочке сидели две молодые женщины, они жеманно затягивались тонкими сигаретами и делали осторожные глотки из маленьких пивных бутылочек. Из магазина выполз потрепанный старикан с трехлитровой пластиковой баклахой дешевого пива, он довольный дул в папиросу.

А с перекрестка мне махала подруга, с которой я недавно закрутил приятный роман без истерик. Она шла ко мне и расцветала.

– Привет, малыш! – обрадовалась она и нежно поцеловала в небритую щеку. – Какой денёк! Может, прогуляемся в парке и выпьем по бутылочке холодного пива?

Я мило улыбнулся и подмигнул. Через дорогу от нас стоял бронзовый памятник известному мужику в кепке. Одной рукой он откинул полу пиджака, а другую держал в странном неприличном жесте. Какой-то умник вставил ему туда пивную банку. А в руке, которую мужик держал за спиной, я так полагал, была припрятана зажженная сигарета.

Рита кричала из кухни какую-то чушь о том, что показывали по телевизору. В соседней комнате надрывалась музыка, там младшая сестра подпевала сладкоголосым парнишкам. Я сидел в кресле и пускал слюни над глянцевым журналом.

– Наплевать, – громко сказал я.

– Что ты говоришь, Толя? – прокричала Рита – Я не слышу!

– Наплевать, – повторил я.

В дверь позвонили с осторожной настойчивостью.

– Открой! – крикнула Рита. – У меня кипит!

За дверью стоял парень лет двадцати. Его подхалимское лицо истекало дружелюбием, как сливочным кремом. Можно было подумать, что он именинник и принес торт.

– Вам сегодня очень повезло! Наша фирма устроила для вас подарочную акцию! – затараторил парень, протягивая бумажный контейнер. – В этом комплекте то, о чем вы так долго мечтали!

«Странно, – подумал я, глядя в самые честные глаза, – мир разваливается и катится к чертям. А кругом упорно стараются этого не замечать и перепродают друг другу его красиво упакованные обломки».

Я хлопнул дверью перед носом парнишки.

– Кто это был? – спросила Рита.

– Голодный дух, – ответил я.

– В смысле? – не поняла Рита

Я и сам не понял, к чему это сказал. Стоял и молчал, равнодушно наблюдая, как холодеют зрачки Риты.

«У любви нет совести, – вспомнил я чьи-то слова, видя в глазах жены почти ненависть, – да и откуда ей взяться».

– У тебя нет совести, – сказала Рита, – ты меня не слушаешь.

– Точно, – подтвердил я.

И добавил, только не вслух: «Наплевать».

В дверь опять позвонили. По коридору прошла младшая сестра и впустила в квартиру двух дружков, похожих на выспавшихся домашних котов. Один из них заметил меня и приветственно кивнул. Второй даже не глянул в мою сторону.

Подразнив нос ароматами с кухни, я направился в комнату. В коридоре было слышно, как у сестры громко разговаривали ее дружки:

– Ты зря этим не пользуешься, – насмешливо упрекнул один.

Кажется, это был тот, кто поздоровался со мной.

– Наплевать, – равнодушно сказал второй.

– Гм, – немного удивился я.

Не успел я опуститься в кресло, полистать журнал и прикинуть, сколько еще протяну в этом дурдоме, то есть на этом свете, как Рита заявилась из кухни и сердито спросила:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– С чего бы это? – тоже спросил я.

– Наш с тобой мир рушится, а ты ничего не собираешься предпринимать.

– Рушится? – повторил я.

– Да.

– Наплевать, – неожиданно для нас обоих произнес я.

Рита заплакала и убежала. Я устало вздохнул и поплелся на кухню ее успокаивать. Хныкать Рита перестала только после моего признания, что я тронулся умом от трехмесячного безделья и теперь себя не контролирую. Она ощупала мою голову, погладила по щеке и поцеловала в шею. Я загорелся и потащил ее к постели. Она сделал вид, что не поняла, потом обиделась и укусила меня. Ну да, когда-то я и полюбил Риту за трогательную дикарскую непокорность и увез в Крым.

В телевизоре просигналил новый смешной сериал. Забыв обо всем, Рита замерла у экрана. Я молча наблюдал, как она отдается ему.

Не заводи телевизор в доме, если хочешь остаться в нем хозяином. Не помню, кто это сказал, может, и я. Уж лучше жить с одной радиоточкой и слушать классическую музыку, чем сидеть по комнатам в компании ласковых убийц. Работа и так обкрадывает людей на половину жизни, так они еще добровольно несут оставшееся бесконечным идолам. Есть за что ненавидеть телевизор.

На кухне появился один из дружков сестры, тот, который кивал мне, и тоже уставился в экран. Можно было подумать, что оттуда ему машут рукой и показывают фокусы. Впрочем, так оно и было. Глаза Риты и приветливого парня гипнотизировали картинку с кривляющимися человечками, как икону.

Мне такие фокусы не нравились. Я пошел прочь.

– Ты куда? – не отрываясь, спросила Рита.

– В сортир.

– Где у вас стаканы? – спросил дружок.

– На полке над раковиной есть три веселых бокала с надписью «Капитан Морган». Раньше таких у нас было шесть, – объяснял я, пытаясь отвлечь парня от экрана. – Один я разбил буквально вчера, а два других сразу, как только их нам подарили на свадьбу.

– Отлично, – сказал кто-то с экрана. – Теперь нам всем чертова крышка.

– Побереги нервы. Они тебе еще пригодятся, – ответили ему.

– Вам уже ничего не пригодится, – сказал я им.

Я прошел мимо уборной, открыл стенной шкаф в коридоре. В углу пылилось воздушное ружье Ритиного папаши, который стаскивал домой всякий хлам. Он всегда мне говорил, пока был жив: «От тебя, подлеца, дому никакого прока, ты только и норовишь что-нибудь сломать или выкинуть». Подумав, я достал ствол и прямо из коридора прицелился в экран. Выстрел вышел сам собой, пулька попала в вазу, стоявшую на полке над телевизором.

Дружок сестры упал на пол и закрыл руками голову. Рита завизжала так, что я испугался. Мне даже показалось, что я убил её, хотя точно видел, что пострадала лишь ваза.

– Не убивайте меня! – прокричал дружок сестры. – Я ничего не сделал!

– Все без толку, – сказали с экрана, – у этого парня нет мозгов.

Бросив ружье, в панике я выскочил из квартиры и по лестнице черного хода вылетел во двор. Перебежал дорогу и замер на тротуаре при воющих звуках патрульной машины. Она проехала в другую сторону.

Какого черта я стрелял? Неужели меня довели? Последний раз я стрелял из водяного пистолета в родную тетушку, которая встала на пути к банке вишневого варенья. С тех пор я покорно терпел всё, что мне навязывали, и жизнь казалась вполне сносной штукой.

Теперь я смотрел на мир другими глазами. Он весь исходил сверкающей блевотиной. Она не марала, а хоронила заживо.

– Эй, приятель, – прокричал мне в ухо долговязый кретин с улыбкой шире нас обоих, – не хочешь побыть статистом? На набережной через полчаса пройдут съемки. Я вижу, ты все равно слоняешься без дела.

Со мной все обращались панибратски. Все из-за того, что у меня лицо деревенского простака.

– Отвали, – сказал я.

– Три тысячи, чувак, за полчаса работы, – ухмылялся кретин.

– Что нужно делать?

– Нужно постоять в толпе зевак возле трупа.

