Вторая половина 70-х годов ХХ века. Рядом со станцией метро "Парк Культуры" строится Пресс-центр "Олимпиады-80". В его возведении принимает участие герой рассказа, бывший житель Центральной Азии и бывший сержант срочной воинской службы в Советской Армии.
Жизнь периодически подбрасывает ему шанс повернуть жизнь в общее русло: получение высшего образования, служебная карьера, квартира в Москве. Но лимитчик плывёт против течения. Его жизнь через некоторое время продолжится в родном городе. Останутся воспоминания, а ещё исторические параллели. В Москве он занимался классической борьбой, сам того не подозревая, в спортивном комплексе, что расположен в бывшей церкви. Тогда он позволил себе сказать в душе: "Иваны, не помнящие родства…".
События, что произошли через десятки лет в его родном городе, доказали, что его выражение было несправедливым.
Это будет потом. А пока что наш герой выбирает варианты развития событий, связанных со встречей в вагоне метро с женщиной. Каким будет его выбор?
– Станция метро «Парк Культуры».
–Извините, вы выходите? (спрашивает женский голос).
– Да, конечно, – отвечаю я.
Ох, уж эта столичная спешка: по делам и не по делам. Женщина в отечественном бледно-желтом пальто с норковым воротником на несколько тонов темнее и в женских сапогах югославского производства темно-коричневого цвета. Лиловый берет, явно прибывший из ГДР, выбивается из цветовой гаммы одежды. Её головной убор хорошо подчеркивает глубину её серых глаз с подведенными стрелками на верхних веках глаз и тщательную прорисовку карандашом её губ в алой помаде.
На этот раз я придержался правила монаха Уильяма из Оккама: «Не следует множить сущее без необходимости», поэтому лишь проводил взглядом с дверей станции метро женскую фигуру, спешащую изо всех ног куда-то по Садовому кольцу. Она осталась для меня загадкой. Как и другие женщины, которых я встречал на станциях и в вагонах московского метро.
Мне оставалось, правда, не так уж много времени, чтобы согласиться со следующими строками Иосифа Бродского:
«Ничто не стоит сожалений,
Люби, люби, а все одно, —
Знакомств, любви и поражений
Нам переставить не дано».
Но это будет потом. Ну, а пока что со станции метро «Парк Культуры» рукой было подать до места моей работы. Это был строящийся на Зубовском бульваре пресс-центр Московской Олимпиады-80. А ещё после работы я мог пешком дойти до станции метро, а от неё, через Крымский мост, тоже пешком, до зала классической борьбы добровольного спортивного общества «Спартак» в одном из примечательных уголков Якиманки. Моё давнее увлечение борьбой, сегодня называемой греко-римской, в моей славной бригаде монтажников железобетонных и стальных конструкций, больше чем наполовину состоящей из «лимитчиков», к каковым относился и я, никто не разделял. Поэтому я по вечерам в одиночестве проходил улочки Якиманки, чтобы добраться до заветного объекта приложения своих желавших лучшего спортивных талантов: я так и не поднялся выше первого спортивного разряда.
Впрочем, по этому поводу я нисколько не переживал. Меня не захватывали перспективы восхождения на спортивный Олимп. Тренер Михалыч, мой нынешний наставник, сам того не подозревая, повторил слова моего первого тренера: «Нет, ну, нет в тебе спортивной злости…» и был прав. Меня привлекала неспешная работа с «железом»: штангой, гантелями, гирями. Хорошо грело и растягивало мои мышцы и такое замечательное борцовское упражнение, как передний мост. Душа моя не лежала ни к чему не обязывающим схваткам на ковре со сверстниками. Это было неспешное вывертывание рук, сближение дистанции, переход в максимально нижнюю точку тяжести тела и обретение им дополнительной устойчивости, возмущенный свисток судьи и переход в штрафную позицию, на колени и локти, в партер. Соперник задыхается: попробуй что-нибудь сделать с телом, вес которого превышает 120 килограммов и которое после разрешающего свистка судьи застывает, напрягая все мышцы. Эта тактика себя оправдывает: судья принимает решение продолжить схватку в прежней, высокой стойке. Впрочем, иногда я позволял себе резко сблизиться с соперником и, прогнувшись в спине, перебросить его через себя. Это давали о себе знать мои упорные упражнения с борцовской куклой, дающие нужный автоматизм в движениях, и накачанные группы мышц, позволяющие поднять и опрокинуть через себя сверхтяжа – борца весом до 130 килограммов. Оставалось дожать соперника лопатками к матам и получить победу. Это был мой коронный приём – «коронка». «Вот так бы на соревнованиях, – говорил Михалыч, хлопая меня по плечу. – Есть у тебя техника, чувствуется, не первый год занимаешься, но на соревнованиях не блещешь. По годам пора быть как минимум кандидатом в мастера спорта, а ты всё ходишь с книжкой, в которой последняя запись: «Присвоить первый взрослый разряд по классической борьбе». Это было в 1970 году. А какой сегодня год на нашем дворе? Правильно, 1977 год. Прошло семь лет и никакого прогресса…».
