Жерло душ – абсолютно абстрактная и контрастирующая с безумием композиция, что объединяет лишь не менее сумасбродский сюжет. "Роман в стихах!" – писали они, "Рассказ в стихах!" – как пишу я.
I
Жил Алин, хорошего ума мужик,
Работал пред дорогой, полною машин,
Поставил лавку там свою, где чинит сапоги
Да обувь, доброты народи.
И был у Алина сын – Лан,
Хороший малый рос;
Умел он много, много знал,
И думал – вот как подрастет,
Тоже, за отцовским в след,
Чинить будь сапоги.
И знал Алин, однажды
Придет их сын, да скажет:
Папа, мать, жениться мне
Скоро совсем, вовек!
И знал Алин, настанет день,
Времен момент разломный,
И переломный к семьи его,
Дедушкой станет Алин.
И молодость уйдет в воспоминанья,
И лишь улыбка сыновья, да внуков,
Запомнится из молодости той.
И ты скажи, что век мне впереди,
А я скажу – я пожил, уж прости…
Но не время горевать. Сейчас
Сын дома, жены нет, да в колледже учась,
Он редко пропадал по вечерам,
Что странно – баб любил Алин.
И Алин не знал, что сын его любил;
Чувство сердце его поработил,
И пленила его девушка такая —
Анна.
Рита бледною всегда была девчонкой,
Всегда тихоня, и бледна,
И даже радости та девочка не знала;
Не то, что ее сестра!
Сестру Настюшкой звали, Настей,
Была та и весела, и радостна, красна,
И как картиной мог бы любоваться,
Но Лан, как знаток в таких,
То сразу знал – надоест картина,
Уж лучше ту, что выберет душа.
Царица жарких южных стран,
Богиня красоты, и нежить ты
Людских сердец нечистых:
Царя великий ты обман,
И правда старого музея, где
Ходят толпы, комендант.
С сердца ясного уйди!
За что же ты его пленила?
Из ненависти лютой, злости,
Или туманную любви?
Скажи! Иль проклятой навеки
Будешь, и жалко мне, и ты,
Забыв былого благородства —
Богиня красоты!
И правда, Анна та
Ведь для него была
Настоящею царицей и богиней!
Но только вот безответное было письмо,
В один конец – и это яма и земля.
Но помимо любви Лан и ненавистью полон;
Есть враг, и он жесток.
Чудный день бытья моего,
Словно миг злости суетливой —
Сегодня есть, а завтра нет;
Это день – на загадку мой ответ.
И может ведь сначала показаться,
Что в свете дня – этот день будет всегда;
Но жизнь жестка, и вскоре вечер наступит,
Обитель снов, и прихода новых дней…
II
Ах, прекрасная заря!
Когда свет ее на горизонте озарится,
В небе Солнце засияет; птица,
Зальет все в цвета рябины спелой,
Окрасит кисточкой умелой!
Я вас люблю;
Еще пусть дождь, быть может,
Не закончился. Любить мне еще негоже,
И град мне бьет, льется густая ночь,
И не прогонит с полей пастух оттуда прочь,
Так не прогоняй и ты – пойми, и помни,
Любовь – есть шанс для каждого из нас.
Таким прекрасным словом Лан
В любви Анне признался.
И что сказать – та отказала,
Сказав, что пусть тот ее простит,
Но сердце ее ему не принадлежит.
И даже после дружбы долгой,
Разговоров и бесед,
Доверия родного,
И общих бед…
Дорога жизни так чревата —
Попутных душ тропа;
С кем пройдешь ты километры,
Где соберется огоньков толпа.
С кем-то будешь ты,
Держась за руку, дорогу проходить,
А кто-то, притворившись на минуту,
Бросит смерти стыть.
И люди разные бывают,
Дорогу ты прошел,
И память их все угасает,
А чести, брошенной им в тлении,
Забудешь, память смертна.
Я знаю – эгоисты эгоизм лишь травят;
Но это не позыв мой эго —
Это человеческий мой нрав.
И не суди – судить судьею надо, —
На листе снова новая черта.
III
Дом Анны. Робкий стук об дверь
Был слышен ей;
Пройдя порог, открыв им дверь,
Увидела она цветы —
Букетик черных роз.