– Какого еще трупа?

– Не настоящего, чувак. Загримированный актер, его убьют бандосы.

– За что?

– А это ты узнаешь в конце года, когда увидишь себя на экране. Ха!

– Три тысячи? – спросил я.

– Да, чувак. Ха!

Я согласился.

Актер, игравший труп, высокомерно прошел через толпу статистов и снисходительно улегся на тротуаре. Его смочили кровью, вернее краской, придали лицу застывшее идиотское выражение маски мертвеца и попросили всех смотреть на него так, словно он каждому был должен по состоянию.

Мы постояли пару минут. Потом нам разрешили перекурить, актер потрепался с режиссером и его положили под другим углом. Мы опять постояли возле тела, только теперь с выражением лиц как будто мы ему должны по целому состоянию.

– Все свободны, – объявили нам, – деньги получите на выходе с площадки.

Только я получил гонорар, как меня схватили за руку. Это был помощник режиссера.

– Послушай, – сказал он, – ты единственный, кто смотрел на труп не как все.

– А как?

– Словно ты знаешь, кто его убил.

– Это ты к чему?

– У режиссера родилась идея расширить сюжетную линию, если продюсеры будут не против. Позже он хотел бы связаться с тобой и обговорить условия.

– Ты это серьезно?

– Это твой шанс!

– Катись к чертям, – спокойно проговорил я, словно предложил прокатиться на велосипеде. – Вместе со своим режиссером.

Помощник режиссера недоуменно пожал плечами и отошел. Ему было наплевать на меня. Я тоже пошел прочь. За мной увязался какой-то тип. Сначала он шел чуть сзади, потом пристроился рядом. Тип был невзрачен и плохо одет. Таких замечают, только если они начинают выпрашивать деньги или вопить дурным голосом.

– Послушай, – нервно вздрагивая, сказал он, – я слышал ваш разговор. Почему ты отказался? Если бы такое предложили мне…

– Я не продаюсь, – оборвал я.

– Не морочь голову! – возмутился он. – Ты только что продал себя за три тысячи.

– Это была разовая платная услуга.

– Не заливай. Ты что-то скрываешь. Или ты просто испугался?

– Не просто испугался, – остановился я, чтобы смотреть типу в лицо непонятного цвета, точно засиженное мухами, – а пришел в ужас.

– Пришел в ужас? В смысле? – не понимал тот.

– В смысле, что кругом столько дебилов! – заорал я и схлестнулся с типом.

Я ему съездил по уху, а он оторвал мне карман на рубашке и расцарапал плечо. Нас разняли седые старички, слонявшиеся поблизости в поисках разрушенного чуда архитектуры. Теперь на его месте стоял наскоро скроенный уродец из стекла и пластмассы.

– Плохо дело, ребята, – покачал головой старик с осанкой графа Честерфилда, – какой бы ни была причиной стычки, но одному из вас стоило проявить ум, чтобы избежать драки.

– Пошел ты, – огрызнулся мой противник.

Зло поплевавшись, мы разошлись. Через пару кварталов, окончательно избавившись от кармана и отдышки, я понял, что нужно снять стресс. И купил «массандры».

В меланхоличной прогулке, попивая вино в скверах, я обошел несколько старых кварталов, заглядывая во дворы и вынюхивая следы прошлых веков. Раньше, когда не было такого количества бездушных идолов, мир крутился иначе. Точно, вам говорю. Недалеко от дома, где жил Бунин, я ради хохмы обратился к табличке с изображением поэта его же словами:

– Я человек! Как бог, я обречен познать тоску всех стран и всех времен!

Темнело, и усталость ломилась в спину, как к себе домой. Хотелось одного – вздремнуть.

Метро я переносил плохо из-за ощущения, будто катаешься в чужом гробу. Сделав на троллейбусе круг по Садовому кольцу, отделявшему суету зерен от суеты плевел, я сошел у площади трех вокзалов. Здесь жизнь наполнял особый смысл, обгонявший другие смыслы с криками и гомоном. На Ярославском вокзале я вежливо прикорнул у чьих-то тюков так, что меня почти не было видно. Тюки пахли дорогой, ржаным хлебом и огурцами. Недолго поворочавшись, я отключился.

Мне приснился странный сон. Я стоял у огромной в три моих роста картины. Табличка под рамой смело заявляла: «Спасение Титаника». Изображение на полотне привлекало обезоруживающим оптимизмом. В разверзнутых небесах летали сытые ангелы с золотыми трубами, меж редких облачков парили божественные лики, тяжелые айсберги на пути прежде обреченного корабля превратились в столпы послушной воды и таинственно замерли. На самом корабле царило радостное воодушевление, взволнованные люди заполнили палубы: дети с разноцветными шарами, молодые женщины в светлых платьях, офицеры в белых мундирах, все одинаково счастливы и безлики. Отражаясь в воде, огромный корабль там превращался в Ноев ковчег, на котором встречали голубя с веткой оливы в клюве.

Никогда не забуду этот сон.

Проспал я не больше получаса, а показалось – вечность. Проснулся я разбитый, с горечью во рту. Тюки из-под меня забрали, вместо них лежала мятая газета. Машинально взяв её, думая, что делать дальше, я принялся разглядывать объявления. Меня заинтересовало только одно: «Прапорщик примет в дар семиструнную гитару т. 713 88 23».

Возбужденный, охваченный уверенностью, что должен позвонить по указанному номеру, я вскочил и побежал искать бесплатный телефон. Свой я оставил дома.

Недалеко снимал квартиру приятель. Нужно было проехать несколько станций метро в сторону Сокольников. Решившись, я все-таки спустился под землю. Постояв у первого вагона, я вошел во второй. Через станцию в дверях появился подросток со спортивной сумкой и что-то достал оттуда.

– Шарики-ракеты! – бойко объяснял подросток. – Со свистком!

Принцип действий был прост. Подросток тут же его продемонстрировал. Шарик со свистом пролетел через весь вагон и сморщенный упал на рукав крупного мужчины, сидевшего напротив и беседовавшего с молодой женщиной. Видимо, узрев тот же щекотливый образ, что и я, мужчина брезгливо поморщился. От чего элегантные усики над верхней губой хищно шевельнулись. Одним движением мужчина стряхнул безмозглую резинку.

Я жизнерадостно улыбнулся. Но сразу превратил улыбку в печальную гримасу, заметив, какую вызвал неприязнь. Крупный мужик в дорогом костюме явно был готов всадить в меня нож по рукоятку. Сделав вид, что ничего не видел, я уставился на дверь. Подросток прошел по вагону, забрал свой самый подвижный экземпляр и вышел.

Подростка сменил молодой негр с семьей, при нем была жена и четверо детишек. Негры не часто катаются в метро целыми семьями, и внимание всего вагона переключилось на них. Никого не замечая, негры походили на глубоководных рыб с выпученными глазами. Рыб не касалась эта реальность. Куда же они плывут, думал я, похоже, что никуда, просто мимо.

Я поднялся на выход. Мужик, поймавший шарик-ракету со свистком, опять с неприязнью посмотрел в мою сторону.

– Семь один три восемь восемь два три, – зачем-то сообщил я ему номер прапорщика.

Чернокожая семья вышла на моей станции. Некоторое время я двигался за ними, фантазируя, как бы мне жилось, если бы родился в Африке. В голове крутилась мысль – чего бы я точно не сделал. Не поехал бы туда, где жили белые братья. Почему? Да потому что их будущее бессмысленно, как девяносто пятая серия бездушной саги, промывающей мозг, из всезнающего «ящика». Банально? Вряд ли вы найдете причину поинтереснее.