Михалыча можно было понять: ему были нужны чемпионы. По большому счету чемпионы нужны были всем. Моему ближайшему окружению моё желание плыть по волнам жизни наподобие бумажного кораблика, словом, по течению, сильно не нравилось.
Одно время меня доставал сосед по комнате в общежитии строителей, Саша, симпатичный белорус: «Давай, к нам, к нам, малярам-штукатурам, заработаешь…».
Это он имел в виду «левые» заказы.
– Что ты ходишь чистоплюем, на одну зарплату не проживешь…
Монтажник – это красиво, чисто, престижно. Но у монтажников нет левой работы. Разве что гараж смонтировать, но это бывает очень редко и за такую работу платят мало…
Он был прав. Затеял я через несколько лет ремонт в собственной квартире в родном городе. Судьба вывела меня на другую жизненную трассу: Москва осталась где-то вдали. Будь у меня опыт работы в бригаде отделочников, мне ничего не стоило бы самому навести порядок в кооперативной «трешке» после вороватых местных строителей, экономивших на цементе, гипсе, краске и других материалах при отделочных работах. Пришлось нанимать местных мастеров, но они сумели навести только видимый лоск, скрыв некоторые старые серьёзные изъяны: потолки, замазанные глиной вместо гипсовой шпатлевки, линолеум, имеющий почему-то свойства сокращаться, словно волшебная шагреневая кожа…
Очевидно, узнав я всю подноготную отделочных работ той, уже ушедшей от меня советской эпохи, преимущественно показной и вороватой, мне пришла бы в голову здравая мысль. Нужен капитальный ремонт квартиры-новостройки после провинциальных советских строителей: косметическим ремонтом не обойдешься. Можно ли распространить данный вывод на всю нашу действительность? Как всегда, решать каждому самому. Я давно отказался обобщать события жизни: пусть бриллиант играет всеми цветами радуги и радует нас. Правда и то, что не все любят палитру цветов и предпочитают черно-белый цвета. Ну и пусть. На их фоне радуга ещё ярче…
Был прав в те годы не только друг Саша, но и мой отец, нет-нет да задававший издалека, из Центральной Азии, порядком надоевший мне, но не потерявший своей актуальности вопрос: «Ну, как ты там? Всю жизнь свою хочешь проработать монтажником? Надо получить высшее образование!». По молодости статус обладателя диплома о высшем образовании мне казался лишним. Разве же красивая бумажка даёт ум? Обладание такого рода бумажками: дипломы доцента, профессора и так далее, не добавляет ума. В этом мнении я с годами только укреплялся. Мои интервью через некоторое время в статусе корреспондента местного издания с маститыми местными учеными только утверждали меня в данном выводе. Раз за разом. Но это было моё личное мнение. Причем, ошибочное. Ну как может быть глупым по жизни человек, прошедший через горнила аспирантуры, вытерпевший мизерную зарплату ассистента кафедры и капризы научного руководителя, медленно, но верно поднимавшийся по служебным ступенькам, и, наконец, ставший профессором, заведующим кафедрой, членом научного совета университета, а ещё – и заботливым наставником молодежи? Мне просто не повезло взять интервью у столичных профессоров-академиков, в целом у мировых корифеев науки. Без них картина не могла быть полной. Так что мои выводы были, по меньшей мере, половинчатыми. Как у многих молодых людей, склонных к категоричным выводам.
Впрочем, мнение о недалеких профессорах, чиновниках-взяточниках, врачах-хапугах, в целом о коррумпированности и некомпетентности современного государства довольно-таки распространенное. Но других составляющих государства нет, а если они и есть (позитивные), – они в меньшинстве. Но как обойтись без государства, я не понимаю. Кто поможет молодому человеку не разделять до конца сугубо циничную точку зрения некоторых представителей человечества о процессах, идущих на Земле. Старику точка зрения о нашей общей планете, на всех парах мчащейся к пропасти, нравится. Но как быть молодому человеку, начинающему жизнь? Понятно, что цинизм является защитной реакцией личности на неблагоприятные условия жизни и надо менять вначале саму жизнь, а потом человека. Но надо ли сознательно раздувать угли костра, грозящего сжечь все идеалы молодежи, и внушать подрастающему поколение мысль о том, что единственный путь решения всех сложных проблем – революция?!