Букет черных острых роз,
Ужалив, будто пчел гордых весь улей,
Прямо в сердце, место моих грез,
Жизни, опрометчивых болей.
Букет по розе разложу,
И тут же, разгоревшись,
Сброшу черную петлю,
Прямо в пламени кинжал.
Лепестки летят по ветру,
Кончик пламени их догоняет.
И больше нет его – сгорело,
Растаяло в объятиях огня.
И слезы, знаю,
Слезы костер потушат этот,
Боль вознеся, и силою своею
Букет цветов в сердце возродив.
Люди твердо верят —
Нет доброты на свете;
И даже добрый мальчик,
Обманывает их.
Но это ведь бред,
Улыбкою веселой, скажу,
Что искренность людей бывает,
И даже в свете Луны
Хороший человек увидит красоту.
Да – слишком много зла;
Обманом режет душу;
Но не меньше и добра —
Увидеть надо лишь, смотреть…
И написала та письмо:
«Ты приходи, мой Лан, мой друг,
Сегодня в полночь к парку подходи,
Там буду ждать…»
IV
Когда душа в теле затеяла вальс,
Когда замирает в жилах кровь,
Когда вновь сердце беспрерывно стучит,
Когда кто-то ласково снова говорит…
И почему уплывают,
Все мечты умирают,
Время ползет, остается
Лишь память, ты и она,
Пусть и не вечно рождаются,
Все-таки те же самые лица
Мы видим все день за днем.
Грустная улыбка, грустная улыбка,
Почему подходишь ты мне?
Грустная улыбка, грустная улыбка,
Помоги горечь скрыть себе…
***
Почему именно ты?
Не так уж и красива вовсе,
Других девок не умней;
Так почему мое же сердце
Из всех людей
Тянет именно к тебе?
И уже томив себя мученьем,
Не веря в жизни шанс, и неба божество,
Тогда Лан душу рвал,
Да в душе тихонько умирал;
Но тут он получил письмо.
Веющее на сердце приглашенье,
И пусть было уже черно,
Налилось искренностью красною оно.
Видеть мир лишь только за окном;
Будто тюрьма, безжалостный закон,
И надеюсь, что сожгут потом,
Страданий наполненный роман.
А за окном льет дождь
Вперемешку со снегом;
И уйдут чужие прочь,
Скоро разгорится ночь.
Слишком много запятых в моем тексте,
Обрывистое послание —
Улыбнусь, когда станет легче;
Бессмысленное моление.
Собрался и ушел из дому,
Скоро полночь, скоро ждать
Будет меня она, Анна,
Любимая, в парке на скамье.
Я знаю: злы вы будете
После того, как рассказал вам тайну.
Тайну, что сердце мое хранило месяцами,
Тайну, что с дрожащими руками
Писал я на листе с оглядкой —
Проверял, нет ли вблизи души живой.
Я ведь увидел вас, заметил
В трамвае ехали мы вместе,
Ты прижимала к себе сумку,
Я подошел, сказал малютку —
Не желаете ли помощи принять;
Ты согласилась, мы поехали там вместе,
Я прижимал сумку к себе твою,
И представлял уже, как руки касаются
Твоих; какая ерунда!
Нет, ошибкой было это,
И лучше б не прошло то лето,
И лучше я не лез с признаньем,
Испортил миг, испортил вас;
И с дуру скажете вы мне —
Напрасно думаешь ты так.
Но я ведь знаю, что не просто
Вы меня сюда позвали, пренебрежно
Мне в письме сказав о том,
Что я лишь друг вам, да наставник…
Обидело. Когда ты мило представляешь,
Как человека в плаче утешаешь,
Как руки его к своим все прижимаешь,
И говоришь: «Люблю тебя, люблю…»
Боюсь: в моих словах
Увидит ваш прекрасный взгляд,
Что я оскорбил вас, да принизил,
Да будет так!
Только скажите – буду ль унижать
Я человека, ради которого
Бросил душу я страдать?
Тебе бы знать, как страшно —
Любить, да нелюбимым быть,
Да кто утешит? И кому
Я нужен во всем том белом свете,
Что рано по утру машет мне рукой?
Но ваша взята – я отступлю, скажите,
И уйду, но только знать вам надо,
Что если вы кидаете меня по глупости своею,
То плата будет велика.