На эскалаторе я прошел вперед и встал за двумя молоденькими девицами с формами приятными для созерцания.

–Вот, представляешь, какие бывают совпадения, – о чем-то договорила менее смазливая девица.

Вторая мельком глянула в мою сторону и добавила:

– Я бы тоже на что угодно согласилась, лишь бы попасть на обложку такого журнала.

Первая только вздохнула.

– Я своего добьюсь, – твердо сказала вторая.

И как-то мстительно посмотрела на меня, словно я протестовал. С её фигурой и личиком можно было добиться даже больше, чем просто попасть на обложку глянцевого журнала. Я бы тоже на её месте многого добился.

Мимо проехал совсем юный парнишка с дредами на черепке. Он высокомерно глянул на нас и на темнокожую семейку, словно был двенадцатым ребенком Боба Марли, хотя вряд ли слышал даже о Ли Перри. Провожая его взглядом вслед, я подумал, что любая идея, даже самая красивая, нужная и гуманная, может успешно продаваться и так морочить людям голову, что та превратится в мусорку, которую легче спалить, чем очистить. С этой мыслью я и появился на поверхности.

За несколько минут до полуночи я звонил в дверь старого приятеля. У приятеля было отличное настроение, он радостно встретил меня. Пританцовывая, он ходил по комнате и чуть ли не каждую минуту целовал жену в щечку. Они так хорошо ладили, что я даже забыл, зачем явился. Потом вспомнил.

Телефонная трубка была теплой, словно заждалась меня.

– Але, это прапорщик?

– Нет.

– Вам нужна семиструнная гитара?

– Нет.

– Странно.

– Ничего странного, ты уже восьмой, кто меня сегодня звонит. Если я узнаю, чья это шутка, то разобью ему об голову все гитары, которые скоро буду принимать в подарок.

– Ну, пока, – попрощался я и положил трубку.

Приятель выслушал разговор, посмотрел на меня, как на огородное чучело, а потом принялся угадывать и давать советы:

– Поругался с Ритой. На взводе. Все-таки следи за собой, а то не ровен час, до тебя не докричишься. Люди здесь сходят с ума быстрее, чем делают вдох-выдох.

– Лапа, беги скорей сюда! – позвала из комнаты его жена. – Наш сериал начался!

– Вот-вот, – сказал я.

– Хороший сериал, – усмехнулся приятель. – В английском стиле, много смешного.

– Конечно, – согласился я, – кто бы сомневался.

– Пошли, посмотрим.

Когда я сел перед телевизором, то чуть не взвизгнул от боли. Вот где уродовали мой мир! Вот где прятался враг, в этой чертовой штуковине! Она оставляла от жизни обрезки, вместо людей подсовывала кукол!

Приятель с подружкой в обнимку пялились в экран и смеялись, как дети. Не хотелось портить их идиллию, только поэтому я не стал накидываться на паршивый ящик. Сходил в уборную и сам убрался из дома.

На метро я опоздал. Впрочем, ехать никуда не хотелось. Везде неуютно, когда хочется катапультировать на другую планету. Я встал у спуска в подземку и закурил.

Ночь разрешила бродягам появиться на улицах. Они расползались вокруг, как насекомые, обретшие частичку разума. Им не нужны идолы, чтобы цепляться за жизнь. Один из бродяг, двигавшийся мимо, как сломанный заводной медвежонок, остановился и попросил сигарету.

– Ты смотришь телевизор? – угостив, спросил я.

– Да.

– Что смотришь?

– Разное.

– Наверное, все подряд?

– Да.

– А где смотришь?

– Где придется.

– Когда в последний раз?

– Вчера. Сквозь витрину магазина я видел большую драку и взрыв самолета.

– И что?

– Мне понравилось и то, и другое.

– Подожди.

Я пошел в ближайший ларек и купил два крепких пива.

– Тебе хочется попасть в телевизор? – спросил я у бродяги.

– Как это?

– Сняться в каком-нибудь фильме или передаче.

– В передаче про собак, – беззубо улыбнулся бродяга, – у меня была большая добрая псина, она защищала меня, но ее сбила машина.

Это меня растрогало. Подошли еще двое, я угостил всех.

Утро прихватило меня на лавке рядом с бродягой. Мы лежали валетом, как родные братья. Меня тошнило и мутило.

Плохо понимая происходящее, я возвращался домой. Мир диктовал условия, по которым я не мог прожить без своего угла. По крайней мере, нужно место, где меня никто не увидит, и я смогу сварить похлебку и слушать тишину, которую не отнимут.

Только я переступил порог, как Рита со слезами бросилась мне на шею и заныла, словно в дешевой постановке. Что я мог сказать? Только одно:

– Прости, малыш, прости.

– Что же будет дальше? – рыдала она. – Ты разлюбил меня?

– Прости, малыш, – твердил я. – Когда я начинаю нервничать по поводу жизни и понимаю, что она катится к чертям, то все делаю не как нормальные люди. Я просто схожу с ума… Хочешь, я завтра устроюсь грузчиком, сторожем или на стройку? Я уже не верю, что кому-то нужен со своим литературным образованием. Да я, вообще, не верю этому миру!

– Я не понимаю тебя, – жалобно произнесла Рита. – Почему мы не можем жить, как обычные люди, и просто любить друг друга?

– Любовь, малыш, это не то, что ты себе представляешь, – с трудом говорил я. – Это всегда намного хуже и лучше…

– Я тебя не понимаю, – еще жалобнее повторила Рита.

– Думаешь, я тебя понимаю, когда ты так пищишь, – не выдержал я. – Что с тобой происходит, малыш? Кому ты подарила свои мозги?

Рита заплакала. Иногда от её слёз во мне скреблась жалость, а чаще вырывалось бешенство. В этот раз заскреблась жалость, я стал гладить Риту и говорить о любви.

– Ты ужасно пахнешь, – улыбнулась Рита.

– Я подружился с бродягами. Выяснил, что они любят животных и могут пить сколько угодно, но пойло у них отвратительное.

– Иди, прими душ, потом я тебя покормлю.

– А где твоя сестра?

– Вчера ушла на концерт.

– С теми двумя котами?

– С другим парнем. Она звонила.

– Ты меня ждала?

– Не спала всю ночь

Позже, мы перекусили, выпили вина и легли в постель. Обнялись и уснули. Пусть мир катится, куда ему вздумается, напоследок подумал я, уткнувшись в подушку. Все равно мне катиться вместе с ним, пока я сплю с женщиной и охраняю наш дом.

Следующее ничем непримечательное утро я в одиночестве наблюдал в окно. Пустой двор, только два старика рылись в мусорном баке. В стороне странный тип в поношенном пальто тоже смотрел на них. Сначала один старик нашел костыли. Примерил их, повертел в руках и отставил в сторону. Потом другой нашел куртку, попытался в неё залезть, но она была откровенно мала. Странный тип повернулся и ушел. Наконец из глубины мусора старики извлекли какой-то сверток. Надорвали его. Озираясь, быстро сунули в свой пакет и исчезли.

Дурацкая скучная жизнь, равнодушно размышлял я. Можно устроиться на работу и строить карьеру, можно бездельничать и валять дурака, можно даже сойти с ума. Я вот вчера пообещал Рите, что пойду работать на стройку. Она обрадовалась и сказала:

– Теперь в нашей жизни всё измениться.