Но не буду забегать вперед паровоза времени: к выводам, приведенным выше, я пришел недавно. А пока что мне, физически развитому, в меру упитанному, эрудированному и болтливому молодому человеку жизнь улыбалась. Я предпочитал тратить свое свободное время на спорт, а ещё на общение с девушками-инженерами из дирекции строящегося предприятия – заказчика объекта «Пресс-центр «Олимпиады-80». На них я вышел на почве общей любви к хорошим запахам (ну, не могло хорошо пахнуть от женщины-маляра во время трудового дня и после него). Нравилась мне и хорошая обувь (зачем женщине-маляру туфли на шпильке?). Давней моей любовью было хорошее кофе (представьте себя за чашечкой кофе в хлипкой монтажной люльке вокруг колонны на высоте нескольких десятков метров). Другое дело – стол в производственно-техническом отделе дирекции в окружении щебечущих молодых инженерш? А ещё была общая любовь к хорошему литературному слову, звучащему со столичных театральных подмостков, а также к «Комсомольскому прожектору», или «КП».
Была такая форма участия комсомола в общественном контроле – «КП». Я рисовал картинки, сочинял под них стихи. Ну, почти как Владимир Маяковский…Темы были злободневные: качество строительно-монтажных работ, недостатки в их организации, достижения или отсутствие таковых в массовой физкультурной работе, пропаганда трезвого образа жизни, борьба с «левыми» заработками и так далее. Ещё на срочной службе в советской армии я развил навыки работы с такими замечательными документами, как протоколы общих комсомольских собраний. Мне ничего не мешало редактировать косноязычные в основе своей выступления воинов-комсомольцев, а также доводить до логического совершенства постановляющие части протоколов, так скажем, в духе программных документов партии и комсомола. Служба в армии развила не только мои редакторские, но и художественные способности. В плане рисования плакатов, стендов… Правда, художником в воинской части я был недолго: около полугода, потом ушел в бригаду монтажников каркасно-панельных домов, которыми динамично застраивался поселок Фрунзенское на Южном побережье Крыма. Место дислокации моей воинской части, если быть точнее, – строительного батальона управления строительства Черноморского флота, было весьма примечательным. Рядом знаменитая гора Аю-даг, рукой было подать и до Гурзуфа. И до Алушты тоже, если ехать в направлении Судака, а не Ялты. Территории, отведенные под дачи Маршалов Советского Союза, в поселке плавно переходили в территорию санатория Ракетных войск стратегического назначения Министерства обороны СССР. А затем на очереди была территория санатория Верховного Совета Украинской ССР. Ограда рекреационного объекта высшего органа представительной власти союзной республики выходила на ворота нашей части и не представляла собой полосу препятствий, каковыми являются современные режимные объекты, и перелезть его ограду не стоило большого труда. Во времена своего сержантства я приохотился к ранним утренним пробежкам по дорожкам данного санатория, которые вели к кромке моря: ласкового летом и злого зимой. Главное было не опоздать на подъем роты после освежающего и никогда не приедающегося знакомства с волнами Черного моря.
Любовь к воде сопровождает меня всю жизнь. Касаясь Москвы, места моего временного пребывания в середине 70-х годов прошлого века, великолепными без всякого преувеличения были сауна и непременный её атрибут – микро-бассейн с ледяной водой при борцовском зале. Как хорошо было после тренировки, в финале которой обязательно было посещение сауны, возвращаться на станцию «Парк Культуры», а потом добираться до станции «Павелецкая», чтобы затем сойти с электрички на станции «Бирюлево-Пассажирская» и далее, пешочком, идти до общежития в типовом жилом доме. В такие минуты я был легким как туман, поднимающийся по утрам над леском, что примыкал к нашему жилому кварталу, окраине мегаполиса.
А во дворе царили последние сытые годы Москвы. Впрочем, на этот счет я не заморачивался: пачка овсяных печений с пачкой молока приятно дополняли мой вечер. Завтра, после работы, меня ждали заседание штаба «Комсомольского прожектора». А ещё было вкусное черное кофе, заваренное в турке красавицей-инженершей, татаркой из Набережных Челнов, кстати, тоже представительницей «лимиты», Неллей, а к нему бутылочка армянского коньяка, подготовка живописного полотна очередного выпуска «Комсомольского прожектора» и очередная приятная новость. На этот раз меня и других молодых рабочих приглашали на курсы по подготовке абитуриентов к приёмным экзаменам в Московский государственный институт международных отношений.