Я не хочу, чтоб было вам так больно,
Как и мне…
И вижу я ее…
Но не пойму, как бороться
С этой напастью, жуткою болезнью,
Но каждый раз, когда
Вижу твое милое лицо, шелковые волосы,
Сердце бьется чуть сильней.
Ты одела шубу, будто живем в Новосибирске
И сейчас зима, но весенний день этот
Шепчет нам с тобою на ушко,
Что далеко тут не сибирские снега.
Живем мы в Питере, тут пусть и жутко,
Всегда пасмурно, но все же да —
Мы живем, и нам все равно тут же,
Ведь падают не сибирские снега.
V
Но не пойму, как бороться
С этой напастью, жуткою болезнью,
Но каждый раз, когда
Вижу твое милое лицо, шелковые волосы,
Сердце бьется чуть сильней.
Почему именно ты?
Не так уж и красива вовсе,
Других девок не умней;
Так почему мое же сердце
Из всех людей
Тянет именно к тебе?
Нет, разорван в этих муках,
И утомленный сердца желаньем,
Без пристального переживания,
Я должен холодно, без чувств,
Вести с тобою диалог.
С цепью на шее, привязью любовной,
Ходили Лан да Анна под Луной,
И думал только Лан влюбленный,
Как бы прекрасного с тобой
Момента растянуть, да и в полжизни,
Да Бог с ним – в жизнь!
И здесь нас погрузит в вечный сон,
Тут мы и умрем…
Скажете мне – что слишком
Мало были с вами мы знакомы,
Чтобы в объятиях теплых,
Говорить по душам;
Чтобы твои волосы блестящие,
Я гладил снова по утру.
Но ответьте вы мне —
Как же? Как же
Связано оно? И почему же
От времени зависеть
Та любовь должна?
Люди приходят и уходят;
Сегодня месяц, завтра – год,
И может быть для вас невзгод
Такой ужасный,
Так было быть —
Я подожду…
И в парке проходя,
Золотом глаза те озарились;
Увидел клумбу он с тюльпанами,
Красивым, золотым цветком,
Что так и веял в сей любовью.
Сад, а там золотые тюльпаны,
Будто волосы твои извиваются,
Будто утренний парк и фонтаны,
Волны реки уплывают все.
Я подарю тебе толстенький свитер,
И вместе мы в нем утонем;
Я выпью стакан лимонада,
Посмотрим с тобою кино.
И пусть не кажется тебе
Этот намек;
И пусть бывает злой —
Но вовсе не жесток.
Сад, а там золотые тюльпаны,
Будто глаза твои оклемаются,
И руки, дрожащие от ознобу,
Согрею в тепле и уюте.
Знай – и залечит все раны;
Любовь, доброта и искренность,
И закроют туманы;
Ссоры, горе и страх,
Странный намек —
Золотые тюльпаны;
И не буду жесток —
Слез не покажут фонтаны.
И как бы небеса не молит,
Анна все же говорит:
– Прости, был сей вечер славный,
Но мне пора идти,
Да и полночь подошла
К своему концу…
Ушла.
***
Самый острый шрам на теле;
Сижу перед окном,
Все думаю я о тебе,
Как бы не перевернуть вверх дном.
Душа пробудит человека,
Любовь наполнит добротой,
И будем под белоснежною Луною
Кружиться мы с тобой.
И знаешь, я совсем не против,
Не дай все заново начать,
И шрам буду хранить с собою,
Под деревом, где будем танцевать…
И в поцелуе нежном,
Застанешь, вот бывало —
Шрам буду хранить…
I
И был еще друг – Шир,
Стихи и прозу он любил,
И даже в армии служил,
Часовым там был.
Сторожил часовой, сторожил гордо,
Ночь разлагая туман на куски,
И горожане спать спокойно могли,
Пока сторожит часовой.
И гуси спали в болоте спокойно,
И небо сгущало туман,
И рад часовой был, пылко и гордо,
Что горожанин его спит.