Но ничего не изменится, пока не поймешь, что тебя обманули и вместо жизни подсунули не раз использованный кондом. И тогда нужно будет начинать по новой, и тогда нужно будет делать реальный выбор – кто ты.

Я налил чаю, попробовал что-то съесть. Организм отторгал еду, словно редкую дрянь. Вскоре замаячило тоскливое настроение, задувая теплый огонь надежды в сердце. И тут под окном зашуршали шины. Несколько раз громко, по-хозяйски, посигналил автомобильный гудок. Хлопнули дверцы. Грубые голоса, как бревна, прокатились по двору. Я выглянул. Два детины в черных костюмах перерывали мусорку, как кроты. Судя по энтузиазму, они искали не старые куртки и башмаки.

«Повезло старикам, – обрадовался я. – Может, оно и хорошо, что каждое мгновение у кого-то появляется шанс купить новую жизнь, в сущности своей похожую на старую. Но все-таки…».

Настроение медленно поползло вверх. Напевая, я автоматически включил телевизор. Потом выключил. Подумал и опять включил. Ведь скоро меня покажут.

В нашей строительной бригаде работали два брата по прозвищу Дикие. Сказать честно, нрав братья имели самый мирный. А вот фамилия им досталась характерная – Дикаревы. Может, поэтому у братьев был всегда всклокоченный и какой-то бродяжий вид, который не вязался с их рослыми монументальными фигурами, словно одинокий каменотес наспех сладил себе сынишек. Свою работу братья делали невероятно быстро и справно, их размашистые движения никогда и ничего не совершали без смысла. Никто в бригаде не мог за ними поспеть. Вот так и повелось – Дикие и всё тут.

Жили братья бобылями где-то на окраине города. С женщинами у них не ладилось. У младшего была брошенная жена и ребёнок в деревне, а старший так и не решился тянуть семейную лямку.

Как только у братьев появлялись деньги, они шли в кабак. Пили Дикие крепко и угощали с непривычным для бедного городка гусарским размахом. Правда, напиваться в их компании было скучно, уж очень братья были неразговорчивы. Казалось, сидишь в долине валунов в тихий пасмурный день и не знаешь, сошел ты с ума или нет. Но если в кармане пусто, выпить можно не только с валунами, а и с чертом лысым. И к тому же рядом с Дикими никогда не было никаких споров, обиды или обмана.

Наведывались братья в самые разгульные и надрывные кабаки, где не вдохнуть и не выдохнуть от накала человеческих душ. Люди в тех местах были все как один точно во сне. От их неживой отстраненности или наоборот нарочито грубого присутствия атмосфера уплотнялся, словно на Венере или на какой другой планете. Но со своим неотесанным видом Дикие смотрелись в этой атмосфере вполне логично.

Вот в одном таком месте Дикий-старший и познакомился со Стрекозой. Вернее первым ее увидел младший брат. У стойки бара он засмотрелся на бойкую девчонку, которая перепиралась с местным пьянчугой. Чем-то она приглянулась Дикому-младшему, и, вернувшись к столику, он указал на нее брату. А тот дурак сразу голову потерял.

Была Стрекоза вся такая тоненькая, быстрая, еще и с дурашливыми косичками. Носила легкие, точно из цветного облака, платьица. И сама будто летела на крыльях, глазах одна перспектива, точь-в-точь стрекоза.

Сколько лет братьям никто не знал. Но их морщинистые лица, напоминавшие испаханную по весне землю, давали понять, что им давно перевалило за сорок. Младший брат отличался от старшего только глазами, не такими водянистыми и спокойными.

И вот с того дня, как Дикий-старший увидел в кабаке Стрекозу, жизнь его превратилась кромешный ад. Чего он нашел в Стрекозе, сказать трудно. Это взбалмошное создание вряд ли годилось ему в подруги. Да и лет ей было чуть больше двадцати, она братьям в дочери годилась, если не во внучки.

Дикий-младший не принял всерьез увлечение брата. Он и не предполагал, что если такой человек влюбляется, то становится похожим на бульдозер. Да и такие слова, как любовь, страсть и нежность, были для Диких редкой роскошью, которую они не могли себе позволить.

– Что ты нашел в этой девчонке? – посмеивался Дикий-младший над старшим. – У тебя с ней ничего не получится, обратись к тем, кто делает это за деньги.

Старший брат по лошадиному мотал головой и говорил:

– Эту девчонку я люблю.

– Люблю, – усмехался младший. – Ты думаешь, Стрекоза лучше других женщин? Ты же сам говорил, что женщины крадут душу.

– Нет, брат, – продолжал мотать головой Дикий-старший, – я думаю, что у женщины, которая призывно смотрит именно на тебя, внутри такая же одинокая душа. Ей и красть-то её незачем.

– Когда это Стрекоза призывно посмотрела на тебя? – потешался брат.

– Неважно. Посмотрит.

– Может, ты послушаешь меня и плюнешь на эту девчонку? Она скоро сведет тебя с ума.

– Она уже свела меня с ума.

Дикий-старший ходил за Стрекозой чуть ли не попятам. Все свободное время, а иногда и рабочее, он ухаживал. Цветы, тряпки и безделушки, вот на что он тратил все заработанные деньги. А Стрекоза, принимая подарки, только улыбалась.

Улыбались и все, кто знал об этом. О них болтали кому не лень, выдумывая всякие мерзкие подробности. А Дикому-старшему было наплевать, он перебрался в мир, где жили только он и его мечта. Тут, сами понимаете, завидовать нечему. В таких клоаках, как наш городишко, худшего не придумать. Это означало, что у парня не просто мозги набекрень, а и вся жизнь.

Спустя месяц после встречи со Стрекозой, Дикого-старшего было не узнать. Он был похож на клоуна, который забыл, где кончается работа и начинается настоящий дурдом. Младший брат уже не смеялся над ним, а испуганно умолял:

– Братишка, что с тобой происходит? Ты разве не понимаешь, что стал посмешищем? Я хочу тебе чем-нибудь помочь да не знаю как. Когда же это закончится с тобой? Ты же не можешь вечно сходить с ума. Она никогда тебя не полюбит. Может, нам переехать в другой город?

Улыбаясь, старший брат смотрел на младшего, как на дурочка. Он уже давно перестал отвечать на подобные вопросы.

Еще через месяц никто уже не смеялся над Диким-старшим. От его безумного влюбленного вида люди мрачнели, понимая, что в этом мире с ними может случиться что угодно, еще и похуже чем с Диким.

Что самое поразительное, влюбленный почти не разговаривал с предметом своего обожания. Он дарил ей подарки, позволяя себе при этом несколько раз глупо улыбнуться или с каменным выражением лица посмотреть глаза в глаза. Стрекоза тоже ничего не говорила, она всегда была себе на уме. Это было молчаливое безумие.

Чем занималась Стрекоза, появляясь в барах, можно было догадываться. Иногда по субботам она пела и танцевала. Но вряд ли это позволяло заработать на спокойную жизнь. То, что здесь платили за такую работенку, язык не поворачивался назвать деньгами.

Влюбленный Дикий просто светился от счастья, когда Стрекоза появлялась на сцене. И если раньше он интересовался только выпивкой, то теперь он стал замечать в баре несчастных, которым никто не мог помочь, кроме полного стакана. Не то чтобы Дикий как-то обхаживал бедолаг, он молча суживал им деньги и подолгу останавливал на них взгляд, может, даже, сравнивая эту страсть со своей.