Ряд веских причин не позволил мне получить образование в МГИМО. Мимо меня, на чужой пруд, пролетела смуглая лебедь Нелля. И моя борцовская секция при ДСО «Спартак» тоже накрылась медным тазом.
Кстати, московский борцовский зал, в отличие от МГИМО и состоявшейся новой москвички Нелли, напомнил мне о себе через много-много лет.
В моем родном городе закрывали тюрьму. Новость так себе. Если бы это была последняя тюрьма в моей стране, – ещё понятен был бы ажиотаж вокруг неё. Впрочем, как оказалось, тюрьму не просто закрывали и переводили в другое место, её зданию после ремонта возвращали статус мечети, места обращения мусульман с молитвами к Всевышнему.
Статус корреспондента областной газеты позволил мне проникнуть в бывшую тюрьму, сохранявшую некоторое время все признаки строгого режимного объекта: высокий забор с колючей проволокой, часовых на вышках с прожекторами, а также плотный, давящий на душу запах страха в своих камерах и коридорах. Если насчет страха, это могло быть моим преувеличением, неправильной реакцией моего носа, предпочитающего хорошие запахи: ну какой урка – дерзкий вор, отпетый уголовник, идет на дело с коленками, которые трясутся от страха?! Пахло давно не мытым человеческим телом, миазмами старых сантехнических приборов, буквально въевшихся в стены и потолки бывших камер.
Немного истории. В 30-е годы прошлого века центральная площадь моего родного города, традиционно в восточных городах носящая имя Регистан, подверглась катастрофическим переменам. Большинство культовых сооружений и резиденция бека – правителя региона, были снесены, хранилище пресной воды – сардоба, была засыпана, а оставшиеся на лоне Земли мечети и медресе (духовные учебные заведения) были срочно перепрофилированы. Мечеть Одина, берущая свою историю с десятого века, стала тюрьмой, медресе Бектемир, не столь старое сооружение восточной архитектуры, отвели под службы областного радио. На месте резиденции бека и кладбища избранных высоких лиц при ней появился городской спортивный стадион «Мехнат» («Труд»). Большую часть глубокого рва, что окружал Регистан, завалили, а на оставшейся в целостности части разбили Комсомольское озеро с лодочным причалом и прочими интересными причиндалами легкого времяпровождения молодежи.
Переделка мечети Одина – будущей тюрьмы, не потребовала больших усилий. Снесли центральный купол, укоротили башенки по периметру центрального здания, а внутри самой мечети понаделали камеры и другие функциональные комнаты из кирпича.
Прошли годы, и мечеть Одина после усилий реставраторов вернула прежнюю величавость и сакральность. В ней расположили часть экспонатов областного краеведческого музея, а также часть исторических раритетов, обнаруженных при её реконструкции. Подверглись реставрации и оставшиеся в бытии бывшие медресе. Пусть и частично, но площадь Регистан моего родного города восстановила свои границы.
На этом бы, казалось, можно и закрыть тему. Историческая справедливость, пусть и поздно, вернулся в Первопрестольную: в 70-е годы прошлого века.
Я вспомнил встречу у входа в борцовский зал ДСО «Спартак» в Москве с женщиной преклонных лет, несмотря на давящую июльскую жару в неприметном платке и платье до пят серого цвета. Она остановила меня словами: «Молодой человек, грех заниматься спортом в храме божьем…».
Я было решил, что столкнулся с новым способом отъема некоторой наличности московскими нищенками и на первый раз решил пойти навстречу пожилой женщине.
Михалыч, внезапно появившийся в дверях борцовского зала, остановил меня: «Не смей давать ей деньги. Она дочь священника. Здесь и по правде была церковь. Её переделали в борцовский комплекс. У старой женщины тихое помешательство. Говорят, что это случилось после внезапной смерти её отца. Сейчас я её успокою…».
Михалыч подошел к женщине и, взяв под локоток, сказал: «Баба Настя, успокойся, молодой человек недавно в Москве и не совсем знаком с её порядками. Я сам потихоньку объясню ситуацию, и мы вместе поставим свечки за упокой душ твоих родных и близких в церкви на Хамовниках. А теперь идем, я провожу тебя, баба Настя, до автобуса…».
В голову мне тогда пришло выражение об Иванах, не помнящих своего родства. Это было неправильно. Это было несправедливо. Через десятки лет жизнь исправила меня: ХХ век в большой стране не знал расового, национального или другого склонения. Лихо тяжелым катком прошлось по всей огромной стране, во всех её уголках уничтожались вековые традиции, самобытность и свобода.