Мужества дружный уголок:
Люди сами выбирают героев;
Те, кто курят, и те, кому плевать,
Или те, кому не чуждо воевать,
За жизни простых людей…
Твоих друзей…
Люди сами выбирают героев;
Те, кто бьют, и те, кому плевать,
Или те, кому не чуждо девушек защищать,
Да тех, кто слабее них…
Жизнь за других…
Люди сами выбирают героев;
Те, кто пьют, и те, кому плевать,
Или те, кому не чуждо из проруби собак спасать,
Тех, кто хромая, старался выживать…
Люди сами выбирают героев;
Те, кому не лень всю стену
Грязным почерком изрисовать,
Иль те, кто будет в этих
Совесть пробуждать…
Это наши герои, и таких, пожалуй, нужно знать…
Герой!
В товариществе был знаток:
Товарищ тот, кто остановит,
Глупым думам не воздать;
Товарищ тот, кто и осудит,
Когда нужно поругать;
Товарищ тот, кто горою
Стоять будет за справедливость;
Товарищ – странная картина,
Вроде за тебя и не всегда,
Но зато всегда за правду,
И за то ты благодарен.
Велик товарищ!
Коммунист!
II
Быть пацифистом, значит
Когда удары твои слышат лишь собаки,
Что крики твои издаешь лишь внутри,
И пусть расскажут, что это ничего не значит.
Быть пацифистом, когда в глухом поле,
Забытом многими, ты режешь пшеницу,
Сожженную, выброшенную, пустую,
Но все равно режешь – а вдруг…
Быть пацифистом, значит
Когда удары твои слышат лишь собаки,
Когда злишься, но ударишь
Лишь в одиночку себя…
***
Сверканьем льда, живности снега,
Белым пламенем крутя,
Белою вороною сделать хотя,
Стая падальщиков летят.
Зачем? Зачем все эти муки
И раздумья злые?
То ли от зловещей скуки,
Иль проблем в жизни роковых?
Но все же – слаб тот человек,
Что проблем своих теченье,
Предрекая боли изреченье,
Награждают страданий век.
Отравлен злобой человек!
И страх несется под Луною,
Под зловещей белизною,
И муки наградят обиду,
Даруют счастье и покой.
Надеюсь, надеждою томим,
Судьбою, знаю, он неумолим.
Странная она – эта ненависть.
Берет свои корни
В безмерной любви.
И становишься, будто нечисть,
Защищая любовь свою ли?
И странно – но иногда так бывает,
Труднее признаться уж в ненависти;
Любовь – стука проще,
Признался, сказал и ушел.
А ненависть ненавистью всегда
Тебе обернется,
Никто тебе в ней не откажет;
«Ну же, будь мужиком» —
Старый дедушка с улицы скажет.
И странно спелось
Счастье со злостью,
И с ненавистью лютой любовь.
И, когда перед слепотой любовной,
Ты солжешь себе так —
Я крут и в драке, ссоре,
Разборках, всегда невпопад;
Отвечать придется
Перед жизнью этой,
Доказать, и не прогнется
Мой стальной кулак.
И рад в эти моменты ты,
Что раньше было трудно —
Характер зол, тверд и душой;
Пес гончий, нету слова.
И сердце бьется,
Руки в пляс,
Трясутся ноги, и
Ненависть и жалость, сливаясь,
Не дадут погибнуть мне.
И годы тренировок
Дадут о себе знать;
И пусть и было трудно,
Сейчас хочется плясать!
Застывает небо, льется скорбная вода,
Стою перед ним вечно, бьется сердце, солнца луч
Умрет передо мною старая надежда,
Бывший цветок оцарапает глаза…
Сцепимся, и снова упадем,
И зачем? В чем смысл, ты скажи?
И оба вынуждены ненавидеть, в нем
Себя, прости, не видим; мы вдвоем…
Убийцы. Кровью нашей
Будут лакомиться травы, муравьи,
А мы будем лежать, над нами птицы
Петь, зловещие ноты небесам воздать…
Зачем? Зачем все это?
Кто возгласил, рукою прекрасного поэта,
Сказал – слаб тот, кто не упал
В пожарах ненависти стонать....
III
Увидел некогда Сталин
Батончик из зерен
В магазине нашем,
Да и спросит удивленно:
– Что? В стране уж голод?
Или хлеба дефицит?
Почему же люди зерна
Сплющенные, вместо хлеба
Та едят?
Продавщица, недолго думав,
Позвонила в дурку.