Особенно приветлив Дикий был с теми, кто ему сочувствовал. По настоящему их было двое – старик, помогавший своей старухе торговать у вокзала непонятным шмотьем, и Марсик, музыкант из бара. Старик сочувствовал молча, а Марсик при случае подсаживался за столик к Диким и трепался якобы о музыке:

– Когда Джанго Рейнхардт приехал в Америку, он встретил одного музыканта, который в то время единственный составлял ему конкуренцию. У того парня была женщина, она была глухая. Ему нужно было обожание его игрой на гитаре, а она ничего не слышала. Была глухой. От неё он уходил к другим женщинам, они восхищались им, но он возвращался к глухой. Он издевался над ней, но в то же время любил её больше других женщин.

Дикий-старший морщился, не понимая, как это можно любить и издеваться.

– Такой это был противоречивый человек, – объяснял Марсик, – музыкант от Бога. Он любил музыку, свою гитару, а его любимая женщина была глухая. И еще этот цыган Рейнхардт постоянно на шаг впереди. Вот странная любовь к глухой и сгубила музыканта. Когда женщина исчезла, просто ушла куда-то насовсем, он не смог её найти и умер.

– Ты хороший парень, – говорил Дикий-старший Марсику, – тебе необходимо стать настоящим музыкантом. Увидеть мир, интересных людей. Лучше там среди них сгорать над своей идеей, чем задыхаться от наших зловоний здесь в кабаке. Может, тебе не хватает смелости убраться отсюда? Или денег нет? Я дам.

– Хватает мне смелости, – вздыхал Марсик, – у меня идеи нет. А вот у тебя, я вижу, и смелость есть, и какая-то идея…

– Слышь, Марсик, – встревал Дикий-младший, – ты бы лучше шел народ развлекать. А то все уже заскучали.

– Нет, Марсик, – морщился Дикий-старший, – вот как раз смелости у меня маловато.

– А Эллиотт Смит, вообще, воткнул себе нож в сердце из-за любовных переживаний! – твердил Марсик, уходя.

Каждый день Дикий-старший искал встречи со Стрекозой. Он словно каким-то шестым чувством определял, где она. Если он её не находил, это можно было узнать по его убитому виду, словно его придавило горой. А однажды он подошел к Стрекозе с цветами и предложил:

– Будем вместе.

Стрекоза улыбнулась ему, словно тысячу лет ждала этого странного предложения, и сказала:

– Никогда не будем.

Этот отказ обошелся миру в груду бутылок мерзкого пойла и неизлечимой тоской, полившейся из сердца Дикого. Он страдал, как ребенок. Его младший брат сам чуть ли слезами не умывался, глядя на такое дело. В конце концов, он решил поговорить со Стрекозой. Подошел к ней в баре, отозвал в сторону и без обиняков выложил всё, что думает:

– Слушай, Стрекоза, так больше продолжаться не может. Если тебе нравятся такие игры, то мне нет. Или ты живешь с моим братом, или я даю тебе денег, сколько тебе надо, и ты уезжаешь из города. Если нет, я костьми лягу, чтобы это безобразие прекратилось. Не хочу тебе угрожать, но, знаешь, ради брата я на всё способен.

– Я подумаю, – кивнула Стрекоза так, будто давно уже всё решила.

Сколько бы всё это продолжалось, не известно, если бы Стрекоза вдруг не сошлась с каким-то волосатым сияющим красавчиком. Этот парень с повадками жиголо появился в нашем городишке недавно, в поисках счастья он пробирался к большим городам на Запад.

Как-то Дикий-старший пришел в кабак и увидел Стрекозу и этого красавчика, который все время чему-то мечтательно улыбался, так, словно знал, где лежат ключи от рая. Сияя, красавчик обнимал Стрекозу за талию. Дикий побледнел и вышел. Все, кто это видели и знали в чем дело, решили, что сейчас красавчику открутят голову.

Через несколько минут Дикий вернулся . Он подошел к Стрекозе и что-то ей подал. Та завизжала, заглушив музыку. Даже пьянчуги повскакивали, решив, что красавчик получил нож в живот. Однако всё было наоборот, это Дикий отрезал себе мизинец и отдал его Стрекозе со словами, что, мол, если она не хочет его всего и сразу, он будет отдавать ей себя по частям.

На следующий день прошла новость, что Стрекоза упаковывает вещи и собирается убраться из города. Дело было ясное – близилась развязка. Вряд ли влюбленный Дикий вот так просто отпустил бы её.

Парни сидели в баре и гадали, чем же всё закончится, пока не прибежал Марсик.

– Я такого не видел даже в кино! – задыхаясь, торопливо рассказывал он. – Когда Стрекоза появилась на вокзале с чемоданами, тут же возник и Дикий-старший. Упрашивая её остаться, он умолял и угрожал. Никто и не представлял, что в таком грубом на вид мужике может быть столько страсти и нежности. Он произносил слова, от которых всем становилось не по себе. Клянусь, такое говорят раз в жизни! Мне даже показалось, что это уже за гранью обычных человеческих эмоций. Так перед смертью кричат Богу, чтобы он не оставлял тебя. Старик-шмотьевщик даже заплакал, слушая его. Честно скажу, я бы расплавился, как смола, если бы говорил то, что говорил он. Подошел поезд, и пока Стрекоза невозмутимо так, будто ничего не происходит, загружалась, Дикого держала охрана, стараясь уволочь подальше с перрона. Только поезд тронулся, как прибежал Дикий-младший. Он внёс новую сумятицу, и его брат, вырвавшись, побежал за поездом. Он бежал с такими дикими воплями, словно умирал на бегу, словно увозили всю его жизнь, все его надежды. А за ним, проклиная Стрекозу, бежал его брат. В этой погоне было столько трагичного, что никто не решился прервать эту нелепую беготню. Люди смотрели им вслед так, словно перед ними мелькнуло нечто сверхъестественное, о чем они и не догадывались. И чего им больше никогда не увидеть. Прошло минут десять, как поезд и братья исчезли, а люди так и стояли и смотрели в ту сторону, как в гигантскую дыру, в которой безвозвратно исчезает всё, что происходит с нами. Я стоял дольше всех и понял, что если завтра не уберусь отсюда, то сойду с ума.

Марсик никуда не уехал. А из той троицы в городе никого больше не видели. Никто не знал, где Стрекоза и Дикие. Одни говорили, что Стрекоза и Дикий живут вместе, и уже нарожали пятерых. Другие убеждали, что он её пристрелил, застав где-то с другим, и сам застрелился. Третьи твердили, что Диких поймали на следующей станции, и они оба лежат в психушке, и оттуда им уже не выбраться. Конечно, приятнее верить в первое, чем в остальное. Но жизнь сложная штука, в ней всё может произойти. Одно известно точно, слёз здесь больше чем радости.

В нашем подъезде я был самым отъявленным негодяем. Мои соседи даже и не представляли, кто снует у них перед носом. Чистого коврика у порога и жизнерадостного «здрасьте!» им хватало, чтобы думать – рядом живет такой же сговорчивый тупица.

В пятницу днём я лежал на койке и глазел в потолок. Свои привычные грязные делишки я уже сделал: отписал пару гадостей в интернете, послал, кого успел, подальше, замел следы, не хватало чего-то новенького. Когда в дверь позвонили, я подумал, что у меня появился шанс.

На пороге стоял мужик с чемоданчиком. По виду и ноше мужика я сразу предположил в нем мастера по устранению разных технических неполадок.