Однако. Занесло меня опять в публицистику, по неистребимой привычке старого журналиста. Попробую вырулить на другую дорожку.
***
Иосиф Бродский не нравился смуглой красавице Нелле. И она была права:
«Простимся.
До встреч в могиле.
Близится наше время.
Ну, что ж?
Мы не победили.
Мы умрем на арене.
Тем лучше.
Не облысеем
От женщин, от перепоя».
– Пессимисты не имеют права называться мужчинами, – сказала она мне, когда я прочитал эти строки из стихотворения Иосифа Бродского «Гладиаторы». – Ты прячешься за стихами, не хочешь взять ответственность за собственную жизнь на себя. Как ты собираешься воспитывать детей, содержать семью, помогать своим родителям, родственникам? При таком-то ветреном поведении? Ну, да, ты тоже поэт, и тебе простительно всё…
«Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы».
Ещё немного и я докажу Нелле, что мой любимый поэт прав. Не получилось…
Нас рассудило время. Как там у Герберта Уэллса: «Но и девица и поклонник были слишком молоды и, как всегда бывает в этом возрасте ревнивы, нетерпимы до крайности, полны безрассудного стремления искать в другом одни лишь совершенства – жизнь и опыт, к счастью, быстро от этого излечивают». Прошли годы, заполненные журналистской работой и семейными хлопотами. На седьмом десятке лет я вернулся к стихам собственного сочинения. Вот один образчик моего творчества.
«Нарушу свой многолетний обет.
Простительно. Все-таки дед:
Не болтать языком,
Не быть мишенью – дудаком.
Зову в ночи: «Дунё!
Будь милостива ко мне,
Прими мое прошение:
Попроси за меня прощения!».
Но утром просыпаюсь,
И вновь я обижаюсь:
За жизненным столом,
Как видно, не осталось мне более места…
Собачка милая, Дунё, Дуня, Дуняша
Молчит и крутит хвостом…
Спасибо и за это.
Правда твоя, Дуняша:
Не испугаешь тебя хлыстом,
Не приманишь тебя калачом,
Не окуешь тебя железным кольцом,
Не соблазнишь тебя алмазным венцом…
Мир никому не подвластен.
***
Так в старости издалека
Вселенная манит, тревожит и ласкает.
Плывут без остановки облака,
Душа к последней остановке привыкает…».
Некоторые слова, очевидно, требуют пояснения. Дудак – это птица, что-то вроде дикого индюка, объект охотничьего промысла, дунё – это мир, вселенная…
Быть может, эти строки, если и не разрешат мои давние разногласия с прекрасным полом, то хотя бы внесут некоторую ясность.
По старой привычке опять спрячусь за стихами, своими:
«Отец покойный говорил:
«Как время пробежало, не заметил…».
Вздохнул, дыханье перевел,
Подвел дрожащей черте предел…
***
Не миновала меня сия чаша,
Где-то осталась далекая юная чаща:
Клонится жизнь моя к закату,
Блага текут другому рабату».
Где же синтез всему вышесказанному? Где она, мораль?
Как же без неё…
Спешите жить. Потом будет поздно.
Как там:
– Станция метро «Парк Культуры».
–Извините, вы выходите? (спрашивает женский голос).
– Выхожу. Вы не на Зубовский бульвар? Могу проводить, нам по одному адресу. Вы не уверены? Можно я возьму под локоток? Вообще-то большие мужчины созданы для того, чтобы защищать и беречь хрупких маленьких женщин. Вот и хорошо…Вот и чудно! И все-таки мы идем по одному адресу! Хотите, мы поспорим по этому поводу? Проигравший ведет победителя в ресторан «Прага»… Не хотите? Тогда проигравший ведет победителя на спектакль «Мастер и Маргарита» в Театре на Таганке с блистательным Вениамином Смеховым в роли Воланда. Согласны? Вот и хорошо…Вот и чудно…
На улице царило лето 1977 года. Шел очередной международный Московский кинофестиваль. Пожар в московской гостинице «Россия» унес жизнь 43 человек. Зимой прошла серия террористических актов – прогремели взрывы на перегоне между станциями метро «Измайловская» и «Первомайская», в торговом зале продуктового магазина № 15 на улице Дзержинского, у продовольственного магазина № 5 на улице 25 Октября. Состоялся в Москве финал командного чемпионата Европы по шахматам. Вскоре, 7 октября, в Москве будет принята последняя Конституция СССР. Мать написала в очередном письме из Центральной Азии: «Пора жениться, как будешь поднимать детей?».
Жизнь продолжалась…
Конец.
2021 год.