– Нет у нас тут дефицита,
Просто мы придурки!
***
И встретились однажды в час
Лан и Шир; влюбленный и вояка,
Тот, кому сердце принадлежит,
И тот, кому не страшно жизнь отдать.
И много общего – любовью оба скованы,
Один только к человеку, другой к народу и земле…
– Пойдем, мой друг, —
Мне Шир гордо говорит. —
Пойдем, и знай,
Узнаешь много о стране;
О многом стоит вещать мне
Сегодня ночью, в баре,
Ждут меня мои.
И я пошел. Там Шир
Сидит, и молча
Смотрит на людей.
И встал, и как заговорит,
Как заговорит!
Он говорит:
Освободительным маршем прошли
По Царской Руси большевики,
Приставили головы к стенам
Царских блатных офицеров,
А самого царя поставили
Пред могучим народом на одно колено!
Зацокали конские копытца,
И вознеслись крики большевика,
Освободительным маршем идет
Народ, за друг друга горою стоя.
И лишь слышится крик,
И доносится слово:
«Революция!»,
Стерты о землю подковы.
Освободительным маршем прошли
По Царской Руси большевики!
Ты здравствуй царь!
Не ждал нас, молодой?
Но теперь послушай повнимательней,
«Друг» мой,
Слышишь голодный вой?
А кто в вое здесь главный король?
Ты царь, лучше уходи,
Нам ты место уступи,
Создадут и без тебя
Сытый край, народов рай,
И назовут – СССР!
И началась Великая Отечественная Война…
Германия та, горда и сильна,
Решилась сил собрать в войска,
И на Союз Советский нападая,
Думала, что флаг победный
На сей-то раз станет держать она.
И тут нагрянула война,
Великая Отечественная,
И тут нагрянули войска
Прямо на СССР.
На своем пути ей,
Не жалко было ни женщин, ни детей,
И строились все ГУЛАГи да тюрьмы,
А честь, вместе с человечным нравом,
Все сильнее окутывались жутким,
Кровавым облаком, туманом.
Фашист все шел, да и мечтая,
Песни пел, бокал опустошая,
Вновь и вновь тот говорил —
Вот скоро и ее захватим мы!
Только поздно слишком понял он,
Что землю чужую сжигая,
Обрекал себя потом
На виселицу с краю.
Только поздно слишком понял он,
Что дух советский, овладевая,
Творит немыслимое, и
В поля сожженные бросая,
Молит – дальше ты иди!
И снова марш, и снова то ружье,
Теперь, мать-родина, иду в Европу я еще,
Воин армии страны своей великой,
Спасая тех людей от тирании лихой.
Ты, тиран, поплатишься ведь скоро,
За все те мученья, и людей невзгоды,
За то ,что так нагло отобрал
Мирное небо, счастье и опору.
Но лишь за одно можно поблагодарить,
Что знаем мы теперь, война —
Бессмысленная чушь, и враг людей всегда,
И есть теперь нам то,
Чего лучше не забыть уж никогда…
Но ведь и мы не ангелы…
Да, не ангелы, но все же,
Сделанного уже не обратить.
Делали грех и невзгоды,
Можете за это пить.
Наша история скверна,
Ужасна, страшна и ужасна.
Ставили головы своих
К стенам напрасно.
Добрых, честных, искренних,
К сожалению чувство власти убивает.
А если ты не из таких, то и тебя убьют,
Просто не с такой спешкой.
Все же бывает…
Да, не ангелы, но все же,
Сделанного уже не обратить.
Делали грех и невзгоды,
Можете за это пить.
Страшно. Страшно жить, когда знаешь,
Что в любую секунду все может измениться,
Что в любую секунду ты можешь стать врагом,
Хоть твое сердце давно пленено и чисто,
Про тебя могут сказать какую небылицу.
Страшно. Страшно жить, когда знаешь,
Что писатель этой истории страшной – садист,
И не жалует ни народы, ни честь, ни отвагу,
Ставит к стене еще одну бедолагу.
Все не начнется с новой строчки, если люди
Не осознают наконец-то когда-то
Что они свободны могут быть лишь тогда,
Когда забудут, что такое война.