– Прошу, входите, – предложил я. – У меня всё время что-то ломается и протекает.

Мужик шагнул за порог и бодро прошел на кухню. Там он достал из чемодана скалку, тесто и стал раскатывать большие круги.

– Пельмени будем делать, – серьезно сообщил мужик.

– А что без них никак? – поинтересовался я, полагая, что это отличный розыгрыш.

– Никак.

– А почему пельмени? Я, может, чебуреки больше люблю.

Мужик на мгновение замер и с удвоенной силой заработал скалкой:

– Хорошо, будут чебуреки.

– А фарш какой? Добавите лука или зелень с сыром?

Мужик достал из чемодана тесак, и я понял, что дела мои плохи.

– Может вареники с картошкой? – на всякий случай предложил я.

Мужик не мигая, примерялся. В дверь опять позвонили.

– Откроем! – обрадовался я. – Наверное, пиццу принесли!

Я побежал к двери, мужик остался на кухне.

Открыв дверь, я увидел парня в таком же наряде.

– Ну ёлки! – воскликнул я.

Парень прошел на кухню.

Сначала я решил смыться из дома. Но потом прикинул, что если это сделаю, то моя репутация негодяя будет подмочена. На кухне ошивались ребята покруче.

Я прислушался. Из кухни доносился обычный разговор домохозяек: столько положить соли, столько приправы. Ничего опасного.

– Бог в помощь, – не выдержав, заглянул я.

Мужики горстями брали человечков из чемоданчиков, бросали в мясорубку и накручивали фарш. Зрелище было кошмарное, я решил, что тронулся умом.

– Будут тебе чебуреки, – подмигнул первый мужик.

Я как прилип к стене.

– Простые парни на завтрак идут, тех, кто получше, на обед подадут, – приговаривал второй мужик, заворачивая фарш в тесто.

– Если ты не в курсе, из всех готовят, – сказал первый. – Кого на завтрак, кого на обед. Ну а кем-то, вообще, по ходу дела перекусят.

– Какого дела? – прошептал я.

– Жизнь, приятель, большое общее дело.

Я никогда так серьезно не интересовался жизнью, полагая, что всё крутится вокруг толстосумов и тузов. А мне – только похахатывать, наблюдая, как они жируют и наслаждаются собой.

– Сейчас перекусишь и сам в расход пойдешь, – подмигнул первый и бросил в кипящее масло чебурек.

– Не надо, – я сполз по стенке.

Первый весело спросил:

– Что скис, амиго? Кто отличит еду от едока?

– Их разница не слишком велика! – поддержал второй. – Все здесь тленно – является едой и едоком одновременно.

Ноги не слушались меня.

– Ну-с, отобедаем на пороховой бочке с зажженным фитилем, – подмигнул жаривший мужик, выставляя миску дымящихся чебуреков.

– Чего? – не понимал я.

– Кушать подано, говорю.

Я лишь мотнул головой.

– Тогда сам готовь, – он бросил мне фартук.

Его напарник взял из миски чебурек и стал чавкать, пуская сок.

Тут я подпрыгнули, и ноги понесли меня к окну. Уже на подоконнике я почувствовал, как уменьшаюсь в росте. Кто-то подхватил меня за ногу.

– Ааа! – завопил я, болтаясь вниз головой в огромном опасном пространстве. – Я согласен! На всё! Пожарю любого!

Ко мне вернулся прежний размер. Мужики нацепили на меня фартук, поставили передо мной чемоданчик, а сами ловко исчезли в его недрах.

Я приоткрыл чемодан и осторожно заглянул. Обнаружив, что смотрю сверху на наш городской бульвар и площадь, я судорожно сглотнул пересохшим горлом. По бульвару и вокруг фонтана на площади беспечно прогуливались люди. Ростом они были со спички и совсем рядом – как на дне большой корзины. Я протянул руку. Увидев её, люди с криками стали разбегаться. Я невольно схватил толстенького человечка в пиджаке, но, почувствовав в руках его мягкую трепыхавшуюся плоть, выпустил и захлопнул крышку чемодана.

Роль великого кулинара мне не удавалась. Я бросился вон из кухни и, чувствуя, как уменьшаюсь с каждым шагом, завопил:

– Не ешьте меня! Мама! Помогите!

– Как же тебе помочь, дурачок, ты же убегаешь все время, – услышал я чей-то добрый голос. – Иди сюда, ко мне.

Голос был за спиной. Я обернулся. И проснулся. Весь мокрый на влажной пожеванной подушке. Оказывается, я уснул, пока давил койку. Не успел я успокоить стучавшее сердце, как в дверь позвонили. Сердце заколотилось быстрее.

– Спокойно, – сказал я, – хозяин здесь я.

Бодро встал и вышел в прихожую. Открыл дверь. На пороге стояли двое.

– Ты хозяин? – спросил который постарше.

– Ну, – только и произнес я.

Мужики были суровы на вид, от них исходил ненавязчивый дух утреннего амбре. В руках они держали по чемоданчику.

– Протекает где-то у вас, – сказал который помоложе.

– Не может быть, – покачал я головой.

– Проверить бы надо.

– А что у вас в чемоданах? – спросил я.

– Инструменты.

– Ножи и топоры, – мрачно буркнул пожилой.

– Покажите, – потребовал я.

Пожилой даже не двинулся. А молодой открыл свой сундук и достал разводной ключ.

– Ну и что, – сказал я, – не пущу, сыт по горло.

– Чем? – удивился молодой.

– Всем.

– Соседей же снизу подтапливаете. Не понимаете разве?

Пожилой нахмурился. Молодой тоже посерьезнел.

– Значит, не пустите?

– Нет.

Пожилой молча пошел вниз по лестнице. Молодой посмотрел на меня, как на чучело огородное.

– Сами виноваты, – крикнул я, обращаясь к пожилому. – Что вам люди?! Заготовки для блюд житейского стола! Начинка не имеет значения! Всех на фарш! Вы, вообще, задумываетесь над тем, зачем жизнь забросила нас сюда? Чтоб давиться друг другом? Голова у вас на плечах на что? Водку лакать?

Пожилой остановился. Я подумал, что надо бы взять свои слова обратно, но вместо этого добавил:

– Жизнь надо понимать. Меняется жизнь! А вы не способны понимать. А надо понимать! Шевелить понималкой, понимаешь.

Пожилой развернулся и сурово посмотрел.

– Что? Не доходит смысл?! – крикнул я.

Пожилой двинулся в мою сторону.

– Михалыч, не надо, – отступая, боязливо проговорил молодой.

Я захлопнул дверь. С той стороны последовал удар.

– Дверь вынесу, – услышал я страшный голос.

– Михалыч, не надо.

От следующего удара затряслись стены.

– Мужики, стойте! Угомонитесь! Бес попутал! – испуганно запричитал я. – Да я же не в себе! Не проспался! Я такой же как вы, с будунища. Давайте я вам налью! Поправлю вас. Простите бога ради!

– Открывай.

– Мир? – спросил я, приоткрыв дверь на дверную цепочку.

– Мир, – ласково сказал молодой. – Угощай.

Я их впустил, провел на кухню, налил рома. Молодой уважительно осмотрел брутальную бутылку Old Smuggler.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Пишу новости в интернете.

– На жизнь хватает?

– Хватает. Только разве это жизнь. Мерзость какая-то.

– Ты о чем?

– Все здесь тленно, является едой и едоком одновременно.

– Ты это серьезно?

Спрашивал молодой, старшой сидел, как на собственных именинах, молча и торжественно.

– Кто отличит еду от едока?– обратился я к нему. – Их разница не слишком велика, да?

– Разница есть, – важно заметил тот.

– Съесть и еще поесть, ха-ха, – засмеялся молодой.

Я налил им по второй.

– Так, значит, есть разница?

Пожилой кивнул.

– В чем же?

– Голод. Он как кровь бежит по венам живых. Сытое брюхо к жизни глухо.

– Михалыч, я гляну на трубы?

– Валяй.

Я проводил молодого до ванной и вернулся.

– Не понял, – сказал я, – голод бежит по венам. Это как понять?

– Чего тут понимать. Будь голодным, – сказал Михалыч и, ритмично пристукнув по столу, добавил. – И веселым! И станет красиво.

– Михалыч, тут всё в порядке, – весело крикнул из ванной молодой голос. – Надо выше смотреть.

Старший встал.

– Подождите. Так что там насчет того, чтобы быть голодным? С чего начать? Вы поймите меня правильно. Просто я не хочу пойти в расход ни на обед, ни на завтрак. А вас это не пугает?

– Нет.

– Думаете, вами не перекусят по ходу жизни?

– Не знаю. Пока я сам голоден, не посмеют. Хотя не уверен, не знаю. Мне всё равно.

– Так-так, спасительный голод. Это интересно… А поподробнее?

– В следующий раз.

– Михалыч, ну ты скоро?

– Иду.

– Я с вами, – засуетился я.

– Куда?

– Пройдусь.

Мы поднялись этажом выше. Соседка-старушка узнала меня и сразу открыла.

– Что случилось? – затревожилась она.

– Где-то протекает, – ответил я.

Молодой напарник протопал в ванную.

– Михалыч, здесь! – крикнул он оттуда.

– Надолго?

– Время займет.

– Перекусить хотите? – засуетилась соседка. – Я как раз щи сварила с телятинкой.

Поймав ласковый взгляд мастера, соседка побежала накрывать стол.

– А голод? – спросил я.

– Да уж, кхм, рискуем, – покачала головой старшой, – но что поделать, после твоего рома аппетит прямо разыгрался.

– Дико хочется пожрать, – потирая руки, появился молодой напарник.

Подмигнул и исчез обратно в ванной. Только я собрался уходить, а соседка и говорит:

– А ты куда же, сосед? Уважь старушку, отведай стряпню. Я сама-то уже не едок.

Пока она накрывала на стол, молодой напарник закончил стучать по трубам и присоединился к нам. Мы дружно сели за стол.

– Всё в порядке? – спросила соседка у молодого напарника.

– А как же, – подмигнул тот, – течь устранили.

– Сколько с меня? – засуетилась старушка.

– Да просто уважь нас, – добродушно махнул рукой молодой напарник.

Соседка ловко извлекла откуда-то из недр буфета графинчик и поставила на стол. Выпивая, я чуть запрокинул голову и увидел, как сверху появилась рука. Она схватила старушку за подол и утащила вверх.

– Эй! – вскочил я. – Куда?!

Слесари как ни в чем не бывало махали ложками, отдуваясь от горячих щей. Молодой потянулся к рюмке.

– Еще по одной и хорош, – строго сказал мастер.

– Михалыч, меру знаем, – улыбнулся молодой напарник.

Я стоял, очумело мотая головой.

– Это чего сейчас было?

– Отъела своё старушка, – усмехнулся мастер. – Сама обмолвилась.

– Вы это видели? Рука!

– Нога, рука, голова, дело не в этом, – вытирая губы, говорил пожилой мастер. – Слово не воробей…

– А кого не спасешь, того убей, – хохотнул молодой.

– В общем, за боталом следить надо. Чего тут непонятного, – договорил старший.

– Как?!

– Каком как… Как сказал, так тебя и поняли.

– А соседка чего сказала?

– Чего тебе соседка далась? Ты лучше за собой следи, мелешь без остановки. За мыслью, понятно, не всегда уследишь. А вот, прежде чем рот разевать, подумай.

А я и не думал открывать рот. Я смотрел на мастера и хотел проснуться, потому что не верил в происходящее. Потом услышал, как откуда-то сверху стукнули по трубам, и усмехнулся своим мыслям. Молодой напарник, как отражение в зеркале, усмехнулся вместе со мной, да так, как будто он уже лет тридцать следил за ходом моих мыслей. От его усмешки у меня прям озноб по телу пробежал. Я присел обратно.

– Ну что, Михалыч, пошли, пора, – встал молодой напарник.

Михалыч немного погрустнел. Ничего в ответ не сказал и тоже встал. И я хотел было встать, но понял, что в ногах имею странную слабость. Я только приоткрыл рот, чтоб сообщить об этом, но поймал взгляд молодого и промолчал.

Они так и ушли, больше ничего не сказав. А я еще долго сидел и смотрел на белые перышки на табуретке, где сидел молодой напарник мастера.

После смерти родителей я научился жить, мало чего имея и желая, и уединился. Нашел подальше от города домик. Он стоял в глубине старого заброшенного сада за высоким давно не крашеным забором, доживая свой век, не нуждаясь в компании. О таком я мечтал давно и сразу заселился.

В свое жилище я притащил кресло-качалку, два пледа, кипу толстых книг и кое-какую утварь. В доме не было электричества, но имелся ящик стеариновых свечей. Я зажигал по одной на ночь и, поглядев с полчасика на пляшущее пламя, засыпал прямо в кресле под скрип полозьев.

Поселок был заброшенный. После того, как первые выстрелы с той стороны разрушили подстанцию, школу и сельсовет, люди съехали. Тем более, им обещали, что взрывы могут повториться.

Раз в неделю я выбирал день и, когда приближалась пора зажигать свечку, брал ружье и уходил со двора. Осенний ветер приносил незнакомые запахи и гнул деревья, они тревожно шумели, словно о чем-то просили. Я принюхивался и прислушивался. В соседних домах никто не жил, они были заколочены. Люди давно перебрались в город, только в двух-трех домах вдалеке иногда горел свет, кто-то сторожил или как я скрывался от всех.

Отойдя подальше, я вставал спиной к ветру и стрелял в темноту. Мне нравились безнаказанность и какая-то опасность моих действий. О том, что они опасны, давали знать крики людей вдалеке и лай собак. Но я делал только один выстрел и уходил, ни разу никого не встретив.

Охотничье ружье и коробку патронов я нашел на чердаке. Они лежали в чехле под ворохом полыни, иссохшей до желтизны, на старой такого же цвета газете со значками компартии. Тот, кто припрятал оружие, явно был не простым охотником. В самом доме я нашел несколько орденов и медалей, одну из них, «За отвагу», я надевал, когда выходил с ружьем.

Перекрывая вой ветра, выстрел разрывал пространство и долгим эхом перекатывался в горах. Не только возможная опасность или мнимая безнаказанность влекли меня, важнее была мысль, что я стреляю в темноту. Нанести ей хоть сколько-нибудь серьезную рану я не мог. Но и мириться с ней я уже не хотел.

Мне повезло, что нашел ружье. Я это понимал. Иначе пришлось бы просто плеваться в темноту и ощущать бессилие. А так я мог стоять к ней лицом, презрительно улыбаться и стрелять в неё. Если бы у меня была не одна коробка патронов, я бы стрелял чаще. А так я рассчитал, патронов должно хватить до первого снега. Что потом мне было все равно – мир сошел с ума.