Самая страшная тайна,
Самый страшный секрет командира о том,
Чтобы никогда, и ни при каких обстоятельствах,
Не услышал он снова из людских уст об одном:
«Здравия желаю, товарищ командир!»,
И потом
Не ушел бы солдат далеко и навеки,
Снова и снова, день за днем…
Ради чего идут солдаты
В поле, море воевать?
Да чтобы были дети рады,
И семья была жива.
Да, будут горевать, конечно,
Ведь война – страх всех ужасов земных,
Но если не пойдут солдаты,
Горя будет больше их.
Издали снова слышен лай собачий,
И снова рядом бродит гул, и снова
Дверь звенит беспрерывным стуком чьим,
И снова будет диалог наш долгий.
– Здравствуй солдат! Жить будешь,
Не помрешь?
Здоров же, да? Ну так иди.
Иди скорей вперед!
Кто виноват? Проклятье иль судьба?
И почему тот вой все не умолкает?
Явно то, что гудит там, с коридора,
И стук, и гул, и звон, и скрип,
И даже лай – лишь человеческие мольбы.
Феодалы и рабы —
Было дело, были люди,
Одни ловили в плен других,
Кормили черствым хлебом их…
Феодалы, на тронах золотых,
На головах трупов оголенных,
Шутов гоняли, что пели песни,
Для господин своих.
Шуты, рабы, все остальные,
Трудились на потеху им,
И умирали в одночастье,
Давая лопаты рабам новым.
И что, так продолжалось
До тех пор, пока не сделал
Раб с шутом шутейский спор —
Кто больше ума наберет.
И поумнели в раз рабы,
Вилы взяли, и
Господ своих с земель их
Быстренько прогнали.
Теперь земля бывшим рабам принадлежит,
Живут там те, и снова за работу,
Но теперь знать будут те, что
Лучше уж мелкие заботы,
Чем в рабстве быть у феодала злого.
Раньше история была —
В каменном веке когда, —
Человек умнее стал,
Камень с деревом смешал,
Начало изобретательности сей людской дал!
А после на бумаге
Пишет он картин,
Да книг немало начертил,
И ноты тот изо всех сил сложил,
И песню, мелодию прекрасную тот получил.
Смотрите, как прекрасна,
История та.
Так почему ж в учебниках не так
Красивая она?
И почему там пишут
Только про воины и кровь?
И складывается впечатление такое,
Что только кровью и мечом
Историю можно писать лишь…
Да, часто не был в Москве россиянин,
Зато часто тот был в сибирской тайге,
На черном море ходил он,
И купался в Енисее-реке.
Ладно, не был в Москве россиянин,
Или был, но только лишь раз,
Ведь большая она, та Россия,
И вся она – для вас, для нас.
И березы запах, и тьма ночей,
И наши караваны
Вдоль речки Енисей.
Лучшие прикрасы; на свете нет
Картины ласковей для глаз.
Самая большая утопия то,
Когда ты не сидишь кошмаров более,
Когда счастливо мечтаешь о том,
Что будет завтра вечером.
Самая большая утопия то,
Когда ты ничего не делая,
Думаешь, авось все прокатит,
И все катит, катит и катит.
Самая большая утопия то,
Когда мечтая о любви,
Ты завтра просыпаешься с нею
В обнимку, целуя румяные щеки.
Самая большая утопия то,
Когда в стране мир и порядок,
Когда в мире нет нищеты, и то,
Когда все чиновники абсолютно чисты.
В общем, утопий бывает много,
И возможно какая-то из них твоя,
Выбирай, посмотри ты, может
Твое счастье и не утопия вовсе…
IV
Маска дурака;
И не погаснет любви костер никогда,
И не начнется новой жизни строка,
Пусть и говорят – маска дурака…
Маска дурака;
И снова заплывем обещаниями,
Да и нарушим их по незнанию,
Да и скажешь мне – маска дурака…
Маска дурака;
Проблем много, сил нет у меня,
И я знаю – умру без тебя,
Моя родимая и одна
Маска дурака…
***
Красота русских городов порой завораживает —
Тут гремит магистраль, тут поют птицы,
А иногда бывает, над обломками спиться
Горожанам родных своих земель.
Красота русских городов порой удивляет —
В Красноярске Биг-Бен, в Калининграде Парк Юность,
В Москве и Кремль Московский бывает.