Однажды я проснулся от жуткой сырости. Накануне, поздно вернувшись со своей дуэли, я забыл закрыть дверь. Под утро пошел дождь, быстро превратившийся в ливень. О стекла бились волны. У порога собралась огромная лужа, мусор по ее краям сбился во флотилию кораблей разной величины.

Скудную пищу и чай я готовил на улице, осторожно разжигая костер. Теперь вынужденный довольствоваться сухарями, запас которых еще водился, я взял чистую кружку и выглянул, чтобы набрать дождевой воды – запивать сухари.

Под навесом напротив, где хранились дрова, я увидел рыжего пса, он тихонько скулил и дрожал от холода. На вид псу было чуть больше года. Я позвал его в дом. Пёс понял приглашение, но следовать ему не поспешил.

Я набрал в кружку воды, спрятался под пледом в кресле и принялся грызть сухарь. Дверь так и осталась открытой, чтобы рыжий пес, если захочет, мог войти.

Он вошел осторожно, когда я размачивал второй сухарь.

– Будешь сухари? – спросил я. – Другого ничего нет.

И не дождавшись ответа, бросил ему ржаную корку. Рыжий пес благодарно высунул язык и, улегшись, принялся за угощение. Дождь поливал два дня. За это время мы с рыжим псом уничтожили весь запас сухарей и привыкли друг к другу.

Хорошей особенностью моего жилища было то, что у него не протекала крыша, хотя это была очень древняя хибара. От воды земля вокруг дома вздулась и походила на черные гребни мрачного океана, в пучине которого гибнет живое. У меня даже возникло желание зарядить ружье и выстрелить в жирную клейкую массу. Остановила мысль, что я испугаю своего рыжего друга, он может не понять и убежать.

По ночам я зажигал свечку и рассказывал псу об ангелах, охранявших наш покой, как они опускаются на снежные вершины за деревней и обдумывают наши судьбы. Рыжий пес слушал внимательно и не сводил с меня грустных глаз. Когда я просыпался, он уже был на лапах и лакал воду из лужи у порога.

Дождь закончился также внезапно, как и начался. Вернее, надо полагать, не закончился, а взял передышку. Было видно по серому зловещему небосводу, висевшему низко-низко, как теряющий опору потолок.

Нужно было раздобыть продуктов, и я решил обшарить несколько соседних домов. Благо у меня появился помощник. Я поручил рыжему псу подавать сигнал, если заметит что-либо подозрительное, а сам принялся добывать трофеи. К исходу вечера натаскал столько провианта, что можно пережидать дождь несколько недель. В основном это были остатки круп и консервы.

К ночи дождь так и не начался. Тогда я взял ружье, зарядил и вышел со двора. Рыжий пёс увязался следом. Я не стал его прогонять, а объяснил, куда идем:

– Это будет похоже на охоту. Только нам в любом случае не удастся никого подстрелить. Да это, знаешь ли, и не главное. Просто у каждого свои счеты с темнотой. Я должен отдать ей должок за нашу жизнь. По выстрелу за каждый год с начала военных действий.

Пёс внимательно слушал и шел рядом. Несколько раз я поскальзывался и чуть не падал. Кругом было тихо и сыро, лишь на краю темного неба сверкала зарница.

Наконец, выбрав место, я выждал паузу и разрядил ружье так, словно это могло что-то изменить в мире. Грохот моего выстрела слился с громом. В небе полыхнула молния, потом еще одна и с неба обрушился целый шквал воды, будто я сделал там огромную дырку.

Рыжий пес даже не тявкнул и не вздрогнул, и если бы не он, я бы вряд ли нашел дорогу домой. Вслед за ним я пробирался сквозь буйство стихии на четырех конечностях. Однако я ликовал. Наверное, потому что рядом был друг, и еще казалось, что я все-таки достал эту чертову темноту. Из ее раны хлынула ее темная кровь.

– Ха-ха-ха! – смеялся я. – Ха-ха-ха! Я все-таки тебя достал! Достал!

Мы вползли домой мокрые и грязные, кое-как обтерлись и вскоре закатили настоящий пир из рыбных консервов. После обильного ужина я уснул в кресле как убитый.

Пробудился я от неистового лая, открыл глаза и увидел человека. Он держал ружье, наведенное прямо на меня, и хмурился, словно не понимая чего-то важного. Одет человек был, как североамериканский бродяга, но на ногах имел добротные высокие башмаки из хорошей кожи. С моим ружьем в руках он походил на зверобоя, который несколько дней кочевал по лесам и полям в поисках добычи. Он явно был с той стороны и пришел чем-нибудь поживиться.

–Ты кто? – спросил он.

Хотя в глазах у него не было никакого интереса. Глаза были пустые и холодные, как серое небо, в которое я стрелял.

Рыжий пес лаял на улице, прыгая на закрытую дверь. Дождь уныло поливал окна.

– Как же так получилось? – вслух подумал я.

– Кто ты такой? – повторил свой вопрос человек и угрожающе повел ружьем.

– Это моё ружье, и мой дом, – сказал я, вдруг осознав, что не боюсь. – Что тебе надо? Ружье? Оно мне и самому пригодится.

Выстрел оглушил меня, оторвал мочку уха и опрокинул на пол вместе с креслом. Рыжий пёс замолчал. Хотя, скорее всего, я перестал слышать.

Человек что-то проговорил и нацелил ружье мне в голову.

– Ты не сможешь меня убить, – говорил я, не слыша своего голоса. – Это никому не под силу. Ты не понимаешь, о чем я говорю? И не поймешь. Потому что тебя послала темнота, и она тебя обманула. Ты стреляешь в меня, а убиваешь себя. Это классика, дядя. Я бессмертен.

Он ничего не понимал и пытался засунуть ствол мне в рот. Меня уже разбирал смех. Внутреннее необъяснимое ликование наполняло сумасшедшей радостью и восторгом. Происходящее казалось прологом чего-то грандиозного, самого значимого в жизни. Перед собой я видел не злодея, а гонца, который неуклюже докладывал, что всё готово и великолепие долгожданного действия скоро начнется. Блудный сын вот-вот вспомнит дорогу к дому.

Захлебываясь хохотом, я ерзал по полу. Избавив мой кривлявшийся рот от нескольких передних зубов, незваный гость ударил прикладом в солнечное сплетение. От боли я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то долго не мог понять, что же происходит. Тишина и боль. Обломки кресла и перемазанный кровью пол вернули в памяти бродягу в отличных кожаных башмаках. С трудом я поднялся, зажег свечу и осмотрел жилище.

Бродяга ушел, забрал ружье и консервы. Нигде не было и рыжего пса. За окнами темно, беззвучно накрапывал дождь, изредка скатываясь по стеклу большими каплями.

Я глядел в темноту и не хотел верить, что проиграл, один и безоружен. И следующий шаг должен сделать, снова покорившись темноте, её безграничной силе.

И вдруг, словно теплая морская волна, на меня накатило ощущение жизни. Прежнее предчувствие чистого будущего, предчувствие бессмертия и вечности, которое отличает живого от мертвеца. У меня даже перехватило дыхание, я точно захлебывался теплой волной. Чувствовал её солоноватый морской вкус на губах и в горле. Прихрамывая, я вышел на порог и судорожно глотнул свежего воздуха. Немного закружилась голова, потом зазвенело в целом ухе, и сразу где-то рядом я услышал знакомый лай.