Прости меня, я ухожу
Любовь и жизни не сыскав,
Быть может силу проявлю,
Пусть и умираю без тебя;
Теперь не верю в целом неба божество,
Пойду! Молитв сказал уж много;
Молю! Убью, пройду, но человека
Не предам.
Я душу не отдам!
И гнить буду на твоем веку…
И знаю – у каждого любовь своя,
Но без вас жизнь будет мне скучна,
Я – яд в вашей судьбе, я знаю,
И лучше и не жить мне.
Пленила сердце, но травлю
Твою милую судьбу,
Мне жаль, мы провели
Весело мои дни последние сей жизни,
Но стоит сегодня мне уйти;
На революционный стан,
Стране свою любовь отдам,
И сердце мне прострелят пулей,
И будем мы гореть в огне
Новой страны, кой дал начало
Мой труп, тело драное без души…
И как бы не хотелось мне
Лежать с тобою, обнимать,
Прижать руками милую к себе,
И гладить волос твоих пучок,
Я вынужден уйти… Прости!
Но молитвы не были услышаны…
Опять…
Я жив, да пули прошли мимо.
Переговоры ведет наш юный Шир,
Пусть говорит с вором и лжецом,
Исполнят те его приказы,
Мы победили. Враг сдался…
Побежден!
Я, со сломанной душой,
Что с жизнью давно уже простилась,
Машу рукой, иду домой,
В раздумьях; победою дивиться.
V
Рубиновые слезы,
Мечты, малиновые сны,
И будто с неба снизошли
Ответы на все мои вопросы.
Что будет после смерти, друг мой?
Я не знаю. Гниль по рукам идет.
А почему в отличии
Мы от других зверей?
Спроси у них, авось ответят.
И, будто маленькие дети,
Люди начнут гадать,
Желанья представлять,
Да любо убивать.
Зачем же так жестоко
Историю писать?
Вы дайте лучше в тишине
Мир этот изучать…
Какие-то люди всегда парят себе мозги,
«Что же там?» – постоянно думают они,
И даже понять не могут те,
Что дело тут вовсе не в ключе…
Пока одни бьют, другие целуют,
Пока одни душат, другие дарят,
Пока одни гниют, другие цветут,
И это факт – с фактами
Спорить нельзя.
Чтобы понять человека,
Достаточно лишь ему улыбнуться.
Чтобы мир полюбить,
Вполне хватит простой улыбки.
Чтобы к смерти привыкнуть,
Уберите страх, и искренне,
С душой,
Улыбнитесь тому человеку с косой…
Знаете, а ведь есть все же люди,
Которых все мы знаем —
Они на каждой брошюре,
На каждой обложке журнала.
И я им ничуть не завидую —
Завидовать нужно только любви.
Уж лучше со мной будет одна,
Чем поклонников тысячи.
И когда наступит тот самый
День роковой,
Я заберу всю подаренную ее мне любовь
Туда с собой,
Но если вдруг скажут отдай —
Не отдам, бросайте
Прямиком в котел к чертям!
***
Ох Боже мой!
Век мне нет помилованья!
Предав Лана уходом,
К смерти привела!
Не знала, что Лан жив она,
Не знала; и мысли тусклые
Пришли без стука в миг.
Любит Анна Лана, любит,
Но от переживания своего
Та тогда и отказала; теперь молит,
Чтобы жив тот был, чтоб уцелел,
Помиловал его сей мир жестокий…
И даже тогда, под ласковой Луною
Струсила она сказать ему;
Сама себя бранила – как же так?
Раз любишь, так скажи: «Люблю!»
«Я не могу!»
И если Лан умрет, то
Нет мне жизни —
Так уж и быть, умру и я,
Раз по вине моею
Умерла его судьба…
Над телом буду плакать долго,
Мать вспоминая, и прося,
Руку холодной смерти робко
В своих теплых руках держа…
И попивая грустно чай,
Смотря в окно; на серые дома глядя,
Решила выйти та навстречу к ним.
Одела куртку и пошла…
И встретив Лана, здорового, живого,
Та побежала, крепко обняла,
Да и сказала, слезы подтирая,
Милым, тихим голоском:
– Люблю тебя, люблю.
КОНЕЦ.